Жизнь протекала и протекает в постоянном общении с книгами: влияние родителей, потом - соучеников, далее - друзей; мне вообще везло. С третьего курса - работа, то есть эксперимент, плюс книги, плюс научные журналы. И так всю дорогу. Но время шло, и то, о чем мы пишем теперь, по большей части адресовано тем, кто придет за нами. Поэтому тема должна быть не безразлична и им, и нам, конкретное сообщение достаточно ново, чтобы вызвать интерес, а общая информация достаточно знакома, чтобы все оказалось понятым. В надежде на выполнение этих трех условий, приступим.
Этап "школа"
Книг в родительском доме было не слишком много - не все довоенные библиотеки сохранились. Но те, что были, - это были хорошие книги. Ребенку они были доступны все, хотя некоторые стояли так, чтобы не первыми на глаза. Но вторыми они попались, и две из них серьезно повлияли, причем на всю жизнь - "Капитан Фракасс" определила отношение к женщине, "Испанская баллада" - к культуре и истории. Третья, "Педагогическая поэма", должна была у нормального ребенка из нормальной семьи вызвать отвращение к педагогике, но влияние соучеников и замечательных педагогов (мы писали о них - см. "Химию и жизнь", 2021, ! 6, Зачем язык - науке? А математика - преподаванию?) оказалось сильнее.
Немного позже с детской категоричностью заявил, что для того, чтобы знать о жизни все, достаточно прочесть три книги - "Трех товарищей", чтобы знать все о дружбе, "Лже-Нерона", чтобы знать все о политике, и "Испанскую балладу" - все о любви (да, расширился угол зрения). Из детского чтения запомнилось многотомное собрание Жюля Верна, его я читал в пятом (кажется) классе почти год, методично, том за томом. Немного позже - "Лисы в винограднике", причем многократно перечитывал, воспринимал, как увлекательнейший детектив. Примерно тогда же прочел ранние вещи Стругацких и Лема, вроде бы без особых последствий для организма, а с последствиями - стихи Мандельштама (самиздат) и толстый том с пьесами Евгения Шварца.
Мы, под руководством преподавателя литературы, собирались ставить "Голого короля", начали работу. Сценарий был мой, первое действие - прямо по Шварцу, второе - "в современных костюмах", третье - совсем уже современность. Инфа дошла до директора школы, естественно, он запретил. Какую клизму получила наша "литература" - Татьяна Слепцова, я не знаю; нам было просто сказано "нет".
На первом курсе института - что-то Авторханова, Гиппиус, Солженицына, Набокова, Канделя, Солоухина, Зиника, Некрича, сборник "Из-под глыб"; некоторые названия помню, некоторые - нет. Что попадало в руки, то и читал. И не просто читал, а переснимал и печатал на обычной бумаге (контрастной не было в продаже), и составлял из компонентов сверхконтрастный проявитель Д76. Получалось неплохо, друзьям нравилось.
Этап "институт"
Один из соучеников носил в институт тамиздат (Юлий Даниэль, то есть Николай Аржак, и другие книги). Крушения картины мира не произошло - чтение Шварца, стихов Мандельштама, запрет постановки и, главное, общение с друзьями подготовили. На третьем курсе я пошел на кафедру работать и, кроме учебников, начал взахлеб читать литературу по специальности с грифами - ничего катастрофического, лишь "Для служебного пользования" и "Служебный материал. Рассылается по списку"; на кафедре этого добра было предостаточно. Как только это стало возможно, я записался в "Ленинку" и ГПНТБ и узнал много интересного, например, чем отличается читательский каталог Ленинки от того, в который "не положено" и как на это положить. А еще оказалось, что буковка в номере читательского билета была связана с тем, что человеку выдавали, а что нет. Мне как-то стало любопытно, о чем пишет "Журнал московской патриархии"; естественно, его мне не выдали, но я нашел способ.
Первое, что я попытался заказать в Ленинке, был текст Станислава Лема "Диалоги". Но он тогда еще не был переведен на русский язык (это произошло в 2005 году). Узнал я и что такое "Спецхран", где он в Ленинке, как туда попасть и есть ли там что-то нужное для работы (оказалось, что нет, но все равно было интересно). Записался я и в "Историчку", благо она была рядом с покойным МИЭМом, и застал пикантный момент, когда карточка на какую-то книгу Фрейда еще стояла в читательском каталоге, но книгу не выдавали.
В Ленинке я проводил много времени, но я там не только читал. Например, с одной симпатичной женщиной мы обнялись первый раз именно там - мы оба хорошо знали библиотеку и знали, где можно обниматься безопасно для окружающих. С другой стороны, некоторые мои приятели два раза предпринимали попытки расширить мой кругозор и доводили до моего сведения, что желают ознакомить меня с некоторым текстом. Я берег дружбу и покорно шел знакомиться. Один раз это был рассказ "Петух" Фазиля Искандера, другой раз - текст "Государственный муж" Бернарда Шоу. Эффект, как это ни странно, оказался одинаков. Соседние столы опустели. Народ понимал, что пресечь мои взвизги не удастся и просто отползал подальше. Культурные люди!
ГПНТБ, которую позже, в 90-е, выкинули с Кузнецкого моста в тьмутаракань (нефиг иметь в центре Москвы помещение какой-то... как ее? - а, библиотеке...), я отправился за неким древним журналом, который издавался в 60-е годы, - я писал историческую статью, захотел отдать должное патриархам. Оказалось, что этот несчастный журнал у них лежит на спецхранении и чтобы получить доступ, надо привезти специальное письмо с предприятия и специальную рабочую тетрадь, которая должна быть прошнурована, пронумерована, скреплена печатью и сбрызнута святой водой. Но - предупредили меня заботливые дамы (мне всегда везло на женщин) - все равно ничего не получится, потому что все покоится в комнате, где несколько лет назад была - в новеньком, с иголочки, сарае - протечка с потолка. И все это... ну, понятно. Только отбойным молотком.
С институтской библиотекой я, будучи студентом, общался не больше остальных. Потом, когда окончил институт, работал в ящике, а в институте преподавал, общение стало плотнее. Профессиональные библиотекари видят блеск в глазах читателя, берущего в руки книгу, и соответственно реагируют. Потом ВШЭ съела МИЭМ и принялась за уничтожение библиотеки - у них были свои представления о важности года издания и ламинированности переплета. Книги списывали тысячами, а на двери библиотеки висело объявление, вызывающее нехорошие исторические ассоциации: "Книги, отобранные для списания, подлежат утилизации и никому не раздаются". Кстати, первый раз запах нового времени донесся до меня, когда выселяли Военно-инженерную академию им. В.В. Куйбышева и квартал отошел к ВШЭ. В МИЭМ позвонила директор библиотеки Академии (она случайно набрала номер телефона комнаты, в которой работал я) и нехорошим голосом спросила, не можем ли мы ей помочь? На такой голос женщины любой специалист по СВЧ-электронике реагирует правильно, то есть встает и спрашивает, что нужно сделать. Выяснилось, что их библиотеку уничтожают. Но больше рюкзака "Ермак" я унести не мог, а это проблемы не решало. Пойти к ректору и попросить машину я не догадался (а он мог бы и дать, Д.В. Быков был нормальный человек и меня знал). По крайней мере, утер бы мне сопли.
Сейчас я вижу, что мое запойное чтение было в несколько "волн", связанных с изменением круга общения. Первая волна - от средней до старшей школы - Беляев, Ремарк, Бабель, Уэллс, Стругацкие, Лем, Брэдбери, Уилсон, Ефремов, Ларионова, Лондон, Твен, Алексей Толстой, Шварц, Хемингуэй, Шекспир, Коллинз, Грин, Готье, Сэлинджер, Гашек. Называю по памяти, авторов было в несколько раз больше, я просто читал все, что попадало в руки, кроме "классики от школы", она казалось чужой и скучной. Родители ничего не фильтровали, земной им за это поклон.
Позже, уже в институте, хлынула вторая волна - Фейхтвангер, Булгаков, Воннегут, Гессе, Кабаков, Кларк, Кобо, Сэй-Сенагон, Хаксли, Хейли, Франке, Мештергази, Набоков, О'Генри, Оруэлл, Саймак, СентЭкзюпери, Шефнер, Гессе. Потом обрушилась третья, уже после окончания - Пелевин, Гибсон, Фаулз, Голдинг, Ерофеев, Хол, Стивенсон, Эко, Форсайт, Мештергази, Хайнлайн, Павич, Розинер, Голдинг, Кабаков, Борхес, Маркес. Некоторые авторы стали любовью на всю жизнь, некоторые - на небольшое, но счастливое время; некоторые - всем своим творчеством, некоторые - одной своей вещью или несколькими. Кстати, о родителях - мать мне много позже сказала, что это была с ее стороны сознательная политика - показать мне как можно больше разного. Отец ничего философского со мной не обсуждал; он считал, что если я люблю математику и физику и готов сидеть целый день с паяльником и тестером и что-то там налаживать, то остальное приложиться. Ну и отвечал на вопросы по указанным предметам, или говорил, где прочесть, или шел к букинистам и приносил. Не является ли это идеальной педагогикой? А то все прилавки завалены трепом и бредом на темы воспитания, этак и разориться можно. Да и время лучше тратить на общение с объектом педагогики.
Этап "ящик"
В "ящике", где я работал, была роскошная библиотека, кроме того, девочки меня любили и пускали рыться в фонде, чем я экономил им и себе силы и время. Кроме того, я немедленно приносил книгу, если она была кому-то нужна, чем опять же экономил им время на уговоры (книга у нас выдавалась не на срок, но под условие принести по просьбе другого сотрудника). Ну а девочкам я регулярно носил ацетон - догадайтесь, для чего; работа шла успешно.
Антисоветская литература по предприятию открыто не ходила - если что-то и странствовало от одного человека к другому, то лишь между близкими друзьями. Менее криминальное, хотя и не существовавшее в продаже, - могло. Пособия по графологии, хиромантии и писания Кастанеды - я это воспринимал, как бред, но Кастанеда хоть был забавен. Три книги я прочел довольно тщательно, хотя сухого остатка оказалось... то, что химики называют "сл"довые количества". Первая была машинописным экземпляром кривого перевода с английского некой книги, выпущенной, как было в ней же и написано, британским обществом адвокатов, обеспокоенным ростом числа разводов в Англии. Сухой остаток примерно ста страниц - мужчина должен обеспечивать жене достижение оргазма. Вторая - "Ветвь персика", над самопальным переводом которой исходили в судорогах хохота целые трудовые коллективы. Я помню три перла: "половой акт в ушную раковину", "тот же способ применяется с третьим полом" и "тот же способ применяется с средним полом". Навеки осталось для нас покрыто мраком - одно и то же третий пол и средний пол или нет. Третья, естественно, Камасутра. Двадцать (или тридцать?) способов поцелуя одной нижней губы и столько же способов - одной верхней. Мозг научного сотрудника немедленно перемножал, то есть возводил в квадрат (вы не поверите - в уме, без калькулятора), получал количество комбинированных упражнений и шизел от результата.
Ксерокс на предприятии, конечно, был. Замок, звонок, железная дверь, решетки везде, где видит глаз, маленькое окошко (видовой признак совка), заказ на ксерокс подписывали три прямых начальника (непосредственный и два следующих; страна вертикалей) и, естественно, начальник первого отдела. Однако для графологии, хиромантии, Кастанеды и ветвей персика был другой путь. Прямой и непосредственный начальник (то есть завлаб) выделял некоторое количество "жидкой валюты", и заказ выполнялся без обременения всех начальников необходимостью подписывать. Легко догадаться, что ничего даже чуть-чуть "не того, что надо" по этому каналу пройти не могло. Когда пришла пора защищать диссертацию, мне надо было написать автореферат. К тому времени у меня был уже десяток статей в рецензируемых журналах, так что просто взял все аннотации и склеил их. Но кроме содержания, по сути, было еще введение, какие-то обязательные разделы, ну, вы это все знаете.
Естественно, я залез в соответствующую коробку в зале новых поступлений в Ленинке, где лежала недельная порция всех авторефератов. И немедленно обнаружил, что почти все авторефераты на "к. т. н." начинались словами о великих решениях очередного съезда КПСС и роли данной работы в их реализации. В авторефератах на "к. ф.-м. н." эти литавры бумкали примерно в четверти случаев. По сути, моя работа была по физике, но мне советовали подавать на "к. т. н." - так-де проще защититься. Они оказались правы - буквы "ф" и "м" обошлись мне примерно в два года задержки и примерно в три тысячи тогдашних рублей (разница в зарплатах за два года). Правда, дону Румате, который сказал "честь дороже", она обошлась существенно дороже (по официальной версии; по неофициальной - еще дороже).
А у нас забавное стало случаться в 90-е годы. Однажды начальство (не библиотечное, а повыше) решило сэкономить немного денег на подписке, и из заказа на Реферативный журнал (РЖ ВИНИТИ) вычеркнули... у вас с нервами все в порядке? - вычеркнули указатели. Сэкономили 10% стоимости, а пользу от издания уменьшили в 10 раз. И не надо считать начальство злодеями - они просто не знали, что такое указатель: увидели незнакомое слово и вычеркнули.
Как-то раз я застал сотрудниц библиотеки в обеспокоенном виде. Этажом или двумя ниже кто-то спалил трансформатор, и по вентиляции тянуло паленым. Запах, вполне привычный для меня - но не для сотрудников библиотеки. "Обошли весь фонд, - сказали они мне, - вроде нигде не горит". С чувством, что говорю какую-то глупость (хотя сам еще не понимаю какую), я произнес: "А в пожарную охрану вы не звонили?" (у нас была своя пожарная служба). "Звонили", - потупив глаза, ответили они. "И что?" - спросил я. "Они ответили, что денег нет и всех пожарных уволили". Потом наш ящик начал помирать, рассказывать всю эту историю здесь я не буду, но два момента касаются книг. Меня вызвала начальница библиотеки и сказала, что фонд списывают. Вы представляете себе начальницу библиотеки, произносящей эту фразу? Был бы жив Шекспир - не "Король Лир" считался бы вершиной. Я просто кивнул головой, принес станковый рюкзак и набил его под завязку (естественно, не на территории - проходная же!). То есть почти все, что было старое, я забрал. Теперь они живут в "Музейном комплексе радиоэлектроники", и когда я вожу туда своих учеников, я подмигиваю стенду с книжками, а книжки подмигивают мне. Они счастливы - они ежедневно видят людей, и люди видят их. Особенно радуется мне книга "Письма радиоинженера своему сыну" Джона Миллса - потому, что я преподаю.
Кстати, когда моя лаборатория приказала долго жить (кому она это приказала, и послушался ли тот, не
знаю) и я со слезами на глазах прощался с девочками из библиотеки, я пообещал им, пока жив, доставлять наш журнал - "Химию и жизнь". Года два я это делал, но потом уволились девочки, за ними начальница библиотеки. Когда я принес очередные номера журналов новому начальству, оно сказало мне по телефону в проходной (он еще работал, но на трубке покоился слой пыли), что заказывать мне пропуск им неудобно, оно, начальство, само выйдет. Я не понял, изумился и промолчал. Оно действительно вышло и не могло понять, кто я, что, зачем и почему принес и, вообще, чего хочу. До меня происходящее дошло не сразу; со мной это бывает.
Две характерные эволюции
Наш журнал неоднократно публиковал статьи о книгах и чтении, например, в 2018 году в ! 5 была опубликована статья "Школьники и социология" - данные подробного исследования чтения школьников, а в 2004 году в ! 11 - статья "Симбиоз с инструментом", в которой были приведены два характерных примера эволюции отношения людей к книге, - именно во времена перестройки. В распоряжении авторов той статьи оказались регулярно составлявшиеся двумя людьми (респонденты Р1 и Р2) в течение многих лет списки "десяти авторов, книги которых ты взял бы с собой на необитаемый остров" (восемь списков на протяжении 22 лет). В течение всего времени составление таких списков носило характер игры, никакой анализ не предполагался. Но позже эти списки легли на стол к исследователям, и для анализа был использован набор из девяти параметров, которые могут быть применены для описания любого произведения и в целом творчества любого автора. Перечислим параметры, дадим им нечто вроде определения и назовем авторов из упомянутых выше восьми списков, набравших по каждому параметру наивысший балл. После этого станет яснее субъективный смысл каждого параметра.
1. Повествовательность - искусство повествования, мастерство рассказчика, построение фабулы; в некотором академическом смысле, без собственно детективной напряженности действия. Эталон - Булгаков.
2. Напряженность - насыщенность событиями, захватывающее действие, читатель все время в напряжении. Эталоны - Маркес, Пелевин.
3. Оригинальность - неожиданность, оригинальность идей и связей. Эталоны - Воннегут, Саймак, Борхес, Пелевин, Оруэлл.
4. Сложность - одновременно сложность и стройность созданной конструкции. Эталоны - Лем, Кортасар.
5. Чувства - яркое изображение чувств, вызывающих симпатию (у данных экспертов). Эталоны - Фейхтвангер, Ремарк, Булгаков, Толстой, Шекспир.
6. Действия - изображение действий, вызывающих симпатию (у данных экспертов). Эталоны - Стругацкие, Фейхтвангер, Хемингуэй, Ремарк, Лондон.
7. Социальное - постановка и рассмотрение социально значимых идей и вопросов. Эталоны - Фейхтвангер, Ремарк, Белль, Достоевский, Оруэлл.
8. Образы - мастерство создания образов людей. Эталоны - Хемингуэй, Ремарк, Толстой, Голсуорси, Достоевский.
9. Вечное - постановка и рассмотрение проблем, которые принято называть вечными. Эталоны - Фейхтвангер, Ремарк, Сэлинджер.
Всего авторов было за 22 года названо, конечно, гораздо больше, чем перечислено выше. Здесь в качестве эталонов названы те, у которых эти свойства выражены наиболее сильно. Полученные графики изображены на рисунке. Слева респондент Р1, справа Р2, цифры на графиках - номера параметров. Для упрощения рисунка сами точки не показаны, но их разброс мал, отклонение от кривой нигде не превышает 0,15 балла (4%), а в большинстве случаев отклонение меньше, это говорит о разумности методики.
По рисункам видно, как эволюционировали литературные вкусы респондентов. У Р1 с годами плавно убывали требования к параметрам 5 и 8 (чувства и образы) и росли требования к параметру 3 (оригинальность). Человек взрослел и относился к литературе все более рационально. У респондента Р2 картина оказалась иной. Изменениям подвержено вдвое больше параметров, сами изменения были вдвое больше по амплитуде, происходили они на меньшем интервале времени и, что самое главное, под влиянием внешних обстоятельств. В отличие от испытуемого Р1, у которого то, что изменялось, изменялось плавно и все годы, у Р2 изменения произошли в основном в середине рассматриваемой эпохи. Они состояли в резком росте требований к оригинальности, напряженности и сложности и спаде требований к образам и вечному. Такого рода изменения носят характер адаптации к рынку. Характерно, что в последнем периоде заметен некоторый возврат к исходным значениям.
Было бы интересно проделать по этой методике исследование теперь, но это невозможно. Кроме того, эти данные забавны, однако они относятся не к литературе в целом и не к популярности чтения вообще, что было бы действительно интересно, а лишь к вкусам двух людей. Однако если экстраполировать кривые, то видно, что на первое место, причем у обоих респондентов, выходят параметры 3 (оригинальность) и 7 (социальное), а падает интерес к параметру 8 (образы). Рост интереса к социальному естествен и понятен, а падение значимости параметра "образы" на фоне роста значимости параметра "оригинальность" означает некоторое облегчение восприятия, уменьшение его глубины. Возможно, такова сегодняшняя ситуация.
