Агафонов Василий Юлианович
Скажите маме - я в порядке

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Агафонов Василий Юлианович (julian@nep.net)
  • Обновлено: 16/11/2007. 200k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  •  Ваша оценка:

      
       СКАЖИТЕ МАМЕ -- Я В ПОРЯДКЕ
      
       У костра стали вспоминать.
       Бывало старый Исаак купит полкило красной икры, и мы ее и с чаем, и просто с маслом. Стоила всего три рубля. А колбаса! Зайдешь в гастроном, запах...
       -- ... тухлятины.
       -- Вот и сейчас видно, Вася, что глупый человек-с, грубиян. На всяких там крабов смотрели, как на последнее дело: брали, когда совсем уж ничего под рукой.
       -- Пока ты колбасу нюхал миллионы душ в землю и ушли, и другие ждали в очередь. Междупрочим, Жаба, персонально готовилось тебе и
      старому доброму Исааку уютное гнездышко где-то в таком холодильнике, что даже излюбленная вами колбаса там бы не выдержала.
       -- Да. При товарище Сталине был порядок: все сидели в тюрьме, по улицам ходила НКВД.
       -- А ты, Геша, сидел или ходил?
       -- По причине молодых лет и горячего характера, лежал. В Склифосовском. Братья Соловьевы череп пробили.
       -- Крепки, знать, братья.
       -- Но не крепче товарища Сталина.
       -- Спасибо Вам, родной товарищ Сталин,
       -- За то, что Вы построены из стали...
       -- А прочие -- в другом материяле.
       -- Вот отчего так много потеряли.
       -- Сапоги дело знали: как подприжало, так братья и сестры, а отпустило, и все снова просто.
       -- Все ж и заслуги надо отметить.
       -- А это мы сейчас. Упорный друг народов и племен,
       Спасибо Вам за то, что мы живем.
       -- Я вижу Сева хочет пасть открыть. Давай, Гуляш.
       -- Историческая память, -- начал Сева, хватив изрядную долю портвейна, -- вырабатывается в соответствии с уровнем самосознания, типом цивилизации и...
       -- мастурбации, -- подтвердил Рыба, приняв свою долю.
       -- ... и присущем нации менталитете.
       -- Промискуитете.
       -- Федя, веди себя.
       -- В одну пользу языка работаю. Освежаю, так сказать, фразу.
       -- Освежать надо сам знаешь чем: портвейном. Всю жизнь берешь уроки, а не успел. Давай, Сева, катай дальше.
       -- В глазах народа Сталин обладал рядом достоинств. Он хоть и правил безжалостно, но вся партийная сволочь вела себя много тише и скромнее. И фальши было куда меньше. Никто не высовывал рыло так нагло и открыто, как теперь. Народ -- не философ. Он реагирует на то, что у него перед глазами.
       -- Как Жаба на красную икру.
       -- Ведь чего более жаждет он: свободы, равенства, братства? Исторически и национально...
       -- ... Исторически он жаждет, чтобы Гуляш заткнулся и допил портвейн, а национально -- в гробу он видел братство со свободой. Вот равенство -- особая статья. Если Вася живет лучше Коли, чего хочет Коля боле? Не тянуться за Васей, а дать ему по мозгам, чтобы гад не высовывался, не портил картину равенства. Вот гдесобака зарыта.
       -- Ну, уж ты тоже. Прешь на Колю-то зря.
       -- Да я к примеру.
       -- Вот-вот, зря.
       -- Давно зарыли-то?
       -- Чего?
       -- Да собаку.
       -- А! Да еще много до тебя.
      
       Захолодало. Туман густо стал над озером. Ветер стих совершенно. Свет костра взбегал по стволам к вершинам сосен, где прятались неверные тени.
       Жаба, выложив добрый кусок сала на белой тряпице, густо присыпанной солью и, как бы оглаживая его с обеих сторон, отрезал пару ломтей, бросил на сковородку и водрузил ее на угольях, которые прежде разровнял наперед выструганной щепкой.
       Сева задумчиво пощипывал светлую бородку.
       Рыба внимательно рассматривал грибок, поселившийся на очередном участке стопы.
       Василий, Вжесть и Геша не выказывали никаких действийнаружу.
      
       Это был весенний побег. Неизменный вот уже десять лет. Еще с зимы, в далеких лыжных прогулках предвкушались и обкатывались все те же подробности: куда отплыть, какую снасть взять, кого допустить в сотоварищи. Сидя в льдистых сумерках на еловых лапах и глядя в костер, особенно охотно угадывалось будущее во всем согласное с прошлым.
       -- Неплохо бы пару сеток, старые совсем изорвались. Вопросить нешто Вжесть?
       -- Да Оне уже давали в прошлый раз.
       -- Отчего ж не дать снова?
       -- Ну, не знаю, пожалуй, не даст.
       -- Пожалуй, даст под хороший разговор.
       А где, кстати, Оне ноне пребывают?
       -- Вроде, на Белом море, при семге.
       -- С Тараканом?
       -- Да нет, другой паренек, что проживает
       с той пожилой девушкой.
       -- Девушкой!
       -- А-а-а. Крестьянин.
       -- Сколько же ей лет? -- заинтересовался Рыба.
       -- Лет сорок -- сорок пять.
       -- Хорошие женщины бывают и в пятьдесят.
       -- И в шестьдесят, -- предложил Василий.
       -- И в шестьдесят, -- твердо согласился Рыба.
       Василий возвратился с полным котелкомльда. Усталые звезды лежали на стылых сучьях. Остро кололо холодом. Дым слегка наволакивался в его сторону. Острожно ступая, он подошел к костру, утвердил котелок на перехлест бревен.
       -- ...Нет, я в то время в Воркуте работал, в госпитале, а Свинья приехал позже и как-то устроился на радио, шевелить местные производительные силы. Каждое утро под Свинские призывы поднатужиться я шел на работу. Однако съел он что-то очень много спирта местной выделки и, забыв про магнитофон, отвалился в сон. Там-то его, заваленного пленкой, и нашли. Поперли Свинью, и он с актрисой местного театра, Лялькой, подался на ее родину, в город Минск. Вот едут они в поезде, лежат, между прочим, на той полке, что по-вдоль вагона. Только Свинья взгромоздился на Ляльку, прет толпа каких-то козлов с фонарями: "Комсомольский прожектор". Сейчас снимать дознание, снимать с поезда, волочь в мусорскую.
       -- Вы это, граждане, чего? В общественном месте.
       Да это ж -- моя сестра!
       Вы все ж таки поаккуратней. Оно хоть и сестра, а женщина.
       Ну, тут по утрам скучно стало в городе Воркута. Собрал я Алену, только что народившуюся, Светку, и двинулись мы в "столицу нашей родины Москва". Встали на прокорм у папы. Но он скоро отослал меня за город: якобы собирать материал в их больнице. Возможности, однако, были сразу ограничены: то мой напарник Абреев вломится среди ночи с поднесенным коньяком и запасом татарских историй, то мой начальничек, Баварская шея,начнет доставать.
       Да, кстати, пока не забыл, не угодно ли татарскую оперу с пребыванием Кузьмича в Женеве и ссоре с Плехановым?..
       Значит, так, Кузьмич спускается с горы к жене Наде.
       -- Таушлебен Ленин кищща. Плеханов зурр падазренья барманда.
       -- Болодзиа!
       -- Эээ.
       -- Надзия!
       -- Ээ"
       Хор за сценой -- "сараманабуйя, сараманабуйя, сараманабуйя и щигаррдее".
       -- Что за сараманабуйя?
       -- А черт его знает. Наверное что-то в подтвер-дение, что Кузьмич клев и прав. Что-то мне еще он рассказывал... Да, "Капитал" в Казанском университете.
       -- Адын суртукээ, штээ? Двэ тэпэраа...Короче, нет возможностей угодить папе. Все прахом: машинка "Москва", достанная моим
       больным, портфель, как у фрайера, очки с простыми стеклами для мобилизации воли. А тут еще по пьянке заснул в автобусе и уплыл портфель с очками, историями болезней и, что крайне обид-но, двумя бутылками коньяка в компании с балыком.
       Не спорь с судьбою, -- заключил Рыба, поворачиваясь к костру спиной и прочими не довольно согретыми частями.
       Жаба, обмотав руку шарфом, потянул котелок, но не держал равновесия и ошпарил пальцы. С диким воплем, впрочем, быстро прекратившимся, он привычно зашагал в кусты. Сеанс лечения оставался неизменным вот уже много лет: немедленно облегчиться на пострадавший орган. Жаба ушел очень далеко в этом деле, он даже горло полоскал тем же составом. Товарищи обычно бодрили его во время процедуры.
       -- Что делает этот человек? -- недоумевал Ворона.
       -- Что с него взять? Все предохранители в тыкве давно перегорели, да и опять же дурак, согласно официального диагноза.
       -- Ты, Василий, очень недалекий человек, -- объявил Жаба, застегивая ширинку.
       -- Пойди лучше руки вымой.
       -- Очень недалекий человек, -- продолжалЖаба. -- Ты до сих пор не понял, что живешь в стране дураков, где дуракам -- Чтоэ? -- везде у нас дорога, дуракам везде у нас... Дурак обут, одет, сыт, никто не пристает к дураку, не нудит разделять, принимать, посещать... Дурак -- это очень удобно. Можно даже права покачать. Совершенно ослепительные перспективы впереди дурака. Воображенья не хватает, дух захватывает... Нет, Лицо, и ты, Ворона, и ты, Рыба, вместо того чтобы расходовать силы в ваших вонючих заведениях, волочь отношения, самое верное дело податься в дураки.
       Внезапно Жаба нагнулся к рюкзаку и вытянул из бокового кармана плотно перевязанныйцеллофановый пакет. Размотав тесьму, он расправил целлофан так, что можно было видеть катушку черных ниток с двумя иголками по обе сто-роны, заваренный в дополнительный целлофан коробок спичек (привычка неукоснительно наблюдаемая после купания в холодную весну), моток лейкопластыря, ножнички в заботливо построенном, черной кожи чехольчике, прошитом вощеной ниткой. Сбоку была особая петля, в которой лежал кусочек алюминиевой проволоки с загнутым в виде ушка концом -- приспособление для чистки уха. Жаба вынул инструмент из петли, поковырял в правом ухе, оглядев вынутое, поковырял еще, затем вернул в петлю кожаного чехольчика, завернул в пакет, отправил в тот же карман рюкзака и затянул кожаный ремешок.
       Друзья наблюдали привычный ритуал с неизменным удовольствием.
       -- Грандиозные бабки можно сорвать за такое представление, где-нибудь в Нью-Йорке, а, Геша? -- И Василий повернулся к Вороне.
       -- А когда Жаба войдет в самую силу, можно устроить музей и аукцион. За ухочистку будем просить не меньше ста кусков, а потом какой-нибудь Хаммер подарит ее музею Гугенхайма или пополнит коллекцию Белого Дома. Первое представление можно дать где-нибудь на периферии. Скажем, Геша, поработав с местным бэндом, выходит на сцену и отрывает туш. Тут два дюжих молодца в лампасах выносят Жабу в телогрейке и с рюкзаком. Один из них также несет под мышкой чайник с кипятком. Свет гаснет, страшный крик Жабы, Геша выдает немыслимый брейк на "премьере", свет прожекторов заливает сцену...Появляется рожа с чайником, далее Жаба в известной позиции, оказывающий лечение пострадавшему члену, пауза, бешеный аллюр бэнда и... нескончаемый аплодисмент, браво, истерические поклонницы новорят оторвать кусок телогрейки, Жаба не дает (еще вполне добрая телогрейка),антракт. Второе отделение, само собой, знаменитое представление с кожаным чехликом и прибором для чистки уха. Публика опрокидывается в совершенное неистовство... Триумфальное шествие по городам и весям, Оскар, Пулитцеровская премия, намеки на Нобель.
       -- Ну, Жаба, пора и о товарищах вспомнить, уделить от щедрот тем, кто, можно сказать, определил и поощрил молодой талант.
       -- Лицо, конечно, поработал неплохо. Но в силу, что уж тут скрывать -- все свои, присущей ему ограниченности все скомкал и, как водится, переврал. Не будем судить его строго, нашего старого товарища, напротив, со всею возможною мягкостью поставим диагноз и назначим лечение. А диагноз будет такой: почему ты, Василий, все время лжешь? Ах, как нехорошо по отношению к дорогим товарищам! Опять же пропадет всякая возможность протыриться в дураки, ибо чтоэ? Дурак всегда говорит правду. Скажи, Геша. -- Не знаю, -- пробурчал Ворона и пнул откатившуюся головешку.
       -- Кстати, Жаба, сон про тебя видел. Будто стучат к тебе в Афанасьевский, и не успел ты подняться, как входит преогромнейший боров в кепке, которую, помнится, Лицо отказал тебе пару лет назад. Ты его спрашиваешь, ну, что принес? А он вынимает что-то завернутое в белую тряпку и перевязанное шпагатом, аккуратно так разворачивает, и видно, что здоровый кусок сала. Тут ты как-то пропал, а боров пошел в туалет, снял телогрейку, кирзовые сапоги, пошел в ванную, умылся. Кепку тоже снял. На кухне сел за стол, вынул вот тот самый нож, что ты сейчас держишь, нарезал сало, взял хлеб из буфета, стал закусывать. Ну, уж тут стал я задумываться: что такое? Кепка, телогрейка, сам вошел. Откуда у него ключи? Понятное дело, что не ты ему их дал.
       -- Конечно, он никому ключи доверить не мог, -- согласно кивал Рыба, -- разве что борову.
       -- Вот-вот. Тут я сразу подумал про дурака, диагноз и прочее расщепление личности.
       Ясное дело. Боров живет в Жабе и пользуется его алюминиевой палочкой для чистки уха.
       А его пастью для пропаганды дурака.
       -- Слышь, Жаба, гони его от пасти.
       -- Опять же, коли дурак -- в тебе может проживать черт знает что. Потому всех и звал в дураки.
       Жаба допил портвейн, сполоснул кружкучаем, подбросил пару бревешек в костер.
       -- Сон твой, Геннадий, интересный и поучительный. Он еще раз доказывает, насколько твое воображение богаче твоих мозгов. Боров! Эка невидаль! Вон в Лице или в Рыбе, да и в тебе самом проживает такое, что и сказать неудобно. Давайте-ка лучше еще по портвейну запить этих глупостей.
       Кстати, Вжесть грозилась нарисоваться с вермутом. Ох, и подрочим Вжесть, если придет!
       -- Оставь ему сала, цыпленочку.
       -- Так Оне же на Белом море.
       -- Нет, вчера объявились. Кажется, сапоги приобрели необыкновенной постройки. Кожа такой доброты, что даже не имеют слов выразить: только мычат и пальцем тычут.
       -- Боязнь потери реноме. Большие неудобства через то имеют. Тут как-то в полуотрочестве подступили к одной плоской чернухе с довольно красивым личиком. Выпили сперва, конечно, чтобы не совсем чемоданом. Но только что пасть открыли, как вполне твердо были отставлены, да еще что-то злобное вослед прошипели. Ну, тут уж загремела Вжесть сапогами, сетями и бросилась утешаться к Белу морю. На том и стоят.
      
       Жаба, взяв пилу, завернутую в кусок серого сиротского одеяла, вопросительно глянул на Василия. Пила была большая, двуручная, березовые ручки долго и любовно вырезались ножом, шлифовались шкуркой и осколками стекла. Зубцы наводились напильничком, положенным в узкий карманчик, а место, на которое зубцы "наступали", усиливалось дополнительным куском того же одеяла. У Василия тоже была пила, почему-то завернутая в кусок марли, и Жаба всегда справлялся о ее здоровье. Недалеко от костра лежал длинный отрезок ствола еще с лета заготовленной сосны.
       -- Пожалуй, на пару раз хватит, если проложить сучьями и прочей ерундой. -- Рукой в брезентовой рукавице Жаба трогал ствол в разных местах, выбирая "правильное" место.
       -- Пожалуй, -- согласился Лицо. -- Здесь, что ли?
       Завизжала пила, пробился кисловатый запах опилок и порядочная штука повалилась в снег.
       -- Хорош поросенок, иди к своему родителю, -- Василий пододвинул его к Жабе. Тот молча взвалил бревно на сутулую спину. Василий подхватил пилу и сучья.
      
       Совсем стемнело и заволоклось. Медленно наплывал мягкий снег, тускло и жарко обозначились недра костра. В нескольких метрах угадывалась река. Между двумя широкими елями, крепко вбитые колья держали еловые лапы. В сугробе торчало несколько пар старых лыж. Под навесом -- рюкзаки, пилы, колун. Ближе к костру на плоской колодине -- котелок, кружки, бутылка водки, пара портвейна. Это -- зимний привал, недалеко от платформы Ожигово.
       Киевская дорога была выбрана среди прочих еще Лошадью, школьным товарищем Жабы, впоследствии пропавшим в каком-то химическом ящике, пьянстве и женитьбе на девушке "с разговорами". Правда, поначалу выбранное место захирело, но уже стояли на верном пути, который привел к целой россыпи правильных мест. Ожиговская платформа начинала путь к одному из них.
       Среди неизбежной коллекции перронных надписей и рисунков было два особо отмеченных. Первый целился глубоко и вещал в полном
       согласии с неведомой судьбой человеков:
       -- "Вот ты здесь срешь, а у тебя, может быть, дом горит".
       Второй выказывал жалобу с оттенком легкой кокетливости. Крепко сколоченная девица, закрывая грудь в ущерб (или поощрение) всему остальному,выражала следующий факт:
       -- ,,Я здесь замерзла, ожидая поезда"
       Всякий раз по приезде шли удостовериться, что это еще здесь, еще наше.
       Многое утекло с тех пор, много чего переменилось на Киевской железной дороге. Суково вдруг обернули Солнечным, Катуар откатали в Лесной городок. Но все еще стояло Востряково, Толстопальцево, Крекшино, еще встречало Селятино, Бекасово, еще не нарушались гомоном дачников и толпами грибников наши излюбленные места, и стояли как прежде бедные пристанционные сельмаги, где всегда можно было взять водки или, на худой конец, пару портвейна, а потом встать на лыжи или замесить грязь весенней дороги в направлении верного и согласного места.
      
       И вот теперь весенний поход. Накануне собирались "готовиться", т. е. пить, сколько можно соблюдая меру, что, впрочем, редко удавалось (разве Лицо, безобразно трезвая юность которого давала себя знать, как-то управлялся "быть в форме"), чинить лодки и снасть, если войдет нужда, набивать патроны, вспоминать прошлое, осязать будущее.
       Я так думаю, что сала надо взять не менее пяти кэгэ и водки бутылок десять.
       -- Жаба паковал тюк с оболочкой байдарки, не спеша продевая бечевку в расползающиеся дыры.
       -- Вроде был хороший разговор: умерить питие, -- возразил Лицо.
       -- А вот мы его после.
       -- Денег-то самый притык, на что брать остальное?
       -- А не надо никакого остального, да, Геша?
       Не знаю, -- неуверенно протянул Ворона, -- там, хлеб, сахар...
       -- Да, чай обязательно, -- встрял Рыба, излишне упористо ступая -- мол, трезв Александр Федорович, врач -- в новых кирзовых сапогах, прикупленных с Жабой на Киевском рынке у случившегося пожарного. Жаба имел убеждение в особенной крепостипостройки пожарных сапог. Рыба убеждений не имел, но с удовольствием руководился Жабой, и пока тот вел серьезный торг с пожилым пожарным, особо указующим на медный гвоздь подметок, что было взято с совершенным пониманием, веселый пьяный глаз Рыбы рассеянно скользил по привычной толпе озабоченного люда, одобрительно отмечая разве какую-нибудь чудовищную коленку в фильдеперсовом чулке.
       Все согласились, что чай, точно, совершенно необходим, и к водке и салу был добавлен чай.
       -- Так, это есть. Теперь поплавки, крючки, дробь... в общем, на все про все имеем червонец.
       -- Очень хорошо. И очень хорошо, -- подытожил Рыба. -- И Вжесть уважили, и себя не забыли.
       -- Ну, Вжесть, имеет свой загашник. Мужчина он серьезный и на такое бестолковое собрание полагаться никак не может.
       -- А где он, кстати?
       -- А вот. -- В передней раздался звонок. -- Вжесть грядет! С бутылью вермута, может статься, с двумя.
       Вжесть скромно, но весомо выложил "Аро-ат степи", в которой полынь объявлялась во всей своей силе.
       -- Два никак не равно одному, нестареющая посылка древних, -- заметил Лицо, наполняя ближайшую кружку и выпивая единым махом.
       -- Так, так. Налей, я пить не буду, знакомая песня, -- веселился Ворона. И подвинутый широкой волной совершенного удовольствия, приобнял Лицо.
       Вжесть тоже веселился, в пределах строгого, хорошо подогнанного костюма.
       -- Ну что, Виктор Викторович, какова ваша пропозиция? -- Рыба, жуя солидный кусок балыка, -- все те же борзые подношения благодарных пациентов -- ожидал ответа.
       Вжесть, однако, не торопился. Помолчав в сторону Рыбы и во все другие стороны, он сообщил, что прежний сотоварищ, взлетевший очень высоко в рыбном деле, соблазняет безнаказанным отловом семги и оленьей охотой в блатных местах.
       -- Заплатишь тяжелую цену, -- заметил Жаба. -- Тянуть отношения с этим народом -- занятие очень невеселое. Очень невеселое, -- повторил Жаба, размышляя над "книгой". -- Рюкзак должно па-
       ковать плоско, как книгу, -- неустанно поучал Жаба. И занятию этому отводилось время неограниченное: сапоги, свитер, патроны, затаренные внутрь, строго досматривались и беспощадно вынимались в возможных видах еще большего подгона. Настоящим моментом прилаживалась алюминиевая миска, никак не желавшая садиться в указанное место. В сердцах Жаба пнул ее в угол.
       -- Гнида.
       -- Что? Не слушается?
       Жаба пошел в угол, поднял миску, несколько скособоченную, но вполне еще годную в дело, протер тряпкой и без всяких усилий загнал в назначенное место.
       -- Вот, накажешь, она сразу и того, знает свое место, -- размышлял Лицо. -- Вещи, как дети, требуют воспитания, а Жаба -- всем известный учитель. Иногда, правда, случаются досадные промашки. Помню, нашли они с Гешей старый комель, решили на ход ставить. Геша, известно, скоро соскучился, а Игоряша трудился вовсю: подводные крылья присобачивал, хотелось более шибкой езды. Аж под вечер кончил и предателя Гешу позвал пробовать. Ну, однако, и трех метров не проплыли, перевернулись. Отряхнулся Ворона, да посмеялся,а Жаба принялся учить комель -- топором. Потом еще несколько вечеров им топили. Хорошо горел.
       -- Пошли, учитель, продукт закупать.
       -- Может, с Вороной пойдешь, а не то с Рыбой?
       -- Могу, но за сало не отвечаю.
       Поднялся и Вжесть.
      
       Четыреста верст. Осташковский поезд одолевал это бедное протяжение за 12 часов. Отправляясь глубоким вечером, он шел всю ночь, битком набитый ватагами туристов, мелким досужим людом и какой-то плохо различимой толпой в тамбурах, присутствующей совершенно неподвижно и молча.
       Начинал он бойко, скоро достигая Калинин, но затем бесприютно торчал в сонных Торжках и Кувшиновых, где ленивая рука долго ходила молотком по втулкам колес, волоча в застывшую ночь печальный звук усталого металла.
       Затея покупать билеты и ехать "как люди" была давно и твердо оставлена. Не находилось охотников перестоять всегда готовую очередь. Обычно Рыба, как ,,правильно" выглядящий и убедительный, и Геша, заявляющий претензию хорошо понимать равнодушную злобу проводников, в меру разогретые под это дело съеденной бутылкой, шли доставать места. Дело слаживалось быстро. Иногда даже урывался персональный почтовый вагон, в котором на радостях открывалось про-вседорожное пьянство.
       -- Ляжешь на нижнюю полку, прекрасно! -- объявил Ворона, замостя под голову какую-тодрянь.
       Уже вынимались хлеб и сало, уже призывно булькала водка, уже нарезалась здоровенная луковица, посыпалась крутой солью, уже Жаба, устав от трудов, принимал первую "ударную" дозу, как вдруг...
       -- Здорово, Лицо, здорово, Жаба, Рыба, Ворона. Здорово, Вжесть.
       -- Сева, как? Что такое? А впрочем, прекрасно! И немедленно выпить. Вот сало, лук. Там хлеб...
       -- В последний момент решил. Чего-то там побросал, не знаю, но три бутылки все ж успел.
       -- Три! Это прекрасно. -- Ворона совсем обмяк от восторга...
      
       Скоро все сошлось в самую верную меру: бегущая редкими огнями ночь, налаженная музыка скрипов, стуков, бормотаний как-то сразу установившейся вагонной жизни, густой дух хлеба и сала, обжигающий пролет водки...
       -- Лицо всех моих баб браковал и, конечно, навешивал клички: Свекла, Свилеватая... Я поначалу нешутя дулся, что, в самом деле, ведь старые товарищи. А потом сообразил -- не со зла он, а прост, уж очень прост. Другой раз глядишь на него и жалость берет: ну, зачем так прост человек?
       Жаба норовил обнять Лицо, крепко привалившись окатышным туловищем -- позиция, указующая высочайшую точку удовольствия. Лицо, однако, пожимался и увертывался -- он своей точки далеко не достиг.
       -- Отстань, Окорок, тяжел.
       -- И все-то ты ругаешься, а старый товарищ просто хочет обнять тебя, потому как...
       -- потому как все мы -- старые товарищи, -- подтвердил Лицо.
       -- Ах, как верно! Как бесконечно верно! Мы будем работать! Да-да, работать! И при виде такой необыкновенной дружбы непременно произведут нас в генералы!
       -- Заткнись, Ворона, и умерь свою татарскую прыть.
       -- Полутатарскую, да и кто, ежели поскрести, не татарин? Впрочем, тебя, Игоряша, хоть в песок изотри, а татарина не найдешь.
       Вот и славно. И не надо искать. Еще по одной, господа генералы?
      
       Сева вздохнул и сообщил, что не спит уже вторые сутки.
       -- Так ложись, чего маяться. Все уже отпали кроме нас с тобой.
       -- Да, понимаешь, Лицо, уже не особенно и хочется. Переехал я, где можно было отпасть. Вообще что-то последнее время не радовался. Суета задавила, что ли?
       -- А ты почаще со товарищи в лес ходи. Очистительно действует.
       -- Да знаю, все знаю, а как-то поперек идет. Вот все же бросил, и здесь. -- И хорошо. Раз спать не хочешь, давай потихоньку пить, разговоры говорить.
       -- Что, уж Кувшиново?
       -- Да, еще часа три и на месте.
       -- У меня тут в Торжке имеется родственник, по маменьке. Держит садик с ульями, золотой ранет выращивает, хряк Сережа, между прочим, с весны воспитывается на мясо. Все звал меня. Как-то останавливался у него и спал в верхней комнатке. Пол весь в яблоках. Просыпаешься, свежее утро с яблочным духом мешается, петухи голосят, на душе легко, во всем теле благословление. Три дня так прожил. Потом, правда, заскучал, уехал.
       -- Ну, как, ребята, все в порядке?
       -- Все в порядке, и везешь ты нас уютно. Как звать-то?
       -- Василий Иванович.
       -- Прими, Василий Иванович, стаканчик за здоровье, да закуси, колбаска московская.
       -- Спасибо. Пойду. Бригадир зовет.
       -- Когда Пено-то?
       -- Да часа через полтора будет, я загодя дам знать.
      
       За окном все бежали сосновые леса, озерца, болота, редкие деревеньки. Уж почти и светало. Чувствовалось, какой морозный туман стоит над болотом.
       -- Соблаго, ребята, следующее Пено будет, -- просунулся к полкам проводник.
       Жаба тотчас зашевелился, съехал вниз и стал менять кирзовые сапоги на резиновые в видах предстоящей сырости. Громадная голова, торчащая из плеч безо всяких признаков шеи, наклонилась к рюкзаку так, что можно было видеть темно-бурую, посеченную в крупную клетку кожу около ушей и назад к затылку, собранному во внушительные багровые складки. Зашевелился и Рыба, медленно спустился вниз и внезапно, с перепойных чувств обнял Жабу.
       -- Александр Федорович, врач, -- подтвердил Жаба.
       А на дубу зеленом два сокола ясных, -- запел Рыба.
       Как один сокол да Карл-Рыба, а другой-то сокол -- Фридрих-Жаба.
       Появился свежевымытый веселый Ворона. -- Когда мы отплываем, капитан?
       Вопрос явно адресовался Вжести, но он, как обычно, и особенно с утра, был не в настроении. Ворона, однако, не отставал, его распирало.
       -- И чего ты, Вжесть все морщишься, будто весь белый свет уксусом полили?
       -- Да, Вжесть, -- включился в работу Жаба, -- поведай старым товарищам, что бременит душу,оставь эту ложную игру в солидное поведение. Это -- одна только фальчь.
       -- Признайся, тебе облегчение выйдет. А не то отгадай загадку... Все с интересом развернулись к Рыбе. -- Резиновое изделие, которое с трудом одевается на х...
       Вжесть, однако, не хотел ничего отвечать товарищам, молча взял мыло, полотенце, молча зашагал в туалет.
       -- Несчастная по-своему лесная голытьба!
       -- Ничего, глядишь, отмякнет на такой-то свежести.
       За окном уж выплывали знакомые пеновские места: долгий озерный берег, заваленный бревнами, ржавые рельсы узкоколейки, мехцех, столовая, продуктовый ларек и, наконец, вокзал.
       Жаба был в позиции: с рюкзаком и громадным лодочным тюком. Как всегда, в ажитации приезда. Внизу стоял Рыба, не совсем твердой, но цепкой рукой принимая вещи. В минуту все разгрузили, и поезд ушел на Осташков.
       Все расселись на куче вещей, закурили. Спешить было некуда. Столовая открывалась в восемь. Там ожидалось местное кислое пиво, щи, может быть, гуляш.
       -- Вжесть, пойдем на почту, может, зацепим машину.
       Лицо молча зашагал к почте. Сапоги поднимали фонтанчики песка, грязноватые хлопья пены лениво колебались на крае воды, от нее и пошло название озера и поселка. Местный люд выговаривал Пено. На душе было как-то особенно распахнуто и весело: прибыли, впереди целых десять дней на глухом Закочужском озере, охота, рыбалка, вечерние беседы под костер, сон в крепко натопленной стараниями Жабы избе, а сейчас -- светлые песчаные пеновские улочки, звенящая тишина, ошалелый крик запоздавшего петуха...
       На почте Вжесть тянул пустячный разговор, глядел одобрительно, кивая в такт местным новостям: Коноплева за пьянку из егерей выперли, Рыжий свалился на тракторе в озеро, утонул, а Паша Николаев зарубил свою бабу и сам повесился. В общем, все новости привычные.
       -- Значит, почта в десять идет в Крутик?
       -- В десять, в десять, не пропустите. Он еще, правда, в Руно завернет.
       -- А магазин в десять откроется?
       -- Кто его знает. Дуська в Осташков уехала за товаром. Если успеет.
       -- Ага, ну так мы к десяти подойдем?
       -- Подходите, уж наверное машина будет.
       -- Да, поговорить почта любит, всю жизнь доложет, ежели есть охота слушать.
       -- Да клево, Василий. В десять тронем, глядишь, в час будем в Крутике, а там и в Закочужье.
       -- Будем, если портвейном не усугубим.
       -- Надо бы вонючую команду до этого не допустить.
       -- Как ее не допустишь? Тем более, Рыба под боком.
       -- Да ладно, все равно клево. -- Вжесть нагнулся, поднял голыш и зашвырнул в озеро. -- Пошли в столовую.
      
       В столовой уже сидели красные, распаренные Рыба и Жаба. Сева с Гешей держали очередь за пивом, которое и так занимало добрую половину стола. Далее шли щи, котлеты, сало, хлеб, Севина персоналка: две порции гуляша.
       -- Машина?
       -- Есть, в десять пойдет.
       -- Ну, у нас полно времени. Лицо, пива?
       -- Я водки хочу.
       -- Ну, врешь. Пива, пива давай.
       -- Да оно кислое.
       -- Зато торчок с него правильный, да, Геша?
       -- Ду-у-у, -- подтвердил Ворона, сделав губы куриной гузкой -- знак полной гармонии с миром.
       Жаба приканчивал пятую кружку, согласно закусывая салом. Рыба неопределенно тыкал вилкой в жиловатую котлету.
       -- Нет, это пить никак не можно, -- Лицо с отвращением поставил кружку. -- И как ты, Жаба, имеешь силы потреблять, да еще в таких коли-чествах?
       -- И не надо тебе, не мучайся, а нам с Гешей в самую пору, да и Александр Федорович не возражают. Ты, Вася, совершенно не получил правильного воспитания. Пить начал только в армии в количествах, не заслуживающих упоминания. Неразвитый вкус твой подвигает тебя в ложную сторону, заслоняет полностью высоты местной жизни, из которых не последняя есть пиво.
       -- Скажи, какое пиво ты пьешь, и я скажутебе...
       -- Ни хрена ты мне не скажешь, я любое пью.
       -- Игорь Исаакович, а можно вопрос? -- Ворона приподнял руку с кружкой.
       -- На всякое пиво нами будет отвечено салом, -- и Жаба зажевал очередной ломоть.
       Вжесть выпил пару кружек, закусил котлетой, выпил третью без особой охоты, но с убеждением, что в таком месте надо выпить. Ворона уже познакомился в окне раздачи и предлагал задержаться на пару часов.
       -- Хорошее дело, -- одобрил Рыба, масляно глядя в сторону раздачи, -- и девушки хорошие.
       -- Когда они у тебя были плохими? Через полчаса машина будет.
       Вжесть морщился.
       -- Машина не девушка, и через два найдем.
       -- Ну, вы с Вороной оставайтесь, а мы поедем.
       Жаба приобнял Рыбу.
       -- Карл, поехали с нами, купим портвейна в Крутике, нажремся, а вечером уже в Закочужье устроимся, при костре. Геша -- хороший человек, но дурак: чуть где блеснет, он, как сорока, все подбирает.
       -- Фридрих прав, -- подумав, согласился Рыба. -- Пошли к машине.
      
       Трясло отчаянно, даже тяжеленный тюк с лодкой угрожающе клацал рядом с сапогами.
       -- Совсем не хочет работать Бойков, -- ворчал Ворона, подпрыгивая на суковатой скамье. Он загодя надел очки в старой потрескавшейся оправе, грубо скрепленной лейкопластырем.
       -- Бойков дело знает: пьет, гуляет. Зачем ему дорога? Грейдером раз другой причесал и хорош.
       -- Но в прошлый раз крепко принимал, -- оживился Лицо. -- Сева и Вжесть два дня блевали. Жаба... Ну, Жаба -- организм: все съел и никаких справок.
       Рыба тоже, -- заметил Ворона.
       -- Вот как ты, Ворона, уберегся?
       -- Я во-время на брагу перешел. Тем спасся. А Окорок выжрал столько, что Бойков аж умилился: вот, мол, как хорошо человек понимает наше дело.
       -- Через это умиление кабанятины выставил, -- заметил Вжесть.
       -- Были еще свинухи. Я думаю, через них и хвалился харчами.
       -- Нет, Сева, организьм не тот, все больше умственно, кушаешь плохо, не во-время. Вон, Боров, видишь, как на сало нажимает? Через него и спасается.
       -- Ну и прост же ты, Лицо, ничего не можешь правильно понимать. Вот Александр Федорович, как и мы: всегда готов выпить безо всяких последствий. В человеке дело, а не в сале.
       -- В человеке, -- согласился Рыба, -- и в сале.
       -- Эх, Федор, правильный человек, но иногда говорит, не подумав.
      
       Пено давно скрылось, сплошь тянулись леса, иногда расступаясь болотом. Справа блеснула Кудь, густо заросшая бурой травой, потянулись покосы. Бревенец. Половина пути. За Бревенцом лес опять сомкнулся, и вскоре показалась развилка. До Крутика оставалось километров семь. Налево дорога бежала в Руно. Машина и шла в Руно, с тем, чтобы вернувшись, продолжить путь до Крутика: от него уже никакой дороги не было.
       А чего нам переться в Руно? Целый час туда и обратно трястись, и там сидеть?
       Верно говоришь, Геша. Давайте ее здесь ожидать, да вещи снимем, чтоб не бились.
       Жаба стал проворно подавать.
       -- Молодец, Ворона, башка у тебя хоть по пустякам работает.
       -- Э, ослаб ты, Лицо, ослаб.
       -- Да, заметно, -- согласился Жаба. -- Я думаю, больше от общения с Вжестью: пасть совсем не знает, чего сказать. А вы, Виктор Викторович, не обижаться: мы все здесь товарищи, и наш долг -- .говорить правду, как она есть.
       -- Правду, и только правду, -- забубнил Рыба.
       -- А что, Витек, покурим? ,,Прима" есть? -- примирительно встрял Ворона. Вжесть, не торопясь, вынул пачку "Примы", передал Севе.
       -- Лицу не давать, -- заверещал Ворона, -- один перевод, а нам, глядишь, не хватит.
       Вжесть, однако, молча протянул пачку и Лицу.
       Хорошо сиделось на пригорке. Во все стороны, куда ни доставал глаз, леса, плавно уваливающие и опять взбегающие на пологие холмы. В низинах снег, подкопченный осыпавшейся еловой корой, почти съехал со старой листвы. Далеко глухо стонал тетерев.
       Жаба рассупонился, снял телогрейку, резиновые сапоги, выложил портянки навстречу солнцу, пошевелил пальцами, достиг аккуратной розовой пяткой еще холодной земли и, немедленно вынув из рюкзака кирзовый сапог, подложил под ноги. Рыба последовал его примеру, просто скинув сапоги вместе с портянками.
       -- Ну, и ловок же ты, Окорок, устраиваться, -- не удержался Лицо.
       -- Чего и вам желаю, -- благодушно ответствовал Жаба, выпуская дым из довольно широкого и короткого носа.
       -- Лицо, -- встрепенулся Сева, -- а помнишь, как на первом Кордоне мы пошли проверять перемет и все сидела мелочь, и вдруг леса заходила, и ты заорал, и подтягивал ближе, и там сидела огромная щука, и я подцепил ее веслом? А потом на берегу все светил на нее фонарем и весь путь мимо бани?
       -- Да. А в бане старый, треснувший котел. И так по-особому пахло нагретым железом. А земляники! Сущая гибель. Только знай нагибайся. А на следующий год мы уже с Жабой и Вороной туда накатились. Через Быстри. Но, конечно, вонючая команда, уже тогда. Груза было много, устали страшно, уж и темнота принялась, а кордона нет как нет. Ох, и орали же они! И хором, и поврозь. Ну, а уж как пришли... Ночь совсем навалилась, и эта поляна, и одинокий дом, и звезды...
       В кулак...
       -- Место, действительно, хорошее, и люди там жили правильные: Голубев, Василий Дубровский. Да разве эти места хуже? -- и Жаба пригреб как бы с полгоризонта. -- Исправно работают много лет. Бог даст и еще послужат.
       -- А не засосать ли по этому случаю, хоть бы и символически, -- умильно предложил Рыба.
       -- Верная мысль.
       -- Игорь Исаакович, дозвольте кусочек сальца.
       -- Конечно, Геша, какой разговор. Вжесть?
       -- Буду обязан.
       -- Нисколько, нисколько не будете, даже напротив.
      
       -- Как-то пили у поручика Нарымова...
       -- У поручика Набокова...
       -- Ну, врешь, врешь, играли в карты.
       -- ...играли в карты у поручика Набокова...
       -- Лучше, но все равно врешь.
       -- Хорошо. Как-то пили у Александра Федоровича-врач. Устраивает?
       -- А что пили?
       -- Сначала коньяк, а потом имбирную.
       -- Что так потом бедно?
       -- Да Федор вдруг впал в скаредность и, открыв довольно просторный бумажник, заявил, что денежки нелегко достаются. Ну, тут Жаба, собрав случившиеся бутылки, подольстился и выпросил в долг два рубля, да и купил имбирной.
       -- Как это, Рыба?
       -- Эт-то действительно. Иногда накатывается такое дурное, особливо с перепою. Самое верное -- это дело пересидеть, и покатится все опять отменно гладко. Потом опять же дразнил я маленько Игоряшу, и как врач жажду его неуемную ограничивал. Но силы мои не беспредельны.
       -- Ловко излагает. Совсем вышел из обвинения.
       -- Жаба, а два рубля отдал?
       -- Какие счеты меж товарищей. Рыба был не в себе, пришлось его немного подтолкнуть, попросить как бы в долг. Он думал, что мне подыгрывает, а на самом деле ломал куражистую роль значительного лица со средствами. И я ему потрафил.
       -- Кажется, паренек наш возвращается. Да и пора. Подавайте вещи, укладывать будем.
      
       Опять потянулись леса, взгорья, проталы. Проплыло Славутино с двумя линялыми флажками на покривившейся избе: сельсовет. Дорога уширилась, по краям легли валуны. Мелькнуло что-то из географии: моренная гряда, среднерусская возвышенность, и тут въехали в Крутик. Крутик -- довольно большое село с двумя ларьками, баней. Имелась больница, и даже существовал ветеринар. Две последние административные единицы помещались на другом конце села, куда и проследовала машина.
       -- Вы что, ребята, не геологи будете, или своей волей?
       -- Вроде как ею.
       -- А что, мамаша, нижний-то открыт?
       -- Открыт, открыт, и вино есть.
       -- И белое?
       -- И белое, и красное, како хошь. А может, середь вас врач имеется?
       -- А как же. Вот Александр Федорович-врач.
       -- Что болит, мамаша?
       -- Да не у меня, у мово Николая рука распухши, а фершал как на грех уехал третьего дня.
       -- А где Николай?
       -- Да он дома, дома он.
       -- Ну, так пришли его сюда, пока мы разберемся.
       Жаба уже пил студеную воду из колодца и даже готовился вымыться до пояса.
       -- Ворона, не сольешь шею вымыть?
       -- Вы слышите, что говорит этот человек? Он хочет вымыть то, чего нет.
       -- Не зря в дураки определился, хотя какое-то понятие осталось.
       -- Какое же понятие, Лицо? -- гнул свое Ворона.
       -- А такое, что правильно понимает, что дурак.
       -- Ну ладно, Лицо -- пропащий человек, но ты-то, Геша, чего же ты так прешь на старого товарища? А кто придет помочь, с кем на лыжах?
       -- Ну, извини, Игоряша, извини. Действительно, не подумал, подал кость Василию, он и того. Давай солью на... это предполагаемое место.
       И не дожидаясь ответа, вылил полную кружку.
       -- Здравствуйте.
       -- Здорово... Николай?
       -- Точно. Солдатов Николай.
       Ну, пошли на лавочку, посмотрим, что там у тебя. Так, Николай, как по батюшке?
       -- Иванович.
       -- Так, Николай Иванович, спирт есть?
       -- Есть, Но, может, не такой как надо?
       -- Самогон?
       -- Ну да.
       -- Так, Николай Иванович, иди домой, пусть жена воду кипятит в чистой посуде. Да приготовь самогон, а я сейчас буду и рукой твоей займусь. Да постой, где живешь-то?
       -- Недалеко, восьмой дом от угла будет.
       Ну, иди, а я сейчас. Гуляш, пошли. За ассистента будешь...
      
       -- Ну, что, господа, портвейн? Геннадий?
       Жаба сиял, свежий, румяный, в новой рубахе болотного, особо одобряемого цвета.
       -- Что-то Рыбы долго нет. Уж пьют небось.
       -- А что ж не пить, когда дают...
       Ага, вон вроде Гуляш замаячил.
       Ну что, Сева, хирургия?
       -- Клиент облегчен. Желает принять всех с открытой душой и бабе своей наказал тащить что ни есть в доме. Брагу хвалит.
       В центре стола восседал Рыба, и было хорошо видно, что принял уже два, а то и три стакана. Хозяин толковал ему какую-то фотографию. Рыба неторопливо важно кивал, хлебал горячие щи. Хозяйка проворно расставила стаканы, тарелки, положила хлеб, и первому налила Жабе. Все согласно выпили за здоровье Николая Ивановича Солдатова. Между тем явились грибки, запеченные куски щуки, квасок на бруснике, пирожки, творожники и необъятная посудина самогона. Жаба было приналег на щи, но вовремя спохватился, переложив их парой стаканов. Сева о чем-то вежливо толковал с хозяйкой. Вжесть совсем не кисло рассуждал о рыбе и звере.
       -- Тебе чего, Василий, самогону или кваску?
       Грибки рекомендую зацепить.
       -- Давай самогону, да дотянись-ка, Геша, до щуки. Вот поглядим, что они с ней сделали.
       Рыба совсем передал пациента Вжести, и тот завел солидную песню о добычливых местах, укрывистых токах, глядел весело, не скрывая удовольствия от правильного разговора, правильного места и всегдашней правильности сапог, ремней, ружей и сетей. Самогон приливал своей чередой.
       -- Вжесть-то разливается, чистый соловей.
       -- В сапогах.
       -- И как ловок подъезжать! Нацеди-ка с полстакашка.
       Рыба вроде как остеклянел, не пора ли двинуть?
       -- Нет, крепки еще, да и Жаба только в оловянную степень вошел.
       -- Как там: оловянный, деревянный, стеклянный... и падение туловища.
       -- Плесни-ка бражки, пора ее пользовать.
       -- Что так?
       -- Сам знаешь.
       -- Ну, давай, Василий, по последнему, а там твердо держимся браги. Ух, крепка, зараза, во всей своей сивушной силище.
       -- А резину чуешь?
       Что делать, местная выделка.
       Сева, иди выпей со старыми товарищами, уже непоправимо красен, раскалился от самогона-то. Смотри, помни Бойкова.
       -- Все клево, Лицо, я еще вполне исправен. А что красен, то это -- состояние, непременно идущее вослед питому, и потому нормальное.
       -- Ну, хорошо. Браги хочешь? Медом отдает, клева. Вот Геше рекомендую, а он упирается, все за нашими богатырями тянется.
       -- Да богатыри-то уже того.
       -- Нет, ожидают.
       -- Чего?
       -- Второго дыхания. Большие специалисты по второму дыханию.
       -- А вот Вжесть, по-моему, плох, уходил его Солдатов.
       -- Игорь Ссакыч, не хочешь ли бражки? На меду.
       -- Не, мы пустяками не занимаемся. Да, Федя?
       -- Усиленно рекомендую. Во-первых, близки стеклянной стадии, и потом -- просто вкусна.
       -- Давай, Игоряша, вкусим. Рекомендации к нашей пользе надо поощрять.
       -- Нет, я уж твердо буду придерживаться пенника.
       -- Вжесть сомлела.
       -- Ничего, пусть.
      
       Через час, с трудом вывалившись из избы, все легли около вещей напротив крепкого дома ветеринара. Сева немедленно "отдал" еще на выходе и был единственный способен составить компаниюЛицу.
       -- Страшное зрелище являют дорогие товарищи, хоть, увы, и знакомое. Да и ты. Сева, из красного стал серым. Сожаления достойное отсутствие меры.
       -- Останови-ка свои дидактические сожаления, у меня голова раскалывается.
       -- Может, молока? У ветеринара оно высоко в своем качестве.
       -- Хоть и молока.
       -- Пошли, они люди добрые и живут на удивление крепко. Вон, как будто его баба на огороде копается.
       -- Мамаша, нельзя ли немного молока?
       -- Не знаю, ребята. Может, что с вечера и осталось. Да вы проходите, не стойте.
       Половина громадного дома была отведена под хозяйственные нужды. Бревенчатые стены, увешанные хомутами, бидонами, всякою нужною снастью блестели скобленой чистотой. На полу клетью сложенные мешки, кадушки, несколько поодаль новенький ,,Москвич" и "Урал" с коляской являли благоденствие невиданное в этом вечно пьяном крае.
       -- Ну, крепок ветеринар, я даже не предполагал, что такое может быть.
       -- И что самое главное, поперек всему крепок.
       -- Вот, ребята, только осталось.
       Ветеринарша поставила литровую банку, совершенно закрытую коричневой пленкой, пару кружек и ломоть хлеба.
       -- Сколько с нас?
       -- Да пейте на здоровье, чего уж там.
       -- Спасибо.
       -- Потом баночку и кружку на крылечко составьте.
       -- Конечно, конечно, -- подтвердил Сева.
       -- Ну как? Оживаешь?
       -- Вкусно необыкновенно.
       -- Пей, вот еще полкружки.
       Неожиданно куча вещей зашевелилась: Рыба пытался встать, но не нашел довольно сил и повалился обратно.
       -- А? Каково? Ладно, Сева, давай не спеша вещи снесем хотя бы до края леса. А там, глядишь, и они оклемаются. Тяжелого не бери, разве вот пару рюкзаков.
       -- Что ж, сегодня, видно, не дойдем.
       Да, похоже в лесу ночевать. Александр Федорович вроде уже на пути к трезвости, втроем скорее управимся.
       Вот клевая ель, под ней и встанем. Как сам?
       Вполне. Это кто блеет?
       -- Бекас. Видишь, как с горы катается? Тяга сегодня хорошая будет.
       -- Может, постоим?
       -- Если успеем.
       -- Тогда давай двигать, пошли.
       -- Пошли.
       Шли молча, заглядывая сапогами в большие круглые лужи. Лес обрывался огородом. Около груды вещей и разметавшихся тел ходили куры, склевывая то, что извергла усталая человеческая плоть. Строгий петух наблюдал порядок, гоняя ссорившихся товарок от особенно обильных россыпей. Пара доброхотов усиливалась возвратить Рыбе вертикальную позицию. Ворона лежал несколько поодаль, присыпанный песчаной пылью, и был картинно красив. Из дома ветеринара вышел хозяин, посмотрел долго, открыл ворота, вывел мотоцикл с коляской, начал грузить Ворону.
       -- Отвезу ваших товарищей к лесу.
       Лицо молча кивнул. От ларька подошли два мужика. Сева наклонился к Жабе, поправил берет, съехавший с лысины.
       -- Это кто ж у вас будет?
       -- Учитель.
       -- Учитель?! Гы, гы. Тады и мы учители.
       -- Ну, что, Александр Федорович? Вошли в соображение?
       Скажите маме -- я в порядке.
       Рыба прикрыл один глаз, мутно поглядел другим.
       -- Вжесть зашевелилась.
       -- О!? Большое дело, но дальше этого не идет?
       -- Пока нет. Ветеринар возвращается. Следующим погрузим Окорок.
       -- Тяжел.
       -- Хряк Сережа. И в чувства не входит.
       -- Вы болван, Штюбинг, -- неожиданно произнес Рыба и закрыл оба глаза.
       -- Процесс осложняется.
       -- Несколько.
       -- Но не безнадежно.
       -- Думаю, что нет.
       -- Кто следующий?
       -- Вжесть.
      
       Лицо и Сева сидели у костра, пили крепкий чай, молчали. Из палатки шел густой храп, бормотание, вздохи.
       -- Эк их разбирает! Еще чайку подварим? -- не дожидаясь ответа, Лицо поднялся идти за водой.
       -- Бери из дальнего ручья, там глубже.
       -- Ладно.
       Присев у ручья, Лицо долго слушал, как бежала вода. Посветил фонарем. На дне шевелились прозрачные камешки, крупинки песка, кружась, уносились в темноту. Он проследил их взглядом, погрузил котелок. Заломило руку. Что-то быстро юркнуло меж пальцев и тут же затрещало в кустах. Он вынул котелок, постоял, прислушиваясь с открытым ртом, но все было тихо.
       Пахнуло холодом. Неохватно-недвижное небо опрокинулось над беззащитным лесом.
       Костер почти совсем прогорел. Вспыхнув, рассыпались последние головешки, и синий огонек забегал по дымящимся углям.
       -- Костер умирает.
       -- .Да.
       -- Надо бы поддержать.
       -- Надо бы. Хорошо глядеть в огонь, просто сидеть и глядеть. И ничего больше не надо.
       -- Кроме чая.
       -- Кроме чая... Что-то родовое из глубин поднимается.
       -- Что сообщает?
       Лицо бросил на угли пучек мелких веток, добавил сучьев. Ветки вспыхнули, огонь облизал сучья, попригнулся к земле, выбросил сноп свежих искр.
       -- Что мир и тишина души -- отменно хороши.
       -- Ну, это мы и без родового понять умеем. А вот не угодно ли чаю?
       -- Да, понимать, вернее, толковать мы горазды, но не делать.
       -- Что ж, коли Бог не дал рог.
       -- Все он нам дал, пользоваться не умеем.
       -- Вот, стало быть, через это неумение и не дал. Между прочим, кипит. Заваришь?
       -- Конечно.
       -- Там две пачки: со слоном и цейлонский. Возьми Цейлон.
       -- Довольно столько будет?
       -- И еще как довольно.
       -- По бутерброду?
       -- Неплохо.
       -- С сыром?
       -- Отлично. Сыр Вжесть брал в распределителе у Татарина.
       -- Вот мы его сейчас и проверим. Хм. Соображает.
       -- Чего?
       -- Вжесть.
       -- В сыре?
       -- И в сыре тоже. Иногда заедает. Болезнь роста. Кто не грешен, брось камень.
       -- Кидают, весьма охотно.
       -- О! Этак мы уйдем очень далеко. Давай уж держаться костра, чая, леса.
       -- Спать что-то вроде не хочется. Голова-таки побаливает. Кстати, почему вдруг Гуляш? Жаба с Вороной не изволили дать подробные объяснения.
       -- Ну, это просто: во-первых, любишь гулять, во-вторых, уважаешь, как недавно выяснилось, гуляш.
       -- Не более чем что-либо другое.
       -- Не скажи, Ворону не проведешь, Он очень приметчив к мелочам. Из какой-нибудь заунывно-скучной газетенки такое извлечет... Слышал?
       -- Что?
       -- Вот это вот: до, до на низкой ноте?
       -- Да, вальдшнеп, вон еще.
       -- Уже к полночи подбежало. Неохота лезть в палатку, дух тяжел.
       -- Ничего, можно полы откинуть.
       -- Что ж, пошли залегать.
      
       Первым проснулся Жаба. Рядом тихо посапывал Геша. Жаба с неудовольствием посмотрел на него. Он всегда просил Ворону спать с прикрытым лицом: ему страшно с утра видеть эти громадные глазные яблоки, прикрытые утомленными веками с редким забором белесых ресниц. Он с трудом расстегнул стеганый ватный мешок: пуговицы из "собачей кости", были притачаны намертво, вывинтился наружу, надел "пластмассовые" (нейлоновые) носки, переместился к выходу, пошарил под днищем, вынул сапоги, обулся. Придя к ручью, разделся до пояса, тщательно намылился, ополоснулся обжигающе холодной водой, еще раз крепко намылил голову, окунул ее целиком, потеребил во все стороны и резко вынул. Растерся небольшим полотенчиком. Затем, в очередь, почистил зубы, поковырял в ушах, снял сапоги, сполоснул ноги и широко раздвинул пальцы -- ревизия в видах близкого соседства Рыбы.
       Ученье -- свет, а неученье -- обыкновенный пузырьковый грибок. Найдя подозрительное место, Жава долго его рассматривал, затем вынул из пакетика три пузырька и, выбрав один, пропел:
       С утра побрившись, и галстук новый за цинкуданом я пошел, но цинкудана не нашел, а только крепче в себя я верю.
       Окончив лечение, Жаба вернул пузырьки в пакетик, прижмурился на выкатившееся солнце, постоял несколько и зашагал обратно.
       Александр Федорович, лежа поверх мешка в солдатском белье, покуривал, стряхивая пепел в огрызок алюминиевой ложки.
       -- Что, Игоряша, освежился?
       -- И даже более: оказал лечение заподозренному члену. Все спят? -- Рыба, поди чего покажу. -- Он осторожно приподнял мешок, где, усунувшись в овечий подбой, лежал Василий, и указательным пальцем тронул его за нос. Немедленно последовал отчаянный мат, и Лицо уполз в глубины. Довольно хихикая, Жаба вытащил ватник наружу, открыл по всей длине, прочно утвердил навстречу солнцу. Утро началось.
      
       Игоряш, подвари чифирьку, пить охота.
       Давай, Федя, так: я делаю костер, ты идешь за водой.
       -- Мне покурить охота, а костер что? В удовольствие только.
       -- Кстати, как там Овца поживает?
       -- Я к телефону не подхожу. Таракана посылаю.
       -- Что так?
       -- Да как-то звонит, Сашенька, ты все аборты делаешь? Да ты, говорит не бойся, я никому не скажу.
       -- А Свекла?
       -- Хорошая девушка. Часы вот просит купить.Золотые.
       -- Что ж, купишь?
       -- Я б купил, потому как она такая, право, милая, услуги такие оказывает... да денег нет.
       -- Ну вставай, чай готов.
       -- Чайку, чайку испить, -- запричитал Ворона. -- Расстрелял Колька Солдатов самогонкой. Жабик, кружечку чайку.
       -- Да, Игоряш, послужи, будь у нас за мужика.
       -- Адын мужик, тры генерал прокормыт можэт.
       -- Эге, Лицо пасть открыл. Кто записывается в генералы? Генерал Рыба, генерал Ворона, генерал Лицо. Слышь, Жаба, обслужи, волоки три кружки.
       -- Выше локоть, господа генералы, -- заорал Ворона, выскакивая из мешка.
       -- Тихо, господин генерал, кажется, господин Вжесть проснуться изволят.
       -- Это что ж за чин такой, Вжесть?
       -- А это, считай, выше генерала.
       -- Что там генерал, дальше хватай, фельдмаршал.
       -- Сейчас увидим кислейшее пробуждение.
       -- Рыба, спички есть? -- возразил Вжесть.
       -- Ну как же не фельдмаршал, гляди, как с генералом разговаривает?
       -- Может, картошечки с тушенкой?
       -- Оно точно, путь неблизкий.
       -- Так не будем телиться. Сева, восстань. -- Василий стал проворно выкидывать из палатки мешки, рюкзаки, сапоги, проверил карманы, вытряхнул дно, свернул палатку, оглядел лапник. -- То-то, я гляжу, спал в яме, весь лапник под Жабу ушел.
       -- Потому тело имеет, а у тебя одни пустяки.
       -- А клева тушенка, семипалатинская.
       -- А самим небось жрать нечего.
       -- Потемкинская Русь.
       -- Да это ж казахи.
       -- Потемкинские казахи.
       -- Виктор Викторович, "Прима" есть?
       Вжесть молча протянул Вороне самостроенный кожаный портсигар.
       -- Сами строили? -- не унимался Ворона. Вжесть сделал движение отнять портсигар, но Ворона ловко угнул в сторону.
       -- Кожа замечательная, -- вздохнул он, возвращая портсигар.
       Жаба, неудовлетворенный тушенкой, поджаривал ломоть сала на ловко вытесанном прутике. Капли жира падали на уголья. Сева тоже жарил сало, насадив его на грязный коряжистый сук.
       Что ж, пора трогать.
       В последний раз Лицо оглядел поляну, ель, под которой провели ночь, догорающий костер. Как быстро одушевлялось любое самое непримечательное место! Каким сиротством дышало, когда его покидали!
       -- Часа четыре будем умирать на дороге.
       -- Может, три.
       -- Да где? Снегу полно, а что растяло -- грязь.
       Ладно, будем отдыхать чаще, пошли.
      
       Сколько лет хожено этой дорогой. Всякий раз она отнимала довольно сил. Был другой, более легкий путь через Ворошилове, но так уж сложилось, что надо было непременно пройти дорогой от Крутика, иначе что-то очень важное было бы потеряно навсегда. По сути шли просто просекой в дремучем лесу, где даже лошадь пробиралась с трудом. Много несколько человек из дальних деревень проходили ее за всю неделю. Иногда горячечно-пьяный механизатор причесывал трактором, за нехваткой водки, поспешая к тестю-шурину-зятю. Во все остальное время ничто не нарушало тишины этих мест.
       Уже шли с полчаса. Когда тащишь сорок и более килограммов, это чувствительно.
       -- Пора приваливаться.
       -- Давай до взгорка дотянем, там посуше.
       -- Что-то организм дешевит.
       -- Пить меньше надо.
       -- Кому?
       -- Тебе.
       -- А тебе?
       -- И мне. Фу, какой год ходим, а облегченияне происходит.
       -- Через что облегчение-то?
       -- Ну, не знаю, тащим, что ли, много?
       -- Все нужное.
       -- Да. Покурим?
       -- Сейчас бы пива.
       -- С нембуталом.
       -- Что скажешь, Александр Федорович?
       Рыба глубоко затянулся. -- Я, Игоряша, через пиво много имел удовольствия в жизни и много претерпел. Вошли мы как-то в жажду со Свиньей в Виноградовских банях, а пива нет. Подались к ларьку, что напротив, и видим -- стоит рядом бочка. Стал Свинья ее пинать и катить к бане с моей, конечно, помощью. И уж совсем было вкатили, как вдруг случился мусор. "Вы это чего?" А Свинья: "Мы эту бочку, согласно товарища продавца, перекатываем в другую пивную точку". Еле отбились.
       Потом старый директор не хотел Алену за меня выдавать. Он, говорит, пиво пьет по утрам.
       -- Ну, старый директор сам алкал. Кто рубил Зинулины платья на крыльце дачи?
       -- Алкал. Но зятя желал трезвого. Очень я его подвел тогда.
       -- А я, помню, нажрался страшно, когда почувствовал, что выпихивают из дураков. Прихожу к старухе. Та все вокруг да около ходит, хвалит самочувствие, пилюль не дает, просит прийти завтра. Назавтра с утра водкой лечусь, дурацкую участь свою пропиваю. Зажевал, чтоб не пахло, пошел. Опять темнит, про самочувствие спрашивает. Тут и нарисовал я ей картину донельзя жалостливую, явил самую высокую степень искусства. Вижу, дает пилюли, пронесло.
       -- А ты, Лицо, чего молчишь?
       -- А чего с дураком разговаривать?
       Грубый человек-с, один предмет, ничего не может правильно взять в соображение. Но... все ж таки наш товарищ. -- Жаба обнял Лицо, тот не противился. -- Давай, Лицо, немножко поработаем, приведем тебя в порядок, ты ж по сути умный человек, а миру являешь одну только грубость. Я очень надеюсь на твое исправление. А мы все, и я особенно, с удовольствием тебе поможем. Да, Геша?
       -- Ду-у-у.
       -- Вот и Александр Федорович, и Виктор Викторович, и Сева... Только надо, конечно, немножко потрудиться...
      
       Снега, действительно, лежало еще много по низким местам. Чаще мешалась сосна с березой. Пошло больше полян, проталов, журчало со всех сторон. Весело было подниматься из сумрачных холодных низин, где густой ельник иногда взрывался выводком рябчиков, в светлое, чуть тронутое зеленым дымом разнолесье. Шли уже больше двух часов. Внезапно в очередной разворот появился неширокий звонко бегущий поток, кое-как перебитый гнилым настилом. Городня. Заболоченная речушка, непроходимо топкие берега которой хранили утиные выводки и щучьи нерестилища. Как-то Жаба, охотясь с Вжестью в ее окрестностях, хлебнул немало чешским болотным сапогом и, опасаясь за высоко ценимые часы "Победа" (дар старого Исаака во дни юности), положил их в рот, переходя очередное гиблое место. Шли молча. Все крепко устали и ждали очередного привала.
       -- Карьер, -- объявил Ворона.
       За маленьким, давно заброшенным карьером лежала длинная поляна в кругу молодых берез. Громадная вильчатая сосна возвышалась на дальнем ее конце, давно ожидаемая веха. До Закочужья оставалось рукой подать.
       -- Что, Сева, упрел?
       -- Да нет, все клево.
       -- А что, такой красный?
       -- Пива хочет, -- уверенно объявил Рыба. -- Вжесть, покурим?
       -- Сейчас первым делом надо к Василисе двигать. Молока, картошки.
       -- Эк, вспомнил! Василиса с осени в Плоском живет. Никого не осталось в Закочужье.
       -- Как? А Яга?
       -- Ягу тоже на тракторе вывезли. Со всем избуществом.
       -- Вот и доехало все до некуда. А была, Василиса говорила, здоровая деревня, спичечный заводик, невдали хутора. Василиса всю жизнь в ней и прожила. В Крутике бывала только несколько раз.
       -- Можно встать в Яговой избе, там печь хорошая.
       -- Еще неизвестно, что осталось. Коли нет живого глаза...
       -- Жаба, помнишь, Василиса на Ягу жаловалась: восемнадцать рублей пензии получает! И всю как есть проедает! И как шустро на своей костяной ноге управлялась! Огород огромный держала, овец, коня Гришу.
       -- Ну, Григория она, положим, арендовала.
       -- А как выпить любила! Глаз -- шило, единым зубом огурец хрумкает. Поднесешь лафитничек, все тебе выложит: и как немца лопатой убила, и как в девках гуляла...
       -- Василиса к Жабе с большим почтением относилась -- работник. Приходим к ней с Вжестью, а она спрашивает: -- где же ваш лысый батька? -- Заболел, говорю. -- 0х, у меня тоже боров какой день боле-ет! -- Назавтра Жаба оклемался, и я специально пошел к Василисе узнать насчет борова. Тоже выздоровел. -- Лицо, смеясь, подошел к Жабе.
       -- Ну, чего тебе?
       -- Жаба, признайся, что ты -- боров!
       -- Признайся, Игоряша, чего уж тут!
       -- И ты, Федор!
       -- Что же делать! Согласно товарища Сталина,
       факты -- упрямая вещь.
       -- Жаба, скажи: "Я -- боров". Ну... ну... Я... Бо-ров. Просто же.
       -- Отстань, Лицо.
       Геша, раскачиваясь, декламировал: -- Мы говорим Жаба, подразумеваем боров! Мы говорим боров, подразумеваем...
       -- ...Боров, -- неожиданно докончил Вжесть.
       -- Ба-ба-ба, отверзлось.
       -- Просите и отверзится, -- подтвердил Сева.
       -- Так вроде бы никто не просил.
       -- Такой предмет, как Вжесть, просить не можно. Пше-Вжесть -- польский дворянин.
       -- Пожалуй, что Пше-Вжерсть. Оно как-то
       солидней выходит.
       -- Что ж! Вжерсть, точно, раскатистей.
       -- Э, э, э, господа генералы, не угодно ли продолжить наше маленькое путешествие?
      
       Сразу за поляной выскочило обширное болото, где во все предыдущие годы крепко тянул вальдшнеп. За ним лес надвинулся плотной стеной проросшей ольхи, орешника и березы. Ель отступила в глубину. Посветлело. Тропа выбежала на пригорок и потихоньку пошла вниз. Там, внизу, в тишине лежало бедное Закочужье: с десяток полуразвалившихся изб. Оно начиналось старым срубом, привезенным с отдаленного хутора. Когда-то прожили в нем три счастливых года. Хорошо было сидеть в передней половине, у потрескивающей печи, наблюдая, как Жаба подвешивает на тройном крючке кусок сала в надежде изловить пару безобидных крыс, почему-то ему докучавших, или Вжесть в неожиданно добром настроении, посвистывая, набивает свежие заряды. Рано утром приходили коровы, терлись боками о ветхие бревна, хрумтели свежей травой. Старая береза под окнами сотрясалась, цепляя корявыми сучьями подоконник. Источник родниковой воды лежал недалеко, под сизым валуном. Первым делом по прибытии Жаба очищал его от опавших листьев, сучков и закисшей зелени, засыпал три-четыре ведра теплого озерного песка и через несколько часов все пили необычайно холодную кристальную воду. В томные летние дни Жаба полеживал с книжечкой под могучей елью, стоявшей в контрапункт подоконной березе. Пара вконец одичавших яблонь доставляла кислейший плод, охотно употребляемый с чаем.
       Но однажды глубокой осенью житель деревни Витьбино в пьяном удовольствии зацепил трактором ветхий угол, обрушил дранковую кровлю, с лязгом помчался прочь и затонул в недалеких водах Закочужского озера. Тогда перебрались в Яговую баньку, прямо на берег озера. Но Жаба по-прежнему чистил источник и не ленился ходить за водой. Славно было сидеть на широкой лавке у наружной стены, смотря в лениво плещущее озеро, густые заросли приозерных кустов, где постоянно жила семья кряковых уток, огонь костра. Иногда, сильно нажимая воздух широкими крыльями, налетал журавль, плескала щука, долгие печальные крики приходили от сизых болот.
       С последними лучами озеро замирало, гуще наливались тенью приступившие леса, веселее пылал костер.
       И еще по разным местам догнивали остатки нескольких избушек. Кое-как, там и сям подпертые, держались только хоромы Василисы с огородом, сеновалом, крохотной банькой и хлевом, где обретал вышеозначенный боров, да изба Яги. Василисина изба из одной стены глядела неожиданной белой дверью. Она объясняла это так, что раньше изба была вдвое больше, и дверь вела в другую половину, и жил в ней тот самый спичечный мужичок со своей "ухажоркой".
       Была, правда, в целости еще одна банька у остатков избы Кривого. В те начальные веселые годы не раз парились в ней, а потом играли в лошадей. Помнится, Жаба был постоянной лошадью Василия, и они неизменно приземляли Гешу с его снисходительной лошадью Вжестью. Еще присутствовал Кривой с многочисленным семейством. И как-то осенью его старший ,,малец" явил большое искусство, разъезжая по замерзшему озеру на велосипеде с метлой и здоровенной колотушкой. Очистив подозрительное место и обнаружив подольдом спящую рыбину, пускал он в ход колотушку. Потом Кривой убыл в Ворошилово, изба следом обвалилась, но баня держалась. Жаба обследовал ее как-то и заключил, что в бане неспокойно. Лицо же уверял, что он просто ступил в кучу дерьма.
       И вот опять Закочужье и незыблемая тишина обступили со всех сторон, и вместе с ними все прежние годы, неотделимые, навеки хранимые в этой невидной земле.
      
       -- Что ж, посмотрим хозяйство Яги. Помнишь, Геша, как поднимала нас клюкой в один жарчайший июльский денек, понукая запрячь Гришу?
       -- Угу. Потом отдарилась десятком крошечных яичек.
       -- А трава, гляди, по-моему, с месяц никого не было.
       -- Сеновал еще крепок у Василисы.
       -- А изба, кажется, того, -- Рыба нагнулся, поднял ржавый топор, взошел на крыльцо. Дверь висела на одном куске толстой резины. Сени были завалены ржавыми горшками, разбитыми башмаками и какой-то тряпичной дрянью.
       -- Потолок вроде цел. Давай сюда, Лицо, Жаба.
       -- Да и печь вроде цела, -- протянул Лицо. -- Но грязно. Я когда-то на этой лежанке тоже по весне кости грел. Мы с Севой и Шерстью приезжали. Эх, заслонки нет.
       -- Да ее никогда и не было. Видишь лист железа? Им всегда и закрывали.
       -- Смотри, фотографии Василиса забыла.
       -- Да здесь один только зять, Серега. Он еще раньше отъехал.
       -- Зять мнение имеет, потому происходит из города, играет на гармозах и оттянул срок.
       -- Подсадила тогда его Василиса, по-родственному.
       -- А помните этот отпадной Новый год? Ворона с Лицом пели, зять пьяный и сопливый играл на пиле, да и сам подпевал, что "в свои шашнадцать лет уж проверял черный букет".
       Яга тоже отплясывала на костяной ноге вот в этой самой комнате. А Василиса все Жабе подливала и щукой в сметане потчевала.
       Помнишь,Окорок?
       -- Помню, я все помню, грубый человек-с, без понятия.
       -- Ну вот, сам щуку в сметане убирал, а я получаюсь грубый человек.
       -- Грубы-с, хоть больше по недомыслию.
       -- Пошли, Лицо-сынок, Игоряша, поглядим хоромы Яги, да и перекусить не грех.
       -- А господин Вжесть со товарищи уже там.
       -- Что, Сева, все ли ладно? Крепко еще стоит Яга?
       -- Да как будто пока никто не своротил: двери, печь, окна -- все цело. Крыша, правда, немного течет.
       -- Ну, это пустяки, целлофаном затянем, -- Василий наклонился к рюкзаку, вынул заначенную бутылку.
       -- Что ж, с прибытием, господа генералы.
      
       День угасал, когда Жаба и Василий ввалились с двумя громадными охапками лапника. Густой еловый настой, мешаясь с печным дымом, наполнил избу.
       -- А что же печь дымит?
       -- Видно, еще не прогрелась.
       -- Наверх лазили?
       -- Нэт, зачэм?
       -- Ага. Ворона, подержи лестницу.
       Лицо проворно влез на чердак, прошел к трубе, вынул два обвалившихся куска, уложил их в должном порядке, приложил ухо. Печь загудела ровнее, протяжнее.
       -- Слезай, Лицо, порядок.
       -- Порядок -- полжизни. А что есть другая половина, того не дал узнать нам Бог.
       -- Бог не без милости. Глядишь, еще узнаем.
       -- Вот Вжесть все молчат, про себя таят.
       -- А такой никудышней публике не можно сообщить тайное, заветное.
       -- Я это их заветное знаю, оно у них в шкафу стоит: полпуда доброй кожи на каждое копыто.
       -- Ну, Лицо, низвергаешь. Не таков наш Виктор Викторович. Это все игрушки. Да, Витя?
       -- Как же, скажут Оне "да". От Них и "нет" не дождешься.
       -- Я считаю, что каждый дженльмен имеет право быть сам по себе, а такой предмет, как Вжесть, особенно. Верно, Игоряша?
       -- Не знаю, Федя, уж очень ты широко хватаешь. Бывают обстоятельства. И потом, какой же Вжесть предмет? Явление.
       -- Что обстоятельства? Дрянь и мусор, как заметил великий пролетарский писатель, он больше на настроения напирал.
       -- Вот большой почитатель фактов его и убрал. Сказано -- упрямая вещь. Был и нету.
       -- Иных уж нет, а те далече.
       -- Кто это те?
       -- Подумай, Геша, образование получил.
       -- Угу, на цыганском факультете.
       -- А что, Игоряша, источник не будешь чистить?
       -- Нет, далеко ходить.
       -- Стар стал Жаба Исаакович.
       -- Да вроде нет, в самом соку. Из себя так даже видный, а что страшный, это одна только польза, уважения больше.
       -- Никакого нету уважения. Вон, Ворона с Лицом не берут к девушкам.
       -- Почто так?
       -- Да он сам говорит, что ему это не нужно --
       -- Ну что ж ты, Игоряша, тень на плетень наводишь?
       -- Да я посмеяться.
       -- Посмеяться ему! Люди серьезным делом занимаются, а ему посмеяться! Вон Вжесть небось не смеется. Или Александр Федорович. С громадным пониманием к вопросу относятся. Ну, Сева там тоже, в рассмотрении чего... Ты, Жаба, помнится, и в молодости капризничал: зачем мне большие груди, у меня руки маленькие. Вот теперь и сиди с маленькими руками-то.
       -- Ну, Ворона, ты уж распалился безо всякого удержу. А я вот удостоверяю, что Игоряша это дело понимает очень правильно. Не единожды выказывал способности прямо-таки выдающиеся. Да и посмеяться не грех, напротив -- дело весьма хорошее.
       -- Действительно, Ворона, что это за тухлая пропозиция серьезного дела? Тоже мне дело нашел! Да еще и Вжесть в сотоварищи пригнул. Вон, видишь, как Оне себя выражают? Морщатся. А что сие означает? Что гусь свинье не товарищ.
       -- Товарищ, товарищ. Ты, Василий, не все знаешь. А что морщатся, так ихняя природа такая.
       -- Природа не природа, а надо бы чайку, да спать. Завтра наладить лодки, сетеночки кинуть и вообще, -- вздохнул Рыба.
       -- А сколько на клешне?
       -- Да уж за полночь заехало.
       -- Ну, не может быть.
       -- Так-так, верь мне, сынок.
       -- Что-то Сева под дурное влияние попал. Все молчит.
       -- Да нет, Лицо, я слушаю, вообще отдыхаю душой.
       -- А телом?
       -- Телом тоже. Даже не верится после столичного озверения, что существует такая забытая тишина. Я думаю, что и Вжесть молчит, главным образом, из потребности не нарушить зыбкого равновесия этой тишины в себе.
       -- Что? Зыбкое равновесие? А кто нажрался вопреки всякому зыбкому и прочему равновесию?
       -- А это, Геша, и есть диалектика: нажраться, потерять, но через то и укрепить это, как его, зыбкое. Ты ж, Ворона, у нас философ. Гражданке Буевой экзамен держал про зерно, которое вроде умерло, а из него, глядишь, выперло такое, чего и вообразить неможно. Пора уже поднатужиться и понимать окружающую действительность.
       -- Что-то ты не путем сердит, Игоряша. Сижу я вроде тихо,размышляю...
       -- Вот и сиди, размышляй, как Вжесть с Севой. Оно и благороднее выходит.
       -- В совершенном с вами согласии пребываю.
       -- Ну а коль пребываешь, то налей кипятку да сахару пару кусков.
       -- Ты как, Федор, пьешь? А ты, Лицо?
       -- Плесни, коль не лень.
      
       Все давно спали, а Сева сидел у печи, разбивая кочергой догорающие угли. Вжесть уже крепко заявил свое присутствие, развесив по стене рюкзак, ремни, патронташи, ружье, нож в особо выделанных лосиной кожи ножнах; выложив на подоконник коробки пыжей, провощенную леску, тройники, блесны и с десяток пачек "Примы".
       Жаба спал с краю, собрав в углу опрятную коллекцию сапог, портянок, запасного белья, стопку бумаги и многочисленные целлофановые пакетики с ему только ведомым содержимым. Остальные просто свалили вещи в кучу, подложив под голову кто рюкзак, кто сапоги.
       Угли прогорели. Сева вздохнул, потянулся, осторожно ступая, вышел в сени. В сенях дверь проскрипела с потягом, пахнуло холодом, стылым настоем болотных трав. Далеко во мгле угадывались зубцы елей. Ветра не было. Сева осторожно прикрыл дверь и, неслышно ступая, направился к озеру. В старом амбаре, куда он заглянул мимоходом, еще был в силе запах куриного помета.
       -- Совсем, видно, недавно Ягу увезли. Еще, может, и постоит изба. Тогда бы приехать в глубокую осень, хоть и с Вжестью. Буду слушаться. Все потечет как надо. Ведь так просто угодить человеку. Можно по мальцовому методу рыбы наколотить. Вжесть непременно успеет в каком-нибудь хитром подледном лове. Вечерами будем выпивать бутылочку. А кругом на десять верст тишины. Клево.
       Озеро лежало совершенно неподвижно. Длинная узкая коса, прозванная Вороной ВАКом, едва различалась. Обычно в погожие дни две-три важные вороны что-то степенно докладывали своим скучающим сотоварищам, время от времени крепко долбя клювом недовольно почтительного собрата. Жаба порывался разогнать заседания, но всякий раз снисходил к просьбам Вороны.
       Сева медленно шел песчаным берегом, время от времени ковыряя сапогом небольшие голыши.
       И точно -- Гуляш! Так и тянет в эту пустоту и холод ночи. Пожалуй, дойду до плотвиного заливчика и поверну. Надо же когда-нибудь спать. Ого, крепко долбануло! Видно, здоровая щука! А может и судак. Пора, однако, и честь знать. А то этак-то всю ночь прохожу. Хм, Гуляш!
       Он быстро зашагал обратно и уже было поровнялся с баней, как вдруг две крупные серые тени метнулись в сторону, крепко стуча копытами по убитой земле.
       Кабаны! Что-то отыскали в Василисином огороде. Вот Вжесть бы возрадовался. Но что же это они там копали?
       Сева перелез плетень, и через несколько шагов увидел подрытые кучи земли. Он пошевелил ихсапогом, но ничего не найдя, вздохнул и зашагал прочь.
       Ну, Вжесть завтра наведет науку! Может, еще и ночь проторчит в засаде. А что? Кабанятина -- дело хорошее. Вжесть же как будто и угощал под Новый год. Глядишь и отловит. Вот уж наде лает всякого кожаного снаряда!
       В избе было жарко. Дух от сапог, портянок и несвежего исподнего стоял несокрушимо плотно. Сева разделся, потрогал ступнею колкий лапник и деликатно внедрился между Лицом и Вороной.
      
       Как всегда Жаба проснулся первым. Скосив глаза, увидел набрякшее лицо Вжести, безнадежно провалившегося в тяжелый, угрюмый сон. Впрочем, в отличие от Вороны и самого Жабы он никогда своих снов не рассказывал. Но, судя по характерному очертанию толстых губ, и во сне был чем-то недоволен. Далее взгляд Жабы уперся в чеканный профиль Рыбы. Профиль неожиданно открыл глаз, равнодушно глянул в потолок и, не глядя, протянул руку, потрогал Жабину лысину.
       -- Чудище обло, огромно, озорно, стозевно, мудро, пьяно и в полном согласии с Александром Федоровичем, если не возражает.
       Жаба глядел сожалительно-снисходительно.
       -- Федя, ты хороший человек, но душою слабой и блудливой берешь неверные уроки у Лица с дураком Вороной. Они ловко внушают тебе зазорные привычки, эксплуатируют твою всем известнуюдоверчивость! Что может быть у тебя с ними общего?! Такой человек, как вы! Александр Федорович! Врач!
       -- Ты же сам соблазнял дураком, а теперь ругаешься.
       -- Ладно, Федя, вижу вашу искренность. Предлагаю встать и даже умыться.
       -- На улице еще холодно, да и покурить не грех.
       -- А что, Федя, видел ли чего во сне интересного, цветного?
       -- Как же, снилась мне та баба, с сержантской складкой меж грудей. Будто едем мы с ней на детских трехколесных велосипедах через Архангельское в мою больничку, а навстречу пилит Баварская Шея на точно таком же трехколесном. А вокруг мотоциклисты, "Чайки", "ЗИЛы". Берет он это мою Сержантскую Складку и в какой-то "ЗИЛ" запихивает. Я, натурально, за ней. А внутри Лицо с Вороной и еще две бабы. А что, Баварскую Шею не берем? -- спрашиваю. Нет, говорят, срочно едем в Крутик, там нас ждет Жаба. Он десять лет в бане не был. Тут закрутились мы вверх, аж в ушах заныло. Ну, я и проснулся.
       -- Вот видишь, Федор, даже во сне они тебя достают.
       -- Кто? Бабы?
       -- И бабы тоже. Ну, давай вставать. Надо чайку попить да лодки собрать.
       Рыба вышел из мешка, устроил мосластый остов на широкую скамью с "Примой" в одной руке и сапогом в другой. Задумавшись, он выронил сапог. Затем по привычке навел инспекцию, тщательно осмотрев обе стопы.
       -- Нога в состоянии покоя, -- объявил он.
       -- Вот ты, Федор, мне объясни: всякий раз производишь дознание, а мер не берешь. Конечности в полное запустение привел. Я хоть и не был десять лет в бане, согласно гнусной легенде, но такого не допускаю.
       И Жаба в свой черед с удовольствием оглядел действительно крепкие чистые пятки.
       -- Что меры, Игоряша? Один предмет. Я того мнения держусь, что пусть орган сам беспорядок пресекает.
       -- Этак, глядишь, он тебя пресечет.
       -- Ничего, мы на него всегда управу найдем. Вот еще малость погодим, а там и того.
       Ну что? Идем умываться?
       -- Пожалуй.
       Рыба, пару раз зачерпнув воды, обозначил умывание.
       -- Вон под тем островком в прошлый раз здоровенного судака поймали.
       -- Как же, помню. И вместо того чтобы сожрать, дурак Ворона взялся его вялить да и сгноил.
       -- Конечно, Геша не прошел науки, но с мелочью у него получалось, да и с той старой щукой: целый год с пивом жевали.
       -- Случай, Федя, чистый случай. Зачерпни ведро.
       -- Не сказать, чтобы те'пло.
       -- Не сказать.
      
       В избе уже орудовал Василий: растопил печь, еловой лапой вымел пол, дверь подпер поленом, выпуская тяжелый ночной воздух и норовя выгнать Ворону из мешка, но получая в ответ крепкие пожелания, именования и направления.
       -- Жаба, уйми дурака. Гони его от мешка, он нарушает сон старого товарища.
       Но Жаба был совсем в других видах:
       -- Кто лежит в этом великолепном, синем, прошлым годом украденном мешке? Кто не желает знать старых товарищей по плаванью? Хотя можно сказать, глядит в упор мутным оком? Это -- .Барцо. А-а-а.
       Последнее "а-а-а" вышептывалось широко открытой пастью на манер глубокого выдоха. Тут же случилось и объяснение:
       -- Ворона постоянно борется с жизнью, особо в последнее время достает она его всякими мелочами. И за это он Барцо. А-а-а-а.
       -- И Старый Осел туда же. Нечего делать. Встаю, встаю. Встаю, подвигнут Жабою и дураком вторым.
       -- Слышь, Лицо, как он о тебе понимает?
       Сева и Вжесть тоже полеживали в мешках. Сева смеялся, Вжесть тоже разрешил себе пару раз ухмыльнуться, но быстро придавил разрешение, закурив неизбежную "Приму".
       -- Чаю, чаю хочу, -- заныл Ворона. -- Вжесть, покурим?
       -- Ворона, возьми, сколько сам знаешь, пачек и больше не приставай.
       -- Слушаюсь, капитан. Вот только сам не знаю,сколько.
       -- Ну врешь! Возьми пять.
       -- А шесть можно, капитан?
       -- Можно, если отстанешь.
       -- Нет, шесть много. Пять, пять возьму, капитан.
       -- Господа, прошу к столу. С кружками, -- энергично объявил Лицо.
       -- Федя, не заваривай чифирь, пожалуйста.
       -- Какой разговор, Игоряша? Я в кружке заварю.
       -- Приятно иметь с тобой дело, Федор. Открытой души человек.
      
       Вжесть, куря несчетную "Приму", довольно жмурился навстречу веселому солнцу. Весь кожано-ружейный приклад ожидал на лавке быть притаченным к различным частям его грузного тела. Ремень и патронташ уже уселись, затем еще патронташ и прекрасно сделанный нож (стараниями известного умельца, с которым долгими зимними вечерами обсуждалось качество подшипниковой стали, варианты отделки и форма клинка).
       Вжесть, если не секрет, куда собрался?
       -- Как это не секрет? Тайна, тайна, большая тайна, -- Ворона проткнул воздух указующим перстом.
       -- Витек, а можно с вами?
       -- Ну, Сева, ты его ставишь просто-таки в безвыходное положение. Что прикажешь отвечать? Можно -- этак все полезут к Шерсти, нельзя -- в еще большей степени. Единственно правильное решение (хоть монополия на единственно правильные решения давно принадлежит, сами знаете кому) просто тихо следовать за Вжестью, что Сева, да, пожалуй, и я сейчас и сделаем. -- Тут Лицо вскочил и проворно натянул сапоги.
       -- А мы, Александр Федорович, давайте займемся лодками. И ты, Ворона, если желаешь.
       Ворона стоял, молча уставившись в потолок, оклеенный старыми газетами.
       Жаба, отпасть! Гляди на газету "Гудок".
       А чего там?
       "На плечи механизмов". Репортаж. Да и рядом не
       хуже -- ,,Слово в глаз". Вот ведь где чистое золото лежит. А мы все сбоку ковыряем.
      
       На дворе у старой колодины Рыба по пояс голый принимал благодатную теплынь. Он с сомнением глянул, не снять ли и сапоги, но решил, что не стоит. И так хорошо.
       -- А что, Федор, погода, воздух и вообще искусство?
       -- Прекрасно! -- подтвердил Ворона.
       -- Ну, давай глянем, что с лодками.
       Стали не спеша раскладывать дюралевыйскелет.
       -- Геша, ты, кажется, грозился купить новые пассатижи? Тащи-ка их сюда. Да-а-а-а! Славяне совсем не хотят работать. Рыба, ты только взгляни на изделие! Это же надо, какое явитьискусство!
       -- Ну, за них беспокоиться не приходится. Такого искусства на наш век хватит.
       -- А ты-то, Ворона, куда глядел?
       -- Куда-куда. В окно.
       -- Вот что значит совсем не иметь слесарного начала. Сейчас видно -- пустой человек. Ни в какое правильное дело употребить нельзя.
       Ладно, Игоряша, не квакай, не велика беда.
       -- Эх, Барцо, Барцо! Непутев, а ведь имеет способности, да все не в ту сторону.
       -- В ту, в ту самую. Вот и Александр Федорович подтвердят.
       -- Это они определенно подтвердят -- вместе по бардакам шляетесь. Вместе и напаяете.
       -- Ничего, Александр Федорович возьмут меры.
       -- На этот счет у них своя теория, многого вам никак не обещающая. Так что готовься, Геша. В лучшем случае, подцепив триппер, крутить "Сулико".
       -- Что ж, Игоряша, все имеет свою цену. За удовольствия надобно платить. Тащи-ка оболочку, натягивать будем.
       Через два часа лодки были готовы, снесены на берег, проверены на плаву. Ворона предлагал двинуть к дальнему концу озера: кинуть сеть в окуневую яму и болотистую протоку, ведущую к лосиному острову.
       -- Вжесть вроде заявлял претензии ставить сети? Надо бы уважить.
       -- Тогда давайте в Городню пойдем. Щуку поглядим.
       -- Это можно. Пары стволов хватит?
       -- Вполне.
       Ворона очень гордился своей одностволкой с затейливой резьбой цевья и ложа, прикупленной у старого приятеля Альвиль Георгиевича Цупия. Тот, в свой черед, достал ее на базе ЦК, имея ходы через своего деда, старого большевика. Всякий раз вспоминая благодетеля, Ворона адресовался прямо к деду, напевая: "Это что за большевик лезет там на броневик?.."
       Рыба разместился на носу, Ворона в середине, Жаба устроился на корме, где долгими стараниями выделанная березовая спинка плавно облегала сутулую спину. Весело полетели вперед, ударив в четыре весла. Поровнялись с ВАКом, заседание еще не открывалось, только воробьи сновали в прибрежных камышах. Прошли мимо первого островка. Громадная глыба гранита на его берегу была почти затоплена: вода стояла высоко. Миновали второй островок и вошли в короткую протоку. Здесь обычно хорошо садились на живца щука и язь. Остатки старой "морды", род плетеной мотни с разбегающимися к берегам краями, перегораживали протоку в самом узком месте. Осторожно вытянув пару кольев, протолкнулись дальше.
       -- Легче, легче, Геша, на колу сидим. Подай вправо. Купаться нет ни малейшей охоты.
       -- Да, Геннадий, ты уж, пожалуйста, поаккуратней. Гляди у моста, там всегда дряни навалом.
       Старенький мост, середину которого начисто выело время и небрежение, вскорости миновался. Именно через этот мосток тому много лет назад Жаба и Лицо открывали Закочужье. Правый берег отодвинулся, далеко отошел в сторону. Впереди стоял остров, на котором как-то прожили целое лето. Грибов тогда была прорва.
       -- Жаба, а помнишь, как копченых лещей охаживал?
       -- Ну, ты тоже не отставал.
       -- Надо бы наладить это дело опять.
       -- Вот и наладь.
       Из-за поворота выбежало несколько серых изб: Михайловщина.
       -- Зять Серега ныне здесь проживают?
       -- Отъехали от Василисы Евдокимовны после отсидки.
       -- Завтра нарисуется чай пить.
       -- Зять ничего, мужчина серьезный. Сам вперед с разговором не суется.
       -- А Ленька все то же: вал отбора мощности?
       -- Да. Крепко забили ему в башку эту фразу. Вот и не справилась бедная голова. Налился тот вал отбора важностью необыкновенной, силою мистической, и носит его теперь Ленька, как самое в своей жизни твердое и торжественное дело.
       -- Да, Серега покрепче. В философию глядит.
       -- Однако долго пилим.
       -- Дело поправимое, нажмем, Федор.
       Крепче ударили в весла, вылетели из узкого горла и, перебив широкий залив, оказались в Городне. Здесь взяли особое внимание. Убрав одно весло, двигались совершенно без шума. Впереди взорвалось. Две кряквы, тяжело отрываясь от воды, уходили низом. Одновременно громыхнул дуплет Рыбы и более сухой удар длинной Гешиной одностволки.
       -- Снял! -- заорал Ворона.
       -- А вот поглядим, -- возразил Рыба.
       Жаба молча работал веслом, пока не схватил добычу за бархатно-зеленую голову.
       -- Ну, сегодня нам Лицо жаркое построит. Теперь дело за ухой, господа.
       -- Кто снял?
       -- Есть будем -- узнаем. У тебя, Федор, что было -- четверка с двойной? А ты, Геша, пятерка? Без хлопот расследуем подвиг.
       Даже в разлив ширина реки не превышала
       шести-восьми метров. Густо стояла между кочек черная илистая вода, иногда закипая газом. Длинные нити водорослей из глубин бежали к поверхности, колеблясь едва различимым течением. Вдоль берега там и сям торчали трухлявые стволы берез, жиденькие сосенки. Между ними прорастал крепкий кустарник. Далее по обе стороны прилег мрачный ельник. Одинокая дробь черного дятла тоскливо ложилась на сердце.
       -- Гляди, гляди. Ворона, не пропусти. Еще и щукой разживемся.
       -- Ох, и туловище! Ох, и жрать здорово! И так уж сравнял шею с плечами.
       -- Ты, Ворона, не ругайся, Игоряша организм имеет, а у тебя что? Одни пустяки. Соображать надо.
       -- Ладно, Федя, пусть его. Надо снисходить товарищам. Ведь он почему взвился? Сам убрать добрый кусок не прочь, но крепко кушать нельзя. Девушки любить не будут. Совершенно завиральная, впрочем, идея. Одно слово -- Барцо. Ты погляди, до чего себя довел? Эта обвисшая шейка совершенная черепаха. Уже требует специальных мер в виде свитера со стоечкой. Оно и спортивнее выходит и черепаху закрывает. И вот постоянно подвигнут на такие мелочные, утомительные и глупые маскировки. Вместо того чтобы дать волю организму и весело презирать последствия. Опять же...
       -- Заткнись, Окорок, уху пугаешь,
       -- Ничего, она сейчас в любви, плохо соображает. Вроде тебя, Геша.
       Жаба едва шевелил веслом, отталкиваясь от кочек на поворотах. Медленно открылась глубокая заводь. В дальнем конце что-то морщило воду.
       -- Игоряша, не шевелись, -- едва выдохнул Рыба.
       Опять гром дуплета смял тишину.
       -- Далеко.
       -- Да вроде взял. Нажми-ка к той кочке.
       -- А-а-а! Молодец, Федор. Две щуки: одна здоровая и поменьше.
       -- Похоже, самцы.
       -- И очень хорошо. Один из них ты, Геша. Ты, конечно, догадываешься, который.
       -- Ну-ка, глянем, куда Гешу уработало? О-о-о! Плохо, очень скверно! Голова. Хоть и не очень крепкая, а все ж таки своя.
       -- А второго, Жаба, не признал?
       -- Второго? А что в нем?
       -- Как что? Гляди внимательней -- шеи нет? А глаз? Другого такого не сыщешь!
       -- Да, Игоряша, хоть и горько мне это выговаривать, но приходится принимать факты. Как есть они упрямая вещь. Вот и за ушами, то бишь за жабрами, та же сеченая крупная клеть.
       -- Ну, хорошо, Федя, а ты куда делся?
       -- Я? А куда мне деваться? Я в ваши игры не играю.
       -- Но ведь ты же Рыба, Федя? И уже не помню, как давно, а говоришь, не играешь.
       -- Да. Я -- Рыба, но я -- другая Рыба. Из другого, так сказать, измерения. Ты, Игоряша, у нас большой специалист по измерениям. И легко можешь это сообразить. Вот, например, в каком измерении ты -- боров? Глупо отпираться, факт несомненно установленный дорогими товарищами. Также и я. И, заметь, не отпираюсь.
       -- Очень интересно вас послушать, Александр Федорович. Иногда чего и дельного скажете. Это я вам говорю, чтоб вы знали.
       -- Спасибо, Игоряша, на добром слове. Да не пора ли и возвращаться? Честно сказать, не люблю я это место. Вот даже и солнце, а все что-то давит душу.
       -- А ты, Ворона, что скажешь?
       -- Прав Рыба. Действительно, местечко в самую пору для какой-нибудь кикиморы или упыря болотного. Того и гляди выскочит дрянь несказанная да и заявит: я здесь живу.
       Жаба, выслушав все это необычайно серьезно, стал разворачивать лодку. Одно весло, схваченное густым пучком водорослей, не поддалось.
       -- Не пускает его.
       Жаба напрягся. Багровые складки побежали к затылку. Лодка сильно накренилась.
       -- Да отдай ты Ему весло, Игоряша. Чего упираешься?
       -- Еще чего!
       Жаба потянул весло, водоросли соскользнули. Резким толчком лодку бросило к берегу.
       -- Жаба, ты ж нас чуть не перевернул!
       Это не я, это Он!
       -- Да, совсем плох старый товарищ. Далеко ушел в страну дураков. Не догнать.
       -- Отчего ж плох, Геша? Может, то страна золотого ключика? И нам самим не вредно было бы туда прогуляться. Старый Осел знает секрет и гуляет, а мы даже к берегу не прибились.
       Жаба не отвечал ничего. Сосредоточенно глядя вперед, он споро работал веслами. Опять снималисьутки, но далеко. Наконец, показалось озеро. До дому оставалось не более часа.
      
       Уже затемно вернулись Шерсть, Сева и Василий. В избе было сухо, тепло. Печь тихонько гудела. Багровые блики и тени струились в дальний угол. Жаба сидел у стола со свечой, укрепленной в наплывах стеарина. Перед ним лежала стопка серых листков. Маленькая кожаная папочка держала пачку исписанных страниц. Пахло березовым веником. Чисто прометенный пол смочен водой. Из щели около сеней уверенно вышла крыса, оглядела теплый устойчивый порядок, понюхала стоящие в углу сапоги, и ушла обратно.
       -- Жаба, можно полюбопытствовать?
       -- Да это, Сева, все старое. А полюбопытствовать можно.
       -- Ну-ка дай взглянуть, что оне наквакали в будущее?
       -- Да, Лицо, большие грубияне.
       -- Хорошо вяжете, Игорь Исаакович, вот вам наше честное грубое слово.
       -- Жабушка, все ты пишешь, упираешься, не жалея трудов, не требуя награды.
       -- Нет, Федя, от награды не отказываюсь. Согласно Геше, каждый труд должен быть "оплочен".
       -- Так то должен быть. Одно голое умозрение. Безо всякого навара.
       -- Все ж таки я имею надежду.
       -- Надежды юношей питают...
       -- А вот, положим, верно, Жаба сдает свою постройку за большие бабки. Воочию встает задача распределения. Вот здесь мы с открытой душой ему поможем. Совершенно разгрузим от усилий.
       -- Ну, спасибо, Лицо. Наперед утешил.
       Я с детства любил море, -- уронил Рыба.
       Давай, Игоряша, потратим бабки с толком. Купим корабль и поплывем по синему морю к неведомым островам...
       -- Корабль дураков.
       -- А грубияна не возьмем, пусть его ест одно сено.
       -- Нет. Протянем его пару раз под килем. Чтобы вошел в правильное чувство.
       -- Шерсть, конечно, поставим шкипером. Потому как хорошо разбирается во всех этих сетях и будет рад такому количеству парусины.
       -- Но изъявлять только технике, а все прочее согласно решения великого Жабэка, некоронованного короля Анголы.
       -- Никогда в ней не был.
       -- Ты ж понимаешь, это не может являться препятствием для короля.
       -- А на одном из неведомых островов Жаба напишет другую замечательную книгу. Мы купим еще один корабль, и в полном согласии поплывем к неведомой ебени матери.
       -- Лицо, будешь жить только под килем, а сейчас за нарушение замечательной нашей мечты и в преодоление неизбывной грубости иди за водой.
       -- И то дело.
       -- Что-то точит нашу Личность.
       -- Не думаю. Он сюда за тишиной приехал. Но, как кажется, природа его желает героического напряжения.
       -- Темно чтой-то.
       -- Ну, помнишь это коктебельское спасание на водах? Ты еще подпилил на "Яве" из каких-то калмыцких степей.
       -- А, вот ты к чему.
       -- Ну да, мы взяли лодку и уже довольно пьяные поплыли в Сердоликовую бухту, и -- что такое! -- народу невпроворот. На лодках, кругах, матрасах. Кишат. И этот гнусный экскурсионный пароходишко там же болтается, битком забит.
       -- Да, да. И все смотрят на бедного паренька и ждут, когда. Лицо говорил, еле разогнул ему пальцы. Он совсем окостенел на этой скале. Два часа неизвестно за что держался.
       -- А ты ж, Игоряша, вроде не пускал Лицо?
       -- Как же, не пустишь! Зато как был по-детски весел и светел в те несколько оставшихся дней!
       Рыба тихо выступил из сеней с уже разделанной уткой.
       -- О! Потушить с морковкой, лучком, картошечкой.
       -- Вот-вот, Василий, давай. Я уже все вынул. Щук Ворона в снегу положил на дворе, может, уж их завтра, -- скромно добавил Рыба.
       -- И щук! Хорошие пареньки -- такие способные, скромные. А вот мы с Вжестью в глухаря мазали. Вжесть рассматривал это как совершенное посрамление искусства: бил картуз о земь. Между прочим, на Окуневой яме жор идет неслыханный, непременно сетку там кинуть.
       -- Да, Лицо, если не секрет, ты из какого измерения?
       -- С этим вопросом адресоваться к Жабе, он -- признанный авторитет.
       -- Но сам-то ты имеешь что сказать?
       -- Решительно ничего.
       -- Не хочет открываться товарищам. Запирается.
       -- А я так думаю, что Вжесть все это давно превзошел. Гляди, как увесисто смотрит.
       -- Нет, я ставлю на старого Исаака.
       -- Да он-то на нас не хочет ставить.
       -- Они хочут свою ученость показать.
       -- Врешь, Они совсем другие, не вам чета.
       -- Лицо, я что-то не уразумею, чего хотят дорогие товарищи? Что за измерения? По какому поводу?
       -- Ну, Сева, вопрос это сложный и отчасти исторический. Ежели начать от корней, то когда Жаба учился на физмате, понятие времени как четвертого измерения крепко засело у него в тыкве (как вал отбора у Леньки). Тут появилась еще несчастная информация о летающих тарелках. Жаба долго об этом размышлял по своим, не совсем ведомым нам законам, и твердо решил помещать все явления из области таинственного в четвертое измерение. Верно я излагаю, Игорь Исаакович?
       -- Согласно простоте своей, верно.
       -- В таком случае, не желаете ли дополнить, разъяснить, указать важнейшее?
       -- Сделать этого ничего нельзя.
       -- Что так?
       Жаба только вздохнул.
       -- Ну вот, Сева, вопрос, в меру отпущенного мне, я осветил. Теперь и ты можешь над ним поработать.
       -- Не знаю, как насчет четвертого, но само понятие измерения как категории пространства и времени очень интересно. Беда, однако, в том, что наши физические ощущения очень ограничены, и сколько-нибудь сложные соотношения пространства и времени не могут быть через них прочувствованы.
       -- Ну, не скажи. Я вполне ощущаю энмерного борова в трехмерной Жабе. Могу даже выразить это чувство...
       -- Ладно, Лицо, давай-ка выражать утку через жаркое. Время позднее.
       -- Уж час как выражается с морковью и луком, а вы, Александр Федорович, все в мечтах пребываете.
       -- Вжесть, покурим!
       Вжесть чиниться не стал. Молча выдал Вороне "Приму". Скоро все сидели за столом, дружно ходя в миски. Запах поднимался самый замечательный. Рыба перестал жевать, задумался и вынул изо рта дробину.
       -- Сейчас наведем экспертизу. Вжесть, какой это размер?
       -- Четверка, пятерка. Пожалуй, четверка ближе будет.
       -- Слышь, Ворона?
       -- Ты жуй, жуй дальше. Еще не все откопано. Да и эксперта надо проверить.
       -- Преступное неуважение, легкомысленный навет.
       Вскоре захруптел Сева. Следствие установило: опять четверка.
       -- Все, Ворона, бегут тебя лавры. Но как есть ты не глупый человек, то должен принять независимо.
       -- Ты ешь лучше. Два куска впереди.
       -- И чего ты, Геша, так огорчаешься? Столь ли высока слава ружейного искусства? Гляди, как Федор спокоен. Именно как оно и заслуживает.
       -- А сетки так и не кинули.
       -- Что ж за беда. Завтра кинем.
       -- Хорошо бы язя умыкнуть.
       -- Пошли, Василий, погребешь, я сети кину.
       Идемте, Виктор Викторович, коли не шутите.
       На воде было чуть ли не темнее, чем на берегу. Далеко бежал всякий шорох. Волна лениво шевелила жирный след луны.
       -- Стой, Лицо. Как пойду сеть выбрасывать, наволакивай потихоньку к яме.
       -- А грузила?
       -- Уже навязал.
       -- А вторую куда?
       -- Напротив ВАКа, там лещовый ход может быть.
       Тишина стояла густо, неколебимо.
       -- Что ж, Василий, вроде все путем. Завтра проверим.
       -- Завтра тебя не поднимешь.
       -- А ты все-таки попытайся.
      
       Василий пробудился рано, неожиданно рано. Он поколебался несколько: не нырнуть ли обратно в сон, хотя утро уже обозначилось лохматым туманом, тершимся о запотевшие окна. С сомнением глянул в сторону Вжести, но там застыло столь капитальное недовольство, что будить его смешно было и пробовать. Конечно, если б вошла действительная нужда или колыхнуло шкодливое чувство, которое Вжесть был большой мастер вызывать, ничто бы его не спасло. Но иногда Василий любил эти ранние пробуждения, бесшумное выскальзывание из мешка, осторожные сборы, неопределенное, но приятное томление, чувство потерянной первобытности на воде.
       Кое-где сквозь дыры в тумане уже пробивался горячий солнечный луч, слышнее бежала вода под килем, от брезентовых бортов лодки поднимался пар. Он решил, что начнет с дальней сети. Не торо пясь подтянулся под лесистый берег, тревожа веслом залежавшуюся ночную тень. Развернул лодку и, охотно следуя прихоти заливчиков, бухточек, мысочков, двинулся к тому месту, где прятался конец сети. На подходе он бросил весло, вынул из кармана пассатижи, привязал к ним кусок веревки, опустил ее за борт. Понял, что промахнулся, развернул лодку и повторил маневр. Скоро в руке отдалось ровным напряжением. Зацепил. Осторожно выбирая веревку, он подтянулся, увидел медленно идущий из глубины край сети, простроченный светлым пунктиром поплавков. Провел лодку так, чтобы сеть стала у борта. Распутав ячейки, вынул пассатижи и на минуту задумался. Теперь все было готово и стоял он правильно. Рука занемела. Вода все-таки была очень холодна. Первая половина сети пуста. Зато в середине второй в разводах слизи лежало два крупных язя. Еще не видя их, он почувствовал неровные толчки, а затем в клубке запутавшихся ячей различил два темных пятна. Аккуратно расправленная сеть скоро уходила в глубину. Он следил сколько было возможно, потом почувствовал, что замерз, круто развернул лодку и, резко бросая весла, заспешил к берегу. Там положил язей в снег, подровнял их к щукам. Смотрелись очень хорошо.
       -- Что, уже тряхнул сети?
       -- Одну, дальнюю.
       Жаба в сапогах на босу ногу и с полотенцем через плечо внимательно исследовал язей, потыкал пальцем в голову.
       -- А вторую?
       -- Оставил для Вжести. Надо же Им тоже свое удовольствие соблюсти.
       Жаба вздохнул: -- Хороший мальчик. Будем их жарить.
       -- Что, желаешь разобрать голову?
       -- Признаться, люблю. Через старого Исаака грешен.
       -- Вкус, значит, имеет, -- легонько нажал Лицо.
       -- Имеет, -- подтвердил Жаба.
       -- Ничего, крепки еще, Игорь Исаакович, нечего и пробовать голыми-то руками.
       -- Умываться?
       -- Это мы после. Пойду доложусь Вжести.
       -- Не встали еще.
       -- А прочие?
       -- Шевелятся потихоньку.
       -- Ну-с, приятных процедур.
       Рыба уже сидел на лавке в известной позиции.
       -- Что, Александр Федорович, нашли чего-нибудь новенькое? Чем порадуете науку?
       -- Мне б себя порадовать в самую пору, -- возразил Рыба флегматично.
       -- Последствия неосторожных связей? Не избежать таких оказий.
       -- Отчего ж не избежать, если взять меры.
       -- Так ведь ленитесь, не берете.
       -- Ленимся, но иногда берем.
       -- А вот Лева берет всегда, трудов не жалеет.
       -- У Левы триппер застарелый. Берет иль не берет он меры.
       -- Да вы, я вижу, сочинитель. Того не ведал, извините. Но надо доложиться мне господарю наедине.
       -- Кто этот господарь? Уж не Вжесть ли?
       Оне.
       Господарь Вжесть, можно вас потревожить? О! Глаз открыт. И кажется, даже без заметного отвращения. Хочу сообщить, что дальняя сеть мною, увы, без вас, в видах невозможности рано тревожить, проверена и со всей осторожностью возвращена в лоно вод. Притом обнаружено два язя, размера крупного, состояния доброго. Зная вашу чувствительность к подобного рода событиям, другая сеть, лещовая, согласно вашим предположением, нами совершенно оставлена на полную Вашу волю.
       В продолжении ернической этой речи Вжесть усилился не выразить ничего, а только попеременно открывал и закрывал тот самый прозревший глаз. Затем открыл второй и, глядя чуть ли не весело, закурил.
       -- Вжесть, покурим?
       Но даже эта гнусная игра, которую Ворона
       не уставал шлифовать, плодотворно разрабатывая детали и варианты, не могла испортить так хорошо начавшегося дня. Он тотчас это понял и не настаивал. С каждой затяжкой Вжесть заметно оживлялся.
       -- Как погода, Василий?
       -- Веселая.
       -- Можно пройти деревянной дорогой?
       -- Не увязнем ли? Там всегда много снега.
       -- Ну если много, можно повернуть на Лосиный остров.
       -- Ты как, Федор?
       -- Да мы вроде с Жабой Исааковичем собираемся поудить.
       -- Поудить! С таким человеком, как Жаба Исаакович! Это прекрасно!
       -- Что, Ворона, желаешь присоединиться?
       Подлещика, подлещика желаю заловить:
       Что? Да-да, конечно.
       -- Знаю верное место, укажу в силу необыкновенной нашей дружбы.
       -- Пой, пой, а вот и Жаба Исаакович грядут во всем аппарате. Красные и довольные.
       -- Довольные и красные.
       -- Курица или яйцо?
       -- Погода, доложу я вам, очень хороша.
       -- Да и умылись на удивление чисто.
       -- Это для Вас, Лицо, всякое умывание есть
       удивление.
       -- Вишь как заговорил.
       -- И вправду, далеко ушел Игоряша. Не с нашими скромными силами догонять. Вот Ворона просится в сотоварищи. Грозится подлещиком.
       -- Возьмем, он на воде себя хорошо оказывает. Я тебе, Геша, выточу удилище, а ты в лучшем виде навяжи все что положено. Да в обе лодки, чтоб не тесниться.
       -- Чаю, чаю, -- заорал Ворона. Он вскочил, подбежал к Жабе, приобнял и зашептал: -- Давай, Жабик, чаю. Сало жарь и протчую шурду-бурду. А мы тебя не оставим. Василий вон уже печь наладил, вода есть. Так что все на ходу.
       -- Ну а себя ты как понимаешь?
       -- Себя я понимаю, что общее руководство, побуждение, так сказать, к действию.
       -- Геша в своем роде совершенство. Рафинированный продукт системы.
       -- Ну, Сева, все мы из одного котла продукты. А вот где Ворона совершенство, так на какой-нибудь свадьбе. Одна установка барабанов -- целый спектакль...Что? Два танца и песня Первой любви? Червонец. Садись и слушай... По окончании в специальный плоский контейнер сливается вся какая не выпита водка. Другие и закуской не брезгают. Тяжелая работа. Имеется даже пиджак спецпошива: для свадеб. Облеванный несчетное число раз.
       -- Лицо, защитничек, идем с нами.
       -- Нет, я уж деревяшку потопчу. С Вжестью. И, наверное, с Севой?
       -- Я с удовольствием, давно не был.
       -- Ну и славно.
      
       Если идти от одинокой старой березы с перекрученным ветрами и растерзанным молнией телом, а потом забрать чуть левее, пересекая лежащие в звенящей тишине моховые болота, оцепенелые ряды чахлых елей, проросшие хлестким кустарником, сосновые клинья с теплыми шелушащимися стволами, то часа через полтора можно наткнуться на едва угадывающиеся, истлевшие остатки деревянной дороги. В свое время Яга, подогретая полустаканом водки, среди прочего показала, что дорогу строили немцы в пору недолгого, но капитального присутствия. То ли что-то вывозили, то ли, напротив, ввозили в эту лесную глушь. Потом бегущие ленты иван-чая метили невнятный след, но под иным болотным перелогом усохшие до звона деревянные брусья встречались до сих пор.
       Шли не торопясь. Часто держа перекуры. Разогретый воздух, блестящий всяким нечаянным лучом , простор неба, опрокинутый в застывшие, куда хватал глаз леса, скромная зелень вчера родившейся листвы веселили душу, гнали прочь дурное возбуждение города. Вжесть, еще раньше проснувшийся в добром настроении, сейчас прямо-таки лучился. Время от времени вынимая "Приму" изо рта и хозяйски обводя лежащие перед ним покорные просторы, он поднимал руку, силясь выразить нечто непомерное, но, не найдя верного слова, опускал руку и улыбался.
       -- Что, Вжесть? Затрудняешься верным словом? И правда, дело мудреное. И где они, эти верные слова сложены?! Мало кому открываются. Помните, у Набокова? Три мордатых молодца "одолевали" хозяйскую обстановку. И где-то там маятник "откалывал" крупные секунды.
       -- Да, -- весело подхватил Вжесть, -- опять же в Крыму досужий коммерческий деятель организовал увеселительный парк с огоньками. Но тут накатились большевички и потушили иллюминацию.
       -- Однако сюжетно тяжел.
       -- Это есть, но мастер отыскать у слова фантастический поворот.
       -- Смотри, Вжесть, кабанятина бегает безо всякого к Вам уважения.
       -- Как и ты, Лицо.
       -- Не скажи, я со всей ответственностью. Такой серьезный мужчина, как Вы! Да и Сева всегда... Скажи, Гуляш? Глупостей никаких не позволим в Вашем направлении.
       -- А ты уверен, что знаешь его?
       -- Чего?
       -- Да направление.
       -- Ну, Виктор Викторович, обижаете. Ваше направление есть РЕ-НО-МЕ.
       Шагалось как-то разлетисто, легко, даже глаз будто видел много дальше. Там, где лес круто сваливался в узкую долину, еще лежал снег. Но победительное солнце вытапливало его капля за каплей, обнажая смирные иглы, давно забывшие свет.
       -- Василий, тебе не кажется, что взяли лишку влево?
       -- Не думаю. Впрочем, скоро пойдут старые метки.
       -- Если верно идем.
       -- Если верно. Да я как будто уже и вижу одну.
       Огромная сосна улеглась года три назад на широком разбеге тропы. Сучья пропороли землю. Лысый ствол отдавал сухим звоном, если приходила охота постучать топором.
       -- Помнится, здесь как-то летом долго сидели мы с Жабой. Он был в ударе, вспоминал Калугу, где жил в избе со старухой и больным поросенком, и со скуки вместе с дураком завучем охотился на ворон.
       -- Сейчас начнется деревяшка. Давайте разойдемся. Я потихоньку пойду в середке, а ты, Лицо, и ты, Сева, легонько потопчите края. Может, нагоним петуха или тетерку.
       Лицо ломился рыжим пересохшим болотом, соображаясь не терять Вжесть из виду. С другого,
       менее обещающего края, прорывался Сева. Первый петух встал чуть не над головой. И метнулся к Вжести. Согласно грянул дуплет. Вжесть, поспешая к добыче, гнул не вовремя явившиеся кусты, ломал сухостой.
       -- Ну, что? Взял? -- Лицо и Сева набежали одновременно. Вжесть сидел на корточках, рассматривая в упор черного петуха.
       -- Однако ловок Вжесть. Далеко брал?
       -- Да где-то за пятьдесят было, он низом шел.
       -- А что, Витек, ты его вторым зацепил?
       -- Не скажу наверное, но похоже, что так. Хорош?
       Сева деликатно потрогал добычу.
       -- Красивый.
       -- Что ж, давайте продолжим по большому кругу, а там соединимся у Жабиной сосны. Сева, если хочешь, держись деревяшки, но будь на стреме.
       -- Может, ты, Лицо?
       -- Да нет, нормально.
       Скоро подняли второго петуха. Но Сева не успел встретить. Еще полчаса молча продирались болотом, забирая все влево. Затем пошел широкий ельник, где пару раз мелькнул выводок рябчиков, так далеко, что даже Вжесть не решался стрелять. Как-то разом отовсюду надергало облаков, заходили высокие макушки елей, все притихло и усыпительно зашуршал дождик.
       Вжесть сидел верхом на широком корне, прислонясь к еловому стволу, с неизменной "Примой".
       -- Уже устроились, -- Василий присел рядом. -- Севы не видать?
       -- Надо думать, подойдет как ни то.
       Сева, точно, скоро объявился.
       -- Ты чего такой красный?
       -- Клево, Лицо. А красный согласно природе организма. Который раз тебе разъясняю.
       -- Ну, тогда садись рядом. Найдешь еще одну сигарету, Витек? А хоро-
       шо что-то! Самой правильной беспричинной хорошестью.
       -- Погода скуксилась.
       -- Наоборот, такой уютный милый дождичек.
       -- Как же, милый! Вот Вжесть уж наверное несогласен.
       -- А чего ж? Действительно, клево.
       -- Все-таки надо двигать.
       -- Куда торопиться? Гуляем. Да и дождь.
       -- Еще нагуляемся. Верно, Витя?
       Вжесть молчал твердо. Дождь кончился.
      
       Ворона, отловив очередного окуня, нашарил в банке жирного червя. Но прежде чем насадить, долго пробовал жало крючка.
       -- Этим непременно подлещика зацепить.
       -- Да ты уж цельный день цепляешь.
       -- Вы, Александр Федорович, позвольте вам заметить, дилетант. Это вам не какую-нибудь завалящую бабенку прищемить. Терпение! Тайна! Ис-кус-ство!
       -- И все ради вонючего подлещика? В нем и тела-то нет. Верно, Игоряша?
       -- Это, Федя, одна только жадность. Желание потреблять с пивом в досужие зимние денечки. А песня об искусстве и тайне одна только фальчь. А что Александр Федорович какую-нибудь бабенку приголубит, так то дело, верно, доброе. Да ты, Геша, сам в любой момент продашь и тайну, и искусство, и подлещика за самую завалящую бабенку.
       -- Продаст, продаст, тому мы тьму примеров знаем.
       -- Во навалились! Чего ж вы здесь тогда торчите?
       -- А вот, во-первых, окунь и плотва тоже рыба, клюет, не зазнается, а потом тебя, Геша, надо разоблачать, ставить на путь. Ведь заврешься так, что не ведаешь, куда прешь. А кто выведет? Кто в потемках зажгет фонарь? Твои верные друзья Федя и Игоряша.
       -- Шли бы лучше печурку разожгли вместо фонаря, тем более непрошенного. Оно и вернее.
       -- Не хочет он нас понять, Игоряша, не внимает. А время, и верно, позднее. Поплыли-ка к берегу.
       Жаба проворно вынул якорь -- несколько дюжих булыжников.
       -- Ха-ха-ха! Ты что, Игоряша? Этим можно остров заякорить. Вот она -- неуемная жажда надежности. Все дураком прикидывается, а сам Собакевичем вышел.
       Счастливо оставаться, Геннадий. Ищите и обрящете.
       -- Стучитесь и отверзится.
      
       Ворона сидел на корме, удобно вытянув ноги, курил, вздыхал, слушал неясную возню в камышах. Поплавок уже не был виден. Время провалилось. Он чувствовал, как накатил холодный туман, поднял его и понес над озером, дальним болотом, нескончаемым лесом... Очнулся он от резкого толчка. Удилище чуть не выпрыгнуло из рук. Вот тебе и подлещик! Да тут чудище пудовна десять. Он стал осторожно подтягивать, боясь тянуть слишком сильно. Несколько раз он почти подводил рыбину к борту, пока, наконец, удилище не про-
       гнулось в последнем усилии и тяжесть исчезла. -- Все. Ушла. Какая рыбина сидела! Обидно. -- Глубоко вздохнув, Ворона бросил удилище, вынул весло и огляделся. Совсем темно и холодно. Пора прибиваться к дому.
      
       Однажды пасмурным утром Жаба, встав как всегда рано, умылся, растопил печь и нахмурился. Уже который день уселась невеселая погода с моросящим нудным дождем. Поначалу он находил много тихой печали в кротко стоящих лесах, близкой тяжести горизонта, невнятном лепете бегущих струй и даже веселился ребяческим гневом Геши, негодующе глядящим в нескончаемый дождь каждые пять минут.
       -- Это же яма, -- орал Барцо, -- дыра, в которую сливают опивки со всей округи. Здесь никогда не будет солнца.
       -- Легче, легче, Ворона. Иди полови рыбку. Сейчас очень хорошо клюет. И сам остынешь. Да глядишь, через день-два оно и кончится.
       -- Через день-два. Я солнца хочу! Я на юг хочу! Туда, туда на теплый юг.
       -- А картошки пожарить не хочешь?
       Ворона неожиданно соглашался, долго резал картошку мелкими квадратиками, топил сало, шевелил шипящие ломти. Затем проклятия яме возобновились. А ведь несколько дней назад удачно охотились в Глазовском лесу, ходили весь день и пришли затемно.
       Саша Соколов.
       Да. Молодой паренек, способный боксер.
       -- Имеет чувство.
       -- Умеет оседлать словцо.
       -- Подъехать с того конца.
       -- Приподнять и опустить.
       -- Отодвинуть и забыть.
       -- Вспомнить и выдвинуть.
       -- В правильную меру.
       -- Видно, ел тело курицы.
       -- Воспитывал сноровку.
       -- И без того б успел.
       -- Но не так.
       -- Угу.
       -- Эге.
       -- Жаба, ходи веселей.
       -- Это нам ни к чему.
       -- Ходи, верно говорю, в темноту придем.
       -- Василий...
       -- А?
       -- ...на.
       -- Ну, опять. Право, даже неудобно за вас.
       -- Сейчас бы пива.
       -- С нембуталом.
       -- Вот где порок открыто заявляет сам себя. Зачем это самоистребление в угоду неверного кайфа!
       -- Кайф-то как раз самый что ни есть верный. А самоистребление... никто еще внятно не объяснил, что с самим собой делать.
       -- Давай, Лицо, открывай пасть, что молчишь?
       -- Были, были прецеденты. Например, я англи-
       чанин и живу, чтобы быть здоровым.
       -- Это который?
       -- Который англичанин.
       -- Ну, видишь, Игоряша, какие смешные доводы. Просто глядеть не на что.
       -- Василий, а как же ХРД -- хорошее расположение духа, где печали границы дурного?
       Есть такая девушка. Конечно, надо бы утрясти еще кое-что, но зачем ходить нам так далеко?
       -- Ну не ходи, коли желания нет.
       -- Да, Александр Федорович, держитесь хоть и пива с нембуталом. А Жабик нажметна здоровье.
       -- Салом.
       -- Хоть бы и им.
       -- Имбирной.
       -- Уж какая есть.
       -- Жаба!..
       -- А?
       -- Ходи веселей.
       Уже наползали сизые лесные сумерки. Гуще наваливался туман впереди тропы. Упал холодный горизонт. Ночь развесила дрожащие огни.
       -- Я все думаю, Игорь Окорокович, зачем бременим мы старушку? Беспутны пути наши. Бесплодны труды.
       -- Думай за себя. А с моими путями все в порядке. Плоды опять же в должный срок имеем.
       -- Да-да. Эти плоды нам хорошо известны: курица в семью, портвейн про себя. Хотелось бы верить в эти простые формулы.
       -- Ничего нет легче. Вон и Александр Федорович уже который год этой верой жив.
       -- В точку, Игоряша. Видит Бог -- не пьем, а лечимся.
       -- Видать болезнь постоянна, коли лечению нет конца.
       -- Не понимает он нас, Игоряша. И помочь ему, стало быть, нельзя.
       -- Понимает он нас, Федя. И помочь ему, стало быть, нельзя.
       Жаба вздохнул и прошел в сени. Подобрал небольшую доску, выровнял края топориком. Вернувшись в избу, положил ее на стол, взял толстый карандаш и через некоторое время была готова картина. Центральное место на фоне неудержимо восстающего солнца и предполагаемого моря занимала громадная жопа. Из верхнего левого угла в нее целилась стрела с пронзенным сердцем и надписью: "Юг". В другом углу изображалась берцовая кость с витиеватой надписью: -- ,,Кость Геше. Десять лет". Прочие детали не довольно определенно вычерченные, предоставлялось доработать досужему воображению.
       Жаба навел последний штрих. Придирчиво оглядел свое творение , взял с подоконника большой ржавый гвоздь, оставшийся от горячки недавних устроительных усилий, и прибил картину над столом.
       -- Жаба Исаакович! Как верно понята душа юга.
       Тут Ворона, дабы не было никаких сомнений, умилительно указал на главный элемент композиции.
       -- Ну, Геша, если душа жопой оборачивается, плохи твои дела.
       -- А что это за "Кость Геше. Десять лет"?
       -- А это, Сева, в дополнительное утешение Вороне, что, мол, Старый Осел десять лет в бане не был. Жаба Исаакович не чета другим. Высок в своей миссии. Даже сознательное искажение действительности привлек в работу утешению. А ведь только две недели назад были в Виноградовских банях и много подняли пара и пива. -- Тут
       Василий глянул на серое заоконное уныние и неожиданно закончил: -- Вот по всему по этому надо немедленно снарядить экспедицию в Ворошилово, освежиться портвейном.
       -- Здоровая мысль. Это я как врач вам говорю.
       -- А вот с Вами и спутешествуем, Александр Федорович.
       -- Я, пожалуй, тоже немного поразомнусь.
       -- Вот и Окорок с нами своею охотой.
       -- Без грубостей, Василий. Игоряша этого не любит. И вообще, мужчина еще справный. А то -- Окорок! Одно поношение.
       -- Нет никакой грубости, тем менее -- поношения. Напротив, именование окорок несет в себе нечто положительное, основательное. В одну только пользу Игоряше.
       -- Оставь его, Федя. Личность -- совершенно потерянная. Пользует извилистый ум свой на одни пустяки, наш недалекий, но верный товарищ.
       -- Что ж! В сапоги да к лодке.
       Рыба, замотанный в первые попавшиеся тряпки, уселся на нос. Жаба, блестя новеньким целлофаном и целлофановой же шапочкой, -- на своей персональной корме. В последний момент Лицо коряво влез между ними.
       -- Лицо, без фокусов. Погода дурная.
       -- Не боись, Игоряша, буду во всем аккурате.
       -- Гляди, я на тебя надеюсь.
       -- Эх, погодка! Одно удовольствие.
       Рыба ударил справа, лодка развернулась.
       -- Веселей греби, Жаба. Что под дождем лишнего пропадать?..
       -- А что, Федя, много ли у нас денег?
       -- В котле немного, но имею персональную заначку.
       -- И... довольно?
       -- Я так понимаю, что довольно, хотя -- кто может знать наверное.
      
       Уже проскочили Михайловщину и въехали в Ворошиловское озеро. По дальнему берегу черные избы дымились, как разбросанные головешки.В деревеньке стоял местный маслодельный заводик. Ходил слух, что гнали сливки на экспорт. Однако за отсутствием холодильника и исправной дороги качество хужело в несколько дней, а бидоны якобы скисших сливок обменивались на всегда твердо стоявший в своем качестве самогон. Наконец, потянулись большие и малые острова, свежесрубленный мост и небольшое опрятное кладбище, куда незлобиво отправлялись местные жители, свершившие бесхитростный круг своих земных дел.
       -- Ловко просквозили. Теперь главное дело ларек не упустить. Заодно и о машине наведаться. Что скажете?
       -- Да, пожалуй, дня через два, действительно, надо ехать. Я Баварской Шее обещался не позднее десятого.
       -- Ты, Рыба, иди с Жабой к ларьку, а я насчет машины.
       У ларька уже терпеливо ожидала кучка старух.
       -- Когда отмыкают?
       -- Кто ж ее знает, сынок? А вам чего надоть-то?
       -- Известно чего, вина, водки.
       -- Есть, сынок, есть. Вчера завезли. А вы бы сходили к ней, что, мол, не можете ждать. Вторая изба от пекарни. Спросить Марью Степановну.
       -- Так, Марью Степановну. Спасибо, мамаша.
       Марья Степановна оказалась женщиной лет тридцати. Того деревенского здоровья, которое восходит на сметане, яйцах и прочей неущемленной благодати. Пока шли к ларьку, Жаба мрачно молчал. Тяжелый замок отомкнулся, старухи шмыгнули внутрь. Внимательно, как бы в первый раз, наблюдая полки с известным товаром. В промто-
       варном отсеке изобилие цинковых корыт подпиралось состарившимся без надобности пианино. Дальше шли горшки, телогрейки, плюшевые жакеты, столь излюбленные во всех необъятных частях нашей просторной родины. Был и другой нужныйи полезный продукт. Жаба долго мял портки чертовой кожи.
       -- Это будет не хуже знаменитых Вжестевых сапог. Гляди, Рыба, какая толщина! Ей же сносу нет.
       -- Да, похоже, что не ты, а они тебя сносят.
       -- Ладно, оставим это. Водка торопецкого разлива. Очень хорошо. Плодово-ягодное, тоже неплохо.
       -- Как насчет вермута? Надо утешить Вжесть.
       -- Вермута? Можно и вермута. Отчего не утешить. Ну, Федор, давай считать. Как насчет четырех бутылок водки и двух вермута?
       -- Вполне по силам.
       -- Тогда, может, усилим еще одной бутылочкой?
       -- Вермута?
       -- Нет, водки.
       -- Что ж, и это, Игоряша, нам по силам.
       -- Клево, Федя, еще немного хлеба взять.
       -- Василий, где ты шляешься? Когда товарищи, можно сказать, пропадают за таким делом.
       -- Нашел паренька с автобусом. Зовут Толик. Как раз через пару дней едет в Пено. Правда, рано.
       -- Говоришь, с автобусом? Говоришь, Толик? Говоришь...
       -- Это он говорит.
       -- Ну, да кто б ни говорил, это нам подходит. Теперь вот что. Предлагаю Вжесть порадовать одной бутылкой, а вторую потребить: холод, дождь, тяжелый путь.
       -- Нет нужды ударяться в перечисления. А вот взять полкило пряников, что ли?
       -- Пошли к лодке. Там небольшой навес имеется.
       -- Не люблю я пить из горла,
       -- Не люби.
      
       -- Что, Сева, заскучал?
       -- Да нет, Витек, нисколько. Имею странное расположение к дождям, туманам и прочей слякоти. Вообще, полный разворот к Гешиным чувствам.
       Ворона, нагруженный связками вяленой рыбы, прошел к огню.
       -- Весь засол вымок. Придется в печке сушить. А что, Вжесть, чай еще есть?
       -- Чай не забота.
       -- Оно, конечно, водочки пропустить было бы куда как лучше. Да с рыбкой, да с картошечкой жареной.
       -- Что ж, спасательные работы на ходу, будем скоро и с водочкой. И что это у тебя, Ворона, за странная тяга к югу? Ведь помойка помойкой.
       -- Помойка, говоришь? А кого я встретил в помойке, именуемой Гурзуф, прошлым годом? Не тебя ли с Князем? Идут этак интеллигентно, по-аглицки разговаривают. Понт наводят. Сева за темными очками скрывается. Князь тычет в книжку иностранную. О чем-то горячо выступает.
       -- Да это ж совсем особое дело. Мне нужно было статью писать и чуток расслабиться.
       -- Зачем же в помойке расслабляться? Вот мы с Юрком именно как полагается пребывали: -- всегда пьяные, веселые. Скажи спасибо, что и вас на ту же линию согнули. Вместе с аглицким понтом.
       -- Да, линия ваша была, действительно, веселая. Не помню уж, как и выбрался.
       -- А возвращались-то мы с Юрком и Князем. Всю дорогу бегали от паровозной бригады. Последнюю пятерку Князь в ресторане просадил. "Шампанского!" -- кричит. Где-то в украинских степях нас выкинули. А Князь успел. Бригада на пятки ему наступает, все мужичье дюжее и злобное, поскольку навару от нас никакого. А места надежно заняты, податься некуда, вдруг паренек с проходной полки встает, и Князь с ходу на нее залегает. Плоско так. Бригада в запале гремит сапогами мимо. Мы же только через сутки припали к столице.
       Вжесть, посмеиваясь, слушал трескотню Геши, востря любимый нож на тончайшего зерна брусочке, вполовину съеденном долгой службой.
       -- Значит, не дал он тебе поработать, Сева?
       -- Да я не крепко сопротивлялся. Охотно отложил должок. Охотно руководился по части выпить и закусить.
       -- Ну, выпить на пути. А вот гуляша не гарантирую.
       -- И не надо. Есть рыба, картошка, даже немного сала стараниями известного всем человека.
       -- Я полагаю, что известный человек уже в известной стадии.
       -- Оловянной?
       -- Если не стеклянной.
       -- Ну, Ворона, там Лицо на стреме.
       -- Лицо в таком составе первый и предложит выпить.
       -- Чего гадать, увидим. Хорошо бы вермута прихватили.
       -- Такого человека, как Виктор Викторович, непременно уважат, если выйдет случай, а случай, скорее всего, выйдет.
       -- Что там в заоконье?
       -- Все то же.
       -- Пойти дров принести. Печь слабеет.
      
       Моросило по-прежнему. Иногда переваливаясь через забор елей, набегал ветерок. Дождь замирал, но скоро, распознав его бессильный характер, принимался вновь. Сева пересек двор, схватил под навесом сколько мог унести поленьев. Улыбнулся чему-то. Одно полено зацепилось и вывалилось. Он не стал его подбирать.
       "Вот так тут осенью льет по неделям. Сиди у печи, пиши, размышляй. Благодать!"
       Время остановилось. Вжесть все еще точил нож, Ворона вязал очередной перемет. У обоих дымилась "Прима". Вжесть утвердил ее с краю, Ворона выступал серединой. Печь почти прогорела. Сева пошевелил золотое нутро, затолкал поленья, приоткрыл заслонку. На лицо заскочили горячие тени. Он потянулся.
       -- Ворона, а прошлым разом...
       Тут бухнула дверь в сенях, и объявившийся Рыба, хитро блестя глазками, подошел к столу. Сняв рюкзак, он подчеркнуто аккуратно выложил четыре бутылки водки и одну вермута. Под конец рука его все-таки подвела и снесла крайнюю бутылку, Но Ворона был в хорошей форме и тут же ее отловил.
       -- Александр Федорович, врач, наелись. А остальные товарищи?
       -- Согласно нашего путешествия, но тверды.
       -- Ага, уже дознание. Нет чтобы уважить, что какой труд, погода, взять в соображение. Одно поношение.
       Василий, лыка не вяжешь.
       -- Вяжу, вяжу. Либертэ, фратернитэ...
       -- И галифе.
       -- Еще полбанки?
       -- Нет, Жаба Исаакович, давайте культурно. С салом, картофелем.
       -- Федя?
       -- Пожалуй, но затем непременно кул-тур-нэ-э-э-э.
       -- Э. Уже татарский синдром.
       -- Виктор Викторовичу персонально. -- Жаба поднес бутыль к самому носу Вжести. -- Увы, вторую съели в пути. Слаб человек.
       -- Да, хороша торопецкая.
       -- Уж не чета твоим свадебным опивкам.
       -- Что ж ты их пил?
       -- А куда деваться, коли подпирает.
       -- Это все дурдомовское воспитание. Они там лечат, прививают отвращение к окружающей действительности.
       -- Ну да, в виде опивок.
       -- Ну, Окорок, выйдет случай, больше не проси.
       -- Выйдет ли, нет ли, а опивок не предлагай. И ты, Лицо, с салом поаккуратней. Реже мечи, дорогой товарищ.
       -- А это не я.
       -- Вот-вот, реже.
       -- Что я вам доложу... Найден Толик. Берется доставить в Пено почти с удовольствием и уж верно бесплатно.
       -- Погоди, Василий, на чем доставить?
       -- Рабочий автобус у Толика. Опять же, вхож в рыбнадзорные круги. Дружит с инспекцией.
       Примечаете, Виктор Викторович?
       -- А когда едем на Толике?
       -- Надо бы послезавтра.
       -- Скажи мне, Федя, как есть ты честный человек, товарищ и врач.
       -- Об чем это?
       -- Вот мы здесь все твои друзья, пьем, гуляем, несмотря на мокрые погодные условия, и желаем, можно сказать, того же и Вам.
       -- Витиевато излагаешь, Игоряша. Я, вроде, тоже пью, несмотря на, как это там, мокрые условия.
       -- Срочно промыть Тыкву, пока предохранители не сгорели. Слышь, Ворона? Плесни ему. Надо спасать Старого Осла.
       -- Старого Осла! Да, Старый Осел сам кого ни попадя спасти может. Старый Осел есть чист, бел, свеж, весел к сведению известных лиц.
       -- Одет-обут.
       Именно -- обут, и ваще обериут.
       -- Далеко Жаба хватает.
       -- Орел!
       -- Не слушай их, Игоряша. Вот Сева -- хороший человек, тихо себе пьет, никого не трогает. Витек тоже зря не укусит и о себе правильно понимает.
       -- Так давайте же выпьем за правильное о себе понимание. Не должно этакому пониманию пропасть и совсем даром.
       -- Виктор Викторович, чего затворились? Откройте об чем дума неотдумная. Мы тут все, как говорится, ваши товарищи, разом навалимся, истребим кручинушку.
       -- Я знаю эту кручинушку. Высокая, плоская, и знать его не хочет.
       -- Всех-то и дел? Этому горю мы пособим.
       -- А взять его к Трем вокзалам!
       -- Ну, Ворона, помоечник. -- Не скажи. После высоких и плоских очень даже в жилу.
       -- Напаять. Потом всю жизнь лудить будешь.
       -- Волков бояться...
       -- Нет, я решительно не советую Вжести воспользоваться этим отвратительным предложением нашего вконец испорченного товарища. Где Ворона получил образование? В Малаховке. На цыганском факультете. Салтыковский вор Сека был его первый наставник. Сека, выросший в среде с тяжелыми уголовными традициями, с полным пренебрежением к таинственному и изящному феномену, который мы именуем женщиной. Что мог он внушить столь восприимчивой в том возрасте Вороне? И теперь Ворона, как павший давно, пытается воздействовать своими грязными советами на мужественную, но неискушенную в известных вопросах Вжесть. Разве это не высочайшая степень цинизма? Разве позволительно нам безучастно следить гибель нашего товарища? Разве...
       -- Заткните Василия, а то не останется слов на завтра. А угроза моему падению, действительно, нешуточная.
       -- Хорошо. Оставим Три вокзала, как запасной вариант. Мы даже можем с Игоряшей опробовать все наперед. Игоряша, не бойся, имеем средства. А Лицо не возьмем, как личность, тяготеющую к ,,таинственному и изящному феномену". Кстати, Лицо, не вы ли баловались? Обнаружен поэтический опус в коробке из-под пыжей.
       -- Оне, оне.
       -- Не буду запираться.
       -- Так просим доложить за неимением лучшего.
       -- Просите? За неимением?
       -- Определенно просим.
       -- Хочу наперед разъяснить, что как отволок армию, так и отправился проведать развалины своего детства. С этим соотносите.
      
       Легко бежала электричка,
       Забыв румяную Москву.
       Платформа дачная привычно
       Гляделась в пыльную траву.
       Тропой изогнутой, усталой
       Бредешь через полденный зной,
       И лопухи ворчат, но вяло,
       На растревоженный покой.
       В дали, в распахнутом июле,
       Сидят вишневые сады
       И старичок на венском стуле
       С стаканом зельтерской воды.
       А вдоль некрашеных заборов,
       Избитых зноем и дождем,
       Плывет куда-то важный боров,
       Бесцельно шаря пятачком.
      
       К реке, к реке песчаным склоном,
       Слегка прищурив левый глаз
       На ослепительном изломе
       Зеленоватого стекла.
       Все так: московского разлива.
       Заели, видно, "из горла".
       И покуражились лениво,
       Сломав друг другу два ребра.
       Уж виден ссохшийся, скрипучий,
       В четыре доски долгий мост.
       У мокрых свай стрекозы тучей
       Висят, согнув дугою хвост.
       Раскрылись плотные кувшинки,
       В разгаре лягушачий бал,
       Парад-алле. Свои новинки
       Всяк притащил на карнавал.
       Но недосуг. Через скрипучий,
       Остановиться не могу,
       К заросшей жимолостью круче
       На подбежавшем берегу.
       У лесопильни горы бревен
       Вдоль теплой ленточной пилы,
       Как золотистые коровы,
       На долгий отдых прилегли.
       А где ж мой угол позабытый?
       Да здесь мой угол, за углом.
       Стоит под дранкой неизбытой
       С кушеткой рваной и столом.
       Давно ль крутились здесь педали
       У трехколесного, и зря
       Всем хором родственники рвали
       Из рук упругого червя?
      
       И снова обернулось время
       В тот давний солнечный денек.
       Я предавался сладкой лени,
       Найдя укрывистый тенек.
       Недолго музыка играла:
       Громадный рыжий муравей
       Вонзил два уксусных кинжала
       В мой правый розовый филей.
       Я заорал что было силы
       И сгреб мучителя в кулак.
       Листва насмешливо косила
       На красный вздувшийся желвак.
       Парило. Жарче блеск светила.
       Пушистых груда облаков
       В белесой синеве застыла.
       Пыль улеглась в дорожный ров.
       Ее меж пальцев выжимая,
       Бредешь неведомо куда.
       Внезапно тишина лесная
       Стоит как вешняя вода.
       Присели у поляны ели,
       Держа в прохладных лапах зной.
       Березы шевелятся еле,
       Клонясь нечесанной главой.
       Поникли звонкие осинки.
       Тяжелый луч упал вдали.
       По опроикнутой былинке
       Толпой бежали муравьи...
       Уж много за полдень.
       Смелее трещат ожившие дрозды,
       Стволы сосновые теплеют
       В последнем приступе жары.
       Приметней вытянулись тени,
       Сильнее слышен запах трав,
       Роса хватает за колени
       И мчусь я к дому впопыхах.
      
       Я сел на рваную кушетку.
       Все тот же тяжкий звон пружин.
       Паук, натягивая сетку,
       Явился скорбно из глубин.
       Он мух развешивал отлично
       Над краем дальнего окна,
       Там, где особенно привычно
       Гляделась пыль и тишина.
      
       Закат прохладен, у дороги
       Привычно мекала коза,
       И долго сыпались упреки
       В ее бесстыжие глаза.
       Я вынул теплую бутылку,
       Граненый подхватил стакан
       И на крыльце пристыл затылком,
       Туманом сумеречным пьян.
       Дремали влажные заборы,
       Мерцали теплые огни.
       Свои простые разговоры
       Старухи под окном вели.
       Взошла звезда, за ней другая
       Над дальним берегом легла.
       Лес затянула мгла седая
       Дремать до самого утра.
       Последний раз залить граненый,
       Хрустя случайным огурцом,
       А там нырнуть в свои хоромы,
       Обняв ладонями лицо.
       Мой ненавязчивый сожитель
       Наверно спит давным-давно
       На тонкой серебристой нити,
       Бегущей в дальнее окно.
      
       Что на сегодня? Хлеба, спички,
       Не упустить бы керосин.
       Сгибаю пальцы по привычке:
       Крючки, грузила, парафин.
       Уже ларек обсела стая
       Всегдашних утренних старух.
       -- Когда, мамаша, отворяют?
       -- А кто ж е знает, может, с двух.
       Но нет, раскланиваясь важно,
       Плывет Варвара, подбочась,
       -- Петровна, есть отрез бумажный,
       Что торговала я вчерась?
       Ей ничего не отвечая,
       Варвара всходит на крыльцо,
       Замок пудовый отворяет
       И, сделав строгое лицо,
       Подходит к бочке с керосином.
       Старухи с робостью за ней.
       Внутри известная картина
       Жакетов, мыла и гвоздей.
       На этот раз, противу правил
       Товар представлен был сполна.
       И твердо я в рюкзак отправил
       Бутыль плодового вина.
      
       Упал, едва начавшись, ветер,
       Плеснув ленивою волной.
       Забытый берег тих и светел
       В разводах кашки луговой.
       Пяток серебряных плотвичек
       Лежит в брезентовом ведре.
       Их равнодушные сестрички
       Укрылись в темной глубине.
       Между недвижными листами
       У дальних перистых осок,
       Едва переводя боками,
       Уснул навеки поплавок.
       Опять налились тяжким зноем
       Деревья, травы, берега.
       Опять застыли тем же строем
       В белесом небе облака.
       Внезапный окрик электрички
       Расплескивает тишину,
       Беру ведерко, и плотвички
       Летят в родную глубину.
      
       Пора. Последними шагами
       Пройти убогое крыльцо.
       Прикрыть калитку между нами,
       Надернув ржавое кольцо.
       И, не оглядываясь боле,
       Все под уклон, все под уклон.
       Ну вот, уже и нету боли,
       И новый свет со всех сторон.
      
       -- Ностальгия, бля.
       -- Уже уплыли те денечки, не изменить и не догнать.
       -- Размерчик-то оседлал издревле излюбленный: сел и поехал.
       -- Ну, а ты, Окорок, ничего не доложишь?
       Жаба, уже в оловянной стадии, вострил топорище, ходя туда и обратно опрятным напильничком.
       -- Протяжно, институткам будет нравиться.
       -- И чего, Жаба Исаакович, вы Лицо в покое не оставите? Шляетесь между заборами его детства давно опознанным боровом. Нехорошо.
       -- Ты, Ворона, молчи. Кому от этого плохо? Шел себе мирно, сторонкой.
       -- И то верно, Игоряша, ходи своей волей куда желаешь.
       Лицо в задумчивости сел на лавку.
       Дождь не переставал. За окном уже ничего нельзя было понять. Сева зажег огрызок свечи. Сумерки чуть подались, но не довольно, чтобы шугануть тени, рассованные по углам.
       -- Может, перекусим чего горячего?
       -- От тоски да от печали...
       -- Равняй шею с плечами.
       -- Жаба вроде исполнил завет, а нам с нашим худым харчем за ним не угнаться.
       -- Александр Федорович так совсем ничего кушать не хотят, а пьют одно -- стаканом красное вино.
       -- Да оно, вроде, белое.
       -- Это им все равно.
       Вроде бы и дамам к ручке не подходят.
       -- Такими пустяками не занимаются. Сразу
       уцелят куда надо.
       А что, Вжестевых уток не пощипали?
       -- Не нашлось охотников.
       -- Давай хоть и мы, Федя, осилим.
       -- И Ворону возьмите.
       -- Что же вдвоем на две птицы наваливаться?
       -- Пусть, все при деле будет.
       -- Да отродясь он при нем не бывал.
       -- Ну, все ж таки, там на свадьбе подстучать или чего.
       -- Свадьба -- это больше насчет подвариться в атмосферке, ухватить чего и за что ни поподя. Да, Геша?
       -- Ты, Лицо, в этом деле не соображаешь. Ты когда последний раз в зеркало глядел? Чаще гляди, тогда бросишь вопросы задавать.
       -- Вот смотрю я на тебя, Геннадий, и думаю, что, верно, не прав я. Тяжело работаешь на свою дешевую линию; худеть, тянуть разговор, поддерживать уже усталую плоть, протирать одеколонью, глядеть в то самое зеркало и наблюдать физиономию самую удивительную.
       -- Это в чем же удивление?
       -- А что пустейшая личность отражается, безо всякого царя в голове.
       -- И не надобно его, одни с ним хлопоты.
       -- Гляди-ка, не шутя прет на Гешу. А ты, Ворона, низойди. Ни во что возьми его ажитацию.
      
       Сева заложил очередную порцию дров. Печь отдавала тяжелый дух носков, портянок и прожаренных стелек, искусством Жабы подпертых тонкими планками у горячей стены. Водка исправно ходила из бутылок в кружки, из кружек в разверстые рты. Ночь навалилась уже вполне. Ни единого звука не выходило из нее, кроме привычного шелеста дождя.
       -- ...Кики тогда жил сразу за Нескучным садом. На каком-то старом монастырском подворье. С обширным сортиром на потребу всего этажа. Пробираясь к незанятому очку, он часто встречал соседа, Викентия Александровича, и тот неизменно справлялся:
       -- "Ну, молодой человек, на каком мы курсе?
       "Вчера еще был на третьем".
       "Вы подумайте, как идет время!
       Молодой человек, вам надо писать".
       Как полагалось в ту пору, основное население двора сидело в тюрьме, чего Кики милостью случая избежал. А встретились мы с ним у Рыбы, когда зашли к нему со Свиньей по какому-то слесарному делу. Свинья в тот раз строил велосипед, чтобы крутить руками. Кики сидел скромный, молчаливый, красивый.,,А что, -- спрашивает, -- руками оно способнее?" Свинья говорит: "Много. А кто, -- говорит, -- этого не разумеет, мудак и козел". Взял какую-то наковальню и ушел. Мы же, помнится, долго смеялись. И здесь Кики нам прочел свою первую сказку. Вроде того, что мусор не дает работягам раздавить на троих, гоняет их с места на место. Тут они и нашли политическое убежище на крыше какого-то посольства. Но как все было выпито, то стали плакать, скучать. Не выдержали ностальгии и слезли с крыши обратно на родину.
       -- Излюбленная русская легенда.
       -- Ты чего, Сева?
       Да ностальгия. Еще когда царь Борис посылал молодцов понюхать: как пахнет заграничье и доложить. Ни один не вернулся в разлюбезное запечное. Закружил свет. Развеял дурь родную.
       Лицо улыбнулся. -- Вот и бежало все, что было бойкого в русской земле, далеко от любезного отечества. Но отечество неиз-
       менно дотягивалось до бегущих их же помощью: в восторге ностальгической любви, отхватив изрядный кусок очередной косоглазой земли, подводили под руку Белого царя. А как далеко кляуза полилась через Слово и Дело? Сколько голов слетело!
       -- Не знаю, -- неуверенно протянул Ворона. -- Хоть и немытая, хоть и рабов, а своя. И дым, опять же, сладок и приятен.
       Что ж, люблю за что, не знаю сам -- очень честное заявление, корневое. Совсем не случайное. Уже потом стали подводить неясные, туманные и сладкие намеки, что, мол, указана судьбой, что, мол, еще покажет, что зря, что ли, легла от края и до края.
       Зря.
       Ну, сами знаете. И все ждали. Только один, кажется, человек мрачно, но крепко глядел, что прореха во вселенной, невеселый урок народам и государствам.
       -- Именно по тому-то по самому и косятся и постораниваются. Истерия отечественного романтизма.
       -- Ну, закопали нашу просторную родину. Совсем просвета не видать. Ужели так черно, а, Игоряша?
       -- Чего ж себя обманывать, Федя? Сам знаешь, что черно. Тут Василий долго разливался, а до сути не доскреб. А суть простая. Во-первых, я здесь живу. И как же это может быть хуже, чем еще где, коли здесь я. Во-вторых, хоть бедно, грязно, дико, да просторы-то необъятные, да силища неимоверная. Кто поперек крякнет, враз умолкнет. Вот где восхищение-то главное притаилось. Что? Чисто живут? Весело? Умно? Мы им блядям покажем! Поперек себя вытянем! Такое облако в штанах им представим, что и не снилось.
       -- Пожалуй, Игоряша, в точку, -- подтвердил Вжесть.
       Сева пощипал бородку.
       -- Сначала мы ненавидим власть, которая нас давит, потом смиряемся, потом вместе и ненавидим и восхищаемся, а в конце давиловка даже приятна; не мы одни.
       -- Э-э! Что за мрачность навели. И все-то вздор.
       -- Но не пиво.
       -- Но не "Рубин"!
       -- Откуда вдруг"Рубин"?
       -- А как-то плотничали с Исааком на Севиной квартирке, стараясь отъять у крохотного коридора несколько пространства и подложить его под длинные Севины костыли. Идея была угнездить пружинный матрац на перекрестье коридора и кухни. Повесить над ним полки, отделить дощатой стеной и дать роздых усталому телу и духу. Сева же подогревал наше рвение "Рубином", себя тоже не забывал. Будто бы и Жесть присутствовал, презирая, как водится, наши усилия и выступая в ответ каким-то страшным полынным продуктом.
       Кстати, Жесть, в чем неизбывная верность вермуту, дай ответ.
       -- Не дает ответа.
       -- И не даст, согласно внутреннего смысла организма.
       Тут Ворона, глядя в потолок, прожевал:
       -- А внутренний смысл этого организма такой:
       а дитте вы все на ...!
       -- Злобное упрощение. Я так, напротив, подозреваю немерянные глубины.
       -- А вот в последней глубины всего на один палец. -- Рыба потряс бутылку, вылил остатки в кружку, вопросительно оглядел собрание.
       -- Можешь, Федя, -- согласно кивнул Жаба.
      
       Василий проснулся от занозисто-тоскливого звука, ходившего в неплотный перетяг усохшей рамы. В окно неподвижно и мертво глядел севший туман. На дворе стыла ночь. Корявый сук одинокой березы кому-то грозил обугленным пальцем.
       Однако вчерашнее вливание не без последствий. Башка тяжела, во рту помойка. И воинство храпит довольно мерзко. Игоряша особенно нехорош. Это ж надо хрипеть и шипеть с таким остервенением. Пихнуть разве?
       -- Эй, Окорок, приведи пасть в порядок. Совсем не жалеешь старых товарищей.
       -- Точно. Никаких чувств не имеет, спать не могу, -- сообщил Геша. Жаба ничего не отвечал, и опять все затихли. Попробовал и Василий нырнуть обратно в сон, но организм совсем не хотел его слушаться. Что ж! Послушаемся организма, коли так. По крайности встану, промочу горло. Терпкий вкус тепловатого чая дал некоторое облегчение. Дух в избе был весьма тяжел. Василий приоткрыл дверь, постоял под резкой холодной струей, ворочая головой во все стороны. Даже рот открыл, надеясь освежить грешную плоть. Старые солдатские кальсоны быстро отдали тепло, ступни заломило. Сделав пару глубоких вздохов, он прикрыл дверь и уселся на лавке, прямо под посланием Геше. Как быстро пролетело время. Привычно быстро. Вспомнилось, что третьего дня он провалился под лед в одном из неоттаявших заливов Михайловского озера. Сева в волнении бросал ему веревку, тянул неуклюже туловище. Каждый сапог весил пуд. Потом долго сушился у костра, стоя на сухой половине телогрейки. Сева все подбрасывал и подбрасывал сучья. От одежды валил пар. Вдруг выкатилось солнце, стали весело вспоминать какие-то пустяки: как два богатыря местной выделки дрались оглоблями и, заработав по порядочной гуле, рухнули в сухую ботву добирать непутевого сна; как техника, весело звеня непригнанными деталями, катилась умирать на поля. И тут Сева поразил его спокойной глубиной замечания о сути русского пейзажа и природе русского мужика.
       За окном уже двигались неприбранные клочья тумана. Крупный заяц пробежал от избы Кривого. К печи протянулась рука с сапогом.
       -- Лицо, ты чего не спишь?
       -- Уж очень густо ты завываешь, Игоряша, никакой нет возможности.
       -- Ну, врешь. Вон хорошие мальчики все спят.
       -- Не спят, а мучаются. Просто как народ деликатный не дают вида.
       -- И не могут дать, коль отпали в бесчувствии. Да и надо пробуждаться, собираться.
       -- Лицо, Жаба, отнесите на двор, не имею сил.
       -- Да велика ли нужда?
       -- Право, отнесите, за себя не ручаюсь.
       -- Пусть Александр Федорович дают свое одобрение.
       -- Слышь, Рыба, подкрепи.
       -- Ладно, Игоряша, несите его вон.
       -- Легче, легче, Окорок, это ж тебе не мешок с железом.
       -- Понятное дело, с чем этот мешок, потому и выносим.
       -- Куда его?
       -- Да вываливай прямо здесь.
       -- Не-не, к забору давай.
       -- Ничего, и так уважили дальше некуда, кидай его, Игоряша.
       -- Сева, ваши кальсоны какого-то редкого дизайна.
       -- Из папашиных запасов умыкнул. Есть надежда и на вторую пару.
       -- На вторую пару? Прекрасно. Но не будем мешкать. Жаба, чаю.
       -- Что, Геша, полегчало?
       -- То есть заново родился.
       -- Ты подумай, как много значит отдать лишнее.
       -- А что Жесть, все еще спит?
       -- Оне устали, с тяги поздно пришли.
       Вжесть, однако, не спал. Он вспоминал, как стоял прислонясь к стволу невысокой ели, почти на краю узкой поляны, сапоги глубоко уходили в кочковатую почву, выдавливая ветхий слой прелых листьев и ржавый болотный сок. Вдали гомонила какаято птица, сварливо и навязчиво. Смирно стояли мокрые кусты. Темный след проторенной тропы уходил в сумрак леса. Небо наваливалось серой мглой. На недальнем бочаге надрывалась кряква. Уже тянул вальдшнеп, но все стороной. -- Эк ее разрывает! -- Вжесть, крепко нажав пяткой, захоронил окурок в прелых травах. Крепче сжал ружье. Голова неприметно поворачивалась навстречу брачному призыву. Справа, перевалив темную стену елей, показался вальдшнеп, он летел совсем низко.Выбросив ружье вперед, Вжесть встретил его над краем ближних кустов. Будто споткнувшись, покорно сложив крылья, он упал почти к его ногам.
       Тут же следом налетел второй. Вжесть, с обостренным азартом чутьем, отступил на шаг, развернулся и взял его в полуугон. Постояв, прислушавшись, но ничего не услышав, он споро пошел к месту падения второго вальдшнепа. Серая мгла встала плотнее. Он с трудом нашел темный комочек, прилегший у влажной ольховой коряги.
       -- Пожалуй, еще с полчаса постоять. Все-таки последняя тяга.
       Лес затих совершенно, но вальдшнеп тянул по-прежнему. Вжесть, однако, даже не пытался определить полет. Он отложил ружье в сторону, удобно устроился у старого ствола, закурил ,,Приму" и долго глядел во тьму.
       И уже совсем затемно шел деревней, почти наощупь. В избе мелькал неровный свет. Видно, кто-то открывал заслонку у печи. Тут Вжесть почувствовал, что основательно продрог, и тотчас явилась мысль о теплой печи, правильном разговоре, огненной кружке крепчайшего чая. Слегка задумавшись, он шел медленно, остро ощущая последнюю тишину последней ночи.
       -- Прошу к столу! -- заорал Ворона. Рыба, бодря аппетит товарищей, в который раз исследовал пространство стопы.
       -- Старые раны не тревожат ветерана.
       Никто, однако, не радовался, молча дули в кружки.
       -- Ты все-таки, Федя, не знаешь политеса, с сапогами в яичницу лезешь.
       -- Против естества, Игоряша, не попрешь.
       -- И не надо. Разберись с ним в сторонке.
       -- Федор дает нам уроки терпимости, ненавязчиво вводит в курс личных проблем, как мы все товарищи.
       -- Да, Василий, я боюсь, после следующих уроков никого в избе не останется.
       -- Шерсть, чего такой невеселый? С кожей, порохом -- все в порядке?
       -- Разберись-ка на чердаке, Лицо. А то все то же старье там валяется.
       -- Как это?
       -- Сам знаешь, не маленький.
       -- О, Виктор Викторович, никак осердились.
       -- И ты, Ворона, меняй пластинку, заездил до пустого треска.
       -- О! О! О! Нешуточное восстание, а закурить всеж-таки дайте. Когда мы отплываем, капитан?
       -- Который капитан?
       -- Капитан Лицо.
       -- Он давно в генералы произошел.
       -- Запакуемся, да и того... Да, надо ж сетки сдернуть. Жесть?
       -- Угу.
       -- И я с Витьком прогуляюсь.
       -- Известное дело, Гуляш!
       -- Что с лапником делать?
       -- Оставь, как есть, да печь залить на всякий случай.
       -- Прощай, Яга, храни свои владенья,
       не дай нарушить в пьяном искушеньи
       последний верный наш лесной приют.
       И коли будет воля провиденья,
       Мы вновь найдем под незлобивой тенью...
       -- Эй, Василек, греби на выход. Сети уже принесли.
       -- Эх, Федя, испортил песню!
       Подхватив рюкзаки, двинулись к лодкам. Из сваленных в кучу сетей Вжесть извлек огромного горбатого окуня. Василий подхватил его и направился к Жабе, который, разложив многочисленные опрятные пакетики соображал дальнейшие движения.
       -- Короткий, но сладкий, -- улыбаясь объявил Василий, тыча окуня и наступая сапогом в самый центр хозяйственного собрания.
       Оценив размеры ущерба, Жаба вздохнул, молча отстранил руку с окунем и на минуту задумался.
       -- Доброе сердце в сочетании с дурным поведением -- источник чувствительных, отнюдь не необходимых потерь. Ты потрафи товарищу в трудную минуту, а так приключается одна только глупость и бедность.
       -- Действительно, Вася, чего ты сунулся с этим полосатым животным? Ведь армия пакетиков неспроста заведена: каждый имеет строгое назначение, не говоря, что тотчас слушается приказов, как у Жести. Только у него армия кожано-железная, а у Игоряши...
       -- Ну, а у тебя, Ворона, какая армия?
       Мне она без надобности. Я по другой части.
       -- Эта часть нам известна... Тут стал я ее обнимать, целовать, за ту самую часть хватать.
       -- Правильно, Геша, на том стояла и стоять будет Русская земля.
       -- И Александр Федорович, врач.
       -- Да. И он. А которые не с нами, пусть идут сами знают, куда.
       -- Что ж! Пойдем сами знаем куда.
       -- Вот и дураки! Шли бы с нами.
       -- Так мы и идем.
       -- А! Вот и славно.
      
       Уже все были готовы, уже рюкзаки залегли в давно намеченных местах, уже Ворона нетерпеливо заносил сапог в ближайшую лодку, когда Лицо, сдернув ружье, разорвал дуплетом равнодушный покой дальнего берега.
       Ну, тронулись.
       С приближением Витьбина Ворона оживился.
       -- Александр Федорович, помнится, там наверху рабочая столовая есть?
       -- Не знаю наверное.
       -- Была прошлым летом.
       -- Да что в ней? Уж не пиво ли?
       -- Ну, нет. Пиво еще не докатили, а прошлым разом ели мы там студень.
       -- И хорош был?
       -- А, Сева, ну это не гуляш, больше с перепоя.
       -- А все же посетить?
       -- Отчего ж не посетить!
       В столовой предложили жидкий кисель землистого цвета, бурых щей. Ни пива, ни студня.
       -- Что, Сева, щец желаешь откушать? Тогда идем к Толику и по дороге прихватим бутылочку.
       -- Иди ты, Василий, хоть и с Севой, а мы начнем укладываться.
       Семья Толика, точно, завтракала щами. Лицо скромно поздоровался.
       -- Что, ребята, проходите к столу. Вы из Ленинграда будете?
       -- Нет. Мы из Москвы.
       -- Тут больше все из Ленинграда. Все бородатые. Это что же? Мода, что ли, теперь такая?
       -- Это которые ученые. Они все больше с бородой. Думать удобнее. Взял бороду в кулак и того, ученый.
       -- Раньше мужики все бородатые были. А вы, значит, в Закочужье отдыхали? Жива ли еще Василиса-то?
       -- Василиса теперь в Плоском живет. Никого в Закочужье не осталось.
       -- Еще щей?
       -- Разве товарищу моему, тело крупное имеет.
       -- Спасибо, хозяюшка, и вправду, не откажусь.
       Толик все молчал, не торопясь ходя в миску.Наконец, проронил:
       -- Так через полчаса подходите к пекарне, поедем.
       Попрощавшись с хозяевами, вернулись к лодкам.
       -- Гуляш-таки достиг щей. Две миски выкушал. А Толик оказался серьезный мужчина. Тебе бы, Вжесть, он очень понравился.
       -- Будто бы.
       -- Определенно.
       -- Витек, а водочки не осталось?
       -- Как же, у Жабы сохраняется.
       -- Эй. Никак Толик. Давай, Игоряша.
      
       И опять побежала дорога сначала вдоль реки, затем лесом. Автобус натужно выдирался из глубокой грязи, распаханной лесовозами. У обочины стоял механизатор, вяло подняв руку. Толик притормозил. Механизатор сделал два-три спотыкливых шага и рухнул в грязь. Затем, не имея сил подняться, дополз до обочины. Оцепенел. Глянув привычно, Толик покатил дальше.
       -- Это ж какие надо силы иметь, чтоб с утра так нажраться!
       -- Но башка работает. К обочине, вишь, перетянулся.
       -- Это Васька из Сельхозтехники. Доилки здесь починяет.
       -- Похоже, его в самый раз починить.
       -- Ничего. Они все так. Вот Илья Иваныч с ним разбярется.
       -- Это кто ж? Начальник? Да он небось сам не прочь.
       -- Не. Яму нельзя. У яго желудок вырезали.
       -- Ага. Вот как ныне борются с этим делом.
       Проскочили Серегино. Вдруг Толик резко затормозил и вильнул к обочине. Опрокинутый прицеп лесовоза лежал поперек дороги. Из накренившейся кабины глядела голова в замасленной кепке. Толик пригляделся.
       -- Кажется, Володя Снегирев.
       Володя, однако, закоченел. Ни звука не выходило из-под масляной кепки.
       Василий и Рыба подошли к кабине. Рыба потянул ручку двери, и Володя повалился в во время подставленные руки.
       -- Хорошо кушал. Только что-то не пойму, ацетоном отдает.
       -- Это он.
       -- Он?
       -- Местный продукт. Черт их знает, что они в него добавляют.
       Подошел Толик, крепко потряс за плечо.
       -- Э! Снегирев! -- Снегирев слегка пошевелился. -- Чего с прицепом?
       -- Соображаешь, Рыба, как ставит вопрос? С Володей-то все ясно.
       Толик нажал энергичней, Снегирев приоткрыл глаза чистого василькового цвета:
       -- Пе... вернулся.
       Он стал подтягиваться за ступеньку кабины. С трудом дотянулся до ручки и приоткрыл дверь,
       но на большее сил не хватило. Дверь пошла обратно, прищемила пальцы. Показалась кровь. Снигирев покорно соскользнул вниз. С другой стороны дороги подъехал газик, из него просунулось широкое лицо:
       -- Эй, Карпов, что случилось?
       -- Прицеп перевернулся.
       -- Вижу что прицеп. Да почто?
       -- Кто яво знает, может, вал отбора мощности
       отказал?
       Широкий вышел из газика и вместе с Толиком, наклонившись, стал заглядывать под кабину.
       -- Там в Пено слет механизаторов идет, возьми этого и к Бучину отвези, пусть отмокнет.
       Он повернулся, сел в газик, осторожно объехал рассыпанные бревна.
       -- Это кто ж?
       -- А вот Илья Иваныч и есть.
       -- Прочный мужчина, и не скажешь, что без желудка.
      
       Погода разгулялась, солнце глядело в бедныемоховые болота, зажигая кору скрюченных сосен. Линялая лиса вышла из-под насупленной ели, не выказывая ни особого любопытства, ни боязни. Володя Снегирев чему-то улыбался на заднем сиденье, упирая безмятежные васильки в разогретую крышу. Проехали лениво дымящую кучу опилок граничный пеновский знак. Дорога побежала вдоль озера, заваленного бревнами, штабелями досок и дров. Мелькнула лесопильня, неожиданный механический колун.
       -- Не всякая земля родит такой прибор.
       -- Да, местные умы не дремлют. А помнишь, Ворона, под Бекасовым тепловоз снег счищал? А потом захлопнул чугунные борта, как на Жабином ратиновом пальто, бесконечно давно отказанном старым Исааком?
       Да, и запыхтел так крепко, что, мол, никакой холод нам нипочем.
       -- Те борта, верно, одной башкой с колуном придуманы.
       Завернули в мехцех сгрузить Снегирева. Праздник механизаторов медленно дотлевал. Под громадною липой, как перезрелые плоды лежали ослабевшие механизаторы. Наиболее твердая часть все еще сидела у края стола, добирала, но как-то окаменело.
       Неожиданно вполне трезвый человек окликнул Толика. Он сообщил, что у Кочнова полетел вал отбора мощности,
       Наконец, с тыльной стороны подкатили к вокзалу.
       -- Спасибо, Толик, за доставку и вообще.
       -- Да чаво там! Приезжайте еще.
       -- Возьми телефон на всякий случай, будешь в столице, не стесняйся, есть где остановиться. -- Василий оторвал кусок бумаги, нацарапал телефон.
       -- Спасибо.
       -- Ну, бывай.
       -- Хороший человек Толик.
       Хорошего человека найти нелегко.
       Однако, что будем делать, господа генералы? Поезд-то в полпервого ночи.
       -- Не секи ногами, Василий. Давайте двинем к той косе у озера, где лесок, там подсушим лодки, попьем чайку, и вообще тепло проведем время.
       -- Что ж, Окорок верно указывает. Разом подняться да идти.
       Жаба вырубил рогульки, с помощью Севы распялил оболочки так, чтобы жар костра равномерно доставал брезент. Довольный правильным устроением подошел к Вжесги, приобнял:
       -- Витек, что я вам доложу.
       Вжесть не спрашиваясь, вынул кожаный портсигар с ,,Пирмой", протянул Жабе.
       -- Вот то есть за что я вас уважаю, Виктор Викторович.
       -- Проницает?
       -- Ты, Василий, не лезь, потому с Витьком мы -- старые товарищи.
       -- Как можно? Напротив. Не имеете ли чего выказать, что по силам нашим скромнымисполнить?
       -- Ну раз ты такой нынче мягкий, то подвари чайку, да возьми меры -- чифирь не делай.
       -- Лицо, не желаете пройти в поселок Пено поглядеть, погулять?
       -- Это мы с нашим удовольствием. Вот только Жабе потрафлю с чаем и пойдем. Как вы, Александр Федорович, Геша? Нет. Ну, Виктора Викторовича даже не спрашиваю таких пустяков.
       -- Отчего ж? Спроси.
       -- Нечто спросить?
       -- Спроси, спроси.
       -- Ну так что, Виктор Викторович? Расположены?
       Вжесть что-то молча отнял, иль умножил и получилось, что расположен.
       -- Пожалуй.
       И все трое зашагали в сторону вокзала. Заглянули вовнутрь. Газета ,,Гудок" предлагала следовать примеру Григория Бутова, заменяя деревянные шпалы на бетонные. На прочных эмпеэсовских скамьях заседал местный проезжий люд -- народ все стертый, невидный. Из дежурной комнаты милиции вышел сержант в обнимку с баком питьевой воды. Кружка, прикованная толстенной цепью, болталась у него под мышкой. Портрет вождя с чудовищными ватными плечами выдвигался из рембрандтовской мглы.
       -- Смотри, какой розовый, его бы сейчас с хреном.
       -- Сразу видать, местный живописец брал серьезные уроки. А в общем, предлагаю углубиться в более интимные пеновские сферы.
       -- Кстати, Сева, не войдешь ли в контакт с представителем на предмет, где ловчее пристроить оставшееся время?...
       -- Представитель говорит, что местная столовая обращается в ресторан, только вечером. Есть еще музей Лизы Чайкиной.
       А что, Виктор Викторович, музей -- это познавательно. Как, Сева?
       -- Почему нет?
       -- Давай спроворь дирекцию.
       -- Дирекция очень простая: как раз напротив вечернего ресторана...
       -- Ишь ты, как пышно -- вечерний ресторан!
       -- ...такой маленький домик с коричневым забором.
       -- Ну, найдем. Обратите внимание, сколько молодых девок неплохо одетых, но все в тапочках.
       Извив пеновской моды?
       -- Не ломай голову, уже пришли.
       Видимо, посетитель был редок. В зеленой под бархат книге отзывов с подвязанным на веревочке химическим карандашом последняя дата означалась с месяц тому назад: передовой отряд Кувшиновской семилетки и молодой актив Торжокской кооперации клялись следовать, свято соблюдать, быть готовыми. Выплывший из дверей с надписью ,,Дирекция" круглый человечек, держал надкушенное яблоко, выражая удивление, доброжелательство и видимую готовность немедленно разъяснить исторический путь пеновской героини.
       Рассказ его, несмотря на неизбежные газетные штампы или, скорее вопреки им, поражал необычной простотой, доверчивой семейной интонацией. В экспозиции, кроме обычных грамот, газетных вырезок, стендов доблести, выставлялись ржавый немецкий штык, пара касок, противотанковая мина.
       Вжесть показал некоторый интерес к холодному оружию, но вопросов не сделал. Сева, желая ободрить директора, ставил деликатные вопросы:
       -- А скажите, Александр Иванович, вероятно, этот замечательный штык является холодной частью горячего оружия?
       -- Это от карабина. Я его в кабинете держу, а то ребятишки балуются. В прошлый раз даже унесли. Насилу нашел. Сейчас я его покажу.
       -- Да нет. Это я так. Совершенно не обязательно приносить. А эта ржавая каска, по-моему, наша?
       -- Да. Наши почему-то быстро ржавели. Вот и мины. Мы смогли найти целую только немецкую. Видите? Тридцать лет пролежала, и ничего.
       -- Ну, спасибо, Александр Иванович, за подробный и интересный рассказ. Разрешите пожелать вам всяческих благ.
       -- Спасибо... Может, э, хотите написать что-нибудь, э, в книгу отзывов?
       -- Да-да. Непременно, непременно.
       Сева раскрыл книгу, поднял химический карандаш и вписал следующее:
       "Выражаем наше глубокое удовлетворение высоким профессиональным уровнем, достигнутым Александром Ивановичем Пушковым в деле образцового поддержания и руководства музейной работой. Группа сотрудников Министерства культуры".
       -- Василий Павлович, Виктор Викторович, соблаговолите подписать. Александр Иванович, с чувством пожав всем руки, проводил к выходу.
       -- Забавно это сочетание казенщины и простодушной честности.
       Сева поскреб бородку.
       -- Это давняя традиция на Руси. Можно только подтвердить, что счастье России в плохом исполнении плохих законов.
       -- Да им никаких законов не надо. Русский народ предпочитает хороших начальников хорошим законам.
       Вжесть молчал, как всегда, со значением.
       -- Не так ли, Виктор Викторович?
       -- Совершенно не так: русский народ предпочитает выпить и, можеть быть, закусить.
       -- Есть соображения? Потому с закусить нынче сложно. -- Вжесть указал на вечерний ресторан. -- Что ж, можно попробовать.
       Вечерний ресторан еще стоял в звании столовой, но обещался через полчаса быть рестораном.
       -- Давайте прогуляемся к озеру. Здесь есть одна тишайшая улочка, прямиком туда идет.
       Улочка, действительно, была тишайшая и упиралась в озеро, точнее, в один из многочисленных заливов. Прямо на берегу стоял свежий сруб. Натеки прозрачной смолы прикипели в оконных пазах. Шерсть одобрительно похлопал толстые венцы. Василий размяк.
       -- Вот тут бы и жить. В патриархальных наличниках, в герани.
       -- А через месяц, много два -- сгнить и сбежать в столицу.
       -- Ну, так уж непременно и сбежать!
       -- Непременно.
       Ветер дунул раз-другой. По воде пошла мелкая рябь, как на стиральной доске. Клочья пены и щепки лениво задвигались краем воды.
      
       -- Пожалуй, пора идти. Опять же, неверный пеновский сервис.
       -- Я, признаться, рассчитываю на гуляш.
       -- Ваши чувства нами совершенно поняты.
       Ресторан гудел... С трудом удалось промяться и занять три места у бетонной опоры. Цены глядели на удивление умеренно.
       -- Как насчет гуляша, Сева?
       -- А есть?
       -- В пеновском вечернем ресторане? Обижаете. Вжесть, конечно, вермут?
       -- Конечно.
       -- Отлично. Единственное затруднение в том, что у нас нет денег.
       -- То есть как?
       -- Ну, Сева, как не бывает денег? Их просто нет, и только.
       -- Их просто есть. Червонец.
       -- Жесть! Не можно выразить!
       -- И не надо.
       Первая бутылка пролилась одним мгновением. За второй Сева передохнул, перемалывая порциюгуляша.
       -- Ну, как он?
       -- Обыкновенный гуляш средне-русской возвышенности.
       -- Обратите внимание вон на того пивного богатыря с хором шестерок. Что ни замах, то и кружка.
       -- А как у нас насчет пива? Пролезает? --
       Вжесть молча кивнул. -- Гляди, рижское пиво. Вот господа генералы расстроятся!
       -- Ты за них не переживай. Уж небось нашли, чем утешиться.
       -- Еще переложим?
       -- Пожалуй.
      
       Возвращались в кромешной тьме. Ближе к вокзалу засветили фонари. Смирное стадо пассажиров ожидало у поезда Торопец -- Бологое, запряженного двумя паровозами. Красные с белым
       колеса нетерпеливо ожидали толчка главного шатуна. Черное брюхо того и другого лоснилось, плавая в тумане
       шипящего пара.
       -- Жесть, не желаешь прокатиться в город Торопец? Такой уютный городок, где решительно никто не торопится. Ну, Жесть, ладно, медведь, чего ему там делать, а вот мы с тобой, Сева, в самый раз там придемся. А? Как ты на это полагаешь?
       Сева никак полагать на это не мог -- он ушел далеко вперед.
       -- Давай, Василий, поспешай, -- неожиданно объявил Вжесть.
       -- Что так?
       Но Вжесть ничего не отвечал, а только крепче нажал в направлении смутно маячившей Севиной фигуры. Скоро вышли к опушке леса у самого края воды. Устроенный стараниями Жабы костер горел ровно. Нестерпимый жар выходил из его золотого жерла.
       -- Что, Сева, гулял? Имел гуляш?
       -- И много через то претерпел удовольствия.
       -- И господин Вжесть получили свое?
       -- И Оне.
       -- Ну, Василий -- личность непутевая, об ней и спрашивать... Но как будто пьяны?
       -- Не пьяны, а в самой нашей плепорции и можем соблюсти.
       -- Эк удивил, соблюсти! А кому это надо, чтобы ты себя соблюдал? Гулять так гулять. Где кушали?
       -- В вечернем ресторане.
       -- Хорошо питают?
       -- Пивом рижским заливают.
       -- Это, действительно... хорошее пиво. Александр Федорович с Геннадием к местным проституткам подались.
       -- Чего ж ты не с ними?
       -- Зачем? У меня жена есть.
       -- Услуги, стало быть, оказывает.
       -- Семью не трогать.
       -- И хорошие девушки?
       -- Ну, я думаю, пятидесяти им еще нет.
       -- Тогда все в порядке. По крайней мере с Рыбой.
       -- С ним всегда все в порядке.
       -- А Геша-то, хорь, зачем?
       -- Так, околачиваться. Обещали поставить. Они здесь белье стирали.
       -- Ай да проститутки! Белье стирали!
       -- А кто же они?
       -- А будто плывут наши соколы. -- Вжесть махнул в направлении ближних огней. -- И даже вроде, поспешают.
       Впереди катился Ворона, за ним угадывался костистый профиль Рыбы. -- Да они, кажется, безобразно трезвые. Ворона, что пили?
       -- Щи.
       -- Ай да проститутки! Белье стирают, щами поят.
       -- Какие проститутки? Что вы слушаете Старого Осла? Хорошие женщины, работящие. Одна Зина, другая Маша.
       -- Которая же ваша?
       -- Которая же ваша. Никоторая. Они сами по себе.
       -- Рыба, это что ж за порожняк?
       -- Они по-серьезному хочут. Женщины все положительные, на комбинате работают.
       -- А лет им сколько?
       -- Одна говорит тридцать, думаю -- сорок. Другая -- двадцать пять, я думаю, сорок.
       -- А вот Игоряша полтинник назначил. Что ж вы там делали?
       -- Дали нам щей, чаю с сахаром. Мы с Геннадием намекаем, что, мол, устали с дороги.
       -- Как намекаете-то? Чай все больше руками?
       -- А они, мол, нет. У нас так не заведено. Приходите, мол, завтра. Стали крепче напирать. Гляжу, которая Гешина, согласна.
       -- Это, что двадцать пять?
       -- Ну, да. А моя ни в какую. И ту зудит Гешину любовь отвергать. Стал я тут еще крепче напирать. Крик поднялся невыносимый, и Геша даже схлопотал по черепу какой-то скалкой. Система, между прочим, коридорная. Какие-то рыла зачали в дверь глядеть. Ну, уж тут мы и подались от греха.
       -- Борони, Господи, троп нехоженых. Давайте подварим чайку и к вокзалу. Самое время будет.
       У края воды, но ближе к подступающим деревьям, в озеро вливался ручей. Где-то стрекотала моторка. Молодой женский голос сердито звал Ваську. Тот вяло возражал: "Чего орешь?". Теплый след костра ходил по воде, ложился на свинцовую, сонную воду.
       И дрожали туманные плесы в серебристых расплывах луны, одинокие, покинутые.
      
       Уже уплывали редкие пеновские огни. Уже ночь вполне уселась за тусклыми окнами вагона. Уже вещи устроились налаженным порядком, когда Александр Федорович, нырнув в темный угол у нижней полки, показался на поверхности с двумя бутылками в руках.
       -- Игоряша, не желаете выпить со старым
       товарищем по плаванию?
       -- Не только желаю, но и вменяю в обязанность.
       -- А как насчет которые тоже желают, но пасть не разевают, потому скромность имеют?
       -- Побойся Бога, Василий, какая скромность, изо рта вырвешь.
       -- Навет, но смирением нашим да разрушен будет.
       -- Ладно, смиренник, давай кружку. А Ворона с Севой вроде отпали?
       -- Но восстать можем с легкостью. Что дают?
       -- Да вот немного водочки обломится.
       -- Вжесть?
       -- Нацедите в плепорцию.
       -- Кто же вашу плепорцию разумеет? Этого довольно будет?
       -- Угу. А зажевать что-нибудь имеем?
       -- Чай, может, сахар.
       -- И все?
       -- Что ж еще?
       -- Надо тряхнуть Геннадия. Давай, Геша, заначку, сушеную рыбку.
       -- То под пиво назначено.
       -- Ну, не томи, давай. Не кулак же нюхать?
       -- А-а-а-а... Пошла, пошла...
       -- Нет, ничего. Злобно забирает.
       -- А как же вы, Александр Федорович, угрызли две бутылки? Неужто с утра хоронили? Подвиг беспримерный.
       -- Ладно со всякой праздностью... Ворона, вроде, завтра, то есть уже сегодня, супруга ваша родилась?
       -- Далеко подъезжаете. Путь много короче. А вообще факт этот, действительно, имеет место.
       -- Прекрасно, Геша, прекрасно. Предлагаю пить здоровье Натальи Григорьевны. А которые несогласные...
       Когда за окном беззвучно двинулось Кувшиново, всех давно перекрутило в сон. Дождь принимался несколько раз. И ленивые крупные капли истирались в сверкающий след. Тусклым призраком наезжали мокрые полустанки, вновь проваливаясь в сиротскую ночь.
       Где-то в первых признаках утра Жаба взял туалет. Вернувшись, он осторожно отодвинул Гешу и устроился у окна во всем аппарате: зеленые байковые штаны, длинной службой приведенные в полное согласие с каждой складкой тела, плотно запаяны в опрятную кирзу. Поверх излюбленной, бутылочного цвета ковбойки черная шерстяная безрукавка с древними и свежими следами неусыпных и рачительных забот. Маленькие глазки неожиданно крупно глядят в дальнозоркие очки "для письма", обычно хранимые в пластмассовом болотного же цвета футляре. Поглядев в окно и не зацепив ничего интересного, он принялся мелко выписывать строку за строкой.
       -- Гляди, Тыква, не упусти чего важного.
       -- А? Грубияне? Уже проснулись?
       -- Не спится, няня.
       -- Няня! Няня -- есть бараний бок с гречневой кашей.
       -- Вот как ныне вы себя определяете. А что в заоконье? Тверь близко?
       -- А тебе зачем надобно?
       -- Не мне, Александр Федорович интере-суются.
       -- Да, Игоряша, может, того?
       -- Но разве что немного, поддержаться. А не пойти ли в баню?
       -- Прямо с вокзала?
       -- Вот именно с него.
       -- И очень дельно звучит.
       -- Значит так, Федор, в Твери стоим десять минут, свободно можно взять бутылочку, но одну, а по приезде -- в баню.
       -- Эй, Василий, богатырей пошевели.
       -- И Жесть?
       -- И его. Опиши им пропозицию.
       -- Слышали, слышали.
       -- Ну так что, Сева?
       -- Я, вероятно, домой.
       -- А ты, Жесть?
       -- Пожалуй, тоже.
       -- Ну, Ворона-то не откажется.
      
       После Калинина шибче пошло мерить версты. Веселее бежали поля, ловчее поворачивался народ в тесном проходе. Проводник выметал и норовил прихватить недопитую бутылку.
       -- Куда, дядя, обожди, -- Жаба вылил остатки в кружку. -- Вот теперь забирай. Эк нынче ловок народ пошел!
       Скорость резко упала. Справа забежала высокая башня. Народ потянулся к выходу. Последний раз прошла железная дрожь, заплакал ребенок, и вагон устало привалился к платформе.
       -- Сева, Жесть, вечером у Геннадия.
       -- В какие бани идете?
       -- В Виноградовские.
       -- Ну, пока.
       -- Пока.
      
       Древний кошачий запах, захороненный в ветхих ступенях Рыбиного дома, привычно отметил прибытие. Облупившаяся дверь о двух половинках вовсе не требовала ключа, хотя Александр Федорович долго и обстоятельно прилаживался сначала к нижнему, потом к верхнему замку. В прихожую смотрелись три двери. Левая вела в комнату Сары Абрамовны Веселовой. Правая -- к холодному сапожнику Сереге. Рыба перебрал связку ключей и, отыскав нужный, всадил его в щель очередного замка. Здесь, в просторной комнате с изразцовой печью и старинным буфетом, наконец, сбросили рюкзаки и разложили оболочки лодок.
       -- Федор, мочалку не забудь, ту, лыковую.
       -- А ты, Ворона, сынок, отбери-ка покуда рыбки, да гляди, окуней не клади.
       -- Знаю, нашел кому уроки давать.
       -- Ну, что, Игоряша, готов? Тогда пошли.
       Виноградовские бани залегли в россыпи Ростовских переулков и слыли местом тихим, уважаемым. Старые заслуженные колена плющихинских воров и алкашей охраняли место от дурных и сторонних влияний: пар был крепок, простыни свежие, пиво бочковое. Пиво... Ну, пиво могло быть и третьего дня.
       -- У нас в Рогожских Гриша-татарин большие услуги оказывает: из-под земли достанет чего надобно.
       -- А мы чего надобно сами достанем. Без пространщиков. Опять же, Александра Федоровича пациент утешает: то рыбца подбросит, то воблы.
       В ветхой прихожей, насквозь пропахшей мокрым березовым веником, за сорок копеек выдавался билет первого класса, простыня и вафельное поло тенце. Линялый плакат сообщал, что Виноградовские бани борются за звание с другими банями, и что клиентов просят не распивать,
       -- Клиент, однако, совершенно не хочет уважить. Распивает, -- указал Василий. Навстречу выступал дюжий мужчина с полыхающей физиономией. От него исходили волны лука, водки и свежего белья, слегка подпаленного каленым утюгом.
       Углядев в глубинах четыре пустых кресла, Ворона ловко забил их, распространив исподнее, пока Рыба топтался в буфете.
       -- Александр Федорович, возьми пару веников на подержание, да гляди, чтобы прутья не сунули.
       -- Вешаться будем?
       -- Входит в процедуру?
       -- А как же. Я думаю, Окорок с полтонны потянет.
       -- Нет, много отдали дорогой.
       -- Давай, Жаба, оформлю. Становись. Хм. Девяносто, однако.
       -- Игоряша -- мужчина в соку, уважение к телу имеет, а у тебя, Ворона, одно посрамление. Видишь, и шестидесяти пяти не взял.
       -- Так то здесь, а в бане из другого измерения я, глядишь, Квакушку и одолею.
       -- А как ты разумеешь насчет пива в том измерении? Может, торчишь с него втрое крепче?
       -- Вот Игоряша тебе все разъяснит, в парной.
       Пар успел уже "сесть", и Ворона бросил в зев каменки несколько ковшиков. Наверху, в нестерпимо влажной жаре Федор и Жаба исправно ходили веником, время от времени отмокая на полке.
       -- Лицо, сынок, чего стоишь? Давай к нам, обслужим.
       -- Возьмите лучше Гешу, он в томлении.
       Потом долго полоскались, мылились, шли опять в парную, наконец, поплыли в предбанник.
       -- Тебе, Игоряша, сколько кружек?
       -- Я думаю, трех будет довольно.
       -- Ну, тогда всем по три.
       -- Эх, хорошо!
       -- Облегчительно!
       -- Вафлю под ноги клади, простыней промокайся.
       -- А и верно, хорош подлещик.
       -- Плотвица, конечно, бледнее будет.
       -- А что рыбец, Федор, по-прежнему снабжаешься? Где, кстати, его умыкают?
       -- Где-то на Дону.
       -- Вот когда оттекли из-под руки Великия, Белыя и прочая царя, да оседлали Дон, небось много покушали того рыбца.
       -- То, Василий, дело далекое, нам вовсе недомое.
       -- Не боись, Игоряша, все одно оттечь нам некуда.
       -- Будто. А откуда явились только?
       -- Ну, то щелка небольшая, маленький, так сказать, недосмотр. Глядишь, не дай конечно Бог, и ее законопатят.
       -- Повернемся да и еще чего найдем.
       -- Повернемся, как же! Так зашнуровали больше некуда!
       -- А ты того, требуй...
       -- ...долива пива после отстоя пены.
       -- Ворона, много соли в плотву дал. Когда подбывать-то?
       Часов в семь, думаю, в самый раз будет.
      
       День еще весело стоял в Ростовских переулках. Далеко от Ново-Девичьего монастыря наплывал колокольный звон, истаивал в забытых временем двориках, где столетние липы подпирали убогие скамьи и ходил стороной всякий неверный умысел.

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Агафонов Василий Юлианович (julian@nep.net)
  • Обновлено: 16/11/2007. 200k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.