Белых Николай Никифорович
Перекресток дорог. Книга 4

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Белых Николай Никифорович (ben@belih.elcom.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 2117k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Перекресток дорог
  • Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Книга 4 романа "Перекресток дорог" автора Н. Белых - о людях и событиях с февраля 1917 года по 1928 год.


  •   

    Н. Белых

      
      
      
      
      
      
      

    ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ

      
      

    Роман

      

    Том 2

    Книга 4

      
      

    1. НА ФРОНТЕ

      
       Возвратившись из Проскурова в полк с попутной машиной, Василий хотел немедленно доложить графу Зотову об этом, но штабной писарь сказал, что все офицеры и солдаты пока выведены во вторую линию по случаю депеши из корпуса.
       Ни о чем больше не расспрашивая писаря и взволнованный догадкой, что цензура не удержалась под натиском событий, Василий почти бегом бросился к подразделениям.
       К своему батальону, развернутому в линию взводов, Василий вышел со стороны двух полуразрушенных хат. Так как церемония уже началась, а характер ее был неясен, Василий вошел в хату и через окно решил понаблюдать за происходящим, чтобы безошибочнее определить свое поведение и как поступить с газетой, которую Звездин передал ему перед самым отъездом из города Проскурова, и успел шепнуть, что привезшего эту газету из Петрограда человека арестовали с час тому назад.
       Граф Зотов быстро шагал перед строем от фланга к флангу. Во всю левую половину его груди розовым пламенем полыхал огромный шелковый бант, черные пушистые усы колыхались на ветру, оттеняя возбужденный вид его лица.
       - Царя, братцы, больше нет в России! - кричал Зотов, и в голосе его Василий уловил нотку слабой радости и большой тревоги. - Сведения точные, братцы, прошли через штаб армии и корпуса. Мы получили депешу. Россия, братцы, перестает быть Азией. Но нужны жертвы, чтобы закрепить революцию и установить в стране европейские демократические институты - свободу слова и печати, избранную народом власть, гарантию личной неприкосновенности, иначе тирания вернется в какой-нибудь другой форме. Но в чем должна состоять наша жертва, братцы? Нам нужно разгромить ненавистный германский кайзеризм, довести войну до победного конца и обеспечит этим жизнь завоеванной в России свободы...
       - Солдаты слушали безмолвно, нахлобучив грязные серые папахи до самых бровей. Некоторые скребли за пазухой искусанное вшами тело или шевелили плечами, будто хотели поправить сползающую на бок шинель. Большинство впилось в Зотова воспаленными глазами и неотступно сопровождало его поворотом головы. Но никто не спешил выразить радость, так как в словах Зотова не было ничего о волнующих солдат вопросах - о земле и мире, а обещание "войны до победного конца" раздражало теперь еще более чем до свержения царя.
       - Что же вы, братцы, молчите? - сдерживая досаду и желая услышать б крики "ура!", остановился Зотов перед самой серединой строя. - Теперь, братцы, когда Россия омолодилась, надо и вам взять себя в руки: побриться, пуговицы пришить и крючки. Теперь у нас должна быть настоящая военная дисциплина. Приведем себя в порядок и дадим немцам по скулам. Как же, братцы, сгоним с престола немецкого кайзера, как согнали Николая и Алису Гессенскую? - Отчасти Зотов злорадствовал, что царь и его жена повержены и не могут больше угнетать вольнодумие. Но столь внезапное падение трона он все же воспринял как зияющую дыру в привычном правопорядке России и не знал, чем и как может быть законопачена эта дыра или она совсем не будет законопачена, в нее хлынут анархия и марксизм, которые повергнут империю в такой же прах и бесславие, в какой демократия повергла царизм.
       "От вас же, от армии, зависит будущее России, поскольку вы есть вооруженный народ", - носилось в мыслях Зотова, но он побоялся сказать эти слова солдатам, с раздражением и обидой в голосе произнес:
       - Да вы, братцы, хоть бы единое слово молвили! Молчите, как будто воды набрали в рот...
       Солдаты снова промолчали. Но Василий видел, что ряды их колыхнулись вдруг от фланга к флангу. И тут заметил он быстро шагавшего к строю поручика Мешкова.
       - Командир полка господин Пузеев,- отчетливо начал докладывать Мешков Зотову, лихо вскинув кисть руки к обрезу папахи, - поручил мне выступить перед солдатами на митинге. Разрешите?
       - Да, но... почему "митинг"? - изумился Зотов. - Это же перед вами строй...
       Мешков загадочно улыбнулся и, не отвечая Зотову, шагнул поближе к солдатам.
       - Дело, братцы, не в том, что Николай Второй отрекся от престола в пользу наследника Алексея. И не в том, что на престол рвется брат царя, Михаил. Дело не в царях, чья пора прошла, а в том, что в России началась новая революция. Постарайтесь, братцы, не проморгать ее, как несколько раз проморгали французы, однажды проморгали русские. Вы - сила, пока с ружьями. Я кончил, братцы! А с вами, граф Зотов, разрешите поцеловаться по случаю революции, - Мешков необычайно проворно подбежал к Зотову и чокнул его в губы. - Это за вашу честность и за то, что помогли нам в свое время прогнать из полка зловредного поручика Шерстакова, иначе бы его сейчас солдаты прикололи штыками...
       - Что вы, что вы?! - отстраняясь от Мешкова и вытирая платком губы, восклицал обескураженный Зотов. Это рассмешило солдат и они дружно захохотали.
       Василий решил, что теперь наступила его пора. Он быстро вышел из полуразрушенной хаты и подбежал к строю солдат в тот самый момент, когда раздосадованный Зотов громко прокричал команду:
       - Рразойди-и-ись!
       Солдаты, увидев Василия, не тронулись с места. А он, отдав "честь" Зотову, четко сказал:
       - Отставьте, граф, свой приказ: есть важное сообщение!
       Какое-то мгновение Зотов колебался, шаря рукой по кобуре пистолета, но настороженные взоры солдат и решительная поза Василия одолели его. Кроме того, в нем вспыхнул острый интерес и к дерзости Василия и к тому "важному сообщению", на которое он ловко сослался.
       - Отставить! - скомандовал Зотов. При этом он почувствовал личное удовлетворение при мысли, что теперь невыполненный солдатами его приказ "разойтись" можно истолковать как отмененный им же по своей воле. Наращивая эту свою мысль, Зотов решил и поведение Василия выставить перед строем в качестве проявления дисциплины и порядка, почему и повелительно сказал: - Прапорщик Костиков, вам предоставляю слово!
       - Слушаюсь, - подчеркнул Василий, поняв внутреннее состояние Зотова и решив использовать его в качестве громоотвода, если потребуют обстоятельства. - Братцы, нас держали в неведении о событиях в России, а теперь неполно проинформировали, будто царь по доброй воле ушел с престола. Но вот газета, "Известия Петроградского Совета рабочих депутатов" номер первый от 28 февраля 1917 года. В ней помещено обращение Совета Рабочих депутатов к населению Петрограда и России и рассказано о совершившейся революции...
       - Полагаю, этот документ полезнее обсудить сначала в штабе, - перебив Василия и протянул руку к газете, сказал Зотов.
       Василий успел сделать шаг в сторону от Зотова и, встретившись с понимающим взором большевика Симакова, чуть заметным кивком головы дал понять солдату, что нуждается в поддержке.
       - Здесь читать! - крикнул Симаков, и сейчас же его поддержали другие солдаты: - Здесь читать, не для одного штаба напечатано...
       Зотов побледнел, скользнул глазами по рядам солдат и по лицам хмуро молчавших офицеров, понял, что те и другие, всякий по-своему, заинтересованы узнать газетное сообщение из столицы.
       - Хорошо. Читайте, прапорщик Костиков!
       "Старая власть довела страну до полного развала, а народ до голодания. - Начал Василий читать обращение Совета Рабочих Депутатов. - Терпеть дальше стало невозможно. Население Петрограда вышло на улицу, чтобы заявить о своем недовольстве. Его встретили залпами. Вместо хлеба царское правительство дало народу свинец.
       Но солдаты не захотели идти против народа и восстали против правительства. Вместе с народом они захватили оружие, военные склады и ряд важных правительственных учреждений.
       Борьба еще продолжается; она должна быть доведена до конца. Старая власть должна быть окончательно низвергнута и уступить место народному правлению. В этом спасение России.
       Для успешного завершения борьбы в интересах демократии народ должен создать свою собственную властную организацию.
       27 февраля в столице образовался Совет Рабочих Депутатов - из выборных представителей заводов и фабрик, восставших воинских частей, а также демократических и социалистических партий и групп..."
       - Мы желаем иметь своих представителей в Совете рабочих депутатов! - выкрикнул Рожнов.
       - Прекратите реплики! - не выдержал Зотов. - Разве не понимаете, что в Совет вошли представители восставших воинских частей. Там, в тылу, им это безопасно, а здесь, на фронте, не до депутаций: перед носом у нас кайзеровские батальоны...
       Гул солдатских голосов заглушил Зотова. Некоторое время совершенно нельзя было разобрать, кто и что кричал. Но постепенно из хаоса шумов выделились главные крики:
       - Считайте и нас восставшими против старой власти, если в Совет можно посылать избранных только от восставших частей!
       - Нам нужна своя властная организация, давайте создадим ее! В газете же прописано...
       - Да здравствует братский союз революционной армии с народом!
       - Есть предложение выбрать Советы в ротах, батальонах и полку! - сказал Василий, как только шумы утихли.
       - Согла-а-асны, согла-а-асны! - снова загудели солдаты. Офицеры начали, один по одному, покидать "митинг", напугавшись его неожиданного направления. Особенно забеспокоился прапорщик Сазонов: он прибыл в полк всего за три часа раньше Василия, и у него теперь мелькнули мысли, не обвинит ли его начальство в единомышлении с прапорщиком Костиковым и даже в содействии ему, поскольку были совместно в городе Проскурове, наверное, ознакомились с запрещенной для фронта газетой, нелегально привезли ее, скрыв от властей. - Согла-а-асны, давайте выбирать!
       Эти крики солдат Сазонов продолжал слышать, пробираясь рощицей в район артиллерийских позиций, откуда немедленно сообщил по телефону о солдатском митинге в штаб дивизии.
       Генерал Вальтер на этот раз нашел возможным отомстить неблагонадежному батальону. По его приказу, артиллерия, расположенная вблизи митингующих солдат, внезапно открыла огонь по позициям противника. Вражеские батареи немедленно ответили, и снаряды стали рваться в нескольких десятков шагов от линии взводов. Застонали раненые, упали убитые.
       - В укрытие! - обретя снова власть, скомандовал граф Зотов.
       - В укрытие! - повторили его команду все подчиненные офицеры, в том числе и прапорщик Костиков. Он бежал вместе с солдатами в полуразрушенную траншею, на ходу пряча в карман шинели газету и список выставленных солдатами своих кандидатов в Совет. Проголосовать за них не дала артиллерия, но это уже было и неважно: обсудить кандидатуры своих избранников солдаты успели, недостойных отвели, оставленных в списке приветствовали радостными криками "ура!" Разве же это не голосование?
      

    2. РАКИТИН И ГАЛЯ

      
       В других полках и батальонах, на всем фронте, самочинно возникали солдатские комитеты, шли митинги. Напуганное командование приняло различные меры для удержания солдат в своей власти. Начальник штаба главнокомандующего генерала Алексеева не только приказал не пропускать на фронт газеты, но "не пугать и не рассеивать революционные депутации, а захватывать их целиком и тут же отдавать полевому суду, после чего немедленно приводить приговор в исполнение, то есть расстреливать осужденных".
       Зато на фронт охотно пропускались различные "патриотически-оборонческие депутации". Они неумолчно агитировали "За правопорядок" и "За войну до победного конца".
       С одной из таких "депутаций" Василий встретился при выходе из штаба полка, где вручили ему письмо. Он присел на ступеньках крыльца и хотел прочесть, но от стоявшего во дворе серого "Фиата" с непомерно тонкими красными колесами шагнул к нему один из офицеров.
       - Скажите, поручик, сейчас не опасно пройти на передовые позиции? - спросил он, присматриваясь к Василию.
       - Как всегда! - недружелюбно ответил Василий. Он органически не переваривал "патриотические депутации", не мог говорить ласково с их членами. Но на этот раз внезапно почувствовал неизведанное им раньше смущение, так как уловил в обличии стоявшего перед ним офицера сходство с одним их своих подпольных товарищей. В свою очередь и офицер, весь было передернувшийся от слов и тона Василия, присмотрелся к нему и засмеялся.
       - Вот где пришлось встретиться, - тихо сказал приезжий и протянул руку: - Здравствуйте, Василий Петрович! Не узнаете Бориса Ракитина? И все такой же вы ершистый, как всегда...
       Василий мгновенно встал и, сунув письмо во внутренний бортовой карман, пожал Ракитину руку.
       - Что за маскарад, Ракитин?
       Тот испуганно оглянулся на продолжавших о чем-то спорить у автомобиля своих спутников, потом прошептал:
       - Прошу называть меня подпоручиком Герасимовым. О цели маскарада расскажу позже. Сейчас мне надо попасть в батальон, где служит прапорщик Костиков...
       - Пока "депутация" ехала сюда, я уже стал подпоручиком Костиковым, тихо сказал Василий.
       - Так, значит? - Ракитин снова покосился в сторону своих спутников, продолжавших громко разговаривать у машины.
       - Да, вы у цели...
       Через полчаса, оформив пропуск в штабе и простившись с коллегами, которые решили ехать в соседний полк для проведения солдатских митингов, Василий и Ракитин пошли в батальон.
       - Из ссылки я бежал удачно, - не без хвастовства рассказывал Ракитин по пути о себе. - Бежал в форме жандарма и с первоклассными жандармскими документами в кармане. Мне вручили их наши партийные функционеры, проникшие в аппарат следствия и охраны политических ссыльных. Предложено было явиться в Москву, но я, признаюсь, на свой страх и риск пробрался в Петроград, некоторое время скрывался у профессора Полозова...
       Василий осуждающе покачал головой, но Ракитин развел руками:
       - Казните меня или милуйте, но туда потянула меня любовь к Наде... Но я жестоко обманулся: в сутки моего приезда Надя уехала на фронт госпитальной сестрой милосердия. Брат ее, Виктор, тоже уехал на фронт. Но... оставим это, оно интимное и семейное. Лучше расскажу о другом...
       - Да, конечно.
       - У Полозова я скрывался, пока удалось связаться с Выборгским партийным комитетом. 23 февраля был на заседании комитета, обсуждали ход забастовки. Ну и решили превратить забастовку во всеобщую стачку. Мне с группой товарищей поручили удержать Четвертый Донской казачий полк от выступления против рабочих. И нам удалось: казаки-донцы не только сами не стали стрелять в рабочих, но и избили у Казанского собора городовых и освободили арестованных демонстрантов. Потом мы проводили митинг на Знаменской площади, а казаки взяли на себя охрану митинга от полиции. Появился пристав Крылов и начал разгонять митинг, тогда я подал сигнал, и казаки пристрелили пристава. Короче говоря, мы революцию на своих плечах и на спине вынесли на победный пьедестал, а теперь нас в ссылку, от центра подальше, - Ракитин обиженно вздохнул. - На верху, конечно, каждому хочется сидеть, а мест на всех не хватит...
       - Что это значит? - встревожено спросил Василий.
       - А то и значит, - скрипнул Ракитин. - Черновую работу мы сделали, а теперь в Петрограде вступили в силу вожди и... спецы. Вот такие, как капитан Воронцов...
       - Кто, кто? - живо переспросил Василий.
       - Старорежимный капитан Воронцов. Он, говорят, сидел в "Крестах", теперь готовит офицеров для посылки на фронт под чужим именем.
       - Воронцова знаю, - сказал Василий. - А он что же, готовит офицеров воевать до победного конца?
       Ракитин ответил не сразу, что-то соображая. По земляным ступенькам они спустились на дно глубокого хода сообщения. И только теперь Ракитин заговорил снова:
       - Маскарад! И Воронцов этим маскарадом занимается. А когда я ему сказал, что обидно играть роль Януса - ехать на фронт под фамилией ура-патриота подпоручика Герасимова и срывать там готовящееся правительством наступление, Воронцов накричал на меня и привел известные слова из сочинений Карла Маркса, что в политике нужно хоть с чертом дружить, если есть уверенность, что черта можно провести...
       - Опасное вам дали поручение, - усмехнулся Василий: для вас опасное и для партии...
       Ракитин не понял Василия и его намеков.
       - Опасности меня никогда не страшили, - запетушился он. - Но я в обиде, что отослали из столицы в момент, когда история мимоходом вручает менее одаренным людям маршальские жезлы. А их вручают, вернее, захватывают там, не здесь. Захватывают Звановы и Воронцовы...
       Поняв, что перехватив через край в изливании своей обиды Василию, Ракитин тронул его за рукав и улыбнулся:
       - Все это я сказал сгоряча, в шутку. Я сам просился на фронт в надежде отыскать Надю Полозову...
       - Порыв благородный, но пришелся впустую, - сказал Василий, протискиваясь через обвалившийся ход сообщения и подавая Ракитину руку, чтобы помочь ему перепрыгнуть земляную глыбу и не выпачкать английский френчик о сырые оползшие стенки.
       - Это почему же? - остановился Ракитин, снимая с френча приставшие к нему кусочки глины.
       - Все равно запачкаетесь. Далее ход сообщения еще более запущен. Не очень трудно догадаться, что Надя Полозова не захотела бы гулять по такому неудобному проспекту...
       - Я не только ищу Надю, но и выполняю задание партии...
       - А мне показалось...
       - Всем провинциалам кажется, если они не знают о действительном положении в стране и почему Ракитины так быстро оказываются на фронте...
       - А вы не кричите, здесь не пустыня, - прервал его Василий. - Мне и в самом деле многое неизвестно, но это не дает вам право проваливать партийное задание по пути на передний край. Сядем вот здесь, и вы мне расскажете все подробности спокойным голосом, без всякой патетики...
       Они присели на ящик из-под снарядов, занесенный кем-то в уширенную часть хода сообщения. Им было тесно в этом углублении: одно колено каждого из них касалось колена товарища, другое вплотную прилегало к холодной глинистой стенке. Пропустив мимо себя нескольких солдат с полными ведрами дурно пахнущей чечевичной похлебки, они возобновили разговор.
       - Сам Керенский выехал на фронт готовить наступление. Теперь он действует именем Первого съезда Советов, одобрившего продолжение войны. Проводится чистка гарнизонов: ненадежные в политическом отношении, антивоенно-настроенные части направляются на фронт для уничтожения не только из столицы, но и провинциальных городов...
       - Но эта политика вторым концом ударит по спине же самого временного правительства, - вставил Василий и тут же похлопал Ракитина по колену и сказал: - Факты, пожалуйста, факты. Мы обо всем этом должны рассказать солдатам...
       - Да факты есть. Нам пришлось несколько перегонов ехать с эшелоном солдат 201 пехотного полка. Познакомился я и даже подружил с большевистски настроенным прапорщиком Рябчуковым Александром. Сам он из ваших краев, из слободы Казацкой города Старого Оскола. Очень интересный человек. В армию его мобилизовали в сентябре 1915 года, а в начале февраля 1917 окончил он Тифлисскую школу прапорщиков. Оттуда прибыл в Елец и принял командование взводом одиннадцатой роты 201-го пехотного полка. А в это время на елецкой фабрике купца и промышленника Талдыкина рабочие ткали парусину для военных нужд, в сапожной мастерской шили обувь для армии. Это на "Лучке", то есть вблизи станции Лучок Ефремовского направления. Я те места хорошо знаю, так что извините за подробности...
       - Нет, нет, пожалуйста, это даже очень хорошо, - поспешил ответить Василий. - Для нас знание деталей очень важно...
       - Прапорщик Рябчуков часто бывал по делам службы на фабрике Талдыкина и на железнодорожном узле, где и познакомился с рабочими. Общительный, теплый душою, он осторожно рассказывал рабочим о происходящих в столице революционных событиях. А когда пришли вести о свержении царизма, прапорщик Рябчуков взял на себя инициативу по созыву полкового митинга в Засосенской части города, неподалеку от Нежинских кавалерийских казарм.
       На митинге участвовали елецкие железнодорожники. Горячая речь прапорщика Рябчукова понравилась рабочим и солдатам 201 полка. Они делегировали Рябчукова в Елецкий Совет Рабочих и Солдатских депутатов. И началась кипучая жизнь: прапорщик ежедневно бывал в ротах и взводах, создал актив, завязал тесные отношения с елецкими большевиками. А все это повело к тому, что Временное правительство, встревоженное ростом революционных настроений в Елецком гарнизоне, отправило значительную часть его, в том числе и 201-й полк на Юго-Западный фронт.
       - Не знаете, на какой участок фронта?
       - Рябчуков мне говорил, что его и солдат направляют в район торгового местечка Оринино на левом берегу Сбруча...
       - В районе Оринино? - с тревогой переспросил Василий.
       - Ну да, что же тут особенного? - удивился Ракитин. - Туда многих направляют, чтобы сколотить кулак для предстоящего наступления...
       - Мы имеем сведения, - сказал Василий, - что все войска в районе Оринино Временное правительство решило истребить... Туда отослали весь 647-й Синявский полк за мятеж... Ну, он отказался признавать приказы Временного правительства, вот и обрекли его на истребление. Значит, 201-й пехотный полк, высланный из Ельца, также обречен на истребление. Но ничего, мы примем меры, предупредим товарищей, чтобы они ни в коем случае не покидали окопов и не выполняли приказа о наступлении. Как только они пойдут в атаку, их начнут истреблять не только пулеметы и пушки противника, но и русская артиллерия и пулеметы карателей... Спасибо, вы мне сообщили важные сведения.
       - А вы думали, что я так попал в группу бывших раненых офицеров, посланных Временным правительством на фронт для подготовки наступления? - хвастливо спросил Ракитин. - Нет. Это произошло потому, что всех агитаторов против войны и наступления заградительные отряды задерживают на станциях, отдают под суд и расстреливают, как изменников. Вот почему мне пришлось переодеться офицером...
       - Об этом достаточно, - перебил Василий. - Расскажите лучше о Съезде Советов и последних установках партии о войне. Ведь сами знаете, газеты конфискуются и до нас не доходят, наши агенты связи арестованы...
       Ракитин обиделся, что Василий помешал ему рассказать побольше о себе и своих подвигах, без охоты переменил тему разговора, сообщил весьма скупо, что Всероссийский съезд Советов выразил доверие Временному правительству и отказался взять власть в свои руки. Потом Ракитин рассказал, что меньшевистский вождь Ираклий Церетели обосновал необходимость коалиционного правительства буржуазии на Съезде Советов ссылкой на отсутствие в России партии, способной принять на свои плечи весь груз государственной власти.
       - Вот сволочь, этот Церетели! - воскликнул Василий. - И что же ему не дали отпора?
       - Дали отпор! - Ракитин резко рассек воздух ребром ладони и улыбнулся: - Ленин дал отпор. Встал со своего делегатского места и крикнул: "Есть такая партия!" Потом он взошел на трибуну и продолжил: "Я отвечаю: есть! Наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком!"
       Теперь вот насчет войны. Ей-богу, сам путаюсь в этом вопросе. Лучше без моего суждения, - Ракитин достал из кармана сильно потертый мартовский номер газеты "Правда", не дошедший в свое время до Василия. Повертел его в руках, почему-то колеблясь, потом сунул Василию: - Прочтите статью Кобы "О ВОЙНЕ". Любопытная статья...
       Некоторые строки Василий перечитывал дважды и трижды, отвечая молчанием на все попытки Ракитина дать свои комментарии.
       "Прежде всего, несомненно, - повторил Василий чтение, - что голый лозунг "Долой войну!" совершенно непригоден, как практический путь. Непригоден, ибо он, не выходя за пределы пропаганды идей мира, ничего не дает и не может дать в смысле практического воздействия на воюющие силы в целях прекращения войны... Где же выход? Выход - путь давления на Временное правительство с требованием изъявления им своего согласия немедленно открыть мирные переговоры..."
       - Идемте! - встал Василий. - Теперь стало яснее, но трудности в работе от этого не уменьшились, а многократно увеличились. Придется думать, думать и думать...
       - Это не наступление начинается? - изменившимся голосом спросил Ракитин, услышав начавшуюся ружейную перестрелку и тяжелый вздох брошенных кем-то ручных гранат.
       - Нет, не наступление. Это обычный предобеденный салют. Постреляют немного, бросят... Но, конечно, наступление возможно: немцы подтянули резервы.
       - Подпоручик Костиков, вам пакет! - окликнул нагонявший вестовой из штаба. - Только вы ушли, пополнение нагрянуло...
       - Дело-то как складывается, - отпустив вестового и прочитав бумагу, сказал Василий: - мне нужно возвращаться в штаб полка и принять солдат. Некоторые, как вот написано, до отправки в госпиталь служили в нашей роте, пожелали снова возвратиться... Вы-то как, со мною или в блиндаже меня подождете?
       - С вами, - поспешно сказал Ракитин. - Кстати, познакомлюсь с пополнением...
       - Всю дорогу Ракитин шагал впереди. Ему мерещилось, что где-то уже началась артиллерийская канонада, и что она приближается, вот-вот опалит все своим огнем. Хотелось поскорее уйти от переднего края.
       - Вы плохо играете роль фронтового офицера, - заметил Василий. - И так суетитесь и спешите, что даже не обращаете больше внимания на прилипшую к галифе и френчу глину...
       Ракитин закусил губу, не ответил. Но пошел он медленно и принял такую вызывающую позу, будто и в самом деле навсегда умертвил в себе даже малейшее чувство страха.
       Принял Василий всего пятьдесят солдат, из которых восемь раньше служили в роте и очень обрадовались, что сам ротный пришел их встретить. Остальные были из числа "маминых сынков" (так называли тогда единственных сыновей в отсрочке), совершенно не обучены военному делу. Винтовок никто не имел: начальство предполагало, что оружие пополненцам дадут в окопах за счет убитых.
       - Пушечное мясо! - с болью шепнул Василий Ракитину. - Даже в этом Временное правительство не отличается от царского...
       - Конечно, конечно, - кивнул Ракитин и, не слушая Василия, пошел вдоль неровной линии выстроившихся в две шеренги пополненцев. Он подчеркнуто рисовался перед людьми своим новеньким френчиком с матовыми следами только что снятой окопной глины на полах и снисходительно всматривался в солдатские лица. На левом фланге задержался перед скуластым толстячком в крестьянском зипуне, потеребил его за рукав. - Сколько же рублей за аршин такого суконца уплатил, служивый?
       - Солдат вытаращил глаза, но, наверное, смолчал бы, не повтори Ракитин своего неуместного вопроса. На повторный же он ответил со злостью и даже ненавистью:
       - Я этот зипун украл! Нам англичанка не дает фречов!
       - Сволочь какая, вопросами насмехается! - послышалось перешептывание во второй шеренге. - Набить ему рожу, все равно уж теперь в окопы, на убой...
       Негодуя в душе на Ракитина, Василий поспешил к месту происшествия.
       - Отставьте ваше красноречие, подпоручик Герасимов! - шепнул повелительно Ракитину. Тот хотел было что-то возразить, но Василий стремительно повернулся к солдатам. Они замерли. - Смир-ррно! Нале-е-ево! За мной, шаго-о-ом марш!
       Лишь в конце дня, когда пополнение было распределено по окопам, а комиссия Временного правительства закончила свои "патриотические" беседы с солдатами, Василий вспомнил о непрочитанном письме.
       Письмо оказалось от Гали из слободы Ламской и поразило Василия своей давностью: на конверте лежал мартовский штемпель Старо-Оскольской почты. "Три месяца читали цензоры это письмо, - досадовал Василий. Но и то хорошо, что сохранили и передали его адресату. Да и зачеркнуто немного, лишь последние строчки. Любопытно!"
       Письмо Василий перечел несколько раз, пока Ракитин составлял записки о своих "фронтовых впечатлениях".
       Как и прежние письма Гали, оно было наивным, но отличалось от них по характеру и содержанию: в тех Галя писала больше всего о любви и надежде встретиться, а в этом Галя посвятила любовным чувствам лишь полстраницы из четырех, написанных на листке почтовой бумаги, остальное относилось к описанию наблюденных Галей картин Февральской революции в ее родном городе. И эту часть письма Василий начал читать в четвертый раз вслух, так как Ракитин попросил об этом и добавил:
       - Интересно все же и ортодоксальному марксисту послушать, что пишет о революции "девушка - не политик..."
       "...а еще у нас большая радость, - читал Василий. - Нету царя. И произошло это очень даже интересно: я все видела своими глазами.
       Утром покупала хлеб у немки. Это в булочной, что на Курской улице. Ты ее знаешь. Помнишь, в магазине Терентьева Степана, что из Знаменского родом, магазин его недалеко от купца Соломинцева, мы разговаривали с этой немкой о сухарях тебе на дорогу? А потом мы пошли за сухарями в булочную, что возле колбасной Игумнова и Доценко. Вот в этой булочной покупала я хлеб, а тут на улице шум начался. Люди понаехали с вокзала на извозчиках, крик такой подняли, что мы все побежали к гастрономическому магазину. У нас его называют "потребилкой": чиновники и дворяне создали его на паях, а товары там очень дорогие, не про нашу честь.
       Глядим, извозчик Илья едет. Борода у него седая, широкая, армяк - синий и вокруг мехом оторочен, а шапка с малиновой бархатной макушкой. Он же в Старом Осколе самый нарядный извозчик.
       Остановил он коней у "потребилки", и из санок шустро вылезли купцы. Одного "Рыжиком" или еще "американцем" у нас прозвали, а по настоящему это Иван Михайлович Игнатов. Дом его на Курской улице, по левой стороне, как идти на Верхнюю площадь. Это через два дома от лихушинского дворца с башенкой над парадным. Под окнами вязы растут и все больше тополя. Мы там стояли вместе, а потом пошли на Верхнюю площадь и увидели самого Игнатова у рекламной будки, что возле водонапорной башни. Ты еще хохотал, что над маленькой будочкой такая устроена огромная вывеска со словами: "Все дешево в магазине Игнатова"
       Дядя мне рассказывал, что "американцем" Игнатова прозвали за изворотливость: своим кредиторам умеет платить всего десять копеек за рубль, иначе, мол, сяду по несостоятельности в тюрьму, тогда вы с меня совсем ничего не получите - хозяйство на жену переправлено...
       И вот выскочил он из санок, а сам хмельной и румяный, в распахнутой шубе с хорьковым воротником и в сдвинутой на затылок черной каракулевой шапке - "гоголе". Вслед за ним скакнул на мостовую Андрей Уколович Федоринов - купец. Этот щупленький, в котиковой шапке и в обмотанном вокруг шеи шарфе - жена ему так приказывает, чтобы не простужался. И подбежали они к стоявшему посредине улице городовому и набросились.
       - Нету царя Николая Кровавого! - закричали на городового и начали сдирать с него, что на глаза попадалось - кокарду, погоны, одежду, шашку, револьвер. - Хватит тебе торчать здесь от царя: теперь мы хозяева Расеи!
       Народу набежало - туча тучей. И все мы удивляемся. А городовой тоже удивляется и побаивается. Стоит он, как гусь ощипанный, ногами топчется на месте и чуть не плачет от стыда и обиды. Всем видно, что купцов напугался, аж побледнел.
       Федоринов, держа отобранное у городового оружие в охапке, как дрова, взлез на санки и закричал:
       "Гражданы, совершилась революция! Николай отрекся, всем управляет теперь Государственная дума, власть находится в руках Родзянко. Мы теперь всю жизнь устроим без кровопролитности, по-божески..."
       Тут Игнатов остепенился. Взял оружье у Федоринова и передал городовому и засмеялся: "Нам такое ржавое непотребно, обновим!" Тут же отбросил расшитую юхтой полу своей шубы, достал бумажник и подал городовому зеленую трехрублевую кредитку: "Это тебе на чай по случаю свержения. И не обижайся, что малость пощипали. В Петрограде городовых даже по скулам били, не только щипали. На то и революция..."
       "Благодарствуем, Иван Михайлович, - повеселел и поклонился городовой. - Мы завсегда вами премного довольны".
       Потом городовой куда-то убежал, на улице стало тесно от народа, красные флаги появились. И все мы пошли приветствовать пострадавших от власти. Попался нам старенький учитель. Так его качали, только седая борода по сюртуку прыгала. Он сначала оборонялся и кричал, потом от головокружения обмяк и закрыл глаза. Его отнесли домой, и дали понюхать нашатырного спирта. Потом люди пошли к священнику соборной церкви, Матвею. Он считался революционером, так как один из всех городских попов не записался в "Союз русского народа". Качали и Матвея, но не до обморока. Он покрепче учителя оказался и повеселее. Увидел, что от народа не вырваться, закричал: "Несите меня в храм, отслужу молебен свободе в России!"
       Когда его понесли, еще происшествие случилось: подбежала к нам востроносая девчонка с бешеными серыми глазами. Худенькая, конопатая, злая. Настоящее шило. Подбежала и кричит: "Чего радуетесь? Без царя еще наплачетесь!" Ее поймали, а она ногами брыкается и кричит: "Отец сказал, что народ рано возрадовался, без царя Россия сгинет..."
       Какая-то женщина отшлепала девчонку по щекам за ее слова, ребятишки начали сыпать тумаки в спину, но тут подбежал приказчик из магазина Терентьева Степана, Лысых его фамилия. Он защитил девчонку. "Это, сказал он, дочка моего хозяина, Лизавета. Она не виновата, что говорить научил ее отец. А, может, сама она еще и социалисткой станет, очень смышленая насчет приспособления к жизни..."
       А к вечеру не только знамена красные на улицах носили, но и все люди красной материей разукрасились, даже снег весь растаял от потепления. Видела я и девчонку, Лизавету. Она шла с отцом в красном платке и с красным бантом на груди. Отец ее, купец Терентьев, тоже шел с огромным красным бантом.
       Прямо чудно, Вася, не знаю, как чудно люди устроены: и мы радуемся и буржуи радуются... Что же это такое будет из общей нашей, ума не приложу?
       На другой день еще больше народ радовался. Из сел пришли люди, целый мильен. Митинг был до вечера. И знаешь, кто председательствовал на митинге? Учительница Благосклонова. Ты ее знаешь. Она теперь огромадная социалистка-революционерка. А еще выступал паровозный машинист Анпилов Константин Михайлович. От него тебе привет передаю. Был он у дяди, Афанасия Ивановича, там и разговор зашел. Я же и не знала раньше, что он еще в пятом году против царя выступал в Черноморском флоте и на каторге был за это... Дня через два потом железнодорожники сильно отколотили вахмистра Кичаева. Ну, Сидора Сидоровича, с которым ты в слободе Ламской в шашки играл. Он же, подлец, оказывается, крушение поезда организовал на Касторной и хотел эту вину на Анпилова положить. Хорошо еще, что революция началась, а то пришлось бы Анпилову снова в тюрьму.
       Дядя, Афанасий Иванович, очень возбужден и говорит, что революция до самых краев расширится, и я не знаю, как это понимать надо..."
       Дальше письмо было запачкано цензорскими чернилами. Василий свернул его, положил во внутренний карман шинели, спросил Ракитина:
       - Что скажете?
       Ракитин дернул плечами.
       - Безграмотная ваша Галя, не завидую выбору...
       Василий вспылил.
       - Это верно, Галя в университете не училась, подличать не может, как это делает Надя Полозова. И не позволит...
       В гневе Василий рассказал о поведении Нади, и рассказ этот настолько ошеломил Ракитина, что он в ночь выехал из полка в город Проскуров.
      
      
      
      

    3. РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК

      
       Василию удалось сообщить в 647-й Синявский полк и в подразделения влитого в него 201-го пехотного полка, переброшенного на фронт из Елецкого гарнизона, все полученные от Ракитина сведения о намерении Керенского истребить Орининскую группу войск в предстоящем наступлении.
       Симакову, ездившему в Оринино в боевую командировку, подписанную Зотовым, легко пришлось войти в личный контакт с прапорщиком Александром Рябчуковым, так как он выполнял в это время обязанности коменданта полка и имел широкие возможности общаться с солдатами, особенно с командированными: этих он даже обязан был принимать по долгу службы.
       Симаков вошел в блиндаж прапорщика как раз в тот момент, когда он читал письмо своего товарища школьных лет, Владимира Борзенко, и вспоминал ученическую забастовку в городском училище в 1905 году, организованный отказ учеников петь после молитвы перед уроком гимн "Боже, царя храни!", испуг дежурного учителя, Павла Меркуловича Коробка и его бегство с прижатой к боку шпагой из рекреационного зала, куда он вернулся уже не один, а с инспектором Сергеевым. "Наверное, предполагал жестоко с нами расправиться"? - усмехнулся Рябчуков. - Но вышло иначе: Сергеев покосился на Павла Меркуловича и сказал нам: "А-а-а, революционеры!" Потом он обернулся к дежурному учителю и спросил его: "Понимаете, Павел Меркулович? Они с таких лет решили уже писать свою собственную биографию..." Ну и что ж, приходится вот писать биографию. Только успеем ли, скоро наступление, а солдаты запуганы репрессиями, туго поддаются разъяснению. Но это отчасти и хорошо, что русский человек не сразу верит, а щупает, проверяет, чтобы наверняка... Вот и Борзенко пишет: настроение по всей стране хрусткое, решающее. Чего же нам теряться, если ввязались в драку? Теперь уж отступать поздно. Я ведь тоже русский человек, пощупал и убедился, что иначе нельзя, хотя и опасно. А-а-ах, в жизни как получается! Помню, огрел меня казак плетью, даже кожа на плече шелухою слезла. А все же не сробел. Даже еще на Вовку Борзенко накричал тогда, чтобы не ревел и не жаловался, что маленький. Сейчас бы вот хотелось, чтобы на меня так ободряюще кто-нибудь покричал или вообще в этом роде: слабею перед трудностями, а ведь обязан. Какой же я депутат Елецкого Совета, если там был широк, а тут присмирею? Не должно этого быть..."
       - Господин прапорщик, разрешите? - уже третий раз окликнул Симаков этого невысокого крепыша с широким лбом и голубоватыми глазами. Но он продолжал стоять у крохотного оконца, вмазанного в глубокую косую амбразуру, и читал письмо, был в плену воспоминаний о начале своей биографии, в плену дум о том, что же делать теперь, чтобы эта биография не оборвалась времени? Он забыл, что на вопрос: "Разрешите войти?" ответил солдату: "войдите!", а потом и не замечал его, сам того не желая. Вот почему он вздрогнул от громкого оклика и посмотрел на Симакова.
       - Что у вас? Давайте!
       ...Письмо Василия, переданное Симаковым, оказалось для прапорщика Рябчукова сильнейшим возбудителем к действию, может быть, еще и потому, что сам он, обескураженный перед тем рядом неудач, убедил себя в нужности какого-то ободряющего толчка. Главное, что альтернатива была теперь ясной: или добиться отказа полка от наступления или погибнуть под огнем вражеской и своей артиллерии в момент рывка из окопов в атаку. "Не будет наступления, сорвем! - поклялся Рябчуков. - Лучше пусть меня одного расстреляют за агитацию, но тысячи людей будут спасены. А уж если не уговорю солдат, не сумею убедить, тогда пойду с ними вместе и погибну под снарядами!"
       - ...Теперь вы понимаете, какая судьба уготована для нас, - непрерывно и с разными группами солдат и молодых офицеров, которых знал уже хорошо еще по Ельцу, беседовал комендант полка Рябчуков Александр. Беседовал в окопах и на подвозке снарядов, у кухонь и полковых мастерских, в блиндажах и землянках. - Наша задача, товарищи, - бороться за мир и требовать от Временного правительства немедленно подписать его. Мы есть сила, в наших руках оружие. Откажемся наступать. Не дадим истребить себя, будем брататься с противником...
       Вскоре прапорщику Рябчиков удалось создать в каждой роте антивоенный актив. А к приезду правительственной комиссии в полку царил такой накал антивоенных настроений, что против предложения "наступать" проголосовало более девяносто процентов личного состава.
       Через несколько часов после этого Временное правительство двинуло против Синявского революционного полка сильные отряды карателей. Полк был насильно расформирован, солдат и офицеров разослали по различным войсковым частям.
       Прапорщика Рябчукова солдаты не выдали. Но командование подозревало его в руководстве антивоенной деятельностью среди фронтовиков. Он был понижен в должности, послан помощником командира 8-й роты 83-го Самурского полка, где служил знакомый Василия, большевик Максимов.
       Максимов командовал ротой. Вот к нему в помощники и попал прапорщик Рябчуков.
       В Самурском полку действовала небольшая, но дисциплинированная группа большевиков, связанная с Каменец-Подольским Уездным Комитетом РСДРП(б). Прапорщик Рябчуков охотно согласился принять предложение Максимова возглавить охрану связных полковой организации большевиков и несколько раз в связи с этим ездил из окопов у села Кызя в город Каменец-Подольск, выполнял нелегальные поручения.
       Однажды на бурном митинге председателем полкового солдатского комитета был избран Максимов, а его помощник, Александр Рябчуков прошел в члены полкового и председателем ротного солдатского комитета. Начали готовиться к свержению Временного правительства.
       О событиях в Синявском полку Василий узнал из письма Максимова. А к этой поре Верховное командование всей мощью своего аппарата навалилось на антивоенные группы на всем семидесятиверстном участке Юго-Западного фронта между деревнями Здвижино и Топелиха, где было сконцентрировано более трехсот тысяч солдат, восемьсот легких и более пятисот средних и тяжелых пушек.
       Шли аресты, следствия, подтягивались к тылам боевых частей карательные отряды, распространялись правительственные прокламации с угрозой расстрела каждого, кто будет высказываться против наступления и войны.
       Наконец, был получен приказ о "часе" наступления. И совершилось совершенно недопустимое с точки зрения военного искусства, но объяснимое боязнью правительства солдатских масс, способных сыграть в тех условиях решающую роль: приказ о наступлении был поставлен на голосование.
       Вопреки ожиданию Василия, большинство проголосовало за наступление. И не только потому, что за спиной голосующих были пулеметы казачьих и карательных частей, артиллерия с боевым приказом немедленно открыть огонь по мятежникам, если они проголосуют против приказа. Нет, не только поэтому: главную роль в принятии солдатами такого решения сыграла иллюзия, что наступление это, как говорилось в ловко составленном приказе, будет последним и принесет народу все блага жизни - Свободу, мир, землю, работу, хлеб.
       Искусна была эта ложь правительственной пропаганды, а русский человек оказался еще так доверчив ко всему печатному, ко всему сладкоголосому, что и поддался и был обманут именем революции и надежд...
       ...Вечером Зотов вызвал Василия к себе, что редко у него случалось после присвоения ему звания подполковника.
       - Убедились вы, поручик Костиков, что солдаты стоят не за вас?
       - Они и не за вас! - неожиданно резко возразил Василий. - К тому же, вы оговорились: я ведь только подпоручик...
       - А вот распишитесь за получение приказа, сами убедитесь, что наше представление уже удовлетворено, поручик Костиков. Да, да, вы - поручик. Поздравляю! Ну, теперь прошу договорить, за кого же, по вашему мнению, стоят солдаты, голосуя за наступление?
       - Они стоят за Россию. И только жаль, что не поняли действительных путей спасения России, проголосовали за негодные средства...
       - Поручик Костиков, вас бы давно следовало выдать властям, - прервал его Зотов.
       - Чего же медлите? - горько усмехнулся Василий. Он был весь еще во власти неудачи при голосовании приказа о наступлении и как-то само собою забыл об осторожности и заботы о себе. - Графское достоинство, подполковничий чин и донос, какая интересная бы сложилась гармония!
       - Я не этими соображениями руководствуюсь. Даже знаю, что за донос против декабристов человек получил генеральский чин, - возразил Зотов мягким, почти дружеским тоном. - Мне кажется, что вы играете в революционера по причине необузданной молодости и потому, что не задумываетесь о тех печальных для народа последствиях, которые приносила ему в прошлом диктатура крайних левых элементов во Франции, принесет и в России, если ей удастся победить. Диктатура, - это же, по-русски, неограниченная власть: что сделает, жаловаться некуда. Вы должны вдуматься и понять... Мне кажется, я почти уверен, что вы убедитесь в полезности сохранить на своих плечах голову и золотые погоны ради правопорядка и действительного счастья народа. Зачем рисковать свободой и жизнью за обещанные вам кем-то призраки? Я не люблю крайностей, даже удалил от себя в свое время родного племянника за его крайне правые взгляды на жизнь. Я мечтаю о народоправии и широкой демократии. И на вас смотрю с надеждой, как на образованного и смелого офицера, на честного русского человека. Диктатура вас затопчет в грязь и не станет выслушивать ваше мнение, как это делаю я: она будет требовать восхваления всех проявлений диктатуры, хотя бы и очевидно нелепых, а вы же этого не сможете делать, вы неспособны восхвалять плохое. Не губите себя! Я знаю, вас любят люди, и вы умеете их организовать. Это очень важно для дела, к которому я просил бы вас присоединиться...
       Василий слушал молча, насупившись и стиснув зубы, чтобы сдержаться от опасных резкостей. Зрачки его глаз стали острыми, колючими и даже светились от накала бушевавшей ярости. Зотов заметил это, резко изменил тему разговора.
       - Скажите, поручик Костиков, желали бы вы взять на себя командование батальоном в завтрашнем наступлении?
       - И вы думаете, что порядок, о котором вы только что вели речь, обретется в завтрашнем наступлении и что мое согласие командовать батальоном будет полезно для этого порядка? - вместо прямого ответа спросил Василий.
       - Меня интересует подбор кадров, - признался Зотов. - Кроме того, наступление может значительно очистить атмосферу и спасти Россию от сумасшествия левых, угрожающих погубить основы морали, религии и культуры. Все дряблое и нежизненное будет сожжено огнем наступления...
       - Какую чепуху вы говорите! - теряя самообладание, запальчиво воскликнул Василий. - Вы хотите поколебать мои идеалы? Но это невозможно даже и в том случае, если я сам замечу, что меня обманывают мои идейные руководители. Я и тогда пересмотрю не мои идеалы, а мои отношения к обманщикам. Простите за прямоту, но мне кажется или показалось, что вы жалеете о морали распутиных и рябушинских. И это вполне закономерно: дворянский гвардеец пофрондировал в свое время против Алисы, вылетел за это из гвардии в пехоту, теперь соскучился о добром старом времени, даже выдвинул "теорию" об очистительном огне наступления. Такую "теорию" надо безжалостно уничтожать, как чумную крысу...
       - Мальчишка! - яростно проскрипел Зотов сквозь зубы и постучал пальцем о стол. - Не желаете внять голосу разума, но приказ о наступлении не посмеете нарушить...
       - Сейчас такое нарушение бесполезно. Я пойду с солдатами и помогу им понять свою ошибку и вызреть до понимания смысла происходящих в России событий...
       - Кто вы есть? - возбужденно прервал его Зотов.
       - Русский человек.
       - А я разве немец?
       - Нет. Вы пока дворянин, боящийся потерять привычный уклад жизни...
       - Молчите, мальчишка! - от волнения Зотов потерял голос, каркнул по грачиному, хрипло. - Я...
       Запищавший зуммер телефона не позволил договорить Зотову, он взял трубку.
       - Да, да, Зотов слушает, - хрипел он и откашливался. - Что? Нет, не телефон испортился, плохо у меня с голосовыми связками... Спасибо за сообщение и за прекрасные гарантии, - положив трубку и вытерев платком вспотевшее от возбуждения лицо, Зотов пристально посмотрел на Василия.
       - Не кипятитесь, поручик, а идите принимать второй батальон...
       У Василия оборвалось в груди. "Почему же второй? - молнией блеснула мысль. - Неужели потому, что командир батальона воздержался от голосования о наступлении?"
       - Там имеется командир, зачем же посылать другого на живое место?
       - Там нет командира, - с ноткой жестокости в голосе, отчего хрип перешел в свист, возразил Зотов, и глаза его стали дикими. - Кто-то из солдат выстрелил комбату в спину. Мне об этом сейчас позвонили...
       - Значит, вы знали, что его убьют, когда решили предложить мне пост?
       - Это дело политики! - Зотов двинулся на Василия и прошипел ему в лицо: - Говорят, что даже кумиры рабочих Маркс и Ленин учили и учат искусству содружества хоть с чертом, если это полезно в политике. Мне, нам нужны кадры, и я не поколеблюсь всех командиров батальонов нашего полка обменять на вас, лишь бы вы поняли и согласились...
       - Нет, я из роты сейчас не пойду. С моими солдатами безопаснее...
       Зотов молча покрутил пушистые усы, выпил стакан воды и шагнул взад и вперед перед Василием, потом махнул рукой:
       - Вы упрямы, но и я терпелив, подожду. Идите в роту! Постойте! - остановил он хотевшего уходить Василия. - По дружбе предупреждаю: позади нашего полка, как мне сообщили из штаба дивизии, будет следовать несколько эскадронов донских казаков, если вздумаете саботировать... Мы учитываем опыт 647 Синявского и 83 Самурского полков, с которыми вы держали связь. И не пытайтесь, поручик, отрицать: мне известно...
       Василий невольно улыбнулся:
       - Значит, солдаты не за наступление, если в спину им вставлены пики казаков?
       - Идите, поручик Костиков! - прохрипел Зотов. - Идите, я не могу больше ручаться за себя...
       Василий лихо козырнул, вышел.
      
      
      
      

    4. ФАЛЬШЬ

      
       В Лукерьевку Иван возвратился с городской демонстрации с оружием: знакомые фронтовики подарили ему белую жестяную гранату-бутылку образца 1914 года и "наган" с патронами. Гранату Иван всегда носил при себе, а револьвер завернул в тряпицу и положил на камелек.
       На вопрос жены, почему он так делает, ответил:
       - Убивать-то я, может, никого не собираюсь. А напугать если потребуется - гранатою удобнее: взрыва каждый человек опасается, а взрыв этот заключен в гранате, как злость в сердце...
       После городской демонстрации Иван сам весь переродился: на контузию перестал жаловаться, и даже выругал Матрену за ее совет попарить бураком начавшуюся было ломить поясницу. Стал он разговорчивее и общительнее. Раньше терпеть не мог, если дети прислушивались к разговору старших, а теперь часами рассказывал Тане, вечерами и Сережке, когда тот возвращался из образцовой школы, о революции и жизни, о своей встрече с гимназистом Васей Шабуровым в Армавире во время забастовки и на одной из подмосковных станций во время войны.
       Но события шли своим чередом и постепенно гасили и гасили надежды, вспыхнувшие в сердце Ивана в связи с революцией. И все как будто бы хорошо, красиво: красные знамена везде, на знаменах надписи: "Свобода, равенство и братство", "Да здравствует Учредительное собрание!" А на дело замерло, не движется: ни земли, ни мира.
       "Дьявол бы его задавил, этого земледельческого министра Шингарева! - злился Иван. - Наделал целую пропасть примирительных камер, земельных комитетов и комиссий, а земли нету и нету. Все запуталось до полной неясности: одни говорят, что землю нужно брать самовольно, другие упреждают, чтобы не трогали. И кто бы это мог сказать одно слово, чтобы решить сразу?"
       Растаял снег. Задымились поля под весенним солнцем, кудреватым туманов шел апрель. Овес бы сеять, да негде... Землю не давали.
       - Овес ведь он какой, - поговаривали мужики: - Его сей в грязь - будешь князь. С посевом повременишь - получишь шиш...
       Наконец, решили лукерьевцы поговорить о земле всем сходом. "А что же на сходке мне сказать? - сидел Иван у стола и думал, думал. - Прямо не знаю, а тут еще мать мешает думать своим чтением..."
       Мать, Катерина Максимовна, читала слушавшей ее Тане протяжно, почти напевно:
       "...поучение на символ Веры, молитву господнь, блаженства евангельские и на десять заповедей божиих... Святой Дмитрий, митрополит Ростовский... Мы тверже помним то, о чем нам чаще напоминают и лучше знаем то, о чем нам чаще толкуют..."
       С настороженностью прислушался Иван к чтению. А когда мать прочитала слова: "...книг в старину никаких не было и не было нужды в книгах, так как люди жили тогда очень долго. Некоторые доживали до востмисот лет и более, следовательно, один и тот же человек об одних и тех же событиях и истинах мог слушать и сам рассказывать другим целые сотни лет...", Иван не вытерпел.
       - Мать! - воскликнул он строго, - ты эту книжку моим ребятишкам не читай. Она их в другую сторону потянет...
       - Осподи, Сусе Христе! - всплеснула Катерина Максимовна руками. - Почему же это не читать божественную книгу? Она же успокоение человеку приносит. Вот, погляди...
       Иван покосился на дочь, задремавшую от чтения и уронившую голову на руки, начал одеваться. Застегивая на себе шинель, бросил категорически:
       - Чтобы не было больше этого чтения для ребятишек! Сам жил в затемнении, а ребятам не надо: пусть в жизнь с головою окунаются...
       Катерина Максимовна заворчала, Иван бухнул дверью.
       - Сережка, пойдем на сходку! - уже со двора послышался его голос, зовущий сына, который практиковался в меткости попадания и бросал камни в начерченный на двери меловой круг величиной с решето. - Поглядишь и послушаешь, как мужики о земле беспокоятся...
       - Катерина Максимовна метнулась к маленькому оконцу с осклизлой почерневшей рамой, прижалась лбом к холодному влажному стеклу.
       - Повел отрока на сходку! - закрестилась, завздыхала горестно. - Осподи, спаси чаду от ругани мужицкой и вдыхания дыма-табачища...
       Почтовая изба была переполнена народом, махорочным дымом и возбужденными криками. Люди кричали о земле, о весне, о непутевых порядках и о том, что нельзя найти концов и выходов, сколько ни бейся, сколько ни страдай...
       - Суета сует, християне! - надрывая голос и крестясь, всем возражал церковный сторож, Мироныч, наученный отцом Захаром и слову и манере держать себя на сходке. - О душе своей надо заботиться, а не об утробе ненасытной, не давать дьяволу соблазнить людей к промыслу разбойному, сиречь к захвату добра и богатства ближнего. Мы есть на земле странники временные, а там, на небе, наше вечное житие уготовано. Не разбоем надо заниматься помышлять, а слезы жаркие в молитве перед богом лить, чтобы не гореть потом вечно в геене огненной...
       "Дома мать бубнит, а тут этот старается!", хватая Мироныча за шиворот, подумал Иван со злостью и тряхнул старика:
       - Иди отседа на колокольню, не скули о мужицкой душе, пропасть тебя возьми!
       - Папк, можно его камнем огреть в самый центр?! - воскликнул Сережка, громыхнув рукою камни в кармане "казачки". - Противный этот звонарь напогляд. Недаром его Свиридкой зовут и Кощеем Бессмертным кличут...
       Мужики дружно захохотали, а Иван выпустил из руки воротник Мироныча, обернулся к Сережке:
       - Дурак! Пойдем к столу, просить слово надо...
       Пока Иван тащил Сережку за руку к столу, Мироныч вышмыгнул из избы и, крестясь на ходу и отплевываясь, побежал к церкви.
       - Тебе чего? - спросил Ивана жердеподобный высокий староста с огромной головой. За эту внешность его и прозвали мужики "Безменом": сам худ, голова с пуд...
       - Имею слово по существу...
       Безмен расхохотался и начал кончиком своей длинной русой бороды вытирать брызнувшие от смеха слезы из его бледно-серых с зеленоватым оттенком огромных глаз. - Что ты можешь по существу? Разве забыл, как опозорился, когда посылали тебя до войны покупать землю у Батизатулы?
       - Тогда был старостою Кузьма Палыч Цурюк, а теперь вот тебя поставили, - огрызнулся Иван и начал речь без всякого разрешения. Он говорил о необходимости захватить особняк Батизатулы, так как он давно уже оплачен и переоплачен.
       - Не ты платил, а мы! - перебил его Ерыкала. - Ты лишь сумел пропить в Фатеже мой серебряный рубль...
       - Не береди, Василий Игнатич, старые раны! - крикнул Иван. - Тогда не я, а вы с Евтеевым и Шерстаковым общество продали. Я же вас за это волками назвал.
       - Мужики, посмотрите-ка на Ивана, - подмигнул Ерыкала. - Он не один, а сам полтора, с сыном на сходку пришел, грознай... Я предлагал выгнать его отсюда за смутьянство!
       - А я вот тебя трахну! - зло сверкая глазами, Сережка размахнулся кирпичом, Ерыкала инстинктивно закрыл рукою свое бородатое лицо, но Иван успел ухватить сына за руку и вырвал кирпич.
       - Хватайте обоих, вышибайте на улицу! - распорядился староста.
       Сейчас же Ерыкала и несколько других людей потянулись к Ивану руками, но он молниеносно взметнулся на стол и выхватил из-за пазухи гранату.
       - Она у меня на таком нумере поставлена, что враз взорвется, если кто мне помешает высказаться!
       У стола сразу стало свободно, так как люди отхлынули к двери. Сережка с сияющим лицом присел у ног отца на скамейку, приставил пальцы к носу и показал это втиснувшемся в толпу Ерыкале.
       - На, выкуси! Волк, волк, волк! Я все знаю, мне отец рассказал...
       Староста забился под самые образа и чуть не зацепил головой медную лампаду на резных цепочках, а Назаркин Иван и Гаранин - матрос в бушлате придвинулись поближе к столу.
       - Не робей, Иван! - подбадривали они.
       - Шкурники, шкурники! - кричал матрос Гаранин на Ерыкалу и на Безмена. - Я не пожалею своего дуба, что на горе стоит среди боярышника, и повешу вас на нем, если контуженого солдата тронете...
       - Говори, Иван, по существу и не бойся. Я их в озноб вгоню, если они что. Вот, пощупай! - Назаркин взял руку Ивана и прижал ладонью к своему животу. Сквозь материю шинели явственно ощущалась твердая самодельная рукоять винтовочного обреза.
       Иван встал между Гараниным и Назаркиным, сказал по существу:
       - Надо всем миром выйти, захватить и засеять батизатуловскую землю, на том и конец...
       - Чего же молчите, не отвечаете отцу? - закричал Сережка, когда пауза надоела ему. - Если земля вам не нужна, мы себе немножко возьмем, а то у нас хлеба совсем мало, да и тот с мякиной. Голова от него кружится, а мне еще геометрию и алгебру надо изучать, ввели теперь в пятом классе...
       И вот тут прорвало сход. Кричали разное, трудно понять. Кто-то сбегал и силком привел на сходку кривоплечего писаря, Антона Николаевича Плужникова. Он был и до этого на сходке, а потом сбежал от гранаты Ивана, запрятался в чулан.
       - Пиши приговор! - диктовали ему со всех сторон. - Нечего бегать по чуланам...
       Вздохнув, писарь присел к столу и, перекосив плечи сильнее обычного, отвязал от пуговицы на груди пузырек с чернилами из дубового орешка, достал из-за уха перо и начал писать. Рука дрожала, чернила брызгали по листу бумаги.
       Когда дело подошло уже вплотную к голосованию и подписанию приговора о захвате и разделе помещичьей земли, в почтовку снова вбежал опрометью церковный сторож-звонарь, Мироныч. Согбенный, худой. В серой свитке, висевшей на нем мешком, он застрял в народной тесноте и не смог добраться к столу, завопил:
       - Повремените, Християне! В Юрасовку власть из Курска понаехала специяльно по земельному делу...
       Ерыкала сейчас же вцепился в сообщение Мироныча и понял, что это дело рук отца Захара.
       - Чего же нам спешить с беззаконием, если власть приехала? - начал Ерыкала свою речь. - Небось, у нас спина не чужая и не железная, если ее казаки исполосуют плетью за своевольство. Предлагаю поэтому избрать полномочную делегацию и послать ее в волостной Земельный комитет, где ожидает губернский начальник...
       - Широкий начальник, - подкрикивал Мироныч, - очень полномочный. Мандат у него подписан самим губернским комиссаром Лоскутовым...
       Снова начались бурные прения, потом избрали делегацию: самовольно захватывать землю побоялись, так как шел слух, что за самовольный захват имения Александровка Фатежского уезда местных крестьян выпороли казаки по личному приказу заместителя Министра Внутренних Дел Щепкина.
       Вскоре лукерьевские делегаты были уже в коридоре Юрасовского волостного управления и заспорили, лучше ли будет пробиться к губернскому начальнику или сначала поговорить с председателем Земельного Комитета, социалистом-революционером Николаем Степановичем Давыдовым?
       - Зачем к нему? - возражал Каблуков. - К нему уже ходили мужики из имения Чекунова, а он их выгнал и не разрешил самовольно захватывать помещичью землю... Этот Давыдов ничуть не лучше старшины Мелехинской волости Щигровского уезда: тот созвал волостной сход и заставлял мужиков подписать приговор о восстановлении царя на престоле, а этот к попам и помещикам в кумовья ходит, младенцев крестит...
       - О чем же спор такой затеяли? - сладкоголосо пропел неожиданно вошедший со двора молодой остроносый священник Старо-Оскольской Михайловской церкви отец Иоанн. Каблуков хорошо его знал, так как приходилось вместе с Трифоном Бездомным класть печки на квартире у этого священника, когда он еще был учителем: в священники отец Иоанн переметнулся, прячась от войны. Сначала пошел он в дьяконы Александро-Невской церкви слободы Гумны, потом и устроился священником в богатый городской приход Михайловской церкви на перекрестке Курской и Михайловской улиц, против дома с башенкой купца Лихушина. - Все суетитесь и суетитесь?
       - Здравствуйте, отец Иван! - вместо ответа поклонился Каблуков и тут же подумал: "Какой же он мне отец, если одних со мною годов? Да еще руку протягивает для поцелуя. Как же!"
       Руку Каблуков священнику не поцеловал, и тот догадался, что ошибся.
       - Мир вам и благоволение! - немного гнусавым голосом, что всегда с ним бывало при раздражении, сказал он и слегка приподнял над головою желтую меховую шапку с голубым плисовым верхом, встряхнул рыжеватыми волосами, собранными в недлинную косу. - Зачем бог принес?
       - По мужицким делам, - за всех ответил Каблуков. А вас какая нужда заставила в такую грязь из города в глушь?
       - А я вот увидел вас, сразу меня мысль осенила, - уклоняясь от ответа, заговорил священник Мазалов. - Вздумали мы с отцом Матвеем из соборной церкви свечной заводик опикурить, каменщики нужны. Вашу работу хорошо знаю и с большим нашим удовольствием, если можно. Приезжайте работать. Меня найдете без труда: можно прямо в церковь святого архистратига Михаила, можно и на квартиру по Логовой улице. Там, за домом Соломинцева, недалеко. Спать можно будет у отца Матвея, у него кухня жаркая... Он и сам теперь у властей в чести. Его даже чуть было не закачали люди до смерти, и в собор отнесли для молебна по случаю печального низвержения царствующего дома Романовых...
       - И вовсе это не печально, - возразил Иван и тут же усмехнулся: - Взаправду, отец Иван, вы приехали из города, чтобы меня пригласить на свечной завод?
       - Пути господни неисповедимы, - покачал Мазалов головой и проворно шмыгнул мимо мужиков в кабинет Давыдова.
       - Вот, прозевали! - ахнули делегаты. Но тут же, заметив, что дверь закрыта неплотно и голоса из кабинета слышны, всей гурьбой придвинулись поближе.
       Священник Мазалов излагал жалобу от имени всех духовных лиц города Старого Оскола, что в городе и слободах подстрекатели проводят собрания граждан и выносят решения отнять у церквей особняки и другие земельные урочища...
       - А почему вы взялись за этот вопрос? - послышался голос не Давыдова, а какого-то другого лица. И в голосе этом Ивану Каблукову показалось что-то знакомое. Он прислушался, начал вспоминать.
       - По общей нашей заинтересованности, - отвечал тем временем священник Мазалов. - При церкви в моей пастве нет усадебной земли, но в общем владении с прочими градскими церквами - Соборно-Богоявленской, Казанско-Николаевской, Покровской и пригородной слободы Троицкой - в писцовой даче состоит 731 десятина 2356 квадратных саженей. Земля издавна разделена на 9 частей, по числу штатов из коих две части состоят в бесспорном владении священнослужителей Михайловской церкви. На эту землю мы имеем план и межевую книгу, хранимые в Соборно-Богоявленской церкви. Мы обеспокоены смутьянскими решениями и не желаем утратить доходность и прокормление. С чего же нам брать доход для поддержания хозяйства и ремонта зданий. При церкви есть каменная караулка, лавочка для продажи восковых свеч и лавка, сдаваемая в аренду. Да еще каменный флигель о трех комнатах, каковой занимает просфорня...
       -Все это ясно, - перебил Мазалова тот же знакомый Каблукову голос. - Но почему вы не подождали, пока я сам приеду в Старый Оскол?
       - Тут, признаться, политика, - лисичьим голоском сказал Мазалов: - Нам невыгодно жаловаться на наших прихожан, вот мы и решили сделать это тайно, чтобы вышло это вроде не от нас, а от закона... А уж мы всегда за это властям поможем в удержании влияния...
       - Хорошо, попробуем помочь вам, но прошу, чтобы на всех богослужениях священники внушали прихожанам мысль избегать насилия в аграрном вопросе. Пусть верят Временному правительству и ждут разрешения всех вопросов жизни Учредительным собранием
       Лукерьевские делегаты пожимали плечами, переглядывались, а Иван Каблуков даже кусал усики от досады. Наконец, он потерял терпение и начал колотить кулаками в дверь.
       Она открылась. Рыжеволосый священник Мазалов с сияющим от удачи лицом победоносно прошел мимо мужиков к выходу из коридора. А проводивший его любезным поклоном Давыдов встретил делегацию довольно холодно. Он даже не желал впустить крестьян в свой кабинет и разговаривал с ними в коридоре, поминутно причесывая свои, и без того прилизанные, светлые волосы, постукивал подошвой сапога о пол и тягуче возражал:
       - Вы требуете невозможного, а я - не фантазер, а социалист-революционер, наследник Софьи Перовской и Андрея Желябова...
       - Они, эти, как, из помещиков или? - прервал Иван представителя Земельного Комитета. Тот досадливо махнул рукой и кому-то пожаловался:
       - С темными людьми трудно разговаривать, даже таких знаменитостей не знают...
       - Нам нужна земля, - загудели делегаты. - Зачем нам нужны знаменитости. Вы нам бумагу напишите, чтобы сеять можно на земле Батизатулы...
       - Тьфу! Я же вам русским языком говорю, что это незаконно. Да и мы еще не успели с губернским товарищем выяснить сущность земельного вопроса и не наметили общей линии по нашей волости. Идите вы домой, а мы тут подумаем. Понадобится, вызовем и вас. Ну, идите, идите! - Давыдов раскрылил руки и начал выталкивать делегатов из коридора во двор.
       В Каблукове все закипело. Он сбросил руку Давыдова со своего плеча и самого его оттолкнул в сторону.
       - Пошли к губернскому начальнику!
       Делегаты хлынули за Иваном, оставив Давыдова в коридоре.
       - Куда же он девался, губернский начальник? - оглянулся Иван на товарищей и показал на пустые стулья у стола, заваленного бумагами. А-а-а, тут еще есть дверь! Пошли!
       В кабинете, куда ворвались делегаты, встал к ним навстречу с обтянутого рыжей материей дивана широкоскулый бородатый человек в легком коричневом пальто и в высоких желтых сапогах военного фасона.
       - Вы ко мне? - ласковым тоном и дружески улыбаясь, спросил он, хотя и был недоволен приходом крестьян, слышал их перепалку с Давыдовым. Умышленно спрятался от них в глубинную комнату, сбежав из приемной. - Садитесь, побеседуем...
       Давыдов вошел быстро и, косясь на крестьян, зашептал губернскому начальнику:
       - Прогоните вы этих нахрапников. Может быть, милицию позвать?
       - Николай Степанович! - предупреждающе сказал губернский начальник, вложив в свое восклицание и упрек, и сожаление и раздражение приневоленного вилять хвостом, когда надо и хочется лаять. Потом он снова повернулся к делегатам: - Я как раз и есть представитель Губернии. Мне, конечно, очень некогда, но я все же выслушаю вашу жалобу. Кто из вас главный?
       Делегаты смущенно переглянулись: главного они не выделили, быть всему народу главным власть, оказывается, не разрешает.
       Неловкую паузу прервал Иван Каблуков, узнавший, наконец, губернского начальника:
       - Вас зовут Матвеем Леонтьевичем? - спросил он, прищуриваясь.
       Губернский представитель передернул плечами:
       - Странно! Откуда вы меня знаете?
       - В Армавире виделись. Вы у нас, у сезонников, в бараке агитацию против царя вели, хорошую жизнь обещали, как у американских фермеров... Ну тогда вы это по молодости хватали жизнь за хвост, а ее надо хватать за жабры и за голову. Мне об этом машинист Шабуров сказывал...
       -Чего же вы хотите? - беспокойно прервал Матвей Леонтьевич. - Говорите короче...
       - Можно и короче, - согласился Иван. - Как вы есть Сыромятников и социалист. Вот и давайте по праведному рассудим. Теперь царя нету, везде свобода и флаги красные поразвешены, но мужику нужна еще земля. Напишите вы нам бумагу. По справедливости надо. Разве это жизнь, если вокруг нашего села хомутом лежит земля помещика Батизатулы, а с нас за нее огромадную аренду сдирает перехватчик Евтеев, кулачок один из Казачка. Вот я же вам сейчас всю эту историю расскажу, наши земляки не дадут сбрехать...
       - Сбрехать не дадим, говори всю правду, - загудели делегаты. Сыромятников насупился, но понял, что придется слушать. И он выслушал рассказ Ивана о шести сотнях десятин батизатуловской земли, о неудачной попытке лукерьевцев купить эту землю и о перехвате ее "волками", о тяжелой арендной плате, взыскиваемой субарендатором Евтеевым и о том, что мужики кричали вслед своей делегации: "До тех пор не разойдемся, пока нам известие принесете!"
       - Наши были недавно в Фатеже, - сказал Каблуков в заключение, чтобы Сыромятников получше понял настроение крестьян, - и там разговаривали со знакомыми мужиками из села Березовец. Там общество по приговору приказало отрубщикам вернуться в общину, а за отказ порушили и сожгли все их постройки и все имущество. Смысл или как? Наши мужики тоже народ отчаянный...
       Сыромятников, встревоженный намеком Каблукова на возможность восстания лукерьевцев, сразу забыл, что ему "некогда". Он ходил и курил папиросу за папиросой, придумывая и тут же отбрасывая различные варианты своего ответа крестьянской делегации. И когда уже иссякло всякое терпение у делегатов, что было заметно по их движениям и перешептываниям, и у самого Сыромятникова, он остановился перед Каблуковым и заговорил путанным, тарабарным языком:
       - Ваше требование невыполнимо. Вы смешали нашу программу со своей практикой и не понимаете, что программа почти всегда выдвигается против неугодного правопорядка в стране, подлежащей омоложению. Мы выдвигали такую программу, находясь в подполье. Но теперь у нас желательный правопорядок, а ваша практика и ваши предложения о насильственном перераспределении землепользования угрожают современному правопорядку, установленному революцией. Я не могу вас поддержать. Вы должны изменить свои взгляды и свою практику, чтобы она не нарушала законы, выражающие сущность уже осуществленной нами программы в области революции...
       - От ваших слов у нас заболела голова, - сказал Иван, перебив Сыромятникова. - Нам не нужна никакая бесполезная программа. Напишите вы просто маленькую бумажку, чтобы пользоваться нам непрепятственно и без всякого выкупа батизатуловской землей...
       - Да, да, да! - хором заговорили делегаты. - Без землицы не можем, в драку готовы. Там нас сходка ожидает с ответом, а вы задерживаете...
       - Ах, какие же вы! - покачал головой Сыромятников. - Не могу я против закона... И вы не имеете права своевольничать, мы рассмотрим это как самочинство и аграрный беспорядок. Вы, конечно, не знаете, что такое аграрный беспорядок и кому он полезен. Но я вам скажу: во всех правовых государствах, в том числе и в нашем революционном государстве, аграрным беспорядком называется крестьянское самовольство по отношению к чужим землям и прочей сельскохозяйственной собственности - к инвентарю, семенам, сбруе. Вот что такое аграрный беспорядок. И вы запомните, аграрные беспорядки нужны не крестьянам, а контрреволюционерам. На этот счет имеется резолюция Всероссийского совещания рабочих и солдатских депутатов от 3 апреля текущего 1917-го года. Только что вот она получена нами из столицы. Прочтите, чтобы убедиться...
       Каблуков повертел в руках поданную ему Сыромятниковым бумагу, возвратил обратно.
       - Фальшь это, не бумага! - сказал сердито, вытаращив глаза на Сыромятникова. - Нам некогда временить: весна на дворе. Вы нам другую бумагу напишите. Если нельзя пока все шестьсот десятин, пишите на триста. Нам сеять надо...
       - Не можем! - категорически заявил Давыдов, встав рядом с Сыромятниковым. Он сжал, как рыба, тонкие губы, украшенные длинными усами, угодливо заглянул ему в глаза: - Позвольте вызвать милицию...
       - Нет, нет, не надо милицию, - замахал Сыромятников кистями рук. - Граждане делегаты сами поймут, что мне нельзя писать им бумагу и что я не имею больше времени для разговора: меня ждут дела, а вы идите домой. - Он взял портфель и хотел выйти из кабинета, но мужики стеной встали перед ним.
       - Нам тоже некогда! - заговорили наперебой, с обидой в голосе. - Нас сходка ожидает с ответом, а вы держите...
       - Вы говорите, что землю для крестьянина вредно будет взять самовольно, - вставил Каблуков. - А я другое от товарища в городе слышал, от фронтового солдата. Тот на митинге возле суда прямо призывал крестьян захватывать землю. Ей-пра...
       Давыдов вспыхнул лицом, точно у горячей печки постоял изрядно, и выкрикнул:
       - Я тоже слышал солдата. Это было безответственное высказывание, и вы к нему напрасно прислушивались. Так не выйдет. Надо ожидать Учредительного собрания. Оно все разрешит. А сейчас нам некогда. Все, что надо вам я и товарищ Сыромятников сказали. Можете идти...
       - Каблуков подступил вплотную к Сыромятникову и, отодвинув от него рукой Давыдова, потребовал срывающимся от ярости голосом:
       - Давайте вы нам определенный результат, без всякого вилянья. Нас ждет сходка, люди. Если не дадите письменного ответа, ударим в набат, и тогда уж... тогда уж не с делегацией будете разговаривать...
       Суровые лица крестьян, их горящие глаза, шумное дыхание, - все это вызвало дрожь у Сыромятникова. "Они все еще остаются пугачевцами! - завертелось в мыслях, покосился на телефон, но шагнуть к нему побоялся: из-за борта шинели Каблукова торчала белая жестяная рукоять гранаты. - Схватят и задушат..."
       - Вот что, товарищи, - снова ласково заговорил Сыромятников и махнул пальцем на Давыдова, чтобы молчал. - Я рекомендую вам войти в полюбовное соглашение с арендатором батизатуловской земли, Евтеевым Порфирием Ефстафьевичем. За известную там плату передаст он вам землю и ладно... Все будет по закону.
       - Это как же? - спросил его делегат Лубошев Василий Гаврилович, пощипывая тощую бородку. - Выходит, земля опять же за выкуп? Тут не свобода, а какая-то фальшь. Ведь покупать землю мы могли и до революции...
       - Как хотите, - развел Сыромятников руками. - Больше я вам не могу ничего посоветовать. Но, поверьте, товарищи, всей душой хочу вам помочь. Давыдов, дайте бумагу и карандаш...
       Делегаты переглянулись и, вытянув шеи, пытались заглянуть, что же это Сыромятников пишет, какую бумагу составляет?
       - Вот, моя записка Евтееву, - свернув бумагу вчетверо и подав ее Каблукову, сказал Сыромятников. - Он меня знает и я его знаю. Человек он умный, меня послушается. Вот увидите, согласится на отступное...
       На этом и кончился прием в волостном Земельном Комитете, кончилась беседа крестьян с социалистами-революционерами - Сыромятниковым и Давыдовым.
       Сход встретил вернувшихся уполномоченных с большим шумом.
       - Ну, что там земляной комитет сказал?
       - Землю-то разрешили взять или нет?
       - Тише, граждане! Пусть уполномоченные все по порядку доложат, - раздавались голоса, и людской вал все плотнее охватывал посланцев. - Каблуков, рассказывай, как есть...
       Каблуков рассказал подробно. И сейчас же на сходке поднялся такой крик, что грачи, прилетевшие отдохнуть на ветвях деревьев, немедленно взмыли черными тучами вверх и улетели на Васютинские, Ерыкаловские болота, где было безопаснее среди голой ольхи.
       Одни кричали и предлагали немедленно выезжать на особняк и сеять, а другие призывали повременить.
       - Чего уж там спешить: на овес все равно опоздали, на просо земля не поспела, не прогрелась, один осот уродится...
       - Верно, - гнусаво подтверждал Василий Андреевич Баглай. - Я пробовал голой ягодицей сидеть на борозде, не выдерживает от прохлады, земля для проса не годится...
       - А что ты ее измеряешь своим градусником-ягодицей, если никто нам эту землю не дает?
       - Для практики, туды е мать... И фальшь надоела поповская!
       Выступил Монаков Андриан Алексеевич, которого на селе прозвали Карпатовым за участие в боях на Карпатах. Лицо у него сердитое с синими усталыми глазами, говор замедленный.
       - Граждане, земля нам нужна позарез, а платить за нее неинтересно. Сколько же лет мы уже платили за землю, не пора ли кончить издевательство?! Захватить ее надо и пахать...
       - Граждане, - сказал Упрямов Антон, - к соседу моему приехал Картузенков Иван Василич из Ястребовского земельного комитета. Не послушать бы его нам, как там у них дела?
       - А чего ж, надо послушать, - поддержал Каблуков. - Картузенков - человек верный, против царя воевал еще в девятьсот пятом и на каторге сидел за это в Печенегах...
       - Не нужен, смутьянством занимается! - гаркнул Федор Федорович Галда. - У нас и без Картузенкова крикунов хватит...
       - Ну, хватит крикунов или не хватит, а я уже пришел, - просунув голову в дверь, неожиданно появился Иван Васильевич. - Раз меня пригласили мужики-земляки, чего же не рассказать о ястребовской жизни. Я тут стоял в сенях, а, оказывается нужно...
       - К столу просим, к столу! - расступаясь перед невысоким подвижным человеком с красным лицом и серо-голубыми глазами, зашумели мужики. - Расскажите нам, Иван Василич, как у вас началась Революция в Ястребовке и как вы там насчет земли?
       - Про это можно, расскажу, - опершись ладонями о стол, начал Иван Васильевич. - В Ястребовке облегченно прошли события. Когда царя в Петрограде свергли, приехал к нам из Старого Оскола Сотников Петр Матвеевич с полномочиями от уезда. А сам этот Сотников пчелами занимался в Каплино, до пчел большой охотник. Старшиною у нас ходил тоже Сотников, мой однофамилец, только меня Картузенковым прозвали за то, что в чужом картузе приходилось хаживать, а старшину - верблюдом. Плевался он часто, когда курил. А курил он всегда. Звали его Василием Тарасовичем. Он из Нижней Дорожни, из бедняцкого классу. Имел он одну кобылу с поврежденным горбом и повозку об трех колесах. Лет ему было к революции под шестьдесят. Закурит, бывало, цигарку-самокрутку в полфунта весом и дымит по фабричному, поплевывает по верблюжьи, целым клубком. А в писарях у него служил Катенев Митрофан Дмитрич из городской слободы Гумны. Седой, лысина обширная. Тоже курильщик. Сидят они, бывало, со старшиной, а дыма кругом - продыхнуть невозможно. За куревом мы их с уполномоченным и захватили. Первым делом приказали снять портрет царский в волостном правлении, потом митинг созвали. Народу понашло - пропасть. Снежок мягкий, подтаивало. Разнесли его ногами до самой земли, даже ручьи выжмали из снега.
       Старшина, поняв известие о свержении царя, закурил цигарку и, махнув рукой, пошел в Нижнюю Дорожню, домой без всякого упорства.
       А мы в один момент образовали новую власть. Волостным председателем стал у нас доктор Соболев Иван Прокофьевич, земский врач. Заместителем у него был стужинский Свинухов Иван Иванович. В земельном комитете председателем поставили Сотникова Дмитрия, а меня заместителем, в членах состоит Тихон Бакланов, тоже из бедняцкого классу. Мы его думаем комиссаром сделать при удобной возможности...
       - О земле там, Иван Васильевич, о земле! - подбодрил Каблуков, зная о склонности Картузенкова часами рассказывать различные истории, приберегая главное под самый конец, когда уж сам вволю наговорится.
       - Извиняюсь, сейчас же о земле расскажу. - Картузенков поскреб пальцем за ухом, вздохнул: - Вот только еще один момент интересный. Разрешите?
       - Да ладно, скажи, - загудели голоса. - Только не долго с этими баснями...
       - Совсем коротко, - согласился Картузенков. - Я вам хочу сказать, что теперь народу надо, очень надо ухо держать востро: разные к нам понаехали из города люди, не всегда поймешь их. К примеру, В Ястребовку прислали бухгалтера Василия Васильевича Яковлева. Его брат при царе управлял Старо-Оскольским отделением "Русско-Азиатского банка". Вот и разберись, к примеру! Сам этот Василий Васильевич до того ловко умеет считать деньги, диво: листы и пальцы мелькают, не присмотришься и не успеешь считать губами за ним. До чего же ловок на деньги, фокусник!
       Ну, вот мы и думали-думали, да и решили Земельным Комитетом ни у кого из этих не спрашиваться, а подступать к земле. Начали с чего? Нарезали людям усадьбы с учетом каждой живой души и возможности развернуться с огородными посевами. За поля потом взялись, сначала на усадьбах практиковались. Бывало там разное. Пришлось и по зубам кому съездить - Мухиным, Морщагиным, разным Шерстаковым. Не без того, сопротивляются. Помещики бумаги пишут в губернию и в центр. Земля - вопрос цепкий, без драки не выходит. Помещик Бобровский агитацию против нас развел, смуту начал сеять. Мы ему санкцию дали своим решением и постановили, чтобы он сдал всю землю в аренду по указанной нами цене. Потом же приказали частным владельцам лугов завершить покос к концу июня, так как после этого срока луга передадим под власть продовольственного комитета... Это же по программе социалистов-революционеров...
       - Чего же вы в большевики не переключаетесь? - спросил Каблуков. - Тогда бы с землею дело пошло быстрее...
       - Скоро, вернее, поспешно начни делать, от слепоты не гарантируешься. Кроме того, я с левыми эсерами, к большевикам ближе, но немножко постепеннее...
       - И правильнее, - воскликнул Ерыкала. - А то вон эти большевики смуту разную наводят. Член продовольственного комитета села Прилепы Ольшанской волости Ново-Оскольского уезда большевик Старосельцев до того смутил народ, что хлеб разбирают из хлебозапасных общественных магазинов, когда армию кормить нечем...
       - Насчет войны вы на меня не очень рассчитывайте! - неожиданно для Ерыкалы возразил Картузенков. - Мне она тоже неинтересна. Между прочим, в Ястребовке мы роздали хлеб из общественных магазинов солдаткам и беднякам... А насчет земли не очень круто держим линию: сначала думаем приневолить землевладельцев сдать ее в аренду по установленным нами мизерным ценам, а потом, к осени, если Учредительное собрание задержится, поделим ее сами на душу, вот и будет закон. Тут уж будет не при чем эсер или большевик: мы - крестьяне, нам без земли нельзя...
       Следом взял слово Федор Федорович Галда.
       - Земля, она, конечно, наша мужицкая. И платить бы за нее не следовало. Но и то надо во внимание принять, что еще вся Россия выхода другого не нашла, кроме как такого, предложенного Сыромятниковым... А почему? Все дело в народной проницательности: жизнь может и по-другому перемениться и тогда... близок локоть, да не укусишь. Поэтому, мое соображение - за небольшой выкуп надо взять землю, - он потер себе ладонью затылок, точно попал в затруднительное положение, потом продолжил: - Небольшой выкуп за землю можно и нужно дать. Это облегчит нам дележ: по силам своим человек внесет плату и долю свою не умершую получить по взносу...
       - Ну, это ты врешь! - крикнул Карпатов Андриан. - Попадись нам земля, мы ее сумеем разделить без всяких паев взносных. Мы помним эти "паи", которые собирали перед войной: все распродали, денежки наши заплакали, а земелька - это правильно сказал Каблуков - земелька в зубы "волкам" попала...
       До рассвета шумели мужики, до драки между сторонниками самочинного захвата земли и "полюбовной договоренности".
       В конце концов, сбитые с толку социалистами-революционерами и бумагой Сыромятникова, напуганные возможностью приезда карателей, лукерьевцы постановили начать переговоры с Евтеевым.
       Выделили делегацию из десяти человек, а Ивана Каблукова назначили "главным". Его кандидатура устраивала друзей и врагов: друзья верили в его честность, а враги жаждали случая натравить власти против "смутьяна" и арестовать его, хотя бы обвинив в сошествии с ума. "Пусть, мол, шумит Каблуков в защиту народа, - думали враги. - А когда его начнут арестовывать, люди запугаются и не шевельнут пальцем. Знаем мы этот "народ". Разве шевельнули они пальцем, когда полиция с докторами связывали женщину, объявив ее сумасшедшей за разоблачение преступлений начальников, а эта женщина зимою выбила раму окна и кричала, чтобы люди защитили ее? Да никто не защитил..."
       Каблуков снова поверил, снова пошел с делегацией в Казачок, к Порфирию Ефстафьевичу Евтееву.
       Делегация застала Евтеева дома. Он суетился около житных амбаров и ругался за что-то на своего батрака. Хромого парня лет двадцати шести, стоявшего тут же с пачкой пустых крапивных мешков на руках.
       Увидев гостей - группу монаковцев - Евтеев пошел к ним навстречу не спеша, сохраняя важность. На нем была синяя суконная поддевка, смазные сапоги с широкими каблуками и небольшая каракулевая шапка-булочка. Сам Евтеев, как показалось делегации, немного осунулся, лицо его приняло серый вид и злое выражение. Поздоровался все же ласково, первым снял шапку.
       - Зачем, братцы, вас бог принес?
       Лубошев Василий Гаврилович, член делегации, изложил цель прихода и сказал, что главным в делегации есть Иван Осипович Каблуков, у которого и вся бумага прописана.
       - Что ж, милости просим, - поежился Евтеев и повернулся к Ивану. - Давайте бумагу. Угу, от Сыромятникова? Ну что ж... Придется...
       - Только имейте ввиду, Порфирий Евстафьевич, - хмуро сказал Каблуков. - Я теперь в бега не брошусь, как было в прошлом. Помните, после Фатежа? Теперь мы просто за обман именью вашему дадим красного петуха, а вас разнесем в клочья...
       - Ну, зачем же нам так? - приневолил себя Евтеев улыбнуться, чтобы сгладить все шуткой, снял шапку и хлопнул ее ладонями, будто пыль выколачивал из меха. - В гости с угрозами не ходят, Иван Осипович. Я же не злодей для лукерьевцев, понимаю нужду людей... Да мы все это миром устроим...
       - Как миром?
       - Простите, братцы, старею! Я же совсем забыл, что о таких делах на улице не разговаривают. Прошу в дом. Сядем, как говорили встарь, рядком и потолкуем ладком. Все мы - живые люди, на одной грешной земле родились... Да, ей-богу же, сговоримся! Идемте! - с шуточкой и прибауточкой, слегка подталкивая делегатов ладонями в спину, Евтеев погнал их гуртом в дом.
       В коридоре встретилась высокогрудая чернобровая красавица в длинном розовом платье дворянского фасона - со шлейфом, со щегольской атласной пелериной с бахромой на круглых плечах. Покосившись на мужиков и зажав нос душистым платком, она величественно проплыла мимо.
       - Видал, мадама? - шепнул Каблуков шагавшему рядом с ним Андрею Баглаю. - Сестра Евтеева. Глупая, говорят, а телом - царица. Братец на этом теле, говорят, целое достояние нажил: подсунул ее в жены старому помещику Кувшинову, потом развел их, оттяпал у Кувшинова поместье по суду и даже заставил эту дуру расписную донос написать на мужа, будто он с социалистами связан. Ну и арестовали Кувшинова...
       Андрей промолчал, боясь быть услышанным шагавшим впереди них Евтеевым, но, пощипывая свою мочалистую бородку, подумал: "И вот к этому жулику на поклон идти пришлось, пропади он пропадом!" Рьяно вытер подошвы лаптей о камышовый коврик возле порога, решительно шагнул в комнату.
       ...Евтеев угощал делегатов самолично, не жалея вина, закусок и ласковых слов.
       Развеселившиеся делегаты шумно разговаривали, спорили, доказывали что-то и снова пили, снова ели. А когда разговор надоел и душа перестала принимать вино и еду, затянули песни. Пели, не стараясь ладить, было бы шумно. В песнях вспоминали о пережитых обидах, о своем бесконечном горе, которому не видать конца на земле, наконец, перешли от шуточных и разных других мотивов к той песне, которая сильно была похожа на жизнь. И затянули тоскующими голосами:
       "Вы не ве-е-ейте-е-е-еся, черны кудри,
       Над мое-е-е-ею больной головой..."
       В такой обстановке Порфирий Евстафьевич показался очень сходным человеком. Да и требования он предъявил, как показалось, небольшие: заплатить ему по десять рублей за десятину (не его, а батизатуловской земли) и выделил участок в восемь десятин, на котором он будет продолжать вести свое хозяйство и развивать с лукерьевцами добрососедские отношения.
       С этими условиями, приняв их, вернулась делегация в Лукерьевку. На следующий день, спеша сеять, лукерьевцы приступили к сбору денег: Евтеев дал срок пятидневный.
       Члены делегации, чтобы не отстать от соседей, тоже начали занимать, кому у кого придется. Лубошев Василий Гаврилович пошел к своему старому хозяину, Денискину, у которого жил в батраках до революции. Выпросил деньги под отработку. Иван Каблуков направился на мельницу - Матрена сказала, что Сапожковы нуждаются в столяре...
       Возле школы перестрел его Ерыкала.
       - А-а-а, Иван Осипович! - поклонился вежливо, даже за руку тряхнул. - А я к тебе хотел специально послать своего Юзика (Так он называл высокорослого батрака из семьи Медиковых, которым общество разрешило жить в почтовой избе и обслуживать сельские нужды). Намечаю перестраивать двор, ригу перекрыть. Работы у меня много, на все лето хватит. Заработком не обижу...
       - Ладно, подумаю, - кивнул Каблуков головою. - Вот схожу к Поликарпу Василичу насчет денег, потом и подумаю...
       - Мои деньги разве хуже Сапожковых? - засмеялся Ерыкала. - Я с тебя и даже расписку брать не буду, а Сапожков потребует. Не веришь? Ну, так вот, - Ерыкала достал портмоне, выхватил из него четвертной кредитный билет, подал Ивану: - Задаток под работу, бери!
       "Две с половиною десятины, - зарябило в глазах и в мыслях Ивана. - Отказаться если, кто его знает: вдруг Сапожков не даст, землю расхватают? Надо взять, раз оно так складывается..."
       - Спасибо, отработаю!
       Возвращаясь домой, Иван думал и думал про себя и свою жизнь: "Что же оно такое есть? При царском времени жил я в батраках и рабочих, а нажил что? Одних ребятишек. И теперь, после свержения царя, опять же в батраки попал к Ерыкале. За эту бумажку придется хребет гнуть и гнуть...", - он разжал кулак, в котором нес деньги, развернул бумажку и присмотрелся: с кредитки глядело широкобородое пьяное лицо Александра III.
       - Ишь ты, - горько усмехнулся Каблуков, - царей свернули, а деньги ихние ходят! Нет, тут неспроста. Тут определенно - фальшь. И что Евтееву платим за чужую землю - тоже фальшь. И революция у нас фальшивая. Только вот пока некому нас из этого затмения вывести: сидят в волости и в уезде, в губернии, наверное, во всей России лица - несысицилисты. Не партия, а сквозная фальшь! Огонь бы ее сжег!
      

    5. ЗА И ПРОТИВ

      
       Возвратившись в Старый Оскол, Кузьма Сорокин попал ночевать к молодому наборщику типографии Попова, Николаю Акинину. И в беседе с ним долго не спал, все слушал и слушал рассказ, как бы вспоминая свое детство и сравнивая его с детством Николая.
       - ... Отец меня покликал (а я был вихрастый, на палке по улице верхом скакал, мечтал стать конником), отнял палку и сказал строгим голосом: "Откладывай, конник, свою лошадку в сторону, в город поедем, на учебу!" Так вот и окончилось мое детство...
       - Ну а потом? - подбадривал Кузьма. - Как вот стал за революцию и против царя? Да не робей, рассказывай полностью: я любитель слушать, как люди изменяются в мнении и свою дорогу выбирают в жизни...
       - Потом началось мое ученичество в типографии. Хозяина звали Александром Алексеевичем Поповым. Высок и пузат. Лицо круглое, усики небольшие. Ну и черен к тому же, на цыгана похож. Только злее цыгана. "У-у-у, дубина! - кричит, бывало, на меня и ладонью под затылок. - Три рубля тебе плачу, а подвижности мало. Только харчи пожираешь, постель трешь боками..."
       - Что же он тебе пуховую перину стелил под бок? - усмехнулся Кузьма.
       - Да нет, - возразил Николай. - Спал я на папшуре, на столе с двумя ножами для резки бумаги и картона, прямо в цеху. Тут и грязь и мухи. Воздух провонял клеем, керосином и краской. Мои товарищи - Тишка Степанов и Степка Рябцев не выдерживали такого духа, в Ямскую уходили спать, а я сделался папшурным жителем. С меня же и спросу больше, чтобы место не так пролеживал. Все норовили быть хозяевами надо мною.
       "Колька-а-а, за булкой! - кричал, бывало, мастер Чернышев, покручивая пышные черные усы и хмуря косматые брови. - Да не забудь сдачу, уши оторву!"
       "Тоже и мне принесешь булочку, - бабьим тонким голоском добавлял печатник Карцев Иван. Худой, зубастый, с глубоко проваленными серыми глазами. Он рылся в кармане и совал мне копейку, хотя и знал, что булка стоит две копейки. Усмехался с хитрецой: - Копеечку сдачи принеси..."
       И приходилось: Карцеву купить булочку, да еще свою собственную копейку добавить на сдачу, всего две копейки в расход. Чернышев измывался, гонял в лавку Сафонова по нескольку раз: то слишком румяна булочка, то слишком бледна, то подгорелость имеется...
       К концу дня в ногах зуд, в голове карусель. А тут хозяин подвернется. Подвижной, в шапке с соболем, красавец. И кричит: "Эй, лодырь Колька! Бери салазки, за мукой марш на Компанскую мельницу!"
       Пудов на пять или еще больше навалят куль на салазки, вези, как хочешь. Если не верите, спросите у Прудцких Ванюшки...
       - Да не-е-ет, я и так верю, - возразил Кузьма. Но тут же и судьбой-жизнью Ванюшки Прудцких заинтересовался. - Кто он, этот Ванюшка?
       - Сирота из слободы Пушкарной. С десяти лет работал учеником на кондитерской фабрике братьев Топоровых, воду и дрова носил, растапливал плиты с котлами для варки карамели. В войну фабрика закрылась - сахару не стало, вот и Ванюшка Прудцких на мельницу приспособился. Там он медным фирменным клеймом помечает мешки с мукою. Трахнет этим клеймом в краске по мешку, сразу обозначение: "Компания, утвержденная Высочайшим..." В клеймении есть похожее и на наше, типографское дело... Вот и мы подружились...
       - Подружились? Ну, это хорошее дело. А как же ты с мешком муки справлялся, ведь там изволок от мельницы в город?
       - По Успенской улице круто. Приходилось и на четвереньках ползти, чтобы салазки назад не ехали, особенно в гололедицу или распутицу... А хозяин, бывало выйдет поглядывает - посмеивается. Назовет меня, бывало, "конником" за мои игры (Отец ему рассказал, как я катался верхом на палке), потом назовет "коньком", что я в салазки впряжен. А тут салазки пошли в раскат, немного опрокинулись, куль проехал углом по воде. За это, что куль замочился, отблагодарил меня хозяин - отодрал за уши, потом пинка поддал в спину. Но я разозлился, с работы не ушел и отцу не пожаловался: бесполезно, отец еще добавил бы, что на старших жалуюсь. У нас с этим строго дело...
       - И все же научился ремеслу?
       - А как же. Бывало, вырвусь из всех поручений хозяина и мастеров, глазком присматриваюсь к наборщикам, усваиваю. К концу третьего года учебы пришла пора экзамена. Я уже в шрифтах разбирался, набирал маленькие формы, перестал себе лицо мазать свинцовой пылью и краской. А из шрифтов понравился мне "гермес крупный" и "квадратный". Этими шрифтами набирали мы рекламы и объявления. На купце Игнатове ("Рыжиком" его в городе звали люди за прехитренность и рыжую внешность) пришлось и держать экзамен. Любил он рекламировать свой товар, стишок сочинил, а набирать рекламу поручили мне, для экзамена.
       Набрал это я, постарался. Тиснули набор на розовую плотную бумагу. Вышло четко, я даже рассмеялся от радости: с рекламного плаката глазастые строчки, зазывая в магазины Игнатова, говорили стихами:
       "Коль избавиться хотите
       От тоски-кручины злой,
       У Игнатова купите
       Граммофон недорогой..."
       - Читал я, читал эту прокламацию, - сказал Сорокин. Помолчал немного и добавил: - Собирался я граммофон купить, денег не хватило, а потом вскорости арестовал меня вахмистр Кичаев...
       - Я этого Кичаева знаю, - воскликнул Николай Акинин. - Когда царя свергнули, бегали мы на станцию и видели, как рабочие и солдаты били Кичаева: он приехал с Касторной, где поезду устраивал крушение и хотел арестовать машинистов Ефремова и Анпилова, вот за это его колотили...
       - Да не только за это! - возразил Сорокин и заволновался. - Кичаев же такая сволочь царская, не приведи господь. Его надо не бить, а уничтожать, как вошь-насекомую. Царский шпион...
       - Об этом тоже говорил на митинге Прядченко Григорий. Знаете его? - перебил Николай. - Он раньше у купца Панова жил в работниках, а квартировал у Благосклоновых на Воронежской улице, недалеко от Гимназии. Теперь Прядченко у воинского начальника, полковника Михайлова, в писарях, а на митингах выступает... Только люди почему-то не поверили Прядченко и не послушались его, не арестовали Кичаева. А ведь он определенно против революции, стоит за царя...
       Сорокин некоторое время не отвечал, размышляя в темноте: "Правильно говорил мне Владимиров в Курской тюрьме, что идет великое размежевание между людьми и что жизнь сложнее дум о ней, а силы, противные народу, мощнее, чем кажется на первый взгляд. И особенно печально, что народ слишком легковерен и нуждается обязательно в муках и обидах, чтобы начать думать и чтобы пробудилось в нем могучая сила совести и души, придавленная веками неудач и рабского унижения..."
       - Дядя, а, дядя, вы заснули? - вполголоса спросил Николай, желая еще поговорить и, боясь рассердить Сорокина, если он заснул от усталости, пробудится от голоса.
       - Нет, не заснул, - ответил Сорокин. - Сон на ум не идет, Николай. Вот и ты рассказал кое-что и сам я видел сегодня, когда шел через площадь, революция пока не наша: захватывают ее разные личности, вроде Кичаева или еще похуже. На здании Городской думы висит новенькая вывеска: "Временный Исполнительный Комитет". А в этом "Временном Исполкоме", сказали мне люди, председательствует князь Всеволожский, предводитель дворянства Старо-Оскольского уезда, а членами у него - черносотенный священник Тимонов и кадет Щепилов. От этих дождешься правды и свободы... Они будут за царя, против революции...
       - Люди, сам я видел, носили священника Тимонова на руках, и в церкви он молебен служил... Церковь же рядом с типографией, все наши ходили. Даже смеялись потом: начал священник молебен за революцию, а потом забыл, да как запоет за здоровье Государя императора и семью его "Многая лете!"
       - А что же ты хочешь? - возразил Сорокин. Я этого рыжего гривача знаю. Высокий, с выпуклыми серыми глазами. Состоял он в членах "Союза русского народа", а теперь побоялся, вышел. И не он один вышел. В газете "Курский край", в первом нумере за 21 марта все товарищи председателя "Союза русского народа", в том числе и старо-оскольские Кобозевы, напечатали свое отречение от прежних убеждений, обещают верою и правдою служить новому правительству. Даже раздобрились, передали Временному Комитету кассовую книгу курского отдела "Союза русского народа" и весь остаток денежных средств - семьдесят пять рублей 12 копеек наличными и 285 рублей облигациями военного займа. Чего же им друг другу не верить, если председатель Комитета, Лоскутов, назначен комиссаром губернии. А он ведь по всем статьям у них свой человек - купец, кадет, присяжный поверенный и гласный Курской городской думы... Но мы их должны побить, по рабочему... В гимназии бываешь? Там, говорят, шумно...
       - Прорываемся частенько, только нас оттуда турманом вышибают, - похвастал Николай. - А там интересно: разные партии до драки спорют на диспутах. Там и большевики, и социалисты-революционеры, и меньшевики и кадеты, всех партий люди. Не верите, спросите Трофимова Михаила. Его мать портниха, к ним заходит Прядченко часто. Недавно поручил он Михаилу маленькую книжечку, листиков десять, разложить в гимназии по партам во время перерыва диспута. А книжечка эта большевистская, о задачах партии рассказано и за власть, чтобы ее советам передали...
       - Удалось разложить книжечку? - нетерпеливо переспросил Сорокин. - Шею не набили?
       - Удалось. Но потом что было, словами не передать: одни люди, вернувшись в зал и найдя книжечку, целовали ее и кричали: "Правильно!" Другие молча совали в карманы, чтобы никто не видел, а третьи визжали от злости, рвали книжечку, клочья бросали под ноги или через форточку. А меня такая досада брала, что готов был в глотку им вцепиться: мне же пришлось в типографии набирать для этой книжечки шрифтом "гермес" крупный для обложки и для заголовков. Буквы чуть не во всю страницу, чтобы читать доступно, а они, сволочи, рвали книжечку с визгом и топтали. Трофимов Миша даже всплакнул...
       - Ничего, ребята, не плачьте. Тут вот оно и выясняется, кто "за" и кто "против". Сейчас-то что нового в типографии набирается или печатается?
       - Этикетки разные, воззвания. У нас теперь с этим очень заказы большие. Вот, например. Напечатали много воззваний о созыве всепартийного митинга...
       - Всепартийного?! Когда он намечен? - Сорокин встал и подошел к кровати Николая. - Ты мне сможешь принести пачку этих воззваний?
       - Митинг намечается на послезавтра. И я могу достать этих воззваний штук сто. Наш хозяин типографии уже много их выдал... Видел я, брали для воинского начальника, для Щипилова. Приходил Лев Денисов, офицер один...Священник Тимонов брал: завтра будет раздавать во время богослужения...
       - Значит, они готовятся, как следует? Недаром говорили мне люди, с которыми ехать пришлось от Касторной до города, что буржуи и офицеры решили дать бой и сорвать создание Совета в Старом Осколе. Смотр сил готовят, сволочи!
       - Можно, я сейчас же побегу в типографию? - спросил Николай, сбросив с себя одеяло и шустро опустив ноги с постели. - Я знаю там все ходы и выходы, вынесу под пиджаком пачку воззваний...
       - Не-е-ет, ты не кипятись, - остановил его Сорокин. - Ты лежи, отдыхай... Завтра утром принесешь: я побуду здесь подожду, а ты принесешь...
       - Ладно, можно и утром...
       Несколько минут, улегшись на постель, собеседники молчали, каждый думая о своем и не имея сил заснуть от волнения. Николай не выдержал, спросил:
       - Дядя, не спите?
       - Не сплю. А что?
       - Да вот хочу рассказать, как они демонстрацию устраивали, которые против рабочих. Я все это сам видел, ей-богу! Видел и примечал...
       - Что ж, если спать не хочешь, расскажи, что видел и что примечал?
       - Да что? Двенадцатого марта манифестацию кадеты устроили для поддержки Временного Исполкома. В Курске, говорили нам, еще седьмого марта огласили акты отречения от царского престола, а восьмого создали Временный Комитет, но в Старом Осколе задержались до двенадцатого. Женская гимназия под руководством фрейлины Мекленбурцевой вышла на манифестацию. На красных знаменах оказались ленточки нейтрального цвета "электрик", а намечались кадетские, зеленые: испугались гимназистки, что рабочие возьмут да и косы им повыдернут. Да и надписи на знаменах были чудные: на одной стороне "Свобода!", на другой - "Победа!" Вот и пойми, чья Победа и какая Свобода...
       Парад принимал седой кадет Щепилов и офицер Денисов. Оба расстроились, что не так вышло и что гимназистки с нейтральной ленточкой вышли. Денисов даже, говорят, после этого свою зеленую ленточку сорвал с лацкана и в карман запрятал, а сам для устойчивости положения записался в партию социалистов-революционеров...
       Акинин еще что-то рассказывал, пока начало светать, но Сорокин все же уснул. И когда в этом убедился Акинин, то тихонько оделся и вышел.
       Из типографии он вернулся через час с пачками плакатов и листовок, которые помогли ему вынести из помещения его товарищи - Тишка Степанов и Степка Рябцев, пришедшие на смену - ни свет, ни заря, чтобы успеть набрать листовки по заказу железнодорожников.
       - Дядя, дядя! - тихонечко толкал Аникин Сорокина. Проснитесь, листовки...
       Вороша печатные листы и позевывая от не стряхнутого еще полусна, Сорокин вдруг заспешил одеваться.
       - Вот они что, гадюки, задумали, а! - восклицал он при этом, заглядывая в упавшую на пол листовку и натягивая сапоги. - И вы такие штучки набираете?
       - А как же не набирать, если хозяин приказывает. Мы теперь все набираем, для любой партии...
       - Ну и бить вас надо за такую послушность! - Сорокин стукнул каблуком, поправил руками голенище надетого сапога, взялся за второй. - Прочти-ка вот эту, что на полу лежит. Да вслух читай. Разобраться надо...
       Аникин взял и прочел листовку, подписанную кадетом Щепиловым: "Слышать не желаем ни о каких Советах рабочих и солдатских депутатов, так как есть у нас законная демократическая власть - Временное правительство в центре, Временные исполнительные комитеты на местах..."
       - Хватит, ясно! - сказал Сорокин, закончив одевание и надвинув на голову картуз. - Разные эти Щепиловы, а с ними и воинский начальник Михайлов решили сорвать образование в Старом Осколе Советы, но мы еще посмотрим, мы еще поборемся. Я вот сейчас побегу к Федотову, к Афанасию Ивановичу. Мы с ним всех рабочих подымем... Да, забыл было: сколько вы часов работаете в типографии и сколько платит Попов ученикам и наборщикам?
       - По одиннадцать часов работаем, - ответил Аникин. - Ученикам по 7 рублей платит сейчас, рабочим по 100 рублей. А что?
       - Опять же вас надо бить за послушание, - заворчал Сорокин. - Бастовать надо и требовать: рабочий день чтобы восьмичасовой, ученикам чтобы от 12 до 60 рублей платили, в зависимости от года выучки, а рабочим - от 150 до 200 рублей. Смотря по категории. В Курске уже такие требования выставили... Ты вот там с ребятами поговори, а потом, если потребуется, поможем... Я буду к тебе заходить, если ты "За"...
       - Все наши рабочие стоят "За", один хозяин у нас "против", но мы его вот так, скрутим, - Аникин смешно повинтил кулак возле кулака и сам расхохотался: - Только он высок и пузат, между моими кулаками не вместится...
       - Тогда между моими вместится, - показал Сорокин свои гиреподобные кулаки, начал собирать и совать за пазуху рассыпавшиеся листовки. - Тут вот есть одна от имени воинского начальника полковника Михайлова к солдатам. На гарнизонный митинг предлагает под лозунгом: "За и против!" Но это ничего, мы и в казармы сходим, к солдатам. Нам теперь дороги не закажут!
      
      
      
      

    6. СМОЛЬНЫЙ

      
       Всепартийный митинг прошел бурно. Всякие ораторы выступали. Тереховский эсер Петров расхваливал свою программу, а офицер-дворянин Лев Денисов, подписавший перед митингом вместе с кадетом Щепиловым листовку против создания Совета в Старом Осколе, вдруг публично заявил, что переходит в партию социалистов-революционеров и выставляет в Совет свою кандидатуру от госпитальной команды выздоравливающих.
       - Я, кричал он и прихрамывал (пуля ему сорвала ноготь на одном из мизинцев ноги, но рана давным-давно зажила), - фронт на своих плечах вынес. Кровью купил себе право шагать в рядах революции и никому не позволю мешать мне. Ничего не пожалею для революции и революционной войны. Если крестьяне моей округи изъявят согласие вести войну до победного конца, добровольно и бесплатно, о чем торжественно заявляю, передам им всю свою землю...
       В толпе при этом раздался хохот, выкрики:
       - Что же вы обещаете людям землю, а сами ее давно уже заложили и перезаложили?
       - Неправда! - петушился Денисов. - Я вот сейчас поеду и привезу доказательства...
       И Денисов внезапно уехал на станцию. Оттуда он вернулся быстро с рабочим Рябцевым, только что приехавшим с Екатеринославского завода.
       - Вот, граждане, пролетарий перед вами! - проталкивая Рябцева к трибуне, кричал Денисов и требовал, чтобы ему и Рябцеву дали важное слово без очереди.
       - Граждане, - начал Рябцев, сняв с головы черную ушанку. Ветер рванул его длинные русые волосы, прижав к кадыку окладистую бороду, - Льва Денисова, авантюриста и приспособленца, все вы знаете... Да погоди уходить! - Рябцев поймал одной рукой Денисова за плечо, другой двинул в лицо так, что Денисов перелетел через перильцу трибуны. - А за что я его так, сейчас покаюсь перед всем народом. Этот дворянин, у которого пришлось мне до поступления на производство жить в батраках, пытался меня подкупить. Я прислал телеграмму своим, что еду из Екатеринослава. А они ему показали. Он меня и встретил на вокзале, всю дорогу уговаривал, чтобы я против большевиков выступил на митинге и чтобы против Совета. Так, мол, и так, не советую. Даже, мол, рабочие Екатеринославского завода не желают создавать Советы рабочих депутатов, целиком стоят за временное правительство... И обещал он мне за это двести рублей и три десятины земли. Как вы думаете, по заслугам я ему отпечатку на лице поставил?
       - По заслугам, правильно! - кричали люди, хохотали. В защиту Денисова никто не высказался, боясь солдат и рабочих, которые, распропагандированные старо-оскольскими большевиками (Сорокин с Афанасием Ивановичем и другими товарищами хорошо поработали с листовками), прямо и открыто поддержали идею создания Совета Рабочих и Солдатских депутатов в Старом Осколе.
       В тот же день предприятия, войсковые подразделения и различные организации делегировали в Совет своих депутатов. Ночью было проведено заседание, оформлены отделы и секции Совета. Было постановлено издавать газету "Меч Свободы".
       Функции председателя Совета и редактора газеты сосредоточились в руках левого социалиста-революционера, Файнберга.
       Это юркий невысокого роста худощавый человек с редкими черными волосами, в желтом пиджаке и синем банте-галстуке, выходившем уже из моды.
       Робкий и мягкий по характеру, Файнберг первую же свою речь посвятил призыву "держаться в рамках закона и порядка, не обижать никого и добиться общего согласия жителей в предстоящих работах по великому преобразованию многострадальной России".
       Сорокин Кузьма, делегированный в Совет от группы политкаторжан, взял слово:
       - Обижать народ, конечно, не надо. Но и нужно различать между народом и, скажем, купцами. У нас вот нет дома под Совет. Разрешил нам купец Лихушин позаседать, а завтра опять придется выпрашивать квартиру. Это не дело. Предлагаю конфисковать дом у купца Дягилева, у него их целых три имеется, жирно для одного человека. И назовем этот дом, где разместим Совет, "Смольным", как в Петрограде...
       Секретарь Совета, эсер Дагаев, высокий, большеносый, будто Меньшиков сошел с картины Сурикова "Меньшиков в Березове" и пришел на заседание Старо-Оскольского Совета, покряхтел у трибуны и потом сказал:
       - Я согласен с Сорокиным. Без своей квартиры Совету жить нельзя и бессмысленно...
       - Нет, нет, товарищи, нет! - убеждал Файнберг. - Не стоит из-за квартиры разжигать гражданскую войну. Мы так все устроим, мирно...
       Большинством голосов меньшевиков и эсеров предложение Сорокина было провалено, заседание разошлось.
       Но время работало на революцию. Позиции Совета укреплялись вместе с ростом в нем влияния большевиков. Были вскоре делегированы в Совет большевистски настроенные солдаты-фронтовики: Долматов, Муровцев, Мирошников. Этот был послан руководить профорганизацией, возникшей в земских механических мастерских. И вскоре добился лишения рабочими депутатского мандата эсера Красникова, вместо которого был делегирован в Совет сочувствующий большевикам слесарь Малыхин.
       Долматов с Муровцевым входили в военную секцию Совета, вели работу среди солдат гарнизона, а также в госпитале. Сорокин с Федотовым возглавили социально-экономическую секцию и секцию по вопросам труда и зарплаты. На них лежала задача подготовить празднование Первого Мая.
       В конце апреля воинский начальник Михайлов созвал все же митинг солдат гарнизона под лозунгом "За и против!" Он рассчитывал укрепить авторитет военных депутатов Совета из числа офицеров, добившись солдатского массового доверия им, а также хотел провалить предложение большевистской фракции о лишении четырех офицеров депутатских полномочий в связи с уличением их в контрреволюционной пропаганде.
       Солдаты подавляющим большинством провалили предложение полковника Михайлова, высказались за поддержку большевистской фракции Совета.
       Начались демонстрации различных направлений под лозунгом "За и против!" Атмосфера в городе и уезде накалялась.
       Накануне Первого Мая, в понедельник, заседание Совета началось в полдень и длилось непрерывно до полночи. В это же время большевистские депутаты непрерывно поддерживали связь с коллективами своих избирателей, с производствами и с солдатскими казармами, с выздоравливающей командой госпиталя, с Караульной ротой.
       На повестке дня значились два основных вопроса и тридцать семь дополнительных.
       По первому основному вопросу - "О самочинном занятии дома купца Дягилева под Совет и о первомайской демонстрации" - докладывал Кузьма Сорокин. По второму вопросу - "О лишении депутатского мандата офицера Льва Денисова" - докладывал большевик Василий Воробьев, сын портного и швейцара. Прослужившего четверть века у врача Френкеля, на углу Успенской и Курской улиц.
       В городе в это время все бурлило. На транспарантах рабочие несли свои требования кончать войну, дать восьмичасовой рабочий день и установить рабочий контроль над производством. Понаехавшие в город крестьяне, особенно недавние фронтовики, требовали мира и земли. О всех тридцати семи дополнительных вопросах на Совете никто не докладывал: о них говорил народ на улице, и голос народа могучим набатом катился в зал заседания, бодрил революционеров, прижимал язык к небу у соглашателей.
       И, прежде чем перейти к основным вопросам, депутаты приняли несколько дополнительных решений: разрешить пролетарские забастовки для слома саботажа хозяев по зарплате и восьмичасовому рабочему дню, призвать население не читать газету "Курская жизнь" из-за туманности ее политики и буржуйского нутра, которое выпирает наружу и призывает воевать до победного конца без всякого снисхождения к миру, земле и прочим вопросам, интересным для народа.
       Одобрить сообщение газеты "Курский край" об аресте в Белгороде контрреволюционеров Штюрмера, вице-губернатора Курского; жандармского полковника Подгоричани, исправника Покидова и начальника станции Семендяева вместе с земским гласным управы Вязигиным. Сволочные были люди.
       Одобрить арест в Щиграх исправника Романова и пристава Солодовникова за контрреволюцию.
       Выяснить и опубликовать для всеобщего сведения список членов "Палаты Михаила Архангела" под руководством черносотенного помещика Пуришкевича, всех членов "Союза русского народа" и секретных сотрудников охранки, чтобы граждане знали и не допускали этих лиц к общественной и политической деятельности.
       Обследовать при первой возможности запасы товаров и хлеба в лавках и складов купечества, дабы не прятали и цены не взвинчивали...
       Потом взял слово только что прибывший из ссылки железнодорожник Федор Данилович Ширяев.
       - Вопросы решаются людьми, их голосами! - начал он горячо, убежденно. Голубые глаза его сверкали, движением головы энергично отбросил назад длинные русые волосы, желтыми от махорки пальцами щипнул небольшую округлую бороду. - Зачем же мы сначала будем решать вопрос о самочинном захвате здания под Совет, если заранее знаем, что депутаты, вроде Льва Денисова, будут голосовать против? Надо сначала изгнать Денисова и кого там еще с ним из Совета, чтобы их голоса не прозвучали. Предлагаю поэтому второй основной вопрос считать первым! Я настаиваю на этом, исходя..., - не закончив речь, Ширяев хватился руками за грудь, побледнел от режущей боли в склерозном сердце.
       Сорокин с Федотовым поспешили к Ширяеву, отвели его в сторону и усадили на стул, Воробьев занял место товарища у трибуны и начал практически переносить второй основной вопрос в разряд первого.
       Депутаты-большевики начали шумно аплодировать. Сидевшие в президиуме, Файнберг с Бреусом нерешительно переглянулись и пожали плечами. Потом Файнберг, соблюдая формальность, прервал начавшего говорить Воробьева и сказал:
       - Слово предоставляется товарищу Воробьеву Василию Игнатьевичу...
       В зале снова засмеялись, так как Воробьев уже взял слово без разрешения Файнберга. Маленький, худой, большеголовый, он неуклюже двинулся от трибуны поближе к депутатам, выбросив перед собою руку с горбатыми пальцами.
       - Я буду говорить сегодня и в частном и в общем масштабе, иначе до сущности Льва Денисова не докопаешься, в чем его контра состоит. Меня здесь все знают, не дадут соврать. Это же факт неспровержимый, что мой отец до бессознательности всю жизнь спину гнул на чужих людей, сам я тоже сызмальства портной. Мне приходилось за куском хлеба бродить по селам вместе с бедным евреем Борисом Ильичем Красовицким, что на Белгородской улице квартирует, у Трифонова Григория Гавриловича. На кого мы только не работали, кому только разную одежу не шили. А почет нам разве был? Никакого почету. Даже, непригоже говорится, Лука Шерстаков чуть не затравил меня в Знаменском собаками. А за что? Да попросил я у него хлеба добавить за шитье. Хочете, сейчас портки спущу и покажу вам следы от собачьих зубов?
       - Не надо, ве-еерим! - закричали в зале. - Знаем Шерстаковскую породу...
       - Ну вот тот же, об чем же разговор? - продолжал Воробьев. - И теперь Шерстаков нос с носом нюхается с Денисовым. Я это про сынка Шерстакова, про Федора Лукича, который в офицерах. Пришлось мне о нем наслышаться и навидеться. Собаками то он меня травил, а потом на фронте разное вытворение делал, солдатам носы расшибал в кровь. Ведь я тоже всю войну прошел. В июле четырнадцатого Воинский начальник призвал меня в армию. По май девятьсот пятнадцатого прослужил я в 57-й Курской пехотной дружине ополчения, дошел от Старого Оскола до Одессы, Буковины, Черновицы. Был поранен. Полечили немного, опять же туда, на фронт, в пулеметную команду 406 Щигровского полка. С генералом Брусиловым наступал, всю Буковину прошел. Опять поранет пулей и штыком раз пять. Кожу всю и мясо изорвали, кости бог миловал. Попал в Старооскольский госпиталь, теперь вот - депутат солдатский. И я же все это видел: офицер Шерстаков воспользовался обстановкой, выставил Льва Денисова в Совет от солдат, а на Крестьянском съезде он же рекомендовал Денисова в председатели. Вот вам масштабы! А мы не имеем земли, не имеем мира, не имеем хлеба потому, что Шерстаковы и Денисовы снюхались, не дают нам буржуев опровергнуть. Для понятия всего этого вопроса нельзя обойтись без общего масштаба и без просмотра, как они действуют. Я вот по партийному подходу и чтобы без голословности собрал телеграммы, бумаги и газеты, тоже и записал, как революция у нас развивается, и кто как по ней плавает. Послушайте. Очень полезный смысл для ясности...
       - Давай, давай! - шумели голоса.
       - Кончай, не надо! - возражали другие.
       - Хва-а-атит!
       - Да, кое-кого это дело за глотку хватит! - огрызнулся Воробьев, вытащив из-за пазухи ворох бумаг и помахал ими в воздухе. - Вот вам телеграмма Петроградского Телефонного Агентства от 4 марта: "Манифест отречения государя от престола", а за ней вот другая телеграмма: "Отречение великого князя Михаила от престола..." Об чем это говорит? Да об том, что наверху стало невозможно сидеть на престолах, отказываются цари. А в это время снизу некоторые о престолах мечтают. Я имею в виду переписку Льва Денисова с князем Всеволожским, с монархисткой Мекленбурцевой, с лукерьевской учительницей, дочкой старшины, Дуськой Бухтеевой, с князем Касаткиным-Ростовцевым. Знаете, о чем Лев Денисов переписывается? Сейчас вам прочитаю...
       Пока Воробьев рылся в бумагах, отыскивая нужные, Денисов с группой офицеров (они сидели возле двери) незаметно покинул заседание, так как почувствовал возможность ареста.
       - В письме к князю Касаткину-Ростовскому, крупному помещику и владельцу имения в Чернянке, Лев Денисов написал вот так. Послушайте: "Все землевладельцы будут многим обязаны вам, ваше сиятельство, если на себя возьмете инициативу объединить наши усилия. Мы себе это мыслим в форме создания союза землевладельцев всей губернии. В Курске, где пришлось мне быть недавно и разговаривать с офицерами из дворян, есть общее мнение объединиться по этому вопросу вокруг вас и вашего имени. В манеже конюшен государственного коннозаводства есть у нас верные люди, кои могут взять на себя заботу по извещению и приглашению землевладельцев. В манеже можно будет провести организационное собрание. Уже зондирована возможность участия землевладельца и мирового судьи А. К. Энгельгардта из села Звенячке Дмитровского уезда, коего крестьяне с апреля усиленно пытаются выгнать из имения.
       Нами установлена связь с управляющим конского завода при селе Вышнем Теребуже Щигровского уезда и получено его заверение, что он поставит о наших планах создания союза землевладельцев генерал-лейтенанта Каменева, владельца завода, имеющего свидетельство государственного коннозаводства..."
       - Видите, по всей широте охватывают. А мы этого Денисова в депутатах терпим! - Воробьев погрозил кому-то кулаком и продолжал разоблачать: - На прошлой неделе, как стало известно, Лев Денисов со священником Мазаловым организовали богослужение с поминовением за здравие государя Николая и весь царствующий дом. Это они для народного заблуждения, чтобы все думали, будто царь на престол вернулся.
       Нам нужно во всем этом разобраться и понять, почему это в Старом Осколе буржуи и дворяне возликовали, на свой аршин стали примерять революцию. По совету Льва Денисова, священник Тимонов и кадет Щепилов провели известную всем вам монархическую манифестацию, а потом в Городской думе Временный Исполком избрали во главе с князем Всеволожским. А что представляет собою этот князь? Он в девятьсот пятом году руководил еврейским погромом. Что может народ ожидать от такого властителя? Его даже природа отвергла, лицо ему исковеркала, оспой поковыряла. На шимпанзею похож. А старается, чтобы революцию носом к земле пригнуть: объявил военное положение, без пропуска носа не высовывай с вечера до рассвета. Свобода кадетско-княжеская! Да только, интересно знать, почему это с Льва Денисова и с других офицеров пропусков по ночам не требуют?
       - Рыбак рыбака видит издалека! - выкрикнул Сорокин.
       - Вот и я же об этом, - согласился Воробьев: - Свои они люди, единомышленные...
       А разве забыл кто из нас всепартийный митинг? Рябцев дал тогда Денисова в зубы. Но этот авантюрист не успокоился. Он вступил в согласие с учителем Крученых, в эсеры его записал, и вместе возглавили Крестьянский Комитет. Рабочие правильно называют Денисова "двенадцатипартийным человеком". Ведь факт, товарищи: Кобозеву, руководителю торгово-промышленной партии, Денисов взнес членские деньги и заверил о своей готовности помогать в делах. Вместе с руководителем кадетской, то бишь республиканско-демократической партии, Щепиловым, списки партийные составлял, и кадры по местам определял. В партию социалистов-революционеров вступил официально, даже у социалиста Завьялова рекомендацию выпросил. Они же оба офицеры, вот и по дружбе оружия...
       - Снял я свою рекомендацию! - запротестовал Завьялов. - Не отвечаю больше за Денисова...
       - Ну что ж, это хорошо. Только Денисов успел раньше билет партийный получить, пока рекомендацию сняли. Он подвижнее всех вас. Кроме того, в Совет его рекомендовали социалисты-революционеры, этого не замнешь... Он целил даже в председатели, а тут мы его за полы одернули назад: большевистская фракция разнесла его кандидатуру в пыль и в дым. Он тогда побежал с доносом к жене комиссара Временного правительства, к Ядвиге, а та мужа уговорила, лодзинского беглого поляка, Гроздинского. В Ельце с ним снюхалась, в Старый Оскол совместно приехали. А Гроздинский, что твой теленок, против жены голоса не имеет: бац, подписал телеграмму губкомиссару с требованием "Убрать большевиков из Старого Оскола!"
       "Это за что же нас убрать? - спрашиваем мы. - Чем провинились?"
       Гроздинский нам ответил: "Вы трусы, и по своей трусости требуете войну прекратить, смуту наводите, призываете к самочинству и не желаете подождать Учредительного собрания".
       "Нет, врешь, - говорили мы ему. - Мы в окопах сидели и воевали, а не бегали из Лодзи в Елец и в Старый Оскол, как вы!" Тогда он расстроился, повыгонял нас из кабинета, а сам побежал с Денисовым в госпиталь, в палату выздоравливающих. И начали они агитировать солдат, чтобы написали письмо в "Курскую военную газету" и выразили свое патриотическое желание поскорее на фронт поехать. А солдаты враз проголосовали: забросали они Денисова и Гроздинского подушками и разными вещами, освистали и выгнали с криками: "Вон, холуи буржуйские! Идите сами на фронт, если хочете!"
       Я считаю, солдаты правильно сделали и нам этот путь надо указать Денисову. Выгнать его надо немедленно из Совета, чтобы духу его не было...
       - Прения бы надо открыть, - сказал Файнберг, робко оглянувшись. - Выслушаем стороны, обсудим...
       - Никаких прений! - зашумели в зале. - Денисов почуял опасность, уже юркнул с заседания... Голосуй!
       Подавляющим большинством голосов лишили Денисова депутатского мандата. Потом изгнали из Совета еще трех офицеров, ушедших вместе с Денисовым заблаговременно, после чего предоставили слово Сорокину Кузьме.
       - Я имею такой доклад, - сказал он и немного покашлял: - Лозунгом завтрашнего праздника пусть будет такой: "Интернационал, мир, братство и самоопределение народов, восьмичасовой рабочий день и рабочий контроль, земля крестьянам без выкупа!"
       Кроме того, забастовку поддержать и запретить всякую торговлю, кроме хлебную, на весь вторник Первого мая, а чтобы рабочим и служащим оплатить за счет производства и торговли. Распорядителей выделить на демонстрацию из рабочих с красной лентой через плечо, чтобы порядок был и организованность пролетарская.
       Теперь же о доме для нашего Совета. Я имею такой доклад: у купца Дягилева имеются три дома на одну небольшую семью, а в Совете семья побольше, но по чужим квартирам ходит. Предлагаю очень просто поступить: надо занять самочинно дягилевский дом на Курской улице, против дома Корнилевского. Здание очень для Совета удобное: на втором этаже зал для заседаний и комнаты для секций, внизу можно охрану разместить. Двор обширный, вообще удобно. На этом и разрешите доклад окончить...
       Краткость доклада Сорокина всех удивила. Ведь в это время было принято говорить длинные речи, воробьевские, чтобы "в частном и общем масштабе". Зал даже на минуту замер, притих. А Сорокин тут же, воспользовавшись тишиной, зачитал приготовленный им проект резолюции:
       "Дом для Совета рабочих и солдатских депутатов в Старом Осколе нужен по горло, поэтому подсечь его у купца Дягилева под самый корень в порядке самочинной реквизиции без всякого выкупа. Для оформления дома в учреждение создать комиссию и поддержать ее для убедительности рабочим отрядом милиции или гвардии с ружьями..."
       Большинство депутатов голосовало "За", незначительная часть взметнула руки "против".
       ...Демонстрация началась на рассвете: транспортники вышли с факелами и транспарантами. А в это время со станции Суковкино возвращался рабочий купчихи Болотовой Елены, восемнадцатилетний гуменский черномазый парень Василий Кандауров.
       У купчихи жил он уже третий год, платила по восемь рублей в месяц за двенадцатичасовой рабочий день. Был у нее муж, Болотов Василий Осипович. Отличался он пьянством и голосом громче всех басов. Пел на клиросе Николаевской церкви, пьянствовал, где попало. Бородища широкая, сам плотный. И вот, чтобы не попасть в армию, купил он на станции Суковкино паровую мельницу, поставлял военному ведомству муку, а Василия Кандаурова заставил на подводах возить на мельницу бочки с нефтью и керосином, а в город доставлять муку, на станцию: расчет у него был такой, чтобы на железную дорогу не тратиться.
       На этот раз возвращался с Кандауровым в город и сам Болотов. Лежал он, выпивши, на дне повозки и все агитировал:
       - Ты, Васька, меня слушайся, если тебе говорю. У меня жизнь богатая насчет книжек. Буду тебе давать по пятаку, а ты покупай все эти приключения, читать будем вместе, чтобы на меня Елена Дорофеевна не рычала. Скучающая, черт. А ты ей скажешь, что книжки за свои деньги купил. Книжки-то знаешь, где покупать? У купца Дручинина, который торгует гробами, крестиками, ладанками. Он тебе сначала будет давать бесплатно, пока привыкнешь, а потом - по пятачку. У него там разные приключения Шерлок Холмса, Нат-Пинкертона, "Палач города Берлина", "Парижские тайны", "Пещеры Лефейса", - целых семьдесят продолжений, не заскучаешь... А еще вот мне скажи, чего вы там разговариваете, в союзе приказчиков и прислуги?
       Союз приказчиков и прислуги возник в марте 1917 года. Центр его находился в сторожке Покровской церкви. Ходил туда на собрания и Василий Кандауров.
       - Разные бывают разговоры, - подогнав кобылу кнутом, ответил Кандауров хозяину. - А все больше разговариваем, чтобы день сократить с двенадцати часов до восьми и чтобы оплату повысили на половину...
       Тут они выехали из слободы на прямую дамбу, а дальше ехать нельзя: народу видимо-невидимо, факелы шипят и красными языками пламени в черных кудрях копоти над головами людей мечутся, ветер красные знамена полощет, везде песни и песни.
       - Василий Осипович! - забеспокоился Кандауров, - разрешите мне к ребятам. Я же должен, там меня ждут...
       - А что такое?
       - Первое мая сегодня, мы должны бастовать....
       - Хе-хе-хе-хе, - развеселился Болотов, беря вожжи у Кандаурова. - Я и забыл, что у вас праздник. Что ж, беги, бастуй! Ох и рассвирепеет моя Елена Дорофеевна, если придется заработок прибавить рабочим и приказчикам, да еще рабочий день сократить... Но я не против. Беги, потом все расскажешь, как оно там и что. А я еще заеду к куму, к Попову. Как там у него, в типографии? Но к Елене Дорофеевне до моего приезда на глаза не попадайся, съест. Она же у меня - тигра, из сословия фотографов Никитиных происходит, а те ого-го-о...
       Кандауров уже не слышал слов хозяина. Вмешавшись в колонну демонстрантов, он шагал вместе с ними в город, пел, и то и дело читал и перечитывал светившиеся надписи на транспарантах о том, что железнодорожники явочным путем ввели в депо, на тяге и других службах восьмичасовой рабочий день, не отступятся от этого и призывают весь пролетариат последовать их примеру.
       Василий Осипович Болотов не сумел прорваться на Успенскую улицу, чтобы заехать к жене в магазин: слишком много народа, не разрешают с подводами. Тогда он решил взбираться в гору, мимо пивного завода Коренева. Бился-бился, не вышло. Нанял какого-то парнишку отвести лошадь на Рыльскую, где был дом Елены Дорофеевны, а сам пробрался к куму в типографию пешком.
       Но и тут кутерьма: полна площадь народу, а во дворе типографии шум, рабочие митинговали.
       - На транспорте рабочие уже установили восьмичасовой рабочий день, мы сами видели! - наперебой кричали бывшие ученики - Николай Аникин, Степан Рябцев, Михаил Горожанкин, только что прибежавшие с демонстрации. - И нам бастовать надо, к демонстрации присоединяться...
       - А что, ведь конник прав, - неожиданно согласился с молодыми наборщиками мастер Карцев. - Выгоднее работать поменьше, получать побольше...
       - А если хозяин не пойдет нам на уважение, то и мы не согласимся, - выкрикнул тощенький парнишка, Степан Рябцев. - Сейчас пойдем на демонстрацию, а потом пойдем в "Заимник" и кашу начнем варить...
       - Ведь правда, - одобрительно закричали другие. - До тех пор будем варить кашу, пока хозяин пойдет на уважение...
       Болотов глядел и слушал молча, ероша свою бороду. Ему нравилось, что куманька рабочие решили тряхнуть и что также могут тряхнуть рабочие его скупую Елену Дорофеевну (себя он привык считать в хозяйстве сторонним человеком и не беспокоился за последствия, потому и подтравил Ваську Кандаурова, чтобы бежал к приказчикам, бастовал вместе с ними).
       Попов, хозяин типографии, прибежал на митинг торопливо и начал крутить головою, слезы пустил, увещевал:
       - Ребята, вы же меня разоряете! Подумайте только, какой убыток, какой убыток, если день уменьшить на четыре часа, заработок прибавить на одну третью...
       - Не на одну третью, а на половину! - осмелев, кричал Николай Аникин. - И зачем мы будем вас разорять? Не будем. Мы только с вами пока барыши немножко пополам разделим...
       - Товарищи, товарищи! - закричал, пробившись к трибуне депутат Совета и руководитель профорганизации механических мастерских, Мирошников Иван Федорович. Он был в шинели, костистое продолговатое лицо с ввалившимися щеками пылало от возбуждения. - Нечего вам уговаривать хозяина, пусть принимает условия, иначе для него хуже будет. Сообщаю вам, товарищи, рабочие всех предприятий бастуют и требуют восьмичасовой день и прибавки заработка. На демонстрацию, товарищи! Бастуют рабочие типографии Подобеда, бастуют табачники фабрик Лавринова, Волчанского и Мешкова. Вышли на демонстрацию бастующие члены союза приказчиков...
       Болотов протиснулся через толпу к Попову, толкнул его под локоть.
       - Не упорствуй, куманек, сила солому ломит. Я своей Елене Дорофеевне тоже скажу, чтобы не упорствовала. Куда же нам против этакого моря? - показал он рукой на все пребывающие на площадь колонны демонстрантов. - Гудут, раскаляются, что пожар! Не упорствуй, говорю. Толпа, народ...
       - Чего же, Александр Алексеевич, делать будем? - бабьим голоском спросил Карцев, обнажив кривые зубы. Усмехался с хитрецой. - Заказец имеется, а наборщики, если обидите, уйдут. Они уже навострились в сад ко мне пойти, в Ямскую: будем кашу варить... А новость знаете, Александр Алексеевич? Газету постановил ночью Совет издавать, "Меч свободы". Мы должны проявить сознательность, чтобы к нам заказ поступил, а не к Подобеду...
       - А-а-ах, что поделаешь, если их взяла, - застонал Попов. - Скажи, Иван, рабочим, что я согласен на восьмичасовой и на сорок процентов надбавки...
       - Ребята, хозяин согласен, - бабьим голоском визжал Карцев, хлопая себя по худым ляжкам. - Ей-богу, согласен! Вот чего мы добились, прямо невозможного...
       - Но и тебе, дядя Иван, не позволим больше посылать учеников без денег за булочками да еще сдачи требовать, - сказал ему Николай Аникин.
       Карцев заморгал глубоко проваленными серыми глазами, растерялся, потом жалко улыбнулся:
       - Ты на меня, конник, не обижайся, тогда во всей жизни так было, при царе, а теперь будем по-новому: ты меня не трожь, я тебя не обижу... Только старое не вспоминай, грешно, ей-богу!
       - Ладно, об этом еще разговор будет впереди, - отвернулся Аникин и закричал наборщикам и печатникам, всем рабочим: - Пошли, товарищи, на демонстрацию! Чего же мы, если даже депутат Совета пришел за нами? Пошли...
       Карцев тоже побежал козликом, пристроился в ряды. Оглянулся вокруг и начал подпевать:
       "Смело, товарищи, в но-о-гу-у,
       Духом окрепнем в борьбе-е-е..."
       - Пошли, куманек, не упорствуй! - потащил Болотов за рукав хозяина типографии. - Теперь уж все равно не по-вашему и не по-нашему! А моя Елена Дорофеевна животом расстроится от всего этого. До чего же чудно совершается...
       Попов упирался, рукав трещал. Тогда Болотов бросил его и, пустившись за колонной демонстрантов, уморительно запел оглушительным басом:
       "Отречемся от старого мира,
       Отряхнем его прах с наших ног..."
       Милиция Временного правительства и сам ее начальник, Трубавин, не показались на улицах: в рядах демонстрантов шагал весь гарнизон, и солдаты начали было ловить и разоружать милиционеров, признав в них некоторых из чинов бывшей полиции.
       Порядок охраняли и поддерживали вооруженные рабочие с красными лентами через плечо и с красными повязками на рукавах. Это были первые красногвардейцы.
       Часть демонстрантов завернула к тюрьме, освободила ястребовского солдата, Морщагина, арестованного по обвинению в дезертирстве и в антивоенных выступлениях.
       Солдата, закованного в кандалы, провели по улицам города и рассказали народу, что Временное правительство и комиссар Гроздинский посадили человека в тюрьму за требование земли и мира. Потом рабочие механического завода под руководством депутата Мирошникова торжественно разбили цепи, кандалы на руках и ногах солдата, пристроили красную ленту на его папаху и самого его понесли на руках, распевая революционные песни.
       Над морем людских голов, над демонстрацией, шумевшей до самого вечера, реяли красные знамена революции. Там и сям горели на знаменах лозунги, выдвинутые большевиками, лозунги о мире, земле, о работе.
       Вечером комиссар Временного правительства Гроздинский получил от губкомиссара из Курска телеграмму. Лоскутов писал: "Выслать большевиков из Старого Оскола невозможно. Не имеем сил. Ждите иной ситуации!"
       На второй день комиссия Совдепа в составе слесарей Федотова и Мирошникова, механика Сорокина и солдата Воробьева конфисковала дом купца Дягилева.
       Маляр Кононов, живший на спуске в слободу Ездоцкую, бесплатно закрасил густой красной краской огромную вывеску, устроенную в свое время Дягилевым на решетке балкона, и написал на ней большими белыми буквами:
       "СТАРООСКОЛЬСКИЙ УЕЗДНЫЙ СОВЕТ РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ".
       Старооскольский "Смольный", как все его называли, представлял собою большой двухэтажный дом с огромным неуклюжим балконом и широкими окнами с ярко-зелеными обводами. В обширных комнатах с высокохудожественными лепными плафонами и с выкрашенными в небесный цвет стенами разместились различные отделы и комиссии Совета.
       В центральном зале сверкала под потолком нарядная золоченная люстра. Длинный стол с алой суконной скатертью пересекал зал чуть не от стены до стены. У стен и возле стола, вперемежку с обыкновенными сосновыми и дубовыми скамейками, расставлены стулья и тумбочки, обитые зеленым плюшем диваны и вишневые бархатные кресла, собранные сюда из разных домов распоряжением Совета.
       Оригинальное кресло стояло перед центром стола, где обычно сидел председатель. Старожилы утверждали, что это кресло сделано крепостными ремесленниками времен Екатерины II и что в нем сидел один из последних воевод Старого Оскола, Ковригин, переименованный потом по должности в городничего.
       Креслом интересовались все, как музейной редкостью: бурого цвета широкая дуга с медной згой (кольцом) у вершины и горельефной надписью по всему телу: "Тише едешь, дальше будешь" - стояла под некоторым углом к полу, так что ее скошенные концы служили передними ножками кресла, а овал выполнял роль спинки. Задние ножки представляли собою фигурно точеные столбики. Вместо подлокотней - деревянные топоры, вделанные концами топорищ в спинку-дугу, а лезвиями они впились в дубовую раму плотного квадратного сидения. На правом краю сиденья скульптурные, из дерева, старинные кожаные рукавицы с зеленым узором по широкому раструбу. Так искусно вырезаны мастером, что люди невольно протягивали к ним руку попробовать и взять, потом смущенно отдергивали назад, стыдясь своей ошибки перед смеющимися и уже искушенными товарищами.
       - Вот, сказись они, как ловко выточены, с настоящими не разберешь...
       Стены зала уже через несколько дней после водворения сюда Совета покрылись многочисленными прокламациями, воззваниями, номерами газет "Набат", "Меч свободы", "Заря ученической жизни", различными объявлениями с крупными печатными буквами - это набирал Николай Акинин, любитель крупного "гермеса" и "квадратного" шрифта. Исправно и с полной нагрузкой работала типография Попова, которого посчитали "революционером" за его быструю уступку бастующим рабочим, не обходили совдеповскими и всякими другими социалистическими заказами. Пудами и центнерами выходила из типографии печатная продукция, наводняя уезд, повисая на заборах и стенах домов, на панелях "Смольного".
       Здесь иные бумаги были приклеены хлебным мякишем, другие - кнопками, третьи висели на огромных гвоздях, похожих на доисторические дротики, воткнутые воинами в стену вражеской крепости в знак штурма и победы. И когда сквозняки через открытые окна и двери проносились по залу, бумажное оперение стен металось и шуршало, создавая впечатление лесного шума или внезапной драки целых птичьих стай.
       У входа в "Смольный" непрерывно дежурили два вооруженных красногвардейца. К широким кованым дверям нижнего этажа, где до революции размещался магазин, непрерывно подходили и подъезжали люди. Были тут и солдаты с винтовками и вещевыми мешками за спиной, были крестьяне с палками и торбочками, приходили и уходили рабочие городских производств.
       Стаями носились ребятишки у Смольного, всегда готовые добровольно выполнить роль Совдеповских курьеров, в которых всегда имелась нужда: вызывали нужных людей в "Смольный", разносили воззвания в села и слободы, расклеивали их на стенах домов и на заборах, оповещали население о новом заседании Совета.
       К Воробьеву Василию Игнатьевичу, который большую часть своего времени проводил в непрерывных выступлениях в "Смольном" перед рабочими, солдатами и крестьянами, часто приходил Андрей Силков, сын бывшего дворового и сам пастух из слободы Ямской. Приходил он с товарищами - с Мишей Маханевым с Воронежской улицы города, с Кондрашовым Пашкой с улицы Комаревки в Ямской, с Василием Кандауровым из слободы Гумны. И всякий раз они подавали "петицию", чтобы Воробьев не погнушался стать шурином Андрею Силкову, сестру бы за него отдал замуж...
       - А чем вы перед революцией отличились? - возражал Воробьев, выпроваживая всю эту "депутацию" и приказывая часовым у подъезда не впускать больше этих парней в "Смольный" без надобности. - А если желание есть ко мне в зятья, то вот вам мое условие, ребята: наступите вы на хвост Кузьке Шлепкину, чтобы он перестал за продолжение войны ратовать и не срывал бы большевистские прокламации...
       - Да это мы в одну минуту! - восклицали парни. - Мы этому Шлепкину так нашлепаем, внукам закажет...
       - Не здорово, ребята, не здорово! - грозил Воробьев пальцем. - Надо без драки, убеждением похруще...
       Шлепкиным прозвали в слободе, да и по уезду, того самого Кузьму Терских, который до самой революции ходил в старостах и любил при всяком случае шлепать людей по щекам. Он купил у отца Кондрашова Пашки кирпичный белый домик на улице Комаревке, что по направлению к кладбищу, жил там и куролесил против революции, особенно против большевиков, называя их немецкими шпионами. По ночам он сдирал с заборов большевистские плакаты и объявления, вечерами устраивал в своем доме картежные игрища и выпивки, доказывал необходимость войны до победного конца и возвращения на престол царя - "божьего помазанника".
       В ту же ночь приволокли ребята Кузьму Шлепкина в "Смольный".
       - Мы его с поличным поймали, - доказывали они. - Он опять сдирал революционные прокламации и расклеивал вот эти, свои...
       - Да в покажите, дайте посмотреть, - потребовал дежуривший в "Смольном" депутат Федотов. - Кричите, человека притащили, а сами доказательства не показываете...
       - Вызывайте Воробьева, мы по его заданию, - настаивал Андрей Силков. Его поддерживали товарищи, тоже требовали Воробьева.
       - Хорошо, сейчас вызову...
       Воробьев взял из рук Силкова бумагу, напечатанную на ротаторе, прочел вслух:
       "Граждане России! Поддавшись безответственным демагогам и немецким шпионам-большевикам, в ряде местностей Курской губернии крестьяне пошли на преступление против закона и порядка, начинают устраивать аграрные беспорядки и пользуются при этом помощью солдат-большевиков, трусливо дезертировавших с фронта. Вот факты: в Зимовенской волости Корочанского уезда крестьяне захватили дрова и не дают их вывозить товариществом сахарных заводов в Шебекино. Это ставит работу заводов под угрозу, срывает снабжение фронта сахаром и содействует германскому империализму.
       Газета "Правда" в своем номере 48 от 17 мая подстрекает крестьян и рабочих не наниматься на работу в Грузчанское имение Терещенко вместо уволенных стачечников. Это происходит в Путивельском уезде под руководством некоего Шрамкова, говорят, дезертира, и опять же угрожает порядку и ослабляет революционную войну, которой нужен провиант.
       В Щигровском уезде некий Голощапов своевольно запретил разработку лесов, хотя имеется разрешение лесоохранительного комитета. Грайворонский уезд тоже полон аграрных беспорядков: половина парового поля отнята у частновладельцев и передана в аренду местным крестьянам. Головчанский сахарный завод остается под угрозой нарушения правильной культуры хозяйства и не сможет обеспечить себя свеклой, поскольку землю захватывают крестьяне.
       В Ново-Оскольском уезде ограбили уважаемого гражданина Алексея Федоровича Иваницкого-Василенко, у коего нахрапно захватили землю и луга, дававшие для военных нужд 700 пудов сухого сена с десятины.
       В Тимском уезде крестьяне и солдаты-дезертиры сел Малые Бутырки и Репецкой Плоты нахрапно захватывают земли у Елизаветы Алексеевны Похвисневой, супруги сенатора, разоряют хозяйство и самовольно распоряжаются продуктами молочного хозяйства, снимают с работы постоянных служащих и требуют заменить их поденными при оплате по 5 рублей в день за 8 часов.
       В Льговском уезде крестьяне и служащие имения княгини Барятинской самовольно арестовали управляющего, кассира и конторщика, приступили к расхищению имущества.
       Этот далеко неполный перечень безобразий, творимых большевиками, показывает, что страна вовлекается в хаос и несчастье, станет постепенно немецкой колонией, поскольку войска кайзера могут беспрепятственно дойти до наших мест.
       Призываем поэтому всех граждан России дать решительный отпор большевиками и объединиться вокруг хозяев-землевладельцев, умудренных опытом ведения хозяйства и способных вывести страну из страшного тупика, в который она идет, увлеченная демагогией большевиков. Надо положить этому конец! Надо требовать скорейшего оформления Союза землевладельцев, о коем стараются лучшие люди России...ИНИЦИАТИВНАЯ ГРУППА СОЗДАНИЯ СОЮЗА ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ КУРСКОЙ ГУБЕРНИИ".
       - Ты, Шлепкин, где эту бумагу взял? - прекратив чтение, спросил Воробьев.
       - Нашел на дороге, - хмуро сказал Кузьма Терских, угнув голову и тревожа пальцами бороду. - Нашел и хотел бросить, а они вот наскочили, соборня голая. Ну, Пашка Кондрашов еще так-сяк, хозяйственного родителя сын, а эти совсем соборня. И кого вы тут собрались слушать?
       - Да ведь я тоже из соборни, - сердито сказал Воробьев. - И тоже большевик, против которого вы думаете, буржуи и кулаки, натравить всех граждан России. Вот я и послушаю ребят: они выполняли задание Революции, попали тебя на месте преступления. Андрей, скажи, как было?
       Тот покосился на Шлепкина серыми вытаращенными глазами, почесал горбинку длинного носа, пошевелил плотно сжатыми губами.
       - Чего же молчишь, зять? - усмехнулся Воробьев. - Мне разве трусы нужны сестре в мужья...
       Кандауров двинул кулаком в спину Андрея, прошептал:
       - Говори, а то я расскажу...
       - Шлепкин брешет! - воскликнул Андрей и сейчас же вцепился в волосы старосты. - Признавайся сам, во всем признавайся!
       - А я ничего не знаю. Сдайте меня в милицию, вы не уполномочны арестовывать...
       - Ах, не полномочны! - Андрей ткнул Шлепкина спиной о стену, потом повернулся к Воробьеву. - Мы у него чуть не застали в доме офицера, Льва Денисова. Ускакал на лошади. Потом мы в дом не пошли, притаились. А Шлепкин и вылез на улицу. У забора мы его и поймали, листовку эту он прикалывал граммофонными иголками. Вот они, мы их тоже отобрали...
       - Правильно, ребята? - спросил Воробьев, все ему подтвердили. И он задумался, потом тихо, будто бы сам для себя, сказал: - Вот теперь это ясно, чьи дела Шлепкин Кузьма делает. Поручение князя Касаткина-Ростовского выполняет, шкура. Тот, говорят, по губернии шляется и по Курску, старается организовать союз землевладельцев. Осмелели, сволочи! Но ничего, Шлепкин, ничего! Сколько ты не лижи задницу князьям и офицерам царским, по-твоему не будет. Наш большевистский лозунг насчет земли без выкупа всем трудящимся крестьяне хорошо усвоили. Это видать из твоей прокламации, которую дал тебе Денисов. Ты вот в другой раз, если к тебе Денисов придет, попроси его в прокламацию включить, как дела идут по Старо-Оскольскому уезду? Очень будет полезно... А теперь, ребята, отведите этого супчика в милицию... Ничего, ничего, ведите, - махнул Воробьев рукою, заметив на лицах парней сомнение. - Ведите, нам полезно на конкретном факте выяснить, куда больше склоняется начальник милиции Трубавин... Ведите!
       Минут через двадцать парни прибежали в "Смольный". Запыхавшись, они друг перед другом спешили рассказать Федотову и Воробьеву о случившемся. Говорили они сбивчиво, взволнованно. Но ясно стало одно: эсер Трубавин приказал Кузьму Шлепкина отпустить, как незаконно задержанного, а ребят препроводил в тюрьму "за хулиганство", но они сумели по дороге разоружить сопровождавшего их милиционера, убежали.
       - Сейчас вам не надо идти домой, - сказал Воробьев и повернулся к Федотову: - Как вы думаете?
       - Да я согласен с вами, Василий Игнатьевич. Пусть в "Смольном" ночуют. Пусть привыкают к боевому делу. А завтра мы разберемся...
       - Вот в эту комнату, вот здесь и спите, - напутствовал Воробьев парней, провожая через зал. Потом он придержал Андрея на мгновение и шепнул ему: - Молодец! Держись так, чтобы "Смольный" тебя полюбил, тогда уж, конечно, моя сестренка не устоит и я не устою. Вот так, молодец... зятек.
       С этой памятной ночи, как бы ставшей перекрестком дорог многих людей, к Старо-Оскольскому "Смольному" массами потянулась трудовая молодежь, бедняцкая, рабочая: под его кровлей не дадут в обиду, под его кровлей начинается героическое, о чем всегда мечтали юноши, романтически воспринимая и революцию и все, что ей сопутствует. Они приходили и слушали, наблюдали.
       Часто целыми днями шли дебаты о разных вопросах жизни, дебаты о допуске к участию в заседаниях Совета какой-либо вдруг снова возникшей и претендующей на депутатский мандат организации.
       В шумном, накуренном здании "Смольного" могуче билась и день ото дня оформлялась революцией новая жизнь, как из бесформенной глыбы мрамора рождалась когда-то под резцом ваятеля величавая фигура гения или как под кистью гениального художника возникала вдохновенная картина человеческих страстей и характеров на вчера еще сумбурном, чуть нагрунтованном холсте.
       И люди, старые и молодые, даже совсем юные, участвуя в заседаниях "Смольного", верили, что встали на правильный путь и что их руководители - честные бесстрашные люди, являющие собой образец революционной доблести, никогда не станут над массами и не заменят собой свергнутых тиранов прошлого. Вера эта переходила в привычку, в потребность, в желание подражать.
       Никто в большевистской фракции "Смольного" не удивился, когда сюда позвонил по телефону начальник милиции, эсер Трубавин, и заявил протест, что именем "Смольного" рабочая молодежь захватила каменную пустую сторожку во дворе Успенского монастыря и оборудовала ее под Комитет Союза Молодежи, не желает переселиться, не впустила милицию во двор и отказалась подписать акт "о нарушении законности".
       - Хорошо, мы разберемся. - Ответил председатель фракции большевиков, Федор Данилович Ширяев и, положив трубку, похлопал по плечу стоявшего возле него Воробьева:
       - Спасибо, друг, за работу. Без тебя там ребята сами бы не справились. Нам этот союз рабочей молодежи очень пригодится и мы его не дадим в обиду эсеру Трубавину. Надо охрану организовать, чтобы ребят из сторожки не вытурили. На тебя возлагаю и на Кузьму Завьялова. С завтрашнего дня он вступает в должность начальника первого красногвардейского отряда. Между прочим, ты к нему зайди сейчас и скажи. Что можно действовать, как договорились...
       - Это о чем, о захвате номеров "Оскол?"
       - Да, Василий Игнатьевич, об этом. Пусть занимают все здание под отряд, оба этажа и весь двор. Часть людей разместить там на казарменном положении... Теперь вот, подожди-ка уходить, Василий Игнатьевич, еще есть дело. Хочу с тобою посоветоваться, кого нам рекомендовать Молодежному Союзу в председатели и в секретари? Нельзя же пустить на самотек...
       - Из тех надо подобрать, которые в "Смольном" всегда бывают, помогают нам, - посоветовал Воробьев. - Например, секретарем бы можно этого железнодорожника, что высокий, в железных очках... Фу ты, забыл его фамилию... Петром зовут...
       - Ты это про Медведева?
       - Про него. А что, не подойдет?
       - Если этот, который ходит в полувоенной фуражке, то подойдет. Он же дружит с Устиновым Иваном из Ездоцкой? С тем черноволосым красавцем, который в драку защищал нашу прокламацию на воротах ссылки Грачева и не дал ее сорвать ездоцким прасолам?
       - Он самый и есть. Так что же? Может, Федор Данилович, порекомендуем его на секретаря союза молодежи? Он и образование имеет, в городском училище учился...
       - Хорошо. Будем его рекомендовать в секретари. Но только ты с ним еще отдельно поговори, прощупай. Дай ему задание какое-нибудь...
       - Задание у меня есть на примете. На наш киоск с газетами слободские "ухари" уже два раза покушались. Поручу-ка я охрану этого киоска молодежи под руководством Медведева. Он хорошо знает транспортных ребят и этого борца, как его, Василия Бреуса. Тоже и с поэтом водится, с Вильгельмом Ильстер. Тот стихи революционные сочиняет, а Медведев поет их, на песню перелагает вместе с Крамским, сыном железнодорожного телеграфиста. Тот на струнных инструментах играет, что твой артист...
       - Э-э-э, брат, ты молодежь хорошо знаешь, так что придется тебе и всегда ею заниматься. Вот и мысль у меня пришла: надо создать в "Смольном" молодежную секцию, а потом и создадим уездный комитет Союза молодежи при УКОМЕ РСДРП(б). Как твое мнение?
       - Самое согласное, вот какое мое мнение. А теперь вот еще на председателя Комитета молодежи я хочу порекомендовать несколько человек, а ты уж выбирай, какой вернее...
       - Ну, ну, послушаю. Да ты садись, чего бегаешь?
       Воробьев присел и, закрыв глаза, начал перебирать по пальцам и характеризовать ребят:
       - Мамонов Кирюша, раз, - Воробьев прижал мизинец к ладони. - Сын сапожника. Живет на Верхней площади. Маленького росточка черноволосый парень, но боевой. Помнишь, по призыву "Смольного", первым явился помогать нам вселять в здание, а потом Сорокину Кузьме подметки в два счета прибил?
       - Помню. Парень, верно, боевой. В члены Комитета его можно, а в председатели... Нет, не подойдет в председатели: внушительности у него нету...
       - Картосевич Филипп, два! - крякнул Воробьев, придавив к ладони безымянный палец. - Это сын слесаря-поляка, тоже боевой. Он первым вошел во двор Успенского монастыря и потребовал у сторожа именем "Смольного" снять замок со сторожки...
       - Знаю его, - сказал Ширяев. - Щеголеватый парень и седой, хотя ему, наверное, всего лет семнадцать-восемнадцать. Тоже пройдет в члены комитета. И даже очень хорошо будет: он учится в реальном, нам нужно взять под свое влияние учащихся... Называй дальше...
       - Шредер Николай, три! - Воробьев придавил средний палец к ладони. Сын железнодорожника. Длинный, светловолосый парень с горбатым носом и светлыми глазами. Оратор такой, что заслушаешься и все за большевиков. Он даже с Белоруссовым заспорил на митинге и сказал ему, что пусть не хвастает полномочиями члена ЦК партии эсеров, все равно скоро никто этой партии не будет верить...
       - Теперь и я вспомнил этого Шредера! - воскликнул Ширяев, - не надо больше никого подыскивать на председателя комитета, лучшего, может быть, не найдешь. Будем рекомендовать председателем Комитета Союза Молодежи Николая Шредера. Теперь иди, к Завьялову... И пусть прямо же в ночь все делает, чтобы к утру поставить комиссара Временного правительства Гроздинского и начальника милиции Трубавина перед свершившимся фактом: они тогда меньше волноваться будут, ограничатся протестами губкомиссару.
       Выйдя на улицу, Воробьев оглянулся. В опустившихся на город сумерках светились огнями окна верхнего этажа, чернели у входа часовые с ружьями: жил и готовился к боям за завершение революции Старо-Оскольский "Смольный".
      
      
      
      

    7. ЛЕТОМ 1917 ГОДА

      
       Наступление на фронте, как и говорил Зотов, все же началось. Но Василия сразило разрывом снаряда в первые минуты боя. Позже, придя в себя и узнав от дежурной сестры, что поезд с ранеными следует в Курск, он весь просиял, даже хотел привстать, но сморщился от боли и опрокинулся со стоном на спину.
       - Что с вами, родной? - метнувшись к Василию и прохладными пальцами щупая пульс, спросила сестра. В белом халате и платочке с красным крестом она казалась девчонкой. - Вам дурно?
       - Пить, - сухими губами прошептал Василий. - Пить...
       Отпив несколько глотков разбавленного водой кагора, Василий почувствовал себя лучше. Он улыбнулся девушке.
       - Спасибо, сестричка. С вами хорошо...
       Девушка покраснела. Поправив подушку Василия и выпростав подвернувшийся угол одеяла, она присела у изголовья, посмотрела на Василия большими карими глазами с бахромой длинных выгнутых кверху ресниц и тихо сказала:
       - И мне с вами хорошо. А там, в соседнем отделении вагона, мне бывает плохо: ругаются, будто я виновата, что им больно. Мне так хочется сделать всем приятное, но, наверное, не умею. А они сердятся. Они не знают, что это моя первая поездка в санитарном поезде...
       Голос сестрички дрожал. Казалось, она вот-вот заплачет. Но девушка не заплакала, а лишь помигала огромными блестевшими глазами и, вздохнув, начала рассказывать о своей жизни. Ей, видимо, очень хотелось рассказать об этом кому-нибудь, а Василий так внимательно слушал ее, даже не шевелился. Такого слушателя нельзя упустить.
       - Я ведь сама из Ельца. Может быть, знаете, есть там Покровский конец, недалеко от рынка. Мой отец - учитель, мать - кружевница. Свой домик. С пятнадцатого года стоял у нас на квартире Людвиг Карлович Гроздинский, поляк-беженец из-под Лодзи. От немцев убежал. Адвокат, жил тихо, но оказался крупным человеком, прямо даже не верится. Он же такой курносый, под глазом родимое пятно чуть не с медный пятак, под правым глазом. И сам он уродливый, горбатый, никакого вида. А когда царя свергли, Людвиг Карлович оказался социалистом. Я в последнем классе гимназии училась, так он меня даже на митинг увез. А там военных было столько, не пересчитаешь, весь 201-й полк. В Засосенской части был митинг, у Нежинских кавалерийских казарм. Выступал на митинге очень горячо один прапорщик, называли его Рябчуковым и говорили, что он из Старого Оскола. Маленький, широконосый, а говорил жарко. Все гимназистки его слушали и аплодировали, а Людвиг Карлович ругался и говорил, что этот прапорщик смутьян и, наверное, от большевиков, потому что выразил желание приостановить войну для революционного обновления России. Потом Людвиг Карлович мне рассказывал о страданиях России и немецких зверствах, даже намекал, чтобы я согласилась замуж за него выйти, но я не могла это по молодости. А тут приехала одна польская женщина, Ядвига. Красивая, обаятельная. Он на ней и женился...
       Василий вздрогнул при этом известии и чуть не застонал от боли раны и боли встревоженного сердца.
       Девушка, увлекшись рассказом, не заметила этого, продолжала свое, хотя и Василий теперь не все слышал, отвлекаясь мыслями о Ядвиге. " Конечно, это она, - решил Василий. - Она уехала из города Проскурова в Елец, нашла свою судьбу. И зачем она за такого "социалиста"? Впрочем, это лучше, чем панель... Бывают же и среди них хорошие люди. Впрочем, какой же он хороший, если большевиков считает смутьянами?"
       - ...убедил меня Людвиг Карлович, что надо помогать России, вот я и поступила на курсы медицинских сестер, бросила гимназию, - продолжала рассказывать девушка. - А Людвига Карловича назначили Комиссаром Временного Правительства в Старый Оскол. И Ядвига с ним туда поехала. Мне она подарила перед отъездом флакон одеколону. Такой маленький смешной хрустальный кувшинчик с хрустальной пробочкой на зеленой шелковой тесемочке. И пахнет черемухой. Я его завтра покажу вам. Занимательный. Потом я получила письмо из Старого Оскола. В нем был привет от Ядвиги и записка начальнику военного госпиталя. Людвиг Карлович (они знакомы с начальником госпиталя) писал, чтобы мне помогли устроиться на санитарный поезд. Так вот я и попала. Так боялась, что и не знаю как: ведь у нас все знали, что будет наступление, а я впервые на войне... Но я же должна помогать России, чтобы не топтали ее сапогами немецкие варвары. У нас и другие гимназистки уехали...
       Василий слушал с закрытыми глазами. "Как сильна еще волна оборончества среди молодежи, совращенной проповедниками Временного правительства, - возмущался он. - Наглецы спекулируют на чувствах молодежи и на ее романтических представлениях о войне, грязь которой молодежи неизвестна. Сложна и трудна будет наша борьба за честное понимание жизни и честное к ней отношение. Но мы все равно победим..."
       Слабо покачивался вагон на сильных рессорах. Шум колес проникал сюда наподобие глухого шипения: утомительный, усыпляющий. И Василий задремал под это шипение и под журчащий голос сестры.
       Но едва сон охватил его, перед глазами встали видения недавних дней: солдатский митинг, голосование за наступление, последний разговор с Зотовым, последняя атака и смерчи взрывов. От этих картин мозг никак не мог освободиться...
       - Солдаты, нам не нужно это наступление! - как и раньше на солдатском митинге, закричал Василий и начал биться на белоснежной постели. Перед ним, в памяти, возникали грохочущие фонтаны огня и дыма, все приближаясь и жаром опаляя лицо. - Солдаты, провал и успех наступления, чтобы ни случилось, все будет обращено правительством против народа...
       - Господи, бредит! - испуганно вскочила сестра с раскладного стульчика. Бросилась сначала к Василию, потом к висевшей на стене аптечке. Пузатый флакон с розовой жидкостью, вынув пробку, поднесла к носу раненого.
       Придя в себя, Василий снова попросил пить. А когда сестра поила его и случайно или умышленно, как и в первый раз, прохладными пальцами коснулась его руки, он вспомнил по ассоциации, что и тогда еще хотел попросить девушку о своем деле, но не решился. А теперь вот надо, чтобы не забыть снова.
       - Как вас зовут? - спросил он и посмотрел на девушку ласково, тепло.
       - Таней, - улыбнулась она в ответ.
       - А полностью, официально?
       Таня разочарованно пожала плечами, вздохнула:
       - Татьяна Андреевна Семенова, если хотите. Но только меня так никто не зовет...
       - Хорошо, я тоже не буду, - согласился Василий. Помолчав немного, он спросил: - Таня, не приходилось ли вам слышать от Ядвиги о ее брате?
       - Приходилось. Но откуда вы знаете Ядвигу? - Таня покосилась на Василия настороженно, ревниво. Голос ее завибрировал. - Вы с ней близко знакомы?
       - Нет. Во время войны пришлось встретиться, когда она с братом бежала из Польши, - неопределенно ответил Василий. - Брата ее зовут Казимиром... А к вам, Таня, у меня есть и другая просьба: вы можете написать письмо моей невесте?
       Василий так быстро перешел к этой просьбе потому, что хотел сразу внести ясность во все вопросы и не будить в милой девушке в костюме сестры милосердия ни подозрений, ни надежд. И она это поняла.
       - Хорошо, я сейчас принесу бумагу и чернила, а вы продиктуете, - сказала Таня погрустневшим голосом и вышла.
       Возвратилась она быстро, присела к столику у окна.
       - Казимира разыскал Гроздинский, - ответила Таня на ранее поставленный Василием вопрос. - Ядвига с ним переписывается. Она мне говорила, что Казимир был в ссылке за какое-то стихотворение, сейчас работает в Петрограде...
       - Спасибо, Таня, спасибо! А теперь запишите, я продиктую письмо...
       - Только чернил не нашла, буду карандашом. Можно?
       - Все равно, можно и карандашом...
       Закусив губу, чтобы подавить в себе беспричинно, казалось бы, набежавшую ревность, Таня взяла карандаш и бумагу, вздохнула:
       - Диктуйте...
       "Милая Галя, - медленно и очень тихо диктовал Василий. Голова его кружилась, в груди стало тяжело и обидно, что он должен обидеть правдой одну девушку, чтобы уберечь верность для другой. Но иначе и быть не может, не должно быть для борца за новую жизнь. - Я, Галя, на некоторое время лишен возможности собственноручно писать тебе, попросил медицинскую сестру, Татьяну Андреевну..."
       - Татьяну Андреевну, - жалобно повторила эти слова Таня, и по розовым ее щекам скользнули одна за другой несколько быстрых слезинок. Она отложила бумагу и карандаш, взяла Василия за руки. - Не надо, милый, диктовать, вам трудно... Да и письмо будет долго идти. Скажите лучше адрес невесты, и я отобью ей телеграмму, чтобы Галя встретила нас в Курске или пришла бы в госпиталь...
       Василий продиктовал адрес, потом с неимоверным усилием и, преодолевая боль во всем теле, потянулся к поправлявшей подушку руке Тани и, сжав ее пальцы, поцеловал. Таня не отняла руки. Засверкавшими от понятной лишь юным девушкам радости глазами она ласково и признательно смотрела на красивое, хотя и побледневшее от потери крови лицо Василия.
       - Милый, - прошептала она. - Не волнуйтесь. Я все сделаю... вы такой хороший, такой душевный. Как жаль, что вас тяжело ранило и вам очень больно. Но вы не волнуйтесь. Телеграмму я пошлю на первой же остановке, где есть телеграф.
       В соседнем отделении сильно застонали, Таня пошла туда. А Василий, чтобы отвлечь себя от навязчивых воспоминаний о картинах недавнего кровавого и ненужного наступления, чтобы погасить невольно проникающие в сердце тревожные чувства к Тане, начал думать о другом - о Федотове и Сорокине, об Анпилове и Кичаеве, о Гале и Серафиме Яковлевне, о всех старооскольцах, с которыми, возможно, придется скоро увидеться, в это лето 1917-го
      
      
      
      

    8. ФАКЕЛ

      
       Помещение Комитета Союза рабочей молодежи было небольшим, но уютным: желтые крашеные полы, белоснежной эмалью выкрашенные подоконники и рамы окон, три висячие керосиновые "молнии" на дротах под потолком, несколько поставленных в ряд столов и два книжных шкафа с бумагами и газетами сверкали стеклянными дверцами. Десятка два стульев и несколько скамеек полностью занимали помещение, так что опоздавшим приходилось стоять в коридоре и вдоль стен, под портретами Карла Маркса и Фридриха Энгельса, которые были заделаны в рамы из-под образов. На одной из них, ввинченная в нижний брус, даже сохранилась серебряная чаша лампады, на которой кто-то пышным бантом завязал кумачовую ленту, издали казалось, что там горит двумя широкими языками неугасимый факел.
       Когда сюда вошли Николай Аникин и Степан Рябцев из типографии, их оглушили взрывы смеха: был как раз перерыв заседания, молодежь потешалась. Особенно взвизгивали девчата, между которыми, гордясь своим рабочим положением, туда и сюда протискивался Ванюшка Прудцких. Он пришел в Комитет прямо с работы на мельнице, был весь в мучной пыли и заразительно смеялся, что все, к кому он прикасался, становились напудренными, а если кто смел огреть его ладонью по спине, оттуда волшебным белым облаком пыхала мучная пыль, люди начинали отмахиваться и чихать.
       - А-а-ах, хлеб едите, не чихаете, а тут разнежились, от мучицы нос воротите, ха-ха-ха! А-а-а, конник пришел! - обернулся он к Николаю Акинину. - Здравствуй, дружище! Помнишь, куль муки на салазках тащил ты на гору, а я тебе помогал?
       - А как же, такое не забудешь. Здравствуй! - Акинин пожал руку товарища и тут же похлопал его ладонью по плечу, оставив на материи буроватый отпечаток масла и свинцовой пыли.
       Кругом снова засмеялись, а Прудцких по петушиному отпрыгнул в сторону, поскреб ногтем свой припухший нос и покосился на Акинина вдруг ставшими сердитыми серыми глазами.
       - Ты не здорово того, костюмчик мой марай, типография! Пожал руку и хватит, нечего хлопать немытыми руками по плечу...
       - Если рассуждать по закону, - вмешалась серебристым голоском беловолосая Мария Гранкина, - то и рукопожатие теперь отменяется, чтобы не было никакой заразы...
       - Отменяется? - иронически переспросил Рябцев и почему-то ладонью разгладил на пробор свои светло-русые волосы, стрельнул веселыми глазками по лицам ребят, потом подвинулся к Марии и шепнул: - Я видел вчера в "биоскопе" Грекова тебя с поэтом, с Вильгельмом Ильстер. Он тебе не только пожимал руку, но и пальчики целовал...
       - У, отойди ты, не было этого, выдумал, - возразила Мария, но щеки ее стали краснее того факела, который пылал в серебряной чаше у портрета. И все поняли, что "это было". Некоторые даже запрыгали от радости, что уличили Марию, а то ведь она всякий раз высказывалась против рукопожатия и ссылалась на какую-то статью доктора Френкеля в газете или журнале "О вреде рукопожатия и поцелуев".
       - Да ты, Степа, пошире нам расскажи, поподробнее, - начали парни приставать к Рябцеву. Но тут вмешалась Поля Устинова, вступившись за Марию.
       - Нечего зубоскалить, нечего! - замахала она на парней руками. - Если так будете, девушки разбегутся из Союза...
       - Подождите разбегаться, - смеясь и раздвигая парней в стороны, вошел со двора председатель комитета Николай Шредер. Он провел перерыв в садике возле сторожки, занятой под комитет, беседовал с двумя молодыми железнодорожниками об охране станционного киоска с большевистскими газетами и договорился с ними, что по сигналу "Факел" и гудку паровоза, поданному с частыми перерывами, молодежь всех организаций при СОЮЗЕ немедленно придет на помощь и что об этом сигнале он скажет сегодня на Комитете, известит все организации. - Кто же за нас будет помогать революции, если все разбежимся. Велика важность, если Мария посмотрела картину в "биоскопе" с Ильстером! Да он, товарищи, песню после этого сочинит для нас. Вот как это на него действует... А вы разбегаться... Занимайте места, продолжим наше заседание.
       Вскоре все уселись, а кому не хватило мест, устроились стоя. Шредер продолжил свой доклад "О текущем моменте в местном масштабе и задачах Союза Молодежи".
       - Я уже сообщил до перерыва, - начал Шредер, - что среди молодежи нарастает революционный дух, и что наша союзная молодежная организация растет и влияет среди рабочих и крестьян, появляются разные формы. На транспорте, например, завоевала авторитет среди молодежи спортивная организация "Борцов". Особенно в ней успевает Василий Бреус по причине своей силы, ловкости и смелости. Там же возникла музыкально-драматическая секция под руководством Крамского и Стрижева. В городе появился талантливый артист Куркин, возле которого организуются любители постановок спектаклей. Просветительные кружки возникли в слободах Ямской и Ездоцкой. Интересное начинание молодежной инициативы имеет место в слободе Казацкой. Таи молодежь готовится к занятию дома помещика Успенского под народный дом или клуб. Уже имеется актив, возглавленный Денисовым Иваном и Бурцевым Владимиром. Вовлекаются и девушки... Но всего этого, товарищи, мало, если учесть, что наши позиции в учебных заведениях слабые, а в слободах и частично в городе наглеют и наглеют организации "ухарей" и "возрожденцев России".
       Что из себя представляют эти организации? Это союз дочек и сынков городской и слободской буржуазии, кулаков, прасолов и спекулянтов. Их кумиром является черносотенный гармонист Виктор, сынок Степана Лукича из зеленой лавки на Курской улице. Офицер и дворянин, Лев Денисов, снабжает всю эту банду прокламациями, напечатанными в типографии Подобеда за средства, получаемые из контрреволюционного Курского губернского "Народного Совета".
       А что говорится в этих прокламациях? Вот, например, я вам прочту одну. - Он взял из стопочки бумаг прокламацию, подписанную Председателем Уездного Совета Крестьянских депутатов Львом Денисовым и посвященную событиям в Долго-Полянской волости, прочитал:
       "Граждане! Большевики совершили очередное преступление: под их руководством крестьяне Долго-Полянской волости только что захватили самочинно, не дожидаясь Учредительного собрания, всю землю помещика Чекунова, разграбили амбары и имущество.
       Такие действия большевиков могут привести к кровопролитной гражданской войне и к ослаблению нашей родины, к порабощению ее немецкими империалистами.
       Почему большевики так поступают и зовут народ на беззаконие? Да потому, что они заинтересованы в победе Германии над Россией. Они изменили России, продались немцам, стали их шпионами.
       Не верьте агитации большевиков, давайте им отпор, так как их агитация полезна лишь контрреволюции и немцам!"
       - Разорвать его надо, этого Денисова, на клочья! - Хватит ему, хромой морде, погоду портить. Это по его вине не удалось объединение Совета Крестьянских депутатов с Советом рабочих и солдатских депутатов...
       - Я знаю квартиру Денисова! - выкрикнул толстенький парнишка в зеленой гимнастерке. - Кто пойдет со мною? Вытащим этого Денисова на улицу...
       - Это не годится! - спокойно сказал секретарь союза молодежи, Медведев, сидевший до этого молча. - Да и Денисова нет дома. В Петрограде, говорят, уже более полмесяца. Наверное, готовит очередную подлость... А ты, Шредер, ближе к делу. О газетах расскажи и какие у нас задачи...
       Шредер почесал горбатый свой нос и, встряхнув светловолосой головой, отложил в сторону прокламацию, развел плечи, что всегда он делал, если хотел агитнуть с жаром. Ребята в комнате толкнули друг друга, установилась глубокая тишина.
       - Революционную истину, товарищи, контрреволюционеры стараются не допустить до народа! - Шредер стукнул себя кулаком в грудь и засверкал светлыми разъярившимися глазами. - Лев Денисов вошел в союз с комиссаром Гроздинским и с начальником милиции эсером Трубавиным, чтобы общими усилиями не допускать в город и уезд столичные газеты большевистского духа. Что они делали? Они скупали газеты по дорогой цене и сжигали их кипами на рельсах. А теперь, когда большевистская фракция "Смольного" открыла на вокзале киоск, через который должны продаваться газеты, наши враги поступают по-иному: милиция уже четыре раза подряд захватывала на вокзале всю почту с газетами "Правда", "Социал-демократ", "Окопная правда". Милиции помогают члены "Союза возрождения России", кредитуемые Денисовым из средств Курского губернского "Народного Совета". Для успеха дела собрались члены этого "союза возрождения России" в церковь Михаила Архистратига, а священники Мазалов и Тимонов отслужили молебен благословения этим гимназистам, реалистам, воспитанникам духовного училища и членам банды Виктора-гармониста.
       На какое же дело благословили "возрожденцев" священники? Вы теперь об этом и сами знаете: черносотенная банда формально распущенного, но действующего фактически "Союза русского народа", напала позавчера на большевистский киоск на вокзале. Девушка-киоскерша избита, газеты захвачены и сожжены. Бандиты зажгли факелы из большевистских газет и, вздымая их над головами, плясал и кричали: "Смерть немецким шпионам и изменникам Родины - большевикам и Советам рабочих и солдатских депутатов! Красного петуха "Смольному"
       У нас есть сведения, что готовится в городе и слободах контрреволюционное выступление и антиеврейский погром. И начнется это после нападения на киоск с большевистскими газетами.
       - Когда будет нападение? - не выдержал кто-то, спросил.
       - В любой час оно может быть, - ответил Шрейдер. - Мы вот с этой минуты должны считать себя мобилизованными для отпора контрреволюции, для помощи "Смольному". Так и запомните, товарищи, если услышите клич наших вестовых: "Факел, факел, факел!" или услышите тревожные гудки паровозов с частыми перерывами, немедленно собираться на сборные пункты и бегом на вокзал! Все знаете свои сборные пункты?
       - Все! Все! Все! - как ура, выдохнули растревоженные и взволнованные люди. - Все знаем, все придем! Факел, товарищи, факел! Пусть этот призыв накаляет ваши сердца, молодежь, надежда революционной России!
       В это же время, когда революционная молодежь утверждала свой боевой сигнал "факел", активисты-большевики обсуждали ряд важных сообщений. Докладывали попеременно - Председатель Укома РСДРП(б) Щенин и секретарь Укома - Ширяев.
       - Подтвердилось, товарищи, - сообщил Щенин, - подтвердилось полученное ранее сообщение из Петрограда, что Денисов был в ЦК партии эсеров и доложил о захвате большевиками большинства депутатских мест в Старооскольском "Смольном". И вот получена теперь копия инструкции ЦК эсеров Денисову. В ней ясно сказано: "...готовить в самом срочном порядке силы для решительного сражения с большевиками в ближайшее время".
       Мы, товарищи, известили об этом Курск, Белгород, Касторную и Елец. Кроме того, специальной группе наших боевиков поручено арестовать Льва Денисова по пути из Петрограда, чтобы не дать ему возможности встретиться в Старом Осколе с руководителями различных буржуазных и кулацко-офицерских организаций. Мы не знаем пока, что делается в Столице, но знаем, что контрреволюция готовится: высылаются из Петрограда революционные части, туда подтягиваются с фронта казачьи и всякие другие формирования, способные выступить против большевиков. Активничает дипломатический корпус. Положение тревожное. Мы кое-что предприняли, кроме уже сказанного. Об этом вам сейчас доложит товарищ Ширяев...
       Ширяев сказал немного. Он волновался, поглядывал на часы, ожидая какого-то нового сообщения.
       - Да вот вам и скажу, товарищи, - начал Ширяев. - Обещали из Касторной и Ельца рабочие прислать нам вооруженную подмогу для выполнения решения большевистской фракции "Смольного" о борьбе с голодом и спекуляцией. Вы же знаете, что мы решили тряхнуть буржуазию, обыскать магазины и склады, продать народу обувь, сахар, полотно и всякое другое, припрятанное купцами-саботажниками. Потом же решено приостановить правительственные реквизиции, разоружить и распустить реквизиционные команды. Одних наших сил не хватит, хотя мы и привели в полную боевую готовность наш отряд Красной гвардии и рабочей милиции. Возлагаем большие надежды на Елецких вооруженных рабочих. Белгород обещает нам помочь своими активными действиями, особенно среди солдат польского запасного полка, расквартированного там. Это будет очень важно, если Белгород оттянет на себя карательные силы правительственных войск. Мы тогда, наверняка, удержимся и удержим буржуазию от активных выступлений... В случае же если контрреволюция выступит, дадим бой. По сигналу "Факел" или по прерывистым тревожным гудкам паровоза немедленно всем занимать положенные и известные места. На вокзал мы бросим преимущественно молодежь. Союзу рабочей молодежи даны указания...
       Было уже около полночи, когда разошлось заседание. Но по пути на квартиру Щенина встретил Сорокин и сообщил ему об аресте Льва Денисова и о событиях в Петрограде.
       Сейчас же они вдвоем отправились к Ширяеву, а от него, наметив план действия, Сорокин двинулся к Федотову, чтобы передать приказ Укома партии этому функционеру, на чьей обязанности лежала связь и координация действий старооскольцев с действиями соседей.
       Федотов в этот день на работу не выходил (чувствовал недомогание). Вечером он тоже никуда не выходил. А тут еще задала ему хлопот Галя со своей телеграммой, полученной от Василия.
       - Мать, как думаешь? - рассматривая телеграмму, спросил Федотов у жены. - Ведь щекотливый вопрос, если девушке ехать одной к мужчине...
       - Ведь Василий не чужой, жених, - возразила Серафима Яковлевна. - Но и то верно, народ зол на язык, начнутся разговоры...
       - А что если..., - Федотов не договорил, так как в коридоре постучали. В комнату вошел Кузьма Сорокин. Приподняв картуз над седой стриженой головой и блеснув темными глазами, он поклонился женщинам и хозяину.
       - Здравствуйте! - сказал глуховатым голосом, потом тронул пальцами плечо Федотова. - Очень дело неотложное, нужно наедине...
       - Галя, ты не уходи домой, надо еще поговорить, - вежливо намекнул Федотов племяннице и жене, чтобы они посидели на кухне, пока будет вестись разговор с Сорокиным.
       - Дело повертывается круто, - сказал Сорокин, прикрыв дверь за вышедшими из комнаты женщинами. - По приказу командующего Петроградским военным округом Половцева, правительственные войска разгромили демонстрацию рабочих. Погромщики разнесли редакцию газеты "Правда" и типографию "Труд", редакцию "Солдатской правды", войска заняли Петропавловскую крепость и дворец Ксешинской. Керенский осмелел, отдал приказ об аресте Ленина...
       - Как же он смеет? - застучал Афанасий Иванович кулаками о стол. Самого Ленина...
       - А потому осмелел, что сила на его стороне оказалась. Советы линию искривили: ночью 6 июля ВЦИК Советов Рабочих и Солдатских депутатов совместно с Исполкомом Совета крестьянских депутатов признали, что меры, принятые Временным правительством и Военной комиссией, соответствуют интересам революции. Я эту их бумагу самолично читал, целый пуд этих бумаг отобрали у Денисова.
       - А где же он? - подвинувшись к Сорокину, тихо спросил Федотов.
       - Наши ребята, Александр Мещанинов, Костя Анпилов, держали его на прицеле от самого Петрограда. Не дали ему никакого разворота с этими прокламациями. А на станции Роговое затащили его в свое купе, арестовали. Анпилов стукнул его по голове, на всякий случай, чтобы не шумел. Сам знаешь, Денисов - личность опасная. В депо его тайком сохраняем. Что с ним делать, не решили, но он признался: есть у него задание сделать в уезде и в губернии тоже, что Керенский сделал в столице, то есть кровопуск... Вот и я пришел к тебе. Товарищи Щенин и Ширяев поручили мне передать от имени Укома распоряжение, чтобы ты немедленно выехал в Курск... Надо согласовать с Аристарховой-Левицкой, что делать с Денисовым?
       - Почему с ней, а не с Комитетом?
       - Щенин категорически запретил. Ведь сам знаешь, курская социал-демократическая организация представляет смесь из большевиков и меньшевиков, причем меньшевики главенствуют и склонны скорее поддержать Денисова, чем нас. А уж Аристархова - человек верный, посоветует нам от души. С ней Ширяев лично знаком с девятьсот пятого. Он и посоветовал Щенину...
       - Ну что ж, так и сделаю, - сказал Федотов. - Только вот не знаю адреса Аристарховой...
       - Щенин сказал, что связь держать по-прежнему, через Заворыкина из военного госпиталя. А условности вот тут, в бумажке записаны, - Сорокин достал из кармана листок, подал Федотову. - Для безопасности заучи, а бумагу на спичку. Понимаешь? Время сейчас тревожное. И не только в одном Денисове дело. Завтра должен Анпилов вернуться из Ельца с отрядом рабочих на специальном поезде: надо тряхнуть буржуазию и нагнать страху на всю местную контру, чтобы упредить и не дать ей развороту.
       Послал Уком партии человек сорок народу по старооскольским и слободским церквам. Ты же знаешь, все дни молебствие попы служат за здравие Временного правительства и дарование победы христолюбивому воинству. Активничает кулачье, понаехало в город. Шерстаков из Знаменского, Евтеев из Казачка, полковник Ворона из Репца. Этот, Петр Петрович, с Петроградом связь держит, с Марковым-Донским дружит... Пока все это воронье в церквах прячется, но вылезут, если мы их не упредим, не тряхнем... Помимо тебя послали мы еще человека в Белгород. Тот уже уехал, а тебе надо пошевелиться. Через час и поедешь...
       - На чем же я поеду через час, если поездов не предвидится?
       - На дрезине поедешь, - сказал Сорокин. - Мы уже дали указание пропустить дрезину вне всякой очереди. С Мещаниновым разговаривали по телефону, это с военным комендантом. Сказал, что пока дрезина не пройдет через Касторное, ни одного поезда, ни одной дрезины на юг не пропустит. Черт сними, пусть стоят. С войсками поезда, с карателями и разными реквизиционными командами, вообще... с вонючим грузом. Мещанинов обещал договориться о беспрепятственном пропуске нашей дрезины через Щигры до Курска. Ребята для прогона подобраны, так что шевелись. На выезде к Набокино будут ожидать. Чтобы не ошибиться, засвети факел, тогда и они засветят. Вот к тем и подходи, наши...
       К утру, когда Афанасий Иванович с Галей и двумя рабочими для прогона прибыли в Курск, в Старом Осколе назревали события, отсрочить которые не было уже никакой возможности: узнав, наконец, о расстреле рабочей демонстрации в Петрограде и приняв по ошибке прибывший из Ельца поезд с вооруженными рабочими за поезд с карателями Временного правительства, старооскольские буржуа и офицерско-кулацкие элементы, конвойная команда и солдаты, проводившие конскую мобилизацию в уезде для нужд Керенского, милиция и слободские "ухари", члены "Союза возрождения России" начали выступление. Священник Михайловской церкви ударил в условленный заранее набат, на улицы повалили толпы офицеров и кулаков, купцов и "ухарей".
       - Освободите председателя уездного Совета крестьянских депутатов Льва Денисова! - гремели голоса.
       - Смерть большевикам-изменникам и немецким шпионам!
       - Арестовать "Смольный"!
       - Да здравствует Временное правительство!
       Хозяин типографии на Успенской улице, Подобед, самолично набрал и тут же отпечатал погромную прокламацию, написанную дочкой бывшего цензора Рождественского и гостившим у них редактора Воронежской "Солдатской газет", интернационалистом-меньшевиком Фаютиным, который раньше был сотрудником черносотенной газеты Маркова 2-го "Курская быль" и писал статьи под псевдонимом Леонид Вяземский.
       Прокламацию расклеивали "ухари" по городу, призывали к повальному аресту большевиков. И вот раздался из "Смольного" сигнал: "Факел, факел, факел!" Заревел на станции тревожный гудок паровоза с короткими перерывами.
       - Товарищи, бросай работу! - кричали в типографии Попова Николай Акинин и Степан Рябцев, члены Союза рабочей молодежи. - На улицах контра! Только сейчас сообщили по телефону, что "ухари" снова напали на привокзальный киоск с газетами...
       Рукопашная схватка, начавшаяся у привокзального газетного киоска между железнодорожной молодежью и "ухарями" закончилась полным разгромом "ухарей". А когда они начали отступать, подоспели молодежные группы из города, ударили "ухарей" с тыла. И гоняли громил, гоняли, пока рассеяли в пух и прах.
       После этого контрреволюционеры не решились продолжать рукопашные схватки, перешли к тактике мобилизации масс на свою сторону. Большевики также противопоставили им свою аналогичную тактику, разведуя подлинные силы врага.
       Две противоположных демонстрации, два потока людей катились по улицам города.
       - Долой министров-капиталистов! - кричали демонстранты в большевистском потоке. - Немедленно распустить Губернский народный Совет! Защитим завоевания революции от наступления контрреволюции! Хлеб, работа, мир! Долой голод и войну! Да здравствуют большевики - истинные выразители интересов рабочих и крестьян! Земля крестьянам!
       Не отвечая на оскорбительные провокационные выкрики из колонны офицеров, кулаков, прасолов, купцов, стройными рядами шли под красными знаменами касторенские, елецкие и старо-оскольские вооруженные рабочие, шли члены Союза рабочей молодежи и увлеченные ими молодые рабочие и батраки города и слобод, начали присоединяться некоторые ученические колонны, потом перешли на сторону большевиков солдаты правительственной конвойной команды.
       Перевес сил большевистского потока стал очевидным, и тогда Ширяев Федор приказал начальнику рабочей гвардии, Завьялову, и руководителю касторенцев, Мещанинову, окружить и разоружить отряд конской мобилизации, которому Фаютин и Подобед вручили знамя с надписью: "Умрем за Временное Правительство!"
       Умирать солдатам, оказалось, не очень хотелось: они сложили оружие без единого выстрела и на виду у контрреволюционных и революционных демонстрантов.
       Это сейчас же изменило настроение участников буржуазной демонстрации, подорвало воинственный дух их руководителей: исчез бесследно Фаютин, группами и в одиночку отходили в сторону и исчезали во дворах и переулках рядовые участники и офицеры. Исчезли Лука и Федор Шерстаковы, Ворона и Евтеев, пустились в разбегаловку купцы, заболел и спрятался Подобед, вместе с ним ушел Щипилов, прекратился звон на колокольнях.
       Милиция заявила "нейтралитет". К обеду на улицах господствовали елецкие и старооскольские рабочие, молодежь, присоединившиеся солдаты гарнизона.
       В ответ на истерическую телеграмму уездного комиссара Гроздинского о необходимости срочно выслать войска для подавления большевистских беспорядков, Курск ответил: "Держитесь собственными средствами. Мы не имеем возможности выслать ни одного солдата: идут беспорядки в слободе Ямской и в Курске, Льгове и на станциях Готня и Коренево, в Щиграх и Рыльске. В Курске печатники типографии Либермана и Левенсона бастуют, отказались печатать наши пропагандистские материалы. В Белгороде нависла непосредственная опасность восстания запасного полка. Белгородский Совет рабочих и солдатских депутатов вышел из повиновения Временному правительству. Мы сами вынуждены просить штаб фронта выслать в Курск юнкерские и ударные части с артиллерией из Киева, чтобы разоружить большевистский полк. Если не получим помощи, не ручаемся за положение..."
       Прочитав ответ Губкомиссара, Гроздинский обхватил голову руками.
       - Вы ничего не понимаете, ничего не понимаете! - закричал он на стоявших у стола представителей городской думы и уездного земства. - Если я вздумаю сейчас мешать рабочим и большевикам, они меня расстреляют. И вас расстреляют. Уходите вы, пока не началось самое страшное...
       Состоялось экстренное заседание земских и думских гласных. Шумели, ругались, сводили личные счеты, упрекали друг друга во взятничестве, спекуляции, бездеятельности и трусости, в том, что даже не смогли уберечь Льва Денисова от большевистского ареста и даже не знают, где он теперь находится.
       Между тем, старо-оскольские, касторенские и елецкие вооруженные отряды рабочих, поддержанные отрядом Союза рабочей молодежи, энергично выполняли решение большевистской фракции Старо-Оскольского Совета Рабочих и Солдатских депутатов "О борьбе с голодом и спекуляцией".
       В течение двух дней шли обыски у купцов, торговцев, спекулянтов. Тут же была организована продажа обнаруженных и конфискованных товаров и продовольствия нуждающемуся населению, которое преподнесло свои подарки красногвардейцам, а начальникам отрядов - вручили сабли, заставив часового мастера Кликуна выбить на эфесе: "Да здравствует свободная Россия!"
       В типографии Попова рабочие отпечатали тысячи разноцветных маленьких флажков с таким же лозунгом, добровольцы из молодежи приделали эти "флажки" на булавку и, поздравляя каждого встречного, прикалывали на грудь. Весь сбор от продажи "флажков" (Кроме лозунга, на них был изображен пылающий факел - символ защиты революции) - по две-три копейки - пошел в фонд газеты "Набат" и "Меч Свободы". Такой же сбор провела учащаяся молодежь на свой журнал "Заря ученической жизни".
       В народе еще до Февральской революции шли слухи о каком-то "завещании" купцов Дягилева и Мешкова, будто бы подписанном ими в пользу города.
       Поэтому особенно усердно обыскивал народ склады и магазины этих купцов, их книги и документы. И нашли в складах Мешкова, продали населению более тысячи двухсот пудов рафинада, восемь тысяч пар ботинок и сапог военного образца или "давно устаревших фасонов". Нашли и "завещание", которое оказалось предреволюционным диалогом купцов, записанным ими собственноручно.
       В "диалоге" говорилось:
       "МЕШКОВ: - Как ваше мнение насчет будущего России?
       ДЯГИЛЕВ: - Если дело остановится на Михаиле, как ходят слухи, то можно и помириться. А с англичанкой и с французом сторгуемся, они деньги любят...
       МЕШКОВ: - ...Но и территорию любят, и сало любят, хлеб любят, власть любят. Не проиграть бы на этом?
       ДЯГИЛЕВ: - А что же ты предлагаешь?
       МЕШКОВ: - Надо, пожалуй, припрятывать товары и продукты для избежания внезапности...
       ДЯГИЛЕВ: - Насчет прятанья - мысль правильная. Я уже припрятал золото. Это во все века ходовой товар. А насчет территории... Тут, я думаю, можно и поступиться. У нас этой территории - пропасть сколько, черт с ней. Это лучше, чем большая революция без рамок. Революция, конечно, будет, и за Николая II никто пальцем не пошевелит, но рамку революции нужно дать, для этого хороши англичанка и француз...
       МЕШКОВ: - Хороши они, может быть, и хороши. Но засядут, не скоро выгонишь...
       ДЯГИЛЕВ: - То неправда, уйдут. Поляки в кремле сидели, а вот ушли. Уйдут и англичанка с французом. А спор наш пусть в тайне сохраняется: откроем запись в 1940 году...
       МЕШКОВ: - Почему же в сороковом?
       ДЯГИЛЕВ: - Пророчество Белинского к этому году приурочено. Писал он в предисловии к "Месяцеслову", что позавидует внукам и правнукам, которым придется жить в России в 1940 году. А чем мы не внуки?
       МЕШКОВ: - Да-а-а, чем мы не внуки? По годам годимся, если доживем. А в остальном, может быть, народ не разберется. Что ж, подождем девятьсот сорокового... Читал вот я в пятнадцатом году "Литературное и популярно-научное приложение к журналу "Нива". Встретил там интересный очерк господина Лядова "Новейшие взгляды на старость и борьбе с ней". Утверждает господин Лядов, что со старостью можно успешно бороться. Мы с вами денег не пожалеем, если наука до этого дойдет и возьмется продлить нам жизнь... от разных микробов...
       ДЯГИЛЕВ: - Обязательно. Раз у нас есть золото, не должны нас микробы одолеть...
       МЕШКОВ: - А, думаешь, у Александра Македонского было меньше золота? Нет, брат, у него было больше, а укусил его в Вавилонии малярийный комар, вот и... скончался Македонский...
       ДЯГИЛЕВ: - А мы не скончаемся, не должны. И на этом я спор кончаю и записываю".
       - Да что же ты делаешь, молокосос?! - закричал Кузьма Сорокин на Вильгельма Ильстера, белобрысого худенького поэта, который взял из рук товарищей купеческое "завещание" и запалил его на огне своего факела. - Эта бумага нужна для истории...
       - На факеле нашем бумага сгорела, - возразил Ильстер, сверкая глазами. - Факелы наши жарко горят. Не жить в сороковом году мироедам: мы туда сами прилетим, как снаряд!
       - И то, правда, - перестав сердиться, усмехнулся Сорокин. - Я верю! Молодцы вы, ребята: по сигналу "Факел" вышли на бой и поддержали нас, стариков. Слагай, поэт, стихи про факел, ждем.
      
      
      
      

    9. В КУРСКЕ

      
       Было совсем еще рано, когда Афанасий Иванович с Галей пришли на трамвайную остановку. В не успевшем растаять утреннем тумане солнце казалось большим тускло-красным пузырем, плавающим в седом мареве.
       - Тепло будет, - присаживаясь рядом с Галей на скамью, приметил Афанасий Иванович. - Солнце распарилось, как в бане...
       - Пока прохладно, - поежилась Галя. - И людей что-то не видать...
       - Тут что-то не так, - задумчиво ответил Федотов. Прислушался, потом вопросительно поглядел на Галю. - Что же там такое?
       Из раскинувшегося на заречных буграх города слышались неясные звуки траурной музыки и еле уловимые обрывки массовой песни, похожей на стон. Уловив в песенном стоне то, что люди называют мелодией, Федотов встал и обнажил голову.
       - Видать, в Курске тоже пролилась кровь наших товарищей: поют люди "Вы жертвою пали в борьбе роковой..."
       - Что же это народ везде обозлился, дядя? - встала Галя и тоже прислушалась. - При короткой жизни нашей, а все бьются и колотятся...
       - Придется идти пешком, - не отвечая на вопрос Гали, сказал Федотов. - В таком случае трамваев не бывает...
       С безлюдной Привокзальной улицы они свернули на пустырь и по влажному от росы травянистому бугру спустились к Тускари. Справа возвышался мост на цементированных кирпичных быках. По настилу патрулировали люди с ружьями, на съезде два человека лежали у пулемета. Ни те, ни другие, казалось, не обращали внимания на Федотова с Галей и не мешали им сесть в стоявшую на приколе лодку. Но когда осталось плыть меньшую половину реки, к причальному пню побежали люди, лязгая на ходу затворами винтовок и крича, чтобы пловцы гребли быстрее и не пытались удирать.
       - А ты не робей, - ободряюще шепнул Федотов племяннице, у которой побледнело лицо и затряслись губы. - Не робей, говорю. Видать, рабочие. Они нам плохого не должны сделать...
       - Откуда, отец, приехали? - спросил совсем еще юный черномазый парень с тугими пунцовыми губами. Косясь озорными карими глазами на Галю, начал хозяйственно привязывать лодку к обмытому водой и заросшему тиной серому корневищу склонившейся над речкой ивы. - Дальние?
       - А ты чей будешь? - в свою очередь спросил Федотов, выходя из лодки на берег и помогая Гале. - Что-то я не припоминаю тебя в здешних местах...
       - Как это не припоминаете?! - вспылил парнишка. - Нас все знают Ямской и даже в Курске. Рудцкие, живем на улице Попова. Домик наш с крылечком и в голубой кирпичик выкрашен. Меня зовут Григорием...
       - Вот и познакомились, - улыбнулся Афанасий Иванович. - Моя фамилия Федотов, Афанасий Иванович. Так меня и зови. Познакомься и с моей дочкой, Галей, - преднамеренно солгал Федотов, чтобы избежать лишних объяснений.
       Парнишка поправил наплечный ремень, тремя пальцами примял блин фуражки, придав ей распространенный в это время вид "керенки", молодцевато шагнул к Гале.
       - Красногвардеец Ямского отряда! - козырнул он, потом протянул руку и добавил: - Гриша Рудцкой...
       Оставив Галю с Григорием, Федотов направился к стоявшему с ружьем "на изготовке" более пожилому рабочему и предъявил свой документ. Они разговорились. Патрульный рассказал, что вчера состоялась в Курске демонстрация против расстрела рабочих Петрограда и что у военного госпиталя провокаторы стреляли в демонстрацию. Есть раненые, а рабочий типографии Владимиров убит наповал выстрелом из револьвера. Стрелял, говорят, семинарист в милицейской форме, брат полицейского, убитого Владимировым в прошлом году во время бабьего бунта против Раппа, спекулировавшего продуктами Красного Креста.
       - Царствие небесное старику! - сказал Федотов. - Я его лично знал...
       - Для людей старался, не считаясь со своей жизнью, - подтвердил патрульный. - Вот и похороны ему всем городом устроили. Женщины, говорят, кумачом его увили, цветами усыпали. Говорят, солдатка одна, Ирина Барышева, очень по старику убивается... А мы вот тут дорогу охраняем. Говорят, губкомиссар Марков карателей вызвал. Запрещал он демонстрацию, не послушались рабочие. Вы уж извините, что задержали, никого в Курск не впускаем без проверки. Контра разная туда старается пробиваться, чтобы рабочих провоцировать...
       В это время с Ямской горы внезапно вывернулся извозчик на взбешенной карей лошади. Пролетка была пуста. Из подвязанной над задними рессорами прорванной торбочки сквозь прореху желтыми всплесками сыпался овес на булыжную мостовую.
       - Стой, стрелять буду! - побежал один из патрульных навстречу извозчику. И тот напугался. Запрокинувшись на козлах и натянув вожжи в готовности разрезать удилами лошадиные губы до самых ушей, он вздыбил кобылу и чуть не опрокинул ее, остановил.
       - Ай-я-яй! - укоряюще кричал Григорий, подбегая к извозчику. - И лошадь вас не слушается, и овес вы рассыпали и недозволенным галопом скачете под гору... Мобилизуем вас поэтому. По срочному делу свезете вот этих товарищей. Они скажут куда, - кивнул он на Галю и Федотова, тут же записал в книжечку номерной знак пролетки.
       Извозчик покосился на винтовку в руках Григория, отстегнул торбочку с овсом и сунул ее под сиденье, быстро взобрался на козлы, хмуро бросил через плечо:
       - Садитесь! Но, упреждаю, лошадь у меня бешеная...
       Подсадив Галю и сам сев рядом с нею, Федотов подумал: "Обстоятельства. И не хотелось бы ехать, да уж лучше уехать, пока не задержали..."
       Лошадь, невзирая на гору, то и дело срывалась на галоп. Вскоре от нее повалил пар, она сбавила резвость и даже перешла на шаг, но тут случилось неожиданное: пролетку качнуло в сторону, потом она осела на левый бок и заскрежетала жестяной подножкой о булыжник.
       - Тпру-у, окаянная, тпрру! - закричал извозчик, кубарем скатившийся с козел. Заглянув под пролетку, он недоуменно развел руками: - Вот оказия, господа-товарищи, ось перегорела. Извиняйте на этом...
       Охотно оставив испорченную пролетку и поблагодарив извозчика, Федотов с Галей продолжали шагать на крутую гору.
       - Господи, зачем же их строили, если народ идет мимо?! - воскликнула Галя при выходе на Московскую улицу. Ее удивили огромные ворота, колонны которых венчались высоким аттиком, могучие своды тяжелой арки, казалось, вот-вот кого-нибудь придавят.
       - Строили их не по нужде, а по случаю и закреплению славы царя-лицемера Александра Первого, - возразил Федотов. - Дурь пришла дворянам в голову, вот и построили их к приезду царя в Курск в тысяча восемьсот двадцать третьем году. На том месте построили, где царя встречали с хлебом-солью. Так и прозвали "Московскими воротами", направление к Москве. Расточение народного труда, а сказать напротив ничего нельзя, потому что власть предержащая за это или в тюрьму сажала или в сумасшедшие человека записывала...
       По Московской улице, обставленной казарменного вида желтыми домами и забитой демонстрантами с красными флагами в траурной кайме, добрались до Знаменского монастыря. О нем Галя знала из "Курских епархиальных ведомостей", что он построен в 1829 году в честь победы России над Наполеоном и что 8 марта 1898 года под иконой Знамения Пресвятой богородицы разорвалась здесь бомба террористов и сдвинула с места двухсотпудовую сень над иконой, не повредив самого образа. Тогда это газеты раскричали в качестве "чуда".
       - А что же теперь "чудо" не совершается? - вспомнив о давно прочитанном, спросила Галя и показала на украшенный красными флагами монастырь. - Значит, богородица ослабела, Не оборонилась от флагов?
       Федотов восхитился зрелищем: на двойной колокольне монастыря, на стройных коринфских колоннах и на изящных карнизах - везде красными факелами полыхали кумачовые флаги. Казалось, что огонь революции изнутри жег собой старинные монастырские стены, и отдельные языки этого пламени уже пробивались через расселины стен, готовые слиться в бушующий пожар.
       - Что же против красного флага выступать богородице, - сказал Федотов и погладил Галю ладонью по плечу. - Красный флаг есть на свете самая большая святыня...
       Сдавленная корпусами красных кирпичных зданий, Херсонская улица круто спускалась от монастыря к замурованной досчатым настилом речке Куре, имя которой носил город с десятого века, потом снова поднималась в гору, к Херсонским воротам.
       Похоронный кортеж с поставленным на дроги гробом двигался под широкое красное полотнище, протянутое от тротуара к тротуару над головами людей и над черной параллелью трамвайных проводов, над серой паутиной телеграфной проволоки. Полотно качалось на ветру, белели слова: "Да здравствует Учредительное собрание! Свобода, равенство и братство!"
       Звенела траурная мелодия, пели печальную песнь люди. С полсотни красногвардейцев с ружьями и саблями наголо сопровождали Владимирова в последний путь, охраняя похоронные дроги и гроб, заваленный зеленью и цветами.
       - А это Иринка Барышева убивается по соседу, - услышал Федотов возглас какой-то женщины за его спиной. Не обернулся, но присмотрелся к дрогам. Маленькая женщина в синей матерчатой кофте и в черной юбке. Разметав по плечам длинные каштановые волосы, коленопреклонно стояла на дрогах у изголовья лежащего в гробу широкобородого седого старика. Придерживаясь левой рукой за гроб, чтобы не упасть при толчке, Барышева простирала правую руку к народу, глядела на всех печальными и полными слез карими глазами и кричала:
       - Граждане, поймайте и убейте убийцу! Поймайте и убейте его!
       - Кто же ей приходится этот старик? - спросила Галя у шагавшей с нею рядом всхлипывающей женщины.
       - Да не ей одной, всем он нам приходится заступником, - ответила женщина рыдающим голосом. - Дети у нас умирали от голода, а Павел Сергеевич помог нам, сорганизовал забастовку в прошлом году, заставили Раппа дать нашим детям муки и сахару. У Барышевой четверо детей спасены, а человек этот за нас всех даже в тюрьме сидел. Вот он кто нам всем доводится, заступник наш, совестный человек...
       "Сложное у людей поведение, - вздохнув, подумал Федотов о Барышевой, так как знал из рассказа Кузьмы Сорокина, что она однажды продала Владимирова полиции за два пуда муки, потом ходила освобождать его из тюрьмы, теперь вот кричала и не боялась, что убийца Владимирова может убить и ее. И что же в ней происходит: совесть заговорила или только фасон времени и желание показаться другим лучше, чем есть на самом деле? Одолевает в человеке, конечно, совесть, но часто и шкура одолевает, потому что есть на свете жадность и нужда, неравноправие и произвол, порождающие лицемерие и подлость. От властей исходит: они заставляют человека не только предавать других, но и на себя что угодно наговаривать, чтобы избавиться от голода или пыток. Пожалуй, Барышеву надо простить и понять, а вот тех, кто правит страною и толкает Барышеву на подлость и подличание, тех надо проклясть во веки веков. Они страшнее зверей и разбойников. И тем страшнее, чем выше носят чин и занимают пост..."
       - Дядя, - прервав размышления Федотова, придержала его Галя за рукав вблизи кинотеатра и показала на островерхую цилиндрическую будку с плакатом. На нем была изображена Россия в виде экзальтированной женщины с мечом и боевым щитом в руках. Она стояла на фоне пожаров и взрывов войны, призывая сынов Отечества подписаться на "Заем Свободы" и, извещая весь мир, что Временное Правительство продлило подписку на Заем до самого начала предстоящих работ Учредительного собрания. - Дядя, мы подпишемся на заем?
       - Да ну его к черту! - сердито сказал Федотов. - Государство выманивает деньги у народа, чтобы крепче сидеть у нас на шее и подгонять, куда хочет. Помнишь, зимою читали мы у Гоголя "Вий"? Там один парень не успел разобраться, а ведьма прыг к нему на спину и поехала. И ноги у парня заработали: не желает, а бегает до упада. Так вот и Временное правительство целит к нам верхом на спину... Сядет, денежки выкачает, а облигации на вечные века отсрочит. Бумага останется, да и то непригодная, непригоже говорится... Ну его, этот заем, пойдем!
       - А вот еще ворота, и покрасивее Московских! - сказала Галя, залюбовавшись построенными в классическом стиле, с четырьмя колоннами. Но без капителей, Херсонскими воротами. - Погляди, ангел каменный на крыше ворот и боевая труба ко рту приставлена...
       - Да, эти ворота красивее Московских, - согласился Федотов. - А ведь они старше по возрасту: в 1787 году построили их в честь Екатерины Второй. Она тогда ехала из Крыма, по Обоянской дороге. В ту пору тут еще пустовала земля. Но епископ Севский, Феоктист, наделал шуму. Он тогда в Белгородскую епархию переводился, решил не ударить в грязь лицом: строили ворота, проверяли уже построенные по всему пути, где Екатерина ехала. Пригласил он в комиссию разных искусников-строителей и самого главного из них - обоянского строителя Иеракса. Приказано было во всех церковных воротах и звонницах колоколов в предосторожность не качать, в разгонку не звонить, при Высочайшем проезде Ея Величества через ворота совсем не звонить во избежание рушения, а когда Ее Величество пройдет через святые ворота, тогда начинать снова колокольный звон, - Федотов усмехнулся: - А как же, важных вельмож давить нельзя кирпичами и колоколами. Это народ можно давить, его много. Но только мы за то и боремся, чтобы вельмож не было и чтобы на бесполезные украшения вельможи не тратили наши деньги. Нам наплевать на их любовь к славе, нам нужны дома для жилья, а не сырые подвалы... Ну, вот, там и госпиталь. За ворота выйдем, потом совсем рядом...
       Галя вся встрепенулась, задрожала. Федотов умышленно не заговаривал с ней всю дорогу о госпитале, значит, и о Василии, чтобы она не волновалась. Но теперь он решил, что ей пора волноваться и это нужно перед встречей с женихом, чтобы обошлось при самой встрече без возможной истерики и возможного разочарования видом обезображенного ранами лица и тела любимого человека.
       - Ты, Галя, лучше сейчас пореви немного, рассолоди сердце, а уж там не тревожь раненого: ему покой нужен. А любить, если всерьез, любить всякого можно - и без руки и без ноги. Была бы голова цела да сердце честное... Ну вот, вот, я же и сказал, чтобы ты поплакала, - он остановился с Галей у большой толпы женщин, осаждавших высокого человека в белом кителе, и Галя рыдала, уткнувшись носом в его грудь.
       Так и простоял он минут пять, пока Галя наплакалась и пережгла в огне душевных мук все возникшие в ее воображении страхи и самые худшие предположения об изуродованном войной лице и теле Василия, примирилась принять его всем сердцем таким, каким он окажется перед нею теперь. Она перестала всхлипывать, вытерла платочком глаза и сказала:
       - Дядя, пойдем к Васе. Чего же мы ждем?
       - Своей очереди, Галя. Не мы одни, все пришедшие сюда женщины кого-либо любят, о ком-либо страдают... И нам не надо рваться впереди тех, которые пришли раньше нас.
       Пристроившись в очередь, Федотов с Галей медленно продвигались к человеку в белом кителе, записывавшем просьбы и выдававшем разрешения на свидание с ранеными. Впереди Федотова шла огромная широкоплечая женщина, из-за которой он ничего теперь не видел перед собою, но был гарантировать от различных толчков, шел за женщиной, будто бы прикрытый боевым щитом. Он знал, что человек в белом кителе как раз и есть тот самый знакомый фельдшер Заворыкин, к которому нужно было Гале по делу встречи с Василием, а ему, Федотову, кроме того, еще и по делу встречи с Аристарховой.
       - А вам к кому? - механически, как и у всех других, спросил Заворыкин, когда широкоспинная женщина отошла в сторону, а Федотов оказался первым в очереди.
       - К вам, - тихо ответил Федотов, приветственно улыбнулся. - Не ожидали?
       - Ожидал, Афанасий Иванович, ожидал. Меня поставили в известность по телефону, что приедете в гости.
       - А еще со мною вот она, - кивнул Федотов на Галю. - У нее телеграмма от поручика Костикова. Галя, покажи...
       - К сожалению, ничем не могу помочь, - просмотрев телеграмму, сказал Заворыкин. - Для этой партии раненых у нас не хватило мест в госпитале. Я лично переэвакуировал Костикова и его товарищей в Старый Оскол...
       У Гали засверкали на ресницах слезы, и она как-то сразу заспешила, готовая хоть в эту минуту бежать в Старый Оскол. А Федотов возмутился.
       - Ну, как же так получается? - развел он руками. - Везут раненых, а мест не оказывается... Запросили бы телеграммой, чтобы людей не мучить...
       - А чем же начальство будет свое время занимать, как не путаницей? - прищурив глаза и, пошевелив рыжими усами, серьезным голосом, хотя и в стального цвета глазах плескалась ирония, сказал Заворыкин. - И почему это начальство будет о людях заботиться, когда они - не коровы, молока не дают...
       Это была условленная фраза для удостоверения, что Заворыкин действительно продолжает выполнять функции большевистского связного. Галя этого не поняла, а Федотов знал. И теперь, уточнив функцию Заворыкина, эзоповским же языком спросил у него адрес Аристарховой:
       - У меня с желудком плохо, врачи молоко предписали. А где же молоко можно купить?
       Заворыкин назвал улицу и номер дома, об остальном Федотов никогда не расспрашивал. Он поблагодарил фельдшера и, взяв Галю под руку. Направился по адресу.
      
      
      
      

    10. ВЫСЫЛКА ДЕНИСОВА

      
       На состоявшемся совещании при Старооскольском Комитете РСДРП(б) Федотов доложил о результатах поездки в Курск, сделал краткую оценку создавшегося в губернии и уезде положения.
       - Хотя и не удалось Временному правительству у нас повторить петроградскую кровавую баню, - заключил Федотов, - но опасность репрессий не исчезла. И в Старом Осколе можно ожидать различных подлостей, так как контрреволюция не разгромлена, а лишь напугана и загнана вовнутрь, временно примолкла, а все руководящие должности находятся в руках меньшевиков и эсеров. Но чьи интересы представляют эти партии? Интересы кулаков и мелкой буржуазии. Они уверяют, что революция закончена и ее надо оберегать на теперешнем уровне. Товарищ Аристархова говорила мне, что в некоторых уездах, особенно в Льгове, меньшевики и эсеры развернули работу по созданию "Комитетов спасения революции". Лев Денисов получил в ЦК партии эсеров указание делать тоже и в Старом Осколе. И Я полностью согласен с советом товарища Аристарховой выслать Льва Денисова из города и уезда...
       - Легко сказать: "выслать". А вот как? - возразил Щенин и пошептался о чем-то с Кузьмой Сорокиным. - У нас вот есть мнение пустить Денисова в расход...
       - Нет, не нужно, - возразил Федотов. - Об этом сейчас же узнают, будет создан повод для нового выступления контрреволюции. Да и в массах может произойти опасное для нас колебание, так что не выдержим. Льва Денисова мы должны освободить и заставить без шума покинуть город, дать в газетах объявление, что добровольно отходит от политической деятельности...
       - Против такого плана я не возражаю, - сказал Ширяев, вставая, чтобы пожать руку Федотову. - А убивать Денисова глупо. Это же возрождение тактики эсеров-террористов...
       - Запугивание и насилие над волей тоже есть террор! - с горячностью воскликнул Воробьев. Он рьяно поскреб подмышкой, нахохлился.
       - Что же ты предлагаешь, Владимир Федорович (Это подпольное имя Воробьева)? - спросил Ширяев. - Простое возмущение не приближает нас к решению вопроса.
       - Расстрелять! - коротко бросил Воробьев, еще больше нахохлившись.
       - Бездоказательное предложение! - начиная сердиться, взмахнул рукою Ширяев. - И не думайте, что я жалею Денисова или побоюсь выпустить в него пулю, если меня убедят здесь в необходимости такого решения. Но пока я убежден в другом, в возможности и полезности просто отстранить Денисова от влияния на дела в Касторном и Осколе, нашем уезде, а это вполне укладывается в рамки высылки. У товарища Федотова есть хорошие основания надеяться на успех такого плана. И товарищ Аристархова не только посоветовала, но и помогла нам документами, чтобы заставить Денисова покинуть город...
       - Выпустим его, а он и пойдет с жалобой к начальнику милиции Трубавину, - усомнился Кузьма Сорокин. - А того вы хорошо знаете, тарарам поднимут на всю Россию...
       - Никуда Денисов жаловаться не пойдет, - уверенно заявил Федотов. - Уже сколько времени знаем этого авантюриста. Он всегда держит нос по ветру. Вот и надо ему дать ветра в спину...
       - А кто даст? - спросил Воробьев.
       - Мы дадим, я и Мещанинов, совместно, - сказал Федотов. - Послушайте мои соображения. Почти все мы своими глазами видели поведение Денисова в коммерческом саду на уездном крестьянском съезде. Он тогда таким другом крестьян представился и обещал им всю землю бесплатно отдать, что его на руках носили и никому не позволяли выступить против Денисова, за ноги ораторов стаскивали с трибуны.
       - Видели, но что из того? - прервал Щенин Федотова.
       - А вот что, товарищ Щенин, - повернулся к нему Федотов. - Такой внезапный авторитет Денисова мы сразу погасили, когда зачитали нотариальную бумагу, что Денисов давно заложил и перезаложил свою землю, так что крестьянам обещает одни слова для обмана...
       - И все равно Денисов был избран в Исполком и в председатели Исполкома Совета Крестьянских депутатов, - выкрикнул Воробьев. - А если бы мы ему, как Рябцев, по зубам дали для наглядности, другое бы дело...
       - Нет, товарищ Воробьев, в этом деле вы много проглядели, - возразил Федотов.
       - А что мне проглядываться? Я разозлился на крестьянских делегатов и ушел из сада...
       - Ну вот, в том то и дело, что вы ушли, а я все до конца видел и точно знаю, как Лев Денисов стал председателем Исполкома Совета крестьянских депутатов. Когда съезд разволновался, что у Денисова фактически нет земли и что он обманывает всех своими обещаниями, раздались голоса переголосовать кандидатуру Денисова в Комитет. Он смекнул, что могут провалить, вбежал на трибуну и громогласно прочитал мандат о своих полномочиях принимать любые меры по организации власти в уезде, в том числе распускать съезды и утверждать составы комитетов. "На основании полномочий, полученных от Правительства, - заявил тогда Денисов грозным голосом, - я утверждаю уже избранный Исполком под моим председательством. Запрещаю всякое переголосование, а съезд, подверженный влияниям контрреволюционных и диктаторских большевистских элементов, распускаю!"
       Тогда начальник милиции, эсер Трубавин, поспешно выполнил решение Денисова и с отрядом милиции разогнал крестьянский съезд. Вот как Денисов стал главою Комитета крестьянских депутатов...
       - Это не меняет дела, - возразил Воробьев.
       - Нет, меняет, - настаивал Федотов, роясь во внутреннем кармане и разыскивая документ. - Товарищ Аристархова передала мне копию секретной телеграммы командующего Московским военным округом полковника Грузинова губернским властям, что Лев Денисов - самозванец и что его нужно арестовать. Правда, эту телеграмму скрыл в свое время губкомиссар Лоскутов, действовавший заодно с Денисовым, и теперь ее нельзя осуществить...
       - Тогда о чем же разговаривать? - упорно сопротивлялся Воробьев.
       - Разговаривать надо вот почему, - Федотов поднял голос и вытаращил на Воробьева глаза. - Мы хорошо знаем повадки Денисова скрывать от народа правду. Он и теперь не рискнет объясняться со старооскольцами... А мы пригрозим опубликовать эту телеграмму в газетах, если Денисов заупрямится бесшумно выехать из Старого Оскола. Если же выедет, мы обещаем ему не публиковать телеграмму...
       После некоторых прений, точка зрения Федотова и Ширяева победила. А через час после решения о высылке Денисова его ввели с завязанными глазами в незнакомую комнату, и здесь сняли повязку.
       Перед Исполнительной партийной комиссией предстал толстомордый рыжеусый человек с наглым выражением больших темно-серых глаз. На его красном картофелеобразном носу была ржавая царапина. Прихрамывая от раны в мизинец правой ноги и оправляя на себе слегка помятую новенькую офицерскую форму, Денисов подошел к столу. Он узнал Мещанинова и Анпилова, подвергнувших его аресту на станции Роговое.
       - К смерти будете приговаривать, узурпаторы? - болезненно улыбаясь, спросил он жиденьким козлячьим голоском. - Ну что ж, практикуйтесь на мне, чтобы потом умелее приговаривать к смерти миллионы русских людей, если захватите государственную власть...
       - Начинайте, Федотов, - сказал Сорокин злым угрюмым голосом. - Нечего с ним тратить время.
       - Да, да, начинай, - баритонно поддакнул Мещанинов.
       Денисов обомлел. В голосе этих людей он почувствовал свою обреченность, ноги его подломились и он без приглашения опустился на свободный стул. Наглость в его глазах погасла, лишь отсвечивалась готовность униженно просить комитетчиков о сохранении ему жизни. При этом Денисову особенно стало жалко себя, когда внезапно в его памяти встала жена, Валентина Михайловна, дородная женщина, не упускавшая случая вовлечь кого-либо из мужчин в свои любвеобильные сети. "Сволочь! - с омерзением подумал он о жене, которую уже давно подозревал в связях с Трубавиным. - Наверное, обнимается теперь с начальником милиции, а я вот доживаю последние минуты жизни..."
       - Убивать не станем, - как бы откликнувшись на охватившую Денисова тревогу, сказал Федотов. - Вы сами должны исчезнуть из города...
       - То есть, как это исчезнуть? - недоумевая и в то же время начиная смелеть от догадки, что он является стороной, которой другая сторона, большевики, ставит какие-то условия. "С осужденным на смерть так не разговаривают, - решил Денисов. - Теперь бы вот узнать, чего они добиваются от меня и зачем?" - Я исчезать не намерен...
       - Вам надо уехать! - сказал Сорокин.
       - У меня здесь семья. Никуда из города не поеду...
       - Поедете! - Сорокин двинулся было на Денисова с кулаками, но Федотов успел остановить его, потом показал Денисову текст телеграммы с требованием его ареста за самозванство.
       - Сами видите, вас разоблачили в подделке документов...
       Денисов немного подумал, потом нагло усмехнулся:
       - А вы разве теперь на службе у полковника Грузинова, что так усердно пытаетесь исполнить его устаревшую телеграмму о моем аресте?
       - Мы Грузинову не служили и не служим. Мы депутаты из Старо-Оскольского "Смольного"...
       - Вы забываете, депутаты, что июльские события в Петрограде открыли новую страницу истории, так что никто из законных властей не будет меня арестовывать. А вы - самочинцы, вы не имеете права. И не ссылайтесь на полковника Грузинова. Кажется, его и самого уже отстранили от должности...
       - Но факты нельзя отстранить, - прервал Федотов Денисова. - Мы располагаем не только телеграммой Грузинова, но и другими компрометирующими вас документами. Если вы примите наш ультиматум о немедленном выезде из города и подпишите для публикации заявление о добровольном отходе от политической деятельности, мы не станем публиковать ни одного документа. В противном случае мы обнародуем все до последней строчки. Вы лишитесь тогда тех последних крох авторитета, который еще имеется, а мы начнем компанию за отдачу вас под суд... Да и, возможно, придется вас ликвидировать, в интересах революции...
       Денисов вздрогнул, но промолчал.
       Несколько минут длилось в комнате тягостное молчание. Потом Денисов встал и прошелся, преувеличенно хромая.
       - Думаете, за свою шкуру боюсь, потому и соглашаюсь на ваш ультиматум? - сказал он, остановившись перед исполнительной комиссией партии. - Нет. Я просто считаю глупым бороться с грубой силой, когда она в перевесе. Мне обидно только, что эта грубая сила, расправляясь над Денисовым, кует кандалы если не для себя самой, то для грядущих поколений...
       - Брось, а то зубы выбью! - замахнулся Сорокин, и Денисов, подавшись от него, чуть не упал. - Принимаешь ультиматум или как?
       - Хорошо. Отпустите меня, сегодня же уеду в Елец, к родственникам...
       - Нет, - возразил Сорокин. - На север не пустим. Через час будет поезд на юг, туда и повезем. А чтобы вы не сомневались, могу сказать: на Купянск-Узловую отправим вас и определим на работу. Предупреждаем, если появитесь в наших краях без позволения, расстреляем без всякого разговора... А теперь подпишите вот эту бумагу для публикации, что добровольно отходите от политической деятельности...
       Денисов дернул плечами, закусил губу. Молча подписал бумагу, и ему сейчас же завязали глаза.
       - Это чтобы вы не знали, где сидели, - пояснил Федотов. - А так не робейте, не тронем. Отвезем сейчас к поезду, и сопроводят наши ребята до самого места высылки. С Мещаниновым и Анпиловым поедете. Только уж с ними не фордыбачьте, могут и бока набить...
       Так состоялась высылка Денисова. А в эти минуты, когда решалась судьба авантюриста Денисова, Галя уже была в Старо-Оскольском госпитале и, замирая от нежности и радости, ласкала руку Василия: вопреки ее страхам, он был хотя и сильно ранен и контужен, но по-прежнему прекрасен лицом.
      
      
      
      

    11. СТАРООСКОЛЬСКИЕ КАРТИНЫ

      
       Кадеты превратили дом купца Лихушина с его оригинальной башенкой над парадным входом и расположенную напротив Михайловскую церковь в свои боевые клубы. День и ночь священник Мазалов служил молебны за дарованием за дарованием победы "демократическим" партиям на выборах в Городскую думу. А когда валился с ног от усталости, его заменяли другие священники - Тимонов и Каллистратов.
       С балкона дома Лихушина и с крыльца церкви ораторы произносили речи.
       - В совдепе засилие большевиков! - кричали они. - Совдеп для демократии и свободы потерян. Нам нужно единодушным доверием вдохнуть силы в Городскую думу, в единственный представительный и полномочный орган народной власти, которому суждено стать во главе борьбы за порядок и законность в уезде. Голосуйте за наших кандидатов, проваливайте большевиков!
       - Страшное творится насилие в уезде и в губерниях, и в этом виноваты большевики! - кричал Щепилов. - Подумайте только, что делается! Вслед за разбоем долгополянских крестьян, захвативших землю имения Чекунова, вслед за насилием ястребовских крестьян над землевладельцем Бобровским, начался разбой крестьян в селе Воробьино: мужики захватывают в имении Треповой сенокосы, прогоняют сторожей из леса, рубят лес и захватывают недвижимость. В Знаменской волости грабят владелицу Решетову. Лукьяновские крестьяне и дезертиры напали на владение Софьи Васильевны, стянули с тележки и поломали ребра ее управляющему, Богдановичу, и разделили паровую землю и заявляют, что "земля наша", власть нам не нужна. В имениях Кульхен и графа Орлова-Давыдова вырубают леса. В Краснодолинской волости мужики разгромили имение Суковкина. Это же погром и анархия...
       - Ха-ха-ха-ха! - раздался хохот стоявшего в толпе Воробьева. - Анархия вам? Нет, не анархия. Это народ распрямляет спину. Скоро он вас насквозь прочистит...
       - Ты, воробей, замолчи! - Виктор, Степана Лукича сынок, ухватил было Воробьева за воротник и двинул кулаком в спину. Но тот изловчился, ударил Виктора головой по салазкам и, отбросив от себя, закричал: - Факел! Факел! Факел!
       Десятки парней, рассыпанных по толпе, стремительно бросились на крик. Через несколько минут улица опустела, сторонники Щепилова и попа Мазалова заперлись в церкви, а вдоль Курской улицы, обрастая все более и более густой толпой молодежи и рабочих, служащих, учащихся, шла стройная колонна членов Союза Рабочей молодежи во главе со своим Комитетом.
       Типографские рабочие - Николай Акинин и Степан Рябцев - несли на древках полотнище с лозунгом Старо-Оскольского УКома РСДРП(б): "Бойкотируйте выборы городской думы и укрепляйте всемерно Совет Рабочих и Солдатских депутатов, в котором сейчас насчитывается 43 делегата, все рабочие. Имеются 22 представителя большевиков и 3 социалиста-революционера. Да здравствует наш "Смольный"! Долой выборы в городскую думу!"
       Отряд молодежи из Ямской, Гуменской, Ездоцкой и Казацкой слобод охранял шествие, рассыпавшись цепочкой вдоль обеих тротуаров.
       - Кандау-у-уров, Васька! Где ты? - кричал Андрей Силков от гимназии Бирюлевой.
       - Здесь я, у дома Лихушина! - отзывался Силков с угла Курской и Михайловской улиц. - Там наши стоят слева до особняка Балабанова и справа до хором Корнилевского, а снизу как?
       - До самого дома Соломинцева и до Николаевской церкви обеспечено. Пашка Кондрашов подоспел с ребятами. Воробьев там ими командует. Не дадим контре разворота...
       - А у нас тут еще ездоцкие помогают и казацкие - Устинов, Денисов, девчата с ними... Сде-е-ержим...
       - Ну и мы сдержим, не беспокойся...
       Шумела бойкотистская демонстрация, хотя и была уже телеграмма губернского комиссара А. Маркова с предупреждением запретить все демонстрации, возникающие без предупреждения и разрешения властей Временного правительства. Марков даже угрожал, если будут повторяться неразрешенные демонстрации, созвать по этому поводу специальное совещание при Губкомиссаре.
       Такое совещание Марков созвал 11 июля 1917 года из представителей Курского губернского народного совета, Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, представителей губернского земельного комитета, продовольственного комитета, Курского уездного исполнительного комитета, губернской земской управы, Курской городской управы и Курского Комитета Всероссийского Союза городов помощи больным и раненым воинам.
       Совещание постановило: "Впредь до отмены воспретить неорганизованные народные массовые собрания и демонстрации в городе и губернии".
       Марков пригрозил, что "Виновные в нарушении постановления будут привлечены к законной ответственности".
       Руководители Старо-Оскольской городской думы и уездного земства, а также уездный комиссар Гроздинский, напуганные бойкотистской демонстрацией, немедленно направили губкомиссару А. Маркову своего специального уполномоченного, учителя Крученых, члена партии социалистов-революционеров.
       В бумаге, которую он повез в Курск, писалось: "Старо-Оскольский Совет Рабочих и Солдатских депутатов узурпирован большевиками и не является демократическим органом: в него избраны одни лишь рабочие из расчета одного представителя от 40 избирателей. Большинство в Совете принадлежит большевикам, имеется всего лишь 3 социалиста-революционера, другие демократические партии исключены из Совета.
       Народные массы еще не доросли до понимания и не желают верить нам, что большевики создают постепенно режим голой диктатуры и подавления грубой силой дум и мыслей народных о свободе и счастье. Массы не желают верить, что вместо одного большого тирана, каким был царь, большевики посадят на шею народу тысячи маленьких, но более жестоких тиранов, которые присвоют себе славу безгрешных и непорочных и начнут править страной бесконтрольно.
       В Старом Осколе это проявляется особенно ярко. Судите сами: Совет, который они именуют "Смольным", самочинно создал свой продовольственный комитет параллельно с продовольственным комитетом Временного Правительства. Он создал вооруженные отряды рабочих параллельно нашей милиции. Он выслал Льва Денисова из пределов уезда, а теперь большевики отказались участвовать в выборах городской думы и провели самовольную демонстрацию с призывом к населению бойкотировать выборы в городскую думу, разогнали наши митинги. Особенно разлагательски действуют большевики на молодежь: оная захватила самочинно помещение сторожки бывшего Успенского монастыря, создала там Комитет Союза рабочей молодежи и по сигналу "Факел" массами является в помощь большевикам и рушит все наши мероприятия.
       Извещаем Вас, что выборы в Старо-Оскольскую городскую думу назначены на 23 июля, и просим оказать помощь строгим приказом по поддержанию порядка и высылкой воинской силы для поддержания оного, иначе основы правопорядка и демократии могут быть в уезде навсегда загублены..."
       Между тем пять различных партий приняли участие в выборах Старо-Оскольской городской думы, названия партий пестрели на плакатах:
        -- Республиканцы-демократы (Так называли себя старооскольские кадеты),
        -- Социалисты-революционеры,
        -- Мещане,
        -- Домовладельцы,
        -- Евреи.
       Меньшевики своего списка не выставляли, но подписали соглашение поддерживать кандидатов республиканско-демократической партии в обмен за кредитование нужд меньшевиков из фондов республиканских демократов.
       В день выборов большевики не стали призывать народ к демократии, а просто устроили массовое гуляние молодежи и рабочих, организованной публики и всех бойкотирующих выборы. Гуляние проходило в садах и по обоим тротуарам Курской улицы, главной в городе.
       Это был своеобразный смотр сил и показ народу комедии думских "выборов", опекаемых уездным комиссаром Гроздинским и губкомиссаром А. Марковым.
       Между участвующими в выборах "партиями" завязалась борьба, принявшая комичные формы. Наиболее мощная партия республиканских демократов привлекла на свою сторону всех извозчиков города, в том числе и казацкого Ивана Рябчукова, славившегося мастерством завозить проезжих купцов в Обуховский лес и грабить их до нитки. Работал в этот день на республиканских демократов и ездоцкий лихач, Петр Ляхов. Тоже человек с дурной славой: свою племянницу, Ксюшу, в сиротстве ограбил и оставил без помощи. Хорошо еще, что взял ее избищенский Иван Картузенков, ветеран первой русской революции, очаковец. Зато Ляхов приютил у себя в "сынках" Ивана Ансимова, сына ездоцкого урядника: с ним можно было не только Демидова Сашку убить по заказу Корнилевского, но и кого угодно.
       Вот эти "лихачи" возглавили извозчичье войско. Они хватали "избирателей" и мчали с грохотом к избирательным урнам. Одному из оказавших сопротивление Ляхов со своим приемным "сынком", Иваном Ансимовым, разбили череп, другому "избирателю" вывихнули руку, а все же заставили голосовать за кандидатов республиканско-демократической партии.
       Да и вообще извозчики старались: поили и кормили их в этот день кадеты за свой счет, а окончательный заработок за день зависел от числа привезенных к урнам избирателей.
       Под вечер выяснилось, что все возможные "избиратели" исчерпаны, но еще не достает десятка два голосов, чтобы выборы по форме оказались законными. Вот тут встрепенулись сами "вожди" республиканско-демократической партии: Щепилов, Магницкий, ветеринарный врач Калмыков, инспектор народных училищ Русанов, воинский начальник Михайлов лично подкатили на пролетках к богадельне.
       - Надо немедленно ехать к урнам и подать бюллетени за республиканско-демократическую партию, чтобы спасти революцию и Россию от большевистской анархии, - агитировали "вожди" глуховатых и болезненных старух.
       - Куда же нам, как же нам? - крестясь и стоная, отнекивались старухи. - Нам теперь о могиле думать, не о бюллетенях...
       - Тогда мы прекратим отпуск кредитов на богадельню, - пригрозил Магницкий, его поддержали все "вожди, - и вас, старых дармоедок, выбросим на улицу, а помещение сдадим под мыловаренный завод..."
       Такая "агитация" подействовала. Старух кое-как одели, с грохотом помчали на пролетках к зданию городской думы на голосование.
       - Ох, сердешные! - крестились старухи от страха и шептали молитвы, упрашивая лихачей-извозчиков ехать потише, - оставьте наши души на покаяние...
       - Держись, бабки, держись! - покрикивали лихачи, особенно Ляхов и Рябчуков, пьяные в дым. - Проголосуете, можете подыхать...
       По Курской улице, бодря лошадей, извозчики мчались стрелой. Старушки, вцепившись худыми пальцами друг в друга и в пролетки, обезумевшими от страха глазами глядели на заполнившую тротуары публику и не знали, просить им помощи или нет?
       - Глянь, бабки боятся! - кричали ребятишки, показывая пальцами на растрепанных старух в пролетках и на пьяных извозчиков. - А эти как стараются, жигают и жигают лошадей кнутами...
       - Плохи дела у кадетов, - насмешливо кричала публика "вождям". - Очень плохи, если двинули в бой старушечьи резервы...
       Боясь затронуть публику, "вожди" стерпели ее насмешки молча. Но вскоре, когда Губернский "Народный Совет" прислал в Старый Оскол и уезд два карательных отряда для расквартирования в городе и поместьях, органы Временного правительства в Старом Осколе проявили активность: разогнали "Союз трудящихся", в который объединились было городские кустари и рабочие по одиночному найму. Руководителей "Союза трудящихся" - Куликова и Струева - арестовали "за беспорядок" и посадили в тюрьму.
       Сейчас же по уезду большевики начали создавать отряды самозащиты, вступившие в сражения с карателями.
       Такие картины были и в Ново-Оскольском, Курском, Рыльском, Тимском, Щигровском, Льговском уездах. Ужаснувшись перед этими картинами, Губкомиссар писал Керенскому:
       "...За исключением разве Житомирской губернии, вверенная мне Курская губерния является самым опасным в России очагом анархии и крестьянского разгула...
       Реквизиционные и карательные отряды бессильны, хлеба поступает все меньше и меньше. Из четырех миллионов пудов, подлежащих заготовке, с превеликим трудом удалось собрать только 200 тысяч пудов. Но и этот хлеб трудно вывезти из-за недостатка транспорта и забастовок железнодорожников... В Старом Осколе потребителям выдается по одному пуду десяти фунтов муки в месяц. Повышение цен на хлеб населением встречено враждебно, возможны эксцессы... Демонстрации и забастовки усилились с 12-го августа, когда открылось в Москве "Государственное совещание". Справиться с положением своими силами не могу, прошу немедленно прислать вооруженную помощь из центра, так как местные гарнизоны насквозь охвачены большевистской заразой и не способны к поддержанию порядка. Вот характерные примеры: старо-оскольский большевик, задержанный милиционером 4-го участка по Херсонской улице Курска в качестве дезертира и агитатора против Временного правительства, отнят у милиционера и освобожден солдатами гарнизона, крестьяне села Казачье арестовали, обезоружили и избили отряд Корочанской милиции вместе с его начальником Ивановым при исполнении служебных обязанностей, то есть при попытке проверить военнообязанных, задержать дезертиров и присутствовать при ликвидации имущества священника Досычева, самочинно устраненного крестьянами от прихода.
       В Белгороде создан самочинно революционный комитет. Правда, он заявил о своем желании поддерживать Временное правительство, но это весьма проблематично: в польском полку арестованы 12 офицеров и командир полка полковник Шишков, ранее удерживавшие полк в нейтральном положении, а теперь в нем господствуют большевики... Вы понимаете, что это значит..."
       Весть о мятеже Корнилова взбудоражила Старый Оскол и уезд, как и всю Курскую губернию. Всякий волновался по-своему. Эсеры послали из Старого Оскола телеграмму Керенскому, в которой выразили "Готовность кровью запечатлеть свою преданность революции, как не пожалел своей правой руки в борьбе с немецкими насильниками сын писателя Максима Горького, лейтенант французской службы Пешков Зиновий, снимок коего мы лицезрели в нумере 27 журнала "Искры" от 16 июля 1917 года вместе с вашим снимком по поводу присутствия на заседании армейского комитета и принятия Вами членов французской миссии".
       Кадеты шумели: "Все решим закрытой баллотировкой!" Они сочувствовали Лавру Георгиевичу Корнилову и его попытке установить военно-монархическую диктатуру, но были вынуждены прибегать к иносказанию из-за боязни народа, жили надеждой получить большинство в Учредительном собрании и потом уже открыто подчинить Россию своей воле, своим интересам.
       Черноморец, участник восстания "Очакова" против царизма в 1905 году, Иван Федорович Гребенков, председатель Амонского волостного земельного комитета Дмитриевского уезда, прислал копию своего письма на имя Керенского очаковцу Анпилову Константину Михайловичу и просил у него солидарности.
       В письме говорилось: "Товарищ Керенский! Как печально смотреть на такую ужасную картину, которая переживается нами. Произвол вампира царя свергнут, революция в наших руках, а почему холопы вампира пользуются произволом? Рвут на куски революцию, терзают нашу жалкую родину, целиком отдают кровожадному леопарду Кайзеру. Какая это революция, если правят не борцы за революцию, а холопы произвола; неужели то не люди были, которых вешали, расстреливали, на штыки сажали, на огне сжигали, и по каторгам гнили, отдавали свою молодую жизнь? За то святое дело, которое в настоящее время у нас в руках, те же палачи-людоеды и сейчас приговаривают нас к смертной казни, и вы их нянчите, как детей в коляске, чтобы они росли больше и больше, силы собирали, чтобы задушить нас всех с революцией. Я никогда не забуду тех ужасов, которые совершались в 1905 году, как терзали борцов за свободу, наших мучеников товарищей. Легко ли было смотреть, как расправлялись палачи Николая с мучениками-матросами в Черном море? Как "Очаков" горел от рук палачей, как горели товарищи матросы, в воду прыгали и выплывали на берег, и их докалывали, как лягушек и как в Балтийском море баржами вывозили и пускали на дно? И кто же такие корниловцы как в настоящее время, который собрал слепую дивизию и шел расстреливать мирных граждан. И еще скажу вам, товарищ, если вы так будете им коляски делать и по головам гладить, то революции долго не существовать. Я вам предоставляю письмо Корнилова и прочитайте его волчью душу; на бумаге он любил родину, а душой был предатель.
       Я ему послал воззвание к солдатам в период прорыва под Тарнополем, то он мне ответил письмом, и посылаю вам, вот вы ему уткните в глаза, проклятому человеку.
       Если только вы пропустите их безнаказанно, то я как социалист-революционер выхожу с партии социалистов-революционеров, это позор для идейного человека. Я революционер с 1905 года. Прошу дать ответ".
       "Дорогой товарищ Гребенков, - немедленно ответил Анпилов на письмо, - одобряю ваши мысли, особенно рекомендую поскорее выйти из партии социалистов-революционеров и записаться в большевики. Они спасли революцию, разгромили Корнилова под Петроградом. А теперь еще опасность не уничтожена: разгромленный Корнилов, говорят, намеревается двинуть свои контрреволюционные эшелоны через Курскую губернию на Дон. Я с большевиками работаю заодно, принимаем все меры. Был в Курске для согласования борьбы, был и в Белгороде. Условились все железнодорожники Курска и Льгова, Белгорода и Старого Оскола биться с корниловцами насмерть. На специальных паровозах сели добровольцы машинисты. Я тоже сел добровольцем. Эти паровозы держим все время под парами и пустим их навстречу эшелонам Корнилова, если он появится со своими бандитами на Курской земле. Смерть бандитам и изменникам революции! Да здравствуют большевики, историческая сила, способная закрепить революцию и спасти Россию от гибели! А "Очаков" я помню. Разве же можно забыть, если нам приходилось тогда самим гореть в нефтяном огне и получать штыковые раны от солдат Седьмого корпуса палача-генерала Миллер-Закомельского. Таким же палачом является и Корнилов, смерть ему!"
       - Вот, Наташа, - перечитав письмо перед отправкой его Гребенкову, сказал Анпилов жене, - беда наша, что образованность у нас маленькая. А то бы вот записали все эти СТАРООСКОЛЬСКИЕ КАРТИНЫ для потомства, очень даже интересно будет их прочитать нашим поколениям...
       - Кто-нибудь напишет, Костя. - Обняла его Наташа и склонила голову на могучую грудь мужа. - Обязательно напишет...
      
      
      
      
      

    12. МАРЬИНА РОЩА

      
       На некоторое время приутихли митинги: стороны накапливали силы, выжидали. На опустевших улицах обнаружилась многомесячная запущенность, так как никто не подметал их, не убирал с домов и заборов прокламации и афиши, шуршавшие на ветру. Лишь одни козы поедали те из них, которые были приклеены мучным клейстером.
       Каких только не было бумаг и воззваний, начиная от обращений Продовольственного комитета, Городской думы и Совдепа, до Земства и Совета Крестьянских депутатов, республиканско-демократической партии и "Общества Георгиевских кавалеров", кончая зигзагообразно написанными прокламациями странного для тех дней "Общества покровительства животным и призрения инвалидов". Людям покровительствовать тогда было некому, хотя говорили об этом все до хрипоты.
       С началом выступления в августе 1917 года генерала Корнилова заботы легли на все лица, лишь тупые и неуемные в своей жажде наживы спекулянты ни на что не обращали внимания. Как стаи воробьев у конского помета, немедленно собирались они вокруг каждой возможности поживиться. Спекулянты кишели всюду, покупая и продавая мыслимое и немыслимое: землю, имения, золото, дома, лошадей, мебель, сахар, керосин, денатурат, иконы, церковные свечи, зубные щетки, священнические ризы, дамские подвязки и наперсные кресты, сахарин и дореволюционные сторублевые кредитки с изображением Екатерины II.
       Паролем для спекулянтов стало выражение "Марьина Роща". В этом уголке Москвы спекулянты мешками сбывали деньги-керенки, не доверяя им и выменивая на "холсты" двадцаток и сороковок прочные и удобные сторублевые "Екатеринки".
       В спекуляцию ударился бывший "медовый король" Поосколья, Соломинцев, в союзе с геросимовским Прокофием Елейным. Как рыба в воде, плавал в волнах спекуляции купец Игнатов со своим компаньоном Терентьевым, с приказчиком-вояжером Кузьмой Селиверстовым и продувным Михайлом Лысых, сумевшим служить сразу Игнатову и Терентьеву.
       Шикарная владелица номеров Трифонова на Белгородской улице, Анна Сергеевна, умевшая держать мужа в постоянных командировках, превратила свой двухэтажный дом с балконами в штаб спекулятивных дельцов и в место деловых и любовных свиданий.
       Бывший депутат Государственной Думы, Леонтий Кочубей, использовал все свои столичные связи для содействия процветанию Старо-Оскольской "Предпринимательской компании" и осуществлял руководство ею через петроградского чиновника Беккера, который официально возглавлял Продовольственный комитет в Старом Осколе, а на деле маскировал деятельность компании спекулянтов: создав в городе безакцизный завод фруктовых вин, он сбывал через него добытые спекулянтами спирт, фрукты, сахарин и все, чего нельзя было достать помимо спекулянтов.
       Дух коммерции и предпринимательства захватил и священников: Мазалов связался с бежавшим в Житомир отцом Захаром и привлек его сначала к контрагентным операциям по сбыту дефицитной продукции из спирта, воска, сахарина, а потом и пригласил в компанию по организации свечного завода, который тайно разместили в сторожке Михайловской церкви на Курской улице. Это здание в городе считали пустующей церковной школой, туда никто не заглядывал, а для попов-заводчиков это настоящее удобство.
       Под звон колоколов работали в потайном свечном заводе отцов Иоанна и Захара бессловесные верующие в бога единого - Селиванов Андрей, Чеченин Антон и еще несколько "рабов божьих", давших крестным целованием клятву хранить тайну сию. Работала здесь кассиром-учетчиком свечного производства племянница отца Захара: она была "глазами и ушами" отца Захара, пребывавшего в Житомире на кафедре законоучителя женской гимназии и священника кафедрального собора, но озабоченного учетом процентов с паевых взносов своих на свечное производство.
       Сложен путь отца Захара. И пусть читатели проследят его с пользой для себя, чтобы понять образ этого великого ханжи и лицемера. С одной стороны, он был кафедральным шпионом охранки и сам писал об этом в своих дневниках: "Духовенство писало доносы, выпытывало на исповеди тайны революционного движения, делало из своих пасомых шпионов". Но, с другой стороны, он всегда пытался представить себя жертвой обстоятельств и призывал именем Чехова написать о нем рассказ, как о проснувшемся рабе, в жилах которого вдруг потекла человеческая кровь. Запутавшись, он, желая объяснить свою приспособляемость ко всем режимам, изрек нечто отправное для методов раскрытия своего собственного образа: "В середине XVI века французский философ Монтень в своем произведении "Опыты" учил, что в целях установления истины надо исходить из сомнений..."
       Правильно. Будем исходить из сомнений по отношению к тому, что отец Захар когда-либо сказал сам о себе, займемся лучше показом объективных фактов его жизни и поведения, чтобы знать истину о нем и быть, как он советовал, не холодным и не тепленьким, быть горячим. Знать черты людей, переданные нам из времен Мольери, нужно, чтобы преодолеть их и убить, освободить живые поколения от кошмара традиций умерших классов и их пережитков. А сколько их еще есть в символической и действительной "Марьиной Роще"?
       Ивану, сыну Елейного Прокоши, долго пришлось отказываться от совместной поездки в Москву, на Хитров рынок и в Марьину Рощу, вместе со своей невестой, Варварой, но она категорически настояла, так как ее научили попы Мазалов и Захар.
       - Хочу ехать. Да. И поеду. Да. Легенды о Марьиной Роще слышала, саму не видела. Да. Хочу увидеть непременно. Да.
       "Деньгами торговать на этот раз не буду, начали, говорят, расстреливать за это на месте, - согласившись ехать с Варварой, размышлял Иван. - Нагружу чемоданы одним коровьим маслом и повезу. Если же что случится, убегу. А с Варвары спрос короток: зачастит им свое "да", "да", пока им надоест, отпустят... На меня она не может обижаться, сама напросилась..."
       Поездка удалась: масло сбыли по хорошей цене чуть ли не прямо на вокзале, пообедали сытно в ресторане, но из своих продуктовых запасов, после чего отправились прямо на Сущевский вал, к Марьиной Роще.
       - Вот еще, откладывать! - воскликнула Варвара в ответ на предложение Ивана повременить до следующего раза, так как дорогу перешел священник, не к добру примета. - Я уже плюнула три раза, примета потеряла силу. Да и не за этим двое суток я теснилась в вагоне и вдыхала дым и тяжелый запах немытых тел пассажиров, чтобы откладывать до завтра. Сейчас хочу. Да. Впереди меня иди, я так хочу. Да.
       Был пасмурный день. От клубившегося над Москвой тумана портилось настроение. Варвара капризничала, шагала позади Ивана и требовала, чтобы он не оглядывался, а только "маячил" ей дорогу.
       В "Марьиной Роще" Варваре тоже не понравилось.
       - Чего же болтали люди, что здесь разбойники и жулики живут? - возмущалась Варвара. - Ничего подобного не видать. Да. Погляди, приличные люди гуляют, в котелках и шляпах. Да.
       - Варя, зачем тебе жулики и разбойники нужны? - с хрипотцой в голосе возражал Иван, опасливо косясь по сторонам. - Ведь жулики, они могут притворяться снаружи тихими, почти святыми, а сами на расстоянии умеют обкрадывать...
       - Как это? - с живым интересом спросила Варвара, и в глазах ее заиграло, заискрилось. - Неужели на расстоянии могут?
       - Они, жулики, ловки, особенно в какой части, в практической. Например, деньги у тебя за пазухой спрятаны, а жулики могут переложить их в свой карман, не заметишь даже...
       - Не ври! - возразила Варвара и похлопала себя ладонью по высокой груди. - Здесь нашим денежкам тепло. И любому разбойнику, если сунется за пазуху ко мне, зубы вот этим кулаком вышибу. Да.
       "Зачем же я отдал ей все деньги? - с тоской подумал Иван. - Болтает по дурости, а ведь у жуликов, по себе сужу, глаза и уши особенно чувствительно устроены..."
       - Здравствуйте, молодые люди! - приподняв над бобриком каштановых волос серую шляпу, поклонился им элегантно одетый мужчина.
       Ответив на приветствие, Попов и Варвара смущенно переглянулись. А незнакомец продолжал ласковым тоном:
       - Я здешний завсегдатай, Стрешнев Владислав Павлович. Молодого человека приходилось видать на деле, а вот вас встречаю впервые, - обратился он к Варваре. - Жена их?
       - Невеста, - поспешил ответить Иван, сердясь и холодея от страха. - А вам зачем знать?
       - Да так, знаете ли... Несговорчивая она у вас, замечаю: в таланты не верит. Таких женщин приходится убеждать... Простите, я невольно стал свидетелем вашего спора и решил, простите, убедить вашу невесту в правоте ваших слов о местных разбойниках...
       Скуластое лицо Варвары озарилось внезапной радостью, что удалось все же увидеть в "Марьиной Роще" необыкновенного человека, а Иван стал заикаться от страха, забормотал:
       - Она, э-э-э, Влади-и-и-ислав Па-а-а-лыч, изз-звини-и-и-ите, пошшу-у-ути-и-ила...
       - Это ничего, я тоже люблю пошутить. Впрочем, не станем отвлекаться. Разрешите познакомить вашу невесту с особенностями Марьиной Рощи?
       - Зачем же, если я могу сам...
       - А я хочу! - воскликнула Варвара, входя в роль. - Но, Владислав Павлович, к себе я вас не подпущу... На расстоянии знакомьте...
       - Ну, конечно, же, конечно, - согласился Стрешнев, шагая в аршине от Варвары. - Главное, чтобы вы слушали меня внимательно...
       Иван вцепился в руку Варвары и не сводил глаз с ее грудей, между которыми, в лифчике, была запрятана вся вырученная сумма денег. Но и он вслушивался в сладкозвучный голос Стрешнева:
       - Теперь, как видите, здесь осталась узенькая полоска реденькой рощицы тополей, осин, сосен. Вид обыкновенный, не примечательный. Вот и кладбище обыкновенное. Оно тоже называется "Марьиным кладбищем". Не правда ли, скука и полное отсутствие романтики? Но если мы заглянем в прошедшие столетия и восстановим их в своем воображении, то..., - Стрешнев покрутил головой и зажмурил глаза. Варвара тоже зажмурила глаза, чтобы вызвать в своем воображении картину прошлых столетий. Даже Иван не удержался, зажмурился.
       Тем временем Стрешнев подступил к Варваре поближе, нежно тронул ее за локоть.
       - Тогда здесь были непроходимые леса и полное безлюдие. А потом появилась церковь. Вот эта. Обратите внимание на странную архитектуру этой старинной церкви...
       Варвара окинула здание взором расширившихся глаз, недоуменно покосилась на Стрешнева:
       - Что же тут удивительного? Церковь, как церковь...
       - А вы, молодой человек, как находите? - обратился Стрешнев к Ивану. - Вас не поражает архитектура?
       - Мы по другой части заняты, в архитектуре не образованы, - ответил Иван, а сам подумал: "Не переодетый ли это агент? Загруби с ним, потянет в комиссариат, пропадешь за спекуляцию. А тут еще эти, сторублевки..." - Вы уж, пожалуйста, поясните...
       - Вам повезло! - бодро воскликнул Стрешнев. - Я специалист по архитектуре, и все вам сейчас расскажу. В архитектуре вот этой старинной церкви смешались разные стили, особенно русский с мавританским. Вы вот всмотритесь, чтобы доказательно понимать, о чем идет речь. Видите, здание двухэтажное, почти кубическое. Колонны перед западным входом. Это коринфские. А над зданием высятся две башни-звонницы, расположенные по углам западного ската кровли. Это символ, для раскрытия которого требуется целая лекция, но мы не располагаем временем: я спешу в Университет, меня там ждут студенты... Поэтому будем кратки, прошу слушать внимательнее. Опять же к этим башням вернемся. Видите, над ними русский купол с ярко выраженным византийским влиянием. Теперь обратите внимание на восточную часть церкви, повнимательнее смотрите: над алтарем возвышается массивная глава с куполом, с восьмью окнами и со вторым ярусом барабана. Но барабан этот, обратите внимание, похож на башенку магометанского храма. Это и доказывает нам наличие здесь мавританского стиля...
       Варвара с Иваном лупились на купол и на барабан, стараясь что-нибудь запомнить, чтобы дома, в захолустной деревушке Геросимово или даже в Старом Осколе при случае похвастать полученными в Москве знаниями по архитектуре и русско-мавританском стиле.
       - Но не в этом дело, - уже взял Варвару за плечи и повернув к себе лицом, сказал Стрешнев с улыбкой и шальным блеском в глазах. - Дело в истории. В романтике, если так можно сказать. И об этом не знать, ну просто обидно. Так уж и быть, еще немного задержусь, расскажу все по порядку. Располагаете временем?
       - Пожалуйста, очень же интересно. Да. - Варвара даже вцепилась в рукав Стрешнева, боясь, что он может уйти, не досказав. - Мы с Ваней послушаем...
       - Как только появилась эта церковь, место перестало быть безлюдным, - продолжал Стрешнев, разглядывая бюст Варвары и, рассчитывая, в каком положении вырез платья делает наиболее доступным проникновение руки к запрятанным в лифчике деньгам. - Обратите внимание, церковь и роща расположены теперь между двумя параллельными улицами. Это не случайно, уверяю вас.
       - А как же оно это? - раскрыла Варвара рот от удивления. - Ваня, понимаешь, все тут не случайно... Да что ты молчишь, как немой! Да и в руку вцепился, больно. Брось, я так буду, свободнее...
       - С обеих сторон церкви, - продолжал между тем Стрешнев свой рассказ, - люди прорубили в лесу просеки, по которым ездили, купцы товары провозили издревле. В это время образовались церковные заезжие дворы, не менее трех. Ох, и дела здесь начали твориться разные на этом разбойном месте, уму непостижимые. Вскоре церковь разбогатела, монастырем стала в этом бору, потом прозванном рощей...
       - Почему же эту рощу прозвали Марьиной? - нетерпеливо спросила Варвара. Стрешнев улыбнулся.
       - Все от женского естества произошло...
       - От женского?
       - Да, в полной мере. И вот как это случилось. Одна купеческая вдова, Марья, загримировалась под мужчину и, говорят, против всяких законов, сделалась настоятелем здешнего мужского монастыря.
       - И что же она?
       - Да то же, что и все, - махнул Стрешнев рукой, чуть не зацепив подбородок Варвары. - Вот так и грабила, ловким путем. Однажды промахнулась при этом. Вот и купец полохнул ножом в грудь...
       - Ах, до смерти?! - взвизгнула Варвара.
       - С той поры стали здешнее кладбище называть "Марьиным", - продолжал Стрешнев. - И рощу прозвали "Марьиной"...
       - Церковные власти куда же глядели? - зябко ежась, спросил Иван, ощущая холодок во всем теле и страх перед страшным "ученым" Стрешневым, которому все известно и который так ярко рассказывает обо всем Варваре. - Должны бы пресечь...
       - Церковные власти глядели туда же, куда глядело римско-католическое духовенство, когда папа Иоанн VIII родил внезапно ребенка на площади у собора святого Петра: замяли дело, чтобы не подорвать религию... Конечно, народ догадывается, считает "Марьину Рощу" притоном разбойников, но... Поглядите вокруг, разве непохоже на притон? Новых домов не видать, одни трущобы с курятниками во дворах. И живем мы здесь, как в древнем лесу. Только и видно отсюда, что синеют на горизонте башни Ржевского вокзала. Вы в них всмотритесь, потом закройте глаза. И перед вами предстанет чарующая картина. Она откроет вам тайны "Марьиной Рощи". Ну, смелее же, смелее!
       Не успели Иван с Варварой раскрыть глаза, чтобы увидеть "чарующую картину и раскрыть тайны Марьиной Рощи, как Стрешнев демонически захохотал":
       - До свиданья, ловкачи! - насмешливо прозвучал его голос. - Я уверен, что убедил вас в искусстве и таланте разбойников "Марьиной Рощи". Но..., - он показал из кармана дуло пистолета, - не вздумайте кричать или преследовать меня: тогда придется вам остаться не только без денег, но и в костюме Адама и Евы, в каком они пребывали в Эдемском саду до изгнания их из рая ангелами разгневанного бога. Адье!
       Стрешнев исчез за деревьями раньше, чем Иван с Варварой осмыслили происшедшее. А потом заголосили:
       - Как же он так, из-за пазухи?! - вопила Варвара.
       - И мой бумажник прихватил, - хрипел Иван, Елейного Прокоши сынок. - Из внутреннего кармана. Да беги же ты за ним, упрашивай, чтобы хоть половину вернул!
       Варвара перестала плакать, злыми глазами поглядела на Ивана и прошипела:
       - Нет, я не побегу и кричать не буду. Сам кричи, Тартюф проклятый! Я помню, как ты меня обманул, не по правилам сломал куриную "дугу" и обещал закопать меня лопаточкой пораньше. Сам беги и сам кричи. Тогда, может быть, он тебя пристрелит а я закопаю... Это тебе будет за обман...
       Иван стоял с помертвелым лицом и опущенными в землю глазами. Бледные веки его с тонкими синими прожилками казались прозрачными, как пленка на голубином глазу, и от этого ярче проступали в нем и во всей его фигуре все те черточки, которые собирательно назвала Варвара "Тартюфом", не сознавая еще того, что она уже полностью и безгранично связала с ним свою судьбу, пойдет за ним по всем стопам жизни и вместе с ним будет обманывать людей и самих себя вот так и, может быть, тоньше, чем обманула их на этот раз их собственная стихия - "Марьина Роща".
      
      
      
      
      

    13. ВЕСТИ-СЛУХИ

      
       - Вот те крест святой! - молился Перфиша Толстопятый перед Иваном Каблуковым. И был он похож, как две капли воды, на Николая угодника, которого рисовали богомазы на иконах: краснолицый, седой, с белой круглой бородкой и белыми бакенбардами, похожими на две горсти расчесанной овечьей шерсти. - Сам я был в этой Коренской пустыне и своими глазами всю эту страсть видел. Вот те крест святой! Только это крестьяне сняли самовольно урожай с монастырской земли, монахи начали службу. Помолились они богу и пожаловались, а бог сразу обратил всех виновников в свиней с длинной щетиной и такими вот желтыми клыками...
       - А чего же эти "свиньи" не порвали этими клыками штаны монахам за безобразие? - усмехнувшись, возразил Иван. - Вон ты в своем болоте заклинание делал, иконки вешал на ольху-дерево, а все равно мужики порубили ольху, никому руки не свело, Перфирий Григорьевич...
       - Окстись, Иван, окстись! - замахал на него старик руками. - Ты не знаешь, что говоришь. Бог, он делает каждому по заслугам, хотя и невидимо иногда. Сашка Мелаков, например, без ноги остался за свое воровство, а у Сандулея Титкова кила выросла... Тоже и мужики Афанасьевско-Пахомской волости Тимского уезда все до последнего грудного младенца обращены в крыс и мышей за самовольные земельные захваты, а жители села Спасского в Курском уезде в стрижей и воробьев обращены, чтобы церковную землю не трогали и не пожелали, как говорит заповедь божия, имущество ближнего своего...
       - Вот что, не бреши-ка ты! - прервал его Иван. - Мы знаем, что Алексашку Мелакова не бог наказал за твои ольхи-деревья, а упал он с краденым мешком из окна Сапожковой мельницы, повредился. Андрей Федорович Сандулей грыжу нажил на работе. Братец его, Титок, сам лишь голову маслом себе мажет и в церкви поет, а на Андрея всю тяжесть хозяйскую навалил, как он есть в бобылях и безответный человек... И ты не пугай меня, все равно я мнения того держусь, что надо землю всю мужикам захватывать. А что у Евтеева мы выкупили не его, а Батизатулину землю, так это от обмана произошло: сицилисты-революционеры нас обманули, уговорили...
       В это время Матрена, жена Ивана Каблукова, вязала позднюю пшеницу на ерыкаловском "загоне", отрабатывала занятый Иваном "Четвертной" на выплату Евтееву за землю.
       Поблизости, надзирая за вязальщицами, стояла высокая белобрысая женщина с костлявыми плечами, плоской грудью и сухой коричневой бородавкой на квадратном подбородке длинного сухощавого лица. Это жена Ерыкалы, Дарья Ларионовна, сестра земского начальника, Какурина Якова, уже известного нашим читателям по второй книге романа, по главе "Волки".
       - Матрена, Матрена-а, - покликала она тягучим голосом и, когда та разогнула спину, показала ей бледно-серыми безжизненными глазами на Останинскую дорогу. - Полюбуйся, потом Ивану своему расскажешь, чтобы он был смирнее...
       Отряд конников с ружьями и саблями, подымая пыль, свернул с Останинской дороги на Покровскую, помчался рысью. В самом последнем ряду отряда ехал сынок Сапожкова, Леонид. Все лукерьевцы его издали узнавали по горбатой фигуре и по птичьему взгляду водянистых глаз. Матрена узнала его по горбу и потому, что он нетвердо сидел в седле, болтаясь мешком.
       - Куда же это они? - спросила Матрена, от тревоги заныло сердце.
       - Правительственный отряд, - с удовольствием и даже наслаждением ответила Дарья Ларионовна. Она помахала вслед конникам пучком усатых колосьев, потом обернулась к Матрене. - Поехали пороть круто-верховских мужиков за своевольство. Землю позахватили у барина Арцыбашева, паровую мельницу повредили у Помельникова...
       - И за это пороть? Э-э-эх, креста на вас нету!
       - Поговори мне, поговори! - погрозила Дарья Ларионовна пальцем, похожем на клевец граблей. - Расскажу сыну своему, Митюшке, он тебя палкой по спине огреет...
       Митюшкой она звала старшего сына, который учился в Каплинской учительской семинарии, летом бывал дома. Рослый, широкоплечий парень с огромным круглым лицом, плутоватыми голубыми глазами и сифилитичного вида перешибленным носом, Митюшка был туговат на учебу, но дерзок на руку. Батраки его побаивались.
       Услышав о Митюшке, Матрена тоже сначала поежилась, представив себе картину, если этот детина огреет желтым сучковатым костылем по плечам. Но тут же обида царапнула ее сердце, отчего там сразу вспыхнула смелость и даже решительность.
       - Видишь, Дарья Ларионовна, держалень на моих граблях не ореховый, а дубовый. Хрястну твоего Митюшку, что башка у этого Дуная развалится.
       - Замолчи, бесстыжая! Вся деревня знает, что ты с Антоном Упрямовым...
       - За собою следи, за Васюткой своим, - возразила Матрена. - В подсолнечнике с Головлевой Катюшкой они всякий раз...
       - Я вот пойду в воскресенье к обедне и поставлю свечку вверх корнями перед Иваном Воином и Афанасием Сидячим, чтобы тебе язык обожгло! - совсем рассвирепела Дарья Ларионовна. - Или лучше вот что, солдат сейчас покличу, чтобы они тебе настегали...
       - Небось, посовестятся стегать, - подняв фартук и показав крутой живот, сказала Матрена. - У меня тут мальчишка, солдат...
       - Работай, не болтай! Теперь наша сила пересилила. А если не успокоишься, донесу о твоем Иване. Он у тебя дезертир...
       Накал души и сердца Матрены мгновенно достиг того предела, за которым человек теряет контроль над собою. Матрена бросилась на Дарью Ларионовну, но сильные рези в левом боку парализовали ее. В глазах потемнело. Присев на землю, Матрена до крови наколола ладони о жнивье и застонала.
       В полдень пришел Иван. Он молча слушал рассказ жены о случившемся. Лицо его мрачнело, ноздри вздернутого носа широко раздувались. Дожевав кусок густо посоленного хлеба и запив теплым квасом из деревянного жбана, Иван встал. Он вытащил из-за голенища розово-бурый брусок в хворостяной оправе, плюнул на него и начал точить зазвеневшую косу.
       - Значит, Дарья Ларионовна, сказала, что их сила теперь пересилила? - спросил Иван Матрену и тут же матерно выругался, плюнул под ноги и растер подошвой. - Не верь, Матрена, по нашему будет... У них есть разные вести-слухи, у нас тоже есть. Денисов Митька из Путивля приехал. Рассказывал про матроса Приходькова. Он против царя выступал в Свеаборге, потом жил за границей, теперь в Россию вернулся. С Лениным виделся, вот какой матрос. И он выступал на вокзале в Путивле и сказал, что нам не надо растрачивать силы, а собирать их для борьбы с капиталом надо, тогда наша возьмет, наша пересилит... Сколько Керенский не пори мужиков, а мы все живы и живы...
       До вечера Иван косил и косил, как одержимый: без отдыха, без перекура и без глотка воды.
       "Народ у нас похож на тесто, - злился Иван, размышляя о том, что никак не удается склонить людей на полный захват земли. - Напугались карателей, присмирели. Да и разве из теста огонь высекешь? Вот если бы по-рабочему, заодно стояли, тогда народ кремнем бы стал, не обидишь. Кремень-камень особый: ударь по нему, искры посыплются, пожар начнется. А из теста власть лепит любой крендель без опасения, черт ее возьми! Теперь бы вот с Шабуровым поговорить, совета послушать. Осмелели буржуи: Ерыкалиха пригрозила доносом, будто я дезертир... Сволочь какая!"
       - Да не реви ты! - Иван поднял на склонившуюся над ним Матрену воспаленные, залитые потом глаза, походившие на красноватые раны на посиневшем и припухшем лице. - Я не умираю, а только присел отдохнуть, дух мне захватило...
       - Да как же присел? - возражала ахающая Матрена. - Я же видела, ты обхватил голову и упал, чуть не на косу напоролся...
       - Ну что ж. Так пришлось! - огрызнулся Иван, встал. В голове его шумело, в затылке и висках колотилась боль. Никогда еще в жизни он так не утомлялся и не был так зол на богачей.
       - Ваня, смотри, Ерыкала приехал, - сказала Матрена таким голосом, будто просила мужа не высказывать своей физической немощи перед хозяином. - Ты бы ему сказал, что теперь мы не должны, отработали должок.
       Иван так и понял Матрену. Преодолевая немоготу и ломоту в костях, он молодцевато вскинул крюк на плечо. Пошел по жнивью рядом с женой.
       - Вот, Василий Игнатьич, полностью твою "Четвертную" бумажку мы с женой отработали, в долгу не состою.
       - Состоишь, - возразил Ерыкала. - Нуте-с, выбирайте: или пшеницу составьте вместе с женой в копны или помогите Антону возы наложить, тогда и в расчете...
       - Ладно. Жене нельзя, она в положении, а я подам снопы на воз.
       Принимая от Ивана снопы и топчась на возу, Антон рассказывал Ивану разные вести-слухи, привезенные из города, откуда лишь два часа тому назад приехал.
       - В деревне Беломестной Ново-Оскольского уезда большевики, говорят, власть в свои руки взяли, а знаменские мужики в Щигровском уезде захватили имение генерала Каменева. Тоже и в селе Знаменском дела делаются в Старо-Оскольском уезде: у помещицы Решетовой рожь в копнах мужики забрали...
       - Везде кипит, а мы носом трюкаем, - заворчал Иван. - Да и с вами разве что можно? Прячетесь и боитесь...
       - Тебе хорошо не бояться, если белый билет в кармане, а нашего брата ловют... Знаешь, строго сейчас насчет дезертиров. В Курске, говорят, сплошную облаву устроили в саду купеческого собрания. Хватали, говорят, и отпускных, и подлежащих призыву и даже белобилетников, если без документа...
       - Ладно, ты о Старом Осколе расскажи, какие там дела?
       - Да что? Раненых опять понавезли, страсть. Мы тут насчет мира толкуем-гадаем, а война разгорается. Откуда бы раненым браться, не будь боев? На вокзале Керенский приказал всех проезжающих солдат досыта поить сладким чаем: пей - не хочу. А на фронте, выходит, кровь солдаты ручьем пускают, хочешь - не хочешь. Милиция в городе расхрабрилась, хватает и тащит к воинскому начальнику. Присматривались и ко мне насчет дезертирства, но борода спасла. Зарос я ею, что черт под Ивана Купалу, а то бы потащили. А потом, сколько нас было на базаре с подводами, всех в облаву зацепили, выдали нам брезенты и заставили раненых с вокзала возить в госпиталь.
       Один раз отвез я незнакомого солдата. Нога у него правая начисто отбита. До того он стонал, бедный, что и я расплакался. Другой раз положили на мою повозку офицера. Санитарки его усыпили снадобьем, он и не шевелился и не стонал. Повернул я от моста на Покровскую улицу, а за мною, гляжу, никого нету. "Дай, думаю, свалю офицера под колесо, ударю по лошади и... держи меня, свищи!" Ей-богу, не брешу, хотел сотворить греха. Но тут присмотрелся я к раненому получше, обличие знакомое. И, знаешь, кто он оказался? Сынок Шабурова Петра, машиниста...
       У Ивана выскочили из рук вилы вместе со снопом от неожиданных вестей-слухов.
       - Ты не обознался? - прошептал он.
       - Да нет, у меня глаз цепкий. Я же этого парня до войны видел и в войну приходилось. Мы с ним в поезде ехали от Москвы. Это когда я коробки Луки Шерстакова пораскидал...
       Больше Иван уже не слушал рассказов Антона. В каком-то полусне додал он на воз последние снопы, помог утянуть и увязать веревкой воз. Но на вопросы Антона не отвечал. Он даже не ответил и на окрик Ерыкалы, взял Матрену под руку и зашагал с ней в деревню, переполненный думами о Василии. "Вздремну немножко, - прикидывал он в уме, - и пойду. За ночь дойду. Не так уж я устал, чтобы не дойти до госпиталя и не повидать Васю".
       Так взволновали и обрадовали Ивана эти вести-слухи о друге, о Василии, что он уже не мог усидеть в Лукерьевке, не мог не увидеть этого человека, которого считал для себя нужнее всего и чья судьба волновала его не менее своей собственной судьбы.
      

    14. НАДО ГОТОВИТЬСЯ К ДРАКЕ

      
       В госпитале Василия положили в неудобной комнате, у входной двери. Все шумы улицы доносились сюда и утомляли. А сон был неспокойный, кошмарный. Казалось Василию, что он попал в засаду и на него наступает с колотушкой в руках тот самый сторож в брезентовом плаще и в валенках с калошами, который участвовал при аресте подпольщиков в 1915 году в саду и на квартире московского зубного врача Бермана.
       Обливаясь потом и стараясь отбиться от наседавшего на него старика, Василий с трудом проснулся. В соседней комнате стонали и бредили в духоте раненые.
       Через верхние не забеленные краской стекла длинного узкого окна бил жаркий поток ослепительного солнечного света. Падая на грудь Василия и захватывая его подбородок с густой черной щетиной, луч жег, и Василий сделал конвульсивное движение, чтобы скрыться в тень. Но отодвинуться оказалось некуда: узкая раскладная койка стояла у самой стены с высокой масляной панелью орехового цвета.
       - Сестра, пить!
       Василию никто не ответил. Сердитый голос сестры слышался из-за двери.
       - Сказано, нету, значит нету! И уходите, пока я не позвала начальника! - В коридоре началось топанье и сопение. Потом шум борьбы прекратился, взвизгнул металлический засов. Высокая мужеподобная сестра возвратилась в палату, ворчала с негодованием: - Мужичье! Барабанит и барабанит, будто ему не госпиталь, а постоялый двор...
       - Что там такое, сестра, кто стучит? - спросил Василий.
       - Лежите, больной. Это не ваше дело. Какой-то мужик ломится к Шабурову и не верит мне, что у нас нет Шабурова...
       Василий чуть было не вскрикнул при этом известии. Но, быстро овладев собою, умоляюще поглядел на сестру.
       - Мы служили с Шабуровым вместе, его убило, - сказал он. - Впустите гражданина, я ему расскажу. Возможно, это родственник Шабурова... Прошу вас...
       Сестра странным взглядом молча посмотрела на Василия, рванула с вешалки запасный белый халат, вышла в коридор.
       Возвратилась она со светлоусым сероглазым мужчиной в настолько длинном белом халате, что полы его волочились по полу.
       - Разговоры не здорово заводите, больной! - предупредила сестра и направилась к двери в соседнюю палату. - К моему приходу чтобы закончили. Не хочу из-за вас получать выговор от дежурного врача...
       - Вот где, Иван Осипович, снова наши дорожки перекрестились, - радостно улыбнулся Василий, едва сестра скрылась за дверью.
       - Вася, живой! - смущенно восклицал Иван, упав перед койкой на колени и терзаясь болью при виде бледности и худобы своего друга. - Ну и то хорошо, что жив. А я узнал, что ты в госпитале, ночью же ушел. Накопилось в жизни, поговорить надо...
       - Вот и поговорим, - чувствуя внезапный прилив сил, сказал Василий. - Только называй меня Костиковым, не Шабуровым. Пока так нужно...
       Иван понятливо кивнул головой. Он почувствовал, что говорит с членом той партии, которую газеты называют "немецкой шпионкой" и которую обвиняют во внутреннем заговоре против Временного правительства, в срыве "Займа Свободы" и в постигшем русскую армию новом разгроме на фронте.
       - Так, значит, социалист-революционер Сыромятников порекомендовал вам купить землю у Евтеева, а теперь посылает карательные отряды пороть мужиков? - переспросил Василий, выслушав рассказ Ивана о положении в деревне. - А ведь мы с ним лежали когда-то на одних тюремных нарах, и он клялся тогда, что социалисты-революционеры, если попадет власть в их руки, никогда не обидят народа...
       - Брехал он все, брехал, - замахал Иван рукою. - Добрался до власти, стал таким же кожедером, каким был раньше земский начальник или жандарм. Все они такие, революционеры, до власти дорвутся и хлещут народ плетью. Где же теперь выход, скажи мне...
       - Теперь надо готовиться к драке, Иван Осипович!
       Василий говорил горячо, взволнованно, будто все в нем кипело и бушевало. Его Иван мог бы слушать целые сутки, но мужеподобная сестра вернулась и сказала:
       - Уходите, врач ходит по палатам! - она бесцеремонно стянула с Ивана халат, чуть не взашей вытолкнула из палаты. - Сказано, уходи, значит, нечего сопротивляться...
       На улице Иван еще долго стоял, всматриваясь в высокое узкое окно с забеленными краской стеклами, будто можно было увидеть за этим окном раскладную койку и лежавшего на ней раненого друга, слова которого зажгли сердце, звали к действию.
       ...Дома у себя Иван застал знакомого крутоверховского мужика. Разговорились.
       - Наши Сероуховы и Помельниковы, богачи несметные, передали списки карателям. Включили всяких - кто землю захватывал, кто дезертир, кто с большевиками заодно. Мне успели сообщить, я в стог прошлогодней соломы забился, всю эту страсть видел своими глазами, - рассказывал мужик, крестился, икал от еще не выветрившегося ужаса. - Прямо на выгоне мужиков наших пороли шомполами. Разложили как поросят, на соломе и пороли. А потом связанных и подожгли. Мой сосед, Мишка (ты его знаешь, корноухим прозывали, так как в детстве Сероухова свинья ухо ему отгрызла), сгорел до смерти... Сбывается вот предсказание библии о скором конце света и что сосед восстанет на соседа, брат на брата...
       - Ты мне про библию молчи! - сердито перебил Иван собеседника. - Буржуйская власть нас порет, а мы сдачи боимся сдать...
       - Да ведь обидно, - снова заскулил человек. - Ежели бы нас за воровство пороли, то и пусть, а то ведь за божью землю...
       - Зря они тебя не нашли в омете и не отдули шомполами до крови, - хмуро сказал Иван. - Таких вот, как ты, власть всегда может пороть и приговаривать: "Мы тебя порем за воровство, чтобы ты не воровал колосья со своего поля!" Ты и согласен будешь. Вот какой ты есть, с такими землю не завоюешь и не удержишь в своих руках...
       - В чем это я провинился? - отодвигаясь подальше от Ивана и косясь на него прищуренными серыми глазами, спросил взлохмаченный крестьянин. Он подергал себя за рыжие усы, оскалил от боли зубы. - Разве я за помещиков?
       - А в том и провинился, что при помощи библии хочешь землю перестраивать. Такой теленок очень даже для власти удобен: по левой щеке хлопни, правую подставит. Прямо, как поп учит. Тебя, черта рыжего, надо бы исчесать шомполами, чтобы ты обиделся и злее стал. Тогда бы у тебя и мысль появилась правильная. Да ты не бойся, я тебя не буду бить. Сиди и слушай...
       Иван рассказал мужику слышанное от Василия и то, во что сам верил и сам выстрадал на дорогах и перекрестках жизни.
       - Теперь вот про Учредительное собрание разговоры. А мне ученый человек сказал, что мы не должны промахнуться, должны готовиться к драке, - продолжал Иван. - А если промахнемся, в один счет посадят нам на спину какого-нибудь черта, похуже Николая кровавого. Да еще как расхвалят паразита, выше бога поднимут... скажу вот тебе про нашего Ерыкалу и про Дуську Бухтееву. Собрали они мужиков и начали читать книжку о генерале Корнилове. "Первый, мол, народный главнокомандующий генерал-лейтенант Лавр Георгиевич Корнилов, его и поддерживайте". А какой же он народный? Спроси, если хочешь, у Гребенкова. Сейчас он, по газетам слышно, живет в деревне Родионовке Дмитриевского уезда, работает председателем Амонского волостного земельного комитета, а на фронте был с нами вместе. Хорошо этого Корнилова знает во всей паскудности его души.
       Мы на фронте узнали, что Корнилов не казак-крестьянин, как обрисован в книжке, а сын царского чиновника на хлебных должностях. Да и воевал он с нами по соседству. Из Галиции мы тогда отступали, в апреле. Корнилов тогда сорок восьмой дивизией командовал. Завел он с перепугу свою дивизию в окружение к немцам, а сам убежал от страха в лес. Тысяч шесть солдатских душ, говорят, в плен попали.
       Проголодался Корнилов в лесу, навострил нос на кухонный дымок и... ушел в плен. Только из плена помог ему бежать при случае один чешский фельдшер. Этот фельдшер и сам бежал к русским, нам потом рассказывал обо всем этом приключении.
       А Ерыкала с Дуськой все это наоборот в книжке вычитали. Побег Корнилова из плена называли они героическим и гениальным планом. Корнилов, мол, знал, что делал: он, хотя и попал в плен со всей своей дивизией, зато разведку произвел и ухудшил продовольственное положение противника, заставил его прокормить целую русскую дивизию пленных.
       Вот и призывали они нас отдать голоса за этого мудрого генерала при выборах в Учредительное собрание. Теперь ты знаешь, какой он "мудрый". Надо таких удавливать на веревке, чтобы он не переводил христианский мир. И писарей, которые книги составляют о таких "мудрых" генералах, тоже надо удавливать. Это же люди без стыда и совести, за одну свою шкуру дрожат и восхваляют генералов.
       - Кто же такую книгу написал? - спросил гость, осмелев и заинтересовавшись рассказом Ивана.
       - Мне один образованный человек рассказал, что книгу о Корнилове написал Завойко, адмиральский сынок и владелец поместья в Подольской губернии.
       В нашем полку и даже в нашем взводе служил человек из местечка Дунавцы. Рассказывал, что Завойко спекулировал разными товарами-сахаринами и был дворянским предводителем в Гайсинском уезде. Революция девятьсот пятого напугала его до смерти. Тогда собрал он всех крестьян местечка на сходку, подарков надавал, потом и угрозой прельстил, чтобы его вместе с сыновьями записали в крестьянское сословие. Теперь он этим прославляется и называет себя и Корнилова народными сынами. До чего же они, богатые прохвосты, носом чуют, куда надо повернуть. Вот и вчера знаменские мужики рассказывали в городе, что Шерстаков Лука семейное собрание провел и наказал сыновьям, внукам и правнукам в бедняцкое сословие записаться для отвода от себя всякой народной грозы...
       - Хрустко, видать, приходится Шерстаковым...
       - А как же, они чуют, что народ готовится к драке...
       - Ива-а-ан, Ива-а-ан! - постучав в окно, закричал с улицы Андрей Баглай. - Выходи скорее, такое делается на улице...
       Иван вместе с гостем опрометью выбежал из хаты.
       - Папка, папка! - кричали наперебой Сережка и Танька, прибежавшие со школьного бугра. - Там идут Катериновские, Бутырские, Новоселковские, Лесковские кулаки и попы - туча тучей. Ерыкала с ними, Галда с ними, Наталья-матушка. Идут все линиями и поют за царя...
       Теперь и сам Иван и все набежавшие к его хате мужики увидели и услышали происходящее: от земской школы, стоявшей на бугре, широкий людской поток медленно и величаво катился под гору. Трепыхались над ним трехцветные монархические знамена, сверкали церковные хоругви, поблескивали золотые и серебряные ризы на священниках, солнце жаром играло в медных и золотых окладах икон, на золотых рамах портретов Николая II и членов августейшей семьи.
       "...Многая лета, многая лета,
       Православный русский царь!
       Дружно, громко пелась эта песня
       Прадедами в старь...
       Дружно, громко и теперь
       Народ ее твердит,
       С ней на целое полмира
       Имя царское гремит..." - шумели многочисленные голоса.
       Впереди манифестации шагал с золотым крестом в руках, в серебряной ризе красавец-священник, любимец супруги сенатора Похвиснева, Елизаветы Алексеевны, служитель престола церкви в Екатериновке, иначе - в Малых Бутырках.
       Светло-русый, с крохотной курчавой бородой, с румяным лицом и кротким выражением голубых добрых глаз он казался людям олицетворением ангельской справедливости, почему и многие-многие присоединились к возглавляемому им шествию.
       - Видишь, они уже организовались, - шепнул Иван крутоверховскому мужику. - А ты о библии говоришь! Царя на шею желают нам вернуть...
       - Расшарахать надо! - пощипывая свою козлиную бородку, предложил Андрей Баглай.
       - Я тоже такого мнения, - сказал Иван и тут же обратился к Антону Упрямову: - Ты что думаешь?
       - Ничего не имею против. Расшарахать, так расшарахать.
       Шествие остановилось у Кочанова амбара, начался молебен.
       Мимо собравшихся в Бригадновом проулке мужиков под руководством Каблукова Ивана, спотыкаясь и крестясь на ходу, пробежала к красивому священнику перегнутая пополам горбатая Гаврилиха с поминальником и просфорной сумочкой в руке.
       Это одинокая вдова. Жила она на падине в прокопченной дымом хате с соломенной крышей, томилась ожиданием весточки о сыне, Митеньке, пропавшем в боях еще с декабря 1914 года. Вера, что сын вернется, поддерживалась в Гаврилихе служением молебнов о его здравии и тем "знамением", которое послала ей природа: под воздействием двух перекрещенных световых полос, падавших на картофельный огород из двух окон Гаврилихиной избы (Вдова не гасила ламп всю ночь, чтобы Митенька не заблудился, а световой крест образовала с помощью направляющих фанерных щитков), вырос из картофельной ботвы живой зеленый крест - символ счастья матери.
       Вслед за Гаврилихой пробежал Петя дурачок в исподней рубахе и подштанниках, с целым иконостасом крестов и медалей на груди. Петю звали в шутку "генералом". Мечтал он всю жизнь, что вот-вот позовет его царь и сделает управляющим всей России. Так в этой мечте он поседел, не дождался. Теперь, услышав пение о царе, упал на колени рядом с Гаврилихой перед красавцем-священником и молился, слушая странное, тревожащее душу, пение и шевеля голыми потрескавшими пятками, на которые садились злые мухи.
       Пока шел молебен, мужики под руководством Ивана Каблукова подготавливались к драке, приняли свой план напасть на монархистов с помощью пожарных машин.
       Через полчаса, когда манифестанты вышли на церковный выгон, загудел набат. Подымая столбы пыли и отчаянно звеня и грохоча, с разных сторон помчались к манифестантам повозки с противопожарными машинами, бочки с водой.
       Люди не успели ахнуть от неожиданности, как машины были развернуты для действия. Стоявшие у ручек насосов добровольцы начали качать с невероятной быстротой. Расправленные и удерживаемые на руках заговорщиков парусиновые шланги вздулись от напора воды, у брандспойтов встали Назаркин Иван и Жилин Михаил, тонконогий бегун, с которым не могли состязаться даже самые резвые лошади.
       - Искупаем монархистов! - жестяным голосом кричал Жилин. - Давай, ребята, качай!
       - А ну, черти косматые, ну! - отзывался с другой стороны Назаркин. Шевеля подстриженными усами, он прицелился свистящей прозрачной струей воды сначала в красавца-священника, потом в Ерыкалу и в других, сгрудившихся у вынесенного на выгон стола со скатертью и хлебом-солью.
       Несколько рослых мужиков с красными лицами и подстриженными в кружок промасленными волосами, обороняясь от струи выставленными вперед локтями, ринулись к Назаркину. Но тот, искусно маневрируя бурым брандспойтом с острым медным наконечником, сбивал атакующих с ног секущими ударами струи, обратил их в бегство. Тогда в толпе манифестантов началась паника.
       Над мокрыми разбегающимися по выгону людьми насмехались, им улюлюкали глазевшие зрители. Понабежали фронтовики и молодые парни. Они догоняли беглецов, вырывали и затаптывали в грязи и пыли монархические знамена.
       Добрый священник колотил крестом по чем попало манифестантов, мешавших ему бежать подальше от водяной свистящей струи. Светлые космы его волос были взброшены струей с затылка на макушку головы и торчали мокрыми султанами. Наперсный крест на серебряной цепочке сбился подмышку. Застежка ризы порвалась, сама риза волочилась за священником, будто сползающая с него серебряная кожа. Лицо священника было перекошено от испуга и злобы, расширенные глаза потемнели, он шептал и выкрикивал проклятия.
       Под общий шум разгона монархической манифестации начались на выгоне частные драки: люди сводили счеты за давние обиды.
       Широкоплечий невысокий крепыш с синими глазами и небольшой окладистой русой бородой, прозванный в народе Гришкой Синяевым, тихонечко подкрался к долговязому Лебедькову, хохотавшему вслед мокрому попу и с размаху ударил его кулаком в бледное интеллигентное лицо.
       Упав на землю, Лебедьков повернул голову и увидел Гришку Синяева, который стоял над ним с широко расставленными ногами и с так нацеленной головой, будто хотел боднуть каждого, кто посмеет вступиться за Федьку Лебедькова.
       - Я тебя, прохвоста, бью за идею! - хриповатым голосом сказал Синяев: - Отбил ты у меня старую невесту, а потом и новую прозвал "куницей"...
       - Сволочь ты, Гришка! - возразил Лебедьков. - Не я же прозвал твою Василиху "куницей", а Кузьма Палыч, староста...
       - Ты еще возражать!? - закричал Синяев и размахнулся успетком. Но ударить не успел, так как Лебедьков крикнул:
       - Чур, лежачего не бьют, не бьют!
       - Хорошо, поднимайся, - ответил Синяев, задержав удар. - Я тебя настояк смажу по уху...
       - Нет уж, спасибо, до вечера пролежу, пока наши соберутся, с тебя кожу спустят...
       - Тогда получай без правила! - Григорий размахнулся сапогом во всю богатырскую мощь, но Лебедьков мгновенно вильнул в сторону, и его обидчик, не сдержав равновесия, упал. А пока поднялся, Лебедьков был уже далеко, не догнать.
       Кроме того, послышались крики:
       - Везу-у-ут, везу-у-ут!
       - Кого же там везут? - огляделся Синяев по сторонам. Люди бежали вперегонки, поспешая на Лукерьевскую дорогу. Гришка Синяев побежал тоже.
       На колокольне в это время набат прекратился, начался тоскливый похоронный перезвон.
       Когда миновал Гришка церковь и ограду, увидел эскадрон конников с обнаженными клинками у плеч. Охватив с трех сторон орудие, на лафете которого стоял высокий свинцовый гроб, конники не разрешали никому подходить к гробу, хотя люди уже узнали, что это привезли с Кавказского фронта прах убитого там священника, отца Ивана.
       - Опасно, господа, опасно! - кричал чернобородый поручик на толпу. - Возможны чумные заболевания или холерные, так что никакого вскрытия гроба, никакого прощания, кроме как на расстоянии...
       Медленно катилась пушка с гробом на лафете, медленно ехали конники со сверкающими клинками, медленно нарастала и приближалась толпа людей.
       Прекратились драки, улеглись страсти. Стряхивая с себя грязь и воду, монархисты присоединились к траурной процессии. На лицах всех людей царило изумление: зачем пошел этот священник добровольцем на фронт, оставив молодую жену и богатство? О каком счастье мечтал он, получив турецкую пулю в сердце?
       Свинцовый гроб миновал нищие хатенки Филиппковых и Прошенковых, Коровчихиной и Ховрошка на пригорке. Сюда заходил когда-то отец Иван, отрывая пятаки от нищих доходов оборванных крестьян. Теперь вот прах его безмолвно лежал в тяжелой броне свинца.
       Потом гроб провезли мимо утопающего в кустах вишен и сирени домика псаломщика Василия Воскобойникова. Сам он даже не вышел, а его красавица цыганка-жена с дочкой Клавой, похожей на черную розу (Так мила и смугла) испуганно выглядывали на похоронный кортеж из-за раздвинутых ветвей живой ограды.
       Гроб остановили против высокого дома с зеленой железной кровлей и убранными в железные цветы двумя трубами с серыми выпуклыми сетками над каналом. Это был дом погибшего священника.
       Через двор от него тянулся длинный-длинный низкий одноэтажный дом с многочисленными перегородками и окнами, с немазаными стенами и огненно-красной железной кровлей, усыпанной осколками кирпичей и костей.
       Вся многочисленная семья обитателей этого дома - богачей Толстопятовых - попрятались от опасного гроба, запыленного пылью дальних дорог и зараз. Лишь старик Перфиша, похожий на Николая угодника своей сединой и бакенбардами, приоткрыв дверь, глазком посматривал на гроб и думал о погибшем священнике: "Молился ведь, а все равно убила басурманская пуля. Избави нас, боже, от участи его..."
       Во дворе билась и кричала овдовевшая молодая попадья. Два офицера держали ее под руки, уговаривали. Но на все ее просьбы вскрыть гроб, чернобородый начальник неумолимо отвечал:
       - Не приказано, опасно!
       Тоскливо было вокруг. Жужжали мухи и овода, брыкались и свистели хвостами оборонявшиеся от укусов насекомых лошади.
       Погребальная панихида состоялась посреди обширного выгона. Отпевал коллегу красавец священник из Екатериновской церкви, не выдержав перед мольбой вдовушки.
       Окончив отпевание, священник приказал снять с гроба рогожи. Их зажгли на костре. Потом пламенем факела священник обмахнул весь гроб на лафете пушки. А когда погас костер и погорела зараза, даже образовались на гробу свинцовые наплывы расплавленного было, потом застывшего металла, гроб сняли и понесли в ограду, где рабочие подготовили могилу.
       - Погодите, погодите! - послышался голос всем известной в этих местах капитанши Анны Ивановны. Она сидела в шарабане рядом со своим любовником, местным ветеринаром, у ее ног сидел Поликарп Васильевич Сапожков. Белый мерин о трех ногах (четвертая, передняя, была толще бревна и он носил ее навесу) гордо расталкивал людей головой, пробираясь к гробу. - Погодите, люди! Привезла я, изловила скудельника, ктитора нашего. Сейчас он вам слово скажет насчет могилы... Ну, говори же, слушают люди!
       Пощипывая клинышек бороды и заикаясь, Поликарп Васильевич заговорил без желания, просто боялся, что иначе капитанша осуществит свою угрозу и расскажет людям, что застала его в постели со своей любовницей, Марьей Петровной.
       - Я пока живой, а отец Иван мертвый, погиб за Отечество, вечная ему память и царствие небесное! Вот поэтому и по просьбе уважаемой нами Анны Ивановны, уступаю ему свое место в церковном склепе и прошу там его на вечное усыпление похоронить...
       Не имея сил говорить дальше от расстройства, Сапожков достал из кармана связку ключей, направился в церковь. Вслед за ним понесли гроб на рушниках. Когда же подвесили гроб крючками на массивные цепи в склепе под колокольней, в ограде прогремели три ружейных залпа: эскадрон, поскакав тысячу верст от фронта, отдавал усопшему воинские почести.
       В этот же день и в этот час на кладбище Покровской церкви великомучеников крутоверховские крестьяне опускали в землю шесть гробов с трупами своих соседей, измученных до смерти и сожженных карателями Керенского.
       Там не гремели ружейные залпы. Стоял стон сирот и вдов. Вдруг все увидели невысокого смуглого человека в солдатской шинели. И узнали его: это был Дорофеев, бывший батрак барина Арцыбашива, теперь пришел с фронта.
       - Товарищи! - воскликнул он, взобравшись на могильный холмик и подняв руку с зажатой в ней солдатской зеленой фуражкой со сломанным козырьком. - Не плакать надо сейчас и не стонать, а крепить наши ряды, чтобы в другой раз не приехали каратели и не убивали бы, не жгли нас. Хватит терпеть! Надо готовиться к драке!
      
      
      
      

    15. НАКАНУНЕ

       Бухтеева Дуська привела с собой группу избирателей на участок и потребовала принять бюллетени с именем экс-императора Николая Романова в депутаты Учредительного собрания.
       - Арестовать ее! - потребовал Кузьма Сорокин, вошедший вслед за монархистами в помещение. - Она требует восстановить на престоле вампира-царя, отправленного вместе с семьей в Тобольскую ссылку...
       - Не имеете права арестовывать, - неожиданно раскрылив руки и защитив Дуську от бросившихся к ней мужиков, закричал Белоруссов, член ЦК партии социалистов-революционеров. - Предупреждаю, за бесчинство будете отвечать перед законом. Вас большевики зовут к бесчинствам потому, что сами думают захватить власть самочинно и самочинно управлять Россией. Остепенитесь, товарищи! Не в бюллетене дело: гражданка Бухтеева протестует против надвигающегося большевистского произвола и вы должны ее понять...
       - Да мы и так понимаем, - прервал его Сорокин. - Она открытая контрреволюционерка, а вы - ее социалистический щит. Недаром пришлось вас на диспуте в Старо-Оскольской гимназии запереть в чулан, чтобы не разглагольствовал разные пакости...
       - Ну вот, видите, сами слышите, - оттирая Бухтееву спиной поближе к двери, кричал Белоруссов. - Сорокин большевик, потому и кричит по узурпаторски. Верно, он мне руки назад выкручивал, когда в чулан тащил. Если таких допустить до власти, они всему народу руки повывернут. Призываю вас, граждане, к бдительности. Голосуйте за список  1, за социалистов-революционеров. И вам советую голосовать за этот список, если хотите счастливой жизни, - обернулся он к бледной и трясущейся от страха Бухтеевой. - Вот, глядите, до чего большевики довели женщину, до нервного потрясения...
       Сорокин хотел что-то возразить Белорусскому, но в этот момент Иван Каблуков выхватил из кармана гранату-бутылку и на виду у всех шлепнул ею Белорусского по щеке, потом грохнул Бухтееву по голове. Та вскрикнула и присела на пол.
       - Сволочи! - заругался Иван, пряча гранату. - Сколько же вас развелось в России? Как блохи, везде прыгаете и людям житья не даете...
       В тот же день Ивана арестовали, отправили в город в городскую тюрьму. А дней через пять в Старо-Оскольский "Смольный" зашел широколобый бритый человек с гладко причесанными светлыми волосами и толстыми шнурами тугих усов под коротким мясистым носом. На боку, у туго перехватившего в талии военную гимнастерку ремнем, желтела кобура с торчавшим из нее колечком "Нагана".
       - Унтер-офицер Восемьдесят Восьмого Сибирского полка! - отрекомендовался он члену военной комиссии Совдепа Сорокину Кузьме. - Прибыл в ваше распоряжение вместе с товарищами - Наумовым из Симферополя, Кисловым из Николаева, Анпиловым из села Чуфичева...
       - Пошире о себе расскажите, - приподняв картуз над седой стриженой головой и блеснув темными глазами, потребовал Сорокин. - Да и фамилию свою назовите, имя и отчество. Мы ведь не боги, чтобы самим все это наперед знать...
       - Извиняюсь за упущение. Зовут меня Николаем Александровичем Лазебным. Работал я раньше подпаском в Рождественском имении графа Орлова-Давыдова. В девятьсот пятом проводил сходку крестьян в селе Мышенка вместе с Павлом Бурего, социал-демократом из Старого Оскола. Обсуждали мы вопрос о захвате графской земли, но тут налетели жандармы. Мне удалось вышибить раму и скрыться. В ноябре девятьсот восьмого призван в армию, попал в Кременчугскую артиллерийскую команду... Что, может быть хватит? - остановился Лазебный, приняв хмурое выражение лица Сорокина за неодобрение.
       - Рассказывай, рассказывай дальше, - поощрил Сорокин. - Я, признаться, люблю слушать про боевую жизнь. А тут мысль пришла насчет твоего определения, биография нужна... Да садись ты, не торчи перед глазами.
       - За чтение газеты "Пролетарий", - продолжал Лазебный, присев у стола, - посадили меня на пять суток строгого ареста, в Кременчуге. Ну, тут я познакомился с писателем Рубановым. Умственный человек. Брал он меня с собою в город, когда увольнительные давали. Познакомил он меня с чиновником Кременчугской городской думы, с Мерцаловым. А тот оказался членом подпольной социал-демократической организации. Он учил нас, как вести работу среди солдат против царизма, снабжал нелегальной литературой. Жандармерия выследила военную группу, тогда Мерцалов помог мне перевестись на работу в Николаевский артиллерийский склад. Там, изучая пиротехнику, я выполнял поручение социал-демократической организации - вел кружок рабочих на Николаевском судостроительном заводе.
       Однажды беседовал я с людьми о деле еврея Бейлиса и о несправедливом суде в Киеве, а нас подслушал один провокатор и выдал. Меня и товарищей держали под арестом, а тут война нагрянула. Конечно, мне не доверили пиротехнику, послали носильщиком в передовой перевязочный отряд 79-й пехотной дивизии.
       Там оказалась подходящая обстановка для работы среди солдат. Я даже составил антивоенную пьесу "Кумова могила", потом спектакль разыграли. Старший врач Воробьев разгадал нашу пьесу, и на другой день попал я на позиции 314-го Ново-Оскольского полка.
       Должно было начаться наступление, но пришел строгий приказ немедленно переформировать полки из четырех батальонного состава в трех батальонные. Наш батальон оказался лишним, послали его во вновь формирующийся 88-й Сибирский стрелковый полк. В нем я пошел в гору, когда царя свергли: сначала избрали председателем полковой писарской команды, потом - в секретари полкового солдатского комитета, потом и в делегаты 5-го армейского корпуса.
       С группой товарищей (они сидят а приемной, не дадут соврать, спросите их) мы подняли полк на восстание и отказались солдаты наступать в июле... Восстание Правительство подавило, начались аресты... Куда же нам? Сделали "липовые" документы, будто бы командируемся в распоряжение Старо-Оскольского воинского начальника, добрались до Старого Оскола и вот явились к вам... У воинского начальника нам, сами понимаете, делать нечего... И мы с оружием приехали, годиться...
       - Это верно, - почесав в затылке, сказал Сорокин. - У воинского начальника вам делать нечего, а у нас найдется работа. Мы ведь сейчас живем вроде как накануне Великдня: готовимся и готовимся, а все мало и мало. Вот, например, имеется у нас отряд Красной гвардии. Командует им Завьялов, из офицеров. А нужен еще отряд... Командир требуется. Вот что, товарищ Лазебный, идем-ка мы сейчас на митинг, на Верхней площади. Ну, речь твою послушаем. Кстати, там будет член военной комиссии, Мирошников, вместе и решим... А мысль у меня есть - поставить тебя командиром второго красногвардейского отряда...
       Митинг был бурным. Тут и обсуждали кандидатов в Учредительное собрание, высказывались за большевистский список  5, и снова приняли резолюцию против военного "Займа Свободы", и говорили о необходимости увеличить численный состав отряда Красной гвардии и о том, что нужно создать второй городской отряд. Наконец, предоставили слово Лазебному.
       - Товарищи, я хочу начать словами Манифеста Шестого съезда большевиков, - сказал Лазебный. Он достал из кармана маленькую брошюрку и, полистав ее, громко прочел: "... Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!" - Вот, товарищи, все ясно, что и как нужно делать. Кроме того, жизнь показывает наши пути-дороги. В газете "Меч Свободы" прочел я сегодня важные сообщения: мирная демонстрация в Белгороде, организованная Советом Рабочих и солдатских депутатов, потребовала передать власть в руки Советов, отменить смертную казнь и освободить политических узников, установить контроль над производством и распределением продуктов, немедленный переход всей земли безвозмездно в руки земельных крестьянских комитетов.
       Конечно, товарищи, мы стоим за это же самое. Но никто, как видно, не позволит нам мирно осуществить наши желания. Контрреволюционные силы готовятся к разгрому народа. Кое-где уже перешли в наступление. В Ямской слободе города Курска контрреволюционные офицеры напали на собрание рабочих в "Татьяновском бараке" и разогнали его. Имеются раненые и арестованные. Старооскольская городская дума формирует контрреволюционный отряд "защиты демократии от надвигающейся анархии". Кулачество села Бродок помогло начальнику милиции Трубавину арестовать большевика Межуева, и он теперь заключен в тюрьму за призыв к захвату земли помещика Солнцева.
       По всем городам губернии организуются офицерско-юнкерские отряды. Курский губернский "Народный совет" решил с начала октября именоваться "Комитетом общественной безопасности". Все это означает, что над революцией нависла новая опасность. Мы не имеем права оказаться безоружными перед лицом такой опасности. Я лично и мои товарищи-фронтовики объявляем себя ядром второго отряда Красной Гвардии в Старом Осколе и призываем трудящихся записываться в этот отряд, который будет в распоряжении "Смольного".
       ...К вечеру в отряд записалось сто пятьдесят человек. Начальником его был избран Николай Александрович Лазебный.
       События же в городе разрастались, как снежный ком, катящийся с горы в оттепель и по молодому снегу.
       - Или нас побьют или мы должны побить совдеповцев! - кипятился "неустрашимый" председатель городской думы-четыреххвостки, Магницкий. Это учитель словесности в духовном училище, кадет по партийности. В городе его называли шаром: толстопузый, седой, розоволикий, он, казалось, не ходил, а катался по тротуару, так как его короткие ноги совершенно не были видны под длиннополой синей поддевкой, которую он не снимал с плеч в холод и жару.
       - Нас не должны побить, - усмехаясь, возражал Магницкому его шеф и покровитель, настоящий хозяин думы, купец Федор Васильевич Дьяков. Этот человек не научился за всю жизнь самостоятельно подвязывать себе галстук, но был образован и умен, имел даже предложение занять профессорскую должность по кафедре юридических наук при Тифлисском университете. - Нас не должны побить, мы умеем маневрировать...
       - Святая истина, - крутился вокруг Дьякова думский секретарь Красников, социалист-революционер, человек с несомненными талантами подхалима и взяточника и с тугоплавкой внешностью: прилизанный и влажный, будто из воды вылез. Сквозь редкие рыжеватые волосы светилась розовая кожа обозначившейся плешины, серые плутоватые глаза неспокойно бегали из стороны в сторону, губы презрительно оттопырены, морковного цвета лоб сверкал жемчужинами пота. Потел Красников от напряжения и боязни промахнуться перед начальством. - Святая истина, с этим вашим маневром. Я даже в мемуары записал...
       - Что ты записал, дурак? - обернулся к нему Дьяков. - Сейчас же дай мне прочитать!
       - Извольте, я мемуары в столе храню, под замком...
       - Гм, гм, - кряхтел Дьяков, читая мемуары Красникова и не обращая внимания на умильно устремленный на него взор автора. - Наблюдателен этот мемуарист, тала-а-ант...Ишь, черт, как чеканит... - Дьяков покрутил головой и еще раз перечел обведенное красным карандашом, перечел не в слух: "Федор Васильевич, безусловно, гениален, умеет в политике учуять направление на далеком расстоянии. Разве же это не признак гениальности, если в день свержения монархии, он выступил с заявлением об отмежевании от своих богатых дядей - владельцев крупного деревообделочного завода и ряда ссыпных пунктов, особенно от Ивана Алексеевича, состоявшего во директорах тюрьмы. Ведь после этого заявления старооскольцы признали в Федоре Васильевиче демократа-народника. Но он видит и метит еще дальше. Это видно из его еще более гениального поступка: Федор Васильевич вмешался в публичную драку своего дяди, Ивана Алексеевича, с рабочими, когда они освобождали солдата-дезертира из тюрьмы, и так отменно отколотил своего дядю, что рабочие торжественно покачали на руках Федора Васильевича, ставшего их любимцем, и к закрепленному за ним прозвищу "народника демократа" прибавили новое: "Пролетарский волкодав". В десницу такого человека вложить бы можно было хоть императорскую власть..." - Гм, гм, гм. Да, тонко и наблюдательно... Беру слова обратно, так как дурак такие тонкие мысли не сумеет облечь в письмо... Спрячь мемуары, придет пора, опубликуем их в золотом переплете...
       Красников радостно вздохнул. "Значит, не промахнулся, - мелькнуло в мозгу. - Значит, он мне верит и залечит мои раны, нанесенные рабочими механических мастерских. Ведь они, сволочи, отозвали меня из Совдепа, помешали моим планам..."
       - Будем жить надеждой, Федор Васильевич. Спасибо за ободряющие слова, - Красников поклонился, одернул короткие рукавчики серого своего "демократического" пиджачка. - Хотелось бы вот теперь услышать от вас, Федор Васильевич, какой же новый маневр применим в борьбе с большевиками?
       - А вы лучше со своим начальником подумайте, - показал Дьяков глазами на нахмурившегося Магницкого. - Подумать есть о чем: и о "Займе Свободы", и о квартирной плате, и о втором отряде Красной Гвардии при Совдепе... Подумайте, а я пока пойду...
       Уходя, Дьяков все же успел тайком подмигнуть Красникову, и тот понял, что нужно придти к Дьякову на квартиру и секретно о чем-то поговорить. Чуть заметным кивком головы Красников дал согласие и покосился на спину Магницкого, вставшего у окна и задумчиво смотревшего на улицу.
       Городская дума была в желтом двухэтажном здании против Николаевской церкви. Внизу находился магазин купца Сафонова с дегтем и булками с изюмом. Через стенку помещалось управление милиции.
       На второй этаж здания, где размещалась Дума, из нижнего коридора вела длинная деревянная лестница с покрытыми ковром ступеньками. Мусору было полно на ступеньках, так как все курили и рвали бумаги, а сторож решил, что подметать и не стоит: снова набросают окурков, нарвут бумаг.
       После подавления корниловского мятежа в Думу особенно много приходило людей, в зале заседания было шумно: даже на закрытые заседания нередко врывались рабочие и вмешивались в дебаты, говорили от имени "Смольного".
       Новые дебаты о "Займе Свободы" начались по хитроумному плану Дьякова, который замыслил провалить Магницкого и заменить его более гибким Красниковым на посту председателя. Красников знал об этом плане, внутренне радовался и пугался, внешне держал себя в рамках почтительного секретаря, готового услужить Магницкому. "Не промахнуться бы, не проиграть бы?" - колебался он, но все же шел шаг за шагом к намеченной цели и гадил, как мог, Магницкому, толкал его на провальные дела.
       Пять дней спорили о займе. Наконец, рабочие окружили городскую думу, ворвались в зал в большом числе.
       - На черта нужен нам этот заем! - кричали они. - Мы сами нуждаемся занять денег у кого-либо на пропитание семьи, а тут еще на военщину тянут...
       - Цены на продовольствие удвоены. А зарплата - старая...
       - Мы знаем решение Упродкома ввести новые покупные и продажные на хлеб. Это грабеж среди белого дня...
       - Князь Дондуков-Придонов, Курский губернский предводитель дворянства, получил льготы от правительства, а с нас заем тянут. Не желаем, к черту!
       - Нам нечем платить за квартиры, домовладельцы угрожают выселением. Требуем от Думы одернуть домовладельцев, иначе мы разгоним думу...
       - Оставьте зал, вы не приглашены! - кричал Магницкий на рабочих. Он волновался и катался шариком вокруг стола. - Немедленно оставьте зал, а то я вызову милицию!
       Дьяков молча наблюдал всю эту картину, хмурясь и тарабаня пальцами о крышку стола. Потом он кивком головы подал знак внимательно смотревшему на него думскому секретарю Красникову, который сейчас же попросил себе слово.
       Красников помнил свой утренний уговор с Дьяковым:
       "Поскольку милиция слаба и ненадежна, а Совдеп располагает реальной силой и двумя отрядами Красной Гвардии в городе, надо маневрировать уступками и прислушиваться к голосу рабочих о займе. Мы ничего не потеряем, если откажем правительству, но можем завоевать симпатии рабочих и всего населения. Пусть этот петух, Магницкий, хорохорится: нам он, неустрашимый, больше не нужен, пустим его в тираж. От моего имени внеси проект резолюции о займе".
       Эти слова звучали в ушах Красникова, он выучил их наизусть, столько переволновался, ожидая сигнала. И вот наступила, наконец, желанная минута.
       - Господа гласные! - приглаживая ладонью волосы, воскликнул Красников и начал ожидать тишины, которая устанавливалась медленно, с трудом. А когда установилась, Красников вежливо поклонился рабочим: - Господа, то есть граждане мастеровые! Нам вместе с вами предстоит сейчас принять исторически важное решение, соответствующее моменту и умонастроению. Вот в моих руках проект резолюции о "Займе Свободы". Проект составлен известным печальником о нуждах народных, уважаемым Федором Васильевичем Дьяковым...
       Гласные зашумели, Магницкий, пораженный неожиданным ходом-маневром Дьякова, встревожено начал кататься шариком у стола, то и дело вытирая платком розовое, густо вспотевшее лицо и широкую потылицу. Рабочие переглядывались и, усмехаясь, поталкивали друг друга локтями.
       - Но я прошу, тишины прошу, - простер Красников руки в зал. - Немножко терпения, резолюция краткая...
       Лишь через полчаса успокоились утомленные гласные, сел в кресло и как бы задремал в нем Магницкий. Тогда и Красников огласил резолюцию:
       "В ходе дебатов выяснилось, что "Заем Свободы" выпущен несвоевременно, почему и в Старом Осколе пока неприемлем".
       На этой компромиссной резолюции и остановились. Хотя перед тем Кузьма Сорокин заготовил от имени "Смольного" более ясную резолюцию: "Заем Свободы отменяем и ни копейки не дадим правительству на войну. Да здравствует мир всем народам!"
       Резолюцию Сорокина не голосовали, так как вбежал в зал заседания курьер "Смольного" и воскликнул боевое слово:
       - Фа-а-акел!
       Это было поздним вечером 14 октября 1917 года: в Старом Осколе получили телеграмму начальника гарнизонов Курской губернии генерал-майора Щеголева о запрещении под угрозой немедленного расстрела уличных демонстраций, собраний и митингов, о введении по всей губернии военного положения.
       В ночь, покинув зал городской думы, депутаты Совдепа собрались на экстренное заседание. Городская дума тоже заседала всю ночь. Те и другие обсуждали телеграмму Щеголева, но приняли противоположные решения:
       "Одобрить твердую меру генерал-майора по установлению порядка в губернии, - говорилось в решении думы. - Привести в боевую готовность отряд "Защиты демократии", принудительно взыскать с неплательщиков квартирную плату, выселить Совдеп из самочинно занятого им дома купца Дягилева, взыскав арендную плату за прошлые месяцы. Просить комиссара Гроздинского о полном содействии".
       "Приказ генерала Щеголева не выполнять, - гласило постановление "Смольного". - Послать представителей Совдепа в казармы гарнизона, в караульную роту и госпиталь для разъяснения солдатам текущего момента и склонить к невыполнению приказа о военном положении. Решение Старо-Оскольской городской думы о квартирной плате и о выселении Совета из дома купца Дягилева отменить и запретить думе в дальнейшем решать подобные вопросы".
       Магницкий внезапно заболел, а Красников, рекомендованный Дьяковым к исполнению обязанностей председателя, немедленно же помчался к Гроздинскому.
       - Комиссар правительства не должен оставить нас в беззащите, - стучал себя Красников в грудь и доказывал Гроздинскому, что теперь есть самая подходящая пора одернуть Совдеп и даже арестовать, чтобы он не мешал городской думе полновластно управлять делами. - Чего же вы молчите, товарищ комиссар? Как жаль, что нет в Курске губкомиссара Маркова, к нему поехал бы...
       - А вы поезжайте к Рождественскому, он теперь губкомиссар вместо Маркова, - хмуро возразил Гроздинский... Между прочим, я тоже уважал Маркова за его смелость и дальновидность, за глубокий анализ обстановки в губернии. Могу вас ознакомить с его телеграммой в Министерство внутренних дел. Был я там на днях, знакомили комиссаров...
       - Да, желательно, - согласился Красников, любитель всяких новостей и тайностей. - Будьте настолько любезны... Вам многое доступно, что для нас, низших чинов, скрыто за семью печатями... О чем же телеграмма?
       - О настроениях работников местных органов власти... Прикройте, пожалуйста, дверь на крючок, чтобы не вошли случайные... Об этом ни-ни...
       Набросив крючок и потолкав дверь ладонью для верности, Красников вернулся к столу, уселся.
       "Наблюдается стремление комитетов, - читал Гроздинский списанную им в МВД копию телеграммы Маркова от 15 сентября, - стремление комитетов, особенно крестьянских организаций, к переизбранию уездных комиссаров, которые наиболее неуклонно проводят в жизнь распоряжения Временного правительства. Со своей стороны с такими стремлениями по мере возможности борюсь и при поддержке правительства надеюсь ликвидировать.
       Увеличиваются ходатайства уездных комиссаров об установлении должности помощников ввиду переобремененности делами.
       Губернский исполнительный комитет постепенно фактически упраздняется, не имея определенного дела. Это объясняется неудачным его составом и переходом дела к другим организациям и учреждениям..."
       - Вот это же святая истина! - перебив Гроздинского, воскликнул Красников. - Если мы не дадим отпора Совдепу и его притязаниям-вымогательствам, наши дела перейдут к нему, а мы фактически упразднимся... Извиняюсь, что помешал, прошу, читайте дальше. Весьма интересно...
       Гроздинский вздохнул, продолжал чтение:
       "...Наблюдается общее увеличение преступлений, борьба с которыми затрудняется отсутствием хорошей милиции и тяжелыми условиями суда, который не пользуется доверием широких масс... Продовольственный комитет настроен пессимистически. Нет еще уверенности, что в связи с повышением продовольственных цен увеличится подвоз.
       Арест члена губернского исполнительного комитета Голощапова, который настаивал на захвате крестьянами земли и лесных разработок лесоохранительного комитета, вызывает недовольство крестьян-эсеров. Есть возможность на этой почве осложнения в Щигровском уезде
       Политические партии чрезвычайно слабы интеллектуально, настроены неопределенно, исключая эсеров, где преобладает максимализм..."
       -Но, позвольте! - снова прервав Гроздинского, воскликнул Красников. - Это же оскорбление. Максималисты совершают "эксы" - вооруженные грабежи и захваты денег в банках и магазинах, а губкомиссар поставил их в один ряд с нами, с социалистами-революционерами. Они даже организационно откололись от нашей партии еще в 1904 году, а в октябре 1906 года создали свой "Союз социалистов-революционеров-максималистов"...
       - Это не имеет значения, - устало взмахнул Гроздинский рукою. - Теперь все перемешалось. Про Епишку слышали? Ну вот. Это же член партии социалистов-революционеров. И громила какой, с колокольню ростом. Дети-и-на! А пошел в максимализм, в разбой. Милиция доносит, что резиденция Епишки где-то в "Горняжке". Может, пещера там есть или другое укрытие. Собак этот Епишка развел штук двадцать и нападает с ними на проезжих и прохожих, на торговых людей особенно: собаки сядут вокруг и лязгают зубами, пока Епишка грабит. Возрази если ему, он собак натравит, разнесут в клочья. А еще помогают ему - Петр Ляхов из Ездоцкой и Рябчуков Иван из Казацкой, извозчики, наши - социалисты... Вот и разберись, где граница между социалистами-революционерами и максималистами. Трудно быть комиссаром в такую пору. Вот Беккеру, тому легче жить. Просто этот Владимир Иванович родился, как говорят, в рубашке. Сидит в Продовольственном комитете, а держит все в своих когтях, как орел. И вид у него орлиный. Перед просителями он выступает не то, что мы, серенько одетые. Он обязательно наденет старорежимную фуражку с серебряным двуглавым орлом вместо кокарды. И никто ему ничего, а он выделяется, влияет. На днях беседовал я с ним, посоветовал осторожность, а он мне в глаза засмеялся и нотацию прочитал: "Я, сказал он, прислан из столицы в провинцию, должен поэтому выступать перед толпой обязательно в эмблемах власти, иначе перестанут почитать. Эмблема - это идея, а идеи всегда долго живут в сознании масс, отставая от обстановки. Я и сам однажды встал во фронт перед шутом, приняв его за генерала, так как он был в отличном мундире и при всех регалиях заслуг и власти. Вот как, не иначе, в жизни устроено". А я вот думаю и думаю, выгодно ли мне быть комиссаром уезда, если Беккер своим примером показывает, что можно жить выгоднее. Ведь он берется и устраивает любое дело, а ему платят. За умеренную взятку устраивает сынков и дочек спекулянтов в гимназию. Купчику Алентьеву Андрею из Ездоцкой сумел даже достать сверхизумительную "копию" метрической выписки о рождении его дочки, Варвары, в ...1925 году...
       - Ма-а-ать моя! - раскрыл рот Красников от удивления. - Да как же он на восемь лет вперед узнал, что у Алентьева родится дочка?
       - Да не узнал, - досадливо поморщился Гроздинский. - Дочка уже родилась, в девятьсот двенадцатом родилась. Ей уже пятый год, но она капризничает, кричит: "Не хочу быть с двенадцатого года, хочу быть с двадцать пятого!" Вот и папаша купил ей документ наперед, чтобы не старела...
       - Теперь понимаю, - засмеялся Красников. - Сбывается пророчество Иоанна Кронштадтского, что "встанут к кормилу власти люди, для которых преступление будет казаться доблестью, а честность - пороком". Не пропадет Варвара среди таких людей... Но, позвольте, мы отвлеклись: Варваре придется действовать потом, а вот сейчас... Я же к вам по конкретному делу...
       - Сейчас и о деле, - согласился Гроздинский. - Слушайте многомудрые заключительные слова телеграммы Губкомиссара Маркова. Вот они: "Крайняя необходимость издания закона о комиссарах". Это Марков писал, а законов до сего дня нет. Что же мне прикажете делать? - Гроздинский покрутил головой по-совинову, побегал по кабинету, давая жестами рук понять Красникову, чтобы тот молчал. А когда набегался, задышал в лицо Красникову, взвизгнул дисконтом: - Я, между прочим, правоверный католик и человек твердого характера. Мне совершенно безразлично, как говорил священник отец Петр Райский, кому служить, была бы выгода. Вот и прошу не втягивать меня в необдуманные действия. Теперь время такое, что надо жить и побаиваться. Не имеется закона о комиссарах, пятый день никаких инструкций не присылают, что вы мне прикажете?
       - Мне кажется..., - начал, было, Красников, но тут зазвенел телефон, Гроздинский взял трубку.
       - Что, что? Солдаты гарнизона отказались выполнять приказ генерала Щеголева и подчинились решению Совдепа? Все ясно, все ясно. Нет, я ничего не могу, они усилились... Да-да, два отряда Красной гвардии. Фронтовики, с пулеметами... - Повесив трубку, Гроздинский растерянно посмотрел на Красникова и прохрипел: - Сами вот слышали... Уходите! Я тоже сейчас уйду и скажу своей Ядвиге, чтобы вещи упаковала. Здесь, в Старом Осколе, страшно...Мы находимся накануне какого-то поворота!
      
      
      
      

    16. СВЕРШЕНИЕ

       Василий начал уже поправляться, когда в госпиталь прибыла новая медицинская сестра, Валя. Старую, мужеподобную, куда-то откомандировали, так что приходилось привыкать к новой.
       Валя была красива собою. И голос ее детски задушевен и ласков взгляд карих глаз, но только никогда не исчезала у нее вертикальная складочка пережитой горечи, отчего разделенные этой складочкой густые черные брови казались как бы нахмуренными.
       С приездом Вали начали появляться в госпитале, читаемые тайком, большевистские газеты. И Василий подозревал, что Валя имеет к этому отношение, но не удавалось ему и не удавалось уточнить, кто же такое Валя есть в действительности?
       Однажды в госпитале появилась листовка с рассказом об одном Георгиевском кавалере, который на митинге команды выздоравливающих в Курске ответил на призыв агитатора социалиста-революционера голосовать за Керенского в Учредительное собрание короткой репликой: "Мы за Учредиловку голосовать не собираемся. Нам только бы получить винтовки, мы проголосуем по-фронтовому за Советы".
       В палатах Старо-Оскольского госпиталя листовка имела большой успех. Узнали также здесь и о приказе генерал-майора Щеголева, вводившем военное положение в губернии, и о забастовках железнодорожников Готни, Коренево, Курска, Белгорода, рабочих сахарных и винных заводов, печатников против приказа Щеголева. А при получении известия, что Старо-Оскольский Совет отверг ультиматум Щеголева и призвал гарнизон города к поддержке Совета, ознаменовалось в госпитале митингом.
       С трудом врачи успокоили раненых, уговаривая их не волноваться и отрешиться от политики до выздоровления. Да и то раненые успокоились лишь тогда, когда было выполнено их требование, чтобы немедленно удалился из помещения социалист-революционер Трубавин, начальник милиции. Он заявлял здесь, что отныне сам будет заботиться о культурном содержании госпиталя и недопущении в него всего вредного, что мешает защитникам Отечества быстрее вернуться в строй.
       - Вон! - кричали раненые. - Свободу политическим узникам! Освободите бродковского большевика Межуева, освободите фронтового солдата Каблукова!
       Василий не мог еще ходить самостоятельно, чувствуя сильное головокружение. Но товарищи, по его просьбе, открыли дверь настежь во внутреннюю палату, где митинговали раненые, так что все было слышно...
       Взволнованный митингом и утомленный всем гамом и шумом, наполнившим госпиталь, Василий уснул. Он не слышал, как вошла Валя в комнату. И она не стала его будить, хотя и пора было дать ему лекарства.
       "Что ж, сон для человека - лучшее лекарство, - подумала Валя, бесшумно присаживаясь на стул перед койкой и поглядывая на исхудалый профиль Василия, на казавшиеся от синевы проваленными его закрытые глаза. - А вот Володя мой уснул навсегда, сгорел..."
       Она горько вздохнула, задумалась. Из глаз Вали, сверкая, искринками скользнули слезы по щекам, она закусила губу и, как всегда делала, чтобы успокоиться и забыться, достала из-за нагрудника маленькую фотокарточку. Некоторое время рассматривала ее, потом поднесла к губам и поцеловала.
       Василий, проснувшись, видел это и не удержался.
       - Счастливец! - воскликнул он, и это было так неожиданно, что Валя выронила карточку на подушку Василия.
       - Простите, - сказала она, протягивая руку к карточке. Но Василий успел взять ее и взглянул. С карточки глядело молодое знакомое лицо с впадинами на щеках, с коротким заострившимся носом, с невысказанными страстями в больших карих глазах.
       - Где вы взяли эту карточку? - взволнованно спросил Василий, в памяти которого встал зал Московской судебной палаты, речь прокурора и выкрик Чаркина. Он тогда выглядел именно вот таким, как на карточке. - Кто вы?
       Валя настороженно пожала плечами, спрятала карточку. Потом внимательно посмотрела на Василия и сказала:
       - Какое вам до этого дела? Я была невестой этого человека, но он умер... в прошлом году. Умер, мой Володя Чаркин...
       Вся кровь плеснулась к сердцу Василия. Внезапные силы рванули его с места. Он сбросил с себя одеяло, вцепился в руку Вали.
       - Знаете ли вы, кем для меня был Володя Чаркин?! - почти невменяемо простонал Василий. - Он был мне другом, братом... С ним вместе сражались с произволом, нас вместе судил царский суд...
       С трудом Валя уложила Василия на койку, осторожно укрыла одеялом, положила на лоб компресс. А когда он пришел в себя, рассказала ему о своей последней встрече с Владимиром в Усть-Выми и о том, что умиравший от туберкулеза Владимир настоял тогда на ее отъезде в Центральную Россию для продолжения партийной работы.
       - Это был человек великого духа, - смахивая слезы с глаз, шептала Валя, чтобы не разбудить других раненых. - Сам он уже не мог воспользоваться личным счастьем, но последний свой вздох завещал освобождению России от произвола и голода, от угрозы ссылок и арестов, от всего того кошмара, который веками укоренился на Руси. Он тогда подарил мне эту карточку, которую храню бережнее любой ценности...
       - Вот этой самопожертвованностью во имя счастья народа сильно наше поколение революционеров, - вздохнув, сказал Василий. - Как хочется видеть нашу победу и своих наследников...
       - Не надо, Василий, вы так разволнованы, - Валя взяла его руку, сжала пальцы. - Не надо волноваться столь сильно... Мне и вам, если уж мы теперь признались друг другу, кем являемся, нужно беречь силы для последнего удара... Недалек час, быстро близится. И это, конечно, правда, что наше поколение есть жертвенное поколение: к великому и опасному делу всегда примыкали люди с великими сердцами. Жизнь никогда не сулила им иного, кроме страданий. Вот почему авантюристы не попадали в поток их жизни. А если попадали, то лишь в качестве провокаторов... О некоторых из таких я должна сказать Вам. Мы должны, нам надо сообщить об этом и старооскольским товарищам. Об этом просил Володя Чаркин, просили и другие, погибшие в ссылке... Но это не сегодня, потом: через сутки я буду в ночном дежурстве, вот тогда и принесу тетрадь...
       Через сутки Валя пришла на ночное дежурство. А когда все уснули, подсела к Василию и показала ему толстую тетрадь в сером коленкоровом переплете.
       - Дневник старооскольца, Василия Григорьевича Бессонова, - пояснила Валя. - Человек этот погиб в ссылке. С Владимиром Чаркиным он виделся за несколько часов перед своей смертью. Он умер в Усть-Сысольске, когда Владимира пригнали туда с партией ссыльных. Перед смертью Бессонов просил Владимира передать дневник старооскольским большевикам, а Владимир меня просил об этом, когда я, возвращаясь после отбытия срока своей ссылки, заезжала к нему. Он был тогда в Усть-Выми. Я прочитала дневник, даже почти наизусть выучила. Потрясающий рассказ революционера о жизни, о чувствах, о любви и борьбе. Когда вы выздоровеете, тоже прочтете. А сейчас речь идет о другом: дневник нужно передать старооскольским верным людям... Это и привело меня в Старый Оскол - мое желание выполнить просьбу Владимира и Бессонова. Вот, послушайте, Бессонов писал в дневнике:
       "Май, 1913 г. Возвратившись с прогулки по берегу Сысолы, я твердо решил умереть. Какой же смысл жить дальше? Туберкулез душит, друзей со мною рядом нет, власти запретили мне писать и получать письма. Даже к сестре, к Таисии Григорьевне... А так хочется знать, что с ней после моего ареста, как живут товарищи в Старом Осколе".
       Так писал Бессонов, поставленный в условия безнадежности. А вот что написал он в другое время:
       "Август, 1913 г. Сегодня две радости обрушились на меня: познакомился с зырянкой Марой. Кажется, она будет моей подругой жизни, завтра обещала зайти ко мне на квартиру. Вторая радость - передали мне письмо с Родины. И вот, если разобраться, ничего радостного в письме нет, но я все же ликую: шутка ли, письмо с Родины, от сестры! Таисия пишет, что теперь она выяснила условия нашего ареста в апреле 1912 года на демонстрации. При очередной явке сестры в полицию (А ее обязали являться на регистрацию ежемесячно после исключения из гимназии), она застала там начальницу гимназии, фрейлину Мекленбурцеву. Та и проговорилась, будучи в возбужденном состоянии, что Безбородов Митрофан, Лазебный Николай и я арестованы по доносу провокаторов - токаря Алексея Грудинина, обойщика Исаака Хромовича и токаря Владимира Юрканова. Просила Таисию написать об этом, чтобы я знал и понял... Да, конечно, я понял: фрейлина Мекленбурцева по трусости изгнала мою сестру из гимназии, а теперь боится и нас, меня с товарищами. Она не знает, что Безбородов и Лазебный уже погибли на сибирском руднике, а меня вот прислали умирать на берегах Сысолы. Но я теперь не хочу умирать, хочу бороться, пока ни один человек не будет простой пешкой в руках правительства. Я не хочу видеть, как этими живыми пешками двигают правители по своему произволу, уничтожая их или делая негодяями. Мне нужна жизнь для борьбы, чтобы сестру не заставляли ходить в полицию на ежемесячную регистрацию, чтобы за свободно сказанное слово не ссылали в рудники и не гноили в тюрьмах, не пытали в застенках. Я хочу, чтобы наказывали провокаторов, которые добились нашего доверия, узнали о нашей подпольной типографии в подвале купца Землянова на углу Мясницкой и Успенской улиц в Старом Осколе, а потом продали нас полиции за пятьсот рублей. Я хочу жить, хочу любить Мару, а для этой любви, как и для борьбы за народное счастье, опять же нужна жизнь, жизнь..."
       Теперь я прочитаю тебе последние строки дневника Бессонова:
       "Апрель, 1916 г. Мара стала моей радостью, моей жизнью. И она мне мила еще и тем, что внешностью и душой походит на мою сестру, Таисию: она любит свободу и самоотверженна в своем стремлении приносить счастье другим людям. Я чувствую, что скоро умру. Мне трудно стало записывать, даже дневниковую тетрадь трудно доставать из "тайника", за меня это делает Мара. Но сегодня ее не будет до обеда: ушла на могилу матери, и я набрался сил, взял тетрадь сам... Мне нужно записать последние строки, свое завещание. Не знаю, удастся ли передать дневник верным людям, но я завещаю им, прошу их не забывать нас и нашу борьбу, ненавидеть правительство, терзающее народ. Говорят, что скоро революция очистит землю от скверны. Хотелось бы увидеть своими глазами, но надо сказать правду, я не доживу до этого времени. Пишу последние строки и заклинаю кровью своей и последним дыханием: будущие поколения, сделайте Россию такой, чтобы лишь уголовные преступники - воры, убийцы, изменники лишались свободы, а все другие люди пользовались бы свободой, жили бы богатой жизнью и не рисковали бы гнить в застенках за идеи. Пусть будет борьба идей, в итоге чего засияет истина, а не убийство, уничтожающие взгляды и их носителей. Пусть слово мое живет и борется за свободу, во имя которой я боролся и умираю теперь на берегах Сысолы... Сегодня я пишу последние строки последними каплями своей крови и жизни... Прощайте, товарищи! Не забывайте нас: мы боролись, как умели, гибли, чтобы вам, поколениям жилось лучше и счастливее, чем нам..."
       Некоторое время Василий и Валя молчали, кончив читать дневник Бессонова и растревоженные им до слез. Потом Василий нарушил молчание.
       - Валя, мы должны завтра же передать дневник Бессонова старооскольским большевикам, - прошептал он. - Провокаторы должны быть наказаны немедленно. Они уголовные преступники, а не люди идей и страстных порывов к борьбе, эти Юркановы, Хромовичи, Грудининым. Их надо уничтожать, как бешеных собак, иначе они приспособятся и к революции, станут соглядатаями, наушниками, провокаторами, доносчиками...
       - Все это правильно, но как можно передать дневник? Время сейчас опасное, можно...
       - Я и сам понимаю, что можно попасть в тюрьму, к старо-оскольскому эсеру Трубавину. Но Галя - верная девушка, она придет ко мне завтра... Да, да, моя невеста, которая позавчера была здесь. Она передаст дневник Федотову, члену Комитета РСДРП(б)...
       ............................................................................................
       В конце недели Валя была в городе, вернулась с новостями для Василия: Совет постановил арестовать провокаторов, выдавших полиции подпольную типографию в 1912 году, но из этого ничего не получилось...
       - Что, сбежали? - испуганно спросил Василий.
       - От народного суда сбежали, подлецы. Грудинина красногвардейцы пристрелили в Заимнике, так как он оказал вооруженное сопротивление при аресте. Исаак Хромович застрелился на своей квартире, а Владимир Юрканов пытался бежать переодетым, но его узнал железнодорожник Анпилов, погнался за ним. Тогда Юрканов бросился под колеса шедшего поезда. Перехватило пополам...
       - Туда дорога всем этим скорпионам! - сказал Василий. - И не хочу больше о них разговаривать. Как с газетами?
       - Опять одну "сытинскую" прислали, - ответила Валя и показала пятидневный комплект "Русского слова", редактируемого кадетом Н. А. Астаповым...
       - Ну что ж, почитайте, послушаю...
       Восьмистраничный номер "Русского слова" 230-тый за 19 октября 1917 года был заполнен убористым петитом. У Вали даже зарябило в глазах от этой густоты букв и длинных статей, но, усевшись поближе к Василию, начала читать.
       Он слушал без проявления каких-либо чувств раздражения или восхищения. Он просто улыбался и даже пытался покрутить головой, как любил раньше выражать свою насмешливость к чему-либо из окружающего мира. А когда Валя прочла рекламу "Ваш живот растет", Василий расхохотался:
       - Да что же это за реклама?
       - Обыкновенная. Дельцы одной фирмы пробковых корсетов и резиновых бандажей сочно расписывают опасность ожирения живота и предлагает коллективно бороться с этой опасностью: люди с большими животами взнесут деньги, фирма продаст для коллективов бандажи и корсеты со скидкой в пятнадцать процентов. Чем не коллектив, чем не кооперация?
       - Жирных скоро вылечим пулей...
       - Тише, - Валя поспешила закрыть Василию рот ладонью. - Тише, идет доктор Сабынин ярый кадет...
       - Сабынин на минутку остановился. Недвижным взором сердитых серых глаз посмотрел из-под косматых бровей на Василия и на Валентину, постучал подметкой ботинка о пол.
       - Газеты читать вредно, - сказал он хриповатым голосом и, покашливая, прошел дальше, что-то бормоча и покашливая.
       Когда замерли звуки шагов Сабынина, Валя стала читать дальше.
       "Квартира Ленина, - приподнятым тоном начала она читать новую статью. Потом вздохнула и продолжала ровным певучим голосом: Ленин, как известно, выставленный большевиками кандидатом в Учредительное собрание по Москве, заявил в Московскую комиссию по выборам в Учредительное собрание о том, что он проживает в Петербурге, на Широкой улице, в доме  48, квартира 24.
       Эта квартира была до последнего времени занята неким Елизаровым, женатым на родной сестре Ленина. Но после событий 3-5 июля, когда в этом доме был произведен ряд обысков в целях обнаружения Ленина, домовой комитет постановил о выселении Елизарова из квартиры.
       Около месяца назад Елизаров переселился на другую квартиру, на Малом Проспекте, где часто видят и Ленина. Однако по официальным справкам в городском адресном столе В. И. Ульянов-Ленин проживающим в Петрограде не значится..."
       - Кто подписал статью? - порывисто спросил Василий.
       - Без подписи, - сказала Валя. - И не волнуйтесь, пожалуйста. Мало ли пишут сейчас в газетах противного...
       - Без подписи? - с гневом переспросил Василий, пытаясь встать с кровати. - Это означает, что сволочь, написавшая эту статью с намерением помочь Керенскому найти и арестовать Ленина, не посмела подписаться. Но я догадываюсь, кто автор статьи... Позавчерашний номер "Русских ведомостей" со статьей о капитане Воронцове вы сохранили?
       - Цел. Сейчас принесу. - Валя вернулась с газетой, вслух прочитала интересующую Василия статью:
       "...капитан Воронцов выполняет роль инструктора по обучению большевистских дружин действию оружием с целью узурпации власти. Квартирует он в доме  17 на Сампсониевском проспекте. Сюда часто приходят подозрительные лица из рабочих..."
       - Эту статью кто подписал? - перебив чтение, спросил Василий.
       - Ватрушев, Дубравин, Тихон, трое подписали...
       Василий стиснул зубы, вспомнил о случайной встрече со всеми этими журналистами весной 1916 года в привокзальном московском ресторане. Там они хвастались, что ловко сумели оклеветать учительницу, которая обратилась в редакцию с письмом "К русской чести". Они состряпали фельетон с перевернутыми вверх дном фактами и загнали этим пасквилем учительницу в петлю, а потом еще дали информацию в разделе "Происшествия", гонорар пропили. Журналист Аркадий Николаевич Нецветаев подписал тогда фельетон дебревой фамилией-псевдонимом "А. Дубравин", а в кругу пьяниц-собутыльников провозгласил своим кредо девиз: "Можно, не имея по существу никакой связи с производственной деятельностью, держаться за землю с цепкостью сорняка и жить роскошно, богато".
       - И вот эти прохвосты держатся за землю с цепкостью сорняка! - прервав молчание, воскликнул Василий. Он торопливо рассказал Вале о капитане Воронцове и журналистах, которые избрали особую форму доноса на большевиков, на Ленина - статьи в кадетских газетах. - Одни и те же люди писали о Воронцове и о Ленине. Следует повесить бы таких журналистов...
       Откинувшись на спину и страдая от боли в ранах, Василий несколько минут лежал с закрытыми глазами. Валя вытирала полотенцем пот, катившийся градом с его бледного лба. Но когда она предложила Василию стакан воды с валериановыми каплями, он отстранил его рукой.
       - Не надо. Я вполне спокоен за справедливость своих слов. Прочтите лучше что-нибудь отвлекающее, если можно...
       Порывшись в пачке газет, Валя отыскала в "Русском слове" за 22 октября 1917 года рассказ Алексея Толстого "Солдат и черт".
       Слушая этот аллегорический рассказ, Василий успокоился, даже развеселился ловко обыгранной Толстым ситуации: спавший в стогу солдат проснулся вдруг от смердящего запаха черной шинели полевого жандарма, но совершенно не испугался облаченного в эту шинель живого черта.
       - Вот, Валя, до чего дело дошло, - усмехнулся Василий: - в разозлившемся против войны солдате завелся черт такой силы, что придется бояться его другим чертям, вроде Александра Керенского... Да, чуть было не забыл. Пошлите, пожалуйста, эту газету с рассказом о солдате и черте Трубавину, начальнику милиции. Это ему будет мой ответ на предложение поскорее выздоравливать и ехать добровольцем в действующую армию...
       В Старом Осколе в это время ничего точно не было известно о разыгравшихся в Петрограде событиях: газеты большевистского направления сжигались еще на границах губернии специальными отрядами генерала Щеголева, а газеты правительственного блока искажали истину до полной неузнаваемости. Особенно держали власти в неведении политических узников тюрьмы, переполненной к этому времени.
       С того часа, как только начальник гарнизонов Курской губернии генерал-майор Щеголев объявил военное положение, эсер Трубавин, толстенький лысеющий человек с лягушачьими губами и в зеленом кителе английского фасона (четыре нашивных кармана с клапанами, стоячий воротник, обшитые сукном пуговицы), запретил давать политическим узникам всякие газеты.
       Пытались жаловаться, но в руках Трубавина оказалась власть и над тюрьмой (Дьякова прогнали) и над уездной милицией Временного правительства: там и сям был он начальником-совместителем.
       - Сам буду вести просветительную работу в уезде и в тюрьме, - заявил Трубавин. - К вашему сведению, одна партия социалистов-революционеров остается верной революции и своему долгу перед народом, остальные рассыпаются и расползаются, как клопы от света. К примеру если взять, то Курская объединенная организация РСДРП раскололась. Об этом прямо пишет газета "Курская жизнь" в нумере семьдесят четвертом. Заявление об этом, сделанное студентом Булгаковым, произвело на социал-демократов ошеломляющее впечатление. Первое время оно показалось даже детской шуткой со стороны Булгакова. Даже Софья Львовна Аристархова, которую вы считаете в губернии большевистской Брешко-Брешковской, матерински пожурила Булгакова за поспешность и скрытность в предпринятом шаге. Но, в сущности, вопрос ясен: большевики чувствуют приближение часа расплаты за свои преступления и убегают. Но им никуда не убежать от фактов. Ведь по их указке в селе Косьмодемьянском Тимского уезда днем сожжена и разграблена усадьба коннозаводчика Сверчевского, опустошен сад и избит управляющий в имении Гроза Корочанского уезда, а в Старом Осколе саботируется приказ генерала Щеголева о военном положении... По вине большевиков начались беспорядки в Белгороде. Злонамеренные элементы, руководимые председателем Совета рабочих и солдатских Меранвилем, требуют ареста уездного комиссара Холодова и назначении поручика Кучинского начальником уездной милиции вместо утвержденного земской управой Макагонова. А вы знаете, кто есть Холодов? Он член партии социалистов-революционеров, председатель Совета крестьянских депутатов и председатель земской управы...
       - О-о-о, - раздалось с нар насмешливое восклицание. - Холодов здорово похож на старооскольского Льва Денисова, которого большевики выгнали из города...
       Трубавин сделал вид, что не расслышал реплики, продолжал агитировать:
       - Мы свои люди, я не намерен никого из вас погубить, хотя и могу, если захочу...
       - Так в чем же дело? - снова послышался голос с нар, и все узнали, что голос принадлежал большевику Межуеву из села Бродок. Человек этот, вернувшись с фронта, на первом же сельском сходе потребовал забрать самовольно у помещиков землю и скот, а всю землю на селе поделить по душам. Кулакам это не понравилось. Под руководством Неляпина они решили убить Межуева. Однажды вечером в доме Киселева во время очередного схода неожиданно погасла лампа и разъяренные голоса закричали: "Бей смутьяна Межуева!"
       Разбросав кулаком, Межуев выскочил на улицу. В открытом бою никто не решился драться с великаном Межуевым. Тогда кулаки примчались к начальнику милиции Трубавину, а тот немедленно прискакал арестовывать большевика, но сам был обезоружен Межуевым. Лишь потом, окружив Межуева целым взводом милиции, посадили его в тюрьму. Но и здесь Трубавин побаивался его, не хотел ввязываться с ним в разговор. Но Межуев еще громче повторил свой вопрос: - Так в чем же дело?
       - А дело в том, Андрей Емельянович, что я предлагаю всем политическим заключенным благородный выход из положения: идите добровольцами на фронт. Россия зовет вас на революционную войну до победного конца. А тебе, Межуев, и тебе, Каблуков, особенно следует подумать о своей жизни. Вот из Лукерьевки и Бродка мужики приговоры прислали. Пишут, что Каблуков Иван в Лукерьевке самого Белоруссова из ЦК партии социалистов-революционеров обесчестил и ударил при нем бутылочной гранатой на избирательном участке Учредительного собрания дочку почтенного гражданина Бухтеева, Евдокию...
       - А чего же она царя Николая требовала избрать в Учредительное? - не вытерпел Иван, - вот за это я двинул ее и адвоката Белоруссова...
       - Молчать, когда я разговариваю! - затопал ногами Трубавин. - Разболтались, как у тещи в гостях. Тоже вот бродковские мужики единодушно про Андрея Межуева пишут и требуют сослать его в Сибирь, либо на остров Сахалин вместе с семьей, чтобы ужас не наводил словами и гранатами, так как землянка его отца вроде штаба большевистского стала...
       - Долго ты, черт тебя возьми, будешь каркать?! - неожиданно соскользнул с нар и встал Андрей Межуев перед Трубавиным во весь свой саженый рост. - Знаешь бабаевскую породу, в грудь кулаком - в спину ребро вылетит...
       Трубавин, держась за кобуру револьвера, козлом отскочил к двери. Не забыл еще, как две недели назад разоружил его в Бродке вот этот самый великан бабаевской породы.
       - Но-но, наряд вызову! - сказал негромко, следя за Межуевым встревоженными желтоватыми глазами. - За нападение на посту, знаете?...
       - Только вам все можно, да? - осмелев, бросился Иван Каблуков к Трубавину. Маленький, в потертой солдатской гимнастерке, с колючей щетиной на исхудалых щеках, он выглядел несколько комично рядом с огромной фигурой Межуева. - Вот, слухи есть, что вы раненого Василия, нашего земляка, цепью приковали к госпитальной койке, голодом морите, а вот нас просвещать пришли...
       - Неправда! - пятясь задом в коридор, возразил Трубавин. - Василий и все другие в госпитале успешно выздоравливают, просятся добровольно на фронт...
       - Василий... и на фронт? Чего же ты брешешь? - Иван весь взъерошился, метнулся опрометью к стоявшему у параши окомелку, но Трубавин, чуть не сбив с ног рыжебородого надзирателя, пулей вылетел из камеры. Лязгнуло железо засова, узники снова оказались за крепкими запорами.
       Вечером на вторые сутки Трубавин вернулся в сопровождении вооруженной охраны и впустил в камеру человек тридцать уголовников.
       - Занимайте свободные места, нечего тут с ними церемониться! - прикрикнул он на уголовников, растерявшихся перед Межуевым, который встал спиной к нарам и расставил перед уголовниками руки.
       - Убью, кто сунется! - бросил он кратко, в белках глаз огнем полыхнуло прилившая кровь.
       На мгновение в камере наступила мертвая тишина, уголовники попятились. Но тут Трубавин вспомнил что-то, и, усмехаясь толстыми лягушачьими губами, выхватил из планшетки газету, злорадным тоном сказал:
       - А этого ты, Межуев, не знаешь? Вот, в нумере "Русского слова" за 24 октября напечатано объявление генерального квартирмейстера подполковника Троицкого. Послушайте ошеломляющую для вас новость, - и Трубавин с особым удовольствием зачитал вслух воззвание к населению России всеми мерами вылавливать большевиков за вознаграждение от тысячи до десяти тысяч рублей за голову. - Заметьте, за рядовую голову. А за Ленина предложен миллион рублей. Вот, любуйтесь и раздумывайте...
       Трубавин развернул огромного формата газетный лист и стоял в руках с ним, как мануфактурный купец с турецкой шалью или с шелковым узорным платком на ярмарке.
       С листа, позоря историю, крикливая реклама французской фирмы предлагала использовать полученные за предательство "сребреники" на покупку продукции фирмы: "Примерьте корсеты Ж. Руссель. Москва. Столешников переулок, 5".
       Рядом с позорным воззванием подполковника Троицкого эта реклама была особенно омерзительна, но кадетская газета не гнушалась ничем. В тексте рекламы, опушенные виньеткой, помещены фигурные клише: толпа изящных дам с голыми плечами и коротко подстриженными завитыми волосами упоенно примеряла корсеты.
       - Продажная газета нуждается в деньгах, вот и печатает всякую ересь, - сказал Межуев и плюнул на рекламу. - Мы вот примеряем корсеты по-своему...
       - Нет, Межуев, хватит, отпрыгались! - смахнул Трубавин плевок с газеты. - Это новенькое известие, решающее. Предупреждаю: только пикните, могу я на ваших паршивых головах сто тысяч заработать...
       ...В эту ночь политические не спали до рассвета, боясь нападения набитых в камеру уголовников. Но те не проявляли никакой активности, спали с храпением и посвистом.
       - Ладно, отдыхайте, а мы с Иваном посидим, подежурим, - зевая во весь рот и с сочувствием поглядывая на осоловевших без сна товарищей, сказал Межуев. И они присели на приступочке у окна. - Тут и удобнее, на всякий случай, и от стены прохладней, чтобы не так дремалось...
       Но все-таки они задремали, сидя.
       Иван Каблуков открыл глаза первым, разбуженный музыкой и гулом народа в тюремном дворе. Вероятно, поэтому и снилось Ивану картина разгона демонстрации с помощью пожарных машин.
       - Андрей Емельянович, творится что-то! - тревожно растолкал он Межуева. - Слышишь, не монархисты ли тюрьму окружили?
       Межуев протер кулаком глаза:
       - Не похоже на монархистов, музыка иная. Пособи-ка в окно заглянуть.
       Опираясь на плечо Ивана и вцепившись в торчавшую в стене скобку, Межуев подтянулся к не заделанному кирпичами верхнему краю окна, глянул на улицу сквозь запыленное стекло и густую железную решетку. От собора до самой тюрьмы кипело людское море с огненно полыхающими над ними в лучах восходящего солнца красными флагами.
       - Ну, как? - кряхтя под тяжестью тела Межуева, нетерпеливо спросил Иван. - Что видно?
       - Революция, брат, революция! Ей-богу, революция! Вижу, командует Красной гвардией Николай Лазебный. Трубавина не видать. Ура-а-а! Свершение, свершение! - Межуев грохнулся на пол, сбив Ивана с ног, потом подбежал к двери камеры, стал колотить ее пудовыми кулаками.
       Проснулись все обитатели камеры, столпились вокруг Межуева, кричали, весело ругались. В это время послышался топот бегущих по коридору людей. Чем-то тяжелым кто-то грохал по замку.
       Завизжали петли отворенной двери.
       - Политические, выходи! - распорядился молодой красногвардеец, держа винтовку за дуло и сверкая в сумерках камеры алой лентой, перехватившей околыш черной фуражки. - Воришки там разные, убивцы, мошенники, поддельщики документов о возрасте и учености, спекулянты, подождать выходить. С вами пролетарская революция разберется потом... А-а-а, Межуев! Здравствуй, товарищ! Поздравляю с победой и свободой! Да, новость: твой крестник, начальник милиции Трубавин, которого ты отколотил и разоружил однажды в Бродке, сдался нам без бою со всем своим милицейским войском. В "Смольном" сейчас, в доме купца Дягилева, на службу к революции просится...
       - На службу? - переспросил Межуев. - Тогда я побегу. Нельзя такого прохвоста брать на службу революции.
       Иван Каблуков торопливо разыскал свою шинель, встряхнул, бросился вслед за Межуевым.
       - Я тоже политический, - пояснил он красногвардейцу. - Бил разную сволочь: монархистов, эсеров, за то и попал...
       Кто-то из толпы обнял Ивана, кто-то поцеловал его в губы и чуть не задушил в объятиях. Другие пожимали ему руку, поздравляли с победой социалистической революции. Перед его возбужденным взором мелькали незнакомые молодые и пожилые лица, кепи, фуражки, рабочие пиджаки и солдатские гимнастерки, смеющиеся женщины.
       Потом, перенасытившись захватившими ее людьми, тюрьма как бы изрыгнула с невиданной силой, и людской поток, наподобие морского отлива, покатился назад, на вспененном гребне понес Каблукова по сумрачному сводчатому коридору к светившемуся вдалеке открытому золотисто-голубому от солнца проему двери. На демонстрации Иван узнал, что Старо-Оскольский "Смольный" занял отрядами все главные пункты, узнав о событиях в Петрограде.
       ... В полдень, одолев очарование демонстрации, Иван пробился в госпиталь.
       Василий сидел у столика. Он был наголо острижен и выбрит, отчего лоб его казался непомерно большим, а височные впадины глубокими. На нем были голубой фланелевый халат, затянутый узким матерчатым поясом, коричневые замшевые тапочки с желтой хромовой окантовкой и широкая марлевая перевязь через плечо, поддерживая согнутую в локте раненую левую руку.
       - А я уже думал, что ты забыл меня от радости, - здороваясь с Иваном, сказал Василий и подвинул к нему эмалированную миску с ароматными щами. - Обедать хочешь? В самый раз, у нас подают...
       - Обедать буду, - присаживаясь и подувая на миску, сказал Иван. По щам пробежала волной янтарная пленочка. - Видать, вкусные. А у меня со вчерашнего вечера во рту ничего не было, ни крошки. Дайко-сь хлеб и ложку... А тебя я не забыл. Хотя и жили мы рядом, а воли для встречи не было: держал нас Трубавин в тюрьме строго. Фу-ты, горячие щи, жгут. А вкус сладкий, будь холодные, махнул бы их через край для скорости...
       - Не спеша успеешь, теперь уж победа, буржуев согнем...
       - Это верно. Но вот и неясности много, - прожевывая, успевал Иван возражать. - Ты вот мне расскажи самую середину всей нашей революции. На демонстрации, признаться, я ошалел от музыки и песен, вроде пьяным ходил от радости, и не сумею передать мужикам главное, а без этого, какой же смысл?
       Наслаждаясь мясными госпитальными щами и прикусывая хлеб, Иван внимательно слушал Василия и удивлялся перемене жизни и тому, что Василию все ясно и понятно, а вот ему, Ивану, приходится понимать не сразу, переспрашивал.
       Из рассказа друга, с которым вместе участвовал в девятьсот пятом году в армавирской забастовке, Иван узнал подробности о свержении Временного правительства, о бегстве Керенского из Петрограда, о Втором съезде Советов и его декретах о мире, земле, власти.
       - Ну, теперь я домой двину, - заспешил Иван. - Это ничего, что ночью идти придется, в сердце и голове зато ясный день. Революция пришла в свершение!
      
      
      
      

    17. БЕЗ ВЫКУПА

      
       Карпатов Андриан Алексеевич (раньше был он по фамилии Монаков, потом прозвали Карпатовым за полученное на Карпатах ранение в бою) первым принес весть из города о новом перевороте. Туда он поехал утром на какое-то собрание, связанное с письмом товарища министра земледелия Вихляева о волнениях старооскольских и новооскольских крестьян, о порубках леса во владениях Трепова и Орлова-Давыдова в Обуховке - жителями сел Черниково, Выползово, Обуховка. Но так и не попал на это собрание при комиссаре Гроздинском, не нашел и самого Гроздинского (он бежал в Елец при первом известии об Октябрьской революции вместе со своей женой, Ядвигой), зато своими глазами видел демонстрации и торжества победившего народа, немедленно помчался домой. И вот тут выяснилось, что Карпатов ничего не может рассказать односельчанам, кроме самого факта, что Временное правительство свергнуто, власть перешла в руки трудящихся, создано рабоче-крестьянское правительство во главе с вождем большевиков товарищем Лениным...
       - Да что же насчет подробностей не разузнал?! - ругали мужики Карпатова. - Обрадовался перевороту, хвост в зубы и примчался... Нам ведь нужна яственность насчет земли и мира, это же самое главное, как и что, а ты... Хоть и Карпатов, а ротозей!
       - Ротозей я не очень, - возражал Карпатов. - Винтовку вот привез - по дороге разоружил одного трубавинского милиционера. Он было ко мне с вопросом насчет дезертирства, а я его по мусалам. Шапку тоже с него снял, баранью. Нечего ему форсить. А ленту красную я уже дома разыскал и на шапку, для революционности...
       - И все же ротозей! - уверяли мужики. - Был там, сбоку во всем, а приехал без подробностей, с одной радостью...
       - Ладно, мужики, если на то пошло! - Карпатов ударил шапку с красной лентой о землю. - Отдохнет мерин, подкормлю овсецом, на зорьке поеду опять в город, до тонкости разузнаю...
       Ехать в город Карпатову не пришлось: подоспел оттуда на рассвете Иван Каблуков.
       В узкой улочке, именуемой в насмешку "Московской", так жили здесь самые бедные люди - Маланьины и Херовы, Медиковы и Парахины, Осметкины и Подметкины, прямо у хаты Карпатова, рядом с "Мареичевой" кузницей, начался самозванный сход. Понабежали сюда старые и малые, для интереса пришли и богатеи, хотя раньше не любили заглядывать в этот грязный уголок "голытьбы" с его плетнями и хатами без дымарей, с нахлобученными соломенными крышами под притугой, с вечно стелющимися по улице дымом из дверей и окон отапливаемых "по-черному" жилищ.
       - Папка, начинай рассказывать, и домой поскорее. Мамка велела! - прозвенел откуда-то сверху голос Сережки. - Она картошек наварила, квасу заняла у Бригалевых, а ты не зашел домой, прямо сюда...
       В толпе засмеялись.
       Иван, топчась на грубом некрашеном табурете и не имея сил одолеть волнение, перехватившее ему горло, обрадовался голосу сына, поднял глаза.
       Сережка сидел на закопченной продырявленной тесовой кузничной крыше, прижавшись спиною к шершавой кирпичной трубе и выставив коленки ног в пестрядинных портках и веревочных чунях. Пятками, чтобы не упасть, упирался в сизое ребро голой латины.
       Рядом с Сережкой, оседлав прогнувшийся гребень крыши, примостилась Таня, сверкая на солнце голыми коленями из-под задранной ветром юбчонки и придерживаясь руками за концы перебитых досок.
       С другого бока трубы, выпачкавшись в сажу и вцепившись в железный решетчатый колпак трубы, стоял Володька Сапожков в нарядном бархатном костюме и в красных шнурованных ботинках.
       У его ног, на крутом скате крыши, пристроился Гришка Тире, Бесиков внук. Обхватив скрещенными руками согнутые колени, он ловко упирался ногами в прибитую поперек досок толстую планку, чтобы не скатиться на землю, откуда он только что вскарабкался сюда.
       - Я вот вас, неслушники! - незлобно погрозил Иван пальцем на ребят, чувствуя в груди какое-то освобождение и внезапно наступившую мягкость в горле. - Взобрались куда... А ты, Гришка, неминуемо полетишь со своего престола легче Керенского...
       - Не полечу, держусь! - храбро возразил Гришка, сверкая черными бусинками зрачков. - Я цепкий...
       Упомянув о Керенском, Иван уже не слушал Гришку. Притопнув на табурете, он выразительным жестом руки показал слушателям, как именно, по его мнению, полетел Керенский со своего главного министерского кресла.
       - Нету больше временного правительства, а Советская власть должна быть на местности. Вам уже рассказывал, оказывается, Карпатов, что Ленин всему голова. И это правильно. Я лишь добавлю: в Петрограде, на Втором съезде Советов, рабочие и солдаты избрали Совет народных комиссаров, а Ленин - председателем Совнаркома. Мы за него по списку нумер пятый голосовали, еще до моего ареста из-за этой... Дуськи Бухтеевой. А теперь товарищ Ленин, наш вождь народный, по-другому все и по-нашему в России порядок заведет. Я вас заверяю на этом, товарищи, а мне обо всем сказал Вася Шабуров, машиниста Петра Шабурова сынок...
       Слова "Ленин", "товарищи", "Совнарком", "Советская власть на местности" - звучали в это утро особо многозначительно. Они были свежими и волнующими, будоражили и окрыляли массу, наполняли ее огнем жизни, надежды. И сами казались сказкой, прозвучавшей, наконец, над измученной Россией.
       - Грабительской войне конец! - продолжал Иван, все более разгораясь и вспоминая слова, сказанные ему Василием Шабуровым в госпитале. - Советская Россия предложила мир всем воюющим народам. Справедливый мир - без захвата чужих территорий и без взыскания дани с побежденных стран. Ну, без этих самых, без аннексий и контрибуций. А если мы будем воевать, то лишь с врагами свободы и народного счастья...
       В толпе раздался радостный плач женщин и выкрики:
       - Значит, скоро наши придут с фронта? Дождемся?
       - А с кем опять воевать, какие это враги народа?
       - Врагов этих много, они шустрые! - Каблуков погрозил кому-то пальцем. - Если их не поопасаешься, сразу укусят за икру, как собаки. Про начальника милиции скажу, про Трубавина: при Керенском нас арестовывал и в тюрьму. Даже совсем недавно, позавчера с угрозою в тюрьму приходил и сказал, что наши паршивые головы за сто тысяч продаст какому-то подполковнику Троицкому, а за Ленина целый мильон рублей хотел выручить. Сам он зачитывал нам газету с этой расценкой, а теперь Трубавин хвост поджал, на службу к Советской власти просится. Вот вам, какой он враг: крутится и обвивается, пока пронырнет...
       Или еще картинка. Выхожу я из Ездоцкого, а Федор Лукич по шляху, от Барановой скачет - мчится на коне. Седло скрипит, желтое, а сам весь в военном и с погонами офицерскими. Глянул на меня и закричал: "Что-о, каторжник, из клетки бежал? Ну, мы тебя скоро туда, в тюрьму-клетку, обратно загоним..." Я это хватил булыжник, а он по жеребцу плетью, только пыль пошла. Наверное, почуял конец кулацкой власти, в город помчался вынюхивать резон. Вот вам и наши враги. Если мы их не своюем, они нашим сынам и внукам мстить будут, жизни не дадут. Волк он ведь, сколько ни кори, в свою берлогу заворачивает. А вам, бабы-солдатки, я вот что скажу: готовьтесь встречать. Ваши мужья и дети придут из окопов в родные избы. Они будут пахать землю...
       - Опять за выкуп? - закричал Лубошев Василий Гаврилович...
       - За выкуп если, то плохо, мать ее изъетак! - выругался Андрей Баглай, зашумели в толпе. - Не желаем за выкуп...
       - Да вы погодите шуметь, я еще не договорил! - закричал Иван. - Ну, кто это панику подымает? Я же вам говорю верно, как мне разъяснили: Второй съезд Советов утвердил декрет. И сказано в декрете, что помещичья собственность на землю отменяется без всякого выкупа.
       - А если опять Евтеев за дело возьмется? - сомневаясь, выкрикивал Лубошев. - Он при Керенском взял с нас по четырнадцать рублей за десятину, а при Ленине, может, и за двадцать восемь рублей не помирится...
       - Извиняемся! - привстав на носки и стараясь заглянуть Лубошеву в лицо, возразил Каблуков. - Второй Всероссийский съезд, мне эту прокламацию показывали в госпитале, написал в декрете, что земля передается в безвозмездное пользование крестьян через уездные Советы крестьянских депутатов на уравнительных началах. Мне, скажем к примеру, и ему вот, - указал на Федора Галду, - Елейному Прокоше или какому-нибудь Шерстакову луке-мироеду - всем на душу поровну, чтобы они не жирели и на батраках верхом не катались, плетью бы их за поломанные клевцы в деревянных боронах не стегали... Вы же знаете, как меня Федор Лукич хлестанул, чуть не убил... А теперь мы их уравняем...
       В толпе прошел одобрительный гул. Это встревожило кулаков, зашептались. Потом наступила небольшая пауза, которая всегда имеет место на сходках, если какая-либо весть ошеломляет одних радостью, других тревогой.
       Иван даже оглянулся вокруг, недоумевая, чего же сразу притихли люди? Аль Ерыкала появился или Безмен-староста, без которого сходку открыли самовольно? Но ни того, ни другого не было видно. Зато по лицам людей Иван понял, что шум может начаться ежесекундно, потому что речь шла до этого о самом главном для крестьян, и это главное не все желают одинаково понять.
       - Имею вопрос для разъяснения, - прервав тишину, густым басом прогудел Федор Галда. Он прикинул в уме и решил придать сообщению Каблукова другой смысл и повести мужиков за собой. - Что ж, это, значит, земелька пойдет по одинаковому количеству на всякую душу в России?
       - Совершенно правильно, - ответил Каблуков. - Разве это плохо?
       - Плохо и даже очень. - Громко сказал Федор с нотками огорчения в голосе. Повернувшись к настороженно смотревшим на него мужикам и зная, что Советский декрет о земле не сулит ему ничего хорошего при правильном и точном исполнении, он сказал: - Вот, гражданы, сами рассчитайте, если мне не верите, какая же нам выгода от подушного раздела земли? Да никакой. Во-первых, в России много помещичьих душ, а декрет не запрещает давать землю на эти души... Ого, сколько им потребуется десятин! А откуда? Опять же из общего фонда и за счет уменьшения земли на крестьянскую душу. Вы думаете, знаменские или лукьяновские мужики не разобрались в этом? О-о-о, там политики, на пять верст в глубину видят. Они еще до большевистского декрету зачали своих помещиков изводить, имения у них захватывать. Знаменские, например, мужики вместе со своим комиссаром волостным ночью пошли и разнесли владение помещицы Решетовой, лукьяновские тоже свою помещицу, Софью Васильевну, разнесли...
       - Неверно, - выкрикнул кто-то. - Самой помещицы давно уже нету в Лукьяновке. Это мужики стянули с тележки и перебили ребро управляющему имением, Богдановичу, за то, что он арендную плату требовал и не давал пары пахать...
       - Вот и я же об этом говорю, - продолжал Федор свою линию. - Не в самой земле нужно искать уравнение, а в разделе имущества помещиков. Надо крушить все в каменья, как в пятом крушили. Поэтому предлагаю сходку закрыть, отправиться всем миром в Покровское. Разнесем имение по бревнышку, чтобы там нового помещика большевики не создали и землю бы у нас не отрезали для этого помещика...
       - Ты, Федор, не сбивай людей с дороги! - закричал Каблуков. - У нас теперь власть наша, она по закону сделает, без нашего бунта. Да и не в руку нам Арцыбашево именье: там покровские и ширинские мужики, зачем же нам с ними в драку из-за этой земли вступать, если у нас под боком земля Батизатулы, ее и разделим. А насчет помещиков - не бреши, Советская власть их не восстановит и не благословит. Тебя тоже не благословит. Скажи вот всему народу, кто ты есть? Кулак ты есть и кровопивец... Разве неправда?
       Люди одобрительно закивали головами, а Федор покраснел.
       - Я тебе сейчас отвечу! - с угрозой подступил он поближе и прицелился ногой для удара по табуретке, чтобы сбить ее вместе с Иваном.
       - Папка! - тревожно закричал Сережка с крыши. - Гляди, Галда ударить хочет...
       Иван мгновенно повернулся к Федору, впился в него злыми глазами.
       - Ты что, контру устраивать?
       - Ничего я, ничего, - тряся руками и отступая, возразил Федор. - Сережке померещилось, а я лишь хочу смысл уточнить. А если сохи у кого нету, тоже лошадки и семян? Зачем таким земелька в таком смысле? Большевики об этом не подумали. Им это и не нужно, немецким шпионам, а нам, хлеборобам русским, надо обо всем подумать. Россия голодом подохнет, если не обсеменит землю, сорняками загадим...
       - Ага, теперь ты стал благодетелем, о России заботишься? Почему же ты не кормил нас, когда мы в твоем болоте мальчишками грачат вытаскивали из гнезд и жарили их на костре, поедали с голодухи? А ведь земля тогда была вся обсемененная. Ты и теперь нас кормить не будешь, тебе выгоднее нанимать голодных батраков по дешевке...
       - Да я не об этом, - досадливо махнул Федор рукою. - Я об том, что без семян и без инвентаря земли не дашь ладу...
       Каблуков усмехнулся в ответ, сокрушенно развел руками и выпалил, чего уже никак не ожидал Федор:
       - Тогда ничего не поделаешь. Придется нам обществом пострадать, да за ваших лошадок взяться, также за сбрую и семена. Ровно они у вас все равно в излишке...
       В толпе раздался смех, крики:
       - Пра-а-авильно...
       - Вот это отрезал, Иван Осипович, молодец!
       - Не имеете права, топорами будем вас рубить за прикосновение к нашему добру. Покажи нам такую бумагу, чтобы нас грабить разрешалось!
       - Покажите бумагу! - закричали сторонники Федора. - Покажи-и-ите! Ага, нету такой бумаги и быть ее не может...
       - Шку-у-урники вы все, шку-у-урники! - закричал матрос Гаранин, встав возле Ивана Каблукова и узрившись бешено вытаращенными глазами на кулаков. - Вам нужна бумага? Мы ее сейчас напишем! Ты, Каблуков, как это сказал насчет власти?
       - Власть на местности, вот как я сказал...
       - И праведно, голосуй за эту власть, я первый подымаю руку. Это будет праведно...
       - Неправедно, неправедно, неправедно! - хором горланили друзья и собутыльники Федора Галды, мешая говорить и слушать всем остальным...
       - Бей их, костоглотов, ей-богу, бей! - закричал Антон Упрямов и вцепился сзади в плечи Галды.
       - Бей шкурников! - вопил Гаранин, налетев петухом на Галду, успевшего отшвырнуть от себя Антона. И тут началась свалка. Будто цепы на току, захлопали кулачные удары.
       - Улюлю-ю-у, улюлю-ю-у! - дружно кричали ребятишки с крыши кузницы, радуясь драке и тому, что Галда, вырвавшись из рук мужиков, смешно бежал вдоль улицы, виляя змейкой и закрывая руками голову, в которую черными галками летели комья земли и угольная жужелица. - Улюлю-юу, улюлю-у!
       Народ разволновался, бушевал, как брага в чану. Не верилось в случившееся, казалось сном. И все же это был факт: масса ощутила свою силу и власть реально.
       - Учительница идет, Мария Матвеевна-а-а! - закричал кто-то. - Чего расшумелись? Неудобно перед учительницей...
       - Тише, товарищи, тише! - размахивая руками, кричал Каблуков. - Пропустите Марию Матвеевну в центр, в самый центр...
       Люди расступились перед смутившейся учительницей, и она, маленькая, подвижная, в черной жакетке и белом платке, оглядываясь и мигая большими серыми глазами, прошла в центр сходки.
       Каблуков мгновенно спрыгнул с табуретки, вытер ее полами шинели, сдунул соринки и поклонился учительнице:
       - Просим вас, Мария Матвеевна, садитесь за секретаря. Решаем мы вопрос о власти на местности, записать надо форменно. Тоже и наше согласие записать насчет земли: берем мы ее без выкупа и дальнейших разговоров...
       - Что вы, что вы? - замахала Мария Матвеевна руками. - Я же не вошла в курс дела, а вы... Я же просто пришла за ребятами: разбежались они из класса революцию глядеть, а у меня срывается урок русского языка. Прямо беда с ними. И вот этот забияка, Алеша Шульгин, и ваш Сергей - все разбежались...
       Тем временем ребята птицами слетели с крыши кузницы, окружили Марию Матвеевну. За пазухами у них торчали тетради в желтых и синих обложках, в карманах болтались самодельные пеналы с ручками и карандашами.
       - Мария Матвеевна, Мария Матвеевна! - наперебой восклицали они, ворошили учительницу. - Запишите Советскую власть на местности. Мы еще ни разу в жизни не видели, как Советскую власть записывают. А урок мы выучим, обязательно выучим...
       - Что ж, уговорили, - улыбаясь, сказала Мария Матвеевна и присела на стул. - Давайте бумагу, запишу...
       - Вот и бумага! - Каблуков выхватил пачку тетрадей из ранца Сапожкова Владимира и подал Марии Матвеевне, тут же рванул мальчика за руку назад, так как он потянулся за тетрадями и сердито посмотрел на учительницу. - Тетради твои для приговора нужны. И как ты есть буржуев сын и у тебя дома еще имеется целый воз тетрадей, то подчинись реквизиции для общего дела, не ерепенься перед народом...
       Мария Матвеевна улыбнулась, сверкнув кипенно-белыми дробненькими зубами, деловито пересортировала тетради.
       - На приговор хватит одной, чистой, а эти лишние, в них уроки записаны, - сказала она, вернув тетради Каблукову.
       - Ну, лишние нам не нужны, пусть он пишет, - согласился каблуков и передал тетради хмуро смотревшему на него Владимиру. - Ты не серчай. Советская власть хоть и хрусткая будет для буржуев, а против учебы ничего не имеет. Садись ты в школе рядом с моим Сережкой и учись на здоровье. А станешь баловать, обществом попросим Марию Матвеевну поставить тебя в угол. Понял? Школу, брат, тоже революция должна подымать и в условия ставить...
       А теперь, товарищи, проголосуем, кто за Советскую власть на местности, за мир и за землю без выкупа и на каждую душу, прошу поднять руку.
       С шумом взметнулся лес рук, утверждая Советскую власть в Лукерьевке, и ее декреты.
      
      
      

    18. КОНВУЛЬСИИ

      
       В ту же ночь кулаки, даже пока не сговариваясь, инстинктивно и каждый по своему разумению, начали готовиться к отпору и организовывать голод, эту конвульсию умирающего в борьбе врага.
       Ненависть, злость и нанесенная им на сходке обида двигала кулаками, подсказывали им формы действия: Федор Федорович опустил в картофельную яму дубовые наполы и, заполнив их пшеницей, забил досками, поверх дубового напола насыпал земли и расфигурил ее под общий вид огородных грядок, даже натыкал маскировочные кочерыжки недавно убранной капусты. В сарае тоже вырыл ямы, запрятал в них пшено в наполах, завалил сверху сеном и соломой.
       Монаков Егор Афанасьевич не только запрятал в землю зерно, но и принялся за конную сбрую. Чтобы не досталось бедноте, выдернул из клешней хомутов кожаные гужи и, густо смазав дегтем, в железной бочке зарыл во дворе. Плуги тоже разобрал. Все гаечки и "баранчики" смазал гусиным салом, завернул в клеенку, зарыл в погребе.
       Сапожков Поликарп Васильевич организовал на тополевой аллее сада потайные склады сотен пудов муки и зерна, а железный инвентарь - плуги, бороны, "лобогрейки" - утопил в пруду.
       В Знаменском был свой переполох, когда прибыл туда Ерыкала посоветоваться с Лукой Шерстаковым: прятали, зарывали, портили богатства. Но к предложению Ерыкалы организовать какой-нибудь "кооператив" Лука сейчас же прислушался, размышлял при этом ревниво: "Я же своим сынкам и внукам внушал мысль записываться в бедняцкое сословие на период скрутного времени и для обмана революции, а вот о кооперативе не подумал, - в глазах плеснула досада, но сейчас же погасил ее. - Этот черт Стриженый дальше меня глазом проникает, но я его практикой опережу. У меня с городом связи пошире, вот и возьму всю эту его затею на свой поводок..."
       - Ты, Василий Игнатич, правильно план придумал, - на словах согласился Лука признать Ерыкалу изобретателем и даже притворился недопонимающим, спроси: - А вот как ты мыслишь, если нам приклониться к Знаменскому Совету, волостному? Есть у меня некоторое знакомство с депутатами, с Павлом Волобуевым из Красных Кустов, с Яковом Головиным из Нижних Апочек...
       - А что они, как они могут содействовать нам в приспособлении? - настороженно спросил Ерыкала. - В чем смысл, если к ним приклониться?
       - Да тут дело такое, окольное, - почесал Лука в затылке. - Слышал я выступление Гришки Наумова перед батраками в имении Егорова, в Григорьевском. Предлагает он захватить имение и создать здоровую почву для коммунистического хозяйства. Ну, думает трудовую коммуну организовать... У меня и мысль сейчас сверкнула: нельзя ли нам туда прикоммуниться? Сдадим инвентарь, семена...
       - Да ты что, рехнулся?! - перекрестился Ерыкала, отодвинулся от Луки. - Своими руками предлагаешь передать гольтепе все наше имущество...
       - Нет, я в здравом рассудке, - возразил Лука. - Знаете Федора Чабовского, учителя? В волостном отделе просвещения орудует вместе с Василием Гладковым. Высказывает сомнение в долговечности большевистской революции... Вот и смекни, Василий Игнатьич: отдадим в Григорьевскую коммуну немножко, вроде как на сохранение, а когда она полетит вверх тормашками, наложим на нее всю руку. Наше, мол, там, скажем...
       Ерыкала потер руки, вздохнул.
       - Соблазн имеется, но уверенности нет. Нуте-с, по иному, насчет кооперации...
       - Фе-едо-ор! - покликал Лука сына, только что вернувшегося из города и сидевшего над миской супа. - Обрисуй нам городское положение...
       - Дела средние, - невесело сказал Федор, поправляя офицерский ремень и одернув саржевую гимнастерку. - Комиссар Гроздинский бежал в Елец. Говорят, туда почему-то всех польских беженцев направляют. Остальные власти на месте... Читал я "Курскую жизнь". Пишет, что губернский "Комитет общественного спасения" переименован в "Комитет спасения родины и революции"...
       - А нам это полезно? - в один голос спросили Ерыкала и Лука, покосившись друг на друга и потом узрившись на Федора. - Ну?
       - Полезно, если не провалится дело. Губкомиссар Рождественский вошел в этот комитет, врид начальника гарнизонов Курской губернии подполковник Фирсов и разные другие. Не в фамилиях дело, а в том, как меня проинформировали сведущие люди, "Комитет спасения родины и революции" борется против установления Советской власти...
       - Хя-хя-хя-хя, - затрясся Лука от смеха, а Ерыкала потер руки.
       - Нуте-с, нуте-с, интересно! А другие силы?
       - О других силах "Курская жизнь" другое пишет, - недовольным тоном сказал Федор. - Например, на собрании 1-й мортирной артиллерийской запасной батареи в Курске обсуждался текущий момент и постановили требовать всей власти Советам, землю и леса передать земельным комитетам, начать немедленно мирные переговоры, отменить смертную казнь - наследие старого режима, установить рабочий контроль над производством. И даже не письмом по почте послали эту резолюцию в Петроград, а повезли избранные люди - канонир Белоконь, бомбардир Суглобов, старший фейерверкер Рубцов.
       Центральное бюро профсоюзов города Курска такую же резолюцию приняло и считает совершенно недопустимым возврат бывшего правительства власти... Рабочие требуют сместить губкомиссара Рождественского и кричат открыто: "Не желаем видеть кадета!"
       - Ммда-а-а, - почесывая в затылке, промычал Лука. Ерыкала глядел на Луку насмешливым взором, будто бы говорил: "Вот тебе и трудовая коммуна! Туда, брат, нельзя отдавать имущество на сохранность, если канониры против Комитета спасения родины и революции..."
       - Курск Курском, а ты про Старый Оскол скажи пополнее, - прервав молчание, потребовал Лука у сына. - Как там другие власти, кроме Гроздинского?
       - Другие пока на месте, но не очень прочно...
       - Ах ты, черт! Ну, ладно, Беккер жив?
       - Этот жив. Он уже вокруг большевиков увивается, предлагает им кооперацию наладить, восхваляет большевиков при всякой возможности, прямо не узнать...
       - А я вот сразу узнаю Владимира Ивановича, - возразил Лука. - Большевики тоже любят похвалу, вот и Беккер поведет их за нос... Тебе, Федор, придется сейчас же снова ехать в город, вместе с Василием Игнатичем. Прямо к Беккеру и поедете. У нас с ним дружба, он не откажет нам, пристроит нас к кооперативу или найдет покупателя на имущество. Ведь у нас на мильон наберется, не спрячешь всего...
       - А купчие сейчас оформляют? - поинтересовался Ерыкала.
       - Пока оформляют, даже на землю. Но есть слухи, что скоро все поотберут, - сказал Федор, начав одеваться. Что-то вспомнив и боясь поездки в город ("Как бы не арестовали там?" - подумал он), добавил: - Может быть, повременить связываться с Беккером? Есть сведения, что "Дикая" и офицерская "Ударная" дивизии под командованием генерала Корнилова движутся из Быхова Могилевской губернии в наши края, на Курск и на Белгород. Возможно, Старый Оскол крылом захватят. А мы, офицеры, собираемся ударить с тыла на Курск, Солнцево, Ржаву... Если соединимся с корниловцами, то...
       - Ну и что ж, дай бог, одно другому не мешает, - настаивал Лука. - А упускать момента нельзя. Глядишь, месяца через три-четыре, если корниловцы не прорвутся в наши края, большевики все купчие ликвидируют, тогда и ничего не продашь, все так заберут. Да и не поверят потом, если в кооперацию попросимся с опозданием: на все должно быть время свое и расчет. С Корниловым, пожалуйста, соединяйтесь, но и свои меры принимать надо, чтобы ниоткуда удара по нас не было. Меняй обличие и меняй, всем кажись за своего и не упускай случая обвести всех вокруг пальца, сынок. Так что собирайся и езжай к Беккеру, такова моя воля... А ты знаешь нашу породу, Шерстаковскую - если уж затеяли что, не отступимся, хотя бы пришлось тысячу человек умертвить или самим на карачках ползать перед властями, пока они обманутся и по нашему сделают. Наука, сынок, наука. Усваивай!
       Из города Ерыкала вернулся бодрым.
       - Дела вот какие, - шептал он своим друзьям. - У Беккера встретились мы с самим Константином Павловичем Белоруссовым, кандидатом в Учредительное собрание от партии социалистов-революционеров по списку  1. Ободряет нас и уверяет, что, наверное, все восемнадцать большевистских кандидатов в Учредительное собрание по Курскому избирательному округу (это список  4) провалятся. А если и пройдет Луначарский, так это не имеет значения: один гусь поля не вытопчет, а мы решим все вопросы закрытой баллотировкой. Дай, боже, победы и здравия Учредительному собранию! Оно соберется и наведет порядок в России. Кроме того, говорю вам по совершенному секрету, ведет на Курскую губернию Корнилов текинские и офицерские полки. Есть слух, уже до Льгова подошли. Старооскольские большевики волнуются, паровозы под парами держут, чтобы против Корнилова запустить по рельсам. Да разве он дурак, чтобы на эти паровозы наскакивать? Стороной обойдет. А еще большевики в депо заволновались. Ехал с нами Андрей Беликов, репецкий, а сын его в Старо-Оскольском депо кочегаром состоит, Тихон. Рассказывал Тихон ему, а он нам про все это проболтался. И говорит он, что в депо бронепоезд делают, а Тихон кочегаром будет на этом бронепоезде. Ставят в вагонах вторые стенки, засыпают песком и прорубают бойницы для орудий и пулеметов, а на паровоз навешивают броневые щиты. Думаете, от добра они за это взялись? Нет, от испуга. И Белоруссов сказал, что большевиков скоро повесим на осину вместе с Лениным. Против них вся Россия настраивается и поднимется. Каледин собирает на Дону целую армию казаков с саблями и пиками. В Курске "Комитет спасения Родины и революции" отряд формирует и не признает Советскую власть. Дело ведь такое... Клянитесь крестом, что будете эту тайну держать! Ну вот, - сказал он, когда все набожно перекрестились и подставили уши поближе к Ерыкале, - в слободе Орлик, в Терехово и в самом Старом Осколе готовится вооруженное восстание. Купец Дягилев полмильона пожертвовал. Мы еще воспрянем и поживем. Но на святое это дело нужны деньги. Мы с Лукою Шерстаковым уже взнесли, но, но требуется всем миром, чтобы сила была... А деньги собирать меня уполномочили...
       ...Конвульсии поверженного врага отражались на всем укладе жизни, отражались и в газетах, впервые так широко хлынувших в народ. К этой поре многие газеты оказались покойниками: не было "Русской воли", основанной еще царским министром Протопоповым. Не было крайне непримиримых "Биржевых ведомостей" и бурцевского "Общего дела", закрытых Петроградским Военно-Революционным Комитетом в первые дни вооруженного восстания.
       Не было этих контрреволюционных газет, зато широко хлынула в народ "Правда", печатаемая в типографии закрытого "Нового времени", "Солдатская правда" и "Деревенская беднота", печатаемые в закрытых революцией типографиях кадетских газет "Речи" и "Дня".
       Если в большевистских газетах народ находил живительную струю бодрой правды, то оставшиеся пока незакрытыми буржуазные и "социалистические" газеты спешили травить большевиков. Эсеро-меньшевистские вожди печатали разносные статьи.
       Абрамович возмущался, что Ленин проливает море братской крови, в России нет законного правительства, газеты не выходят. Осадное положение душит народ и... ни захват власти большевиками, ни передача ее Советам ни в коем случае не могут быть признаны другими частями демократии.
       Слышался визг Мартова об установившейся в России системе террора, который выродится потом в полный произвол и загубит миллионы людей.
       Мартов протестовал, что арестованы железнодорожные комитеты профсоюза "Викжель" и считал неправдой сообщение большевистских газет об аресте "викжелевцев" самими рядовыми железнодорожниками за отказ от борьбы с контрреволюцией.
       "Левые эсеры" провозгласили блок с Каменевым и Зиновьевым. Малкин от имени социалистов - революционеров извещал планету тоскливым голосом:
       - Ленин оказался в победоносном одиночестве!
       Даже начисто отмененные революцией дряхлые сенаторы подняли голову и напечатали в "Русском слове" 10 ноября 1917 года свое постановление о непризнании ими Советской власти, хотя днем раньше эта газета опубликовала подробные статьи "Большевики у власти" и "Гражданская война в Москве", обрисовав большевиков в виде власти кровавых и безжалостных вампиров. А чтобы усилить впечатление читателей, редакция поместила тут же возражения Наркомпроса, Анатолия Васильевича Луначарского, против ленинского приказа обстрелять засевших в Кремле юнкеров и допустить политические страсти в школе.
       "Дезертирский мир" - гласила передовица одного из номеров "Русского слова" и доказывала:
       - Большевистская мирная политика приведет лишь к ухудшению жизни народа. Не голосуйте, граждане России, за большевистский список  4 в Учредительное собрание, отдайте голоса за списки  2 и  1, представляющие демократию, а не диктатуру над народом...
       И вдруг над волнами всей этой мути и мучительных ожиданий, над башнями надежд и вожделений набатом загудел голос Ленина:
       - ... Только большевистское правительство может быть теперь, после Второго Всероссийского Съезда Советов... Ни на минуту и ни на один волос не поколебало единства масс, идущих за партией, предательство нескольких дезертиров, вроде Каменева и Зиновьева... Задача теперь в том, чтобы практикой передового класса - пролетариата доказать жизненность рабочего и крестьянского правительства...
       На этот раз в доме Ерыкалы друзья его собрались днем. Ждали Федора Шерстакова, одного из участников готовящегося в городе и уезде восстания.
       - Здравствуйте! - хмуро сказал Шерстаков, войдя в комнату. Без приглашения подсел к столу и, выхватив из-за борта шинели газеты, бросил их на стол. - Все к черту! Сплошные неудачи... Читайте сами!
       - Нуте-с, посмотрим, - протерев очки платком и водрузив их на нос, сказал Ерыкала каким-то странным дрогнувшим голосом.
       Развернув "Курскую жизнь"  119, Ерыкала начал читать то вслух, то про себя, отчего на душе слушавших его становилось еще смутнее и тяжелее.
       "...Население Белгорода и ближайших окрестностей в связи с продвижением к Белгороду 6 ударных батальонов переживает тревожные минуты... Жители ближайших деревень также покинули свои дома... Между прочим из Петрограда прибыли 2 эшелона войск, численностью около 2000 человек... матросы Балтийского флота и красногвардейцы... Начали прибывать войска и артиллерия из Харькова... Мобилизованы красногвардейцы Белгорода... Особый отряд начал продвижение по Белгород-Сумской железной дороге по направлению к станции Свекловичной, занятой ударниками.
       Расквартированный в Белгороде польский запасный полк... до сих пор занимал нейтральное положение... Под влиянием петроградского отряда и агитации большевиков начал принимать большевистскую окраску... После продолжительных и страстных прений полковой комитет постановил присоединиться к большевистским войскам..."
       - А куда же вы глядели, почему не послали в Белгород своих людей? - взглянул Ерыкала на Шерстакова, но тот даже не поднял опущенной на руки головы, сказал раздраженно:
       - Посылали. Но все они на станции разоружены, задержаны. Хорошо еще, если не выдадут наши планы и не поставят нас под угрозу уничтожения...
       Пошевелив газету и поглядев на молчавших гостей, Ерыкала начал читать дальше:
       "...представители ударных батальонов надеялись, что польский полк займет нейтральное положение, и вечером 24 ноября со станции Томаровка, занятой ударными батальонами, вызвали представителя полка для разговоров по телефону... Генерал заверил, что ударные батальоны не принадлежат к корниловским или калединским. Конечный их маршрут - Кавказский фронт, куда они отправляются по предложению Могилевского военно-революционного комитета. Предложение генерала о пропуске было отклонено постановлением полкового комитета... По некоторым данным, переговоры от имени ударников вел генерал Деникин. Из его слов можно заключить, что генерала Корнилова во главе ударных батальонов нет... Из-за обладания станцией Тамаровкой, в 28 верстах от Белгорода..., сражение приняло ожесточенный и кровопролитный характер... первый эшелон ударников разбит, и поезд, в котором он следовал, взят... Сражение продолжалось целый день и минувшую ночь... По распоряжению революционного штаба в городе телефон и телеграф заняты войсками. Над телеграммами установлен контроль. Среди рабочих, красногвардейцев, солдат и матросов, по словам председателя революционного штаба Меранвиль де Сент-Клер, царит полнейшая уверенность в успехе".
       - Нуте-с, уверенность еще ничего не означает, - сказал Ерыкала и подал газету Шерстакову. - Вы просто разнервничали...
       - Вы тоже разнервничаетесь, если дочитаете до конца, - огрызнулся Шерстаков. - Уже распущен в Курске Губернский "Комитет спасения", требуют упразднить губернского комиссара. Смотрите, это написано в "Курской жизни"  120: "Корниловцы деморализованы и частично отступают". А вот что сообщается в  121: "Вчера, 30 ноября, утром, в дом Курского губернского комиссара явились для очередной работы губкомиссар Рождественский и помощник его Ливотов. Находящиеся там в это время члены президиума революционного Совета объявили им, что они смещены Советом с занимаемых ими должностей и обязаны передать все дела президиуму..." Это вам ясно или нет? А вот еще привез я копию одной депеши, слушайте:
       "Красногвардейские отряды Льгова, Готни, Белгорода, Коренево, руководимые большевиками, успешно отбили атаки превосходящих сил Корнилова, перешли в согласованное контрнаступление и разгромили лучшие текинские и офицерские полки. Генерал Корнилов бросил войска и, по сведениям от пленных, бежал на Дон..."
       - Ах, он собака! - проскрипел зубами Ерыкала. - Бросил полки и убежал! А что же нам теперь делать?
       - Прошу не раскисать! - воскликнул Шерстаков, вставая. - Я затем познакомил вас с обстановкой, чтобы вы поняли, чтобы вы убедились, что большевики схватили нас за горло и душат нас, а мы отвечаем только словами, нас только сводят конвульсии, судороги... Да, судороги! Мы слабо действуем, но должны действовать сильно. Между прочим, у Корнилова не было другого выхода, а у нас есть. И вы готовьтесь к нему. Крепите силы, накапливайте. Я вам скажу, когда и как начинать. А пока..., пока прячьте хлеб, убивайте скот. Нужно организовать голод, и он задушит большевиков, мы добьем их... Белоруссов, возможно, не поедет даже на заседание Учредительного собрания: он объезжает уезд, вдохновляет наши силы на святой бой, чтобы это был бой, а не конвульсия...
      
      
      
      

    19. КАПИТАН МЕШКОВ

      
       25-й Смоленский полк в ноябре расквартировали в Австрийской Волыни, населенном пункте Берестечко, в 30 верстах от железнодорожной станции Горохов. Лесопильный завод стоял, торфяные разработки бездействовали, население большей частью бежало, так что солдаты скучали в бездействии и муссировали слухи о будто бы существующем приказе о демобилизации.
       Но порядки в полку не менялись и не менялись: личный состав носил погоны, газеты сюда не приходили, подпоручик Занин, уполномоченный Юго-Западного фронта по организации власти, беспрепятственно выступал с эсеровскими речами и уверял, что большевики окончательно разбиты, положение Временного правительства прочное. Иногда ему кричали, что он врет, но Занин тогда обижался и назначал новое заседание полкового комитета, который заседал часто, но не смог принять ни одной из ста уже обсужденных им резолюций, кроме как невыполненную резолюцию, чтобы в полк пропускали письма из России.
       Лишь когда пришли вести о разгроме корниловских полков на железных дорогах Курской губернии, состоялось полковое собрание, которое решило послать в отпуск 20 солдат и 5 офицеров в Центральную Россию узнать, что же там делается?
       На первых же русских станциях толпа угрожающе кричала на отпускников 25-го Смоленского полка, завидев погоны:
       - Ловить их надо, бить старорежимщиков!
       Побаиваясь за свои бока и головы, отпускники сняли погоны с шинелей, оставив лишь на гимнастерках. Один капитан Мешков остался при форме.
       - Чего, граждане, волнуетесь? - спрашивал он нападающих задушевным голосом. - Идеи не в погонах, они в голове и сердце. Погоны я немедленно сниму, как только решит 25-й Смоленский полк, в котором служу и подчиняюсь дисциплине... Если хотите послушать, расскажу историю погонов, чтобы вы меня поняли?
       Люди переглянулись.
       - Рассказывай! - потребовали они, взяв Мешкова в кольцо. - До отхода поезда времени много, так что если сбрешешь, успеем голову тебе оторвать...
       Мешков спокойно закурил, присел на чемодан, будто угроза не его касалась.
       - На Балканах в древние времена было государство, - начал он рассказ. - Называлось оно Спартой. Воевать людям приходилось часто, вот и решили в Спарте придумать форму одежды, чтобы она была признаком боевой доблести человека. Придумали красную одежду для воинов, чтобы кровь раненого не была заметно и не смущала малодушных. И никому тогда не приходила мысль отрывать голову воину за то, что он отличается от гражданского населения по форме одежды...
       - То одежда, а тут погоны, - не сдавались некоторые, хотя и кричали теперь без злости. - Да ты рассказывай, мы не лиходеи. Это мы для порядка и острастки пугнули насчет головы...
       Мешков улыбнулся, слушатели тоже улыбнулись, начали присаживаться, кто как - на мешках, чемоданах, просто на полу, согнув по-турецки ноги.
       - На Руси как раз и началось все дело с одежды, - пыхая цигаркой, сказал Мешков. - Издревле считалось среди воинов чуть ли не самой высокой наградой, если дарили военную одежду. В 1469 году, например, Иван III наградил устюжан за храбрость в сечах с врагами Руси сермягами и бараньими шубами, удобными для ратных походов.
       Потом же Петр Первый, это труженик-царь и воин хороший, на военную форму смотрел так: она должна быть удобной и укреплять дисциплину каждому в его ранге. На унтер-офицерские камзолы стали по обшлагам нашивать золотой галун, также и на поля шляпы. Таким же галуном обшивали борты и карманы офицерских кафтанов. Кроме того, на кафтане были золоченые пуговицы, на офицере - белый галстук. На парад офицеры были обязаны надевать шляпу с красно-белым плюмажем, то есть с украшением из крашеных птичьих перьев.
       В строю офицер был обязан иметь на шее особый металлический значок власти. Штабные и обер-офицеры носили шарфы с золотыми и серебряными кистями для своего отличия. И все воины ценили свое обмундирование, обвеянное славой громких побед, без которых не было бы самостоятельной России.
       Когда взошел на престол самодур Павел, он отменил легендарные бляхи Петра, выданные воинам за взятие Нарвы, а идею русского мундира как символа боевой чести затоптал в грязь, ввел прусскую форму и различные унизительные порядки.
       Вы думаете понравилось это народу? Нет. Полководец Суворов восстал против самодура. Он всегда напоминал солдатам и офицерам о славе, с которой связаны их знаки отличия и форма одежды. Прибыв к войскам из кончанской ссылки и готовясь вести солдат в Итальянский поход, Суворов приказал снять павловские парики с косами (Они были грязными и мешали здоровью и жизни солдат), восстановил русские порядки в армии и повел полки к победе...
       Кто же из нас и теперь не чувствует уважения и гордости к Суворову, хотя он носил иную, чем мы сейчас, форму одежды?
       - Это верно, Суворова уважаем и даже любим, - раздались голоса. - Измаил, такую крепость, никто не надеялся взять, а Суворов ее преклонил... А насчет погонов, кто их и когда завел? Наверное, для эксплуатации народа?
       - Впервые погоны в русской армии введены в 1801 году, закрепились в ходе войны с Наполеоном, но символ или образ погона пришел к нам из глубины седых веков. Это память о древнерусских витязях, носивших продольные металлические наплечники для защиты от меча. В наше время погоны предохраняют одежду от быстрого износа при ношении ружей "на плечо" или "на ремень", также и не так трется одежда от лямок вещевого мешка...
       - А это правда, - подтвердил один из слушавших Мешкова, молодой красногвардеец. - Я вот недавно ношу винтовку на ремне, а уже протер одежду по плечу...
       Мешков поощрительно кивнул головой.
       - Сейчас идет ломка всего и вся, коснулось и погонов, мундиров. Революция, она чистку любит. Но будет создана новая армия, потребуется снова отличить военного от гражданского, тогда и решение придет какое-нибудь, в иной форме... Трудно все предугадать сразу, но одно ясно: традиция, привычка быть верным долгу и чести войсковой, наверное, закрепится и в новой армии... На Руси это давно повелось, от дедов и прадедов... Один поэт, служивший в Павлоградском лейб-гусарском полку, выступил однажды на полковом празднике со своими стихами о верности полку. Перед знаменем прочел:
       "Твой редкий кивер бирюзовый
       Носил и я. За свой мундир,
       За честь полка идти готовый
       На смерть с восторгом, как на пир..."
       Мешков умолк, задумался. И все поняли, что перед ними сидит честный и прямой человек, не способный на перекрестке дорог сворачивать на ту или другую из них лишь по соображениям своей шкуры. Нет, такие люди выбирают дорогу, если убеждены в ее правильности, оставят ее, если заметят обман...
       - Капитан, капитан, - осторожно толкнул Мешкова незнакомый солдат в папахе с вырванным на лобовой части шматком, где была недавно царская кокарда. - Поезд отходит в вашем направлении. Поезжайте. И, бог с вами, носите погоны, если не созрели снять. Только против народа не вздумайте, раздавим, ей-богу...
       Сидя в переполненном купе вагона и сквозь мутное стекло окна наблюдая бежавшие навстречу поезду знакомые пейзажи начавшихся родных мест, Мешков вспоминал свои беседы с народом и напутственные слова незнакомого солдата насчет погонов. В груди становилось тревожно и больно. "Ну что ж, против народа я, конечно, не выступлю, - носились мысли. - Не выступлю. Но и погоны не сниму, пока их носит 25-й Смоленский полк. Пусть будет мне, что будет, не сниму..."
       Остановившись в одном из своих домов, где проживала старшая сестра, Мешков решил в полк не возвращаться. Написав длинное письмо полковому комитету с объяснением, что и как происходит, по его мнению, в России, он попросил сестру сдать письмо на почте, а сам с неделю никуда не выходил.
       Запершись в комнате, он пил вино, курил и часами молча шагал, удивляясь беззвучию когда-то шумного дома. Грызла тоска. И вдруг пришлось развеселиться: неожиданно зашел к нему в гости Шерстаков Федор Лукич в крестьянском зипуне и в шапке-треухе.
       - Что за маскарад? - спросил Мешков, когда гость сбросил зипун и оказался в офицерском кителе с погонами.
       Шерстаков молчал, подняв длинное лошадиное лицо с подведенными под лоб глазами.
       - Да что вы петушитесь? - усмехнулся Мешков. - Садитесь, рассказывайте...
       - Перед капитаном могу и постоять, - с ноткой обиды в голосе сказал Шерстаков, щелкнул каблуками. - Я пробирался к вам с опасностью для жизни, погоны зипуном прикрыл, а вы..., оказывается, свободно носите погоны. Разве запаслись охранной грамотой от большевиков?
       - Я не борюсь с ними, они меня не трогают...
       - Впадаете в иллюзию, капитан, начинаете верить в мирное течение жизни? Глупости! Они не трогают вас лишь потому, что мы действуем и умериваем их пыл... Кстати, почему вы не явились на регистрацию в "Союз офицеров"? Я спрашиваю от имени "Союза", обеспокоенного вашим поведением и той общей опасностью, которая все более нависает над нами...
       - Вы все это преувеличиваете, - прервал его Мешков. - Если не затронем народа, как мне сказал один солдат в пути, глядя на мои погоны, нас никто не тронет...
       В глазах Шерстакова сверкнули недобрые огни.
       - Ваше благодушие объясняется неосведомленностью, - сказал он. - А события неумолимо развиваются против нас. И они нас задушат, если мы будем смирненько сидеть в своих уютных комнатках. Большевики узурпировали власть и считают своей платформой - признание Верховной власти Совнаркома. Зачем же тогда созывается Учредительное собрание, для обмана? И оно не сможет ничего сделать, если мы не обеспечим собранию мощную вооруженную поддержку. Имейте в виду, мы можем досидеться, пока уравнительное землепользование не только отберет землю у помещиков, но и у нас...
       - То есть, у вас, - засмеялся Мешков. - Ведь у меня земли нет...
       - Но у вас капиталы!
       - Я их не наживал...
       - Вы, капитан, напрасно ведете себя легкомысленно. - Шерстаков инстинктивно оглянулся на дверь, потом шагнул к Мешкову, зашептал: - Мы готовим большое восстание и вам отведена значительная роль...
       - Уездную Вандею? - засмеялся Мешков. - Ребячья игра, не более...
       Шерстаков разъяренно прошипел:
       - Не игра, капитан, а смертный бой предстоит. Я слишком доверился вам, но... не вздумайте выдать: я у вас не от своего имени, наши придут и задушат вас тогда в постели...
      
       - Предпочитаю нейтралитет, - спокойно возразил Мешков.
       - До свидания, Николай Сергеевич!
       - Зипун, зипун забыли! - крикнул Мешков. Шерстаков вернулся, натянул зипун поверх кителя с погонами, быстро вышел. Закрыв за ним дверь, Мешков усмехнулся: - Желал бы я, чтобы этому держиморде большевики свернули шею. Но только, думается мне, Шерстаков увильнет в сторону в решительную минуту: восстание делать, не солдат по щекам хлестать. Струсит и змеей отползает в сторону, да еще и к режиму приспособится, чтобы кусать исподтишка. Знаю эту породу, шерстаковскую...
      
      
      
      

    20. ПОГОНЫ СРЕЗАНЫ

      
       Два красногвардейца с винтовками вошли, когда Мешков пил утренний чай. Сняв серые смушковые шапки с красной перевязью и потоптавшись немного у порога, они шагнули к продолжавшему невозмутимо сидеть Мешкову.
       - Мы к вам с приказом, - сказал лобастый парень с черными кудрявыми волосами и небольшой кругленькой бородой. - Военный комиссар Лазебный требует вас к себе.
       - Прошу на стакан чая, - сказал Мешков. - А к комиссару зайду после обеда...
       - Нет, товарищ-господин капитан, - возразил второй красногвардеец, широкобородый усач, через могучие плечи которого шли на грудь перекрещенные ленты с патронами. - После обеда невозможно. Приказано, чтобы вместе с нами. А за чай благодарствуем: чайку выпьем и даже закурим, если позволите. Папиросы у вас, чую, ароматные...
       Удивленно дернув плечами, Мешков положил перед красногвардейцами портсигар с папиросами, приказал прислуге, Нюсе, подать спички и налить чай товарищам, сам отошел к гардеробу одеваться.
       - Еще одного повели, - услышал Мешков, шагая по улице с красногвардейцами, женский голос и невольно оглянулся. У хлебного магазина чернела плотная толпа. - Чего оглядываешься, золотопогонная гидра? Он вас всех, Шабуров, из норок повытащит...
       - Кто это есть Шабуров? - не отвечая на выкрики женщин, спросил Мешков у своих конвойных.
       - Заместитель председателя Ревкома, - ответил широкобородый. - Тоже офицер. Был поручиком на фронте, потом лежал в Старо-Оскольском госпитале, недавно выписался...
       - А-а-а? - вопросительно простонал Мешков, начиная чувствовать себя как-то очень неудобно. "Могут еще и расстрелять, - внезапно метнулись царапнувшие сердце мысли. - У них это просто: назовут "контрой", поставят к стенке..." - Что это за плакат? Можно посмотреть? - спросил у красногвардейцев, тем самым разведая, арестовали они его или просто ведут по вызову, пока не арестовали?
       - Можно, - ответили оба и завернули вместе с Мешковым к забору с плакатом. - Это Совдеп установил хлебные нормы...
       Мешков прочел на плакате, напечатанном крупными буквами: "Покупная цена ржаного зерна - 2 рубля пуд, отпускная цена муки - 5 рублей пуд.
       НОРМЫ ОТПУСКА МУКИ:
        -- На человека от 6 лет и старше - в месяц 50 фунтов.
        -- На человека моложе 6 лет - 3 фунта на душу.
        -- На каждую рабочую лошадь - 6 фунтов в день или 10 фунтов овса до нового урожая.
        -- На корову по 4 фунта в день до 15 мая.
       Примечание: за приготовление самогонки, меда и всяческих одуряющих суррогатов - в первый раз штраф в сумме 300 рублей, а при несостоятельности заменяется трехмесячным арестом. Во второй раз предаются рецидивисты-одурманщики революционному суду. УИСПОЛКОМ"
       - Значит, власть налаживается? - спросил Мешков.
       - Завинчиваем гайку, - широко улыбаясь, ответил широкобородый, шагая теперь не позади его, а справа. - Вот сюда заходите, здесь Военный комиссар...
       Лестница и коридор были забиты красногвардейцами, демобилизующимися солдатами, разными людьми, среди которых Мешков узнал солдата Калюкина Филиппа из Лукьяновки. Тот разговаривал со своим командиром взвода из Караульной роты, покосился на погоны Мешкова с капитанскими звездочками, ошалело выкрикнул:
       - Попались, ваше благородие?!
       От звучания этого короткого, но емкого вопроса по спине Мешкова, не знавшего даже, что ответить на это, пробежали мурашки. Он заспешил, шагая сразу через две ступеньки скрипевшей и качавшейся лестницы. Люди молча расступались перед ним, красногвардеец открыл дверь.
       В общей канцелярии Мешков увидел своего старого знакомого, Кулибабина Андрея Николаевича, который еще до войны служил чиновником у воинского начальника и часто бывал у Мешковых гостем на вечерах.
       - Значит, Андрей Николаевич, на австрийский лад? - здороваясь с Кулибабиным, покосился Мешков на серебряные звездочки на твердом воротнике статного защитного кителя Кулибабина. - Офицерские погоны долой, звездочки - для украшения...
       Кулибабин блудливо отвел глаза в сторону, шепнул из-под руки, чтобы другие не слышали:
       - Требуется, чтобы свои с чужими не перепутали, если что... А вот и вас военком вызывает. Идемте, доложу...
       В кабинете Лазебного также сидели люди. Слева от двери, за массивным старинным столом с инкрустациями на тумбах, работал бывший воинский начальник полковник Михайлов, хорошо знавший Мешкова. На стенке висела этикетка "МОБИЛИЗАЦИОННЫЙ ОТДЕЛ".
       "Мастер приспосабливаться, - едва сдерживая смех, подумал Мешков о Михайлове. - При царе услужил Шерстакову Луке и помог мобилизовать, а потом отправить в ссылку "за шпионаж" зингеровского агента швейных машинок, Якова Каца, как писала сестра еще на фронт. И все из-за корысти Луки: долг не захотел отдать Кацу за машинки, загнал человека в ссылку. При Временном правительстве Михайлов опять отличился с мобилизацией старух в богадельне для голосования за кандидатов республиканско-демократической партии в городскую думу, теперь вот этот "стратег" служит большевикам в мобилизационном отделе. Чем же он кончит, мошенник"?
       Перед Михайловым возвышались вороха бумаг, рядом с которыми мерцал медный подсвечник с тремя оплывшими стеариновыми свечками. Одна из них была залита фиолетовыми чернилами, в боку другой торчало воткнутое перо. Полковник чистил им время от времени грязь из-под ногтей. Узнав Мешкова, молча кивнул ему, хитро прижмурив левый глаз, будто хотел сказать: "Берегись, стреляю!"
       Справа от двери, склонившись над широким столом, двое военных никелированными циркулями измеряли расстояния на сиреневой двухсотверстной стратегической карте. В одном из военных Мешков узнал бывшего штабс-капитана лейб-гвардии Измайловского полка Анпилова Андрея Павловича из Ямской, владельца маслобойки, женатого на купчихе Топоровой, и известного в слободе под кличкой "Казакин". У военкома он служил в должности военного руководителя, что опять же было видно по этикетке на стене, за его спиной. Второй - высокий, полный, рыжеволосый сам, оглянувшись, поклонился Мешкову. Это был штабс-капитан Лапин из слободы Казацкой.
       "Значит, меня не будут расстреливать, - повеселел Мешков. - Военком, видимо, набирает кадры. Нахватал уже некоторых. Что он с ними делать будет? А форсовитые офицеры: работают над стратегической картой, будто в штабе фронта, не меньше..."
       Кулибабин провел Мешкова еще мимо одного стола, за которым сидел опять же знакомый царский офицер, Кузьма Завьялов. Он встал во весь свой высокий рост, поприветствовал Мешкова. Кулибабин успел, обернувшись, проинформировать:
       - Это командир первого отряда Красной гвардии и заместитель Уездвоенкома. А вам вот сюда, пожалуйста.
       Из-за обширного стола на тумбах, также заваленного бумагами и уставленного двумя бронзовыми подсвечниками по четыре стеариновых свечи в каждом, поднялся бритый широкоплечий человек с молодым лицом и светлыми украинскими усиками. На нем была простая солдатская гимнастерка с черной дырочкой прожженного цигаркой правого рукава.
       Кулибабин сразу весь преобразился, глотая слова и вынужденное "товарищ", сделал реверансный шаг в сторону, замер в положении "смирно" и неожиданно доложил:
       - Товарищ военком, вызванный вами, капитан Мешков доставлен...
       И это "доставлен" покоробило Мешкова. "Почему не прибыл, а доставлен? - взглянув на почтительно стоявшего перед военкомом Кулибабина, со злостью подумал он. - Угодливая рептилия, хотя и служит большевикам из страха, жалеет о прошлом, мечтает о реставрации..."
       - Очень хорошо. Садитесь, - обращаясь к Мешкову, запросто сказал военком, бывший унтер 88-го Сибирского полка. Но это снова больно задело капитана. "Почему военком соглашается, будто Кулибабин доставил меня сюда? - подумал он. - Я не согласен и подчеркну это, пусть что будет".
       - Товарищ военный комиссар! - стукнув каблуками и подав немного к ремню согнутую в локте левую руку с офицерской фуражкой и с лайковой перчаткой на козырьке фуражки, громко доложил он, - капитан Мешков прибыл по вашему приказу.
       Теперь уже Лазебный смутился. Глаза его забегали с предмета на предмет, рука заегозила по гимнастерке, непроизвольно ущипнула бритый раздвоенный подбородок. "Кто же он есть, этот Мешков? - понеслись мысли. - Убежденный враг Советской власти, носящий золотые погоны после стольких недель после социалистической революции, или просто кадровый армейский служака? А, может, капитан просто насмехается над бывшим унтер-офицером, докладывая ему, как генералу? Вызову, пожалуй, Шабурова, пусть он с ним сам..."
       - Андрей Николаевич, позвоните в Ревком, Шабурову. Скажите, капитан Мешков у нас. А вы, капитан, садитесь, ожидайте...
       Голос Лазебного стал неприветливым, сухим и строгим. Брови нахмурились.
       "Отсюда, наверное, меня не выпустят, - догадывался Мешков, присев на стул. Сердце его упало, дышать стало трудно, как в наполненной горячим паром сухой бане. - Вызывают того самого Шабурова, о котором даже на улице разговаривают женщины... Неужели по делу Шерстакова? Черт меня дернул остаться здесь, не вернуться в 25-й Смоленский!"
       Вскоре в кабинет вошел прихрамывающий человек в военном, с раненой левой рукой на черной широкой перевязи. С Лазебным он поздоровался за руку, остальным поклонился, потом стремительно повернулся к сидевшему в углу кабинета Мешкову.
       Тот узнал его и вскочил, будто ужаленный змеей, вытянулся. Лицо побледнело, в серых глазах отразилось острое смятение.
       - Поручик Костиков! - воскликнул Мешков. - Какими судьбами?
       - Здравствуйте, капитан Мешков! - сказал Василий, но руки не подал. - До каких же пор будете носить погоны?
       Мешков принужденно улыбнулся и, подавив в себе внутреннюю дрожь, упрекнул Василия:
       - Для дворянина, оказывается, легче поступить в разрез с волей нашего полка...
       - Полк поступил так же, - прервал его Василий. - Кроме того, революция освободила меня от горькой необходимости жить по дворянскому паспорту и под вымышленной фамилией: перед вами стоит Шабуров... Что же касается чести полка, то... Товарищ военком, разрешите нам поговорить об этом в присутствии одного вас.
       Лазебный сделал знак рукой, все остальные вышли.
       - Вчера был я в Воронеже, - продолжал Василий. Разговаривал с командиром полка, полковником Пузеевым. Вместе со всем 25-м смоленским полком, разгромив контрреволюционные отряды, вставшие на пути у Шепетовки, он прибыл в Воронеж и отдал себя в распоряжение Совета рабочих и солдатских депутатов...
       - И офицеры сняли погоны?
       - За исключением отсутствующих, - жестко сказал Василий: - капитан Мешков значится не вернувшимся из отпуска, поручик Сазонов дезертировал по пути. Бежал, кажется, на Дон, к Каледину...
       - Какая подлость! - возмутился Мешков. Густая краска залила его лицо, ноздри широко раздулись. - Разрешите мне, товарищ военком, сегодня же выехать в полк... Я вместе с ним буду в распоряжении Воронежского Совета...
       - А в этом нет нужды, - возразил Шабуров. - Вы и в Старом Осколе можете определить свое место в жизни. Мы вас за этим и вызывали...
       - Василий Петрович говорил мне, что вы отличный пулеметчик, - сказал Лазебный. - Так это?
       - Так точно. На фронте командовал пулеметчиками...
       - А нам пулеметчики очень нужны. Решили мы создать пулеметную команду при караульной роте, но ни командир ее, поручик Симонов, ни его помощник, прапорщик Дроженко, не берутся. Говорят, не знают расчета и техники...
       "Врут, - мысленно возразил Мешков. - Я знаю этих людей: Симонов - торгаш из слободы Казацкой, окончил Казанское военное училище, убежденный монархист. Дроженко Александр тоже, сын урядника. Но сказать я сейчас ничего не могу... Не поверят моему мнению, предубеждены, ведь и я - сын крупного купца..." Вслух он сказал другое:
       - Почему же полковник Михайлов не даст расчеты?
       - Бумаги, говорит, пожгли с перепуга, когда Октябрьская совершилась, на память не надеется. Кроме того, - Лазебный весело улыбнулся, - сказать если откровенно, полковник Михайлов живет еще временем и познаниями Севастопольской компании и, разумеется, устарел. Так вот, мы вам предлагаем составить штаты и боевой расчет, потом и взять на себя командование пулеметчиками...
       Наступила пауза, значение которой все они понимали: капитан Мешков определял свое место в жизни.
       - Я согласен, - сказал Мешков, и все они втроем облегченно вздохнули. Испарилась натянутость, они разговорились, как друзья о пулеметах, об армии, о корниловцах и Каледине, о Центральной Раде и "Национальных советах", областных правительствах на Дону и на Кубани, о немцах, с которыми, вероятно, не избежать столкновения.
       - Ведь что, сволочи, делают? - кипятился Лазебный. - Генерал Гофман заявляет: "Ни одного миллиметра захваченной земли не вернем" Да еще требует Моозундские острова, Рижский залив, Ригу, Польшу, Литву, часть Латвии и Белоруссии...
       - Воевать нам сейчас пока нечем, придется уступать, - вставил Василий. - А тут еще на окраинах поднимает голову контрреволюция, не исключены мятежи и в нашем уезде. Мы же чувствуем, все бурлит...
       Теперь Мешкову уже не казалось странным или смешным, что в уездном военкомате Центральной России занимались стратегической картой: в чьих руках судьба революции, те должны уметь пользоваться большими и малыми масштабами.
       В тот же вечер Мешков устроил дружескую пирушку, ощущая на сердце все освобождающую легкость, что он снова на службе у самого народа. И не на словах, а на деле. Он даже и не особенно пережил отказ родных присутствовать на пирушке (Разгневались за его переход к большевикам), поскольку сестра все же пришла. Потом пришли знакомые офицеры, продолжавшие носить погоны на гимнастерках под шинелями или пальто. Явился и Шерстаков Федор с поручиком Корнилевским, хлестким высоким мужчиной с крохотным детским лицом в густых рыжих веснушках, с голубыми мутными глазами и острым птичьим носом. Это был тот самый Корнилевский, о котором однажды рассказывала Ядвига в городе П... Василию. Но она тогда не знала еще, что отец Корнилевского, Григорий Аксенович, все же доставил скучавшему по женщинам сынку резиновую женщину, изготовленную одной французской фирмой за десять тысяч рублей.
       С негодованием выслушали гости рассказ Мешкова о переходе 25-го Смоленского полка на сторону большевиков.
       - Это измена долгу и присяге! - кричал Шерстаков. - Это невероятно... Впрочем, большевики приневолили полк... Но мы не стерпим, мы, - он шагал по комнате с подведенными под лоб глазами и растопыренными руками, будто лунатик по карнизу дома, - мы, солдаты партии социалистов-революционеров...
       - Мы тоже не верим, что полк снял погоны добровольно! - кипятились другие, наседая на Мешкова. - Большевики и вас приневолили поступить к ним на службу...
       - Но ведь я, как видите, в погонах, - возразил Мешков. Никто меня не приневоливал...
       - А почему вы, господа, думаете, что полк под насилием снял погоны и перешел на службу Советам? - спросил молчавший до этого Корнилевский. - Кто бы мог помешать полку уйти к Каледину, будь у него желание?
       - Вот, совершенно резонное объяснение! - воскликнул Мешков, пожал руку Корнилевскому. - Полк нельзя было приневолить прорваться через контрреволюционные кордоны к большевикам, не пожелай он этого сам... Да и, друзья, глупо из-за погонов ссориться с народом. Я это понял теперь всей душой. Обратимся к истории, господа. Генрих IV Бурбон, будучи королем гугенотов и желая прекратить тридцатилетнюю смуту во Франции, даже принял католичество и мотивировал это, что Париж стоит обедни. Неужели вы думаете, Россия не стоит наших погонов?
       - Мы слабо разбираемся в купеческих делах! - желая этим намеком оскорбить Мешкова, воскликнул Шерстаков. - Но мы приветствуем бегство поручика Сазонова. Он предпочел бегство разжалованию. Снятие погонов равносильно разжалованию, господа...
       У Мешкова от гнева раздулись ноздри, зрачки светились, как острия иголок. Он вспомнил фронтовой блиндаж и надпись на одном из топчанов по адресу Шерстакова, вспомнил, как Шерстакова уличили в избиении солдата и залезании в чужие планшетки, выгнали из полка.
       - Что ж, в купеческих делах и я не успел научиться, - сказал он, понизив голос до шепота, будто говорил для одного Шерстакова. - Но восхищаться дезертирством Сазонова не нахожу основания. Да и он, наверное, побежал пополнять коллекцию тех своих "уникумов" нравственности, которые однажды прапорщик Шерстаков чуть не выкрал у него и чуть не подсунул в планшетку другому офицеру, ныне работающему в Старо-Оскольском Ревкоме...
       Шерстаков обомлел от неожиданности. А Мешков равнодушно отвернулся от него к другим офицерам.
       - Друзья! - сказал он торжественно. - Сегодня сестра отыскала в подвале "блондиночку" с фартучком, то есть бутылку настоящей николаевской водки...
       - Что же вам шампанское надоело? - засмеялся Корнилевский. В это время лишь сестра Мешкова заметила, что Шерстаков порывисто переложил пистолет из заднего кармана брюк в боковой. С глубокой тревогой она шагнула поближе к нему, готовая повиснуть на руке и не дать выстрелить.
       - Ему вообще жить надоело, - прохрипел Шерстаков.
       - Нет, господа, мне и жить хочется и быть к народу ближе. А "блондиночка" к народу ближе, чем шампанское. Кроме того, я готовлю вам сюрприз, - не замечая встревоженного поведения сестры и нервничающего Шерстакова, он достал из буфета бутылку с красной сургучной головкой и синим фартучком, как называли тогда акцизный ярлычок, и, пританцовывая и рассыпая прибаутки, при шумном одобрении части гостей, сломал сургуч, ловко вышиб пробку ударом ладони под дно бутылки и наполнил освободившиеся из-под коньяка рюмки светлой, как слеза, водкой. - А теперь, господа, о сюрпризе. Вы знаете рыцарское правило: если офицеру срежет погоны мужчина, он должен поплатиться кровью. Если же это сделает женщина, ее положено поцеловать в губы. Слава богу, с нас никто и никогда не срывал погоны, мы сами вызрели до понимания снять их в настоящее время. Эти погоны снять, царские. Моя сестра, признаюсь, господа, уже неоднократно советовала мне не ссориться из-за погонов с народом. И вот я стою перед сестрой на коленях. Срежьте, родная, и мы за это поднимем наш тост... Вот ножницы, срезайте, сестра, смелее...
       - Прошу и мои срезать, - подставил плечи Корнилевский, опустившись на колено перед разволнованной женщиной в голубом бархатном платье. На золотистых ресницах дрожали слезы. "К чему все это поведет? - тревожно, почти с суеверием, по-женски почувствовала она великое значение и немалую опасность задуманного братом поступка. - А вдруг Шерстаков выстрелит, прольется кровь?"
       Потом еще двоим офицерам срезали погоны. Шерстаков следил за этой негаданной церемонией молча, хмуро. Пальцы его руки, всунутой в карман, нервно щупали железо пистолета. Но теперь боязнь кралась в сердце: Мешков не один, выстрел в него не пройдет безнаказанно, а порода Шерстаковых любит напакостить, не любит отвечать.
       - Теперь, друзья, выпьем за нашу новую жизнь и обновленную Россию!
       Шерстаков и два его товарища опрокинули на стол свои рюмки, по скатерти водка прошла темными полосами.
       - Мы уходим, мы не желаем иметь дело с людьми позора! - воскликнули они, бросились к двери.
       - Не задерживать, пусть уходят! - строго сказал Мешков. - Наши погоны срезаны, и мы с этими людьми ничего общего не имеем. С этого перекрестка, друзья, наши дороги пошли в разные стороны. И пусть против шерстаковщины всегда кипит наш возмущенный разум!
      
      
      
      

    21. АТАКА ОТБИТА

      
       После решения Старо-Оскольского Ревкома объединить все отряды Красной гвардии (Железнодорожный,  1 и  2) в один сводный, красногвардейцы были размещены на казарменном положении в двухэтажном здании на Михайловской улице, неподалеку от Михайловской церкви, священник которой, Мазалов, встал к этой поре душою готовившегося контрреволюционного выступления черносотенцев.
       Для усиления городского сводного отряда Красной гвардии были переведены в город и размещены в казарме также красногвардейцы Знаменской волости. Командиром сводного отряда был Лазебный, совмещая в то же время обязанности Уездвоенкома. Командир отряда  1 Завьялов был теперь в помощниках.
       Среди делегированных крестьянами в сводный отряд Красной гвардии был Кривошеев Евдоким Прохорович из Лукьяновки. Этот человек еще в девятьсот пятом году, работая мраморщиком, участвовал в вооруженном восстании ростовских рабочих против царизма. Февральская революция застала его в Лукьяновке. За свое антивоенное выступление на многотысячном митинге возле лукьяновской церкви и за избиение теплоколодезянского священника Николая и инспектора народных училищ Галевского, предлагавших "воспринять конституционную монархию в России", он был посажен в тюрьму и прозван "якобинцем".
       - Я вам говорю точно, - гремел его голос в казарме, когда проводились митинги или собрания (А они проводились почти каждый день). - Надо всех противников Советской власти хватать за ноги и бить головой о каменные стены. Вот это правильно совершилось, как вот в газете написано: генерал Николай Духонин воспротивился приказу Совнаркома приостановить военные действия и начать мирные переговоры, так Ленин послал к нему, в Могилев, матросов под командованием Дыбенко. Они генерала арестовали и хлопнули на вокзале головой о бандаж паровозного колеса. Так вот и нам нужно сопровождать врагов революции в штаб Духонина, на тот свет. А мы их не отправим, они нас отправят, как пить дадут... Как вот вы скажете, товарищ Шабуров, - заметив вошедшего в казарму работника Ревкома и желая заручиться его поддержкой, спросил Кривошеев. - Я это к тому спрашиваю, что к казарме подходят вечерами темные личности и пугают нас восстанием на весь уезд и предлагают разбегаться, пока не поздно. Мы об этом доложили начальнику отряда (Спросите товарищей Щербатенко и Романченко, они ходили докладывать), а он не очень разволновался, только сказал: "Без разрешения из казармы никуда не отлучаться. Усилить караулы".
       - И правильно поступил начальник отряда, что не поднял паники, - сказал Шабуров. - Криком и шумом делу не поможешь. Нужно больше выдержки и больше бдительности. Вот почему вы не задержали тех, которые подходили к казарме и предлагали красногвардейцам разбегаться? Вот и молчите, потому что оправдания нет...Вы, товарищ Кривошеев, не правы и в своем призыве к самосуду. Зачем? У нас теперь твердая Советская власть. Задерживайте подозрительных и в Ревком. Разберемся. Сейчас, товарищи, обстановка в стране сложная, тяжелая, и мы не должны растериваться. Враждебные нам силы сейчас выставили лозунг: "Вся власть Учредительному собранию!" Они понимают под этим ликвидацию Советской власти и, конечно, будут бороться за это даже с оружием в руках, мятежи будут организовывать. В борьбе, как в борьбе. Наши органы власти не дремлют. 29 ноября Совнарком издал декрет об аресте членов ЦК кадетской партии и объявлении их врагами народа. А вот 13 декабря напечатаны ленинские "Тезисы об Учредительном собрании". В них ясное требование: собрание должно безусловно признать Советскую власть и ее декреты, иначе... на это собрание народ положит крест...
       - Ну, меня извините, я и в самом деле очень горяч в рассуждениях, в делах даже сдержаннее, - сказал Кривошеев, не обидевшись на замечания Шабурова. - А вот все же зло берет, что существуют и существуют разные думы и земства у нас, в городе и в уезде. До какой они поры-времени будут?
       - Сейчас я на этот вопрос не отвечу вам, Евдоким Прохорович, - сказал Шабуров. - Вы об этом узнаете и сами будете говорить сегодня на заседании Совета. Вручили вам повестку?
       - Да нет пока. Но я и сам приду, если там Файнберг про меня забудет...
       - Вот и хорошо, обязательно приходите. Вечером, часов в десять...
       ... Бурным было в эту ночь заседание в Старо-Оскольском "Смольном". В принятом единогласно решении говорилось, что Совет, основываясь на показаниях работника пожарной охраны товарища Кострыкина и на подтверждениях расследования о подготавливаемом городской думой и уездным земством мятеже против Советской власти, распускает городскую думу и земство, облагает городскую буржуазию контрибуцией, чтобы подсечь ее капиталы и средства, считает необходимым привести в боевую готовность сводный отряд Красной гвардии, конную милицию, караульную роту, пулеметную команду и все другие подразделения гарнизона для подавления контрреволюции и отнятия оружия посредством обысков...
       В это же время горели огни в здании городской думы. Там шло объединенное заседание гласных думы и земства с участием представителей партий "демократии".
       В полночь было принято предложение Щепилова "Держаться твердой политики и обратиться к населению с призывом не выполнять никаких требований Советов до установления Учредительным собранием законной формы власти в России".
       Еще продолжали греметь аплодисменты гласных, когда в зале появились уполномоченные Старо-Оскольского Совета - Сорокин, Щенин, Завьялов, Кривошеев. Они потребовали слова для сообщения.
       Выступление Кривошеева с сообщением гласные выслушали с ироническими усмешками и убежденностью, что дни Совета сочтены. Ведь гласные знали, что в домах и во дворах уже собраны вооруженные, готовые к действию люди, чтобы разогнать Совет. Когда же Кривошеев потребовал от гласных подчиниться воле Совета и разойтись по домам, начался взрыв негодования:
       - Якобинец! - кричали одни.
       - Комиссар, собачий депутат! - поддерживали другие.
       - Евдоша-переметчик! - надрывались третьи, намекая, что Кривошеев был когда-то членом партии социалистов-революционеров.
       Потом слово взяла эсерка Благосклонова, молодая учительница с некрасивым, но решительным лицом. Улыбающимися карими глазками она поглядела на растерявшийся президиум, потом повернулась к уполномоченным Совдепа.
       - Выборы в Учредительное собрание показали, что народ не с вами. И вы это знаете. А если забыли, напомню, - горячо заговорила она, выхватила из кармана газету "Курская жизнь" за 18 декабря и прочитала: "Петроград. Всевыборы. Авилову. По Курской губернии подано при выборах в Учредительное собрание 1.058.356 голосов. За список  1 подано 867.743. По этому списку партии социалистов-революционеров избрано 12 членов в Учредительное собрание. По списку  4 социал-демократической рабочей партии большевиков избран 1 член в Учредительное собрание, Анатолий Васильевич Луначарский из 18 выставленных большевиками. Всего список  4 собрал лишь 119.127 голосов". Понимаете, совдеповцы, арифметику истории? Нет, вы плохо понимаете законы демократии, потому что признаете только силу и насилие, являетесь узурпаторами и разрушителями народной свободы во имя диктатуры одной партии. Мы не намерены терпеть вас. Мы ответим на вашу силу своей силой! - она отвернулась от делегации Совета и закричала в зал пронзительным голосом:
       - На улицу! К народу! Мы начнем, нас поддержит вся свободолюбивая Россия...
       - В "Смольный", они не шутят! - распорядился председатель Укома РСДРП(б) Щенин. - В "Смольный"!
       Едва успела делегация возвратиться в "Смольный" и доложить об отказе думы и земства выполнить решение Совета, на улицах зашумела толпа.
       Прасолы и купцы, шибаи и слободские "ухари", выпущенные из тюрьмы уголовники и переодетые офицеры, сельские кулаки и церковные причты, вся грязь контрреволюции выползла на улицу.
       Горели чадные факелы. В кровавых отблесках пламени метались слова пьяной песни Пуришкевича:
       Быстры, как волны,
       Все дни нашей жизни:
       Что ни день, то короче
       К Германии путь.
       Налей, пролетарий,
       За гибель Отчизны,
       Мир без аннексий
       Устрой, как-нибудь...
       В рядах, переодевшись в шубу картоякского покроя и в охотничью шапку с длинными ушами из лисьего меха, чтобы не узнали, шел высокий человек с цыганским лицом и черными лоснящимися усами. Это казацкий урядник, Агафон Дроженко. Трудно было ему: сын, прапорщик, служил помощником командира Старо-Оскольской караульной роты, все больше отмалчивался и не выяснял своих взглядов. "А вот как теперь придется, если совдеп разгоним? - тревожился урядник. - Вешать его или как? Тоже и с этими мерзавцами морока, с Ванькой Денисовым и Володькой Бурцевым. Факт, они придумали в Казацком Союз рабочей молодежи и дом Владимира Ивановича Успенского захватили нахрапом под свои разбойничьи и безбожные собрания. Ну, этих высеку до крови, а вот с сыном как, с Сашкой? Вразуми, господи, и укажи! А если нас Совдеп осилит, тогда как? Разум мутится, боязно, а все же не могу я им так всего этого простить, большевикам. От них у меня нету счастья и удачи в жизни..."
       Вулканом кипела злоба в груди Дроженко. Он готов был перебить все население города и даже России. В первые ряды восставших он встал еще и потому, что разведал самолично: у "Смольного" дежурили в эту ночь котельщик железнодорожного депо, Сычев Николай, и помощник машиниста, Анпилов Константин. С ними хотелось рассчитаться. Сычев чуть было не убил урядника Дроженко молотком в девятьсот пятом году, Анпилов не дал уряднику на станции Горшечное в 1916 году арестовать агента РСДРП(б) Степанова, а ведь из-за этого упущена большая награда и возможность повышения по службе.
       "Они у меня, я их, - мысленно лютовал Дроженко, щупая рукой револьвер в кармане и стараясь в то же время посторониться в тень, спрятаться от пламени, шипевшего в руках Виктора- гармониста, который шел рядом. - Этому сволоченку терять нечего, еще не женат и только по сучкам лазает, а мне обозначаться на свету не след..."
       Виктор шумел:
       - Долой Совдепы, смерть узурпаторам! Да здравствует полновластное Учредительное собрание!
       Купчишка Алентьев, обряженный в шубу шерстью наружу и до неузнаваемости вымазанный в сажу, размахивал руками и что-то кричал невнятное. Он все время пытался отступить в задние ряды: денатуратное опьянение у него уже выветрилось, робел при мысли, что из "Смольного", наверное, начнут стрелять, могут убить.
       - Куда пятишься, крыса паршивая! - всякий раз покрикивала на Алентьева, шагавшая позади него красивая женщина в шубке с пышным воротником. Это была Анна Сергеевна Трифонова, владелица номеров и постоялого двора на Белгородской улице. Она старалась, чтобы пламя факела освещало ее лицо и показывало бы всем ее красоту. Алентьев злил Анну Сергеевну и своей трусостью и тем, что, пытаясь попятиться, заслонял собою жаркий факел Виктора. Она хлопала кулаком по спине Алентьева, и он тогда снова храбрился, выравнивался и начинал кричать невнятное.
       - Укрепи, господи, сердца их, - шепотом молился за восставших священник Тимонов, одетый в крестьянский зипун поверх полушубка. Жидкую свою гриву он запустил под воротник, опустил борты солдатской серой папахи и стал неузнаваем. - Против диавола идем, против антихриста. Помоги, господи, одолеть силу адову...
       Переодетые офицеры шли молча. Зато разные Чечулины, Жилины, Лихушины, Сотниковы, Грачевы, Шерстаковы, Волчанские, Лавриновы, Кореневы, Ильниковы, Голевы, Гребенешниковы, Топоровы, Пойминовы, Игнатовы, не есть им числа, галдели немилосердно. Они восхищались храбростью друг друга, храбростью дамы Трифоновой и храбростью сынка Степана Лукича из зеленой лавки, шедшего с факелом впереди всех.
       Среди всей этой толпы, будто шакалы, стоная и дрожа от страха перед возможностью сражения у "Смольного", но, желая быть на виду у всех, чтобы не оказаться обойденными в случае удачи, метались из ряда в ряд и скакали петушками сбоку колонны дельцы из числа выбившихся в купеческое сословие через ступеньки приказчиков, компаньонов, бесчестной коммерции и "двойных бухгалтерий" своих "неясных" доходов.
       "Ах ты, беда какая, что так приходится! - тревожился сердцем Николай Игнатов, горбоносый купчишка с повадками и ужимками беса. - Если меня убьют, останется Сашка, не доведенный до смысла. А сколько пришлось хитрить в жизни для накопления, пока нажил капиталы... Ай-я-яй-ай!"
       И пронеслась перед его глазами вся жизнь: до девятьсот седьмого служил агентом Новочеркасской фирмы Пузанова по продаже свеч, потом завел свое дело с конторой в слободе Ильинке Сальского округа Войска Донского. Удобно же было бесплатно пользовать помещение и лошадей компаньона Ивана Логвиновича Ильшенко, собирать утиль по всем краям и губерниям. Деньга, что червь, завелась: новый дом поставил на Осколецкой, Сашка в реальном науку одолевает, в деле сноровист: прошлым летом рубль на рубль прибыль нагнал.
       Игнатов вздохнул, невольно улыбнулся, и снова поплелись мысли: "Да и то сказать, Сашке осьнадцать лет, пора на самостоятельность. Мне в его пору пришлось уже целую деревню и пять церквей так ловко надуть, что и становой пристав концов не нашел. Чу-у-удно, дела-а-а! Какой же смысл для таланта, если убьют?" - от этой мысли снова похолодело сердце. Подался на правый бок колонны, чтобы удобнее нырнуть в сторону: пламя факелов освещало лишь крайние дома, кровавым пожаром отражалось в стеклах окон, а в глубине переулков царила темень, нырнешь туда и спасен. "У них сила. Чудно-о-о. Капитан Мешков, такой несметный богач, а перешел к большевикам и, говорят, пулеметами командует. Неужели их сила нас пересилит? Господи, вразуми, куда вернее броситься? Отгони робость от сердца моего... Если большевиков не спровергнем, кровь нашу высосут, все богатство отнимут. Но я знаю, что делать, если они начнут одолевать: нырну в переулок, спасусь, потом..., господи, вразуми! И святые пророки твои превращение имели... Да, верно, Ягненковым стану, Сашку научу Ягненковым стать. Прельстимся к победителям, не разберутся, словами ласковыми ублажим, а сами будем подкусывать... по одному... Чу-у-удно, дела-а-а..."
       Купчик Терентьев разгадал замысел соседа, растревожился: "А мне то умирать зачем, если Игнатов в проулок целится? - робел и старался не прозевать момента. - В Знаменском жить мне приходилось не жирно, был вошью против Луки Шерстакова. В Чернянке хватил капиталец, когда был приказчиком. Завел потом магазин в Старом Осколе, два дома купил... А тут революция, все пропасть может. Но и под пули лезть - дураков нету, увильну в переулок за Игнатовым: у меня не две головы на плечах. Тоже растут ребятишки... Лизка - шустрая, вострая. Ванюшка вызревает... Кто же им посоветует в жизнь носом пролезть, если меня убьют? Дудки, в дураки не полезу, увильну. И Лизку научу, Ваньку научу жизни. Вручал же я людям гнилой товар, а что они, люди, умнее стали? Да ничего они не поумнели, не разберутся в сорте... Черт с ними, пусть одолевают по виду, а по смыслу мы останемся над ними: дома сохраним за склонность, а магазин пусть захватывают, не жалко. Что там осталось, если мы товарец спрятали? Да ничего, одни мыши стрикуляют..."
       Мятежники энергично готовились к восстанию против Советов.
       В это время караул, выставленный Совдепом еще с утра у колокольни Михайловской церкви, откуда ожидался сигнальный набат к началу мятежа во всем уезде, был ловко снят заговорщиками и ложной бумагой Ревкома направлен к Гуменскому мосту "для предотвращения" будто бы намеченного вторжения в город мятежников из Атаманского. Замок с колокольни мятежники не стали снимать, так как набат решили подать с колокольни Николаевской церкви в тысячепудовый колокол, слышный на 25 верст в округе. Церковь же имени Михаила Архистратига и не была замкнута красногвардейцами, так что в ней беспрепятственно могли собраться заговорщики на богослужение в случае провала штурма "Смольного".
       Когда толпа шумно проходила мимо его дома, купец Платонов вышел из ворот своего двора и направился в церковь, как было условлено со священником Мазаловым.
       В неосвещенной церкви было тихо, перед царскими вратами голубым огоньком мерцала копеечная свечка в канделябре.
       - Открывайте врата! - сунув деньги священнику, прошептал Платонов. - Наши пошли на "Смольный", да облегчит господь рождение победы...
       Ощупав деньги, отец Иоанн возликовал душой. Зашептал молитву, пригнул Платонова у аналоя лбом к полу, сам шагнул к алтарю. И Платонов, распластанный в страхе перед таинством "разрешения", слышал звон скользнувших по металлическому стержню медных колец завесы, отдернутой священником, характерное шипение распахнувшихся "царских врат".
       - Даруй, господи, победу и разреши жизнь без боли против супостатов "Смольного", - вполголоса читал священник составленную им для Платонова молитву. - И пусть силы адовы развеются, яко дым смрадный, перед волей твоей. Благослови и помилуй ныне и присно и во веки веков...
       Хвост колонны миновал церковные двери, когда Платонов вышел на улицу. Перекрестившись на церковь, потом на факельное зарево над черным месивом людей, он медленно пошел по тротуару вверх. Тяжелый револьвер "Смит-Вессон" болтался в кармане поддевки, и Платонов жалостливо подумал о себе: "Может быть, через несколько минут кончится моя жизнь и так не узнаю, что будет с сыном, Мишкой. Он же, дьявол его задави, кричит за большевиков, хотя и весь в соплях. Неужели, какую ясность предвидит?"
       Священник хотел было тоже выйти на улицу, но еще раз ощупал деньги в кармане, оробело зажмурил глаза. Он представил себя убитым и даже ощутил, что кто-то вытаскивает у него деньги. "Нет, я лучше здесь побуду, - решил он и прислонился лбом к холодной позолоте иконостаса. - Пути Господни неисповедимы..."
       В "Смольном" была объявлена боевая тревога, с кличем "Факел, факел, факел!" по всем подрайонам города носились связные Комитета Союза рабочей молодежи, тревожно загудело на лесопильном, прерывисто зарыдали паровозы на станции.
       Файнберг, юркий невысокого роста худощавый человек с редкими черными волосами на шишковатой голове, робко бегал по комнатам "Смольного", мешал всем и всякому.
       - Нет, нет, прошу не портить и не открывать стеклянную дверь на балкон, - растаращился он перед Сорокиным, которому Шабуров приказал обязательно выйти на балкон и охранять его от проникновения мятежников. - Зима, топлива у нас нету, а стекла могут лопнуть, все промерзло...
       - Да что вы, председатель, о двери страдаете? - Хмуро возразил Сорокин. - Если мятежники оторвут нам голову, дверь не потребуется. Отойдите!
       - Не отойду! - взъерепенился Файнберг. - Дверь есть народное достояние, а вы его ломаете...
       В комнату энергично вошел Шабуров.
       - Пререкаться некогда! - сердито распорядился он. - Ваше место, товарищ Файнберг, у документов "Смольного". Берите красногвардейцев и двух железнодорожников - Сверчкова и Ефремова... А вы, товарищ Анпилов, помогите Сорокину открыть дверь.
       Анпилов молча отбил каблуком нижний крючок, рукоятью револьвера вышиб из петли верхний, надавил плечом на створки. Затрещало, через распахнутые двери ударила в комнату волна морозного воздуха, под ногой на балконе мягким пухом раздался молодой снежок.
       Было видно, как во всю ширь улицы плескались чадные факельные огни, вились вокруг красных языков пламени черные кудри копоти, срастающиеся с чернотой безлунной ночи. По стенам домов метались широкие тени. Все двигалось, грохотало и шумело. Похожее на бушующее ночное море, когда огни кораблей отражаются в волнах, гребни которых рассыпаются многоцветными брызгами и вьются кудрями в фантастических отсветах прожекторных лучей. Это сходство мятежной улицы с морем, а домов - с кораблями вызвало мгновенно в памяти Анпилова и Сорокина картину восстания Черноморского флота в ноябре 1905 года. Враг тогда оказался сильнее революции, а свой брат - солдат колол штыком матросов при выплыве на набережную из нефтяного костра на море. "На что же теперь надеются мятежники? - со злостью подумал о них Анпилов. - Надеются побить нас в расчете на нашу нетвердость, сволочи! Но это их ошибка, сейчас покажем..."
       - Кузьма, упреди их голосом!
       Сорокин, перегнувшись через дубовый брус перил, закричал:
       - Именем Советской власти приказываю разойтись!
       Но толпа с разгона хлестанула своей волной по стене "Смольного", загрохотала дубьем по окованным в железо запертым дверям и воротам, ударила камнем по окнам второго этажа. Сверкая в отблесках факелов, со звоном брызнули разбитые стекла, по мгновенно приставленной к балкону лестнице начали шустро карабкаться люди, чтобы через стеклянные двери прорваться во внутрь здания.
       Анпилов сильным матросским ударом ноги опрокинул лестницу вместе с карабкающимися по ней людьми. Сейчас же внизу, ослепительно сверкнув, грохнул выстрел. Пуля ударилась о карниз, с визгом зарикошетила в сторону. Потом снова грохнуло, левую щеку Сорокина обожгло, но он успел увидеть, что стрелял Виктор-гармонист, прицелился в него из маузера.
       От грохота выстрела Благосклонова выронила из рук факел с алыми лентами на древке, толпа отхлынула, и Сорокин увидел рядом с горевшим на тротуаре факелом распростертое тело убитого наповал Виктора. Мерцал в его руке револьвер.
       - Убийцы, узурпаторы, собачьи депутаты! - завыли в толпе, заголосили.
       - Расходись! - кричали с балкона. - Расходись, пулеметом начнем стрелять...
       - Ха-ха-ха-ха, - заливисто засмеялась Трифонова. - Совдеп сидит в мышеловке, а нас пугает. Не верьте, люди! Поджигайте Совдеп, штурмуйте!
       - Нас окружают! - истерически закричал кто-то из мятежников. Толпа оцепенела, прислушалась: со стороны Нижней площади и со стороны Гусевки нарастал гул человеческих голосов и звон какого-то железа. От здания бывшего воинского начальника загромыхали колеса пулеметных повозок. По Мясницкой, от здания духовного училища, слышался топот бегущих красногвардейцев, звучали команды.
       Первой вышла из оцепенения Благосклонова. Она молча затоптала пламя своего факела. Ее поняли мятежники, начали гасить свои факелы. Через какое-то мгновение все поглотилось густой темнотой. Надрывно звучал смятенный крик Трифоновой:
       - Спасайтесь, большевики всех нас порежут, всех поубивают! Нас предали, нас обманули...
       - Анна Сергеевна, замолчите, давайте бежать, - взяв ее за плечи и, увлекая подальше от "Смольного", шептал на ухо Платонов. - Я знаю окольные ходы выходы к Михайловской церкви, а там будем спасены: за богомолье не может наказать ни одна власть в мире, а ведь наступает воскресенье...
       - Убили Витьку, парня хороших кровей, - переодетый в одежду казацкого горшечника, вполголоса говорил вахмистр Кичаев уряднику Дроженко, с которым они пробирались буграми и балками в слободу с неудавшегося мятежа. - И нам теперь нельзя оставаться в городе, заарестуют...
       - Зайдем ко мне, возьмем белье и хлеб на дорогу, махнем к Каледину, на Дон, - сказал Дроженко, скользя вниз по заснеженному бугру. - Спасемся, даст бог...
       У "Смольного" состоялся ночной митинг.
       - Атака отбита, товарищи, но контрреволюция еще не разгромлена, - говорил Лазебный. - Она будет действовать исподтишка и в лобовую, как угодно. Нужна бдительность и осторожность.
       - Надо опечатать сейчас же думу и земство, чтобы не водились там осиные гнезда! - кричали красногвардейцы. - И обыскать надо всю буржуазию, отобрать оружие!
       - И контрибуцию взыскать без промедления, жиры буржуям растрясти. Мало что атака отбита, наступать на них надо, арестовывать. Сколько их тут было буржуев и офицерья, а куда девались, будто моль их поела?
       - Найдем, в воду не прыгнут, найдем! Главное, атака отбита!
      
      
      
      

    22. ДЕНЬГИ

      
       К утру обыски закончились, в зале "Смольного" лежали вороха отобранного у буржуев и разных подозрительных лиц оружия.
       - Мало отобрать оружие, нужно отобрать и деньги, - беседуя с Анпиловым, сказал Сорокин и развернул только что принесенный курьером экстренный выпуск газеты "Меч свободы" с напечатанным постановлением Совета о контрибуции. - Интересно, как оно тут выглядит...
       - Как будто не знаешь, - бросил ему Анпилов через плечо. - Сам же постановлял...
       - Постановлять - одно, а вот, как оно напечатано? - Сорокин покашлял и добавил: - Наш редактор, Файнберг, человек оглядчивый. Иной раз редактирует, что и не узнаешь своей мысли, завод называет каретной мастерской, а деревянное колесо колодезного ворота - силовым цехом предприятия... Вот и лучше самому прочитать и подправить, если редактор заврался. Ты вот, Костя, слушай и замечай, я вслух прочитаю...
       - Давай, чтение люблю слушать...
       "...местные промышленники и торговцы, прочие нетрудовые элементы, - читал Сорокин, - обязаны к шести часам вечера сего числа внести в кассу Совета добровольно в обязательном порядке всю сумму контрибуции, коя указана в именных повестках, вручаемых курьерами..."
       - Напрасно именные повестки, - прервав Сорокина, сказал Анпилов и покрутил головой. - Надо бы список всех буржуев пропечатать рядом с денежной суммой, а то наши внуки знать не будут, кого мы именем революции били и деньги их контрибуцили... Не понимаешь, зачем это нужно? Я тебе расскажу, Кузьма. У буржуев память крепкая, не забудут про контрибуцию. А народ, буржуи, грамотный, к нам же в государство на службу понабьется и будут вроде как ласковые снаружи, а из середки - те же черти, что и раньше. Придешь к такому с жалобой, а он тебя к другому переправит, тот - к третьему. И будут гонять сколько лет, пока из тебя пар выйдет, а ты и знать не будешь, кто тебя и по какой причине гоняет... Ну, читай дальше, Кузьма.
       "...за невзнос денег, виновные подлежат арестованию и посажению в тюрьму..."
       - Опять же Файнберг напутал, - возразил Анпилов. - Мы предлагали записать не "посажению", а "заключению в тюрьму". Буржуи-то ведь нас не посаживали, а заключали и в кандалы заковывали...
       - Не сразу, Костя, не сразу. Научимся и мы заключать и кандалы механические на руку и ногу застегивать. Важно вот только, чтобы не свои в эту обузу попадались, а настоящая контра. Вот чего я хочу... Пусть сидят в тюрьмах все, кто награбляет деньги и народ обижает...
       ... В этот день депутаты Совета не расходились по домам: намечено было, если буржуи не выполнят приказа о контрибуции, провести экстраординарное заседание.
       - Придут или не придут? - перешептывались депутаты, узнав от курьеров, что все именные повестки о взносе буржуями денег, вручены. - Вот будут дела, Федотов: ты и кассу отобрал у Корнилевского, приготовился, а деньги буржуи не принесут...
       - Я терпеливый, до шести часов, - неторопливо отвечал Федотов, поедая скромный обед, принесенный ему племянницей, Галей. - Погрызу головочку лука, картошки в мундирчиках и подожду...
       - У меня есть суд иной, - возразил Евдоким Кривошеев. - Нечего там тянуть до шести часов, а возьму взвод красногвардейцев и тряхну деньги...
       - Ты, комиссар, не горячись, - прервал его Федотов. - На лучку, погрызи. Тебя вот слеза прошибет, добрее станешь. Ведь и буржуям надо подумать, с мыслями собраться, расчеты разные концы с концами... Деньги, брат, это в их понятии, что твоя кровь в жилах. Иной, может, повесится из-за денег, вот как. А ты поспешаешь. Раз мы срок дали, нужно выдержать, чтобы власть считалась твердой, без обману... А придти - придут, напугались буржуи после своей атаки на "Смольный"... А кто это там, внизу, галдеж такой поднял?
       - Сейчас выясню, - ответил Кривошеев. - Безобразие такое устраивают в государственном присутствии...
       Возвратился Кривошеев с группой парней, среди которых один был в форме матроса.
       - Знаете, товарищ Федотов, что они вздумали, на Лазебного пришли с жалобой?
       - На начальника сводного отряда Красной гвардии? - переспросил Федотов, присматриваясь к парням. Некоторых из них он немного знал.
       - На него, - сказал Кривошеев, и сейчас же заговорили сразу все парни.
       - Чего же он зазнался, не записывает и не записывает?! - горячился черноволосый парень похожий на цыгана. - Мы вот уже в третий раз заходим в духовное училище, а нам, по приказу Лазебного, командуют "кругом" и винтовкою прицеливаются...
       - А ты, случайно, не Петра Кандаурова сынок из слободы Гумны? - перебил его Федотов. - Обличием похож...
       - Ну, его сынок, а что? - продолжая сердиться, ответил парень. - Меня Василием зовут и я бедняцкого происхождения, так что не имеет права Лазебный отказывать мне в Красной гвардии. У отца была одна десятина земли на девять душ, а пять моих сестер, старшая Дуня, модистками у купца Платонова третий год бесплатно в ученицах работают. Сам я тоже работал у купца Черных Кузьмы, в Ездоцкой: беговых лошадей ему кормил и козла в конюшне. А в четырнадцатом году купец проиграл свое состояние в игру "девятку" купцу Коротких Николаю, что на Рыльской живет, а я поступил к купчихе Болотовой Елене, что на Успенской улице...
       - Ну, вот и рассказал всю свою биографию, - снова прервал Федотов Кандаурова и усмехнулся: - Зачем же козла держал купец в конюшне?
       - Лошади у него дорогие, по две тысячи рублей каждая, хотя можно хорошую лошадь купить за двести рублей. Но Кузьма Никифорович верит, что лошади худеют, если их щекочет зверек-ласка. Козел своим запахом убивает ласку, вот почему...
       - Хозяйственно придумал, об этом надо записать, - Федотов заметил карандашом в книжечку, потом повернулся к стоявшему молча белобрысому матросу в тельняшке под расстегнутом бушлатом.
       - А тебя я знаю, Петр Горелов из Пушкарки, плясун. Ты, наверное, у ребят за главаря?
       - Так точно, - козлетоном доложил Горелов. - В Балтику меня не берут по ранению, а в Красной гвардии могу. Ребят согласовал, а Лазебный не соглашается. С нами вот все - Пашка Кондрашев, Миша Махнев, Андрей Силков...
       - Вижу, ребята боевые, - согласился Федотов и повернулся к Кривошееву: - Евдоким Прохорович, позвони Лазебному в отряд. Чего он с ребятами так?
       Кривошеев вышел в соседнюю комнату, к телефону. Вернулся сердитым.
       - Чего же вы голову морочите? - набросился он на парней. - Проситесь в Красную гвардию, а по тревоге "Факел" не прибежали бить буржуев, когда они чуть "Смольный" не сожгли...
       - В этом виноваты, - вступился за всех Горелов. - Сдурили мы еще с вечера, денатуратику немного выпили, да и проспали тревогу. Мы же во всем Лазебному признались, обещали исправиться, а он и слушать не желает, требует от нас героического поступка. Как же это мы будем проявляться, если взашей гонят?
       - Да, ребята, промашку вы большую допустили, - Федотов почесал в затылке, похмурился. И вдруг глаза его оживились, засверкали. - Вот что, я вам помогу героизм проявить. Нам нужно пошевелить купцов разных и промышленников, да без оружия, а так, уговором напомнить, что люди в Совдепе ждут и что пора нести контрибуцию, а то, мол, в шесть часов ото всех сразу кассир не сможет принять...
       - К кому идти, мы это мигом! - обрадовались парни, зашумели, - Можем весь город обежать и слободы, всех буржуев знаем на перечет...
       - Евдоким Прохорович, дай ребятам списки, пусть...
       Через час под окнами "Смольного" зашумели:
       - Идет, идет!
       - Деньги, деньги идут!
       Задремавший у стены Анпилов продрал глаза.
       - Кто идет, какие деньги? - спросил он, широко зевнув.
       - Купчиха Мешкова решила первой раскошелиться...
       Это было начало. Дородная женщина в сопровождении бухгалтера с охапкой книг в переплетах, похожих по окраске на арбузные корки, гордо вошла в комнату.
       - Кто здесь принимает контрибуцию? Проверяйте книги, расплачусь...
       - Ага, попалась! - забегал вокруг женщины Кривошеев. - Мы с купчих последние юбки стащим...
       - Ну, ты, Евдоша-переметчик! - смело остановила его Мешкова. - В мою юбку не лезь: запутаешься, до самого второго происшествия оттуда не выберешься. Это тебе не из анархистов-максималистов переметываться к большевикам. Комиссар... Я и на тебя найду управу, если через край будешь перехватывать...
       - Я с этой контрой разговаривать не буду! - Кривошеев рассвирепел, понюхал какого-то лекарства из пузырька "для унимания зуда" и выбежал, хлопнув дверью.
       Члены комиссии засмеялись, кто-то подвинул купчихе стул, пригласил садиться.
       - Спасибо, не привычна сидеть! - возразила она и вывалила из вещевой сумки на стол перед Федотовым целый ворох "керенок". - Нате, присваивайте. Сполна, все двадцать тысяч. На муку если перевести - десять тысяч пудов по закупной цене, четыре тысячи пудов - по отпускной цене. Тоже и насчет наемных ваших солдат-красногвардейцев. Слышала я, что приказ есть Крыленко или Антонова платить красногвардейцам по 200 рублей в месяц. Моих денег хватит вам на отряд в сто человек, а за месяц этот отряд может на мильон наделать...
       - Насчет присваивания напрасно разговариваете, - сердито прервал купчиху Анпилов. Скуластое лицо его покраснело, в глазах задрожала обида. - В ноябре девятьсот пятого пришлось мне выполнять задание лейтенанта Петра Петровича Шмидта, освобождать потемкинцев из плавучей тюрьмы судна "Прут". Проломили мы там перегородку, золото посыпалось. И столько его, на три воза не уложишь: вся флотская казна Черного моря. А мы монеты единой не тронули, поставили стражу у золота, чтобы революции передать сполна. Куда же ваши деньги в сравнении с тем богатством, а вы еще вздумали упрекать... Мы не себе присваиваем, не для наживы...
       Мешкова, уронив от неожиданности муфту, уставилась на Анпилова круглыми от изумления зеленоватыми глазами. По тугим ее щекам запрыгали судороги, на пухлой нижней губе зубы оставили белесые следы.
       - Господи! - всплеснула руками. - Столько золота и не тронули? Да вы совсем ни черта не понимаете в золоте и деньгах...
       Кто-то поднял муфту, со смехом подал купчихе, кто-то подвинул ей кружку с водой.
       - Испейте, - сказал Федотов, чтобы вам дурно не сделалось...
       - Сами пейте! - толкнула она кружку, вода расплескалась. Члены комиссии дружно захохотали. - Вот заржали, как лошади над овсом. И не понимаете, какое богатство зря упустили. Я бы на такое золото магазинов на всю землю наделала, а вы... бесхозяйственники! - она махнула рукой, вытерла платочком набежавшую на глаза слезу. - Мое это бумажное дерьмо считать будете или так примете в зачет?
       - Подсчитаем, - сказал Федотов и начал, разрывая пачки, перекидывать по одному листочку двадцатирублевые желто-бурые "керенки".
       - Видать, мастер! - рассердилась Мешкова. - Будет целый день по листочку перекидывать. - Я же разложила пачками, по тысяче рублей...
       - А если листочки не все на месте? - возразил Федотов, но Мешкова усмехнулась.
       - Для обсчета у купцов есть другая техника, а уж фирму свою мы не замажем: подсчитано и штампиком нашим удостоверено, тут уж верно, мы на этом себя не загадим... И в книгах можете не сомневаться, прямой учет... Раньше, когда муж был жив, наш бухгалтер, Смирницкий, вел нам двойные книги: для нас одни, для налоговых властей - другие. А теперь это ни к чему... Да, скажите, скоро у нас все достояние отнимите или повремените?
       - Повременим, - сказал Федотов. - Но книги бухгалтерские приносите нам на проверку каждую пятницу. Будем проверять весь ваш дебет, кредит, сальдо, перенос... И будем свою метку ставить... для контроля.
       Так взыскание контрибуции с первого же часа начало перерастать в нечто большее, качественно новое - в установлении контроля Совета над операциями купцов и промышленников города.
       Вскоре пришли в "Смольный" целые толпы купцов и промышленников с мешками денег, с бухгалтерскими книгами, с различными справками. Шерстаков подал Федотову запечатанный пакет, в котором оказалась бумага-справка: "С сегодняшнего дня Фабком мукомолов взял на себя обязанности контроля за работой мельницы и будет помогать Совету взыскать с Шерстакова-Коренева положенные законом контрибуции".
       Справка пошла по рукам членов комиссии, потом ее Федотов положил в несгораемую кассу наравне с деньгами: этот документ, написанный наивным стилем, говорил о многом, о том, что и в Старом Осколе начался действительный профсоюзный рабочий контроль над производством, о чем декрет ВЦИК был написан еще 27 ноября 1917 года, эсеры тормозили его выполнение до сих пор.
       "Деньги большевики отбирают, деньги! - с ужасом перешептывались буржуи. - Надо бежать, пока есть возможность, надо переводить капиталы за границу".
       Чернянсий маслозаводчик, Найденов, непостижимыми путями сумел перевести через французское посольство и содействие всемогущего Беккера сто тысяч рублей золотом в Лионский банк. Сам он наметил было бежать за границу, но умер, как рассказывают, дворником на Масандрской улице в Ялте. Купца Дягилева поймали в районе Нового Оскола при попытке бежать на Дон с золотом на сумму около трех миллионов рублей и расстреляли за эти деньги. Это происходило еще до известной телеграммы Государственного банка о конфискации золота, серебра, платины и других ценностей: "При ревизии стальных ящиков в банках золото, серебро, платина в слитках, монеты, иностранная валюта подлежат конфискации. Кредитные билеты подлежат внесению на текущий счет. Впредь до полного окончания ревизии никакие выдачи из ящиков не разрешаются".
       А фронт гражданской войны уже разгорался на юге, на Украине, в области Войска Донского. Старооскольская буржуазия стала очень скрытной, чутко прислушивалась к угадываемому ею гулу орудий, надеялась на поворот событий.
       Когда пришел сюда декрет ВЦИК 27 декабря 1917 года о национализации частных банков, кадет Щепилов, седой старик в золотых очках, собрал у здания банка на Белгородской улице толпу вкладчиков.
       Были тут всякие люди. Теснились коллеги Щепилова по учительской профессии в духовном училище. Торчали священники - Мазалов с остренькой мордочкой грызуна; черный с проседью отец Матвей из Соборной церкви; здоровенный рыжий поп из Николаевской церкви. Они перешептывались:
       - Письмо из Житомира получено, от Захара, - говорил Матвей. Мазалов помалкивал, не желая признаться, что письмо и он получил, свечной завод наладил по совету Захара. - Пишет, что в Центральной раде народ живет надежнее, и что удалось все документы охранки с донесениями священников по делам исповедным пожечь. Спрашивает, как у нас дела с этим и нет ли опасности?
       - Кто его знает, - шептал рыжий. Голубые глаза блудливо бегали. Беккеру мы отвалили немало денег, тоже и Трубавину, чтобы они побольше этих документов спалили. Ну и жгли, а вдруг, вы же знаете, выявились как-то Грудинин, Юрканов, Хромович... И даже их расписку на 500 рублей разыскали, за донос они брали деньги, типографию большевистскую выдали в девятьсот двенадцатом... Отец Захар пишет, что у него мысль появилась побродяжничать на период смутного времени...
       - Да, да, мне он тоже писал и советовал - запрячь пару лошадок в повозку и передвигаться по стране, вроде как в розыске родных. А как смута уляжется, тогда и определиться в безопасном месте, чтобы никто не знал, когда и кого выдавали по исповедным откровениям...
       Отец Матвей тяжело вздохнул и добавил:
       - А бежать на повозке не так опасно от патрулей, дорог разных больше, чем на поезде. Дягилева вон расстреляли, царствие ему небесное...
       - Но ведь кто его знает, куда бежать? - вмешался Мазалов, брызнув слюной. - Может, нам к Захару, может, ему к нам...
       - Господь просветит и укажет, - вздохнув, сказал рыжий. Только если завелись гайдамаки на Украине, придут они и к нам. Надеяться надо и бога молить о ниспослании благодати. А теперь вот о банке надо подумать, деньги там наши, а тут эта... национализация. Неужели, посмеют все суммы?
       Шнырял по толпе горбатоносый Игнатов Николай. Заискивая перед всеми и подтравливая "быть посмелее, держаться дружнее", сам все охал и охал. Что могут пропасть и его деньги, нажитые у Пузанова и на своем личном деле в Сальском округе области Войска Донского.
       Прижавшись к стенке, жадно вслушивался в разговоры купчик Степан Терентьев.
       - Все перевертывается и перевертывается, ладу не дашь, - жаловался стоявший возле Терентьева ястребовский купец Мухин. - Когда царя свергли, понаехали в Ястребовку разные люди из города. Василий Васильевич Яковлев, например, брат управляющего Русско-Азиатским банком. В Земельном комитете начал работать, теперь госконтролем в Ястребовке. Доктора Соболева, Ивана Прокофьевича, поставили у нас тогда председателем волостного комитета, а заместителем к нему назначили Свинухова Ивана из Стужня. Ну, думали мы, на этом и успокоимся. А тут тебе, бац, Октябрьская революция! И опять начали переворачивать. Тишку Бакланова из Земельного комитета поставили волостным военным комиссаром, житья нам не дает, подводами и реквизициями замучил. А тут еще Негуляев. Вы его знаете? О, черт человек, в большевики, говорят, записался, на уездный съезд Советов теперь его избрали... Слава богу, в Ястребовке пока контрибуцию не взыскивают. Да оно и не так уж страшно: наши деньги в банке. Страшнее, если банк не отстоим, хотя и народу собралось много... Кровный интерес, каждому деньги жалко...
       Кадет Щепилов, выставив арбузовидный живот и распахнув от возбуждения шубу на соболях, кричал:
       - Мы начихаем на их декреты, если стеной единой встанем! Что представляют из себя они и чем являемся мы? Советы издали 23 ноября декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов, назвали всех людей "гражданами России". И что же вышло? Они величают нас и по сей день буржуями. А почему? Да потому, что мы есть существенная сила, нас никаким декретом не запретишь. Если рабский страх не ослабит нашего сердца, будем жить вечно. Мы - соль земли, без нас Россия прокиснет. Вот и о банке сказать. В сейфах наши деньги, а сам "Русско-Азиатский банк" есть вкладчик Лионского банка, почти французский подданный, почему и мы требуем для него и для наших денег экстерриториальности. Господа, не подчиняйтесь приказам Совета, поскольку заграница отказывается признавать этих самозванцев!
       - Правильно, ангельски правильно! - воскликнул бывший думский секретарь Красников.
       - Правильно! - подтвердил стоявший рядом с Щепиловым тот самый Соболев, которого вытеснила Октябрьская революция из думы и Ястребовского Исполкома, хотя он и, скрыв монархические убеждения, объявил себя левым эсером, прославился на весь уезд ораторским искусством. Он погрозил кому-то розовой палкой с большим медным набалдашником. Толстый, со светлыми усиками на бритом обширном лице, он все время жмурил глаза, почему и казалось людям, что он грозил палкой какому-то, ему лишь одному видимому, ослепительно сиявшему призраку. - Не позволим посягать на наши кровные деньги. Да и пусть Совдеп знает, что мы ценности передали в международный банк, сами задолжали банку больше, чем туда внесли, а он захотел национализировать, глаза у него разгорелись на чужие золотые деньги. Накось, выкуси! Керенками платим контрибуцию, и хватит, хватит. Оглохли разве: гудут на юге орудия...
       Бесом шнырявший по толпе, Игнатов Николай вдруг бросился к Соболеву:
       - Павел Прокофьевич, а если последний рубль заложил я в банк на проценты, как же мне его назад выручить?
       Соболев посмотрел презрительно на этого беса.
       - Ты, шакал, собирал капиталы по всему Сальскому округу и дальше, Пузанова обокрал в Новочеркасске, так что на припрятанном сто лет проживешь, будешь проедать готовое. Юлить умеешь перед всяким режимом. Накось, выкуси от меня ответ! - пырнул он кулак в горбатый нос Игнатова, и все стоявшие вокруг подняли дружный хохот.
       - Этот шакал, правду вы, Соболев, сказали, бесом юлит, - неожиданно появился у банка Федотов и пробился к оратору. - Я про Игнатова говорю: к нам бумажку прислал в "Смольный", что возле банка контрреволюция собралась, а сам вот здесь крутится, чтобы не упустить поживы, если окажется ваш верх... Но только ваш верх не окажется...
       Соболев сразу перестал жмуриться. Толкнув в сторону оторопевшего Николая Игнатова, он посмотрел на Федотова и при всей притихшей толпе засмеялся:
       - Ха-ха-ха-ха, совдеповский кассир прибыл! Тот самый, который контрибуционные деньги считать не умеет, керенки в двадцать на мильон по листику считает день и ночь... Ха-ха-ха!
       - Научился теперь считать деньги пачками, - спокойно возразил Федотов. - Поставим вот к банку стражу, а после уездного съезда Советов пересчитаем, что там у вас и как лежит. Помаленечку справляемся в счете... Завинтим буржуям гайки до скрипа... А пока до свидания! Советую добровольно разойтись по домам, чтобы не пришлось красногвардейцам свои кулаки отбивать о ваши шеи...
       - Улю-лю-лю-лю! - неслось вслед Федотову. Скоро вы, господа большевики, салом пятки себе смажете. Слышите, гудут на юге пушки? Улюлю!
       Федотов повернул на Курскую улицу, шагал, не отвечая на выходку черносотенной толпы.
       Игнатов Николай посчитал это окончательной победой вкладчиков и хозяев банка над Федотовым и большевиками. Чтобы все видели и слышали, он хохотал и приплясывал на тротуаре, обхватывая живот руками: - Ха-ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Деньги захотели взять... Ха-ха-ха-ха! Сила-то наша какая, глянь, несметная сила! Да еще я с этой силой заодно. Ха-ха-ха! Совдеповский кассир удрал, как заяц... Деньги, наши деньги, денежки наши неприкосновенные! Деньги!
      
      
      
      

    23. УЕЗДНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТОВ

      
       Делегаты и просто желающие переполнили зал духовного училища, гроздьями висели на галереи второго яруса, где в дореволюционное время размещался певческий хор воспитанников, стояли между рядами скамей и стульев в зале, теснились в проходах. Демократичность сказывалась во всем - в составе съезда и в доступности зала заседаний для всех граждан, в облаках синеватого махорочного дыма, в нетопленом помещении и в духоте, которая постепенно накапливалась здесь, хотя и не грела, в разноголосьи спорящих людей.
       - А что она из себя представляет, эта Центральная Рада? - спросил Каблуков у какого-то железнодорожника, который рассказывал делегатам об этой "Раде" и о том, что она наотрез отказалась признать Советскую власть. - Шишка что ли с нарывом, если Советскую власть отвергает?
       - А черт ее знает, что она представляет из себя, - отругнулся железнодорожник. - Пишет вот мне Архипов Дмитрий, он там службу справляет в железнодорожном девятнадцатом батальоне, что Центральная Рада из союза партий состоит с апреля 1917-го года, а теперь объявила себя верховной властью Украинской народной республики, войска создает. Гайдамаками называются. Против России готовится, а вот Архипов пишет, что он ей, Центральной Раде, хвост крутит. О, боевой парень! Хочешь, я тебе его карточку покажу, недавно прислал?
       - Чего же, карточки я очень люблю рассматривать, - сказал Каблуков и начал рассматривать групповую фотографию. - Какой же тут Архипов есть?
       - А вот он, - пырнул железнодорожник пальцем. - Я с ним тоже служил, но по контузии и по болезни ослобонился...
       - Фартовый! - крякнул Каблуков и присмотрелся. Слева, на примитивном креслице с трубчатыми ножками и низко расположенными круговыми подлокотниками и спинкой сидел человек в шинели, в серой меховой папахе. Молодые глаза вытаращены, наверное, на объектив фотоаппарата. Короткий подбородок выбрит, под курнявым носом чернели небольшие усики, не выходя кончиками за уголки губ неширокого рта. На лице не отражено никаких дум, кроме желания "получиться на снимке". Это его желание передалось даже пальцам правой руки, которые сжаты в кулак и как бы смотрели на аппарат, прижатые к паху. Из-под шинели торчал носок сапога и часть голенища.
       Правее Архипова стоял высокий детина, по фамилии Шикмайтес (подписано на карточке). Усы у него подлиннее, чем у Архипова, белая меховая шапка похожа на рыболовный кубарь или на папскую митру. Глаза подведены под лоб, лицо напряжено заботой так запечатлеться на карточке, чтобы всякий понял - он не чета другим, власть имеет. Об этом и одежда его говорила: английский френч с нашивными карманами, красивые хромовые сапоги, и поза - голова запрокинута, как у гордой лошади, руки - за спиной, и вызывающий поворот корпуса к аппарату и подчеркнутое пренебрежение к сидевшему у его ног солдату Ульянову.
       Этот сидел на низеньком детском стульчике, закрывая собой левую ногу Архипова и правую ногу Шикмайтеса. На нем грубошерстная шинель и простые сапоги на скрещенных чуть не по-восточному ногах (сидеть на низком стульчике очень неудобно). На голове широкая кабардинская папаха с кудрявым мехом. Лицо с пирамидальным носом и маленькими колючими глазками, чуть поднятыми на аппарат, выглядело свирепым особенно еще и потому, что длинные усы закручены кверху сердито и с подчеркнутой лихостью. У этого человека, видать, масштабный характер и много злости, что сил больше, чем дано ему власти и работы...
       - А засняты они вот где, смотри на обороте карточки, там все пропечатано, - сказал железнодорожник, внимательно следивший за Каблуковым из опасения, не передал бы он кому карточку, тогда и не найдешь, с кого спрашивать в такой массе людей.
       Каблуков прочитал на обороте снимка чернильную надпись с подписью Архипова: "Съезд борьбы за власть Советов рабочих и солдатских депутатов с 18 по 20 декабря 1917 года проходил в городе Бердичево Житомирской губернии". Ниже этой чернильной надписи помещена противоречащая первой литографическая надпись: "В память съезда Желвойск Юго-Западного фронта 18 декабря 1917 г. Товарищи Архипов, Ульянов И., Шикмайтес. 19 Желбат Г. Бердичев".
       - Что-то чудно? - с сомнением покачал Каблуков головою. - Архипов пером написал, что съезд Советов, а напечатано, что съезд железнодорожных войск...
       Железнодорожник сердито вырвал у Каблукова карточку, сунул себе за борт.
       - Ты не задергивай нас, мы с ним в одной партии состоим, в социалистах-революционерах. Вот придут сейчас наши, на фракции совещаются с Белоруссовым, мы вам покажем. Вот это все наши места, - он показал пальцем на скамьи с сидевшими на них в разрежку людьми: - места охраняем, потом стеснимся, чтобы все наши могли сидеть...
       - Сидеть то вы будете, - возразил Каблуков, - но только партией этой не очень хвались. Я ее знаю: заставила нас твоя социалистка-революционерка землю покупать у кулака Евтеева, а вот большевики бесплатно отдают...
       - Тьфу, черт! - выругался железнодорожник и отвернулся. - Ты, оказывается, большевик, а я с тобою разговаривал столько, время тратил для выявления сочувствия...
       Иван расхохотался, но тут его кто-то похлопал по плечу.
       - Не потеснишься? Рядом надо посидеть, поговорить?
       - А-а-а, Василий Петрович! - Иван обрадовался Шабурову, толкнул в бок железнодорожника. - Давай раздвинемся на одно место, человека посадим...
       Тот ничего не ответил и даже не оглянулся. Тогда Иван Каблуков хитро подмигнул Шабурову глазами, а сам внезапно сдвинул эсера на охраняемое им для своих фракционеров место, и дернул Василия за рукав, посадил рядом с собою.
       Эсер свирепо глянул на Каблукова, но, увидев Шабурова, смолчал. Лишь лицо побледнело, пошло синеватыми косицами, глаза стали темными от ярости.
       - Если бы эсеры были в большинстве, вряд ли бы они стали нас ожидать, а вот мы их ждем, не начинаем, - сказал Шабуров Ивану. - Вождь их из Петрограда вернулся, даже не стал заседать в Учредительном собрании... Надеется здесь чего-то выкусить, на съезде, фракцию свою муштрует, в Михайловской церкви совещаются...
       - Чего же это они? - поинтересовался Иван.
       - Ясно чего. В регистрационной анкете все эсеры подчеркнули: "Вся власть Учредительному Собранию и демократической коалиции". Советы им теперь уже не нравятся, раз мы там в большинстве...
       - Вот же оглоеды, чума их задуши...
       - Нет, Иван Осипович, они не только оглоеды. Они затевают серьезное. Мне кажется...
       - Эсеры идут, эсеры! - перебив Шабурова, загремели голоса у входа, задвигали люди стульями и скамейками. Все же интересно поглядеть, как идут эсеры.
       Группа социалистов-революционеров шла со своим знаменем. Во главе ее шагал Константин Белоруссов, присяжный поверенный, уполномоченный ЦК партии эсеров, избранный в Учредительное собрание от Курской губернии. Русый высокий мужчина с лихо закрученными усами. На нем была черная шуба с белым смушковым воротником, черная каракулевая шапка-булочка, сдвинутая немного на затылок.
       По пятам за Белоруссовым шагали правый эсер Лука Шерстаков и архиправый социалист-революционер Порфирий Евтеев. Ни с кем не здороваясь, они гордо прошли вперед. Эсеровские функционеры, охранявшие места, освободили для них скамью, а Белоруссову подвинули венский стул.
       Утомленным движением руки он снял шапку и, пригладив ладонью длинные русые волосы, осторожно огляделся. На какое-то мгновение задержал глаза на Шабурове и на его согнутой на подвязке руке, усмехнулся и тронул ладонью плечо сидевшего впереди Бреуса:
       - Олександр Ильич, - с володимерским оканьем сказал он довольно внятно. - Все большевистские колеки пришли, чтобы задавить нас числом...
       - Но дело не в числе на съезде, а в людях за съездом, - неопределенно возразил Бреус и поежил плечи, будто на его капал дождь.
       - Слышишь, Иван Осипович, Белоруссов называет нас калеками, - шепнул Шабуров. - Значит, мы его проняли...
       - Он меня тоже пронял, - ответил Каблуков: - Я его гранатой по ряжке, он меня в тюрьму до самой революции...
       - Сыромятников приехал - появился! - загудели голоса, напоенные какими-то странными тонами недоброжелательства и интереса. - Теперь все эсеры в сборе, даже крикун Завьялов из Геросимово прибыл. Можно съезд начинать. Уж если ломать бока, то всем эсерам сразу, как Святослав кочевникам... "Иду на вы!"
       Съезд открыл председатель Укома РСДРП(б) Георгий Кириллович Щенин, и сейчас же завязалась борьба за состав Президиума, начинались даже рукопашные схватки. Наконец, утряслось: председателем съезда избрали Кобрысева Василия, высокого блондина с голубыми глазами. Это был крестьянин, только что прибывший из артиллерийской части.
       В секретариат избрали каплинского учителя Петра Саплина и попа-расстригу Василия Белоконь.
       - Ты, Белоконь, строчи аккуратнее все речи на бумагу! - смеясь, кричали из зала. - На фисгармонии в феврале исправно играл царю отходную, теперь пиши для ясности...
       Кобрысев, встав у трибуны, долго тряс поднятыми руками, чтобы зал успокоился. Но шум и хохот нарастал, превращаясь в сплошное клокотание.
       - Покажись, Авдотья, передом и задом, обрисуйся! - слышались возгласы, аплодисменты.
       Кричали и шумели потому, что на правой стороне сцены, обороняясь от бывшего начальника милиции Трубавина и его теперешнего заместителя начальника пожарной команды Кострыкина, толстая грудастая женщина в сером платке и синем жакете, пыталась пройтись по краю сцены и показать делегатам свою юбку из эсеровского знамени.
       Юбку, видать, сшили не без умысла: на обоих боковых клиньях белели, написанные масляной краской, слова "Земля", "Воля".
       - Да черт с ней, пусть пройдет! - потеряв терпение, крикнул Кобрысев на пожарников. Те махнули рукой, спрятались за кулисы, а Евдокия, виляя задом и, поводя бедрами, важно проплыла вдоль рампы. У левого конца сцены поклонилась съезду и под грохот аплодисментов, свист и крики спряталась в боковой двери.
       - Это местная дура! - кричал Ивану на ухо сосед-железнодорожник. - Задумала вот чудить, взобралась на сцену...
       - Дура она, может быть, и дура, но не совсем, - возразил Иван и вытер выдавленные смехом слезы. - Партию она вашу эсеровскую здорово высмеяла. Ведь если юбку немного повернуть на очкуре, "Воля" окажется на передке, "Земля" на задке... Смекни-ка, в чем дело?
       - Да, сделано тонко, - согласился сосед, нахмурился, замолчал.
       - Предлагаю вниманию съезда Советов, - приятным сильным баритоном прогудел голос Кобрысева над притихшим залом, - только что полученную телеграмму солдат Фатежского уезда...
       - О чем телеграмма? - загремели из зала. Мало ли кто пришлет...
       - Солдаты Фатежского уезда ставят в известность наш съезд, что послали телеграмму Совнаркому и просят нашей солидарности с ним протестовать против войны Германии с Россией, считаясь с полной дезорганизованностью, необеспеченностью и голодовкой армии. Но если таковая именно является войною буржуазии с пролетариатом, то солдаты Фатежского уезда просят нашей солидарности с ними и готовы во всякий час и минуту воевать за интересы трудового класса и останутся в полной организованности силой в борьбе с буржуазией. Такие же телеграммы, товарищи, фатежцы разослали и в другие уезды губернии...
       - Ответьте им, что они - предатели! - Закричал Белоруссов, - немецкие шпионы...
       - Да, да, они предатели! - подхватил тепло-колодезянский эсер Воронин. Высокий, плечистый, черноволосый. Он встал и закричал: - С Германией надо воевать при всех условиях, особенно теперь, когда нужно показать себя верными нашим союзникам - Англии, Франции и Америке. Долой болтовню фатежских солдат, да здравствует война с Германией до победного конца! Долой дезертирский мир, предложенный Лениным и позволяющий грабить Россию!
       - Долой эсеров! - загремело вокруг, зашумело, затрещали стулья и скамейки. - Приветствовать фатежских солдат, проявить к ним солидарность!
       - Долой!
       - Да здравствует!
       - Бей эсеров!
       - Долой большевиков!
       Шум и гвалт потрясал здание около часа, пока крикуны охрипли и утомились, потребовали перерыва.
       Когда заседание возобновилось, Кобрысев прочел ответ фатежцам, принятый без прений: эсеры отступили, не захотели провалиться в самом начале съезда, ничего не решив, ни на что не повлияв.
       Ответ гласил: "Солдаты Фатежского уезда! Старо-Оскольский уездный Съезд Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов выражает вам свою братскую солидарность и готовность вместе с вами бороться за интересы трудового класса, с буржуазией всех стран, если она посягнет на нашу революцию. Да здравствует мир с Германией и всеми народами! Да здравствует пролетариат и беспощадная борьба с буржуазией!"
       Вслед за этим началась борьба по повестке дня. Второй и третий вопросы утвердили без спора: Выборы делегатов на губернский съезд Советов. Разные дела и вопросы. А вот первый пункт повестки дня: "Организация власти и контроля, земельный и промышленный вопросы" вызвал новую бурю.
       Ястребовская и Знаменская делегации потребовали обсудить сначала их наказ Уездному съезду Советов. При этом выяснилось, что в среду Ястребовской делегации незаконно попал купец-яичник, Гришка Свистулаев. Обсудили это, большинством голосов "свергли Гришку из звания делегатов".
       Расстрига Белоконь и учитель Петр Саплин писали до пота, а тут еще ораторы требовали прочитывать записанное, чтобы не было секретарского домысла в речи. Работы хватало.
       Наказ все же был прочитан и обсужден до принятия повестки дня в целом.
       - Белоконь, пиши, пиши! - покрикивали из зала. И Белоконь писал, как успевал схватить:
       "Одобряются действия Старого Оскола по разгону думы и земства, и просить Уездный Съезд Советов упразднить все старые власти, не отчитывающиеся перед народом. Обеспечить хлебом, в котором нуждаются тысячи голодных животов, а всех инвалидов устроить в ремесленные училища и обеспечить нужным провиантом. Деревенские школы выровнять с городскими училищами, а эти с гимназиями по социалистической программе. Всю милицию заменить Красной гвардией из представителей по четыре-пять человек от волости, кроме конной милиции: эту оставить для быстроты действия, но не упускать из-под власти Советов для своевольства. И принимать в Красную гвардию лишь по рекомендательному приговору обществ. Вынести постановление о прекращении пьянства и денежной игры в карты, которые мешают нам проводить в жизнь революционные резолюции. Немедленно начать проводить земельную реформу в духе передачи земли трудящимся на началах уравнительного землепользования, чтобы все завершить к весеннему посеву. Учесть и оценить помещичьи имения и скот, также церковные, купленные земли и крестьянские, не обрабатываемые личным трудом. Лошадей у помещиков поотобрать и по дешевой цене продавать беднякам и разоренным солдатам, а не кому попало, потому что лошадей мало, бедняков много. Произвести поголовную перепись всего хлеба в уезде: одно общество переписывает у другого, чтобы без обмана и для точности. Лишний хлеб ссыпать в общественные магазины для распоряжения Революционными советами, чтобы людей прокормить и всю землю обсеменить. Весь торговый аппарат передать кооперативам, а граждане должны быть членами кооператива, иметь книжку для забора товаров и с указанием членов семьи. Одобрить и поддержать Курскую контору Московского областного продовольственного комитета в организации ею в Курске складов товаров для крестьянского потребления. За товары платить подвозом хлеба, дабы двадцать пять миллионов жителей 20 губерний в центре и вокруг не умерли с голоду и обсеменили поля. Культурные помещичьи имения взять под организацию государственных хозяйств и устройства проката скотом, инвентарем и прочим. Озимую рожь распределить так: вдовам, солдатам и всяким нетрудоспособным дать бесплатно и наравне со всеми. Лицам цехового труда - за установленную обществом цену. Деньги уплатить лишь тем, кто сам своим трудом обрабатывал лишнюю землю, а не работающим не платить за отчуждение озими, деньги включить в средства общества на нужды. Кредитные товарищества сделать достоянием народа, лиц, замеченных в злоупотреблениях, предать революционному суду..."
       ... Съезд шел несколько дней при бурных дебатах и острейшей борьбе партийных фракций. Лишь одного Георгия Щенина все фракции и беспартийные делегаты выслушали без обструкции.
       Он поразил людей своим чарующим голосом, в котором плескалось целое море человеческой жажды счастья всем людям. Поразил красивым открытым лицом с добрыми всепроникающими темными глазами, вьющимися каштановыми волосами и смуглым выпуклым лбом мудреца.
       Даже не верилось людям, что перед ними - простой человек из портных подмастерьев, знавший до революции лишь колотушки мастеров и несправедливый хозяйский гнев.
       Среднего роста, плотный и статный, Щенин не вцепился в трибуну, как делали другие ораторы. Он встал у рампы и не произносил речь, а, скорее, вдохновенно размышлял вслух, спорил как бы сам с собою. И каждому делегату захотелось выслушать этот спор, в котором бились мысли всех оттенков и страстей, отражая ураган мыслей и страстей, кипевших в уме и сердцах делегатов и гостей в зале.
       Жесты Щенина то были мягки, то порывисты, лицо играло и менялось в зависимости от того, какую мысль защищал он или опровергал. При этом Щенин не высовывал на острие копья свое собственное мировоззрение, наперед отбрасывая мировоззрения и мнения других, как это делали предшествующие ораторы. Нет, он выстраивал перед слушателями в сверкающей шеренге, как бы на смотр. Все борющиеся взгляды и мнения. Освещая их прожектором своей честной мысли, так что люди сами (так, по крайней мере, всем казалось) могли выбрать дорогу и взгляд для себя, встать на ту или иную точку зрения. Для великих принято такой дар размышления называть "властителем дум". Щенин в простоте скромного председателя Старо-Оскольского УКОМА РСДРП(б) был в эти минуты именно тем, чем бывают великие "властители" дум в определенные отрезки времени.
       - Все демократические партии, пусть даже не одинаково искренно, - говорил Щенин, - провозглашают целью своей борьбы прекрасное, чарующее и волнующее нас. Они провозглашают освобождение народа от материального и духовного гнета, от рабского страха перед большими и малыми тиранами и от рабской склонности кривить душой из-за шкурной выгоды и в ущерб соседу и всему народу. Ведь никакое криводушие не может быть полезно народу, хотя бы и старались иные выдать его за полезное. Еще Энгельс говорил, что у сапожной щетки не вырастут молочные железы, если мы назовем щетку коровой. Так и из подлости не вырастет добро, каким бы мы не прикрывали нашу подлость государственными или партийными соображениями: люди всегда видят наши дела, могут соблазниться дурным примером и начать подличать со ссылкой на своих духовных руководителей.
       Я это говорю не для красного словца, а чтобы подумали все, сидящие в зале фракции, сколь правы они в своем настоящем и сколь виноваты их противники. Понимаю тревогу меньшевиков и социалистов-революционеров, которые вот с этой трибуны обвиняли большевиков в насильном захвате власти и требовали гарантировать полную власть Учредительному собранию.
       Это требование справедливо, поскольку большинство нашего народа верит Учредительному собранию. Большевики не помешали поэтому, даже содействовали скорейшему созыву Учредительного собрания. Мы вот с вами сидим здесь, а депутаты Учредительного съезжаются в Петроград или уже съехались туда, хотя и не все, - Щенин покосился на Белоруссова, но не назвал его по имени. - Видимо, некоторые избранники народа предпочитают уклониться от прямого ответа на вопрос народа, что же будет делать теперь Учредительное собрание, признает оно революцию и ее чаяния или нет? А народ России ждет. И от самих депутатов Учредительного собрания зависит разобраться в действительных мыслях действительного большинства народа. Никто им этого не запрещает. Бывает иногда мучительно и горько признавать свою ошибку, но лучше бывает тому, кто умеет это делать с меньшей болью и не доводит ошибку до грани, за которой начинается несовместимость принципов революции и народных чаяний с возведенной в "принцип" ошибкой. Тогда неизбежна драма, а в обществе - возникает угроза гражданской войны, если нечто подобное разъединяет партии и классы, скажем, в вопросе о форме власти.
       Само Учредительное собрание не есть форма власти, но оно может утвердить уже выбранную народом форму власти и стать одной из славных страниц истории нашей Родины. Ему честь и слава. Собрание может и противопоставить себя действительному желанию народа. Тогда оно бесславно погибнет. И виноваты в этом будут не большевики, а те, кто не понимает биение сердца народа сегодня.
       Один из ораторов утверждал здесь, что однопартийная диктатура всегда подвержена опасности произвола и ошибок, поскольку монополист зазнается, начинает считать себя непогрешимым и не подвергается оживляющей струе критики со стороны зоркой оппозиции. Формально, это даже верно: поставленные вне контроля, политические силы всегда делали немало глупостей. Но при чем здесь большевики? Разве от них все зависит? Вы знаете, что в составе Советского правительства находятся сейчас и левые эсеры. А вот есть ли гарантия, что левые эсеры или какая-либо другая партия не захочет единоличной или даже военной диктатуры типа корниловской?
       Вот беда в чем. Да и то надо иметь ввиду: парламентаризм на Западе переживает кризис, вырождается, следовательно, в своей старой форме у нас совершенно невозможен. Но и на одном месте страна топтаться не может, не должна. Что же тогда делать?
       Ленин предложил нам Советскую форму государства, не отрицая при этом и другого богатство форм для перехода от капитализма к социализму. Народ высказался за советскую форму. Партиям, если они действительно стоят за социализм и интересы народа, нужно примириться с желанием народа. Что будет через десятки лет и в других странах, покажет история. Во всяком случае, они неминуемо учтут наши успехи и наши ошибки. Но они не простят тех партий, которые преднамеренно разжигают страсти с целью зажечь гражданскую войну.
       В нашей стране всем хватит работы. Ведь не обязательно всем сидеть у руля государственного руководства. Нам нужны капитаны государственного корабля, нужны и мичманы. Нужны нам матросы и адмиралы, но и без юнг не обойтись.
       Я призываю все демократические партии встать на путь дружного строительства новой жизни. Тогда и остро обиженные классы - помещики и буржуа - будут вынуждены присмиреть и найти себе место в труде, а не в разжигании гражданской войны.
       Большевики зовут к дружной работе не потому, что слабы, а потому, что убеждены в своей правоте. Над этим нужно подумать всем и всем...
       После выступления Щенина объявили перерыв, а потом снова загремела гроза: невозможно, оказалось, примирить страсти на том этапе, когда враждующие стороны где-то переступили Рубикон и теперь уж решили испытать историю критикой оружия.
       Особенно враждебно зашумели меньшевики и эсеры, когда вышел на трибуну большевик Воробьев. Маленький, худой, большеголовый, в потертой фронтовой шинели, он начал свою речь гневно, торопливо.
       - Никакого мира с социалистами-революционерами! В их партии сидят вон те барбосы! - он указал на Шерстакова Луку. - Меня собаками травил, еврея Каца в Сибирь загнал, чтобы не платить ему три десятки денег за машинку компании Зингер. Вот сидит Гамов на скамейке, может сказать, правду я или неправду говорю...
       Со скамьи поднялся толстый человек в шинели. Снял папаху, почесал ногтем свое одутловатое лицо с бритвенными царапинами на щеках.
       - Истинно сказал Воробьев, правильно сказал, - гундявым голосом вымолвил Гамов, потом зажал пальцами нос: после ранений и контузии у него часты бывали рези в носовой полости, обжигало внезапной болью. - Правильно, Шерстаков Лука есть барбос...
       В народе Гамов слыл молчуном. На этот раз он тоже ничего больше не сказал, присел разволнованный на свое место и закурил цигарку.
       - Слышишь, Лука? Люди подтверждают твое барбосничество, а ты еще в солдаты партии залез...
       - Зря тебя до смерти не затравил собаками, - прохрипел Шерстаков.
       - Да вот и теперь я жалею, что воли мне не дают, - крикнул Воробьев, - я бы вас связал с Белоруссовым нога с ногой и на осину, как Июду...
       - Мы тебе, Воробей, крылья скоро обрежем! - пригрозил Белоруссов и воскликнул: - Долой Воробьева!
       - Доло-о-ой! - зашумели сразу все эсеры. - Хватит демагогии и эффектов! Доло-о-ой!
       - Получай задаток, Воробей! - и в оратора полетели из зала заранее приготовленные лапти, гнилые огурцы, порванные галоши.
       - Уберите черносотенцев-погромщиков! - увертываясь от ударов, закричал Воробьев президиуму. - Видите, какие они "демократы"...
       Кобрысев шагнул к трибуне, что-то сказал Воробьеву, и тот, махнув рукою, сел на место, нахохлился.
       Слово получил Прядченко, Григорий Кононович, бывший работник купца Панова, потом писарь воинского начальника. Рослый, в шубном пиджаке с опушкой из котика, он был с виду неуклюжим, не в меру плотным. Неловким движением руки свалил с трибуны красную материю и, не подымая ее, молча уставился в продолжавший шуметь зал.
       Его широкое круглое лицо с оспенными рябинами, с толстым носом и огромным лбом, с пронзительными серыми глазами, дышало суровой силой воли, соединенной с упрямством.
       - Сколько вы не шумите, утихните и выслушаете! - сказал Прядченко, не обращая внимания на крики: "Доло-о-ой!"
       - Наш, из Орлика! - с гордостью сказал кто-то о Прядченко в зале. - Не человек, а черт. Был в левых эсерах, а теперь в большевиках. За идею на нож полезет...
       Единоборство Прядченко с залом продолжалось минут десять-пятнадцать. Он не ушел, ждал тишины. Крики начали слабеть, перешли в спокойный говор, потом в шепот.
       Наконец, наступила тишина, как часто бывает и в природе после пронесшегося над землей урагана.
       - Я буду краток, - раздался глухой, но сильный голос Прядченко. - Здесь происходит спор об уже решенном вопросе: Советская власть установлена, никакому Учредительному собранию этого факта не изменить. Что же касается диктатуры и однопартийной системы в стране с многими классами, то это, конечно, не лучший выход и не единственный для нормального развития страны. Но при нынешнем уровне сознания и сознательности так поведет себя любая партия, заглушая мысль и устремления своего противника. Разве не является доказательством этого, что даже на заседании Съезда Советов эсеры позволили себе бомбардировать большевика Воробьева старыми галошами за его слова и мысли. Заметьте, эсеры решились на это, будучи в меньшинстве. Позволительно спросить, на что бы они не решились, став у власти? Пожалуй, они решились бы на все, даже на объявление большевиков вне закона. Керенский (а ведь он эсер) уже так и поступал, целя в Наполеоны. И вот, оказывается, "узурпаторы-большевики", куда демократичнее и гуманнее эсеров: они, находясь в большинстве, не взяли эсеров за шиворот и не выгнали со съезда за хулиганскую обструкцию.
       Где же логика эсеров о равенстве и праве на существование всех партий в стране, если они уже загоняли большевиков в подполье и отдавали приказ об аресте Ленина? Это пустой звук! Любая партия в России, придя сейчас к власти, зажмет все остальные и не даст им свободы действий. Что касается меня, предпочту быть зарубленным топором на посту диктатуры пролетариата и однопартийной большевистской системы, чем трепыхаться навозом в проруби эсеровской демократии...
       - Холу-у-уй, ныряла! - закричал Белоруссов.
       - Кандидат в смертники! - поддержал Воронин и запустил в Прядченко свою лохматую овчинную шапку. - Жаль, гранаты не имею под рукою, дал бы тебе память...
       Кто-то ткнул Белоруссова кулаком в спину, а Воронин наотмашь сбил этого солдата с ног. Сейчас же раздался вопль возмущения, задние ряды волной двинулись к Белоруссову и Воронину, а через мгновение в зале царила неразбериха: трещали стулья и скамейки, летели клочья одежды, мелькали в махорочном синем дыму бьющие кого-то сжатые кулаки десятков людей.
       Призывы президиума к порядку тонули в озлобленном гуле потасовки и разбушевавшихся страстей, накопившихся обид и желаний отстоять свободу, над которой незримый кузнец стоял с цепями и наручниками, готовый заковать ее, если будет повержена.
       Это было в начале начал, когда могучий океан власти безбрежно бурлил еще в самом народе, не был разделен на реки и речки, на ручейки и каналы писаного правопорядка.
       Наконец, преодолев сопротивление меньшевиков и правых эсеров, Съезд организовал власть в лице уездного Совета Народных комиссаров.
       Делегаты потребовали от избранных комиссаров выстроиться у рампы и дать клятву на верность на верность служения народу.
       Вслед за Прядченко, стоявшим на правом фланге, поклонился Съезду Народный Комиссар Внутренних дел, Балычев Петр Васильевич, смуглый носатый слесарь-железнодорожник с черными вьющимися волосами.
       - Клянусь в верности народу, - произнес он приятным тенором. Покарайте меня смертью, если стану крючкотворцем и чиновником-бюрократом...
       Делегаты шумно аплодировали. Люди знали, что Балычев не любит водолеев-ораторов. Предпочитает речам живое дело. Потом выступил с клятвой Народный Комиссар Финансов Андрей Гамов.
       - Финансовое дело знаю - гундявя и защемляя нос пальцами, сказал он. - Научился у компании Зингер. Но теперь буду переучиваться: одно дело служить Зингерам, другое - народу...
       От наркомпросовской коллегии выступили, кланяясь Съезду, трое.
       - Клянемся, - чуть слышно прошептали друг за другом учитель-большевик Лобань и священник-расстрига Белоконь. Зато рослый смуглый Петр Тимофеевич Саплин величественно шагнул из шеренги поближе к рампе, сдержанно преклонил голову. На круглом его лице отразилось смешение чувств, невольно тронул пальцем густые темно-русые усы. "Братец запрашивает из Житомира, не опасно ли священнослужителям в Старом Осколе, а я вот становлюсь во главе просвещения, - мелькнули мысли. - Удастся ли мне обеспечить безопасность братцу Захару, который ищет теплого места и безнаказанности за свою службу в полиции через церковную кафедру. И сам же говорил мне однажды, что сожительство церкви с государством есть проституция. Разъясню ему, что есть возможность этот союз построить иначе. Но что же сказать делегатам? Люди ждут, а в моем сердце нет еще ясности. Ладно, скажу аллегорией..."
       - Нива просвещения есть трудная нива, - начал он. - Очень жаль, что настоящий народ на ней пока лишь будет объектом наших экспериментов. А не пахарем и не жнецом. Клянусь охотно возделывать эту ниву и желаю, чтобы она когда-либо стала не орудием взнуздания воли и подавления гражданственности в людях, а средством развития этой воли и гражданственности, иначе нет смысла в образовании. Верю, придет пора, когда сами люди смогут разбираться в учителях и сами выбирать наиболее талантливых и честных из них в руководители народного образования, то есть, появятся учителя из действительного народа.
       Я лично клянусь бороться за трудовую школу и трудовое воспитание, ростки которого заложены давным-давно в нашем уезде, но заглушаются пока и не видят солнца. Например, с 1913 года открыта Знаменская сельскохозяйственная школа первого разряда на площади в 101 десятину земли и леса стоимостью в 31.500 рублей. В первый же год поля школы, обрабатываемые самими воспитанниками, дали чистой прибыли 2562 рубля 50 копеек. Доказана этим фактом хозяйственная выгодность соединения учебы и труда на пришкольном поле. Воспитанники приобретают навыки культурного ведения хозяйства и уважение и уважение к труду, познают на практике основы производства и сельскохозяйственной техники.
       Мало кому известен факт, что опыт трудового воспитания и соединения учебы с производительной деятельностью учеников, использованный Знаменской школой, накапливался в нашем уезде еще с XIX века, после отмены крепостного права. Уже в пятом разделе "Отчета Курского епархиального училищного совета за 1896-1897 год" говорилось о Лебедянской школе, где учащиеся обучались систематически рукоделию и различным ремеслам. По всей Курской губернии в это время имелось 9 таких школ, в которых дети учились наукам и ремеслам - слесарному, кузнечному, портновскому, искусству кройки и шитья, вязанию и вышиванию, домоводству.
       При Кладбищенской церкви в Старом Осколе школа имела свой опытный участок земли, подаренный попечителем Симоновым для обучения учащихся основам садоводства и огородничества. На полдесятины земли учащиеся, руководимые специалистами-любителями, завели питомник и пересаживали деревца в сад, научились прививкам и всем другим навыкам садоводства и огородничества.
       Я прошу съезд принять мое сообщение как клятву, что нам уже сейчас известно в практике многое из соединения учения с производительным трудом и что на это косо смотрели дореволюционные власти, но не имеем права мы так смотреть. Если же не примем достаточных мер для развития трудового воспитания, то забудутся и завянут ростки его на десятилетия, а потом некоторые люди преподнесут их новому поколению вроде как свое собственное изобретение, что будет уже кощунственным отношением к истории: без истории нет народа, нет традиции, есть оплевывание уже сделанного, есть "открытие" уже открытой Америки.
       Правильные мысли о школе имелись в наказе, оглашенном ястребовской и знаменской делегациями, их надо осуществить, чтобы школа не блудила потом много и много лет с завязанными глазами и в плену прожектов...
       Зал долго и неистово аплодировал Петру Тимофеевичу, отступившему снова в шеренгу народных комиссаров. Его замысловатые слова "о ниве просвещения" люди интуицией поняли глубже и шире, чем сам он смог и посмел выразить словами.
       Потом делегатам поклонился похожий на цыгана Народный Комиссар Иностранных дел и начальник уездной милиции, беспартийный смазчик депо, Самсон Дмитриевич Малыхин.
       Стройный, рослый, стриженный под машинку, с минуту стоял он молча. Он любил говорить, но речи у него не получались. Вот почему всем было интересно узнать, что же он скажет в своем клятвенном слове. Никто не шумел, чтобы не мешать комиссару собраться с мыслями.
       Так и не собравшись, Малыхин махнул напропалую рукой, восторженно посмотрел в зал и громко вымолвил:
       - Клянусь, товарищи, буду рьяно дипломатическими средствами и с помощью вверенной мне милиции строить социализм во всемирном масштабе, чтобы никому не осталось от этого другого места. Вступай и баста!
       Зал грохнул аплодисментами, скандирующими криками:
       - Да здра-авству-ует Ма-алы-ихи-ин, Малы-ихи-ин!
       От коллегии народного хозяйства клятву дали трое.
       - Клянусь в точности работы и в наведении порядка! - кратко сказал Кобрысев Василий.
       Потом выступил Пушкарев Николай, высокий симпатичный мужчина со светлыми усиками. На нем было серое пальто нараспашку и украинская расшитая по подолу и полочке косоворотка с шерстяным поясом.
       - Клянусь хозяйственно сберегать народное добро и развивать его! - сказал он и тут же подтолкнул локтем своего коллегу - переплетчика Козлова: - Ты, Григорий, расскажи о хозяйстве, по описи...
       Маленького роста жизнерадостный блондин с умным лицом и суетливыми манерами, тоненьким голоском доложил:
       - Мы учли пока некоторое хозяйство: 2 сапожных мастерских (одна в Старом Осколе, другая в Орлике. Эта мастерская царю поставляла по 80 тысяч пар сапог, теперь будет поставлять для Советской власти). Имеются 2 табачных фабрики, 4 маслобойных завода, 4 крупорушки, 4 крупных паровых мельницы, 36 мелких паровых мельниц, 61 водяная мельница. Имеется сушильно-овощное дело. В промышленном отделе Совета мне дали справку, что предполагается национализировать 2 типографии и лесопильный завод с годовым оборотом в 500 тысяч рублей.
       Это вам кратко, а до всего остального мы еще доберемся. Я вам клянусь за себя и моих коллег, что мы стащим буржуазию с ее хозяйства за ноги, как пришлось мне со стариком Федотовым стаскивать со стола в девятьсот пятом на вокзале исправника Успенского. Вот так с ними...
       Делегаты долго хохотали словам Козлова. Не дождавшись полной тишины, вышел из шеренги и поклонился съезду Военный Комиссар Лазебный, которого в народе уже прозвали к этому времени за горячий характер "малым огня".
       - Клянусь использовать оружие для защиты свободы и независимости России. На нас лежит большая ответственность: Старо-Оскольский уезд, можно сказать, пограничный, а на юге враг поднялся. Против Каледина и всякой другой контрреволюции борются советские войска и наши Старо-Оскольские отряды. Центральная Рада продалась немцам, может и на нас двинуться. Мы должны встретить гайдамаков огнем и штыком. Да здравствует свободная Украина и непобедимая Советская Россия!
       После Лазебного выступил с клятвой Председатель Политбюро. Рекомендованный на эту должность знаменской делегацией. Это крестьянин из села Нижние Апочки, гвардеец Измайловского полка, участник Октябрьской революции и депутат Петроградского Совета Рабочих и Солдатских депутатов. В июльские дни был арестован и сидел в "Крестах", в Старо-Оскольский уезд прислан партией большевиков.
       Среднего роста, коренастый. Большие рыжие усы, открытый взор больших голубых глаз.
       - Вот это настоящий Политбюро! - воскликнул кто-то в зале восхищенным голосом, любуясь статно сидевшей на Головине Якове шинелью, затянутой ремнем. - Буржуям хвост отрубит...
       - Мы помним декабрьское нападение контрреволюции на наш "Смольный", - громким грубым голосом начал Головин и быстро прошелся взором по залу как бы выискивая участников этого нападения. - Вандея еще может повторить свой опыт. Особенно теперь, когда разыгрались события на Дону и на Украине. Туда бегут наши враги, чтобы вернуться к нам с огнем и мечом для смертельного удара. Некоторые ораторы выступали на съезде с призывом забыть о действительности, требовали свободы печати. Это не новая песня. Еще 4 ноября 1917 на первом заседании ВЦИК Ларин требовал отменить декрет Совнаркома о печати и о всех остальных стеснениях, создать трибунал с правом пересмотра арестов, закрытия газет и других обид, будто бы нанесенных пролетариатом буржуазии. Это ведь есть прямое выражение недоверия Советскому правительству, а мы такого недоверия не потерпим. Ленин правильно и за всех нас отвечал поборникам свободы печати и говорил: "Мы и раньше заявляли, что закроем буржуазные газеты, если возьмем власть в свои руки... Если мы идем к социальной революции, мы не можем к бомбам Каледина добавлять бомбы лжи..."
       - Вы превращаете печать в средство гнусного насилия над человеком и в сплошную клеветническую трибуну! - перебив Головина, закричал Сыромятников.
       - Мы этого, возможно, делать не будем, - возразил Головин. - А вот закрытые нами газеты клеветали нагло, что будто бы красногвардейцы насиловали ударниц и что большевики уничтожали исторические ценности Кремля. Эта клевета была настолько нелепой, что сами ударницы написали из Петропавловской крепости опровержение. Да и корреспонденты иностранных газет опровергли эти нелепости в мировой прессе...
       - Вот именно, в мировой! - поддерживая Сыромятникова, закричал Белоруссов, снова перебивая Головина. - Вы, когда возьмете силу, не только заставите заключенных вами в казематы ударниц показывать обратное фактам жизни, но и заставите свои жертвы клеветать на самих себя и аплодировать зловонным фельетонам борзописцев. Вот уж будет "свобода печати"...
       - Не хочу больше отвечать на ваши вымыслы! - раздраженно сказал Головин. - Я клянусь народу, что буду беспощадно уничтожать контрреволюцию, в какую бы она не наряжалась маску...
       Головин умолк, направился было к столу президиума, потом вернулся на свое место в шеренге Комиссаров и замер в положении "смирно".
       Наступила весомая тишина: молчали друзья, молчали враги. В этом молчании таилось грозное предзнаменование грядущих битв.
       Последним выступал перед Съездом с клятвой Комиссар по контролю за всеми комиссарами и учреждениями, бывший помощник начальника пожарной команды, беспартийный Иван Данилович Кострыкин.
       Длинный и тонкий, как жердь, стоял он в шеренге комиссаров, то и дело поправляя огромные очки на горбатом носу и гулко топая большими смазными сапогами, будто надоело ему стоять и он спешил, как раньше, поскорее сесть верхом на лошадку и отправиться под охраной красногвардейца и матроса проверять порядок.
       Старооскольцы знали, что горе тогда бывало нерадивому или бездушному чиновнику: такого Кострыкин немедленно снимал с поста или понижал в должности, если не отдавал под суд. Советовался он при этом со своей совестью и только с честными простыми людьми и не желал слушать разных вельможных адвокатов и защитников опрохвостившихся чиновников.
       Люди полюбили за это Кострыкина. Вот почему, когда он снял шапку и поклонился рыжеволосой головой, в зале водопадом загремели аплодисменты.
       Гул был так могуч, что даже комиссар вздрогнул, стекла очков сверкнули. Бритое лицо его сделалось бледным от волнения, казалось людям зеркалом души Кострыкина, чутким к радости и горю всех, всех.
       - Верим, верим! - закричали в зале, хотя Кострыкин не сказал еще ни одного слова. - Обороняй, Данилыч, народ от всякой нечисти и вельможных бюрократов, а мы тебе в этом всегда поможем, всегда!
       Данилович еще раз поклонился съезду, потом достал платочек из кармана длинного стеганого пиджака, вскинул очки на лоб и вытер слезы с больших серых глаз.
       - Спасибо за доверие! - сказал он. - А я клянусь стоять на правде, хотя бы и стала мне угрожать опасность для личной жизни и свободы. Не устрашусь за народное дело. Вижу я в зале Бороновского Прокофия Савельевича из Сокового. Приходилось мне с ним на заработок ездить, и он помнит, в Семилуках было дело, под Воронежем: дал я себе вот палец отрубить, левый мизинец, в доказательство, что рабочие не виноваты и не обворовали купецкую лавку, а просто забастовали и не желают покупать гнилой товар-продукцию...
       - Верно говорит человек, верно! - подтвердил Бороновский. - Такому человеку можно всю нашу судьбу доверить...
       - Еще раз спасибо за доверие...
       И Старо-Оскольский уездный Съезд Советов снова аплодировал Кострыкину
      
      
      
      

    24. ДЕЛО СЛУЧИЛОСЬ

      
       На третий день Съезда, когда развернулся спор о кандидатах в делегаты первого Курского губернского съезда Советов, намеченного к открытию 24 февраля 1918 года, в президиуме появился Шабуров с какой-то бумагой и подал ее Кобрысеву.
       Из зала видели, что Кобрысев сразу разволновался и что бумажка пошла по рукам членов президиума. Они заспорили между собою, будто забыли о делегатах и спорах между фракциями.
       - Просим не скрывать от нас, - зашумели делегаты. - Мы же знаем, что Шабуров ходил на телеграф...
       - Сейчас сообщим, - встал Кобрысев и жестом руки пригласил Шабурова к трибуне. - Объявите народу!
       - Телеграмма из столицы сообщает, - Шабуров потряс бланком и продолжил: - Сообщает, что сегодня утром разогнано Учредительное собрание за отказ провозгласить Россию Советской Республикой и за отказ одобрить декреты Второго Съезда Советов о мире, земле, власти...
       Сыромятников, сидевший в президиуме, подбежал к трибуне.
       - Дело случилось, как и мы ожидали! - с яростью закричал он: - Большевики совершили насилие над волей народа, которого не совершали даже французские якобинцы. История не простит этого, а народ заплатит жизнями миллионов своих лучших сынов. Теперь начнется террор...
       Сыромятникову не дали говорить дальше, заглушив его криками, топотом ног, свистами. Тогда Белоруссов без всякого разрешения президиума прибежал из зала на сцену и с поднятыми кверху руками завопил:
       - Чего же вы беснуетесь, темнота?! Неужели вы радуетесь, что большевики отбирают у вас завоеванные свободы, чтобы посадить потом на пайковую карточку дарованных...
       Каблуков не выдержал напора особо острых чувств восприятия им окружающего мира, протиснулся сквозь толпу сбившихся в проходе делегатов к трибуне и с обычной для него непосредственностью толкнул Белоруссова от трибуны.
       - Этот оратор нам не нужен! - закричал он под бурные аплодисменты зала. - Этот буржуй. И тот буржуй, который Сыромятников. Я же его хорошо знаю, с армавирской забастовки пятого года. Он и тогда учил нас хватать жизнь за хвост, а не за голову. В прошлом году снова заставил нас землю покупать у Евтеева, а теперь шумит насчет "пайковой карточки". Да нам пусть и по карточке, но вволю. Нам не нужно подарков, от которых живот подводит к спине. Да здравствует крестьянство, завоевавшее землю, и большевики с Советской властью, написавшие закон о передаче земли крестьянам!
       - Ду-у-урак! - закричал Белоруссов, округлив налившиеся злобой глаза. Отвернувшись от Каблукова, он громко бросил в зал: - Я покидаю съезд, полоненный большевиками-насильниками. Товарищ Воронин, ведите всю фракцию социалистов-революционеров в Михайловскую церковь... Нет, лучше в гостиницу Калинина на экстренное совещание!
       ... Во время съездовского перерыва, связанного с уходом эсеров и части беспартийных делегатов, члены большевистской фракции развернули активную работу среди оставшихся на съезде беспартийных делегатов, особенно крестьянских. Советуясь с ними насчет кандидатов на губернский съезд Советов и для занятия некоторых должностей в аппарате власти, оставшихся свободными после ухода эсеров.
       Шабуров пригласил к себе на квартиру Каблукова Ивана и Межуева Андрея, начальника первого вооруженного крестьянского "Отряда революции".
       - А что, Иван Осипович, если бы вы согласились по хозяйству в Уездном Совете поработать? - продолжал настаивать Шабуров за ужином. - На фракции мы решили поддержать кандидатуру...
       - Не-е-ет и нет, - крутил Иван головою, схлебывая щи с ложки, прикусывал хлеб. - От этого смысла меня ослобоните. У меня теперь есть самая главная должность - землю пахать. Кроме того, сопротивленцев в деревне целая туча. Стоят они против нас и зубами по-волчьи лязгают. Вот с ними я буду управляться по всей линии жизни. В деревне меня так много мучили и проучивали, что там я разберусь в тонкости, а в городе... не могу. Растерянность у меня наступает, когда вхожу в дома с многими комнатами...
       - Неволить нельзя, - вздохнул Шабуров, потом обнял Каблукова за плечи: - А линию нашу, большевистскую, проведете на деревне?
       - А то как же! На опыте мы убедились, что без линии жить нельзя. Уж нас без нее водили-водили за нос, плутать заставляли сколько в поисках мужицкой улучшенной жизни, а она оказалась вот на какой линии, на пролетарской революции...
       - Обид все мы натерпелись, - положив ложку и вытерев губы ладонью, согласился Межуев. - Мы с отцом тоже по кривой линии ходили, счастья искали. А в Бродке нас "Бабаями" прозвали за большой рост и за нищету. Мы недалеко от Василия Якушина жили, тоже крестьянин не из жирных. А с другой стороны от нас - кулаки Мелиховы, в их семье стражники водились. Якушевы, бывало, последним куском хлеба поделялись, а Мелиховы пакостили: доносы на нас в полицию писали, дегтем двери в нашей землянке мазали для насмешки, на сходке высмеивали. Однажды мы по причине слабой нашей линии пошли с отцом у помещика Солнцева доброту искать. Пришли, а он чай распивает за одним столом со стражником Мелеховым. Поклонились мы, рассказали, что нам нужно хлебушка и землицы с полдесятины в аренду. "Отработаем, сказали мы, помилосердствуйте". Видим, стражник шепнул что-то Солнцеву, оба они засмеялись, поглядели на нас странными глазами. Помещик и говорит: "Побудьте во дворе, сейчас выйду". Вышли мы, ждем. Вот и Солнцев с Мелиховым. Спустили они собак, давай травить для потехи. Отцу собаки портки в клочья разорвали, а мне икру прокусили. До сей поры синий рубец лежит. А нас теперь Белоруссов пугает "пайковой карточкой". Хуже не будет, как было...
       - Будем жить по-новому, но и о старом будем рассказывать молодежи, чтобы ценили завоеванное нами, - сказал Шабуров и посмотрел на часы. Потом он прикрутил фитиль лампы и покричал в соседнюю комнату: - Хозяюшка, мы уходим, закрывай...
       Все трое встали, чтобы идти в здание духовной школы продолжать съезд.
       В коридоре их остановили красногвардейцы. Один из них, посвечивая сильным карбидным фонарем, доложил Шабурову:
       - Задержанного привели, для выяснения личности...
       - Проводите в комнату!
       - Аль раздумали уходить? - стыдливо прикрыв рот ладонью, зевнула белокурая голубоглазая хозяйка, с которой столкнулись в комнате. Она не успела закрыть дверь и, выбежав на зов, стояла посреди комнаты в небрежно накинутом на плечи полосатом халате, в матерчатых башмаках на босу ногу. - Задремала я было крепко, а вы разбудили...
       - Извините, - сказал Шабуров, - дело случилось. Вы этого человека не знаете?
       Задержанный тем временем быстро повернулся лицом к окну, спиной к хозяйке, заскулил пискливым заведомо измененным голосом:
       - Я же, товарищ Шабуров, в пожарниках служу. Пришел на дежурство по наряду, а они сграбастали, будто я им есть кто ее знает кто... Отпустите, у меня служба...
       - Поверни-ка его, Андрей Емельяныч, с лица посмотрим!
       Межуев рванул человека за плечо, и он повернулся, но закрыл руками длиннобородое лицо с исковырянными оспой щеками и узкими желтоватыми глазками, будто хотел спасти их от резкого света фонаря.
       - Не издевайтесь, я вам не подданный!
       Красногвардеец начал рассказывать, что этого человека в брезентовой форме пожарника они задержали при попытке пробраться по черной лестнице на чердак здания и отобрали у него револьвер и флягу керосина. Хозяйка же, слушая рассказ, кошечкой ступала вокруг задержанного, настороженно присматривалась к нему.
       - Ба-а-атюшки! - вдруг, всплеснув руками, воскликнула она. - Да это же Игнат Николаич Прядченко из Орлика. Зачем его черт обрядил в пожарника? Ослобоните его, человек знакомый. Я же сама из Орлика замуж в Старый Оскол взята, а он жил по соседству... Вот страсти, господи! Да я ж его хорошо знаю: у него шорная мастерская, а еще в Ивановке корзинами занимается...
       - Язык бы у тебя обломился, чертова сорока! - выругался задержанный, и Шабурову стало ясно все.
       - Идемте к начальнику пожарной охраны, там выясним! - приказал он. - А бородача держите покрепче...
       - Нету его, товарищи, нету! - выйдя на стук в коридоре, сообщила соседка Трубавина по квартире. - Сама я видела, ей-богу! Они уже с час, как уехали. Взяли ружья с собою и уехали на санях все трое - Трубавин, Белоруссов и Сыромятников. И не сомневайтесь, я их хорошо знаю...
       - Иди на съезд, - отведя Каблукова в сторону, шепнул ему Шабуров. - Скажи Бурицкому, чтобы тайком и без промедления прислал в "Смольный" начальника пулеметной команды, Мешкова. Подожди, Иван Осипович, вот этот блокнот передай Козлову Григорию Петровичу. Тут записано о задачах Совета народного хозяйства...
       - Это, какому Козлову?
       - Маленький такой, светло-русый. Борода у него подстрижена, будто огнем подпалена... Да он же почти рядом с нами сидел, в третьем ряду...
       В "Смольном", не дожидаясь прихода Мешкова, Шабуров и Межуев без особой вежливости допросили задержанного, и он рассказал, что готовится восстание в уезде, сигналом к которому должен бы послужить пожар в духовном училище, который в ночи будет виден верст за тридцать вокруг...
       - Кто руководитель?
       - Спросишь у Белоруссова, когда тебя поволокут вешать на телеграфном столбу! - сквозь зубы выдавил арестованный. - Скоро это будет...
       - Отведите в тюрьму, вот записка! - приказал Шабуров красногвардейцам, и те вывели Прядченко из "Смольного".
       - А вы, товарищ Межуев, немедленно со своим отрядом в Орлик! В городе справимся сами, сводным отрядом Красной гвардии и пулеметной командой... С собою возьмите лишь конников, пехотинцев пришлите в мое распоряжение. Да постарайтесь доставить живыми Сыромятникова и Белоруссова. Хорошо будет, если захватите Воронина...
       Мешков прибыл, когда Шабуров остался уже один.
       - Пулеметная команда готова к бою! - доложил он, и Василий с тревогой остановился с протянутой было для приветствия рукой.
       - Почему вы думаете, что предстоит бой? - спросил Шабуров, проницательно всматриваясь в лицо Мешкова и в его горящие углями глаза.
       - С час тому назад, - спокойно выдерживая взгляд Шабурова, сказал Мешков, - пулеметчики доложили мне о попытке поджечь духовное училище и аресте промышленника, Игната Николаевича Прядченко. Я знаю этого человека и уверен, что он действует не ради забавы. Вот почему я собрал пулеметчиков по боевой тревоге...
       В дверь громко постучали
       - Войдите! Что случилось? - спросил Шабуров у запыхавшегося красногвардейца, переступившего порог.
       - Патрульные наткнулись на двух зарезанных у соборной ограды красногвардейцев, которые сопровождали арестованного Прядченко. Нападали бандиты из засады, Прядченко бежал...
       Шабуров побледнел, глаза яростно сверкнули.
       - Немедленно, товарищ красногвардеец, к помощнику командира сводного отряда, к Завьялову. Ревком требует выставить усиленные караулы, оцепить район собора, выставить посты на улицах, задерживать всех подозрительных. Население не будоражить...
       Когда красногвардеец вышел, Шабуров с глубоким упреком сказал Мешкову:
       - Почему же вы, заметив неладное и подняв пулеметчиков по тревоге, сидели и ждали вызова, когда надо бы явиться самому?
       - Не посмел, так как знаю из опыта, что начальники не любят подсказок...
       - Так было в старой армии, не должно быть теперь, - возразил Василий. - Народ требует теперь от рядового человека и вождя относиться к революции не по степени занимаемого поста, а по всей полноте своих сил и личной инициативы. Как человек военный, вы лучше меня знаете, что инициативу в бою может подать не генерал, а простой солдат. А между мной и вами не так уж велика разница в служебных рангах...
       - Конечно, мое происхождение дает вам основание не доверять мне, - обиженно сказал Мешков. Но Шабуров немедленно прервал его.
       - Вопрос не в доверии. Ревком мог бы снять, если не доверяет. Вам доверяем, но требуем...
       - Не надо, Василий Петрович. Я понимаю, все сделаю. Мы уже выставили пулеметы на гостинице Калинина, на балконе дома Лихушина. Думаю выставить...
       - Хорошо, идемте вместе. Мы к вам не будем посылать комиссара, но я хочу поглубже познакомиться с действиями пулеметной команды по боевой тревоге...
       Уже на улице, шагая рядом с Шабуровым, Мешков как бы случайно обронил слова:
       - Говорят, свой глаз дороже алмаза. Вот и произведения Пушкина под конец жизни не доверяли на просмотр ни одному второстепенному цензору, кроме венценосца...
       Шабуров не ответил на эту жалобу. И они шагали по ночному городу. Было морозно, слегка вьюжило. По булыжной мостовой и по стенам домов шелестел снег. Тоскливо над головой стонали телеграфные провода, ветер рыдал в промерзлых ветках бульварных кленов и тополей.
       - Стой, кто идет? - окликнул, выступивший из ниши калитки человек, преградил ружьем путь Шабурову и Мешкову.
       - Затыльник, - тихо шепнул Мешков, человек исчез в нише, будто его и не было на тротуаре.
       - Это я пулеметчиков расставил, на всякий случай, - сказал Мешков, в голосе прозвучала гордость.
       - Вот за это спасибо, - тепло ответил Шабуров и начал правой рукой поднимать воротник шинели, пожаловался: - морозом обжигает ухо...
       - Да, морозно, - согласился Мешков и заботливо помог Шабурову поднять воротник. - Долго еще придется носить руку на перевязи?
       - Думаю, не долго. Я уже хотел снять, доктора не разрешили. А одной рукой трудно справляться, когда дел хватает на целых десять рук... И вот это дело случилось.
       - Рассеем, - уверенно сказал Мешков. - У нас хватит сил...
       Присланных Межуевым пехотинцев частью посадили в засаду у здания почты и тюрьмы, частью у мостов через Оскол и Осколец, остальную полуроту с двумя "Льюисами" послали защищать вокзал на случай выступления мятежников.
       К зданию съезда бесшумно подвезли двести винтовок для возможного вооружения делегатов. Лишь после того, как винтовки были сгружены с саней и размещены в кладовой училища, Шабуров вошел в зал заседаний.
       Шло голосование за кандидатов на губернский съезд Советов.
       - Григорий Наумов...
       - Василий Попов...
       - Яков Головин...
       - Григорий Прядченко..., - одно за другим назывались имена, шумел лес рук голосующих.
       Шабуров взглянул на часы. Три двадцать утра. Скоро рассвет.
       Незаметно для других они с Бурицким вышли из зала через дверь со сцены, удалились в угловую комнату, где в дореволюционные времена содержались провинившиеся воспитанники и в кровь разбивали себе лбы о цементный пол: они исполняли в поклонных молитвах наложенную на них эпитимию.
       На стене висела желтая бумага со священными виньетками вместо рамки. Шабуров сорвал ее и прочитал:
       "Съезд духовенства Старо-Оскольского училищного округа постановляет: 1. Дабы излишки учащихся из иносословных не переполняли классов и тем не вызывали излишних расходов духовенства на содержание параллельных отделений, просить правление духовного училища сократить прием иносословных в училище...
       2. Строго воспретить воспитанникам духовного училища брать книги для чтения из городской библиотеки и где бы то ни было на стороне, помимо училищной библиотеки. Книга, взятая учеником со стороны, отбирается начальством и не возвращается ученику, если будет признана несоответствующею целям училищного образования и воспитания..."
       - Да-а, - сказал он, комкая бумагу и суя в карман, - экономны отцы святые...
       - Это они скупились для просвещения народа, а вот на кредитование декабрьского выступления черносотенцев не пожалели, - возразил Бурицкий. - В Политбюро есть сведения, что лишь священники Тимонов, Мазалов и Антонов отпустили четыре тысячи рублей. Не пора ли нам взяться за них и объявить съезду, что мятеж может вспыхнуть с минуты на минуту?
       - Нет, пусть съезд спокойно завершает работу, - возразил Шабуров. - Мы все организовали к отпору. Я вот за этим и вызвал тебя, чтобы доложить, как и что. Раз дело случилось, будем вести его без паники и без шума...
      
      
      
      

    25. ДРАКА НАЧАЛАСЬ

      
       Бурицкий занял место в президиуме, Шабуров сел на скамью в углу сцены, где на столике стоял телефон с огромной старомодной трубкой на рогатых никелированных вилках рычага.
       Слово для оглашения общей декларации созданного уездного Совнаркома было предоставлено председателю Политбюро Якову Головину.
       Будто бы желая подчеркнуть свое презрение к царившему в нетопленом зале холоду, Голованов вышел к трибуне в саржевой гимнастерке и в накинутой на одно плечо шинели. И в таком виде он был еще красивее, чем в наглухо застегнутой шинели и в ремнях, когда давал лично комиссарскую клятву съезду.
       - Товарищи! - показав рукой на висевшую над столом керосиновую лампу, протрубил он грубым голосом. - Мы видим у стекла лампы круговое сияние радуги. Старики говорят, что такое сияние к непогоде. Почему так происходит, должны ответить ученые. А вот создать таких ученых, которые вместе с нами будут объяснять и переделывать мир, наша задача. Мы видим сейчас небольшую волнистую шапку яркого пламени над фитилем лампы. Но мы не были бы настоящими людьми, если бы не умели видеть за этим огоньком целого огромного солнца, зажженного над планетой нашей социалистической революцией. И грош была бы нам цена, если бы мы в целом огромном солнце видели только маленький огонек нашей керосиновой лампы.
       Я это говорю к тому, что Солнцем для нас является Советская власть. Она - центр всего человеческого. А радужное кольцо вокруг этого солнца - это органы, создаваемые Советской властью для прочности своего существования.
       Но радуга, товарищи, сияет при солнце в чистых брызгах воды, в хрустале, в зеркальных срезах стекла. Она не засияет в грязи. Об этом мы не должны забывать, охраняя органы Советской власти от различной мерзости и мерзавцев, которые любят сидеть в мягких креслах власти не для народного блага, а ради своих шкурных выгод. Такие найдутся и в немалом числе. Будьте к ним беспощадны, как к чумным крысам, иначе от их черноты померкнут радужные круги вокруг солнца Советской власти, глаза наши и сердца утратят радость и будут ощущать оскорбительный мрак бюрократизма, клубящийся вокруг Солнца и заслоняющий свет от нас.
       Новые поколения, может быть, удивленно пожмут плечами, что мы своей волей установили в пограничном с Украиной уезде Политбюро, Совнарком, строили, как могут предположить, уездную республику. Но мы не занимаемся автономизмом, категорически против возврата России к временам удельных княжеств. Мы просто за все взялись с самого начала, без инструкций и учебников государственного права и законности. Мы самочинно строим свою власть, почему и она наша без всяких оговорок. Никому такую власть не дадим в обиду, но сами будем ругать за оплошность и хвалить за успехи от души, будем шлифовать и совершенствовать, чтобы она никогда не стала нашей мачехой. А чтобы некоторые не возомнили себя врожденными повелевать и не посчитали народ лишь только предметом повелевания, народ создал свой контроль и будет таких властителей беспощадно выгонять из аппарата. Такова наша декларация в области политической и в области демократии.
       Задачу хозяйственную и оборонную можно выразить так: с якобинской беспощадностью, как говорил Ленин, сметем все старое и переродим Россию хозяйственно, - Головин решительно взмахнул рукой, шинель упала с плеча на пол. Он не заметил этого, продолжал говорить. Клубы матового пара вырывались изо рта, таяли над трибуной, окрепший голос набатом гудел над притихшим залом, плескался под высоким потолком с картинами библейских сюжетов. - И никто не одолеет нас, если мы будем свободными и вооруженными. Никто не смеет повторить опыта Николая I объявлять человека сумасшедшим за его любовь к истине и за свободолюбие: мы сами заключим такого любителя произвола в им же приготовленную тюрьму.
       Да здравствует Советская власть - выразительница наших мыслей и надежд! Да здравствует Ленин и жизнь по Ленину! Иной жизни мы не хотим!
       Когда Головин кончил речь, зал загремел аплодисментами. Потом, заглушая шум метели за окном, изгоняя усталость, вспыхнула песня:
       С верой святой в наше дело,
       Тесно сомкнувши ряды,
       В битву мы выступим смело
       С игом проклятой нужды...
       ... В пятом часу утра, когда еще продолжала греметь песня в зале, вбежал красногвардеец в заснеженной треухе и в пальто с поднятым воротником. На груди сверкала перевязь лент с патронами. Энергично протиснулся к Шабурову, дежурившему у телефона.
       - Тут все прописано, - подал пакет Шабурову. - Драка началась...
       - Началась все же? - переспросил Шабуров с тем чувством, которое известно каждому, хоть раз в жизни пережившему минуты перед боем и сам бой - с чувством самоотрешенности и возвеличенного подъема духа. Он разорвал пакет, прочел про себя донесение командира полуроты: "...на двух прицепленных к паровозу платформах около двухсот мятежников пытались прорваться в город из Чернянки. Каплинский "Черепок" - связной Межуева, посланный в Казачек еще с вечера для информации, позвонил нам об этом по телефону. Мешков и я послали пулеметчиков на дрезинах навстречу мятежникам. Из-за снежного заноса пулеметчики добрались только до Котла. Там они разобрали рельсы, паровоз мятежников лежит на боку, платформы - вверх колесами... Мятежники разбежались под огнем "Льюисов". Ждем указаний..."
       - Вас задерживали по пути? - спросил Шабуров.
       - На каждом шагу, - пожаловался красногвардеец. - Особенно придираются пулеметчики. Свои ребята, а требуют пропуск...
       - Да это же очень хорошо, - радостно сказал Шабуров. - Идите и скажите командиру, что задание остается прежним... Постойте! Вместе пойдем. Обстановка, кажется, изменилась...
       Шабуров сказал это и остановил красногвардейца потому, что совсем близко послышалась за окном стрельба из винтовок, застучал пулемет. Он подбежал к трибуне и начал короткую речь перед притихшими делегатами.
       - Эсеры выступили, товарищи! Но прошу без паники. Наши боевые силы расставлены, в здании имеется оружие. Боеспособные делегаты могут вооружиться...
       - Все мы боеспособные, стрелять умеем. Давай оружие!
       Загудел басовитый колокол Николаевской церкви, задребезжал казацкий, заливисто разлился медью успенский, хриповатым гулом отозвался ямской, сполошно перекликались однозвучные покровский и троицкий колокола, размашисто бубнил соборный. Потом гул всех колоколов перемешался в какой-то медный рев. Лишь молчала колокольня Михайловской церкви, заблаговременно занятая пулеметчиками: ее справедливо считали "трибуной мятежа", почему и замкнули.
       На Нижней площади заполыхали кем-то подожженые ларьки, вспыхнули лабазы на Мясницкой, загорелся склад сосновых досок. Розовое зарево повисло над городом. Пузатые огненные облака, будто корабли с раздутыми ветром и окрашенными кровью парусами, медленно плыли на юг. Снежное кружево вилось над улицей, тонуло в черных провалах проездов и дворов.
       Военный руководитель, Завьялов, торопливо выстраивал вооруженных делегатов съезда перед фасадом кирпичного двухэтажного здания духовного училища, построенного старооскольским зодчим Иваном Петровичем Масоновым в 1894-1899 годах, на рубеже двух веков. Здание казалось в предрассветии черным, но красные отблески пожара трепетали на крыше и полубашенках над фасадом: горело что-то в слободе Казацкой.
       Люди дрожали и стучали зубами от пронизывающего морозного ветра, от озноба и того боевого азарта, когда руки уже получили оружие. Но глаза еще не видят врага, с которым вот-вот нужно будет сразиться.
       Выяснив, что главные силы мятежников развернулись в районе дома того самого купца Соломинцева, который был в предреволюционное время "медовым королем" Поосколья, Военный комиссар Лазебный хотел было двинуть туда группу вооруженных делегатов под командованием Андрея Павловича Анпилова-Казакина, но Шабуров категорически возразил и привел убедительные доводы, после чего группу вооруженных делегатов повел на операцию Яков Головин.
       Группа заняла юго-восточный проход из района дома Соломинцева на Мясницкую улицу, чтобы не дать мятежникам прорваться в гору к духовному училищу или к гуменскому мосту.
       В это же время красногвардеец, принесший пакет Шабурову из полуроты на вокзале, помчался обратно с приказом оставить взвод пехоты для прикрытия вокзала, взвод двинуть к Стрелецкому мосту через Оскол для охраны.
       Мешков с пулеметной командой занял Курскую улицу, взял под огневой контроль всю Нижнюю площадь и выходы из города на Гумны и к Ямской слободе.
       Сводный отряд красной гвардии под командованием Лазебного занял северо-западную часть города. Засадная группа делегатов под командованием Каблукова заняла городские спуски от района тюрьмы.
       Оказавшись в тактическом окружении, мятежники после получасовой перестрелки решили прорваться по Успенской улице к мосту, чтобы скрыться в слободе Стрелецкой. Внезапным ударом они прорвались до юго-восточного конца Покровской улицы, но тут заметили, что выход из города к мосту закрыт группой красногвардейцев с ручным пулеметом.
       Тогда они приняли новый план прорыва из города и воспользовались ошибкой красногвардейцев, оставивших свободной улицу Покровскую, хлынули мимо больницы к проходу на луг, чтобы пробраться к Цыганскому планту и двинуться в Каплино или в Ламскую по льду Оскола.
       Патрульные на лугу обстреляли мятежников, и они в панике бросились по берегу Оскола мимо Компанской мельницы, прорвались все же на Стрелецкий мост.
       В это время разгорелась перестрелка в районе вокзала. "Наверное, наши подоспели из Чернянки? - подумали мятежники, бросившись по настилу моста. Гулко забухали сапоги по мерзлым доскам. - Прорвемся, захватим вокзал..."
       - Стой! - окрикнули засевшие на мосту красногвардейцы. - Кто идет?
       - Свои, свои, - отозвались мятежники дрогнувшими голосами. Они заметили, что вдоль всего настила моста, у перил лежали притаившиеся красногвардейцы с нацеленными винтовками. - Мы свои. Закурить у вас есть?
       - А-а-а, это ты Лаптев? - узнав по голосу сына казацкого владельца известко-мелового завода, парня лет двадцати пяти, козлетоном спросил матрос Петр Горелов, добровольно присоединившийся к красногвардейской засаде вместе с несколькими гуменскими и ямскими парнями. - Сейчас закурим. Васька Кандауров, строчи по этой сволочи "Льюисом"! Я же тебя не даром обучал...
       Струи визжащих пуль хлестанули по мятежникам. Некоторые упали молча, другие застонали, остальные, даже забыв от страха упасть, завопили:
       - Сдаемся, не стреляйте!
       Лишь Лаптев молча отполз по мосту, скатился к речке и незаметно пробрался во двор Шабановых, где и спрятался в дровяном сарае.
       К исходу дня возвратился Межуев из Орлика. Три бойца отряда были убиты, их привезли на специально устроенных конных носилках. Забинтованные раненые ехали в заботливом окружении поддерживающих их товарищей. Рядом с Межуевым, неловко держась за поводья, качался в седле скуластый широкобородый человек с синими и багровыми кровоподтеками, со ссадинами на щеках.
       - Сыромятникова доставил, хотя и с поковырянным портретом, - доложил Межуев, - а Белоруссов, Трубавин и Воронин, как в воду провалились. Наверное, драпанули на Дон... А вот эту бумагу мы нашли при обыске сапожной конторы...
       Шабуров развернул поданный ему Межуевым большой лист гербовой бумаги. Это оказалась "Объяснительная записка" к финансовому отчету Орликовской сапожной мастерской.
       - Имеется хозяйственный смысл, - заглянув в записку, сказал Кобрысев. - Разрешите, прочту.
       Читал он вслух: "... с 1 июня 1910 года по 1 ноября 1911 года сапожная мастерская изготовила по нарядам Московского интендантского управления и сдала на Воронежский вещевой склад 70.353 пары сапог... Сорок девять с половиной пар не оказалось. Означенные сапоги были распороны интендантскими чиновниками при приемке сапог и проверке качества их, они не могли быть после этого ни переделаны, ни исправлен..."
       - Здорово орудовали чиновники ножами, - перебив чтение, усмехнулся Шабуров.
       - Особенно, говорят, старательно вспарывал сапоги тот самый Игнат Прядченко, который хотел поджечь духовное училище и так ловко ушел из наших рук, - добавил Межуев.
       - Кобрысев покашлял, продолжил чтение:
       "... в 1912 году мастерская поставила интендантству 40.000 пар сапог из собственного материала. Чистая прибыль за 1912 год от поставки подошв и подметок собственного товара к сапогам - 8649 рублей 81 копейка, от шитья сапог - 17.598 рублей 31 копейка, а всего - 26.248 рублей 12 копеек.
       Сапоги поставлялись в 1910-1911 годах интендантству по цене 2 рубля 24 копейки из казенных материалов и по 6 рублей 5 копеек за пару из материалов мастерской.
       На 1913 год Земская Управа предложила "ходатайствовать перед интендантским ведомством о предоставлении подряда на поставку 80.000 пар сапог из казенных материалов, а при невозможности этого - из собственного товара..."
       - Очень интересный документ, - сказал Шабуров. - У нас же, оказывается, имеется возможность обуть целую армию, а раньше орликовцы говорили, что у них малая мощность...
       - Совершенно правильно, - сворачивая бумагу, сказал Кобрысев. - Вы тут свое дело справляйте, а я побегу созывать свою коллегию. Сейчас же обсудим о загрузке сапожной мастерской заказами для обороны. Поговорим, нельзя ли из мастерской сделать сапожную фабрику...
       -Якобинцы мечтают хозяйствовать за счет награбленного! - ядовито заметил Сыромятников.
       - Нет, мы злее якобинцев, - сердито возразил ему Шабуров. - Мы будем беспощадно уничтожать и не миловать врагов...
       - Разрешите, я этого шлепну? - сказал Межуев, берясь за "кольт". - Все равно ведь трибунал приговорит...
       Шабуров дико посмотрел на Межуева и тот понял, что ошибся со своим предложением.
       - Тогда его сдадим в тюрьму, бойцам пора отдохнуть, раненых перевязать...
       Напоминание о тюрьме почему-то покоробило Шабурова в эту минуту. Сложные, противоречивые чувства заметались в его сердце, вспомнилась пересыльная тюрьма и нары, на которых лежал он вместе с Сыромятниковым и спорил о будущем России, о демократии и диктатуре. Не совсем ясно представляя себе мотивы своего решения не отправлять Сыромятникова в тюрьму, он вдруг распорядился:
       - Заприте, товарищ Межуев, Сыромятникова в угловой комнате духовного училища, поставьте удвоенный караул. Покормите его, Сыромятникова. Завтра будем судить. Драка началась, на этом не кончится...
      
      
      
      

    26. ОБЫГРАЛ

      
       Утром Сыромятникова в комнате не оказалось. Вместе с ним сбежал и часовой второй смены. Не рискнув выйти через парадные двери на Михайловскую улицу, они, как показало расследование, проникли через секретную ляду в подземелье. Потом лабиринтами ходов пробрались в отопительный подвал и, выставив раму, скрылись.
       В душевном смятении вышел Шабуров из здания и направился в "Смольный". В это время послышался шум на Курской улице. Поспешив туда, Шабуров увидел парня в черной треухе и в полушубке с овчинной опушкой. Раскорячившись, он обеими руками вцепился в крепкую, из прутового железа, скобку чемодана и, поставив его между ног, не давал красногвардейцам ударить по чемодану сапогом.
       - Мы тебе, спекулянтская морда, все равно яишницу в чемодане натворим! - хохоча и прицеливаясь для удара, прыгали вокруг два молодых красногвардейца. От Михайловской церкви бежал высокий белобрысый матрос, в котором Шабуров узнал Горелова Петра.
       - Полундра! - кричал он, - по кумполу надо спекулянта, чтобы руки и ноги ослабли...
       - В чем дело? - строго спросил Шабуров, остановившись у парадного входа в пепельно-синее двухэтажное здание купца Лихушина, украшенное башенкой серебристого цвета.
       - Спекулянта поймали, - в один голос доложили красногвардейцы: - Яичками торгует, денатуратом... Мы вон скляницу хлопнули о мостовую... А яички - сопротивляется...
       - Предъявите документы! - приказал Шабуров, косясь на темную проталину в снегу и на сверкавшие осколки стеклянной посуды. Потом он сморщил нос и чихнул от расслабляющего запаха денатурата. - Предъявите документы!
       Парень дернул плечами и молча поднял голову. "Сынок Елейного Прокоши! - чуть не вскрикнул Шабуров. Нельзя было не узнать этого человека с нешироким разрезом плутоватых серых глаз и с молитвенно приспущенными бледными веками. - Он остался таким же, каким я встречал его в вагоне по пути в Петроград, когда он измерял свою судьбу дужкой от куриной кобылки, обыграл свою невесту. Кем же он все же будет, попом или учителем?"
       - Что же, Прокофьевич, и революция не отучила от спекуляции?
       - Да я же просто так, в подарок привез своим знакомым, Игнатову, Соломинцеву, - забормотал Иван. - Спичек хотел раздобыть, солицы. В Геросимово с этим продуктом трудно...
       - В мятеже участвовал?
       - Нет, что вы? - заикаясь, возразил Иван. - На лошади я приехал, у знакомого купчика остановился, у Алентьева. Знаете, двухэтажный домик пониже богадельни...
       - С Варварой приехал?
       - Один. Мы еще не поженились... Время сейчас скрутное, не утряслось...
       - Да что вы с ним, товарищ Шабуров, ласковый разговор заводите? - не сдержался матрос Горелов, у которого чесался кулак. - Я же по запаху чую, сволочь он первосортная...
       - Разве от него порохом пахнет? - пошутил Шабуров, но Горелов сейчас же обнюхал Ивана и сморщил нос.
       - Пропади он пропадом! - сплюнув, воскликнул под смех товарищей. - Не пахнет, а воняет куриным пометом. Наверное, на курятнике прятался...
       Шабуров присмотрелся к Ивану, но у того лицо продолжало сохранять молитвенное выражение, сам он судорожно держался руками за дужку чемодана, как сказочный черт за грешную душу.
       - Мне бы пропуск для выезда из города, - неожиданно взмолился Иван. - А то патрули будут и будут хватать...
       Шабуров подумал, написал на листке из блокнота, что "Гражданину Попову из деревни Геросимово Горшеченской волости разрешается до двенадцати часов дня выехать из города на пустой подводе".
       - А как же кладь? - растерянно спросил Иван, просмотрев пропуск. - Я же...
       - Клади у вас не будет, - возразил Шабуров и повернулся к Горелову. - Отведите гражданина Попова в госпиталь. Он жертвует яйца для больных и раненых. Пусть примут по счету, дадут расписку жертвователю, а мне вы доложите лично. Я буду в "Смольном".
       - Полундра! - скомандовал Горелов, высвободил чемодан из рук позеленевшего от скупости и злобы Попова, передал красногвардейцам. - Сами будете нести. Это груз народный, а спекулянт еще может по злости уронить его для безвременного разбития яичек...
       "Ну, кажется, опять я их обыграл? - размышлял сынок Елейного Прокоши, шагая рядом с несущими его чемодан красногвардейцами. - Этот Шабуров, видать, слишком доверчивый человек, иначе бы мне каюк. И не оправдалось бы куриное предсказание, что я зарою Варвару лопаточкой раньше... Она бы меня прежде зарыла. Судьба все же есть, есть: понюхали меня и отпустили, идиоты. Они думают, что по запаху и "душку" можно узнать мою политическую симпатию. Кретины! Даже не проверили, почему я куриным пометом воняю. Ведь мне же и в самом деле пришлось в курятник спрятаться, когда началась пальба в городе. Вот и не знаю, жив ли отец? Я же хотел зайти к Игнатову и к Соломинцеву разузнать, не там ли он скрывается. А яйца - для отвода глаз. Теперь и они пропадут, пожрут их в госпитале, ни копейки не заплатят. Если запротестовать, что не жертвую, придерутся и начнут копать, не вырвешься. Ладно, пусть лучше "жертвую". К тому же расписка, все же документ для отвода глаз, пригодится в трудную минуту. Но где же наши, никого не видать? Понаехали по приказу Белоруссова, а вот тут войска кругом. Предательство или промах? Нет, пожалуй, рассчитали плохо. Если не наверняка, зачем затевали? Теперь уж, пожалуй, не наверстаем, надо подаваться в другое место. Выкручусь, махну в Воронеж, к знакомому профессору медицинского факультета Воронежского Университета, к Сергееву. Ловкий человек, в моем вкусе: добился открытия клинической церкви и обосновал теоретически, что богослужением и пением тропарей можно лечить душевно больных людей. Хорошо, если власти поверят. В этой церковке всегда можно скрыться от чекистов Дзержинского. Впрочем, власти обязательно поверят ему. Они и сами заинтересованы, чтобы "специалист" Сергеев признавал "сумасшедшими" политических противников властей, если трудно подыскать другие доводы для изоляции... Ну что ж, все верно: подлость властей для нас может сыграть пользу, поможет выиграть время. А потом мы так приладимся к власти, если не умеем пустить ее в тартарары, что она будет нас возить на своей спине, вытаскивать из огня и полым, посадит в теплые кресла. Вот же спас меня сегодня Шабуров, но мне он попадется, милости не получит, загрызу до смерти... Он мне сказал однажды, что для меня выгоднее пойти в попы. Но это дудки: слишком наглядная профессия, чекисты разнюхают меня быстро. В учителя пойду. Пожалуй, займусь химией. Для дела, если что, химия пригодится. И преподавать ее можно в школах... Я им покажу, как меня обнюхивать. "Куриным пометом воняет". А вот почему воняет, до этого бараньи головы не додумались... Теперь мы поживем, обязательно поживем... Бумажка на выезд из города лежит в кармане... Подставлю в ней по одной букве к слову, вместе с отцом выедем. Как же оно получится? Да, получится "гражданинам Поповым из деревни Геросимово..." Ничего, проедем. Грамотеев сейчас среди патрулей нездорово, а печатку и подпись Шабурова знают. Здорово я их снова обыграл..." - сынок Елейного Прокоши сдержанно улыбнулся и спрятал глаза под бледно-синими шторами молитвенно опущенных век.
      
      
      
      

    27. ЯКОБИНЦЫ

      
       Через день разыгралась новая сцена у отделения "Русско-Азиатского банка" на Белгородской улице.
       У этого красивого двухэтажного здания, нижний этаж которого облицован под серый мрамор, а верхний - под серый гранит, с утра собралась плотная толпа местной буржуазии и понаехавших вкладчиков из сел. Были тут маклеры и векселедержатели, банковские агенты и владельцы дубликатных квитанций под грузы, промышленники и купцы. В толпе шнырял чудаковатый парнишка, сын купца Рощупкина, Колька Свистун, высвистывая какие-то странные трели.
       Служащие банка были в полном сборе. Распахнув внутренние рамы всех пяти арочных окон центральной части фасада и продув дыханием иней на стеклах внешних рам, они прильнули к волчкам проталин, со страхом и любопытством рассматривали толпу у подъезда.
       Кто-то из конторщиков залез на подоконник большого арочного окна в левом крыле здания, выдвинутом на аршин в сторону тротуара, другие служащие глядели на улицу через стекла узких прямоугольных окон, симметрично расположенных по сторонам по сторонам большого арочного окна под балконом второго этажа.
       Известный всему городу и уезду, бухгалтер банка, пугавшийся до революции любого прохладного ветерка и хронически болевший насморком, теперь разъярился и распахнул стеклянные двери, вышел на балкон с женщиной в горностаевой шубке.
       - Вот, Ксенья Васильевна, и дожили мы до унижения, - ворковал он, стараясь взять в горсть и пожать пальцы этой красавицы. - Сейчас вот придет Совдеповский комиссар с комиссией, все опечатает, все отнимет... Айя-яй-ай, пропадет добро, растащено будет голытьбой. А ведь какие дела мы тут делали, какие обороты! Одни торговые обороты контролировали на сто девяносто миллионов рублей золотом в год...
       - Перестаньте ныть! - бросила Ксенья Васильевна, вырвав свои пальцы из горсти бухгалтера. - Невидаль, вспоминать о проигранном...
       - Да ведь не совсем еще проиграли, - заворковал бухгалтер снова, заходя с другого бока, чтобы заглянуть женщине в глаза. - И разве это невидаль, если мы не только торговлю в своих руках держали, но и заемно-закладные операции, операции с дубликатами под хлебные грузы. Яйца через банк отправляли во все страны-государства, жмых, лес и доски, векселя учитывали, комиссионные бумаги в портфелях держали. Воинский начальник полковник Михайлов за счастье считал быть приглашенным на наши балы... С вами кадриль танцевать изволили они...
       - Теперь этому полковнику грош цена, - прошептала Ксенья Васильевна. И вдруг рассмеялась: - Теперь надо брать курс на его бывшего писаря, на Прядченко, чуть ли не главу всей уездной власти. Помню, сама видела (была я в это утро в гостях у Дьякова): подкатил Прядченко на фаэтоне к дому Михайлова, вызвал по тревоге, а потом сунул ему вожжи и приказал садиться на козлы, вместо кучера. Михайлов подчинился, зашевелил вожжами, а Прядченко развалился на заднем сидении в кожаных подушках. Вот, революция, свержение властей...
       - Айя-яй-ай! - покачал бухгалтер головою и снова цапнул было Ксенью Васильевну за пальчики.
       Сердито отмахнулась.
       - Молчите, если не умеете драться с оружием в руках! - упрекнула со злостью, собрав трубочкой вишневые губки и встряхнув нарочито выставленными из-под собольей шапочки белокурыми прядями волос. - Теперь у меня один выход - бегство за границу...
       - Помилуй бог! Как же можно? Айя-яй-ай! Не все же надежды рухнули, можно и прожить...
       - Спасибо! Прожить бабой я не хочу, барыней - не дадут... А надежды? Какие же надежды, если даже управляющий отделением банка, господин Яковлев, струсил и перешел на службу к большевикам...
       - Слышал, слышал, - вздохнул бухгалтер и звонко чихнул. - Пардон, хронический... Говорят, согласился Яковлев пойти бухгалтером в уездный земельный отдел или в земельное управление, там у них не разберешь сразу...
       - Полюбуемся отсюда, как он будет пресмыкаться перед большевиками при докладе собравшимся о всем происшествии, - сказала Ксенья Васильевна. - Скоро он там?
       - С минуту на минуту появится этот Христос народу, чего же там задерживаться: все уже принято наркомфиновскими сатрапами, сейфы опечатаны...
       В хмуром молчании ожидала толпа. Даже Колька Свистун перестал забавляться своими трелями: дали ему под затылок, чтобы не бередил и без того больную душу, наполненное горечью сердце.
       Не шутка. Уже несколько часов подряд, с ночи, хозяйничала в банке Совдеповская комиссия. По толпе, успевшей продрогнуть и переволноваться, прокатился рокот голосов и вздохов, когда открылась, наконец, орехового цвета дверь с массивными медными скобками, на гранитной ступеньке банковского подъезда, окруженный уполномоченными Наркомфина, показался управляющий, Яковлев.
       Высокий, с лихо закрученными каштановыми усами и одетый, как всегда, по самой последней моде, Яковлев все же выглядел в эти минуты не таким, каким привыкли видеть его клиентура. Даже обычно деловые его манеры как бы стерлись, а всегда самоуверенная речь вдруг растворилась в потоке непроизвольных междометий.
       Гмыкая, ахая и кряхтя, Яковлев прятал дрожащие руки за спину, страдальческим взором бледного лица и погрустневших карих глаз под густыми черными бровями пробежал он по смятенным лицам своих давних клиентов, покровителей, друзей и недругов, завистников и доброжелателей.
       "Все они сейчас страдают, как и я, - мелькнуло в мозгу. - Но что поделаешь?"
       - Граждане! - чуть не со слезами в голосе воскликнул он. - Господа! Согласно правительственному декрету и вот их требованию, - Яковлев снова захмыкал, закашлялся и кивнул на уполномоченных Наркомфина. - Согласно их требованию, мы больше не хозяева банка. Отныне, как записано в акте, банковские сейфы со всеми ценностями в них и бумагами принадлежат народу России. Все описано, опечатано, и я не могу ничего... Обстоятельства, господа-граждане, сильнее нас. Мы верно обслуживали ваши нужды, выполняли ваши приказы. Глубоко благодарны вам за внимание и теплоту, за посещение нас в эти тяжелые и ответственные минуты нашего общего расставания с привычным порядком дел.
       - Да здравствует наш управляющий! - выкрикнул кто-то из толпы. Яковлев отчаянно взмахнул платочком, закашлялся, потом вытер набежавшие слезы.
       - Не надо, господа-граждане! И не обижайтесь на нас, мы должны подчиниться силе. Теперь я не управляющий, не к нам обращайтесь. Взять из банка драгоценности, ценные бумаги или деньги можно лишь с разрешения Совета Рабочих и Крестьянских депутатов...
       - А наживали нам ценности эти депутаты? - воскликнул Игнатов Николай, быстренько поскреб ногтем горбинку крючковатого носа. - Мы эти ценности с Иваном Логвиновичем Ильшенко в Сальском Округе и во всем Округе Войска Донского годами собирали по копеечке, а они единым махом грабят...
       - Верно, грабят! - завопил купчик Терентьев, туда и сюда шныряя сухонькой мордочкой с подстриженной бородкой. Глаза стали воспаленными, полоумными. - Мы горбом прихитрялись каждую копейку привлечь к себе, а они ее царапают-хватают... Им недолго и до наших домов руку протянуть...
       - Чего же, люди, как дундуки, молчите? - закричала Анна Трифонова. - Я вон своего мужа извела подрядами, пока номера выстроили и постоялый двор, а теперь все наше достояние расхватают, как разбойники... Давайте, люди, не дадим свое!
       - Не дадим! - мощно, с гулом, дохнула вся толпа. - Не дадим!
       - Бей совдеповских!
       - Бей!
       Яковлев раскрылился перед толпой, хлынувшей к ступенькам подъезда. Замахал на нее руками, побледнел еще более.
       - Остепенитесь, остепенитесь! Нам сейчас нельзя лезть в драку. Поглядите, якобинцы выставили пулеметы...
       Толпа невольно остановилась, оглянулась.
       Мешков в шинели стоял у саней на перекрестке Белгородской и Курской улиц, а пулеметчики прямо с саней развернули два пулемета на банк.
       - Разойдись! - звонко закричал Мешков. - Полминуты срок, открываем огонь!
       Первые номера, щелкнув рукоятками, застыли у затыльников, вторые расправили ленты, поданные в бронзовые рты пулеметных приемников.
       И сейчас же, будто ураган огромной силы, страх погнал толпу в бегство. Скользя, падая и тяжело дыша, лавиной катились люди вниз, к Воронежской улицы, иные успевали нырнуть через калитки во дворы, прятались в туннелях проездов старинных домов.
       Бежала среди других и старшая сестра Мешкова, управлявшая фактически всеми делами фирмы после смерти отца, Сергея Яковлевича.
       "Все перевернулось на планете, - успела она подумать, пока бежала на Воронежскую улицу вместе с дочкой бывшего цензора, Валентиной Михайловной. - Отец много лет служил городским головой, брат пулеметом разгоняет именитых граждан города и помогает грабителям из Совдепа захватывать банк и наши капиталы. Что же творится, что творится? А я и не знала раньше, что все это можно назвать одним словом "Якобинцы". Спасибо Яковлеву за разъяснение: он дальновидный. Яко-о-обинцы!"
      
      
      
      
      
      

    28. ИЗБРАНИЕ СЕРГЕЯ

      
       В предвидении, что разномастный враг может ударить по народу неожиданно и с любой стороны, делегаты возвращались со съезда не с пустыми руками: на санях лежали винтовки, гранаты, патроны, политпросветские брошюры с агитками Демьяна Бедного.
       Тонкие книжки с цветными обложками пошли по рукам, лукерьевские ребятишки загорланили частушки:
       Что с попом, что с кулаком
       Одна беседа:
       В пузо толстое штыком,
       Мироеда!
       К этой поре Павел Ильич Байбак перешел из Екатериновки в Лукерьевку, дали ему обществом в распоряжение хату умершей старухи Лемешевой, его близкой родственницы, обещали соху и лошадь.
       - А что ж, хватит мне по чужим углам с семьей ходить, - рассуждал Байбак. - Да и наниматься в батраки невозможно: от имения Букреева остался один серый щебень да заржавелый паровой котел чернеет. Супруга сенатора Похвистнева, Елизавета Алексеевна, убежала. Про Павла Павловича Букреева ни слуху, ни духу. Значит, жизнь складывается так, как Василий Петрович Костиков сказывал... Теперь вот еще оружия ты, Иван Осипович, привез, острастим богачей, если в случае шерсть подымут. Куда тебе его поставить? - Байбак захватил охапку винтовок, как дрова, и посмеивался, что они ему не в тягость...
       - Не надрывай живота, не надо, - возразил Каблуков. - Винтовки повезем сейчас в почтовку. Там уже Михал Прокофьич Шульгин пирамиду мастерит, а Васька Чеботарев во взводные просится над винтовками. Он же в Учебной команде учился, в унтерах был, так ему скучно по молодости без дела и без командования...
       - Мне же и труда ничего не составляет, - засмеялся Байбак. - Зачем лошаденку гнать в гору, если я за два раза все их снесу туда и расставлю в пирамиды. Мне это свычно...
       - Ну и здоров ты! - удивлялся Каблуков, беседуя с Байбаком, когда он вернулся из почтовки, куда отнес не только винтовки, но и гранаты, патроны, даже семь штыков. - Лошадь вполне заменишь по силе. А я вот не такой, воробьиный у меня размер, не мужицкий...
       - Об чем ты горюешь? - закуривая, возразил Байбак. - Дело человека не в размере, а в сердце. Был у нас, например, унтер Приходько. Не велик по размеру, а настоящий зверь. У него вся линия на кулаке держалась. А ведь, паршивец, не из дворянского происхождения...
       - Снаружи дворянина не узнаешь теперь, - усмехнулся Каблуков. - Теперь они под мужика стригутся...
       - Ничего не получится без подходящего обличия. К примеру, назовись я дворянином среди дворян, враз сцапают: и разговор у меня и личность совсем не дворянская. Погляди! - Байбак встал во весь рост, чуть не стукнув головой о липовую матицу. Он походил на толстую неуклюжую колонну, которой приделали такие же неуклюжие и сильные руки и ноги. Широкое круглое лицо Байбака было покрыто медными блестками коноплинок, из-под густых рыжих бровей твердо глядели круглые серые глаза с красными вывернутыми веками и сеткой красных прожилин в желтоватых белках.
       - Верно, ты обличностью есть самый коренной русский мужик, и ум у тебя цепкий, не то чтобы скользь-скользь и на ракушках... Вот я и хочу посоветоваться с тобою, нужен нам сейчас Ревком, как в городе, или повременим?
       Байбак посопел, пыхая махорочным дымом и разгоняя его синие клубы взмахами широкой ладони, потом выпил две кружки воды, потопал ногой.
       - Если в городе Ревком нужен, то и у нас потребуется, - сказал Байбак. - Для смелости потребуется, чтобы революция в куток не прижималась и не пятилась... А теперь пойдем на почтовку, народ валом туда валит, все обсудим. И прошу на меня не обижаться, я там кое в чем распорядился: Ваську Чеботарева поставил дежурным у винтовок, а твоего Сережку и Гришку Тире, Алешку Шульгина и других ребятишек приспособил принести тряпок для обтирки винтовок и штыков: промаслены лишне... Из таких не стрельнешь...
       - За что же тут обижаться, - одеваясь, сказал Каблуков. За хозяйственность всегда надо хвалить, а не ругать...
       На сходке было шумно, сделали много: избрали Ревком под председательством Павла Байбака, при секретаре Нефедове Николае. Это мариупольский рабочий, черновато-желтый, носатый и худой, как тарань. Происходил он из дворян Бухтеевых, но жить с отцом не стал даже и теперь, когда голод пригнал его снова в Лукерьевку со всей семьей: жена, Домна Петровна, красивая смуглая женщина, непрерывно что-либо ткала и мастерила одежду. Старший сын, Леонид, которого прозвали "кадетом" за недовольство Советской властью, бродил по селу с длинной палкой, похожей на посох библейского волхва, и гонял собак и кричал: "Ничего я работать не буду, пока большевики построят в Лукерьевке гимназию, как в Мариуполе!" Собаки многократно рвали ему широченные штаны-колокол из серого домотканого сукна, даже однажды повредили полу брезентового пиджака, но от этого оппозиционность Леньки-"кадета" стала лишь более ярой.
       Старшая его сестра, Натуська, никого не слушалась. Подстригшись по-мальчишески и завив плойкой белокурые волосы, она отчаянно красила свои маленькие пухлые губы, помадила длинную лебединую шею и старательно выгоняла верхушечки своих полных грудей за обрез голубого декольте, пантерой набрасывалась на разных уполномоченных и комиссаров, осуществляя лозунг "о свободе любви". Младшая сестра Натуськи, Мария, крупнокостная блондинка с толстой косой и голубыми глазами, давала ребятишкам таких тумаков кулаками, что ее побаивались и называли "Маней-Кувалдой".
       Младший сын секретаря Ревкома, Илька, был одних лет с Сергеем Каблуковым. Это длинноносый, сероглазый парень в огромных валенках на потниковой подошве, с вихрастыми белыми волосами и белесыми бровями, бледнолицый. Никогда Илька не сидел в своей хате, сделанной из длинного амбара с перегородкой, вечно рыскал по селу в поисках пищи. Дрался с ребятишками и неистово рвал все большевистские книги и брошюры. Особенно не понравились ему пьесы-агитки Гандурина "Перед бурей" и еще какого-то автора "Великий коммунар".
       Но в пьесе "Униженные и оскорбленные", которую ставили в школе, он согласился играть роль помещика и хохотал более зрителей, когда Маня Васютина, игравшая крепостную девушку Груню, пригрозила ошибочно помещику за приневоливание не тем, что "в первую ночь зарежу", а тем, что "в первую же ночь заезжу".
       - У Николая Михайловича сынки и дочки к революции, похоже, горбом повертываются, - возражал Каблуков, когда обсуждали кандидатуру Нефедова в секретари Ревкома. - Может быть, без него справимся?
       Сам Нефедов промолчал, а мужики судили-рядили, перебирали, да так и в тупике остались: кого же иного, если грамотнее Нефедова не было.
       - Предлагаю Сережку Каблукова, мать его черт! - загорячился, заругался кочан Никифор Алексеевич, отец Упрямова Антона. - В пятом классе образцовой учился, арифметику знает, проценты, даже за алгебру взялись...
       - Молодой, не сдюжит, - возразили голоса. - Мы его лучше в курьеры выберем и в эти самые, в писатели, чтобы в газету строчил. Все равно дали нам разверстку на одного человека, а он сочиняет стишки и проказы. Антона Пряшникова так изобразил со скрипкой на свадьбе, животы порвали...
       Еще раз проголосовали и снова подтвердили: быть председателем Ревкома Байбаку Павлу, секретарем - Нефедову Василию, а Сережке Каблукову сразу в двух должностях - в курьерах Ревкома и в корреспондентах для сочинения заметок, статей и рассказов в газеты...
       Вторым делом оформили на собрании вооруженный бедняцкий отряд. Начальником избрали Василия Гильдика.
       - К роли подходит, - расхваливал Нефедов начальника отряда. - Из кавалерии вернулся домой с саблей и винтовкой, на рыжем жеребце с отличным желтым седлом и с револьвером. Такого начальника городу показать не стыдно. Ну, Василий Иваныч, громани речь! Да не бойся. Все знаем, что ты маленький ростом и глаза у тебя синие и круглые, как у кота, зато на скаку - молодец: при всех вчера разлетелся на жеребчике и перемахнул плетень с торчавшими кольями, даже ничуть не зацепил. Громани речь!
       - Да что же тут говорить? - вскарабкавшись на стол, возразил Гильдик, быстро шаря по мужикам глазами. - Раз имеется у нас оружье и отряд, не можем обойтись без партейной ячейки. Призываю...
       - Дайте-ка, я скажу, - вызвался высокий рябой человек с раздвоенным квадратным кончиком длинного носа. Это был Максим Федоткин, сын продувного бельмастого старика, владевшего небольшим веревочным производством. Максим сызмальства работал где-то на заводе, от отца отвык, считал себя "идейным". - Гильдик прав, ячейка партии большевиков нам нужна...
       - Но ведь она безбожная?! - запротестовал хромой Афоня, бобыль из семьи Салтыковых. - Нам тогда придется иконы выносить...
       - Какие у тебя иконы? - захохотали мужики. - Тебя и самого Митриха, невестка, дубинкой из избы выгоняет...
       - Не всегда, не всегда! - возражал и горячился Афоня, - только, если пьяный матершинюсь...
       - От большевиков народу хорошего не дождаться, создавать ячейку просто глупо, - с хрипотцой прогудел Дмитрий Логвинович. Толстый его живот трясся, обрюзглое лицо и припухшие серые губы казались страшными и сердитыми. - Если создавать, то ячейку социалистов-революционеров. Я есть сам кузнец Путиловского завода и член этой партии, могу все оформить... А большевики не понимают крестьян...
       - Не бреши, кузнец! - прервал его Павел Байбак. - Раз большевики за мир стоят и землю нам передали, они за крестьян, а мы - за них. Пиши, Василь Ваныч, меня в большевики, чтобы по всей форме...
       Тут и пошло. За Байбаком самолично вписал себя Максим Федоткин, потом подошел к столу отец Гришки Тире, Бесик Петр Стефанович.
       - Запишите меня в партейные, - сказал он, расчесывая пальцами обеих рук свою широкую русую бороду-лопату и поглядывая на соседей близорукими светло-серыми глазами.
       Записался и Картошкин Тихон Иванович, маленький белокурый мужичок с красивыми голубыми глазами и небольшими светлыми усиками.
       Вступил в партию и Федор Павлович Сычев, высокий рыжий старик с бурачного цвета лицом. "Коммунисты во власти, чего же не записаться? - подумал он. - Глядишь, отстою свое болото с сенокосом на берегу Плоты. А то поговаривают насчет общего котла и раздела".
       - Пишите меня, - удивив всех присутствующих, запросился в партию гундявый Иван Иванович Белых, которого все прозвали на селе "валяльщиком", так как он валял валенки на заказ и бил волну на струне, густо пропах мокрой горячей овечьей шерстью. - А што вы удивляетесь? Человек я бобыльный, наша Трохимиха, Антипова жена, жениться мне не дает. Слух есть, что большевики будут давать жен в обязательном порядке, вот я и определюсь...
       Люди развеселились.
       - Пишите меня в партию, - сказал широкоплечий сутулый Федор Сандулеев-Рундук, похожий на Александра III со скульптуры Павла Трубецкова. - Надоело мне жить под гнетом своего братца, Титка. Он только и знает, поет на клиросе, а я горбячу на него без передышки. И Антошку я у него отберу. Почему ведь мальчишка растет с такими зубами, как, не к ночи будь сказано, у обезьяны? А потому, что он его одной брюквой кормит, все губы мальчишка себе постер, зубы обозначились и разрослись от действия. И Феньку отберу у него. Он же не дает ей мыла умываться, пошли у девки угри по лицу, смотреть тошно. Оставлю ему одну Наську-дочку: она на него похожа - маленькая и курносая - он ее любит...
       - Прибавляй меня в список, - протолкался к столу щуплый парень с копной темно-русых волос над смуглым лбом. Зеленоватые глазки его были глубоко запрятаны и, казалось, на них падала тень от густых широких черных бровей. Все знали, что парень недавно вернулся после долгих странствий с отцом по свету. - Прибавляйте, говорю. Моя фамилия Иван Логачев. От царя пришлось с отцом в Европу бегать, в Норвегии был. В прошлом году, когда в Россию возвращался, познакомился с Александрой Михайловной Коллонтай. Это женщина лет сорока пяти, но бодрая. Она от царя скрывалась с девятьсот восьмого года. Она мне советовала записаться в большевики, вот и прибавляйте в списке! - Логачев пырнул в бумагу обрубком большого пальца и тут же пояснил: - Не сомневайтесь. Палец мне в Петрограде отрубили, когда я помогал Кексгольмскому полку брать Зимний дворец...
       Последним записался в партию Григорий Синяев. И тут же он куда-то исчез из почтовки, а через несколько минут послышался с улицы крик и шум драки.
       Люди выбежали из избы и увидели такую картину: Григорий Синяев на правах партийного человека отобрал давно понравившиеся ему ездние санки канареечного цвета, а хозяева - хромой широкобородый Василий Стефанович Бригаль, его невестка - Татьяна с помелом и Бригаленок Васька, прозванный за крохотный рост и большую подвижность козлом, атаковали Григория и били, чем попало, особенно грязной метлой и помелом, отчего "партейный" Григорий стал чернее цыгана и очень смешно выглядел при свете луны.
       Разобравшись в происшедшем, вновь созданная ячейка партии постановила единогласно:
       "Сани передать начальнику вооруженного отряда, Гильдику, для использования и зачесть их в сумму контрибуции, которую все равно придется наложить на Бригалевых за их богатство и омет соломы величиной с царский дворец.
       Синяева Григория из большевиков исключить за полное своевольство и за нарушение правил драки: в прошлом году хотел бить успетком лежачего Федьку Лебедькова, хотя вест крестьянский мир исстари установил лежачего не бить".
       Такое справедливое решение так понравилось людям, что некоторые запросились дополнительно записать их в партию.
       - Лопни мои глаза! - ударив шапку о пол, закричал Михаил Шульгин, тряся круглой темно-русой бородой. - Хорошая партия. Пишите меня со всей семьей. Никанорка у меня хотя и хромой, но языком весь свет переговорит. Алешка, младший сынок, честнее всех ребят на свете на свете и драться умеет до клочьев. Дочерей - Мотьку и Ольку - не надо в партию: я их замуж отдам. Но, в общем, пишите пока меня, без семьи... Я и рубанком и топором могу всякое содействие оказать...
       - Я не хуже Михаила Прокофьевича плотник и столяр! - закричал Иван Ильич, сверкая разгоревшимися серыми глазами и пошмыгивая носом. - Хватит мне под ногою тещи-байбачихи жить, свергаю ее и пишусь в большевики. Кроме того, винтовку имею, с фронта принес, и патроны против буржуев. А ты, Сережка. Описывай и описывай! - обратился он к сыну Каблукова. - На тебе тетрадь. Все годится. Внуки и правнуки будут читать о нас, если правду напишешь...
       - Напишу, дядя, напишу сполна, - кивнул Сережка и продолжал строчить и строчить в тетрадь карандашом, стараясь ничего не упустить из жизни...
       А собрание бурлило и спешило решить все сразу, что волновало народ, волновало каждого участника собрания.
       Отклонили просьбу Максима Федоткина передать ему все буржуйские мельницы, но утвердили предложение Ивана Каблукова наложить контрибуцию "на эксплуататорские элементы в местном масштабе".
       Первым боевым заданием Сережки Каблукова, Ревкомовского курьера, оказалось вручение кулакам повесток с приказом немедленно внести определенную сумму денег в кассу Ревкома.
       Поздней ночью возвратился Сережка в Ревком и положил на стол целую пачку расписок.
       - Ругаются кулаки, - смахивая рукавом казачки пот с лица, сказал Сережка председателю. - Говорят, что деньги не понесут...
       Ревкомовцы промолчали. Все хмуро глядели куда-то мимо друг друга, курили и курили, затемняя комнату дымом.
       На столе горели три каганца. Трещали и чадили фитили в конопляном масле. Становилось душно от спертого воздуха и сизого тумана накуренного дыма.
       Косматые узоры серебристого инея в морозных окнах потемнели. Вода сбегала с подоконников по тряпицам в подвешенные на проволоке зеленые бутылки и, переполнив их, звонко падала каплями в подставленные на полу банки.
       - Придется пойти к ним с винтовками! - прервав молчание сказал Павел Байбак и тут же покричал Василию Чеботареву, худощавому высокому унтеру, дежурившему у пирамиды с оружием: - Там дверь скрипнула. Не чужие ли, погляди!
       - Есть, в порядке вещей, погляжу! - отозвался Чеботарев и, взяв одну из винтовок, шагнул к выходу.
       В это время дверь с треском распахнулась, в избу ворвался Федор Галда.
       - Закрылись тут, изменщики! - размахивая повесткой, ринулся к столу. - Говорили речи против аннексии и контрибуции, а теперь слову изменили, контрибуцию требуете?! Кровные наши денежки грабите?!
       - Не расстраивайся, - шутливым тоном сказал председатель. - Гражданин Останкович из города Дмитриева пятьсот тысяч пожертвовал на организацию Института садоводства в Курской губернии, а ты из-за пяти тысяч кричишь. Да ведь и денежки-то твои не кровные, а кровавые... Из нашей крови сделаны.
       - Что-о-о?! - выкатив глаза, взметнул Галда бурые кулаки: - Я тебя, гольтепу...
       - Потише, Федор, стрельнуть можем за неподчинение власти, - снова спокойно проговорил председатель...
       - У-у-ух, - зарычал Галда, скрипя зубами и косясь на пирамиду с винтовками, на стоявшего наизготовке длинноносого высокого Ваську Чеботарева. - Оружием вы усилились, выгнетаете...
       - На, бери! - он вывалил на стол ворох кредиток и, отказавшись от расписки, ушел, гулко хлопнув дверью.
       Об этой картинке взыскания контрибуции с кулаков и написал Сергей Каблуков свою первую заметку, которая была напечатана сначала в лукерьевской стенной газете "Волна Революции", а потом в Тимской газете "Красное утро" и в губернской "Курская беднота", через несколько месяцев.
      
      
      
      

    29. ИСПОВЕДЬ

      
       Как только была получена в Тиму и Старом Осколе телеграмма Верховного командующего Крыленко о том, что "объявляется революционная мобилизация...против разбойничьего набега, против германских капиталистов, германского правительства", в Уком РСДРП(б) явился к председателю Щенину человек в потертой кожанке.
       - Василий Иванович Орлов, - отрекомендовался он. - Прошу Вашего внимания, выслушайте мою исповедь...
       - Но я не священник, - удивился Щенин. В его темных глазах метнулось беспокойство, на смуглом выпуклом лбу собрались складки. - Вы, товарищ Орлов, еще не вполне, наверное, выздоровели? Кто вас выпустил из госпиталя?
       - Доктора отпустили, Георгий Кириллович, и я вполне здоров...
       - Но..., - Щенин растерянно оглянулся, потом порылся в ящике стола и разыскал бумагу, подписанную врачами Френкелем и Сабыниным. - Извините, Василий Иванович, одно время встал было даже вопрос эвакуировать вас из госпиталя в Курскую губернскую психиатрическую больницу при деревне Сапогово...
       - Значит, они все же действовали, - задумчиво произнес Орлов вполголоса. И лицо его сморщилось будто бы от боли, внезапно охватившей всю душу и сердце. - Решили было убрать меня под видом душевнобольного. Но нет, я буду бороться...
       - Да вы успокойтесь, Василий Иванович, - чарующим голосом вымолвил Щенин, встряхнув головой с вьющимися каштановыми волосами, налил из графина воды в стакан, подал Орлову. - Выпейте...
       - Нет, - покачал Орлов головою. - Огонь, бушующий во мне, не залить и целым морем, не только стаканом воды. И я прошу вас выслушать мою исповедь. Именем революции прошу. Нет-нет, один-на-один поговорим, положите, пожалуйста, трубку телефона, никого не вызывайте. Из моей исповеди вы поймете, что не я сумасшедший, а они - подлецы и контрреволюционеры. Вот те, которые подписались под бумагой...
       - У вас есть прямые доказательства? - спросил Щенин, взявшись за карандаш. - Излагайте, но только поскорее: я должен пойти на совещание при военкоме Лазебном, подбираем командирские кадры по приказу Денисова из Курского Ревсовета и полевого штаба...
       - Вот и хорошо, - обрадовался Орлов. - Мою кандидатуру прошу иметь в виду...
       - Ладно, товарищ Орлов. Слушаю вас... Вашу исповедь.
       - Человек я был очень религиозный, - начал Орлов свой рассказ. - Моя мать, Елена Петровна, осталась вдовой, когда мне было лет пять. Вот и воспитала. Мы в Грушевке жили, между речкой Волчья и железной дорогой Старый Оскол-Валуйки. Почитай, на средине. Такого же расстояния от нас слобода Борисовка, тоже Валуйского уезда. Моя хата на самой окраине. Кузница у меня имелась, с горшечной трубой, очень приметная. От кузницы до окраины Борисовки (она к юго-западу расположена по дороге на Ольховатку) считалось верст шесть, так что мне приходилось ковать лошадей и шиновать колеса повозок и грушевским и борисовским мужикам. Меня, кузнеца, там все знали. А это хорошо и плохо. Сами вот из рассказа увидите.
       Я уже сказал, что был человеком очень религиозным, часто вызывал священников на богослужение пусть хоть даже по пустяку. Например, куплю курного угля пудов тридцать - обязательно приглашаю священника окропить уголь святою водою. Иконочку "Неопалимой Купины" мамаша купила для кузницы - опять же богослужение и водосвятие, бывало. И во всем перед вами сознаюсь, как есть в этом покаянии и исповеди перед вами большая польза для революции, чтобы ее не обманывали разные прохвосты...
       - Товарищ Орлов, пожалуйста, поближе к существу, - перебив рассказчика, сказал Щенин и снова посмотрел на часы: - У меня всего десять минут свободного времени... Ну, а я вам за пять минут расскажу, - невозмутимо продолжал Орлов. - Вот эта моя богомольность была взята на учет. Когда началась война, наш священник написал мне похвальную бумагу, чтобы послабление какое или там можно держать меня от боя подальше для спасения жизни. И была в той бумаге одна строчечка. Хитрая строчечка. Помню, так в ней говорилось: "На исповеди преоткровенен богу о делах и помыслах своя".
       На фронте, как вы знаете, солдат и офицеров, разных унтеров погибало много. Учебные команды посоздали. Меня туда определили. Вышел унтер-офицером, воевал на Юго-Западном фронте, а в девятьсот шестнадцатом ранило меня и контузило, попал с фронта в Житомир. Госпитальный священник прочел мою "похвальную грамоту" по исповедной заслуге и начал проводить со мною благочестивые беседы. А в госпитале было в это время много здорово настроенных против войны и против царя. Мне и намекнул священник, что можно после выздоровления на фронт не попасть, если я все разговоры в палате буду запоминать, а потом священнику рассказывать. "Я, говорил он, чадо мое, помолюсь об отпущении грехов за вольные и невольные мысли против властей предержащих, только чтобы знать имена рабов божиих, согрешивших во тягости земной". Меня взяло сомнение, почему и я стал часто притворяться или спящим или бредящим, когда в палате появлялся священник. Но вскоре меня выписали из госпиталя, всю команду выздоровевших повели в кафедральный собор на богослужение. Среди нас ходили разные слухи. Одни говорили, что прямо из собора направят нас на фронт. Другие уверяли, что оставят для пополнения Житомирского гарнизона. Ну, признаться, на фронт никому не хотелось, лучше остаться в гарнизоне, в Житомире.
       Но, служба прошла, как служба, ничего особенного: молились, слушали пение, дышали дымом ладана. А когда стали выходить из собора, подпоручик, начальник нашей команды, приказал мне остаться и подойти к священнику с длинными запорожскими усами.
       - Что он скажет, то и будете делать, - предупредил подпоручик. А я уже знал, что этому подпоручику поручено определить нашу команду по частям и отобрать наиболее надежных для пополнения житомирского гарнизона.
       Священник, отец Захар, выглядел молодо, хотя и усищи носил запорожские. Лет ему было не более тридцати пяти. Образованный, видать, начитанный. Я потом даже читал его статьи в "Волынских епархиальных ведомостях", где он состоял в редакторах.
       И вот отец Захар повел меня в караулку, поднес денатурату кружку, у меня и закуралесилось перед глазами. Но все слышу и помню, вижу. Начал он расспрашивать о выписанных из госпиталя. Как есть, по всему списку с расспросом. Ну, я и расхвалил всех до самой глубины. И что они за царя, и что на фронт рвутся, и что в бога верят, в молитвах свободное время убивают, хоть в монахи ставь...
       Отец Захар, конечно, немного поусомневался, но потом поверил и дал мне расписаться на составленной им бумаге, что перед богом самим правду говорю и адовым огнем жжен буду, если клятвопреступлю.
       Я клятвопреступил, подписал бумагу, а сам три дня душою мучился - не пил, не ел, жаром пылал и холодный компресс мне на лоб клали. Думал, что горячка приключилась. Чуть-чуть не пошел к отцу Захару и не покаялся во грехе. Вот до чего религиозное чувство во мне заговорило.
       Так оказался я вместе со всеми товарищами по списку "благонадежным". Включили нас в команду при воинском начальнике вне всякого штата, а тут скоро прошла Февральская революция. Нашей команде поручили охранять спокойствие в районе Житомирской женской гимназии. Там мне пришлось встретить отца Захара: шагал он среди гимназисток на демонстрации с красным бантом и зеленой кадетской ленточкой на груди. К сентябрю 1917 года я уже был вовлечен в большевистскую организацию, но действовали мы тайно, так что губернский комиссар в Житомире считал нашу команду самой благонадежной. 29 сентября нас подняли по тревоге (Командовал нами все тот же подпоручик Яблонов). Во дворе состоялся молебен. Служил отец Захар. Он напутствовал нас "не щадить живота своего для поддержания порядка и сохранения устоя властей предержащих".
       Оказалось, нас послали подавлять крестьян, уничтожавших помещичьи леса и посевы. Мы связали в одном лесу подпоручика Яблонова, сами разбежались. Мне удалось пробиться до Валуек. А там был в это время комиссаром Временного правительства Пеленкин. Прислал он против Борисовских и Грушевских крестьян войска, чтобы не дать захватывать инвентарь и скот в дворянских имениях. Но в ноябре, собравшись на совещание и прочитав газеты об Октябрьской революции, фронтовики призвали крестьян к действию. Позахватили имения дворян Огурцова, Типольта, барона Корфа, Гаевского.
       Тогда помещики, попы, Валуйское земство и уездный комиссар Временного правительства, давно свергнутого, Пеленкин, объединились. Это было уже в декабре, когда в Борисовке и Грушевке мы разоружили эсеровскую милицию и создали Совет крестьянских депутатов. Вот тут на нас навалился сильный отряд контрреволюции, меня ранили и контузили. Некоторое время я лежал дома, потом меня в бессознательном состоянии привезли в Старо-Оскольский госпиталь.
       На днях мне обещали скоро выписать из госпиталя и направить в караульную роту. Но тут стряслось такое, после чего меня объявили психически больным и хотели отправить в Сапогово. Даже, оказывается, вам об этом бумажку прислали. Чтобы не было помех. Вот же сволочи! - Орлов грохнул кулаком по столу, но сейчас же опомнился. - Извините, товарищ Щенин, не стерпел при воспоминании о такой паскудности...
       - А вы спокойнее расскажите, в чем она, эта паскудность состоит?
       - Просыпаюсь я ночью, в глаза свет бьет. "Что, думаю, за дьявольщина? Такого в прошлые ночи не бывало". Тихонечко заглянул через щелочку неплотно прикрытой двери в соседнюю комнату, откуда бил свет в глаза, и чуть не ахнул от удивления: сидит на койке подпоручик Яблонов в одном нижнем белье и читает газету "Волынская жизнь". Врачи Сабынин и Френкель сидели напротив, слушали. Статья написана священником отцом Захаром, моим давнишним знакомым по Житомиру. В ней, как я понял, рассказывалось о заседании религиозно-философского общества по вопросу только что изданного ВЦИКом декрета об отделении церкви от государства, приводились слова отца Захара, что сожительство церкви с государством есть обыкновенная проституция...
       - Да мы это давно знаем, - усмехнулся Щенин. - Чему же вы тут удивились?
       - Я удивился не этому, - возразил Орлов, - а тому, что дальше произошло. Подпоручик Яблонов говорил с Френкелем и Сабыниным от имени отца Захара и по его рекомендации. Он сказал, что с великим трудом пробрался в Старый Оскол из Житомира, а нужно ему еще и в Воронеж попасть. Говорил он, что сейчас наступила пора помочь Центральной Раде в освобождении земли от большевизма и что скоро сюда прибудут разные священники и странники с Украины, приедет и отец Захар. Они на повозках будут ехать, вроде как беженцы...
       - Они не сказали, зачем будут ехать?
       - Не пришлось дослушать, чихнул я нечаянно. Вот тут и захватили они меня на месте. Я притворился, будто во сне и в бреду...
       Уложили меня на койку, а сами меры предосторожности приняли: Яблонов немедленно исчез куда-то, так как в госпитале ему стало нельзя быть. Меня объявили сумасшедшим, чтобы никто не верил моим показаниям. Так вот и продержали неделю, а теперь выписали. Но я тоже не промах: забытую второпях Яблоновым газету "Волынская жизнь" припрятал. Пожалуйста, читайте, товарищ Щенин! - он достал из внутреннего кармана и подал Щенину номер газеты. - Вот вам моя исповедь, в чем она заключается. А теперь лишь просьба к вам, порекомендуйте в командиры отряда. Пойду навстречу этой Центральной Раде с ее гайдамаками и немцами, пулей встречу их, гранатой. Костьми лягу, но в Россию не пущу...
       ... Назначенный Курским полевым штабом, Орлов отправился во главе батальона на южную границу Курской губернии.
       Враг оказался сильнее, чем предполагали. И батальон Орлова с боями отступал на Валуйском направлении.
       Вот и за спиной оказалась родная Грушевка.
       У перелеска шел бой между батальоном Орлова и казачье-гайдамакским полком имени гетмана Сагайдочного, проводившего политику богатых казацких верхов в Запорожье XVII века.
       - Держись, товарищи, держись! - пробираясь ползком и перебежками от роты к роте, от взвода к взводу. Непрерывно появлялся Орлов среди воинов. Он был все в той же потертой кожанке, заросший черной бородой. Утомленные бессонницей глаза его горели кровью. - Перед нами враги народа и свободы. Они недаром называются сагайдочниками: несут нам снова помещичье ярмо. Держитесь, товарищи, мы победим...
       Не сумев взять Грушевку своими силами, гайдамаки обратились за помощью в Шебекинский штаб немецкой дивизии. Подошла артиллерия.
       Обстрел Грушевки начался с наступлением темноты.
       Первый взрыв снаряда на улице произошел, когда мать Орлова затеплила свечку перед иконой Георгия Победоносца и встала на молитву о даровании сыну победы над врагами земли русской.
       Высокая, седая строгая старуха в черном платье с дробными белыми горошками опустилась перед тусклым образом на колени, вскинула на него влажные от слез глаза. Она не видела лика угодника. Так как перед ее воображением все еще продолжал стоять сын. Всего полчаса назад был он здесь, обнял и простился. "Береги себя, - сказал он, возвращаясь в бой. - Береги свою жизнь. Спрячься от пуль в погреб. Стены хаты для пуль - не преграда, пробьют".
       - Храни его, господи! - прошептала Елена Петровна. И тут тяжкий гул, оглушительный грохот и взрыв, сотрясение стен и звон разбитого стекла повалили старуху ниц. Свеча погасла.
       Одумавшись и устрашенная красными молниями взрывов, сверкавших где-то за окном и наполнявших треском и гулом весь мир, Елена Петровна ползком нашла погребной люк в сенях, по сырой заплесневелой лестнице спустилась в погреб, прижалась к вздрагивающей при каждом взрыве холодной стене. Шуршала и осыпалась земля, разрежался и сгущался пульсирующий от взрывной волны сырой воздух.
       Первая рота, не выдержав сплошного огня побежала. Орлов бросился туда, на левый фланг. Люди видели вспыхнувший рядом с ним оранжевым пламенем взрыв снаряда.
       - Командир убит, - сказал кто-то. - Отомстим за него!
       Гайдамаки не ожидали такого маневра и не верили в возможность контратаки через огневой артиллерийский вал. Но это случилось. Пришлось бежать от штыкового удара красных чуть не до Борисовки и Погромца.
       На перевязочном пункте, придя в сознание, Орлов отдал последнее приказание командиру первой роты, Павлу Зотову:
       - Остаетесь за меня! Батальон отведите к Верхней Лубянке, на перекресток дорог. И держитесь там до получения приказа из полка. Доложите им обстановку...
       - А вас... вы тяжело ранены...
       - Будем говорить точнее, - прохрипел Орлов, кровь хлынула изо рта. Фельдшер поспешил промыть, но командир слабым жестом отстранил его, боясь потерять сознание и не высказать своей последней воли. - Я смертельно ранен. Хочу умереть в своей хате, на глазах у матери...
       ...В страстную пятницу народ забил церковь до отказа. Царил полумрак и приглушенный шорох. На подсвечниках мигали коптящие огоньки свеч. Над головами людей дремали тяжелые кирпичные своды, с которых свисали на крупных цепях небольшие люстры и величественные сусально-золотые паникадила.
       Окна с решетками и масляные угодники с грозными ликами исчадий охраняли нелепое сборище людей, запрудивших все крестовидное помещение церкви. Лишь перед аналоем, затянутым в черный шелк с серебряными нашивными крестами по сторонам, сохранилось пустое квадратное место.
       Подходившие сюда люди по очереди со страхом и трепетом падали на колени, клали земные поклоны, согбенно и не смея поднять глаза, шли под епитрахиль священника Антона Залуцкого для покаяния во грехах.
       Сухонький поп сидел на стульчике за аналоем. Перевесившись над покатой крышкой, затаенным шепотом допрашивал исповедующихся.
       Подошла и Елена Петровна. Перекрестилась, положила два пальца на холодное серебро креста с барельефом распятого Христа и склонила голову под пахучей епитрахилью.
       - Покайся, раба божия, освободись от грехов своих, - торопливо зашептал отец Антон вкрадчиво-молитвенным голосом, напоенным, казалось. Неземным доброжелательством. - Говори правду, никто, кроме бога не услышит, не узнает о грехах твоих.
       - Грешна, батюшка, - простонала старуха, роняя горькую слезу на шелк аналоя. "Может, в слезе этой материнской есть вся надежда для умирающего сына?" - подумала, а священник допрашивал и допрашивал, не имеет ли она особых грехов. Промолчала, но вздохнула так, что дрожь колыхнула тело.
       Священник заметил. По лицу его, как рябь по озеру во время порыва ветра, мелькнула мгновенно погасшая улыбка. Хитро переменив тему вопросов, чтобы не спугнуть "рабу божию", клюнувшую на приманку.
       - Всуе господа-бога не поминала ли? Постилась ли? Содержала ли сына в страхе божием и дочь свою?
       - Грешна! - вымолвила со вздохом, думая о сыне и грехах его. "В большевики записался на войне, - скорбные мысли терзали душу. - Зашел проститься перед боем, но и тогда не окстился и не взглянул на иконы. Горе мне перед богом за грех этот".
       - Не укрывала ли врагов церкви Христовой и властей предержащих? - спросил священник и застыл в напряженном ожидании. Молчала и старуха, плакала тихо, чуть заметно дрожали плечи. Священник нежно, сочувственно повел ладонью по голове женщины, сам вздохнул страдальчески. - Ох, силен Диавол, забросил семена неверия и в твое сердце. Но ты крепись: Христос сильнее врат адовых, он спасет тебя от огния и смрада геенны огненной. Знаю я, Петровна, горе твое. Получаешь ли весточку от сына?
       Этот вопрос, заданный устами представителя бога и голосом надежды и упования, разжег в женщине пожар откровения, без чего, казалось ей, невозможно излечить боль гложущей язвы.
       - Ох, батюшка, горе мне грешнице: израненный и хворый сын умирает в чулане. Сам пожелал, четвертого дня в ночь принесли его санитары... Умирает, а как жаль его, как больно, под сердцем его носила...
       Искренность старухи взволновала священника, но рок уже не мог быть им остановлен: священник служил не одному богу, но и был проституткой и шпионом государства.
       - Разрешаю тебя от грехов, Петровна, - чуть слышно шептал он, в уме уже составляя донос на Орлова. - Господь повелел нам принимать блудных сыновей наших, и врагам нашим омывать раны их...
       Ранним субботним утром Петровна стояла у постели метавшегося в бреду сына. С ужасом замечала она, что нос его заострился, по смуглому когда-то лицу торжественно разливалась миткальная бледность.
       "Умирает, наверное, а дочки все нет и нет, - терзаясь, плакала Петровна. Слышался призывный трезвон колоколов, звавших к таинству приобщения. - Что же делать? Его оставить нельзя и нельзя отвратиться от крови и тела Христова, от причастия..."
       Вдруг сын шевельнулся и засмеялся диким смехом.
       Петровна шарахнулась от него. Крестясь и шепча молитву, отступила в сени из чулана. Тут послышался топот, стукнуло в дверь.
       - До-очка-а! - радостно воскликнула Петровна, выхватила засов из скобок. Но сейчас же прикусила язык: звеня саблями и шпорами, вошли четверо.
       Вперед выступил рослый офицер в синем коротком жупане и в черных штанах с голубыми лампасами, в лакированных сапогах с длинными шпорами. Желтый шлычек с золотой мишурной кистью свисал с серой смушковой шапки на затылок. На воротнике жупана блестели золотые колосья, на плечах выделялись полоски желто-голубых погон. В руке офицер держал перегнутую нагайку, на боку болталась кривая, нерусская сабля.
       Следом вошли два казака с винтовками и немецкий лейтенант в скромном серо-зеленом костюме, больших подкованных сапогах и в стальной каске с тощим накладным орлом на лобовине, со стеком в руке.
       - Як ты, бабуся, бiльшовика ховаешь? - вежливо спросил офицер.
       - Господь с вами, какого большевика?
       - Стара корга! - сразу переменился офицер, щелкнув себя нагайкой по голенищу. - Геть!
       - Люди добрые, сынок болен, уйдите! - заплакала Петровна, но офицер толкнул ее в сторону, шагнул в чулан.
       - Гей, бiльшовик, здоровенько бул?
       Орлов не ответил. Офицер пошевелил его нагайкой.
       - Чего же ты не балакаэш, бугай?
       - Раненый щось в горячцi, ваше высокоблагородiе! - взяв под козырек, доложил казак.
       - У них всiдеi на... подiбнi: рiвенство, товариство, вэля. Высiкти комiсара шомполами!
       - Лучше меня, не его! - упала Петровна на сына, ее выволокли.
       - Стоя лицом к окну, немец курил сигарету и, слушая металлическое жвыкание шомполов, бормотал без отвращения и радости:
       - Хенкер, козак, вютенд хенкер...
       "Сволочь, - подумал один из казаков, понимая немецкий язык. - Стоит и возмущается, называет казаков палачами и свирепыми палачами. А причем мы, если офицер приказал. И стоило бы немецкому лейтенанту цыкнуть, как офицер немедленно прекратил бы экзекуцию. Для его же немецкого удовольствия делает - старается".
       Казак, который постарше, с широкой черной бородой, припал ухом к груди Орлова, когда прекратили порку. Покосился на офицера изумленными глазами, потом вытянулся в струнку, доложил:
       - Вiн, здаеться, вмер...
       Офицер брезгливо ощупал пульс, вытер руку платочком.
       - Та, не видержав комiсарiшка, здох. I добре зробив: в розвiдцi ему було б не краще. Пiшли.
       Соседи освободили Петровну из амбара. Чтобы не упасть при виде подплывшего кровью умершего сына. Она вцепилась пальцами в притолоку и застонала горьким пронзительным стоном.
       А над селом, купаясь в седом тумане, плыл и плыл колокольный звон: церковь звала верующих излить свои печали, как это сделала Петровна, излить их перед "милосердным богом" и попасть в ту ловушку, имя которой "ИСПОВЕДЬ".
      
      
      
      

    30. У СЕРЕЖКИ "МАУЗЕР"

      
       Война шла и в тылу. Неправду писал бухгалтер Тимского уездного земельного отдела, Синяков, что "лесные порубки производились только другими уездами. Что касается своего уезда, то таковых было мало, и за все взысканы деньги. Деньги поступали по квитанциям и по приходным ордерам в отделы".
       Лукерьевка в это время стала спорной деревней: за нее воевали два уезда - Тимской и Старо-Оскольский, так что курьеру Ревкома, Сережке Каблукову, приходилось бывать часто в обоих уездных городах, пересекая многие села и наблюдая действительную, а не по бухгалтерским отчетам обрисованную жизнь.
       Он знал, везде было одно и тоже, как в Лукерьевке. А здесь всю зиму сводили кулацкие и помещичьи леса без всяких квитанций, без всяких оплат. Единственно, чем был озабочен Ревком, так это находил тысячи путей и возможностей, чтобы помочь бедноте вывезти лес из мест порубки, чтобы построить хаты.
       Наголо свели запрудную рощу Сапожкова, отчего даже пруд казался внезапно выбритым стариком - малохольным и глупо улыбающимся светлыми ледяными глазами в желтых ресницах сухого камыша.
       Некоторые даже предлагали вырубить яблоневый сад и тополевую аллею, похожую на длинный коридор под охраной широкоплечих богатырей - серебристых тополей, стоявших грудью против восточных суховеев.
       - Руби, круши! Доски будут хорошие, - кричал Григорий Синяй со своим братом Тимофеем, прозванным за его словесность "Дивизией" ("Мать е три дивизии!" - ругался он). Даже наиболее скромный из братьев Синяевых, смугловатый красавец кавказского типа, Василий, прибывший из армии с серебряными галунами на унтерских погонах и продолжавший носить их даже после вступления в большевистскую ячейку, кричал:
       - Вырубить надо тополя, чтобы не осталось здесь буржуйского духа!
       "Митинг" этот проходил возле огромного штабеля леса всех пород, понавезенного братьями Синяевыми на выгон у своего двора. Потом началось угощение самогоном. Юркая Василиха, жена Григория, наливала прямо из глиняного кувшина в медную кружку, похожую по форме на цветок тюльпана, сама обносила и угощала "стариков".
       С полсотни мужиков с пилами и топорами двинулись мимо школы на порубку без всякого решения Ревкома или Совета. Байбак в это время был в городе, Каблуков Иван валялся на полатях и стонал от очередного приступа жестоких болей, мучивших его время от времени в результате перенесенных на фронте ранений и контузии.
       Но курьер Ревкома, Сережка, бодрствовал.
       - Тополя-а-а рубят, тополя-а! - закричал он, вбегая в избу. - Тополя-а-а!
       Иван рванулся с полатей, но тут упал наземь. Стоная, прохрипел:
       - Не могу я сам остановить безобразие, беги к Чернову Ивану Кузьмичу, он теперь за председателя... Да пусть он немедленно к Федору Леоновичу, к госконтролю, чтобы не дать тополя...
       - И я с тобой! - одеваясь на ходу и завязывая узлы платка, поспешила Танька. - Не дадим тополя рубить...
       Без отдыха взбежали на бугор и увидели толпу мужиков с топорами и пилами. Они почему-то остановились и галдели у высокой лестницы, ведшей на чердак школы.
       Вильнув налево, Сережка с Таней бросились к толстостенной саманной хате, в одной половине которой размещался магазинчик с зелеными стеклянными дверями. Там торговал и жил со своей рябой и глухой любовницей, Парахой, провонявший нюхательным табаком курносый старик Кузюта. В другой половине устроился жить сын Кузюты, Иван Чернов, проведший молодость на шахтах Донбасса, теперь прибывший жить в родной деревне.
       Комната хотя и была темноватой из-за очень глубоких, будто крепостные амбразуры, окон, но выглядела уютной: стены оклеены сиреневыми "шпалерами", старинные часы с кукушкой и звонким боем оживляли комнату. Досчатый пол вымыт до желтизны, к столу простелена полоска из крапивных мешков, чтобы не грязнить пол ногами. У порога целый старый ватный пиджак для обтирки. На широком столе клеенка с голубыми узорами, у стен широкие лавки с карнизом. В красном углу сохранился киот с образами и неугасающей лампадой в серебряном ажурном подлампаднике с сапфировым синим и рубиновым вишневым глазками по центральному выпуклому ободку.
       Сережка с Таней застали Чернова одетым в сверкающую хромовую черную тужурку на заячьем меху. Эту тужурку на селе называли "комиссаркой".
       Чернов стоял у стола против сидевшего под образами курносого старика с желтой бородой и косматыми усами, с прилизанными на пробор и намасленными до блеска седеющими русыми волосами.
       - Старый режим рухнул! - кричал Иван Чернов на старика. - И никуда я из хаты не пойду...
       - А я тебя прокляну, - бубнил старик, глядя на сына сердитыми карими глазами. - Родительским проклятием...
       Услышав, что кто-то вошел, Чернов махнул на отца руками, чтобы не позорился при посторонних, обернулся к Сережке.
       - Зачем?
       Сережка рассказал, и тогда круглое рябое лицо Чернова и серые глаза его стали злыми. Рванул стоявшую в углу винтовку, на пальце сверкнуло золотое обручальное кольцо.
       - Скажи Ивану Осиповичу, что не дадим тополя. А с тобой потом доспорим! - обернулся через плечо к нахохленному старику и бегом выскочил на улицу.
       Сергей с Таней побежали следом. У Мелаковой избы спрятались под "султанами" вытащенных из копани и просушиваемых снопов конопляных замашек: отсюда можно было наблюдать за всем, не обнаруживая себя.
       Вот проковылял на деревянной ноге Алексашка Мелаков. Он тоже записался в партию вместе с сыном, Васькой, скрывшимся от войны. Этот, как и отец, был высок ростом и белый волосом. Зубы у него огромные, никакими губами не закроешь, а голубоватые глаза под белесыми бровями и ресницами казались вечно недоумевающими.
       Васька пробежал за отцом. В левой руке - топор, за спиной, удерживаемая Васькой за ручку на плече, болталась и стонала поперечная пила с острыми, мерцающими жалами крупных зубьев.
       - Давай повалим крайние! - кричал Васька. - Они упадут к нам на огород, так что и подводы не потребуются...
       Вскоре, гомоня, прошли мимо "султанов" замашек мужики с пилами и топорами. Позади всех шагали братья Синяевы, чтобы не отвечать, если не так дело повернется.
       - Давай туда бежать! - сгорая от любопытства, предложила Таня. - Отсюда теперь плохо видно...
       - Сиди! - грозно прикрикнул Сергей на сестру, но она озорно выскочила из-под "султана" и, вцепившись за один из снопов, потянула его.
       - О-о-о, какой тяжелый и пузатый! - воскликнула удивленно. А в это время перевясла лопнули, из разъехавшегося снопа замашек упал на землю большой пистолет.
       - "Маузер"! - хватая его, воскликнул Сергей. Он загоревшимися, как у котенка, глазами грозно посмотрел на сестру, потом сунул пистолет под полу казачки. - Молчи, никому про это! Я такой "маузер" видел у Мелентьева из Безлепкиной. Только тот еще с деревянной кобурой, а этот без кобуры... Я его спрячу, пока научусь стрелять...
       Утратив всякий интерес к тополям, Сережка помчался домой, Таня - за ним. Она вынесла из хаты крапивный мешок, в который Сережка завернул пистолет. Сначала он хотел сказать Тане, чтобы отнесла его и положила незаметно на комень, где была толстая книга "Нива", но раздумал: с мороза вспотеет и ржавчина начнется...
       - Лучше я его животом прогрею, в пуньке. Только ты молчи, - наказывал Тане, которая все молчала теперь и молчала, будто потеряла дар речи, но и не хотела отстать от брата ни на шаг. - Он будет прогреваться и потеть, а я его рубашкой буду протирать до сухости. А когда он весь из себя пот выпустит и нагреется, тогда можно и на печку, на комень. Положим в мешке и пусть лежит, пока научусь стрелять... Понимаешь?
       - И я буду прогревать, хоть животом, хоть между ног. И протирать буду, - неожиданно заявила свои права на пистолет Таня. - Мы его вместе нашли, он - напополам...
       Сережка рассвирепел, безрассудно шлепнул Таню по шее, и она завопила на всю падину о том, что у Сережки "маузер"...
       Между тем толпа лукерьевцев остановилась почти у самых тополей, так как навстречу вышли из сада с решительным видом защитники аллеи.
       Был среди них коренастый Абрам Жвачка с непомерно длинным носом и узкими голубоватыми свиными глазками. Воинственно держал он в руках двуствольное дробовое ружье со взведенными курками. Рядом возвышались мужики Кашлаковы из Новоселовки. Они были с преогромными дубинами в руках и все в мучной пыли, так как оторвались по этому делу прямо от мельничных поставок по просьбе уполномоченного рабочего контроля, Масалова. Поторапливались за ними еще десятка два завозчиков с дрекольями. Это мужики из других сел, незнакомые.
       Быстро подбежал высокий широкоплечий красавец в серой полковничьей папахе и зеленой бекеше с оторочкой серого каракуля. Подмышкой придерживал, как охотничье ружье, новенький "винчестер" центрального боя. Красное скуластое лицо с рыжими пушистыми усами под коротким носом казалось спокойным и даже веселым, будто уполномоченный рабочего контроля на мельнице прибежал рассказать мужикам очередной острый анекдот, какими нередко забавлял завозчиков.
       Чернов с винтовкой "на ремень" также неожиданно выступил из-за широкого ствола тополя.
       - Чего там задержались?! - закричал Григорий Синяев из задних рядов. - Двигай к тополям и начинай валить...
       - К тополям не разрешаю! - крикнул Чернов, поставив винтовку к ноге. - Они спасают сад и пруд от высыхания...
       - Я согласен с Иваном Кузьмичем, - подтвердил Масалов, тоже взяв "винчестер" к ноге.
       Поглядев по сторонам, Абрам Жвачка взял к ноге свое дробовое ружье. Кашлаковы и все остальные мужики - приставили к ноге свое оружие - дубины и дреколья, так что стало ясно: к тополям без драки не пробиться.
       Сбившись в кучу, мужики с топорами не проявляли особого рвения. Заткнув топоры за покромки и почесывая в затылках, они пожимали плечами, о чем-то перешептывались.
       - Алексашка, кричи разбой! - замахал Синяев топором на Мелакова с деревянной ногой. - Созывай голосом народ, одни мы тут не справимся...
       Алексашка славился в крике и пении. Говорят, он даже забивал своим голосом гудок паровой машины имения Арцыбашева, хотя от него до Лукерьевки было версты четыре. Вспомнив, что ему есть прямая выгода повалить два крайних тополя, Алексашка приложил к губам согнутые трубкой кисти рук и набрал полную грудь воздуха, чтобы кричать страшное слово "разбой!", равное по силе призыва колокольному набату для бунта.
       Но в самый последний момент, сопя и сморкаясь, Антон Упрямов рванул Алексашкины руки ото рта.
       - Не труби, черт тебя возьми с твоим звуком! Тополя и в самом деле не следует рубить. Мы перевели растительности за зиму целую пропасть: гнезда птицам свить негде, речка и пруд засохнут, мельница станет... Что тогда, твоим горлом зерно молоть будем?
       - Труби, Алексашка, труби! - суетился Синяев.
       Тогда Чернов нацелился в него винтовкой, дико прокричал:
       - Расстреляю тебя за смутьянство! Руки в гору!
       Григорий от неожиданности и страха перед смотрящим на него черным зрачком канала винтовки попятился, но Антон Упрямов толкнул его в спину и прошипел в затылок:
       - Повинуйся власти, черт тебя возьми! Иначе по тебе не заплачет даже твоя Василиха, на которой женил тебя Лебедьков.
       Гришка поднял руки и со злостью бросил в сторону Чернова:
       - Запомню я тебе, стерва, такой позор...
       ...Так и отстояли в Лукерьевке тополя, потом отстояли Покровские Малые Борки с древней пещерой в них, а вот Большие Борки, дубовые, снесли, чуть ли не подчистую. Рубили "под сустав", то есть на уровне снежного заноса, чуть ли не на треть дерева, почему и лес весной начал походить на кладбище, на котором со всех крестов сбили крестовины, оставив одни мачты.
       В Лукерьевке штабеля строевого леса, латин, кучи хвороста, горы щепы и ветвей запрудили выгон, улицы, переулки, высились в уровень с гребнями крыш. Село походило на лесосплавную пристань, на которой кто-то произвел неограниченный беспорядок.
       Вместе с зимой прошел и лесной угар, месяцами дурманивший свободных во всех отношениях крестьян. Правда, по селу дятлами застучали топоры на постройках новых хат и амбаров, из конца в конец слышалась голосистая ругань Мишки Шульгина и песня Алексашки Мелакова: "Все пушки, пушки грохотали, над морем пал туман. Скажи, о чем задумался, о чем, наш атаман?"
       Все внимание теперь, все думы снова были заняты вопросом о земле.
       Вместе с делегатами, погоняя лошадей, поехал на Тимский уездный земельный съезд курьер Лукерьевского Ревкома и выборный корреспондент, Сережка Каблуков. "Маузер", просушенный и смазанный, с набитой патронами обоймой, грелся у живота, под фуфайкой и зипуном. А чтобы не выскочил, Сережка крепко прихватил его конским путом, затянувшись вместо пояса.
       "Только вот, как же я буду стрелять? - сомневался Сережка, покачиваясь в санях и выбирая для лошади наиболее заснеженную дорогу, так как местами уже подтаяло, полозья прилипали к грязи и желтому конскому помету, накопившемуся на Кузкинском шляху. - Пока достану пистолет, могут и самого убить, недаром, что я стрелять научился и могу..."
       Делегаты, Мелентьев Иван Ильич и Тихон Михайлович Иваников, сидели в задке саней, опершись спинами на приставную решетку и молча покуривали. Видать, им дремалось от нудной езды: они то и дело позевывали, закрывали глаза и норовили наглухо прикрыться огромными висюльчатыми воротниками тулупов, чтобы всхрапнуть. И всякий раз они отказывались почему-то от своей мысли, прижимали к себе винтовки, стволы которых торчали наружу из-под запахнутых тулупов и опять покуривали.
       Это веселило Сергея и обадривало: " Если кто нападет, - думал он, - они начнут стрелять из винтовок, так что мне хватит времени выпростать пистолет...".
       Но по дороге никто не нападал, стрелять не пришлось.
       Лишь верстах в трех от Тима, выбравшись на бугор из балки, увидели они двух человек, топтавшихся у голубых ездных санок. Оказалось, это был работник Тимского Упродкома, Михайлов, с секретарем Погоженской волостной ячейки Союза Рабочей Молодежи, Куприяном Тилининым, рябоватым курносым парнишкой в серой шапке и черненом полушубке. Лошадь случайно выпряглась и убежала от них, а они не знали, что делать: оба в валенках без галош, на дороге сыро.
       Пришлось взять их с собою, а санки прибуксировать. Так и поехали, с ножки на ножку: быстро не разгонишься по такой дороге, от лошадей повалил пар.
       Купрюша Тилинин сел рядом с Сережкой и начал расспрашивать насчет настроения молодежи и есть ли желающие записываться в Союз, а Михайлов заговорил с делегатами по своей линии, о хлебе.
       - Если говорить о хлебе с точки зрения местного потребления, басил Михайлов, покручивая усы, - у нас хорошо с этим делом: продовольственный вопрос ни разу не обострился, население не голодало. Контрибуции если взять, опять же кругло выходит дело. А вот ругают нас и ругают, хоть лопни... Еще эта черт, лошадь убежала. Хотели мы было тряхнуть Кузькино, Екатериновку, Репецкую Плоту, Большие Бутырки, Репец, и, вот тебе на! Выпряглась кобыла, черт ее возьми, убежала. Хорошо еще, что вы попали, выручили. Пришлось бы сидеть до ночи, пока подморозит, можно идти в валенках...
       - Да-а-а, дорога становится трудная, - согласился Иван Ильич. - Мы тоже промахнулись, в валенках поехали, надо бы в сапогах...
       - Да нет, я в сапогах, - отозвался Иваников и начал вылезать из саней, чтобы лошадям легче. Он побежал рядом, слушая рассказ Михайлова, Иван Ильич взял его винтовку и пихнул ее прикладом под свой тулуп. - Вот и лошади пободрели, хотя я и не тяжел весом: старшина однажды взважил меня в магазине, всего три пуда и девять фунтов потянуло чистым весом...
       - Ты что же, голым взвешивался? - прервав рассказ о хлебе, засмеялся Михайлов.
       - Да нет, - возразил Тихон Михайлович. - На другую доску весов, в прибавку к гирям, старшина наложил соответствующего обмундирования и обуви, как на мне было...
       Посмеявшись, Михайлов продолжал свое:
       - Ругать, говорю, нас ругают в губпродкоме, а того не поймут, что мы в затруднительном находимся. Сказать к примеру, мы отправили одиннадцать вагонов хлеба в Курск и обещали за это населению разных товаров. Да ничего не вышло: обманули нас, товару не дали. А ведь мы заключили договор с уездным союзом кооперативов, которых в уезде насчитывается сто тридцать. Теперь поговори с ними насчет хлеба! Просто и не приходится рассчитывать на дальнейшее получение хлеба за одно обещание отоварить без выполнения этого обещания.
       А тут еще мешочники замучили: из самых хлебородных волостей - Никольской и Двоелучинской - хлеб они вывезли подчистую. Тоже и народ сума сошел, на самогоноварение набросился. Куда ни глянь - дымок. Ну, просто извели весь хлеб, начинается в самом уезде недостаток, хоть закрывай пекарни...
       - Надо вот поспешить с земельной реформой, - прервав Михайлова, сказал Иван Ильич. - Если запоздаем, землю не обсеменим яровыми, осенью беда случится: совсем хлеба мужик не даст...
       - Обсуждали мы на Уисполкоме, - сказал Михайлов. - Земельному наркому нашему, Грекову, поручили. На съезде он все и расскажет. А нас, пожалуйста, вот сюда, к Уисполкому... Спасибо, что подвезли...
       Михайлов с Тилининым слезли с саней на тротуар и, лавируя на пятках. Чтобы не вся ступня забирала влагу из подтаявшего снега в валенки, скрылась в здании Уисполкома, а Сергею приказали отвезти лошадей на постой во двор к Клавдии Ивановне Медведкиной на Подгорной улице.
       Красивая молодая хозяйка нежной внешности оказалась дома одна: муж ее, Дмитрий, был где-то на службе. Дочка, Вера, находилась у родных в городе Льгове. Она не только гостеприимно открыла ворота и разрешила поставить во двор лошадей (Лукерьевцев она считала родичами, потому что сама происходила из Лукерьевки, близкая родственница Сапожковых), но и взогрела самовар, угостила нечаянных гостей чаем с дороги.
       Через полчаса после ухода Ивана Ильича и Тихона Михайловича на съезд, Сергей задал корм лошадям, укрыл их попонами, прихваченными для верности веревочкой, и пошел отыскивать заседание, чтобы послушать и поглядеть.
       Стоявший у дверей красногвардеец потребовал пропуск, которого не было у Сергея, а потом сказал:
       - Кого тебе нужно? Я вызову...
       - Мне самому охота глядеть и слушать, - настаивал Сергей, пытаясь проскочить в помещение. В это время подошел Михайлов, перед которым красногвардеец сразу же принял положение "смирно". Сергей воспользовался этим и нырнул в дверь. "Пусть, я его знаю!" - услышал он за спиною голос Михайлова, который остановил красногвардейца и не дал ему преследовать Сергея.
       В зале было накурено и душно, свободных мест не найти. Сергей уже прислонился было спиной к стенке, у дверной притолоки, как его окликнул черноволосый худой человек с длинным костлявым носом. Это был коммунист Мелентьев из Безлепкино. Его Сергей знал, но в дыму сначала и не заметил.
       - Иди, курьер, к нам, потеснимся!
       Мелентьев потеснил соседа и усадил Сергея между собой и женщиной, Вассой Рощупкиной. Это полячка-беженка, коммунистка. Она вышла замуж в Безлепкино, часто бывала в Лукерьевке у Чернова Ивана Кузьмича, любила распевать песенку "Гоп, мои гречаники...". Ее Сергей тоже знал.
       - С делегатами приехал? - спросила Васса, улыбаясь. - Да ты хоть зипун свой сними, фуфайку расстегни. Жара какая, запаришься...
       Сергей промолчал. "Как же разденусь, если тогда "маузер" выронится? - с отчаянием подумал он, боясь, что пистолет могут отобрать, а он его так полюбил. - Лучше пропотею, но не разденусь".
       Совершилось же совсем непредвиденное. Васса в один момент расстегнула на Сергее путо и распахнула зипун, ткнулась рукою к крючку фуфайки.
       - У тебя оружие? - шепнула тихо, ощутив ладонью рукоять пистолета под фуфайкой.
       - Да, "маузер", - сказал Сергей. - Разве нельзя? Вам только можно?
       - Тебе тоже можно, - сказала Васса и засмеялась. - Ты же курьер Ревкома, а это... должность смелая. Что же ты без кобуры и без ремня? Повесил бы поверх и все...
       - Кобуры и ремня у меня нету. Нашел его так, без всего. Но обойма с патронами. Только два я уже выстрелил, обучался стрельбе...
       Васса, перегнувшись через голову Сергея, что-то пошептала Мелентьеву, и у того засмеялись черные глаза.
       - Ладно, - сказал он. - В Политбюро возьму ему удостоверение и кобуру с ремнем. Нарядим по всем правилам, если стрелять умеет...
       - Умею, - поняв, что речь идет о нем, не выдержал Сергей, и Мелентьев засмеялся, нахлобучил Сергею шапку по самые глаза, потом снял ее и взъерошил волосы.
       - Молодец! В Лукерьевку поедешь с "маузером" на боку. Только смотри, не баловать оружием, отберем...
       ...От шума и дыма у Сергея трещала голова, но он сидел и слушал, считая себя делегатом и почти коммунистом, так как в перерыве Мелентьев принес ему удостоверение из Политбюро на "маузер", пристроил пистолет в деревянную кобуру и повесил все это Сергею через плечо. С непривычки давило и резало ремнем, но Сергей не захотел положить пистолет на колени: ему казалось картиннее, что маузер висел и натягивал ремень на груди, из-под локтя выглядывал затылок рукояти пистолета и предупреждал сидящих позади молчаливым блеском: "Видите, сидит вооруженный курьер Ревкома?!"
       Уездному Народному комиссару Грекову было не прохладнее, чем Сергею. Толкая трибуну и стуча о нее кулаком, Греков поминутно вытирал рукавом шинели лобастое потное лицо с серой бородкой, охрипло кричал:
       - Десятый раз вам заявляю, что большевики не любят шутить шуточки. В две недели разделим помещичьи земли и дадим полный порядок к яровому севу. Товарищ Грунин! - обратился он к сидевшему в зале темно-русому землемеру. - Технически сможем все обмерять и размежевать?
       - Сможем, товарищ комиссар! - бодро ответил Грунин, привстав. - Мы народ привлечем, простейшие методы применим. Справимся, было бы решение... и установки.
       - Будет решение и установка! - уверенно заявил Греков и снова бухнул кулаком о трибуну, затрещала перебитая доска, в зале шумно зааплодировали, Сергей больше всех колотил ладони, пока почувствовал боль в мякотях.
       После перерыва и прений, комиссар Греков внес на рассмотрение съезда проект решения. В нем предусматривалось, что вся земля по обществам должна быть измеряна и простолбована на десятины по 2400 квадратных саженей в каждой. Допускается учитывать местные условия и выбирать линейные размеры десятины: сорок на шестьдесят, тридцать на восемьдесят саженей, но ни в коем случае не практиковать "сороковок" (Так назывались "десятины" размером сорок на восемьдесят саженей).
       - За "Сороковки" будем судить как за посягательство на народное имущество и достояние! - репликой предупредил Греков. - И как за обворовывание народа, своих соседей...
       Далее в проекте решения предусматривалось землю давать всем по половине десятины на душу, сохранив границы волостей на период ярового сева в неприкосновенности. Границы земельных дач между селами и деревнями упразднить, чтобы излишек земли в обществе можно было безболезненно передать недостающему фонду другого общества, нуждающемуся в ней, в земле.
       Оставшуюся землю в волостях после надела зачислить в запасные фонды, которыми будут ведать уездные и волостные земельные комиссариаты.
       Рекомендуется принять все меры помощи и взаимопомощи, чтобы не осталось без обсеменения ни одной десятины земли. Поощрить агитацией и почетом посев свеклы на сахар, каковую в посеве контрактовать, особенно по трудовым артелям и коммунам, каковых, если одолеем дробовиков-эсеров и максималистов, которые рвутся разграбить по кускам все барские имения, намечено создать в уезде к осени двенадцать.
       В уезде имеется здоровая почва для коммунистического хозяйства, учитывая большой процент малоземельных крестьян и наличие большого числа экспроприированных дворянских владений.
       При голосовании за проект, воспользовавшись всеобщим накалом, Сергей тоже поднял обе руки "За". Против голосовало лишь четыре человека, девять делегатов воздержались. Среди них был и Снопков Семен Иванович из деревни Екатериновки, ранее принадлежавшей сенатору Похвисневу.
       Снопков потом ехал со съезда вместе с лукерьевцами и всю дорогу, чуть не до кулачного боя, спорил с Иваниковым. Этот доказывал, что имения теперь надо обязательно не разрушать, а использовать под культурные хозяйства и под школы с трудовым обучением, а Снопков плевался, как верблюд, и бубнил свое:
       - Помещики нам глаза до крови намозолили. Так это даже удовольствие, что мы их имения теперь под корень сносим, в пыль и прах обращаем, чтобы духу не было. Вот, поглядите на нашу работу! - он показал рукой на обгорелую аллею из тополей, которая вела к серым и красным холмам пыли, щебня, пепла. Посреди этих холмов разрушения, недалеко от плотины пруда, чернел остов сгоревшего паровика с похиленной на бок трубой. - Наши мужики и солдаты разнесли это имение Похвиснева. И не нужно нам больше никаких государственных "культурных хозяйств". Это все равно помещики в иной форме...
       - Да не плети же ты чушь несусветную! - ткнул его Тихон Михайлович кулаком в плечо. - Кулак ты, али кто?
       - Пошли вы к черту, большевики! - Снопков сердито вывалился через грядку из саней и зашагал по грязи и мокрому снегу, не оглядываясь и не попрощавшись.
       Сергей потянулся было к "маузеру", но сейчас же отдернул руку и хлопнул кнутом лошадей, чтобы поскорее уехать подальше от Снопкова. В груди Сергея болели и боролись разные противоречивые чувства, вспыхнувшие еще на съезде. "Как же это так? - делегатами от крестьян приехали на уездный земельный съезд, руководимый большевиками, а сами по-разному думали и хотели, - тревожился и волновался Сергей: - одни говорили от раздели всей земли по душевым спискам, другие настаивали лишь на разделе одной помещичьей и церковной земли, чтобы крестьянскую не трогать. А вот этот, Снопков, на съезде совсем воздержался, а теперь агитирует и посылает большевиков к черту..."
       Будто бы отвечая мыслям и вопросам Сергея, Тихон Михайлович с досадой плюнул вслед Снопкову и проворчал:
       - Вот таких сволочей все еще избирают на земельные съезды!
       - А ты его разве знаешь? - спросил Иван Ильич, выпроставшись из тулупа, в котором дремал почти всю дорогу и в спор не вмешивался.
       - Знаю. Это кулачек! - голубые глаза Тихона Михайловича потемнели, по белобрысому лицу со светлыми усиками разлилась краска гнева. - Кулачек и правый или левый, черт их поймет не бивши, эсер...
       - Жизнь размежует, - сказал Иван Ильич и зачем-то клацнул два раза рукоятью затвора, потом снова спрятался в овчине огромного воротника тулупа.
       ... Заслушав доклад делегатов, лукерьевский сход постановил объединить всю землю вместе, порезать на десятины размером сорок на шестьдесят саженей и разделить по душам.
       С утра до вечера копошились в поле люди. Провешивали, выравнивали линию. Сергею поручили вести под уздцы впряженную в плуг лошадь.
       - У парня глаз на ровном прицеле, - посмеивались мужики, - не искривит межу...
       - О-о-о, у Сережки "маузер"! - шутливо восклицали некоторые. - Попробуй тут, искриви...
       Стало, в конце концов, поле похожим на шахматную доску. Наконец, подготовились к дележу земли, собрались у школьной лестницы, ведущей на чердак.
       Сережке дали почетную задачу - объявить технику дележа.
       Взобравшись на третью ступеньку широкой дубовой лестницы, чтобы все его видели и слышали, Сережка показал людям крохотный желтый бочоночек с номерком (Такие применялись при игре в "лото").
       - Называется жребием, - сказал торжественно, стараясь, чтобы его дискант хоть немного походил на мужской бас, отчего в горле першило, позывало на кашель. - Пряшник Лаврентий Михайлович постарался для общества, выточил...
       Все с уважением оглянулись на Пряшника, которого на селе звали просто "Лаврухой". Это был невысокий мужичек со смеющимися карими глазами и негритянскими курчавыми волосами и такой же недлинной бородой.
       - Спасибо тебе за старание для общества! - кричали мужики. - За миром не пропадет...
       - Как только подойдем мы к какой-нибудь десятине, - продолжал Сергей, потрясая мешочком с гремевшими в нем жеребьями, - так мальчишка, человек без всякого умысла и в полной своей неиспорченной честности, вынет из сумки один жеребок. На нем номер. Номер этот громко называется, чтобы все слышали. Писарь сейчас же посмотрит по списку, кто значится из нас под этим номером, вот тому и считается десятина выпавшей на счастье. Паши на здоровье, сей, во имя Советской власти!
       - Хорошо придумано, удобно! - крякали и радовались мужики, что Октябрьская революция так просто и понятно разрешила вопрос о земле, самый больной из всех крестьянских вопросов.
       - Ничего тут хорошего нет, - на сходке выступил сорокадесятинник Монаков Петр Михайлович и угрожающе заявил: - Мы все понимаем, но делить свою землю с вами не пойдем...
       - А мы без вас разделим, - пробасил Байбак. - Теперь у нас все готово - и десятинки нарезаны, и жеребочки наточены и технику раздела мы усвоили... Правильно, Петровский? - спросил он принятого недавно в общество солдата из Репецкой Плоты.
       - А как же, правильно. - Ответил тот и притопнул смазным сапогом. - Не даром же старались, с цепью да с саженью ходили по полю. Разделим и без всяких разговоров возьмемся овес сеять...
       - Вы разделите, посеете, а мы готовый урожай уберем, - продолжал стращать Монаков, ему подкрикивали Ерыкала и Галда, некоторые другие. - Француз, да японец с немцами и гайдамаками всю нашу жизнь к осени изменяют. Вот увидите...
       - Да чего они нас пугают? - закипятился Иван Осипович, забегал среди мужиков. - Давайте их не испугаемся, давайте пойдем...
       Сход не испугался, двинулся в поле делить землю. А на окраине осталась кучка разгневанных кулаков. Они были злы, жестоки, но бессильны остановить общество, ведомое большевиками.
       - Наши скачут, наши скачут! - закричали вдруг кулаки и начали бросать шапки в воздух, засвистели, заулюлюкали.
       По дороге из Больших Бутырок действительно мчалась кавалькада вооруженных людей. Кулаки, вероятно, заранее знали об этом, почему и упорно противились выходу лукерьевцев в поле, а теперь радостно приветствовали своих союзников.
       Один из всадников, отделившись от кавалькады, подскакал к группе кричавших кулаков, перебросился с ними несколькими словами, потом повернул снова к кавалькаде и помчался вместе с нею наперерез продолжавшей двигаться колонне лукерьевских мужиков. Через двор Чернова, по огородам Галды и стражника Пули всадники вырвались на Покровскую дорогу и галопом повернули навстречу колонне.
       - Стоп, ребята, сто-о-оп! - кричали всадники, закупорив весь проход мимо дома Ерыкалы. Среди вооруженных Сергей узнал больше-бутырского торговца, Ивана Рыбчонка. Небольшого роста, рыженький и синеглазый мужичонка с охотничьим ружьем, переброшенным на ремне так, что оно оказалось поперек груди. Под крохотным Рыбчонком танцевала сытая огромная вороная кобыла.
       С правого бока гарцевал на чалом гривастом жеребце екатерининский знакомый, Снопков, с раздвоенной русой бородой и в солдатской папахе с полуотвернувшимся левым бортом. За спиной у него болтался карабин.
       Левее Рыбчонка, на прогнувшейся спине кряхтевшей от тяжести рыжей брюхатой кобылы сидел без седла, на белесом потничке, утушистый мордастый Устин Головакин из села Останино. Этого все знали по его преудивительной силе и способности убивать лошадь одним ударом кулака между ушей. За широким поясом Устина торчало несколько рукоятей револьверов и огромный тесак, во рту дымила и трещала самокрутка, набитая табаком с конопляными семечками: Устин любил курить "со стрельбой".
       Среди других всадников, знакомых и незнакомых, ни одного не было с пулеметом, хотя трое имели винтовки, но остальные вооружены старинными дробовиками и даже двумя кремневыми ружьями. Так что даже Сергей, не говоря уже о солдатах-фронтовиках, понял, что у конников не имеется огневого превосходства перед лукерьевцами, вышедшими на дележ земли с оружием: тринадцать винтовок да еще у Сережки "маузер" с полной обоймой патронов.
       - Не знаете разве о текущих моментах? - начал высокопарную речь Снопков, гарцуя на жеребце перед головой остановившейся колонны. - Немцы идут, гайдамаки идут... Понятно вам международное положение? И в этом смысле не трожь крестьянскую землю по душам, пусть останется по старой сбруе, кто как сеял. Если же побаловаться душа вырывается из ребер, айда с нами, на Покровское. Там затевают большевики племенной рассадник, позахватят для него всю землю экономии Арцыбашева...
       - Это неплохо, если племенной рассадник, а то у нас коровенки и лошаденки измельчали, - выкрикнул Иван Ильич, держа свою винтовку за спиною. Другие люди, которые с оружием, проталкивались вперед, сгущались в один кулак, пока шли переговоры.
       - Дурак! - резко возразил ему Рыбчонок. - Большевики тянут вас в кабалу, а вы не замечаете. Даже "Правда" пишет, что в Курской губернии не хватает инвентаря для посева, поэтому крестьян сгоняют в дружины и коммуны по совместной обработке земли...
       - Я читал "Правду", - возразил Васька Чеботарев. Его большеносая голова в черной треухе со звездочкой торчала над всей колонной, руками он щупал револьвер за поясом и длинную кривую саблю в обтянутой зеленой парусиновой ножен, медленно продвигался среди сгрудившихся людей поближе к всадникам. - В "Правде", в порядке вещей, по иному написано. Не сгоняют крестьян, как вы перевираете, а "Крестьяне решили поэтому образовать дружины и коммуны для совместной обработки земли". И ничего тут плохого нет. Я, в порядке вещей, самолично ездил в несколько мест для удостоверения собственным глазом. Был в знаменском имении Егорова и видел, туда, в Григорьевскую сельскохозяйственную коммуну, люди охотно идут, чтобы не попасть в кабалу к Луке Шерстакову, который раньше, в порядке вещей, хозяйничал в Знаменском до самой Егоровой мельницы. Был я и в деревне 3-й Быстрец, в Брушвитской трудовой коммуне... Хорошо народ устраивается, так что вы нас большевиками не пугайте: мы сами записались в большевики, свою дружину составили...
       - А вы чьим именем действуете, что нас решили останавливать? - напирал тем временем Тихон Михайлович на Рыбчонка. Тихон Логвинов, здешний кузнец, похожий на молдаванина, выставил винтовку, держал под прицелом Устина Головакина и ругал его, что он уже с год не расплачивается за "обушеванное" колесо телеги и за круговой поков двух лошадей. Устин крутил головой, молчал. - Кто у вас главный, скажите мне...
       - Я есть главный! - вытаращив глаза и пришпорив кобылу, закричал Рыбчонок. - К оружию!
       Молниеносно произошли два действия: всадники сорвали с себя оружие и нацелились на людей, а лукерьевцы охватили всадников широким кольцом, готовые броситься и стащить их с коней.
       - Разойди-и-ись! - жиденьким голоском кричал Рыбчонок, поняв, что против него более мощные силы. - Разойдись, стрелять прикажу! Мы действуем именем народной крестьянской власти социалистов-революционеров! Разойдись!
       - Бей их, руби лопатами, стреля-я-ай! - не помня, как это получилось, закричал Сережка и засуетился со своим "маузером".
       Устин Головакин первым выстрелил в воздух и рванулся на своей кобыле через толпу. За ним, также стреляя в воздух и сбивая людей конскими грудями, ринулись другие всадники.
       Не целясь, Сережка бухнул из "маузера", потом грохнули винтовки. Было видно, как всадники, погоняя коней, пригнулись к их гривам и мчались за "Провальную яму", чтобы поскорее скрыться в лощину от пуль. Они с перепугу не разобрались, что лукерьевцы стреляли поверх голов, для острастки, ни в кого не целились.
       После этого случая и удачного раздела земли, Таня часто рассказывала на селе о былях и небылях, всякий раз подчеркивая, что все дело в ее брате, в Сережке, у которого "маузер".
       Слушатели добродушно посмеивались.
      

    31. ГОДЫ БОЕВЫЕ

       Как только в Старом Осколе расклеили декрет об организации Рабоче-Крестьянской Красной Армии на добровольческих началах, матрос Балтики, Петр Горелов, собрал молодежь Пушкарки, Ямской, Гумен на митинг.
       - Нечего нам сидеть возле женских юбок и на кулаков горбячить! - кричал он пронзительным козлетоном, колотил себя кулаками в грудь. - Давайте я поведу вас к военному комиссару Лазебному на запись. Да здравствует Красная Армия и мы, ее добровольные красноармейцы!
       На митинг, по тревоге "Факел", сбежались члены Союза Рабочей молодежи. Они заподозрили, что слободские "ухари" и понаехавшие в город буржуи из разных северных губерний затеяли бунт.
       К такому подозрению имелось много оснований. В городе не было никакого паспортного режима, здесь беспрепятственно устраивались на житие петроградские и московские интеллигенты и люди "свободных профессий", провинившиеся перед центральной властью, офицеры и юнкера.
       Беглецы притворялись покорными и лояльными к Советской власти, охотно, казалось, вносили пожертвования в фонд помощи сиротам и на организацию детских домов, покупали сами разноцветные революционные флажки и жетоны по кружечному сбору, продавали на вечерах благотворительности и во время гуляний, в большом количестве распространили они среди раненых в госпиталях красочный серебряный жетон, изготовленный фабрикой Д. Кучина в Москве в 1917 году. На лицевой стороне жетона, похожего формой на боевой щит, обрамленный эмалированными голубыми виньетками, золотыми выпуклыми буквами написано: "Да здравствует 1917 год Свободная Россия!" В центре жетона перекрещены два красных эмалированных флажка на золотых древках. Размер жетона - два на два с половиной сантиметра.
       - Покупайте, граждане! - агитировал приезжий курчавый шатен, которого звали все художником Рафаэлем, предлагая жетон за пуд муки или за три рубля деньгами. - Чистый сбор пойдет на прокормление душевнобольных в Сапоговской психиатрической больнице и на развитие внешкольного и дошкольного образования. Кроме того, владельцы нашего жетона войдут золотым фондом в историю, будут в старости обеспечены самыми большими пенсиями... Тоже и в музеи можете сбыть когда-нибудь по дорогой цене: чем менее образован директор, тем больше заплатит...
       Этот веселый Рафаэль вскоре стал любовником Трифоновой Анны, которая давно стремилась к изысканному обществу. Так влюбилась в Рафаэля, что своего мужа, Михаила, прогнала на станцию Солнцево и устроила по пути его убийство на окраине села Свинец, выдворила от себя своего любовника-цыгана из Гусевки, а Рафаэлю напостоянно сдала все комнаты своих двухэтажных номеров на Белгородской улице и разрешила в любое время суток входить к ней в спальню за бордовыми драпри с шелковыми кистями и под охраной колоннады нарядных столбиков небесного цвета.
       Рафаэль оказался предприимчивым: написал на холсте углем и мелом портрет Анны Сергеевны во весь рост и в костюме Евы, после чего не стало ему отбоя от местных и приезжих красавиц, от кокоток и франтих. Начались вечера с танцами, именины с танцами и песнями, с играми в фанты и шарады.
       Рафаэль стоически выносил висение Анны целыми вечерами на его руке, понимал ее с полуслова и с полувздоха, внезапно исчезал с ней из зала в спальню. Возвращался оттуда, сияя усталыми глазами, снова танцевал с ней и только с ней: она была ревнива, ее боялись другие красавицы.
       Пожилые дамы раскладывали пасьянс или в затемненной комнате вызывали "духов" спиритуалистическими сеансами. На сеансах непременно бывали священник Михайловской церкви отец Иоанн и учитель Крученых из школы Ушинского. Они вносили в сеансы оживление, предваряя их "научными" беседами о том, что "дух есть сущность и первооснова всего мира. Он в своем развитии дал продукт, именуемый марксистами материей. В действительности же материи нет, есть перевоплощенный в вещах и людях дух, а бытие есть не что иное, как действующее сознание. Знаний нет на свете и быть не может, ибо пути Господни неисповедимы суть. Опорой человека есть вера в сущность бога, а вера движет всем, повелевает горами. Революция, потрясения, диктатура - все есть простой мираж и испытание крепости веры и человеческого духа. Верующие да спасутся, а мираж исчезнет, яко фата моргана, яко дым на ветру. Верьте духам, вызываемым из потустороннего мира, они укажут нам путь к избавлению..."
       Говоря это, отец Иоанн в усмешке кривил свои тонкие губы суслика: "Мы еще покажем себя в России, - шепталось в его душе. - Мы еще проучим большевистское потомство". Он подсаживался к столу, упирался сухоньким указательным перстом в тарелку и вдруг закрывал от удовольствия глаза: его рука перекрестилась в мраке с теплой голой рукой купеческой вдовушки, не щадившей денег на спиритуалистические сеансы и на обильную выпивку с закуской после них.
       - Хи, пхи-хи-хи, - с трудом удерживая смех, чтобы не слишком нарушать "таинственность" сеанса вызывая духов, пожимая соседку рукой за грудь, шептал ей отец Иоанн последние новости: - Был я на днях в Курске, у владельца жестяных мастерских Жуковского. Связи у него с начальством - прямо паутина, куда ни кинь. Особенно председатель Губсовнаркома, Забицкий, дружит с ним. Очень полезные для нас люди - Жуковский и Забицкий. Большевики все рот разевают на нашу собственность, а Забицкий их по рукам да по рукам. Мы за него даже молебен за здравие отслужили, когда он не допустил национализацию епархиального свечного завода в Курске...
       - А зачем вам этот завод? - в свою очередь шепнула дама на ухо отцу Иоанну. От жара дыхания в его ухе даже зачесалось, но не оторвался от губ шептавшей, прижался к ней с вожделением, слушал. А она продолжала: - Я же знаю, что вы грешите, содержите тайно свой свечной завод в здании пустой школы при Михайловской церкви, да еще при храме Покрова норовите...
       - Для прикрытия нужен епархиальный завод, для прикрытия, - отшептывался Иоанн. - Да и крамольники и богоотступники требовали не только епархиальный завод в Курске национализировать, но и свечные склады в уездах...
       - А-а-а, это уже опасно, - соглашалась дама и снова жарко дышала Иоанну в ухо, прогревая до самой "улитки". - А как же вам удалось ублажить Жуковскому. Знаю его, крутой, разве с архиереем разговаривал, а священников не зело чтил...
       - Мифы любит слушать и сказания библейские, легенды, коих знаю бесчисленно. Очень заинтересовался историей Сима, Хама и Иафета, сыновей Ноевых. Себя он считает от Сима и Иафета, от благородных прародителей, потому и богатство свое и почет признает за ниспослание бога, а народ нищих - хам есть и от Хама поколение. Им должно работать и повиноваться. Взбунтовались они в революции, а все равно рабами останутся. Я поддержал его в этой вере и утвердил духовно, вот и стали мы друзьями. Говорит он, что и сыновьям и внукам своим, всей породе Жуковских завещает библейскую историю эту, чтобы знали и держались в верхах, над народом грязным и гнули выю детям Хамовым...
       - Пхи-хи-хи, пхи, - снова чуть не засмеялся отец Иоанн, вспомнив переданный ему Жуковским рассказ Забицкого о заседаниях первого Курского губернского съезда Советов. Оказывается, скоро голод схватит большевиков за горло. Об этом говорили в докладах на съезде и председатель Губпродкома Гридин и содокладчик Сыщиков. Признались, что угрожают голодные бунты, и что для армии дано хлеба не более седьмой части наряда. А какой хлеб есть, большевикам покупать не за что: денежных знаков нету... Пхи-хи-хи-хи, нищие хамы... Но постановили в городах выдавать хлеб по карточкам, ежемесячно... Для лиц, приезжающих в города, постановили давать особые карточки на получение в месяц хлеба или 40 фунтов зерна...
       - Сохрани, господи, помилуй нас от очередей, - вздохнула дама.
       - Мы не стояли и не будем стоять, - ободрил ее шепотом на ухо отец Иоанн, - но и меры надо принимать для запаса: - Съезд решил, что комиссариат по продовольствию должен приступить к ликвидации частной торговли и к развитию пролетарских кооперативов... Вот и начнется паника, голод, бунт. Дай-то, господи, чтобы нам поскорее с большевиками расправиться... Пришлось мне на станции Черемисино часа два посидеть. Там мешочники дежурного Калистратова боем избили за помехи грузить хлеб в вагоны. С полтысячи мешочников, если не более. И все воинственные от голода. Вот чего революция наделала. А на Мармыжах до двух тысяч мешочников. Сидят себе у костров (растащили дрова с платформ и из штабелей) и пекут лепешки из муки на простой воде. Муку растащили из вагона для армии. Александров там начальник ходит, как в воду опущенный, боится слова сказать от себя, лишь грозится послать телеграмму комиссару службы движения и вызвать войска для борьбы с мешочниками...
       - А насчет моего дела как выяснено? - спросила дама. - Я же вам говорила, что Игнатов дешево предлагает мне Соковскую дачу, а Грачев - лес у Атаманского... Уверяют они меня, что закон о социализации будет неминуемо отменен...
       - Да, конечно, - замялся отец Иоанн. - Но для этого надо сначала ниспровергнуть большевиков, так что я, ради осторожности, советую повременить. Жуковский сказал мне, что Губернский Комиссариат Земледелия готовит строгое постановления в целях борьбы со спекуляцией землей и недвижимостью бывших собственников. Говорил он, что будут отобраны все планы, запродажные купчие крепости, дарственные акты и нотариальные проекты подобных документов, вводные во владения листы и все прочее, относящееся к недвижимому имуществу...
       - Что же тогда делать? - испугалась и задвошала дама, чуть не оторвав перста от нагревшейся спируталиальной тарелки. Но в пору опомнилась, что тогда "дух" не явится и не изъяснит высшей воли провидения, удержала перст на месте, прижалась ухом к губам к губам отца Иоанна.
       - Вижу я явление духа. Прозрачным призраком встал он в молчании над нами, - таинственно зашептал отец Иоанн. - Закройте очи и слушайте речение "духа". Что повелит, тому и быть...
       Услышав это слово, сказанное артистически таинственно, все сидевшие у стола закрыли глаза. В темноте прозвучало: "Голод идет, голод! Помогайте ему, в этом спасение от большевиков! Прячьте хлеб и купчие крепости! Прячьте денежные знаки и помогайте мешочникам увозить зерно из уезда! Помогайте Рафаэлю. Он есть агнец божий!"
       Говорил сам отец Иоанн, но никто не узнал его измененного голоса, будучи в сильнейшей степени экзальтации и самовнушения. А когда сдвинутый отцом Иоанном стол поехал по комнате и зазвенела тарелка, то отец Иоанн немедленно и на мгновение засветил карманный фонарик, и у всех создалось впечатление, что "дух" взмахнул огненными крылами и улетел.
       ...Буржуазная молодежь сеансы не посещала. Она кружилась в танцах, декларировала декадентские стихотворения Апухтина:
       "Черные мысли, как мухи,
       Всю ночь не дают мне покою:
       Жалят, язвят и кружатся
       Над бедной моей головою..."
       Иные пели под гитару романс Вертинского:
       "Ваши пальцы пахнут ладаном,
       В ресницах спит печаль..."
       Под шумок этих вечеринок объединялись беглецы в Старый Оскол из "высшего образованного и пикантного общества". Забавляя дам песенками Вертинского и декламациями Игоря Северянина "Ананасы в шампанском" или "Я гений - Игорь Северянин", кавалеры по знаку Рафаэля удалялись незаметно в задние комнаты номеров гостеприимной и ненасытной в любви Анны Сергеевны, там обсуждали планы свержения Советской власти, посылали своих представителей и принимали представителей от гайдамаков и буржуазной Центральной Рады. "Союз фронтовых офицеров" собирал и организовывал в Старом Осколе свои силы.
       Вот почему, инстинктивно ощущая нарастание опасности, прибежали члены Союза рабочей молодежи по своему боевому сигналу "Факел" на митинг слободской молодежи, приняв его за начало бунта и желая подавить в зародыше.
       Выяснив причину митинга, председатель Комитета Союза Рабочей Молодежи, Николай Шредер разъяснил в своей речи, что в Красную Армию нужно записываться и что этим будет заниматься Военкомат... Сейчас идите по домам, поговорите с родителями и, час добрый, в Красную Армию!
       Пашка Кондрашов с улицы Комаревка в слободе Ямской, Мишка Маханев с Воронежской улицы города Старого Оскола, Василий Кандауров из слободы Гумны и еще несколько ребят решили прямо с митинга идти в уездный Военкомат на запись в Красную Армию. Проводили они домой своего товарища, Андрея Силкова, чтобы он посоветовался с домашними, сами ожидали на улице.
       В доме у Силковых поднялся плач, когда узнали о намерении Андрея. Начали уговаривать и отговаривать, но парень стоял на своем.
       - Вступлю добровольцем в Красную Армию, - снова и решительно заявил Андрей домашним. - Мне девятнадцатый год. Надоело мне кулацким быкам хвосты вертеть да ярмо настраивать. Пускай сами пашут, пускай сами и свой скот стерегут! - бухнул дверью, выбежал к ожидавшим его на улице товарищам.
       Записаться в Красную Армию оказалось не так уж легко и просто.
       Правда, военный руководитель Анпилов Андрей Павлович из бывших штабс-капитанов, узнал Андрея Силкова (приходилось Андрею работать на личной маслобойке у этого старорежимного офицера, угодил...) и сказал:
       - Сейчас всех вас запишем, нам нужно число...
       Но тут вышел из кабинета сам военный комиссар Лазебный.
       - Не одно число нужно, а и качество, - сказал он и кивнул слегка Анпилову головою. Тот вышел, а Лазебный, покручивая свои казачьи усики, потребовал рекомендации, различные справки, которых не оказалось.
       - Да мы же помогали "Смольному", - возразил Кандауров. - Помните, контрибуцию...
       - Вы мне тут голову не морочьте! - подняв голос, прикрикнул Лазебный. - Контрибуцию! Я еще не забыл, как вы проспали одно дело... Вот как! Идите за рекомендациями, так не зачислю...
       Да так и затянулось дело до конца февраля и до половины марта, когда сразу обрушилось на Старый Оскол несколько несчастий.
       "Союз фронтовых офицеров" все же устроил заговор и подготовил восстание против Советской власти. Собрались заговорщики в "биоскопе" Грекова под видом просмотра "туманных картин".
       Но их планы были выданы ревкому горничной купца Мешкова и самим капитаном Мешковым, командовавшим в это время пулеметным подразделением, так что здание "биоскопа" было оцеплено красногвардейцами под руководством Василия Шабурова и командира пулеметной команды Мешкова.
       Группой Союза Рабочей Молодежи руководил в этой операции подавления мятежа офицеров председатель комитета Мамонов Кирилл, сын сапожника.
       Среди арестованных заговорщиков оказался и бывший жандармский вахмистр Кичаев, с которым подпольщик Шабуров, пользуясь фальшивыми документами на имя макеевского рабочего Севостьянова, еще в 1916 году играл в шашки и сумел обмануть вахмистра, избежать ареста.
       - Тьфу, анафема! - ругался Кичаев, узнав Шабурова. - Если бы я тогда знал, с кем имею дело, отыгрался бы ты, хлюст, в шашки...
       - Но, оказывается, не я, а вы отыгрались, - бросил ему Шабуров в ответ, кивнул конвойным: - В тюрьму его!
       - В тюрьму мы пойдем, пойдем, - огрызался Кичаев, которого красногвардейцы потащили под руки. - Но вы берегитесь, большевички. Агафон Яковлевич Дроженко точит нож на вашу шею. Скоро придет сюда с Дону, придет...
       - Всем приказываю сложить, сдать оружие! - закричал Василий Шабуров. - Здание окружено, ваше положение безнадежное...
       Неожиданно трахнул выстрел, и человек в пальто военного покроя повалился чуть не к ногам Шабурова. Пистолет, которым он стрелялся, сверкнул на полу.
       - Пистолет подайте мне, обыщите самоубийцу. Кто он?
       Красногвардеец подал Шабурову пистолет, но при попытке обыскать застрелившегося, был оттолкнут от него учителем Крученых, бывшим членом Исполкома Уездного Совета Крестьянских депутатов.
       - Не смейте прикасаться! - закричал Крученый и подбежал к Шабурову. - Погиб, не желая терпеть ваших мерзостей, мой гость, подпоручик Яблонов...
       - Яблонов? - переспросил Шабуров, вспомнив, что о подпоручике Яблонове говорил в свое время Орлов председателю Укома РСДРП(б) Щенину и высказал подозрение, что Яблонов прислан в Старый Оскол гайдамаками. - Ну, собаке и смерть пусть будет собачья...
       - Как социалист-революционер, я протестую! - завопил Крученый. Он, щупленький и юркий, с небольшой черной бороденкой и маленькими желтоватыми глазками, смешно выпятил острую петушиную грудь и шагнул на Шабурова, сунув руки в карман пальто. - Я протестую против нарушения демократии и свободы собраний! Вы пришли сюда обыскивать нас и выворачивать карманы. Миллионы отобрали, теперь вам копейки потребовались, денежные знаки потребовались. Я вам их дам...
       Василий Кандауров успел схватить Крученых за руку и вырвал пистолет. Тогда эсер сразу присмирел, послушно отошел в угол, где уже стояло несколько разоруженных заговорщиков. Покосился оттуда на дверь и поежился: хищно смотрели в зал рыльца двух станковых пулеметов, посверкивали в дверях штыки красногвардейцев. Прорваться невозможно.
       Тем временем к Шабурову подвели человека, втолкнутого в зал с улицы.
       - Задержан слободской молодежью! - доложил красногвардеец. - В "биоскоп", наверное, спешил, но влип в засаду к Андрею Силкову и к Пашке Карташову, к ребятам... Там их много.
       Задержанный был высок, в касторовом пальто на лисьем меху, в каракулевой шапке, но в армейских сапогах с высокими подборами. Он покосился на труп Яблонова, потом смело глянул на Шабурова.
       - Ваша работа?
       - Нет, он сам застрелился, - хладнокровно сказал Шабуров. - А вы, Сазонов, зачем пожаловали в город, в пальто обрядились?
       - Вы же не поверите, что я хотел в этом зале встретиться за чайным столом с нашим общим знакомым, поручиком Шерстаковым? - насмешливо сказал Сазонов. - Впрочем, я не хочу объясняться с человеком, который до революции жил под краденой фамилией, а теперь уничтожает цвет офицерского корпуса императорской армии...
       - Сазонов, не ломайтесь! - прервал его Шабуров. - Вы дезертировали из 25-го Смоленского полка и сбежали к Каледину. Теперь вы вернулись с Дона для участия в антисоветском мятеже. Вы ответите за это перед судом революционного трибунала. Уведите его, в тюрьму!
       Когда обыск и разоружение были закончены, внимание Шабурова привлек шум у главного выхода, он подошел туда.
       Человек в голубом пальто с бобровым шалевым воротником, доходившем ему узкими бортовыми скосами до живота, стоял перед Мешковым с обнаженной кудрявой головой и жестикулировал зажатой в горсти шляпой.
       - Вы отвечать будете, вы не имеете права! Я человек свободной профессии, художник, и мне требуются к кисти и карандашу всякие атрибуты, в том числе и пистолет требуется в качестве макета. Ведь в наши, переживаемые нами годы боевые всесокрушающей революции многие заказчики желают быть написанными с пистолетом в руке. Вот, например, красавица Чечулина...
       - А вы мне зубы не заговаривайте, свободный художник! - прервав его, прикрикнул Мешков. - У вас отобрали не макет, а полновесный "Смит-Вессон", набитый патронами с крупнокалиберными пулями...
       - Провокация! - рьяно закричал курчавый шатен. - У меня был макет в кармане, а вы подсунули настоящий револьвер...
       - Кажется, честь имею видеть господина Рафаэля? - насмешливо спросил Шабуров. - Постоялец Анны Сергеевны и организатор совещания, то есть "просмотра" туманных картин...
       Рафаэль покосился на Шабурова, узнал его и немедленно надел шляпу.
       - Ну что ж, отправляйте в тюрьму. Искусство требует жертв...
       Красногвардейцы всунули Рафаэля в группу арестованных и повели всех под конвоем в тюрьму.
       - А этого куда? - кивнув на труп Яблонова, спросил Мешков.
       - На дроги, на кладбище! - бросил Василий Шабуров и начал хмуро наблюдать, как мимо него шли разоруженные и арестованные мятежники. "Арест в наше время означает расстрел, - подумал и вздохнул. - Рафаэль прав: "Годы боевые". Сколько еще их будет впереди..."
       Не успели подавить "Союз фронтовых офицеров", как вспыхнул бунт унтер-офицеров всех призванных по уезду четырех возрастов. Во главе бунтовщиков оказался казацкий Лаптев, ускользнувший от ареста в "биоскопе" Грекова вместе с Шерстаковым. И вот теперь они взмутили унтеров, действуя осторожно через подставных лиц.
       На сборном пункте унтера окружили военного комиссара Лазебного и полувзвод красногвардейцев, выставили требование выдать им со склада при Совете винтовки и все собранные по контрибуции деньги для раздачи тем, у кого они были взяты.
       В это время снова, по сигналу "Факел", всполошилась молодежь под руководством Комитета Союза Рабочей молодежи. Прибежали молодые боевики из Казацкой, из Стрелецкой, с транспорта. Как и при подавлении офицеров, снова в подавлении бунта унтеров отличился Андрей Силков с товарищами: они подняли слободы Ямскую и Гуменскую на защиту Совета, вывели народ на улицу с ружьями, с вилами, с дубьем.
       Главари бунтарей скрылись, рядовые участники начали разбегаться под натиском молодежи и выстроившихся по тревоге красногвардейцев и пулеметчиков.
       Через час порядок в городе был восстановлен.
       После этого случая записали в Красную Армию добровольцами всех участников подавления мятежей без всяких рекомендаций, просто за боевой подвиг.
       Оделись в военную форму, надели фуражки с красными звездами члены Союза Рабочей молодежи - Кандауров Василий, Павел Кондрашев, мечтавший стать красным генералом, молодежный поэт Вильгельм Ильстер - мечтатель о службе в Военно-Морском Флоте, Мамонов Кирилл, Картосевич, Гранкина Мария, Шредер Николай, Воронин Иван, Аникин Николай, Рябцев Степан и многие, многие десятки, в том числе и Малявин Александр с печальным смуглым лицом, подвижной Андрей Силков со своим соседом Петром Кровельщиком.
       Был уже март. Настроение масс становилось нервозным. "Немцы с гайдамаками идут на Белгород, - шептали на базаре нищие и гадалки. - Они займут Курск, придут в Старый Оскол..."
       А положение и в самом деле было тяжелым. Старо-Оскольская газета "Меч свободы" 10 марта писала: "Немцы вторглись на Украину... Взят Киев... Пролетарии мира! Рассейте нависшие тучи! Зажгите новые яркие факелы! Зажгите факелы!"
       Создан Курский фронт.
       Появились в Старом Осколе первые отступающие с Украины отряды Красной Гвардии и Красной Армии. Под городом развернулось формирование армии, в банк поступили золотые запасы и многие ценности, эвакуированные с Украины.
       Немцы и гайдамаки продвинулись на 70 верст вглубь Курской губернии, анархисты пытались захватить власть в Курске. В ряде уездов губернии началась новая кулацкая Вандея.
       ... Старый Оскол ощетинился штыками. На площади обучались роты Социалистического полка Курского направления.
       Третий земляческий батальон старооскольцев решено было отправить на станцию Поворино оборонять Царицын против войск генерала Краснова. Командование батальоном вручили Лапину из слободы Казацкой, бывшему штабс-капитану, который искусно скрывал свои антисоветские настроения. Первую роту отдали в руки сына купца Архипова, состоявшего в тайных связях с Шерстаковым и покойным гайдамакским агентом Яблоновым. Это выяснилось потом, когда в бою под станцией Урюпинская Лапин и Архипов изменили и завели батальон в окружение. Архипов при этом перешел к белым. Лапин был арестован и расстрелян в Курске. Остатки батальона влились после этого в Первый Орловский Железный полк.
       Не знали старооскольцы, какой будет судьба земляческого батальона и его бойцов, когда тысячами вышли проводить этот батальон регулярной Красной Армии, составленный из старо-оскольских добровольцев.
       Среди 750 человек в военной форме и с винтовками был также гуменский парень, Андрей Ефремович Силков.
       Загрохотал поезд, увез далеко-далеко Андрея с товарищами. А на перроне все стояла и стояла девушка в клетчатом шерстяном платке и черной плюшевой жакетке. На ладонях она держала фотокарточку, то и дело бросая взгляд карих задумчивых глаз то вдоль сверкавших рельс, по которым удалился поезд, то на фотографию Андрея, которого любила.
       Андрей стоял в новом красноармейском обмундировании. Высокая фуражка, прозванная "капитанкой", звездочка на лобовине околыша. Поверх саржевой гимнастерки - широкий ремень с пряжкой. Саржевые брюки полугалифе заправлены в высокие голенища сапог.
       "Вот, вчера еще были вместе, а теперь... - Мысли у девушки были горькие, жгли сердце. - Небось, не встретимся больше: война и война, нету ей края..."
       В это время Василий Кандауров был послан в другое место: в составе партизанского отряда "Молния" под командованием братьев Марка и Арсения Кабановых, носивших матросскую форму Балтики, он бился против контрреволюционный мятежников в городе Короча.
       Мятежниками из числа кулачества и царских офицеров руководил князь Мещерский.
       В отряд "Молния" влилось более ста коммунистов и беспартийной бедноты из города Корочи и окружающих сел. Привел эту сотню коммунист села Ситное, Семен Андреевич Чернов.
       После разгрома мятежа князя Мещерского, партизанский отряд "Молния" был влит в Первый Орловский Железный полк.
       В бою с красновцами полк занял под Воронежем село Курлак, батальоны хлынули на позиции белых в селе Чигла.
       Силков Андрей бежал с винтовкой наперевес рядом со своим земляком, Василием Кандауровым. Вдруг разорвался снаряд, в глазах потемнело.
       Тяжело раненого Андрея сдал Василий Кандауров на руки санитарам, а вскоре и сам получил тяжелое ранение в правую ногу.
       Лежали они в госпитале на станции Анна, потом - в Воронеже, где им и другим раненым, в том числе и Малявину какие-то жертвователи подарили жетоны, выпущенные фабрикой Дмитрия Кучкина в Москве с лозунгом демократии: "Да здравствует 1917 год Свободная Россия!"
       По излечении получили отпуск в Старый Оскол: Кандаурова зачислили в запасной батальон, расположенный на Соковской даче купца Игнатова, вблизи города. Силков попал в караульную роту.
       Шли годы боевые.
      
      
      
      
      
      
      

    32. СТАРООСКОЛЬСКИЙ БРОНЕПОЕЗД

      
       В железнодорожном депо Старый Оскол, поеживаясь от холодной сырости, рабочие с утра толпились у расклеенного на стене воззвания Курского военно-революционного полевого штаба.
       Машинист Кузьма Лихачев, рослый черноволосый человек с тревожными карими глазами, читал громким суровым голосом: "Товарищи, освобожденные от цепей самодержавия! Курский военно-революционный полевой штаб, стоя на страже обездоленного голодного, раздетого трудового народа, призывает вас взять в руки оружие, взять в руки красное знамя социальной революции и мощным порывом влиться в партизанские отряды..."
       - Погоди-ка, - перебил машинист Иван Расынский тихим женским голосом. Сутулясь и растирая пятерней кожу на бледном сухощавом лице, он вплотную приблизился к Лихачеву. Рабочие переглянулись. Они знали о привычке Расынского обязательно покопаться в любом вопросе, уточнить все тонкости, посоветоваться с кем-нибудь, почему еще более притихли, чтобы всем была слышна негромкая речь Расынского. А он продолжал: - Бумагу мы наизусть выучили, сколько дней висит. Но, скажите, в натуре представляет из нас кто-нибудь, как железнодорожникам мощным порывом влиться в партизанские отряды? А-а-а, вот и оно. Вижу я вон Шабуров идет, из Ревкома... Давайте потребуем разъяснения...
       - Ну и правильно! - резким голосом поддержал помощник машиниста, Николай Бреус. - Я сейчас покличу Шабурова. Впрочем, кричать неудобно...
       - Я сбегаю за ним, позову, - сказал русый сероглазый кочегар Беликов, восемнадцатилетний парень из тимского села Репец. - Можно?
       - Беги, Тихон, беги! - в несколько голосов поощрили машинисты, потом начали хвалить вслед. - Боевой парень, уважительный. Помните, в шестнадцатом году определялся он в молотобойцы и вогнал в удивление нашего кузнеца, Дмитрия Силаевича?
       - Ну, как же, помним. Силаич дал ему кусок железа и приказал для пробы гвоздить кувалдой, а Тишка в амбицию: "Чего же это без толку железо избивать? Давайте откуем полезное..." Силаевич было шерсть дыбом, что мальчишка противоречит, а начальник депо, Конопатский, заинтересовался. "Пусть, говорит, откует, посмотрим..." А Тишка взял да и отковал болт. Разрядная работа. Конопатский похвалил, Силаевич Тишку по плечу похлопал. А у него это было вроде награды.
       - Как же оно так? - спросил кто-то из новичков. - Без обучения и болт...
       - Кто тебе сказал, что без обучения? - возразил неуклюжий с виду, высокий и плечистый Бажинов Дмитрий. - Тишка с четырнадцатого года работал молотобойцем в учении у кузнеца Захарова. Потом мы с ним познакомились - наши елецкие ребята - Будукин Иван, Кудрявцев Николай, Засыпкин, посоветовали в депо. Все несколько выгоднее парню: а в депо стали платить сорок пять копеек в день...
       - Здравствуйте, товарищи! - подойдя вместе с Беликовым к рабочим, поздоровался Шабуров. Ему ответили гулом и в разнобой, будто внезапно загудели пчелы в улье. Шабуров понял, что рабочие чем-то недовольны. - Я и сам хотел зайти в депо, но только попозже, а вот этот парень, - кивнул на Тихона, - настоял подчиниться рабочему классу, идти немедленно. Пришлось... Что же вы хотели сказать мне?
       Железнодорожники изложили Шабурову свои вопросы и сомнения, он задумался: "Стоит ли сказать прямо здесь о решении Ревкома или поговорить сначала в Комитете? Пожалуй, стоит. Выполнять придется ведь не Комитету, а вот этим людям..."
       Прищурив карие глаза и поправив широкую перевязь, на которой висела согнутая в локте незажившая после ранения рука, Шабуров сказал:
       - Оказывается, мнение Ревкома совпадает с вашим мнением, товарищи. Вы не знали, как помочь партизанам, мы тоже затруднялись, какую вам предложить форму. Но теперь ясно. На Ревкоме был и ваш товарищ, Сверчков. Вы его знаете. Так вот, приказом  15 Курского Военно-Революционного полевого штаба предусмотрены добровольческие формирования артиллерийских и бронепоездных команд...
       - Бронепоездных? - спросило сразу несколько голосов. - Значит, бронепоезд нам дадут?
       - Бронепоезд не дадут, - махнул Шабуров рукою. - Но Главковерх Антонов одобряет создание таких команд. У вас подходящие условия создать команду бронепоезда. Мы вам уже командира бронепоезда подобрали, Кирилла Жигулича. Из флота человек, с механикой знаком и вообще боевой товарищ... Машинистов у вас своих хватит, хоть отбавляй. Боевые кочегары тоже найдутся. Вот, например, Беликов будет хорошим кочегаром бронепоезда...
       - Хороший, не спорим, - одобрительно прогудели голоса. - Но и механик потребуется, команда смазчиков, если всерьез формировать команду...
       - Ревком серьезно подходит к делу, - заверил Шабуров. - Мы порекомендовали на эти должности участников восстания против царя на крейсере "Очаков" в девятьсот пятом году: Сорокин Кузьма будет главным механиком, Анпилов Константин возглавит команду смазчиков. А насчет рядового состава, думается, дело не станет...
       - Не-е-ет, не станет, - сурово сказал Лихачев. - Каждый железнодорожник пожелает в добровольцы...
       - Между прочим, товарищи, нам разрешили оплачивать добровольцев, - пояснил Шабуров: - по двести рублей в месяц, да еще по пятьдесят рублей на нетрудоспособных членов семьи... Это неплохо. Учтите, что учителя получают сейчас в месяц лишь 67 рублей, плюс 4 рубля 70 копеек прогрессивной надбавки за каждое прослуженное пятилетие...
       - А что ж, это не плохо, - с насмешкой подчеркнул левый эсер Архипов, любивший во все, как он выражался, "вонзить гвоздь". - Первый Курский губернский съезд Советов, сообщаю для сведения, установил цену на картофель по 2 рубля 75 копеек за пуд и на лук - по 6 рублей за пуд, так что учителя в месяц заработают 26 пудов картофеля или около 12 пудов лука...
       - Помолчи ты, болтун! - тихо сказал рассердившийся Расынский. - Ты вот наболтал этому, Ледовскому из газеты, что был первым председателем Совета рабочих и солдатских депутатов в Старом Осколе, а он и твою брехню может по своему невежеству напечатать. Он же не знает, что тебя даже и совсем в Старом Осколе не было, когда избирали первый Совет...
       - Товарищи, товарищи, ссориться потом, - прервал их Шабуров. - Надо о деле... Конечно, учителям мы повысим зарплату. Уже постановили в срочном порядке ходатайствовать перед комиссаром народного просвещения об увеличении содержания учителям до 150 рублей в месяц... А комиссаром на бронепоезд назначили Константина Самуиловича Майсюка... Как ваше мнение?
       - Хорош, походит и поездит в комиссарах, - выкрикнул помощник машиниста, Иван Тренин, и снял зачем-то шапку, на голове вспыхнул от сквозняка костер рыжих волос.
       - Правильно, хорош! - крикнули и другие железнодорожники. Все они знали степенного и рассудительного Константина Майсюка, высокого и сутулого, тоже - рыжего, не менее чем Тренин, но только постарше его, да ходил не в рабочем комбинезоне, а в военном обмундировании и с наганом в кобуре на широком ремне. - Он к этому приспособлен языком и душою... Что твой соловей...
       - Правильно-то оно, конечно, правильно, - неожиданно возражающим тоном выкрикнул Тренин. - Рассчитали все правильно, но..., - Он также внезапно умолк, как и выкрикнул. Почесывая в рыжем затылке, вопросительно оглянулся на старших. Но и те молчали, задумавшись.
       Шабуров встревожился.
       - Вы, Тренин, не согласны пойти добровольцем?
       - Тоже, сказали! - рассердился Тренин. - Да мы сюда каждый день ходим, воззвание читаем и прицеливаемся, как бы поскорее попасть в добровольцы. Я же состою в Союзе рабочей молодежи, в секции борцов помогаю Бреусу... Думаете, не годится для добровольца, если он приемы борьбы и удара изучит?
       - Годится, - сказал Шабуров. - Но в чем же вы сомневаетесь?
       - Не я один, все мы беспокоимся, что бронепоезда у нас нету, а оттуда, сверху, как вы сказали, нам не дадут... Зачем же команда без бронепоезда?
       - Повторяю: никто готового бронепоезда сейчас для вас не пришлет в Старый Оскол, - сказал Шабуров. - Но вот старики помнят, что в девятьсот пятом году рабочие депо научились делать револьверы и винтовки, сами патроны набивали...
       - Правильно, все делали и полицию били из этих винтовок, - оживленно заговорили рабочие, толпа которых все росла и росла. - Всыпали мы тогда жандармам, город захватили в свои руки...
       - Учитывая опыт и мастерство рабочих депо, - сказал Василий, Уком РСДРП(б) и Ревком надеются, что рабочие, делавшие винтовки и револьверы в девятьсот пятом году, сумеют в девятьсот восемнадцатом сделать бронепоезд...
       - Раз надо, сделаем! - крикнул Лихачев.
       - Сделаем! - подхватили голоса. - Придумаем...
       - Надо, товарищи, очень надо, - продолжал Шабуров. - Немцы с гайдамаками угрожают революции, вторгаются уже на курскую землю...
       .............................................................................................
       В эти дни в депо закипела работа. Паровоз прикрыли броневыми плитами, в вагонах поставили параллельные стенки, заполнив пространство между ними мешками с землей и песком, так что винтовочные пули не могли пробить. Через глубокие прорези амбразур в стенках вагонов глядели установленные в вагонах пулеметы и "трехдюймовки". На платформах возвели броневые барьеры, на "башнях" из шпал и рельсов установили орудия с широким сектором обстрела и пулеметы на самодельных турелях.
       К началу апреля бронепоезд был готов, экипаж и техническая команда укомплектованы. В списках состояли друзья и коллеги, начальник и подчиненные машиниста Лихачева: Расынский, Бреус, Тренин, Беликов, Анпилов, Петьков, Дровиков...
       Днем и ночью шли занятия, личный состав Старо-Оскольского бронепоезда готовился к боям. В это же время город готовил отправку своего батальона против Краснова.
       Получив, наконец, краткосрочный отпуск с бронепоезда, ждавшего приказ о действиях, Анпилов Константин пошел домой. Жил он недалеко от станции, в привокзальной слободе Ламской. Заночевал спокойно, а утром принесли газету "Меч Свободы".
       Прекратив завтрак, Анпилов развернул газету. Жена, Наталья Петровна, дробненькая женщина с добродушным лицом и голубоватыми усталыми глазами, настороженно прислушалась к чтению напечатанного в газете приказа Ленина о необходимости разоружать немецкие и гайдамакские части при переходе ими границы Курской губернии.
       - Что же теперь будет?! - выронив ложку, испуганно воскликнула Наталья Петровна и вцепилась в рукав бушлата. На ресницах ее задрожали слезы, лицо и губы сморщились. - Так вот и проходит наша жизнь, Костя, в страхе: то приходилось жандармов бояться и ждать по ночам ареста за нелегальщину, то буржуи пригрозные записки подметывают и обещают убить за контрибуции, то вот от немцев и гайдамаков деться некуда. Придут если, повесят или кожу с нас сдерут с живых. Стряпины открыто кричат, что ты большевик, неминуемо выдадут...
       - Не голоси, не причитай! - глуховатым голосом возразил Константин Михайлович, почесал ногтем скулу, отложил газету. - Чтобы немцы не пришли, нам нечего прохлаждаться. Пойду...
       - Да что же тебе не сидится? - заплакала Наталья Петровна. - Отпуск дали, а он опять "пойду"...
       - Надо, Наташа, нужно, - одеваясь и застегивая бушлат, шагнул Анпилов к двери. Уже от порога снова вернулся к жене, застывшей у стола с горестно скрещенными на животе руками. Погладил ладонью плечо плакавшей, сказал ласково: - Да ты не бойся. В город мне надо, в Совнарком нужно...
       Вернулся Анпилов домой уже в полном вооружении. Жена так и ахнула, чутьем поняв, что предстоит расставание.
       - Что ж, Наташа, скрывать не буду, - взяв ее за руки, сказал Анпилов. У самого зрачки антрацитом сверкают, кожа на скулах стала матовой от напряжения. - Приказано нашему бронепоезду встречать гостей непрошеных. Иные немцы и гайдамаки сокрушили батальон Орлова, командира убили, в плен народ позабрали, сами просунулись до Волоконовки и не желают разоружаться, отвергли приказ Ленина. Да мы их за это с пылью смешаем...
       Разволновавшись, Анпилов хватил кулаком о стол, отвалился угол крышки. Жигнув обломок сапогом в сторону, снова взял жену за руки и, сразу успокоившись, воскликнул:
       - Знаешь, Наташа, чудо какое случилось на перекрестке моих дорог? Давно я подозревал что-то знакомое в нашем командире бронепоезда, в Жигуличе. Ты знаешь его. Матрос, все его зовут просто "Кирюшка". А вот нынче с ним разговорились, воспоминания затронули, вот и выяснилось, что Кирюшку знаю с детства, с Севастополя. Это же он помог нам спрятаться от солдат Брестского полка в девятьсот пятом, когда наше восстание было подавлено... А теперь вот Кирюшка моим начальником. Да не реви ты! - прикрикнул для порядка на жену. - Жив буду, не помру. А если все расплачемся, кто же гайдамаков разоружать будет по приказу Ленина? Понимаешь, по приказу Ленина?
       - Понимаю, да горько вот, - вытирая концом фартука глаза, жаловалась Наталья Петровна. - А так что ж, ехать надо, если революция... Только себя береги аккуратнее, командира охраняй, чтобы он по молодости на смерть без толку не наскочил. Теперь уж тебе некуда, раз дороги перекрестились.
       ...Комиссар бронепоезда заболел, так что первую боевую операцию предстояло начать без него. Шабуров посоветовал Анпилову и Сорокину насматривать за командиром. "Боевой, но очень горячий парень: может глупость допустить, а нам война с немцами официальная и прямая невыгодна сейчас, - пояснил Шабуров. - Так что, глядите, на вас надеемся". Потом Шабуров сказал Кирюшке, чтобы он советовался с Анпиловым и Сорокиным. Местные они жители, все знают в округе, а без этого не повоюешь. Кирюшка обещал "прислушиваться"...
       В ту пору, когда старооскольцы провожали на фронт свой земляческий батальон, Кирилл Павлович Жигулич устроил совещание с начальником депо, Мельниковым, который какими-то путями только что вернулся невредимым из Валуек и говорил, что все видел своими глазами, может помочь бронепоезду в его операции своими советами.
       - Я вас приглашаю присутствовать при совещании, - сказал Жигулич Анпилову и Сорокину, - но прошу в разговор не вмешиваться. Начальство само должно во всем разобраться, в военном деле споры помехой служат...
       Анпилов с Сорокиным сидели на совещании рядом. Вникали в разговор, злились, но молчали. Терпение у них всегда имелось в запасе. Перебросились между собою взглядами, на Мельникова подмигнули: "Пусть, мол, этот щеголь до конца выговаривается, до полной ясности своего замысла".
       Высокий, в фасонистом хромовом пальто желтого цвета, в шапке-кубанке с золотым позументным крестом на красной бархатной макушке, Мельников был очень франтоват и боек. На узких задниках начищенных до блеска хромовых сапог сияли серебряные шпоры со звонким большим диском. С такими шпорами любили скакать верхами понаехавшие в окрестные имения московские и петроградские барышни-беженки.
       Рядом с Мельниковым Кирюшка выглядел бедным: высокий худощавый брюнет в простой матросской форме. На длинном смуглом лице лихорадочно блестели черные глаза под косматыми бровями и в мохнатых ресницах. На щеках и подбородке мерцали капельки пота. Жигуличу всегда было почему-то жарко, будто лава внутри кипела.
       Слушая ласковую и довольно ладную речь Мельникова, Жигулич согласно кивал головой и вообще проявлял доверчивое внимание к Мельникову.
       "И чего это Кирилл Павлович верит обормоту? - молча злился Анпилов, зная, что и у Сорокина такое же настроение. - Встречается с ним впервые, а уже растаял. Но ведь мы его давно знаем. Жаль только, что нас не послушались в комиссариате, допустили Мельникова в начальники депо. Помню, этот Мельников в шестнадцатом году помогал вахмистру Кичаеву фронтовиков вылавливать и арестовывать... Может, такая политика у наших начальников секретная, что не считаются с мнением и суют Мельникова во власть? Но, наверное, пролез он обманно. Вишь, какую вредную затею советует Жигуличу - налететь на захваченные немцами Валуйки. Да это же прямой зловредный умысел! Не допустим..."
       После совещания Анпилов с Сорокиным задержались, переговорили между собою, чтобы держаться единого мнения и решили поговорить с народом, с наиболее верными людьми, чтобы не допустить налета на Валуйки. Такая мысль казалась им тем более верной, что Жигулич, распрощавшись с Мельниковым, быстро зашагал к бронепоезду, будто совсем забыв о существовании Анпилова и Сорокина.
       Едва успели Анпилов с Сорокиным войти в вагон, где расположились смазчики, за ними прибежал вестовой Жигулича с приказом немедленно явиться к командиру.
       Сорокина и Анпилова это сильно встревожило. Они сунули в карманы по гранате и запасному револьверу в предвидении попытки Жигулича разоружить их и арестовать (а подозрения у них на этот счет сложились из предупреждения Жигулича не вмешиваться в его разговор с Мельниковым, из факта пренебрежительного к ним ухода Жигулича после совещания и, наконец, из того, что сами они решили ни перед чем не останавливаться, если командир категорически пожелает совершить налет на Валуйки).
       Смазчики всей бригадой проводили Анпилова и Сорокина, остались неподалеку "посторожить для опаски". Время было скрутное, осторожность - не помеха.
       - Да ведь я вас, знаете, зачем позвал? - дружеским тоном сказал Кирюшка. Но Анпилов и Сорокин заметили, что командир возбужден: и глаза у него сверкали ярче обычного и пот с лица градом катился. - Как там по технической части, все в приборе? А то ведь не пришлось бы с налета на Валуйки рвануть... Я им, сволочам немецким, пушки покажу и броню покажу, сдохни они от дыма!
       Сорокин беспокойно заерзал, Анпилов встал.
       - Техника в полном приборе, - прицеливаясь взором на Кирюшку, настороженно сказал он. - Только мы с товарищем Сорокиным советуем вам, Кирил Палыч, не зарываться с бронепоездом. Слышали мы разговор Мельникова и как он подстрекал к налету...
       - И налетим! - вызывающе посмотрел Кирюшка на Анпилова, раздвинул локти во всю ширь стола. Глаза стали острыми, в зрачках порхнули искры. - Не вздумайте мешать, Константин Михайлович! Не рассчитывайте, что если я спасал вас в Севастополе от царских штыков, то позволю вам подрывать мой командирский авторитет... и военный приказ...
       - Не было такого приказа, а глупость делать не позволим! - со сдержанной яростью сказал Анпилов. Лицо побагровело, глаза сощурились. - Бронепоезд не твоя личная собственность, и ты не самодержавный князь, а советский командир...
       Кирюшка знал, что Анпилов переходил в разговоре на "ты" лишь с уважаемыми им людьми, почему и внутренне обрадовался решительному отпору Анпилова и его сближающему "ты". Но сдаваться сразу считал для командира невозможным.
       - А если я вас обоих расстреляю? - сказал сквозь зубы, быстро хватившись за "маузер".
       Сорокин тоже выхватил пистолет, раздул ноздри побледневшего носа. Но Анпилов осуждающе покосился на него, а на Кирюшку невозмутимо махнул рукой:
       - Сколько раз при царе хотели меня расстрелять, ничего не вышло. И ты не расстреляешь. Во-первых, не имеешь права, как мы есть назначенные от Совета и Ревкома. Во-вторых, ты обещал верить нам, старожилам здешних мест. Ну вот. А мы, дорогой товарищ, Ленину верим. Поэтому давайте сообща его приказ выполнять. Ленин требует гайдамаков и немцев разоружать, но не заниматься налетами на Валуйки. Этого Ленин не одобрит...
       - Почему не одобрит? - Кирюшка положил руки по ученически на столе, рядом и вытянул пальцы, будто для просмотра учителей: нет ли грязи под ногтями. - Разве плохо, если проучу немцев?
       - В данном случае очень плохо, - спокойнее и задушевнее заговорил Анпилов. - Вот и товарищ Сорокин тебе это скажет: налетом на Валуйки ты поможешь немцам обвинить Советскую власть в желании продолжать войну и нарушать мир. Никак нельзя нам такую глупость делать. Я вот сохранил вырезку из газеты. Напечатана речь Ленина на заседании Московского Совета. Послушай, Кирил Палыч, эту речь. - Анпилов достал из-за пазухи кожаную маленькую сумочку, выпростал из нее газетную вырезку и начал читать:
       "...знайте, что тот, кто звал бы нас сейчас к активной вооруженной открытой борьбе с международным империализмом, тот совершал бы акт предательства народа, тот являлся бы вольным или невольным провокатором и слугой кучки империалистов..."
       Слушая чтение, Кирюшка сразу остыл. Почесывая пальцем в затылке, глянул на Сорокина:
       - Спрячь свой пугач, надо спокойно обсудить положение. Выходит, мой план налета на Валуйки дерьмовый?
       - А этот план не ваш, - угрюмо возразил Сорокин, спрятав пистолет в карман. Теперь только Кирюшка заметил, что у Сорокина два пистолета - один в кобуре, другой в кармане. "Хитрые, черти! - подумал с уважением. - Таких на мушку нелегко поймать".
       - Чей же он, план? - спросил с интересом. - И почему он оказался в разрез с Лениным? Ведь я тоже Ленину верю...
       - Зато меньшевик Мельников не верит Ленину, подсунул вам провокаторский план...
       - Мельников? - быстро переспросил Кирюшка. Лицо его стало сразу неузнаваемым, расцветилось багровыми косицами гнева. - А что если я вызову к бронепоезду и расстреляю, собаку, из пушки, чтобы в клочья разнесло?
       - У нас есть свое задание, вот и будем выполнять, - возразили почти в один голос Сорокин с Анпиловым. - С Мельниковым Ревком разберется, мы туда сообщим по телефону...
       - Ладно, по Валуйкам удар отменяется, - вздохнул Кирюшка с глубоким сожалением, потом топнул ногой: - Но этих гайдамакских и немецких шакалов, которые до Волоконовки носом залезли, сдохни они от дыма, тряхну без милосердия. В клочья разнесем, если лапы своевременно не подымут...
       - Этих можно, - резонно сказал Анпилов. - Они после приказа нарушение сделали...
       - Этих нужно, - подтвердил и Сорокин. - На этих хоть сейчас... Бронепоезд готов, техника в исправности, сами проверили...
       ...Невеста Андрея Силкова, проводив эшелон, все еще стояла на путях, когда позади загремело, оглушительно заревел гудок. Оглянулась, торопливо отбежала в сторону: серой громадой, щупая воздух хоботами орудий и пулеметов, на юг двинулся старооскольский бронепоезд выполнять приказ Ленина о разоружении немцев и гайдамаков, перешедших границу РСФСР.
       Начиналась боевая история бронепоезда.
       .............................................................................................
       Рассветало. Кое-где, посверкивая огоньками, дымили во вражеском стане догоравшие костры по обе стороны оседланного гайдамаками и немцами железнодорожного полотна. Придавленный сыростью, синий дым стелился над низиной, космами висел на кустах и деревьях в безветрии утра. Из села слышался истошный крик женщины: там хозяйничали гайдамаки.
       И вдруг все потонуло в грохоте орудий бронепоезда, в стуке пулеметов и трескучем громе винтовочных залпов: по приказу Кирюшки, была приведена в действие вся огневая мощь, чтобы ее внезапностью и плотностью быстро деморализовать противника.
       Фонтаны земли вставали там и сям за насыпью, за брустверами окопов, среди мечущихся в панике немецких солдат в серо-зеленых шинелях и гайдамаков в мундирах и шароварах с голубыми лампасами.
       С полчаса стоял грохот. Видно было: перевернулись три вражеские пушки, открывшие было ответный огонь с открытой позиции. Потом снаряды бронепоезда в щепы разнесли сарай, откуда били пулеметы. Из охваченных пламенем развалин выбежали два офицера и бросились наперерез бегущим в панике солдатам. Они стреляли в них из пистолетов, били рукоятками по головам.
       Часть солдат бежала с оружием. Эти набросились на офицеров, сбили их прикладами и штыками.
       - Так их, так! - кричал Кирюшка, наблюдая в бинокль, хотя даже сам себя не мог расслышать в гуле боя.
       Пули сопротивляющихся одиночек еще продолжали со звоном и визгом клевать броню развернувшегося вдоль линии бронепоезда, но уже ясно было, что огонь его орудий и пулеметов, винтовочные залпы сделали свое: там и сям мелькали ромашками белые платки на высунутых из окопов и ям палках и штыках, торчали поднятые руки с просьбой о пощаде. Группы немцев и гайдамаков втыкали штыки в землю, хватали своих офицеров, ударами коленей гнали в плен...
       Старо-Оскольский бронепоезд выполнил свою первую боевую задачу, разоружил немецко-гайдамакские батальоны под Валуйками, а 4 мая 1918 года получено сообщение о подписании в Коренево перемирия с немцами и установлении демаркационной линии между войсками РСФСР и немецко-гайдамакскими войсками с установлением десятикилометровой зоны, которую не должны переходить обе стороны.
       С германо-гайдамакской стороны зона проходила по линии Суджа-Любимовка-Коренево и железная дорога Коренево-Рыльск.
       Со стороны русских зона шла по линии Мазеповка-Степановка-Нижняя Груня, пересечение железной дороги Коренево-Льгов с железной дорогой Александровск-Скрылевка-Кремяное-Малая Локня-Черкасская-Поречная-Курочка-Шинавка-Пушкарское-Русская Конопелька.
       В Старом Осколе, как и по всей России, перемирие было встречено по-разному: народ радовался, эсеры и кадеты разразились клеветой, что, мол, большевики вторично, после Бреста, продали Россию немцам.
       Крик этот продолжался и после возобновления 23 мая в Киеве мирных переговоров, завершившихся 14 июня подписанием мира между РСФСР и гетманским правительством Украины, после мятежа левых эсеров 6 июля на Трехсвятительском переулка Москвы с целью заменить Советское правительство другим. Ободренные действиями чехословацкого корпуса, свергавшего Советскую власть на всей линии своего движения от Пензы до Владивостока, контрреволюционеры организовали свои выступления в Старом Осколе и на территории прилегавших к нему уездов.
       Еще с первого мая 1918 года в Старом Осколе начали появляться прокламации, направленные против переговоров с немцами и гайдамаками, против приказа члена Высшего Военного Совета Н.И. Подвойского о принятии торжественного обещания в красноармейских частях Курской губернии по тексту, утвержденному 22 апреля 1918 года ВЦИКом.
       Но 18 мая красноармейцы и командиры Старо-Оскольского гарнизона приняли Красную присягу, дали свое торжественное обещание перед трудящимся народом об исполнении принятого на себя долга воинов рабочей и крестьянской Красной Армии.
       В зачитанном перед войсками приказе Старо-Оскольского Уездвоенкома Лазебного говорилось:
       "Товарищи солдаты! Сегодня мы переживаем с вами знаменательный день. Сегодня дается вами торжественное обещание: не щадя жизни своей, до последней капли крови, защищать интересы революции и Российскую Социалистическую Федеративную Республику и во всем повиноваться ее народному Советскому правительству.
       Вы поступили на службу без всякого принуждения, по доброму своему согласию и вполне сознательно и таким образом являетесь первым ядром той великой сознательной, социалистической рабоче-крестьянской Красной Армии, которая, заменив собою старую, уже упраздненную армию, будет служить оплотом Советской народной власти и мощью Российской республики, главным образом, ее пролетарского, трудящегося населения...
       ...Воины-пахари! Мы не повторим ошибок старой армии и вероломного правительства, доведшего нашу страну до той ужасной разрухи, которую мы с вами в данное время переживаем. Мы не будем продолжать той кровавой и разрушительной политики, под гнетом которой рабочая и крестьянская масса истекала кровью в то время, когда другие от этого только жирели и обогащались.
       Нет, воины-рабочие, мы не заклеймим себя таким позором; мы всю жизнь свою будем стоять на страже интересов рабочего и пахаря и всеми силами защищать их от ненавистных эксплуататоров..."
       Буржуи, эсеры, черносотенцы бессильно наблюдали за рядами красноармейцев, проходивших по улицам города после присяги в простом защитном обмундировании, без всяких украшений и регалий. И вот злоба прорвалась: кто-то с колокольни Михайловской церкви тоненько, пронзительно запел пародийную песенку:
       "...На солнце ничем не сверкая,
       Безусый проходит сознательный полк..."
       - А ведь права эта сволочь недобитая, - усмехнулся Лазебный: - Молодые наши солдаты. Но в молодости есть сила и напор. Усы, если нужно, можно отрастить и подлиннее, чем у гусар-усачей. Сверкать же побрякушками пока не собираемся: сверкнем лучше боевой славой, а потом уж и всем остальным, что к этому прилагается... Да здравствует народная рабоче-крестьянская Красная Армия! - крикнул он, приветствуя проходящие батальоны, и в ответ морским прибоем зарокотало "Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а!"
       Седьмого июля 1918 года, когда в подразделениях Старо-Оскольского гарнизона, наверное, в пятый раз после издания читали Приказ войскам Курской губернии о недопущении нарушений демаркационной линии, о бережном отношении к боеприпасам, о борьбе с мешочничеством, о воинской дисциплине, за подписями Военного руководителя Генерального штаба В. Глаголева и Военных комиссаров Кривошеева и Быч, эсеры сопровождали насмешками слова приказа:
       "...Военный Совет Западного участка отрядов завесы приказывает на местах входить в сношения с немецким командованием с целью создания смешанных комиссий для улаживания возникающих на демаркационной линии инцидентов..."
       - Ха-ха-ха, нас обязывают целоваться с немцами!
       "Напоминаем, что каждый бесцельный выстрел из винтовки обходится казне до одного рубля 18 копеек. Кроме того, необходимо... сохранить как можно больше боевого материала, так как Российская Советская Республика борется за права угнетенных и обиженных, ей предстоит, быть может, выполнить великую задачу - смести с лица земли двуногих акул-хищников всемирного империализма..."
       - Ха-ха-ха, - снова смеялись эсеры. - Наш лозунг революционной войны отвергли через дверь, теперь его присвоили и протаскивают через окно...
       "...Ручные гранаты, бомбы и взрывчатые вещества совершенно не должны храниться у отдельных лиц, а должны быть сдаваемы на хранение в склады или цейхгаузы..."
       - Подождем, - переглядывались эсеры. - Возможно, себе пригодится...
       "...Мешочничество, как самое противное зло, развращающее крестьянство и доставляющее хлеб исключительно буржуазии (ибо пролетариат не в состоянии покупать пуд хлеба за двести рублей), должно быть прекращено... В противном случае все губернии, не имеющие хлеба, двинутся против нас, что уже и было заявлено голодным людом..."
       - Ага! - шепотом злорадствовали эсеры. - Довели страну, теперь пугаетесь возмездия... Это вам не безответственный крик, что есть партия, готовая взять власть в России единолично в свои руки! Вот и пожинаете плоды удушения демократии... Пусть идут голодные, мы им поможем свернуть вам шею...
       "...Революционная дисциплина должна быть разумная... Никогда не рекомендуется придираться к маленьким жизненным шероховатостям и раздувать их в события громадной важности: все, что может быть улажено мирным путем, должно быть именно так и сделано, дабы мы могли всегда показаться в хорошем виде. Точно также и командный состав должен быть корректен и вежлив с доверенными ему товарищами. Это лучший и кратчайший путь для того, чтобы найти тот общий язык, взаимное уважение и доверие, которые давил старый режим, деля людей на рабов и господ..."
       - Кто же определяет диктатору рамки корректности и вежливости? - шептались эсеры. - Пулю в лоб своему противнику или в застенок его, чтобы жалоб на некорректность не поступало. Дадим своим представителям на разных постах именно такое указание, чтобы скорее возмутить народ, иначе большевиков не свалишь... Всякого грубияна-начальника будем считать своим, работающим против большевистского режима. Поможем ему доносами и клеветой, ложью переводить настоящих большевиков, поощрять и сохранять ложных. Вот наша тактика...
       Приказ читали рано утром, а в полдень поступили известия об эсеровских мятежах в селе Терехово под руководством Петрова, в Ивановке под руководством Смердюковых, в Ново-Оскольском и Корочанском уездах.
       Из Старого Оскола помчались отряды против мятежников. И вот старо-оскольские эсеры на целый час захватили Нижнюю площадь в надежде, что им удастся справиться с остатками гарнизона.
       "Долой большевистское правительство, подписывающее мирные договоры с немцами!" - было написано на знаменах, выкрикивалось эсерами. - Долой Комбеды!"
       Пулеметная команда Ревкома огнем разогнала мятежников.
       В эти же часы начались на станции Новый Оскол столкновения между Старо-Оскольским бронепоездом и внезапно появившимся каким-то формированием из паровоза с несколькими прицепленными к нему товарными вагонами с солдатами, с двумя платформами, на одной из которых было два станковых пулемета, на второй - трехдюймовое орудие.
       На лобовине паровоза и на каждом из вагонов трепыхались на ветру черные ленты с белыми надписями: "Смоленский отряд реквизиторов продовольствия".
       Командиром этого отряда был некий Исаак Самуилович Лобысев. Обвешанный гранатами, пистолетами и двумя саблями, он походил на ходячий военный арсенал.
       Внешность Лобысева импозантная: высокий, черный длинноволосый усатый бородач с антрацитно сверкающими черными глазами, он производил на своих противников сильное впечатление.
       На предложение Кирюшки предъявить документ, ответил высокомерно:
       - Я друг матроса Горина, который командует партизанским отрядом анархистов-безмотивников под названием "Гром". Они двинули на Старый Оскол, а я - сюда... Отсюда полагаю в демаркационную...
       - Вы разве не знакомы с приказом о запрещении разным отрядам появляться в районе демаркационной?
       Лобысев презрительно оттопырил губу, потом нагло засмеялся:
       - На кой мне черт читать приказы?! За свои действия буду отчитываться только перед господом-богом и русским народом. И наплевать мне на мир с Павлом Скоропадским и на третий пункт Кореневского перемирия, запретившего реквизицию продовольствия в нейтральной зоне. Буду реквизировать продовольствие, где захочу. Уберите свой бронепоезд и не мешайте нам ночью двинуться в Валуйки, иначе мы вас взорвем...
       Рассказывая Анпилову и Сорокину об этом своем разговоре с Лобысевым. Кирюшка кипел и бесился.
       - Разнесу я орудиями весь этот отряд реквизиторов! - цедил он сквозь сжатые зубы. - Провокаторы, самозванцы, анархисты!
       Анпилов и Сорокин молчали, дав Кирюшке выговориться, перекипеть, так как он ограничивался пока угрозами, не прибегал к отдаче приказа об открытии огня. Когда же Кирюшка заметил, что кричит и разговаривает он один, то примолк и вздохнул.
       - Сегодня были у нас крестьяне из села, - как бы совсем по другому поводу, заговорил Сорокин. - Требовали командира бронепоезда, а он в город отлучился...
       - Зачем я им? Что говорили крестьяне? - встрепенулся Кирюшка. - Может, наши ребята кого обидели?
       - Да нет. Они жаловались на Лобысева. Двух девок изнасиловали реквизиторы, поросенка отобрали, разное барахло к себе в вагоны тащут. Мы звонили председателю уездного Совнаркома, Величко, а он такое высказал мнение: " Лобысев самозванец, надо его отряд разоружить..."
       - Ну и что ж, давайте! - загорячился Кирюшка. - Сейчас я им ультиматум...
       - Не годится ультиматум, - возразил Анпилов. - Тут надо их хитростью одолеть, чтобы без жертв...
       - Как же это вооруженных людей без боя разоружить и без ультиматума?
       - А вот так, Кирилл Палыч. Ты же сказал, что Лобысев намерен ночью двинуться на Валуйки. Но туда этих провокаторов нельзя пускать: конфликт с немцами разгорится. Поэтому нужно бронепоездом совершить маневр...
       - Зачем? - подозрительно покосился Кирюшка на Анпилова. - Мы сейчас стоим в безопасности, а начнем двигаться, анархисты петарды сунут под колеса... Подорвать нас пригрозили...
       - Не сумеют петарду сунуть, если мы расставим своих людей на всем участке маневра, - возразил Анпилов. - А маневр нужен. Обрати внимание, эшелон Лобысева стоит сейчас на втором пути, а на Валуйки он может двинуться лишь с первого. А если мы сманеврируем с третьего пути, на котором стоим, на первый и захватим стрелки, то что получится? Да получится, что мы замкнем наглухо дорогу на Валуйки. Вот тогда и прояснится задача, нужно бить по реквизиторам из орудий или они сами согласятся выполнить наше требование...
       Кирюшка подумал, дергая себя за ленточку бескозырки, улыбнулся:
       - Хорошо, готовьте машину для маневра...
       Когда бронепоезд внезапно оказался на первом пути, Лобысев забеспокоился и начал хитрить. Он встретился с Кирюшкой для переговоров прямо на перроне, где выставил столик с графином самогона и кучей куриных яиц на деревянном подносе с золотистыми петухами и косицами по красному фону.
       - Я, братишка, люблю матросов, - хлопал он Кирюшку по плечу ладонью и уверял в своей искренней дружбе. - С Петром Гориным из отряда "Гром" мы были душа в душу, вот так и с тобой могу. Хотишь? Пей, пожалуйста, закусывай. Яйца, братишка, очень полезная закуска... Да, признаться тебе, в заготовках продукта мне вот, к сожалению, воли подходящей нету, а то бы я заставил кур нести по десятку яиц в сутки. Для этого надо лишь напустить на контрреволюционных баб моих реквизиторов, и все сразу появится. Хотишь, будем заодно действовать?
       - Нет, не хочу! - возразил Кирюшка. - Ты вот лучше со своими реквизиторами сдай оружие, а сам отправляйся домой. Там тебе власти дадут работу...
       - Рабо-о-оту? - Лобызев зло посмотрел на Кирюшку, потом на серевший неподалеку бронепоезд с орудиями. Подобрел на словах, даже засмеялся: - Откровенно сказать, я сам есть из Дебальцево. Туда мы наметили с ребятами пробраться в гости. Да уж, если ты не желаешь пропустить, могу повиниться. Но только имей ввиду, переночую в Новом Осколе, а завтра двину на Север. В Москву поеду жаловаться, что Старо-Оскольский бронепоезд не пропускает нас по назначению...
       На том и согласились, дружески пожали друг другу руку. Но когда Кирюшка рассказал об этом Анпилову и Сорокину, те в один голос заявили:
       - Лобысев задумал обмануть нас...
       - Как это обмануть? - вытаращил Кирюшка глаза. - Мы же договорились...
       - Лобысев согласился уехать на север только для отвода глаз, - сказал Сорокин. - А ночью, если прозеваем, его отряд нападет на нас, подорвут бронепоезд и сбросят с пути, сами убегут на поезде к немцам. Они же туда затеяли...
       - Ах, они, сволочи! - закричал Кирюшка. - Я их сейчас в дым! У меня под орудиями каждый их вагон на прицеле!
       - Не годится, - возразил Сорокин.
       - Так нельзя, - сказал Анпилов.
       - А как же годится, как можно?! - кипятясь и хохлясь переспросил Кирюшка. - По головке их гладить?
       - У меня есть такое предложение, - начал Анпилов. - Заберу я всю команду смазчиков с собою на ночь вон в ту теплушку, что рядом с эшелоном Лобысева. Вроде как спать пойдем. А если лобысевские ребята ночью бросятся к бронепоезду, мы быстро захватим их паровоз и угоним эшелон подальше... Ну и тогда лобысевцы без пушки и пулеметов ничего не сделают бронепоезду, придется им разоружаться. Только просьба не горячиться...
       Ночью случилось, как и предполагал Анпилов с Сорокиным. К утру лобысевцы оказались разоруженными, а днем и старооскольцы сумели обмануть анархистский отряд Петра Горина, выпроводили его в Курск, где он был разоружен в один и тот же день, 9 июля, когда выполнен приказ Народного комиссара по военным делам Подвойского об аресте председателя Курского губисполкома Е.Н. Забицкого - левого эсера-максималиста и снятии всех левых эсеров с руководящих постов, так как они активно саботировали мероприятия Советской власти.
       Вскоре Старо-Оскольский бронепоезд получил приказ отправиться против Петлюры. На всех парах бросился он на свершение новых боевых подвигов во имя революции и Советской власти.
      
      
      
      

    33. О ХЛЕБЕ НАСУЩНОМ

      
       Голод, как буря, созревал долго, разразился сразу. И тогда началась тревога о хлебе насущном. Курский Губпродком писал в протоколе своего заседания: "Мешочничество в Корочанском уезде носит транзитный характер: провозят на север из Старо-Оскольского и Ново-Оскольского уездов.
       В значительной мере дезорганизуют дело продовольствия железнодорожные агенты, закупающие по высокой цене хлеб и погружающие его в пригнанные заранее вагоны. При отсутствии реальной помощи со стороны военной силы и содействия местного населения продовольственные органы не в силах бороться с описанными явлениями...
       Согласно декрету от 27 мая из деревенской бедноты организованы реквизиционные отряды, но реквизиция не дает желаемых результатов, так как местное население, недовольное низкой нормой потребления (30 фунтов в месяц на едока), не оказывает отрядам содействия.
       ...Одобрить следующую телеграмму Губпродкомиссара Воробьева и уполномоченного Наркомата продовольствия Адуевского военному руководителю всех продотрядов:
       "Мешочничество принимает организованные формы; вооруженными отрядами вывозятся тысячи пудов хлеба, бороться своими силами не можем... Хлеба, поступающего на пункты и реквизированного у одиночных мешочников, для удовлетворения города недостаточно. Просьба сообщить, когда будут высланы продотряды..."
       ...Голодные люди занимали длинные очереди у хлебных магазинов в Старом Осколе с вечера. Приходили с подушками и одеялами, спали на тротуаре.
       В одну из таких ночей у лавки купца Власова на Успенской улице, завернувшись в одеяла, лежали в очереди многие члены Союза Рабочей молодежи: и самим было надо получить по карточкам хлеб - плохо пропеченные лепешки из непросеянной муки, и товарищам помочь и за порядком проследить, чтобы хулиганы и мародеры людей не обидели.
       - Как твои дела? - спросил угреватый парень, Мишка Трофимов, у лежавшего рядом с ним Ванюшки Прудцкого. - Говорят, должность у тебя хлебная...
       - Выпекать-то мы выпекаем, а есть не приходится, - без охоты ответил Ванюшка, поскреб ногтем припухший нос. - На "Компанской мельнице" лучше жилось, муку выдавали. А теперь нас посокращали: подвоз зерна небольшой, загрузка слабая, вот и... мы стали в тягость. Пленных мадьяров оставили (Их ведь все равно надо кормить), а нас сократили...
       - Где же ты теперь? - спросил Яшка Семенов, пухлолицый головастый парень в черном пиджачке. - Я тебя в Пушкарке встречал как-то...
       - Там же и работаю, в пекарне Комитета бедноты, напротив крупозавода...
       - Признайся, хлеб жрешь вволю? - вмешался какой-то старичок, придвинувшись поближе к ребятам. - Ведь вокруг хлеба ходить - нельзя не укусить...
       - Ежели бы жрал вволю, так в очереди бы не маялся, - огрызнулся Прудцкий, но тут же засмеялся: - А что около хлеба хожу, так это верно: разнорабочим работаю, дровишек, водички, мешки с мукою доставить, двор подмести - все это по моей части, а к тесту не подпускают, от печей прогоняют. Да и заведующий пекарней человек очень строгий, сам съедает по строгой норме, а мы и совсем один воздух хлебный нюхаем. Пекарня работает на армию. Выпекаем в день по шестьдесят пудов, для рабочих и пуда не дают, что-то около фунтов сорока...
       - И кто же там у вас заведует? - поинтересовался старик.
       - Егор Данилович Барков. Знаете?
       - Знаю, Егора знаю, - закивал старик головою. - Лет сорок человек по пекарням, навострился. В большевики-то он не записался?
       - Нет, беспартийный. Да и не собирается: он какой-то сторонний до политики. "Советская власть, - говорит он, - наша власть, ее кормить надо. Будем для нее хлебушек печь, а трогать не надо никого - ни эсеров, ни кадетов. Пусть они сами по себе..."
       - Да, Егор Данилович такой, - подтвердил старик. - И смысл его разговора, ребята, правильный. К нему надо прислушаться. В жизни все идет волной. Сегодня туда колебнется, завтра - в другую сторону обернется. Ежели человек смирный, врагов у него нету, то и не погибнет от этих колебаний и поворотов. Недаром говорят в народе, что ласковый теленок двух мамок сосет...
       - Дед, а ты не контрреволюционер, случайно? - спросил Мишка Трофимов. - Словами своими тянешь туда, в затишье...
       - Что ты, внучек? - замахал на него старик руками. Тряхнул широкой бородой. - Я тебя определяю по породе: видать, Василия Трофимова сынок? Я и мать твою знаю. Может, помнишь, рубаху она мне шила, а я вам подарил большого черного кота... И дедушку твоего знаю. На Рыльской живет, тоже занимается шитьем штанов... А ты говоришь, что я контрреволюционер... Не то внучек, не то. Я просто много жил, видел, понимаю. И вот насчет теленка, который сосет двух мамок... Чтобы понятнее было, пример один приведу. Купчишка Игнатов Николай Александрович до революции имел свое собственное "дело" в Сальском округе. В декабре прошлого года этот купчик ходил с боем против "Смольного", а теперь вот изменил фамилию, называется Ягненковым и вокруг власти уплясывает. А почему? Да своего сынка, Сашку, Горбоносого черта с косыми глазами, решил от фронта уберечь и, с помощью какого-то Архипова, устроил в отдел снабжения. Лоботряс двадцатилетний! Ему бы в самый раз брать ружье и защищать Республику, а он из реального училища за продовольственный столик, с перышком, с бумажками...
       - Мы вот его раскопам, мы вот его шибанем! - возмутился Семенов, но старик похлопал его ладонью по спине и тихо засмеялся.
       - Внучек, внучек, трудно шибать, много таких подлых к власти присасывается и безобразничает. Знаю вот одного прохвоста, Васильев по фамилии. На станции у мешочников хлеб отбирает, а потом покупает за этот хлеб любовь, вернее - усладу у женщин. Вдовушка, моя родственница, Евдокией зовут (лет ей двадцать пять, девочку имеет полтора годика), сторожихой работает в конторе железного погрузочного двора. Это же совсем близко от станции. На вид приятная бабенка: темно-русая, курнявая, глазки посмеиваются. За нею один китаец начал ухаживать, жениться предлагает, а Васильев говорит ей: "Не смей, убью!" Муку ей начал носить, придавил на кровати, а теперь каждый день не дает покоя. Китайская караульная теплушка совсем близко, оттуда все видно. Так вот и жди тарарам, перестреляются по вине этого прохвоста, Васильева. Евдокия говорит, что Васильев увидел ее на днях с китайцем, грозится убить за это. Союзу рабочей молодежи тоже бы присмотреть...
       - А что ж, вот и обсудим, - сказал Семенов...
       - Да-да, обязательно надо обсудить и пресечь хулиганство...
       В разговоре об этом и о многом другом постепенно проходила ночь, под утро почти все в очереди задремали. И никто не предполагал, что на станции уже завязывалась драма, что над городом нависла опасность нового вооруженного столкновения.
       Васильев, плотоядно-распущенный человек с убеждениями мерзавца, готового средствами клеветы и доноса улучшать свое личное благополучие, прибыл в эту ночь в контору погрузочного двора с несколькими товарищами. Он потребовал от Евдокии, чтобы она вызвала китайца на ложное свиданье. "У твоего китайца шесть любовниц, - клеветал при этом Васильев. - Мы его проучим..."
       Догадавшись, что готовится убийство неповинного человека, Евдокия отказалась вызвать китайца Линь. Тогда Васильев ухватил ее дочку, Полю, и начал бить головой о стенку.
       - Спасите, убивают! - крикнула Евдокия, но Васильев ударил ее ножом в спину, крик оборвался. Но дежуривший у китайской теплушки часовой слышал крик, поднял тревогу.
       Тогда Васильев с товарищами быстро заколотил дверь конторы, связался с частями гарнизона и клеветнически заявил, что китайский батальон поднял контрреволюционный бунт. Началась стрельба, переросшая в целое сражение: широким фронтом теснили китайцев подразделения гарнизона от вокзала и через весь город к кладбищу на его окраине при выходе на Казацкие бугры.
       В очереди у хлебных лавок люди проснулись от винтовочной пальбы, визга пуль, звона битых стекол. Бросились, кто куда. Сбежал и старик, рассказ которого оказался пророческим, накликал беду.
       Милиционеры, перебегая от дома к дому, приказывали людям прятаться в подвалы, очистить улицу. На безлюдном тротуаре, за каменным барьером, уткнувшись головами в подушки, лежали только Ванюшка Прудцкой, Яшка Семенов и Мишка Трофимов. На требование милиционера спрятаться, ответили дружно:
       - Никуда не пойдем, мы всю ночь просидели и пролежали в очереди, а теперь можем ее потерять. Небось, пуля камень не пробьет, а когда лавку откроют, мы первыми получим хлеб...
       Диспут прервали струи пуль из ручного пулемета. Визжа и мяукая, они зарикошетили совсем близко, со стен посыпалась штукатурка.
       -Ну, черт с вами, лежите, если о хлебе заботитесь больше, чем о жизни! - воскликнул милиционер и, согнувшись. Юркнул в каменную калитку соседнего двора.
       А парни лежали и думали не о смерти, а о хлебе насущном.
       В это время, всполошенное стрельбой и криками, что пулями сквозь стену убило в избе женщину на Транспортной улице, население слободы Ламской бросилось спасаться, кто как может. Иные бежали до Каменьков, где недавно заготавливали ольховое топливо для паровозов, прятались там, на болотах. Другие, которые посмелее, начали сносить и складывать рядочком трупы матросов и китайцев, не обращая внимания на визжавшие высоко над головами пули: бой шел уже на городских буграх, китайцы отстреливались, отступали.
       Прибывший на дрезине, Анпилов побежал на крик людей возле конторы погрузочного двора. Сквозь окно увидели окровавленную Евдокию, рядом с которой валялась девочка в крови.
       - Ломай двери! - закричал Анпилов. Ворвавшись в комнату, он схватил на руки девочку. Голова ее была в кровоподтеках, опухшая. - Девочку я понесу сам в больницу, а Евдокию везите на подводе... Человека надо спасать...
       .............................................................................................
       Поверив клевете Васильева, китайский батальон разоружили, отправили для следствия на север. Женщину и ее девочку, Полю, спасли в больнице. Но никто уже не мог поручиться за их здоровье, особенно за умственное здоровье девочки: били ее, сволочи, головой о стенку. Палач Васильев думал при этом не о хлебе насущном, а о расправе хоть с целым народом, представитель которого помешал ему заниматься блудом... Когда же нависла опасность разоблачения, Васильев бежал к белым. Эти Васильевы, они такие...
       Вскоре после случая с китайцами в Комитет Союза рабочей молодежи зашел комиссар уездного продовольственного комитета, Отц. Среднего роста, черноволосый, он был еще не стар, лет всего тридцати пяти, но над правым виском белел седой родовой клочок.
       Разговаривали с ним в Комитете сначала осторожно, не доверяли, потому что считали иноземцем. Но потом подружили и договорились мобилизовать молодежь на службу в Упродком мельничными контролерами.
       Яшку Семенова послали контролером на водяную мельницу какого-то помещика, кажется, Травкина. Помещик уже успел убежать, дом его сожгли, а двухэтажная мельница на реке Орлик работала. Сохранился и заезжий домик, в котором Семенов основался жить вместе с заведующим мельницы, бывшим мирошником.
       Работа состояла в том, чтобы учитывать гарнцевый сбор и своевременно сдавать его вместе с отчетом 21-му стрелковому полку, штаб которого был верстах в трех от мельницы, ближе к фронту.
       Вскоре разведка обнаружила сосредоточение немецко-гайдамакских войск для прорыва к Старому Осколу через Боброво-Дворское и Богословку, то есть с захватом района мельницы. В связи с этим было приказано эвакуироваться в Старый Оскол, откуда Семенова послали контролером на двухэтажную мельницу Малыхина-Боцмана на реке Оскол.
       До Ястребовки пришлось ехать вместе с волостным продагентом Сухих и небольшим отрядом 5-го Московского продовольственно-реквизиционного полка, следовавшего в Лукерьевку.
       По дороге начальник отряда, Юдин, познакомил Семенова и Сухих с приказом Политического комиссара 5-го Московского продовольственно-реквизиционного полка товарища Широкова.
       В приказе говорилось, что Широков вступил в свои обязанности, возложенные народным комиссариатом по продовольствию, главным комиссаром и военным руководителем продовольственно-реквизиционной армии по реквизиции хлеба, по борьбе с мешочничеством и спекуляцией по Курской губернии. Все продовольственно-реквизиционные заградительные отряды объединяются и переходят в распоряжение 5-го полка со штабом в Курске.
       Отряды, производящие реквизицию хлеба у кулаков и на станциях железных дорог, не имея от 5-го полка удостоверений, должны быть задержаны и переданы в чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией для предания революционному суду. В случае сопротивления с оружием в руках командиры батальонов, рот и взводов должны действовать по декрету Совета Народных Комиссаров.
       - Как на войне, - покачал головой волагент Сухих. - Да еще похруще...
       - А как же, - сказал Юдин. - Речь идет о хлебе насущном. Из Курской губернии должно быть вывезено 15 миллионов пудов хлеба, а отправлено пока менее ста тысяч...
       - Да-а-а, - протянул Сухих. - Масштабы...
       .............................................................................................
       Лукерьевцы (Лесковцы, примечание автора) собрались у штабелей строевого леса, еще зимой наваленного среди выгона. Покрытые белой пеной, прямо из коры тянулись побеги с бледно-зеленой клейкой кудрявой листвой.
       Молчали мужики, молчали продотрядники: не разговоришься, если в каждой хате валялись тифозные, плакал над селом погребальный перезвон колоколов, оползшие лысые овцы жалобно блеяли и жаловались, что от бездождья высохла и выгорела трава.
       Даже старые знакомые, волею судеб снова сведенные вместе - Павел Байбак, Бездомный Трифон, Рожнов Филипп, Захаров Антон - сидели и курили молча.
       Потом оружейный мастер Антон Захаров с сухоньким остроносым лицом и ежиком полуседых волос над высоким морщинистым лбом посмотрел на Павла Байбака:
       - Думаешь, не доверяем тебе, потому и приехали хлеб выколачивать? - спросил, хмуря клочковатые брови и прищуривая стального цвета проницательные глаза. - Нет, брат, дело в другом: голод схватил страну за горло. Понятно, рабочие живут голоднее крестьян, вот и, конечно, злее будут хлеб у кулаков разыскивать...
       - А я и не думаю, - возразил Байбак. - Просто скрутно на душе, оттого и молчу. Трифон тоже молчит, наверное, не от веселости...
       - Мечтою занят, - сказал Трифон. - Сызмальства я работал каменщиком, могу любую стену без отвеса, на глазок, не искривить. А тут сейчас каждый день колокола плачут, народ хороним... Для кого строить, если все помрут?
       - Не говори так, Трифон, не надо, - возразил Рожнов. - Сломим вот мировую контру, наберем хлеба целые горы и начнем мировой дворец строить для всего трудового люда. Тебя пригласим самую ответственную стену строить. Чудно будет...
       - Да, чудно, - согласился Трифон, и оба они замолчали, прислушались к разговору к разговору Юдина с Каблуковым.
       - На мертвом теле, а растут, - пробуя щепотками клейкие листочки осокоревых побегов, говорил Юдин. - Засуха их не берет, растут. Так оно, Иван Осипович, и с кулаками. Мало подрубить, надо еще и соки из кулака выжать для полного успокоения и безопасности, иначе из кулацкого тела побеги произрастут. Вот сидим мы на срубленном дереве. А зарой его в землю без просушки, каждый побег в дерево превратится, может, двадцать вырастет вместо одного срубленного дерева...
       Иван быстро посмотрел в бритое угловатое моложавое лицо Юдина, скользнул взором по его потертому полувоенному френчу с серебряными пуговицами, тронул рукой зажатую Юдиным между коленей новенькую винтовку с яично-желтым прикладом.
       - На фронте, когда мы от немцев при царе отбивались, у нас одна старая винтовка на троих солдат приходилась, а теперь вот против мужика и новенькие нашлись...
       - Не против мужика, а против кулака, - сердито возразил Юдин. - Разве вы не понимаете?
       - Вот поэтому и вопрос возникает, что в кулаки записываем слишком много. У нас норовят в кулаки определить даже бывшего пастуха и сапожника Филиппа Иваникова, потому что у него хата с крыльцом и меренок исправный, сбруя имеется... Выходит, мужику нельзя принимать крестьянский облик, сразу в кулаки запишут...
       - Не всякого, а кулака надо иссушить, чтобы отростков не давал...
       - Мы их и без вас не миловали, - продолжал Каблуков. - Землю у них в общий котел отобрали. А им потом дали наихудшую категорию. Инвентарь подравняли, семена вымели для общего обсеменения. Теперь и самим глядеть на это страшно. Придешь в избу, а там люди лежат вповалку или сидят на лавках и шатаются. Все с голыми черепами и с высохшей кожей: тиф соки высосал, волосы повыщипал. Как на курином яйце тебе, череп без волос. Надо же и человечность иметь. Зайди к любому лукерьевцу, зернышка не найдешь в амбаре...
       - В амбарах и не будем искать...
       - А где же?
       - Открывай сходку, - уклонился Юдин от прямого ответа. - Народ расскажет, где есть хлеб...
       В докладе, постукивая прикладом винтовки о дерево, Юдин рассказывал мужикам, что третья часть Курской губернии захвачена немцами и гайдамаками, что Краснов лезет на Царицын, американцы с французами и англичанами на Дальнем Востоке сосут русскую кровь, американцы в Мурманск залезли, в Кемь...
       - Да это что, продотрядники наших кур начали щупать, - крикнул кто-то, Юдин ему не ответил, продолжал рассказывать о тяжелом положении страны и о том, что рабочие получают всего восьмую часть фунта хлеба в день, а кулаки прячут хлеб или продают мешочникам по 200 рублей за пуд вместо пяти рублей твердой цены...
       - Теперь земля поровну, никаких кулаков у нас нету, хлеб пусть все дают по силе возможности, - выкрикнул Мироныч, церковный сторож.
       - Что за человек? - удивился Юдин, взглянув на бедно одетого старика со слезливыми глазами и сухим изможденным лицом.
       - Это кулачий подпевало, - сказал Назаркин Иван.
       - А ты дезертир и по нашему священнику из обреза стрелял. Разбойник ты Голгофский...
       Назаркин сгоряча хватил Мироныча кулаком, тот и с ног долой. Сейчас же нашлись защитники, завязалась драка.
       Чем бы это кончилось, неизвестно, но прибежал курьер Ревкома, Сережка Каблуков, с ошеломляющим известием:
       - На аллее Сапожковского сада обвал! - кричал он. - Все игравшиеся там ребятишки провалились под землю...
       Прекратив драку, мужики лавиной хлынули к месту происшествия: ведь под землей могли оказаться дети каждого из них.
       В доме Сапожковых началась паника.
       - Скорее, Абрам, скорее запрягай! - завопил Поликарп Васильевич на батрака. - Федора Леоновича нету, а без него это зверье разорвет нас в куски. Запрягай, мы их будем задерживать. Усаживай семью, выезжай на плотину...
       С дробовыми ружьями центрального боя Поликарп со своим побочным братом, Павлом Кочетком, бросились навстречу не ожидавшей этого толпе.
       Грянули выстрелы. Несколько человек упало, другие перегнулись наподобие складных ножей и хватились руками за животы, третьи сбились в кучу, потом попятились. Часть из успевших проникнуть в сад рассыпалась по кустам, бросилась к пруду.
       Можно бы, воспользовавшись замешательством толпы, бегом вернуться и ускакать на поданных Абрамом лошадях, но жажда видеть перед собой бегущую толпу одолела рассудок.
       - А-а-а, желудки ваши полопайся! - бросился Кочеток за толпой, истошно вопя свое излюбленное ругательство. - Не хочете сдыхать, убегаете, сукины сыны!
       Поняв ошибку Кочетка, Антон Упрямов выхватил из-под ветви яблони прошлогоднюю дубовую подпорку, налетел на него сзади, хрястнул по голове.
       Это была смерть, полная, мгновенная.
       Тем временем, одумавшись, толпа снова хлынула, перехватила дорогу лошадям.
       - Ты, Абрам, ни с места! - командовал Григорий Синяев сидевшему на козлах шарабана Жвачке и хватая из шарабана Люсю, молоденькую дочь Сапожкова.
       - А чаво с места трогаться, - безразлично махнул Абрам рукою и начал ногтями скрести свой огромный кадык. - Постоим и на месте. Только ты барышню не мучай...
       - Не твое дело! Мы ее вместе с отцом впряжем в повозку и будем на них возить навоз в поле...
       - Господи! - в страхе воскликнула Люся. На длинных косматых ресницах сверкнули слезы, карие глаза ее закрылись, по смуглому лицу метнулась бледность.
       - Ты что же, кобель, делаешь? - грубоватым голосом спросил подбежавший Павел Байбак. - Не трожь Люсю, она пользительная девушка: в школе спектакль разыгрывала про ямщикову жену, а ты ее пугать... Немедленно положи в шарабан!
       Сапожкова тем временем поймали при попытке спрятаться в саду, привели и поставили на край ямы в аллее.
       - Ты есть настоящая контра! - кричали на него мужики. - Гляди, сколько хлеба в яму запрятал и хотел Россию голодом уморить. Хорошо еще, что ребятишки не покалечились...
       - Судить его революционным судом!
       - Что там судить? Камень на шею и в пруд...
       Бледный, трясущийся от страха, теребя русую клиновидную бородку и стуча зубами, стоял Поликарп Сапожков перед тем самым народом, который столько лет покорно повиновался ему, потом разгорелся от революции, повырубил леса, пришел вырубить всю семью Сапожковых. Не находя в лицах и глазах людей сочувствия и поддержки, Поликарп Васильевич вдруг остро ощутил всю свою ничтожность и бессилие перед людьми. "Зачем же я уступил в прошлом году склеп убитому на фронте священнику? - огнем обожгли мозг сверкнувшие мысли. - Ведь они меня сейчас уничтожат..." Жемчужные рябинки холодного пота выступили на лице Сапожкова, в груди загорелась давно уже тлевшая там боль. Теперь она забушевала необъятным пламенем. В глазах потемнело, спазмы перехватили дыхание. Он грохнулся прямо в зерно, заполнявшее яму. В агонии прикусил язык, в уголках рта показалась кровь.
       После разрыва сердца у Сапожкова людям стало не по себе. Молча выгружали из потайной ямы зерно, насыпали в покрытые лантухами телеги и, зашпилив костяными иглами, обозом отправляли в город. Там рабочие мечтали о хлебе насущном.
       К вечеру скончалась и Люся Сапожкова, не выдержав потрясений этого дня. Буря пощадила пока Владимира Сапожкова и его брата, Леонида, арестованного ВЧКа еще в декабре 1917 года за участие в карательном отряде Керенского. К их судьбе, равно как и к судьбе других героев романа, придется не раз обращаться для понимания поступков людей и сущности русской пословицы, что "При большой стройке бывает много сора".
       На следующее утро были откованы в кузнице стальные зернощупы, похожие на копья с открытыми в уширенной части полыми наконечниками. Вооружившись этой техникой, привнесенной петроградцами и москвичами, комбедовцы и продотрядники начали квалифицированный поиск хлеба: копьями зернощупов пронизывали стога и сараи с фуражом, находили и реквизировали хлеб, гнали обозы в город.
       Председатель Ревкома, Павел Байбак, восхищенно хвалил:
       - Беднячки все делают и, как жуки, день и ночь возятся в соломе и навозе. В такой аппетит вошли, что мне и прямо никаких дел не осталось...
       Действительно, комитет бедноты, как войсковой штаб во время сражения, действовал круглосуточно. Взволнованная занятость организма убивала все болезнетворные бациллы и микробы, все недуги, некогда мучившие Ивана Каблукова. Он чувствовал себя здоровым и работал, работал: принимал заявления, распоряжался о производстве обысков, подписывал акты о реквизиции зерна и муки, выслушивал донесения. Еду приносила ему Матрена прямо в Комбед.
       Однажды, придя с едой для Ивана, Матрена встретила в сенях Антона Упрямова. Никого не было в эту минуту вокруг. Неожиданно поманила Антона к себе и поцеловала в губы.
       - Сказилась, Иван за дверью! - оторопело прошептал Антон.
       - Я тебя за Кочетка, что убил его до смерти, - сказала Матрена с особой нежностью в голосе и, покраснев, шагнула мимо Антона в избу.
       Иван сидел у стола, заваленному бумагами, кучками ржаных и просяных зерен, усатыми колосьями ячменя и пшеницы. Это вещественные доказательства, что люди не только зарывали хлеб в землю, но скармливали скотом не обмолоченный.
       - Сколько добра пропало из-за человеческой скупости и злости, - бормотал Иван, рассматривая покрытые серовато-зеленым тленом вырытые из ям образцы зерна. - К такому бы богатству ласковую душу... Да отвяжись ты, ирод! Отцу родному можно и без расписки доверить...
       - Дома можно, а на службе, как приказ требует, - бойко возразил Сережка, зайдя с другого бока. Он был в синей рубашке и пестрядинных штанах, в веревочных черевиках на подошве из зипунной материи. Через плечо висели ученическая сумка с бумагами и маузер. - Я есть курьер Ревкома, личность служебная, и мне приказано сдать почту под расписку, так не приходить...
       - Я вот тебе надеру уши, сразу отвяжешься...
       - Курьеру советскому рвать уши не имеешь права, - сказал Сергей таким серьезным голосом, что Иван расхохотался и, повернув голову к переступившей порог Матрене, пожаловался ей.
       - Видала? Нам отцы рвали уши, когда хотели, а этот маузер прицепил, не тронь его: на службе. А?
       - Не мучай его! - вступилась Матрена за сына. - Распишись, не задерживай его дела...
       - Много ли дела в разноске бумаг да в хлестании собак кнутом? - притворно сердитым голосом возразил Иван, развязывая узел с едой. - Садись лучше, Сережка, обедать.
       - Дел у меня хватает! - загорячился Сережка. - Огороды переписываю, о козах подаю сводку, сходы заказываю, повестки разношу и в волость и в уезд хожу, да еще геометрию изучаю, помогаю землемеру Красникову из Щигров вычислять, чтобы землю на план списать. Обедать не буду, нечего меня задерживать. Вот пожалуюсь в Ревкоме...
       - Ну, ну, петух! - откладывая в сторону вареные в мундирах картофелины и кусок ржаного хлеба, возразил Иван. - Давай твою бумагу, распишусь.
       Матрена смотрела на Ивана прищуренными глазами, боясь взором выдать, что думает об Антоне, полнокровном мужике, который даже задрожал от поцелуя и жманул ее до хрустения костей.
       Задумавшись, вздрогнула от голоса мужа, не сразу поняла его.
       - Твердый у нас растет сын. С таким дитем можно смело глядеть на жизнь всеми глазами, - говорил Иван, медленно сдирая медно-желтую кожуру с картофеля, лениво пережевывая несоленую пищу.
       - Да, верно, - тихо ответила Матрена и опустила глаза. В мыслях порхнула досада: "Отощает от такой пищи и работы, какой же он муж? Просто колода бесчувственная". Чтобы уклониться от грешных мыслей, сказала, чего и не хотела было говорить: - Володька Сапожков к нашей Тане каждый день ходит... Соседи лютуют, что мы буржуев привечаем...
       Иван сморщил лоб, вздохнул:
       - Болтать легче, чем понять, что и Володьке нужно греться возле доброго сердца. Но об этом поговорим дома, а сейчас иди. Слышишь, мужики шмелями гудут в сенцах. Ко мне им нужно, по делу... Но тебя стесняются для всякого уважения. Иди...
       Едва Матрена вышла, мужики окружили Ивана, набившись в избу. Дымя цигарками, они навалились локтями на стол и спешили рассказать каждый о своем.
       - Гришку Тире, Бесикова внука, надо чем-нибудь наградить, - твердил Петровский, успев зарасти рыжей курчавой бородой и широкими усами. - Он же, сатана, хитрее меня оказался на розыск, Ерыкалу перехитрил. "Продал овечек в городе, - уверял нас Ерыкала. - Овечек продал, а деньги какие-то бандиты, обрядившись комиссарами, отняли". Чувствуем мы, что Ерыкала врет, а как докажешь, если овечек нигде найти не можем? Хотели уже уходить, а тут Гришка Тире закричал по овечьи да еще ладонью себя по губам похлопал. Натурально получилось, как будто ягненок плачет. Овцы ведь скотина отзывчивая. "Бя-а-а" отозвались они. Знаешь, откуда отозвались? В риге устроил Ерыкала в сене пещеру, загнал туда овец в темноту, а вход замаскировал ловко, не подумаешь и не догадаешься...
       - Да это что! - вмешался в разговор продотрядник Филипп Рожнов, только что вернувшийся из поездки в Геросимово Горшеченской волости. - Получили мы записку подметную. Без подписи, а сказано, чтобы мы порылись в завалинке дома Елейного Прокоши. Такими каракулями написано, еле разобрали: "Как мы есть запуганные, то действуйте против Елейного без нашей фамилии, иначе он нас с потрохами съест, со света сживет..."
       Пришли мы к Елейному, а у него сын образованный, гимназист. Обличием на святого похож: глаза книзу, голосок вкрадчивый и все он покашливает, будто желтухой заболел или еще чем. Иваном его зовут.
       "Где отец?" - спрашиваем его, а он отвечает: "Лошаденку повел стеречь..."
       Я ему тоже с хитрецой говорю: "А не требуется вам завалинку починить?"
       "Что вы? - отвечает с испугом и начинает нам предлагать пообедать, говорит тут же: - У нас завалинка всегда в порядке, а у нашего соседа, поглядите в окно, завалилась. Холодом зимою в избу зашибает, вот бы вы ему помогли..."
       - Покормил обедом? - спросил Каблуков.
       - Покормил. Но мы все же завалинку осмотрели. Целая там аптека оказалась: денатурат в бутылках, спиртовые подошвы с петроградскими военно-ведомственными клеймами, сахарин в баночках из стекла и с навинтованными крышечками. Все это хозяйственно в клеенку завернуто, чтобы не отсырело.
       - Что же вы с этим Иваном?
       - Исчез, как в воду канул, пока мы товары осматривали. А его матушка глаза выкатила, в грудь себя кулаками стучала и доказывала, что все это наваждение господнее, а не товары. "Соседи нам по злобе насовали разной гадости в завалинку, - вопила женщина. - Они нас всегда погубить готовы..."
       Составили мы акт на реквизицию товаров, а тут, видим, наши ребята самого Елейного Прокошу ведут. Оказывается, он не лошадь стерег, а спрятанный в овраге хлеб охранял. Зернощупом ребята стенку тронули, мешки обнаружились. Многое зерно проросло...
       - Расстреливать бы надо всех этих Елейных Прокошей, - сказал Иван Каблуков. - А если не расстреляем, упустим момент, они нашим детям и внукам жить не дадут... У вас как дела идут, в Стужне? Заходи, рассказывай...
       В избу вошел Яшка Семенов, совсем молодой парнишка, которого по всей округе прозвали "маленьким коммунистом" за его кургузый рост и торчавший арбузом живот. Он был по делу в Репце, у монаха Черникова покупал мед, в Лукерьевку завернул к Сережке Каблукову, попал вот к его отцу.
       - Да что рассказывать? - застеснялся, снял картуз. Помял в руках. - Дела у нас обыкновенные. Живу я на мельнице у Малыхина-Боцмана...
       - Это рыжий, горбоносый старик?
       - Да, у него живу. На мельнице из трех жерновов работает лишь один, два стоят: зерна мало подвозят. А мельница могучая. Сейчас по 60 подвод зерна перемалываем, а могли бы и по двести. Мне еще поручили вести учет на двух Нефедовских крупорушках и на одной Бурцевской. Нефедовы и Малыхин-Боцман честно сдают гарнцевый сбор упродкому, а Бурцев Егор, рыжий громила, ворует. Взяли мы с него подписку, чтобы оставлял себе лишь дневное пропитание, а он изменил подписке. Знаете, где Бурцев живет? Недалеко от церкви. Дом у него большой, деревянный, на кирпичном фундаменте. Там мы обыск устроили, нашли триста пудов пшеницы...
       - Не расстреляли ворюгу?
       - Неделю в ЧК сидел, потом выпустили. Пшеницу мы передали войсковой части. А вот Ивана Родионовича, что в кирпичном двухэтажном доме жил, того закололи красноармейцы штыками...
       - Чего же он там натворил? - спросил Рожнов.
       - Обыск у него производили. На его маслозаводе масло отжимали дубом: винт такой подымал дуб, а потом опускал его на форму с семечками. В жмыхе оставалась половина масла. Вот и приспособился Иван Родионович тайком жмыхи пережимать, маслом спекулировал. Хлеба много напрятал, отказался контрибуцию взносить. Вот и обыскали. Обнаружилось разное военное снаряжение - седла, шлеи, боеприпасы, сабли, винтовки. Готовил оружие для восстания против большевиков. Спрятался он на чердак, а его там нашли и сказали, чтобы слезал. Не послушался, начал ругаться: "Опять жулики, пришли меня грабить? Нате три рубля и убирайтесь!" Красноармейцы обиделись, подняли старика на штыки...
       - Туда ему и дорога! - хором сказали люди.
       - И не горюй о нем, не жалей, - Каблуков вышел из-за стола и потрепал Яшку ладонью по спине. - О хлебушке насущном побольше проявляй заботы, доставляй его Советской власти. Мы тоже за два дня поотобрали у кулаков и отправили в город более двух тысяч пудов... А если тебе к Сережке надо, то иди в Ревком, там он днюет и ночует. Ведь у него теперь "маузер", смелости много.
      
      

    34. НЕ КРУТИ ХВОСТОМ

      
       Уездвоенком Лазебный пришел в свой кабинет на этот раз, чтобы распроститься с ним навсегда. Странные чувства наполняли грудь. Сам он знал, что его отзывают в губернию и намерены послать в Грайворон, еще занятый немцами и числящийся под властью Державной Украины. Но официально обязали подать Старо-Оскольскому Совдепу заявление об отпуске с работы "по состоянию внезапно ухудшившегося здоровья и по причинам личного характера".
       "Странно все это делается, - раздумывал он, листая лежавшие на столе стопочкой газеты, листовки, различные воззвания, попавшие в Старый Оскол и переданные военным цензором Полежаевым Лазебному для ознакомления и выводов о своей предстоящей деятельности на новом месте, может быть, во вражеском тылу. - Раз, два и посылают в Грайворон, будто там нет своих людей, знающих местность и людей... Ох, Николай Александрович, не крути хвостом! Признайся, побаиваешься, потому и считаешь, что странно все делается... Конечно, побаиваюсь. Разве вот дела повернутся по-другому, и придется в Грайворон ехать не сейчас, а когда немцев изгоним и Скоропадского... Наверное, так оно и получится: поеду восстанавливать и организовывать заново Советскую власть в Грайвороне. Но к этому надо готовиться, изучать, что и как делается в Грайвороне сейчас..."
       Лазебный вздохнул, взял лежавшую поверх стопочки типографски отпечатанную листовку. Это оказался приказ Воинского начальника фон Адриани, генерал-лейтенанта и дивизионного командира об оккупационном режиме в Грайворонском уезде:
       "Запрещены все преступления и проступки: сталпливание, нарушение общего мира, возбуждение к насилиям, причинение наводнений, повреждение железнодорожных, телефонных и телеграфных сооружений, порча перевозочных средств, отравление колодцев, - читал Лазебный, сминая бумагу судорожно скрючивающимися пальцами. - Кто... учиняет одну из указанных вин, тот наказывается по установлениям германского свода уголовных законов.
       Запрещено образование обществ, производство собраний и шествий, за исключением церковных обрядов... Запрещено открытое или тайное сопротивление властям. Противодействия караются каторгой (цухтгауз) до 5 лет, а в случае менее увесистых - тюрьмой не менее 3 месяцев или денежным штрафом до 5000 марок...
       ...Суждения происходят путем чрезвычайного военного судопроизводства немецкими военно-полевыми судами согласно с императорским постановлением от 28 декабря 1899 года... Сие сейчас приводится в действие на весь округ моей дивизии..."
       - Здорово немцы осаживают историю, - проворчал Лазебный. - Когда мне было двенадцать лет, Вильгельм II принял уголовное постановление. Теперь мне идет тридцать первый год, мы завоевали Советскую власть, а немцы отпихивают нас назад, к 1899 году, да еще под власть иноземного закона. Нет уж, тут не крути хвостом: будем драться и бить, пока не останется на нашей земле ни одного оккупанта!
       Лазебный взял вторую листовку с типографским текстом.
       - Ага, приказ грайворонского уездного старосты о сдаче немцам имеющегося у граждан оружия и возвращении кулацкого и помещичьего имущества. Уездный староста Эмних оповещает:
       "Приказом министра внутренних дел державной Украины от 9 сего мая за  71 я назначен Грайворонским уездным старостой, в исполнение обязанностей коего вступил сего числа, 16 мая, о чем и объявляю населению гор. Грайворона и уезда.
       ... На основании ї 3 приказа Харьковского губернского старосты от 14 сего мая (н.с.) за  2 огнестрельное и холодное оружие (кроме охотничьих) и боевые припасы немедленно и не позже 25 мая должны быть сданы жителями гор. Грайворона, Грайворонской и Дорогощанской волостей в городе Грайвороне германскому коменданту, а жителям остальных волостей уезда - участковым начальникам милиции, места жительства коих находятся в слободах Ракитной и Борисовке и заштатном городе Хотмыжске..."
       - Адреса эти следует записать, - сам себе сказал Лазебный, открыл блокнот и заметил карандашом на одном из листков. - Не пришлось бы мне пожаловать с красноармейцами в гости к комендантам и начальникам милиции Грайворонского уезда...
       "... Все награбленное или незаконно приобретенное имущество немедленно... должно быть возвращено владельцам... Особое внимание будет обращено на возвращение зерна, скота, лошадей, земледельческих орудий и заводских машин".
       - В Германию думают все это повывезти, сволочи! - сказал Лазебный и порылся среди газет, вспомнив, что уже писалось о немецких грабежах. Развернув газету "Красная Армия", издаваемую Курским Губвоенкоматом, и в  5 прочитал: "По сообщениям с мест делегатов, прибывших на II Губернский съезд Советов, немецко-гайдамакскими войсками вывезено из Путивльского, Грайворонского и Льговского уездов 2 миллиона пудов сахара". - Вот же, так оно и есть. Недаром люди распевают ироническую песенку: "Украина, Украина, хлебородная. Немцу хлеб-сахар отдала, сама голодная!"
       Под газетой обнаружилась еще одна листовка: "Оповещение германской комендатуры гор. Грайворона об ответственности крестьян за сохранность урожая на помещичьих землях.
       Кто попробует уничтожить или попортить предстоящую жатву, будет строго наказан. При явном сопротивлении будет прибегнуто к оружию...
       Если виновный не будет обнаружен или не удастся арестовать обнаруженного виновника, то на означенное общество будет наложена контрибуция натурой.
       Десятина попорченного поля будет оцениваться по следующему масштабу: 600 пудов хлеба или равноценное количество скота.
       ГЕРМАНСКАЯ МЕСТНАЯ КОМЕНДАТУРА".
       Лазебный встал и прошелся по кабинету. Было раннее утро, наступал час явки военкоматских сотрудников на работу. Иные уже пришли (Об этом Лазебный догадывался по отдаленным голосам и по скрипению стульев, выдвигаемых ящиков столов), но никто не торопился в кабинет Военкома: уже знали, что старый уезжает, а новый, Завьялов, вызван зачем-то в Уком партии.
       "Черт их узнает, друзья они или враги? - забыв на мгновение о немцах, раздраженно подумал Лазебный о сотрудниках военкомата. - Внешне кажутся преданными, спины гнут, а душа под френчем, как во тьме. Рекомендовал вот на свое место Завьялова. Он, как будто кажется нашим, но офицер и такой же молчаливый, как воинский начальник полковник Михайлов. Почему они молчат и молчат?"
       - Разрешите зайти? - просунув нос в дверь и прервав размышления Лазебного, сказал начальник канцелярии Кулибабин, тоже бывший царский офицер.
       - Зайдите.
       На этот раз в руках Кулибабина была тонкая папка, и Лазебный сразу догадался, что тот пришел к нему не со служебным докладом.
       - Разрешите, уважаемый Николай Александрович, выразить вам от имени всего коллектива глубокое соболезнование, - трагическим голосом начал Кулибабин, картинно склонив голову без прогиба спины и шевеления плечами. - Мне поручено...
       - Что вы ко мне с трауром?! - воскликнул Лазебный. - Я же оставляю пост по состоянию здоровья...
       - Мы же знаем, Николай Александрович, - доверительным полушепотом возразил Кулибабин. - Знаем, что коммунисты не оставляют постов по болезни и не уходят в отпуск в наше время. Они умирают на посту, как вот случилось с незабвенной Софьей Львовной Аристарховой: умерла на трибуне во время своей пламенной речи на совещании народных учителей в Курске. А ведь тоже болела, но ее никто не отпустил с поста заведующей губернским отделом народного образования. Так вот и с вами, Николай Александрович: на опасное место вас посылают... В тех уездах, сами вот прочтите, газета "Правда" в сотенном номере писала, что в Рыльске немцами было расстреляно 70 человек, преимущественно лица, принадлежащие к советским организациям. В Обояни и Путивле расстреляно до 130 человек... Поэтому и соболезнуем...
       - Хватит! - прервал его Лазебный. - Если у вас нет ко мне дела по существу, то ...
       - Нет, нет, по существу есть, - заторопился Кулибабин, развязав тесемки папки. В его руках загремела красная бумага с буквами серебряного тиснения крупного типографского шрифта. - Это вам, уважаемый Николай Александрович, адрес от имени коллектива сотрудников. Примите, пожалуйста, в качестве выражения наших глубоких к вам чувств...
       "Каких чувств, так и не досказал? - мелькнули у Лазебного мысли, когда принимал со вкусом оформленный адрес из рук Кулибабина. - Неужели недобрые чувства могут быть так красиво выражены?" Развернув на руках, начал читать: "Протокол заседания общего собрания служащих Старо-Оскольского Уездного Комиссариата по военным делам и Комиссариата призрения от 19 июня 1918 года...
       ...Обсуждению подвергся вопрос об уходе с поста уездного комиссара по военным делам Николая Александровича Лазебного... по причинам личного характера...
       Коллектив выражает Уважаемому Николаю Александровичу свою искреннюю признательность и крайнее сожаление по случаю ухода его с поста уездного военного комиссара..."
       - А было это заседание? - оторвавшись от кумачовой бумаги с серебряной россыпью теплых хвалебных слов, посмотрел Лазебный на стоявшего перед ним Кулибабина.
       Тот почтительно склонил голову.
       - Разве это имеет значение для истории? Важнее обстоятельств сам по себе документ, Николай Александрович. Приложите печать, пока не передали ее вашему преемнику...
       Лазебный, повинуясь какому-то движению сердца, выполнил просьбу Кулибабина, принял и положил в свой портфель "АДРЕС" сослуживцев, а потом, когда уже Кулибабин щелкнул каблуками и хотел уходить, остановил его и постучал пальцем о крышку стола:
       - Не крути хвостом, Кулибабин!
       - Не понимаю, - смятенно пожал Кулибабин плечами, напряженно покосился на трубку телефона, боясь, что Лазебный попытается звонить в ЧК. Но тот не звонил, молча рассматривал начальника канцелярии и думал о нем разное. - Не понимаю даже, Николай Александрович, откуда у вас взялись такие слова?
       - А-а-а, "не крути хвостом"? Секретарь Укома РКП(б), Рудоманов, беседуя на днях со мною, употребил эти слова, а я запомнил...
       - Почему Рудоманов, если там, в доме купца Лихушина, секретарствует Федор Ширяев? - изумленно и не без интереса поднял Кулибабин брови, подался всем корпусом к Лазебному. - Разве Ширяев заболел?
       - Нет. Предположено отпустить комиссаром в 9-ю стрелковую дивизию, в подчинение коей перейдут запасные батальоны ряда уездов, в том числе и Старо-Оскольского... Неужели вы не знали об отпуске Ширяева?
       - Никак нет, - сказал Кулибабин. - Занятый в качестве военспеца, не имею времени следить за изменениями в политических кадрах. Другое дело, пропозиции военные. Например, я слышал в Курске разговор, что Старо-Оскольский запасный батальон целесообразнее оставить в непосредственном подчинении Губвоенкому...
       - Идите, Кулибабин, - сказал Лазебный сердито. - Говорить об этом не ваше дело...
       - Слушаюсь! - Кулибабин взмахнул кисть руки к козырьку фуражки, четко повернулся и быстро вышел. "Еще вздумает, идиот, позвонить к Кравницкому, к комиссару по борьбе с контрреволюцией..."
       Кулибабин в своей догадке был близок к истине: у Лазебного мелькнула мысль осведомиться в ЧК о Кулибабине, но он почему-то отказался от этого, лишь еще раз перечитал заметку в  95 газеты "Правда" за 1918 год и подчеркнул карандашом ее следующие строки:
       "Курский Совет издал ряд постановлений, касающихся очищения своих собственных кадров от нежелательных элементов. На этой почве состоялось много арестов изобличенных анархистов и преступников, присосавшихся к теперешней власти.
       Между прочим, состоялся арест некоего Коваля, предъявившего документ о том, что он состоит начальником советской артиллерии в армии товарища Антонова. После проверки оказалось, что документы были подложные. Следствием установлено, что Коваль - бывший офицер жандармской полиции. Он расстрелян".
       - Это хорошо, что в Курске докопались, а вот мы в Старом Осколе мягко поступаем, левых эсеров в аппарате держим пачками и не беспокоимся, хотя и знаем, что лозунги у них прежние - долой комиссародержавие и Брест! Архипов, например, говорил мне об этом своем убеждении открыто... Ну да теперь уж не мое дело, завтра уезжаю... Тут, наверное, Рудоманов со Щениным разберутся. А слова его: "Не крути хвостом", в принципе, правильные... Крутят многие хвостами. Кулибабин тоже крутит, может быть, не хуже Коваля, но попробуй его разгадать... Да и ласков, черт его возьми, какой адрес придумал для меня, - Лазебный еще раз посмотрел на кумачовую бумагу с серебряными буквами, радостно вздохнул и подумал: "Пройдут года, священной реликвией станет бумага, будут ее рассматривать поколения через стекло, и никто не догадается написать о моих переживаниях в настоящее время. А хотелось бы - в назидание другим. Удивительные слова придумал Рудоманов: "Не крути хвостом!" Вот только люди крутят и крутят, наследственность..."
       Между тем развивавшиеся события несли смертельную опасность для любителей крутить хвостом.
       Телеграф принес весть: эсерка Фани Каплан отравленными пулями тяжело ранила Ленина на митинге рабочих завода Михельсон в Москве. В тот же час, как только горестная весть стала известна людям, забурлил гнев.
       "Требуем от самых, что ни есть, лучших докторов вылечить Владимира Ильича, - писали в своем решении лукерьевские комбедовцы. - Обязуемся уничтожать на месте всех эсеров и требуем уничтожать их в Москве!"
       Люди, принимавшие эту резолюцию, еще не знали, что Совнарком РСФСР уже объявил красный террор за покушение на Ленина. Но, голосуя за эту резолюцию, люди присоединялись к страшному делу "террор", который обнаженным сверкающим мечом обрушился на головы противников революции и кровью писал потрясающие страницы событий года тысяча девятьсот восемнадцатого. К чтению этих страниц действием могли возвратиться борющиеся силы в любом году сложной и размашистой Российской истории, нередко знавшей прямые и обратные удары карающего меча.
       Что ни день, то газеты приносили на своих страницах отблеск красного террора и кипение народных чувств. С дрожью и страхом в сердце читали газеты эсеры, выискивая, куда и как можно крутнуть хвостом, чтобы спасти свои головы.
       "...знайте, проклятые социалисты-предатели, что с нынешнего дня мы объявляем вам красный террор", - писали в "Курской бедноте" коммунисты Поныровской волости.
       "До тех пор не бросим винтовки, пока не выбьем последнее оружие из рук предателей-иудушек, которые пулей хотят остановить ход революции", - писали в "Правде" красноармейцы Тимской караульной роты.
       "Шлем проклятье подлым негодяям, из-за угла убивающим великих борцов, и клянемся за каждую голову наших борцов уничтожать сотни голов контрреволюционеров, - писали в "Курской бедноте" участники яблоновского волостного схода Корочанского уезда. - Шлем горячий привет нашему великому вождю товарищу Ленину..."
       "На выступление контрреволюции мы ответим массовым красным террором", - заявляли в "Курской бедноте" участники митинга курской обувной фабрики имени Евдокимова.
       "Дорогой товарищ Редактор! - читал Архипов письмо в газете "Меч Свободы"  55 за 27 сентября 1918 года, написанное Старо-Оскольским Уездным Военным Комиссаром К. Завьяловым. - После выступления ЦК партии левых эсеров в Москве, внесшего дезорганизацию в работу на местах, я вышел из партии левых эсеров и, стоя на принципах строительства новой Советской России, вхожу в партию Коммунистов большевиков, о чем через посредство Вашей уважаемой газеты оповещаю всех советских работников".
       - Ну, вот еще один увильнул в сторону от нашей славной партии! - возмутился Архипов, смял газету. - Но я буду держаться... Может быть, дело повернется в самую последнюю минуту... Ведь Дагаев тоже держится в эсерах, не покидает, а он человек с головой... Нет, я буду держаться своих принципов. Заболею на это время, на люди не буду показываться, уйду в тень... Может быть, пронесет мимо...
       Не пронесло мимо. Однажды прибыли на квартиру два красноармейца и сказали:
       - Идем с нами!
       Секретарь Укома РКП(б) Рудоманов, куда привели Архипова, встретил его нелюбезно.
       - Не крути хвостом, Архипов! - сказал он вместо приветствия и указал на стул. - Садись. Был у меня недавно Кравницкий, комиссар по борьбе с контрреволюцией. О туманности твоей личности разговаривали. Можно бы тебя в расход, - Рудоманов секанул кистью руки воздух и быстро взглянул на побледневшего Архипова. - Но мы со Щениным люди отходчивые, жалостливые до человека... Поручено вот мне поговорить с тобой перед окончательным решением...
       - Я, мне, - начал было Архипов, испугавшись и оторопев, но Рудоманов вытаращил на него сердитые потемневшие глаза и замахал рукою.
       - Ты лучше молчи и слушай. Тут тебе не диспут и не женская гимназия. Я вот тебе прочту записки Кравницкого. Может, опровергнешь?
       Архипов опустил голову, Рудоманов начал читать, не повышая голоса:
       "...эсер Архипов ведет подозрительно, рассказывает о себе выгодные ему небылицы. Показывает групповую фотокарточку с учиненной его рукой надписью: "Съезд борьбы за власть Советов рабочих и солдатских депутатов с 18 по 20 декабря 1917 года в городе Бердичеве" и уверяет, что он, Архипов, играл там ведущую роль. Проверкой же установлено, что не было в декабре съезда борьбы за власть Советов в Бердичеве. Там был, открывшийся 18 ноября, чрезвычайный съезд армий Юго-Западного фронта. Его созвали соглашатели с целью поддержать создаваемое в Ставке правительства во Главе с Черновым. Архипов был на этом съезде в качестве эсера и голосовал за эсеровскую резолюцию. Большевики были вынуждены покинуть съезд, он был сорван, так что Архипов никакой заслуги перед народом в Бердичеве не имел, аплодировал на фракции эсеров Авксентьеву, на съезде - меньшевику Вайнштейну...
       Архипов в своей биографии написал: "1917 год я встретил на Юго-Западном фронте, здесь же узнал про Февральскую революцию. А вскоре с фронта солдаты стали разъезжаться по домам. Дома я жадно расспрашивал о делах в городе... На другой день пошел в комитет... Рудоманов предложил вступить в партию. Я написал заявление" Но во всем этом утверждении Архипова нет ни одной капли правды. Известно, что он в Старый Оскол приехал не беспартийным, а эсером, приехал не в 1917, а в 1918 году и не мог ему Рудоманов рекомендовать записаться в партию эсеров, в каковой состоит Архипов до настоящего времени и не совершает попыток порвать с эсерами.
       Далее, Архипов распространяет среди молодежи, будто он был избран в Старом Осколе первым председателем Уездного Совета Рабочих и Солдатских депутатов, хотя все мы знаем, что таким председателем был М. Файнберг, а Архипова и в помине не было в Старом Осколе в момент первого уездного съезда Советов. Он забыл, что был на службе в 19-м железнодорожном батальоне в 1917 году и в 1918, пока дезертировал из этого батальона. Нами не полностью проверено утверждение Архипова об установлении им Советской власти в Шепетовке, но он своей противоречивой биографией сам все опровергает, так как берет на себя несовместимое. Как же мог он одновременно устанавливать Советскую власть в Шепетовке и быть в то же время в Старом Осколе, "жадно расспрашивая о делах в городе"?
       Не является ли Архипов таким же авантюристом, каким оказался жандармский офицер Коваль с подложными документами на имя начальника советской артиллерии в армии Антонова? Сильно подозреваю, что он именно таким человеком является и его пора расстрелять..."
       Архипов поднял на Рудоманова глаза. По лицу катились крупные капли пота, из пересохшего горла вырвался клекот:
       - Неправда, я мог напутать, но я... но я не контрреволюционер, я прошу...
       - Молчи, Архипов! Слушай все, что написано о тебе Кравницким. А написано в резон...
       Архипов застыл в немом молчании, только плечи поднялись и голова как бы утонула в них. Рудоманов читал:
       "Архипов держится обеими руками за партию социалистов-революционеров, восхваляет ее, хотя много оснований отвернуться от нее. Даже хитрец Дагаев заявил, что он переходит в беспартийные, но Архипов держится в эсерах. Он будто и не читал заявления Завьялова о выходе из партии эсеров, хотя прошло две недели... Да что там заявление Уездвоенкома? На твердокаменного эсера Архипова никакие бури не подействовали, не усомнился в эсерах, пренебрег событиями: голод и письмо Ленина 24 мая к петроградским рабочим "О голоде", декрет 11 июня о комбедах, захват чехословаками 8 июня Самары с помощью эсеров, захват эсерами и белогвардейцами Ярославля 6-8 июля, требование эсеров отменить декрет о комбедах и продотрядах на Пятом Всероссийском съезде Советов, убийство руками Блюмкина немецкого посла Мирбаха для развязывания войны Германии против России 6 июля, контрреволюционный мятеж эсеров под руководством Попова на Трехсвятительском переулке в Москве, попытка эсеровского мятежа в Симбирске под руководством полковника Муравьева, стрельба эсерки Каплан по Ленину 30 августа, объявление страны военным лагерем 2 сентября и введение красного террора - все эти факты игнорированы эсером Архиповым. Чего же он ожидает и на что надеется? Он надеется на приход третьей силы..."
       Рудоманов прекратил чтение, торопливо закурил и, разгоняя рукою дым, сказал Архипову:
       - Тут все вот ясно, и не крути хвостом! Надеяться тебе на третью силу нечего. Я вот не знаю, почему мы тебя пожалели, но скажу: нету твоей третьей силы. Вот газету мы сегодня получили, "Курскую бедноту". Написано вот что, послушай: "Находящиеся в Белгороде немецкие воинские части выведены на Западный фронт и заменены австрийцами, которые открыто выражают свое сочувствие большевикам и предлагают им поддержку в случае открытого контрреволюционного выступления.
       Замечено несколько случаев перехода австрийских солдат к нам. Такие перебежчики выражали желание отправиться на чехословацкий фронт, ибо защищать немецко-украинскую буржуазию они категорически отказываются.
       Из Беленихина сообщают в Курск, что немецкие войска, двигающиеся из Ворожбы на Харьков, имеют с собою красные знамена с надписью "Долой войну!"
       Архипов вздохнул, а Рудоманов продолжал, отложив газету, воспитывать Архипова:
       - Мы со Щениным потому, наверное, не дали тебя расстрелять, что ты хотя и брехун, но не буржуй, а просто несознательный элемент. Даже вон немецкие войска и австрийцы предлагают большевикам свою помощь, и в Белгороде создан временный военно-революционный комитет в виду близкого отхода немцев, чтобы сразу восстановить Советскую власть. Сейчас этот комитет на станции Прохоровка пребывает, а ЧКа в селе Александровском Корочанского уезда. Меранвиль и Соколов руководят... Но если ты не выйдешь и теперь из эсеров, Кравницкий тебя схватит, пропадешь, как лягушка под сапогом. За тебя мы больше не вступимся... Что ты по карманам шаришь?
       - Заявление ищу, - схитрил Архипов. - Я его дома написал, да, наверное, забыл. Еще десятого октября написал... Выхожу из партии эсеров, прошусь в большевики...
       - Зачем искать, - возразил Рудоманов. - Я тебе дам бумагу и перо, пиши здесь...
       - Нет, нет, тут важен вопрос о дате. Я же еще десятого написал, а сегодня двенадцатое октября. Разрешите, схожу и возьму мое это заявление? Я прямо из дома побегу в редакцию...
       Рудоманов поверил, но только крикнул вслед:
       - Гляди же, Архипов, не крути хвостом!
       Архипов написал дома заявление, пометил его датой 10 октября 1918 года и помчался в редакцию, так как теперь у него не оставалось никакого резерва для лавирования. Утром 13 октября старооскольцы прочли в  2 газеты "Известия Старо-Оскольского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов" заявление Архипова о выходе из партии эсеров и вступлении в большевики.
       Сам же автор в это время был на транспортной водокачке у машиниста Сверчкова, выполнявшего одновременно обязанности секретаря станционного Ревкома и рассказывал ему различные выдуманные истории о своих революционных приключениях.
       Сверчков, низкорослый темно-русый человек в шинели и с револьвером на ремне, слушая Архипова, хохотал резким голосом:
       - Ну и мастер же ты заливать невероятное, даже Рукавицына перепрыгнул в этом вопросе. Тот рассказывал, что сумел сразу быть в двух местах в девятьсот пятом году - в шествии петербургских рабочих вместе с Гапоном к Зимнему дворцу и в демонстрации рабочих Ростова. У тебя же получается, что и в четырех местах России бывал в одно и то же время... Ну ладно, пойдем со мною в депо. Наши железнодорожники готовятся поехать на заготовку топлива для паровозов, надо проследить...
       - Что, опять в Каменьки?
       - Куда же больше. Там ведь ольхи десятин сотня, если не больше. Болото рядом с полотном, выносить близко. Правда, жару не дает: три версты паровоз идет, потом стоит и набирает пару. Чудеса, ей-богу: угольку положишь на затравку, а потом ольховые швырки в топку. Сипит, пузырится... На днях чуть не застрелил какой-то чрезвычайный комиссар нашего машиниста. "Ты, говорит, контрреволюционер, потому и паровоз останавливаешь через каждые три версты". Хорошо еще, адъютант Рукавишникова оказался поблизости, выручил человека...
       - Теперь такое время, что ни за что могут пристрелить, согласился Архипов, шагая рядом со Сверчковым. - Надо мною тоже было нависло, еле выкрутился...
       - В депо узнали, что дежурный осмотрщик вагонов, Анпилов, забраковал срединный вагон эшелона, так что отправка людей на заготовку топлива задерживается.
       Сверчков засопел, бегом пустился к эшелону. Архипов не успевал за ним. А когда пришел, то увидел рассвирепевшего Сверчкова с револьвером в руке. Потрясая им перед носом Анпилова, Сверчков кричал:
       - Сейчас же поставь штамп на вагон, пусть эшелон отправляется. Если не поставишь, я тебя расстреляю!
       - Меня царь грозился расстрелять, да и не смог. И ты не расстреляешь, - спокойно возражал Анпилов. - Больной вагон не разрешу отправить, его надо выбросить... Хорошие люди за полчаса не разбегутся. Ведь собираемся всю жизнь жить и работать. А револьвер свой убери, пока я кулак не поднял: размозжу, если ударю...
       - Нет, я тебя сейчас расстреляю! - Сверчков взвел курок, тогда Архипов схватил его сзади за руку и рванул револьвер дулом в землю, механически произнес слышанные от Рудоманова слова:
       - Не крути хвостом, Сверчков! Надо выбросить больной вагон...
       ... После дежурства, получив благодарность за бдительность и предупреждение возможной катастрофы лесозаготовительного эшелона, Анпилов в веселом расположении духа возвратился домой, а жена подала ему письмо.
       Оно оказалось от товарищей по бронепоезду и операции по разоружению немцев и гайдамаков на Валуйском направлении. Писали, что Старо-Оскольский бронепоезд из Москвы послан в Брянск. Здесь оснащается шестидюймовками и пулеметами, готовится к операциям на Украине, скоро двинется из Брянска в Гомель. Потом товарищи просили Анпилова и Сорокина посодействовать семьям в получении денежного пособия и некоторого продовольствия в Старом Осколе.
       - Ладно, Наташа, ладно, - заспешил Анпилов и, сунув письмо в карман, начал одеваться. - Отдыхать и завтракать буду потом, а сейчас зайду к Сорокину и побежим в город. Надо же охлопотать людям, раз они просят...
       К полудню, собрав все двадцать три резолюции, Анпилов с Сорокиным пришли в отдел снабжения и удивленно остановились: вместо старого знакомого веселого кудрявого паренька из гусевских цыган, за столом сидел белесый горбоносый парень с пронзительными косо поставленными серыми глазами, с непослушным вихром над небольшим лобиком. На нем была тужурка реалиста.
       - А где же тот, который раньше за этим столом? - спросил Сорокин, испытующе глядя на белесого парня.
       Тот развязно покрутил пальцем, сверля воздух над головою снизу вверх, ухмыльнулся:
       - Улетел к Духонину. В армию призвали, а под Казачьей Лопанью немец взял его на мушку. Не сомневайтесь, точно говорю. Ягненков не любит врать, времени на это не имеет и любит точность...
       - Точность? - насмешливо переспросил Сорокин. - Тогда скажите, как это шакалы Игнатовы в Ягненков превращаются, а?
       - Не люблю любопытных, - прищурившись и выставив, будто бесенок, острый горбатый нос, зловещим тоном прошептал Сашка Игнатов: - А еще сказано в священном писании "Изыди от зла и сотвори благо". Будете расспрашивать и копаться, могу положить ваше требование на селедку и овсяную муку со всеми ее двадцатью тремя резолюциями под сукно на столе. Вот так, - он сунул бумаги под зеленое покрывало и засмеялся: - Тут им лежать до потери силы...
       - Гадина! - воскликнул Сорокин. Оттолкнув Ягненкова от стола, выхватил накладную с целым собраний сочинений приложенных к ней дополнительных справок, рекомендаций и бумаг с резолюциями. - Пошли, Константин Михайлович!
       У Рудоманова в кабинете Сорокин разбушевался.
       - До чего же поослепли наши власти, что всякую эту гадину Игнатовскую к народу на шею посадили, в чиновники произвели, хотя этого лоботряса надо бы в армию отправить...
       - Года не вышли, - ответил Рудоманов, справившись у кого-то по телефону о Сашке Игнатовом из отдела снабжения.
       - Вышли года! - настаивали Сорокин с Анпиловым. Они побежали куда-то, вернулись с форменной справкой: "Александр Николаевич Игнатов родился 7 декабря 1898 года на 2-й Осколецкой улице Старого Оскола, а не в 1900, как было прописано в фальшивом документе".
       - Игнатов, не крути хвостом! - закричал тогда Рудоманов, позвонил по телефону Уездвоенкому Завьялову и Сашку в тот же день вышибли из отдела снабжения, отправили в армию.
       Возрадовались было все этой справедливости, а Сашка снова крутнул хвостом и демобилизовался как учитель для работы на ниве просвещения, хотя никогда до этого учителем не был, а реальное училище в жизнь учителей не готовило. Действительно, "пути господни неисповедимы" для Ягненковых, умеющих крутить хвостом. Но рано или поздно народ наш скажет всем пройдохам: "Не крути хвостом!"
      
      
      
      

    35. ОСВОБОЖДЕНИЕ

      
       В боях шла осень восемнадцатого года, нервничали немцы и гайдамаки. В районе станции Гостищево Белгородского уезда они разобрали железнодорожные пути, опасаясь удара красных войск с севера. Награбленные продукты и имущество отправляли через Белгород на Ворожбу по Белгород-Сумской железной дороге. Харьковские тюрьмы оказались забитыми арестованными большевиками и революционно настроенными немецкими солдатами.
       - Наша армия разлагается, - говорили эти солдаты. - Во Франции немецкие дивизии разбиты, Вильгельм готовится к отречению от престола...
       "По всей прифронтовой северной полосе гайдамаками и немцами выставлены кавалерийские завесы, - писалось в газетах. - Количество немцев-перебежчиков увеличивается изо дня в день. Они рисуют картину полного падения дисциплины среди германских отрядов, превратившихся в мародерские шайки..."
       Через линию фронта приходили в Старый Оскол вести о героических делах и подвигах белгородской молодежи. Возвратившись из нелегальной поездки в Белгород, Председатель Старо-Оскольского Комитета Союза Рабочей молодежи Николай Шредер, рассказывал на заседании комитета:
       - Белгородские железнодорожники организовали забастовку в оккупированном немцами Белгороде, портили паровозы, чтобы немцам не на чем было ехать и увозить награбленное имущество. Члены Союза рабочей молодежи Яков Бирюков, Иван Демин и Федоренко Дмитрий, работавшие помощниками машинистов, засыпали песком буксы, сняли и спрятали важные приборы и части паровозов, взорвали несколько котлов. Окруженные немцами, они отказались выдать товарищей и спрятанные части паровозов, брошены в тюрьму. Мы должны следовать их примеру, готовиться к решительному бою за освобождение Курской губернии и страны от немцев, гайдамаков, разной контрреволюционной нечисти...
       Вскоре стало известно о полученной в Орле и Курске телеграмме Предсовнаркома Ленина:
       "9 ноября 1918 года. Секретно. Срочно вне всякой очереди.
       Сейчас получена радиограмма из Киля, обращенная к международному пролетариату и сообщающая, что власть в Германии перешла к рабочим и солдатам.
       Радиограмма подписана Советом матросских депутатов Киля.
       Кроме того, немецкие солдаты на фронте арестовали мирную делегацию от Вильгельма, и сами начали переговоры о мире прямо с французскими солдатами.
       Вильгельм отрекся от престола.
       Необходимо напрячь все усилия для того, чтобы как можно скорее сообщить это немецким солдатам на Украине и посоветовать им ударить на красновские войска, ибо тогда мы вместе завоюем десятки миллионов пудов хлеба для немецких рабочих и отразим нашествие англичан, которые теперь подходят эскадрой к Новороссийску..."
       В расположение немецких войск были посланы агитаторы во исполнение телеграммы Ленина. Среди других на два месяца выезжали из Старого Скола для выполнения этого опасного задания Николай Шредер и Вильгельм Ильстер, знавшие немецкий язык.
       Газеты напечатали постановление Губисполкома:
       "Ввиду того, что Курская губерния находится в прифронтовой полосе, что в некоторых прифронтовых уездах скрывается много преступных, контрреволюционных лиц и дезертиров призывных годов, а также имея в виду введение натуральной повинности, которая может быть проведена успешно только при военном положении, город Курск и Курская губерния объявляются на военном положении с 11 ноября 1918 года".
       От одной агитации среди немцев не произошло решительного перелома, тогда советские полки перешли в решительное наступление.
       Поэт Вильгельм Ильстер в своем письме из-под Белгорода писал в Старый Оскол:
       "... Николай Шредер вышел из Белгорода с фальшивым немецким пропуском вместе со мною. У нас были разные задачи: Шредер должен был, разведав сосредоточение резервов врага западнее и южнее Белгорода, пробраться в Пески и связаться с конницей Литвякова, а мне предстояло встретить командира повстанческой бригады Каверина или комиссара Киселева и рассказать им, что подслушаны разговоры немцев о их намерении снова нарушить нейтралитет, как они уже сделали при первой попытке Шестого Корочанского повстанческого полка овладеть Белгородом 15 ноября.
       Ночью я был задержан разведкою Шестого полка и приведен в Черную слободу. Здесь я сообщил командованию все нужные сведения, которые были отправлены нарочным в штаб бригады, расположенный на железнодорожных путях где-то в районе Сажное.
       Рано утром двинулся я вместе с полком по глубоким снежным заносам и сугробам в направлении станции Белгород. Была задача овладеть этой станцией, потом захватить полком Харьковское шоссе. Сосед, Седьмой полк, двигался правее железной дороги в обход города из района Курского шоссе.
       Было холодно, нудно.
       Противник заметил нас. Яркие вспышки озарили станцию, загремели орудия. Прикрываемые огнем артиллерии и пулеметов, в контратаку хлынули гайдамаки.
       Они попытались прорваться в тыл нашего полка.
       Командир полка товарищ Кисель разгадал намерение противника, двинул один из батальонов на левый фланг, в район железнодорожного моста на Волчанск. Здесь были заняты позиции в камышах, в кустах, в придорожных канавах, вдоль насыпи. Залпами из винтовок валили одну цепь гайдамаков за другой. В это же время все было готово и к отпору немцам, если они нападут.
       Предрассветная мгла рассеялась, ослепительно засверкал снег под лучами яркого солнца. Вражеская артиллерия усилила огонь, били пулеметы. Густые облака порохового дыма плыли над полем боя.
       Гайдамаки явно совершали маневр на окружение полка, а связь с Седьмым полком порвалась, командир его, Морис, не давал о себе знать, связные гибли под огнем.
       Что делать? Все спасение теперь в стремительном ударе по станции и в том, чтобы подавить гайдамакские пулеметы, мешающие продвижению.
       Я пробился к командиру батальона Стрельцову и доложил об обходном движении гайдамаков, но Стрельцов выругал меня, сам на коне понесся сквозь дым перед боевым порядком батальона. Громкий голос его звал к броску вперед.
       Тут я с тремя товарищами, такими же безусыми юнцами, пополз к зданию станции, чтобы гранатами взорвать бившие из окна гайдамакские пулеметы.
       В снегу нас прижали пули. Жвикая, секли снег и окатывали холодными брызгами наши вспотевшие затылки.
       Оглянувшись, я заметил, что из глубины надвигаются роты батальона Беседина.
       Я еще не знал тогда, что Николай Шредер в эти минуты был уже на Южной окраине в Песках и вместе с конниками Литвякова ожидал сигнала командира для атаки. Не было ничего известно и о Седьмом полке. Нам сначала даже показалось, что это взрыв брошенных нами гранат в окно станции отозвался раскатистым эхом по всему городу. Но это было другое: на правом фланге пошел в атаку полк под командованием Мориса.
       Сердце прыгало от радости: гайдамаки начали отступать по всему фронту. Конники Литвякова вырвались из засады на простор снежного поля. Наперерез отступавшему противнику засверкали молнии обнаженных клинков. Через мост лавина коней, людей и стали прорвалась к городу, закрыла собою улицы и переулки. Вслед за конниками в город ворвалась пехота. Ураган "ура", стрельбы, стонов и огня бушевал три часа. Третья повстанческая бригада освободила Белгород. Мы встретились с Николаем Шредером в центре города, ликовали вместе со всеми воинами и народом по поводу победы.
       Близко освобождение нашей земли. Немцы всюду уходят или сдаются без сопротивления. Захвачено много угля и 10.000 пудов пшеницы..."
       Газеты сообщали радость за радостью.
       "Курская беднота" писала: "...при занятии повстанцами Коренево была отправлена делегация за демаркационную линию для установления связи с германскими солдатами. Эта делегация была принята немцами в высшей степени радушно. Делегацией переданы немецким солдатам 4 красных знамени с лозунгами: "Да здравствуют Ленин и Либкнехт!" Немцы приняли красные знамена с радостью и благодарностью. Кто-то из них крикнул: "Русский хлеб и германский паровой молот победят мир!"
       20 ноября в Курске сформировалось Советское правительство Украины с участием Клима Ворошилова из Луганска и Артема-Сергеева из села Глебово Фатежского уезда.
       Отряд красногвардейцев из Старого Оскола, вызванный Курским Губвоенкомом Кривошеевым, отправился под руководством бывшего Уездвоенкома Лазебного вслед за передовыми частями устанавливать Советскую власть в Судже, освобождаемой от немцев и гайдамаков.
       Ранее намеченный план выезда в Грайворон был пересмотрен. Вскоре в освобожденную Суджу выехало из Курска Украинское правительство. К началу декабря было завершено освобождение Курской губернии, возникло на ее территории 300 ячеек с 13.000 большевиков: они размножались, как головы сказочного дракона - одну снимешь, дюжина появится вновь.
       - Чувствую, милый, что за границу нам не убежать, - жаловалась Ксенья Васильевна во время последнего своего свидания с бывшим любовником и заправилой Русско-Азиатского банка. - Одна лишь надежда на поветрие: победители среди большевиков срочно меняют своих старомодных жен на купеческих дочек и на шикарных любовниц. Попробую распустить паруса в этом поветрии...
       - То есть, как это?! - ревниво возразил бывший кумир, но Ксенья Васильевна устало вздохнула перед зеркалом и, собрав трубочкой пунцовые губы и поправив нарочито выставленные из-под соболевой шапочки космочки белокурых волос, красиво оттенявших ее разрумянившееся лицо с голубыми глазами в черной бахроме длинных ресниц. Сказала уже когда-то слышанные от нее слова:
       - Вы не умеете драться с оружием в руках. Поэтому мне придется самой... пойти к бывшему писарю воинского начальника. Неужели устоит передо мной? - она обернулась к хмуро глядевшему на нее любовнику: - Не ревнуй, милый! Дело требует жертв. Помните легенду: какая-то еврейская красавица легла под римского императора, чтобы спасти свой народ...
       - Но вы думаете лечь под писаря!
       - Что вы, милый?! Он сейчас председателем Уездного Совнаркома, а завтра, может быть, станет председателем Совнаркома Всероссийского. Это повыше, думаю, римского императора...
       В тот же вечер Ксенья Васильевна стала любовницей не устоявшего перед ней Григория Прядченко. Обнимая, шептала ему:
       - Милый, мне стало известно, что в Москве намерены создать Малый Совнарком. Познакомь меня с товарищем Р. (Она назвала фамилию одного высокопоставленного лица). Познакомь, и я обеспечу за тобою пост Председателя в этом учреждении... Не колебайся, милый. Москва, вершина государства... О, милый, голова кружится: будем жить там, как в сказке...
       Григорий согласился, шагнул к кажущейся славе и действительной гибели, которую тогда еще не предугадывал. Он был уверен, что возносится над людьми и получает полное освобождение от сковывающих условностей жизни.
       На рассвете, проводив Ксенью, Прядченко задумчиво начал листать подшивку газеты "Меч Свободы" и "Старооскольские известия".
       "Григорий Коваленко, член РКП(б), старо-оскольской организацией исключен из партии за взяточничество, - читал он в "Мече Свободы" за 31 августа и думал: "Но ведь я не беру взяток, а любовь есть чувство и наслаждение, как поэзия. А поэзию Жуковский называл богом в земных мечтах людей. Я не Коваленко, меня не исключат". И он читал далее "Меч Свободы" за 27 сентября: "Ввиду отъезда М. Файнберга по служебным делам назначена Исполкомом редколлегия: Блондон, Аристархов, Прядченко..." - Странно, мою фамилию написали третьей по счету! Алфавит не при чем: Блондон стоит первым, Аристархов - вторым. Тут какое-то знамение... "Учредилка похоронила Николая Кровавого". - Похоронила. Но почему Учредилка? "Поимка Михаила Романова". - Тоже, сенсация! Не понимаю, зачем все это напечатано? Письмо Уездвоенкома К. Завьялова о покаянии во грехах. И к кому же пишет? Не к партии обращается, а к "Дорогому Редактору" с большой буквы... Сообщает о выходе из партии эсеров и вхождении в партию Коммунистов. Смешно звучит: "выхожу, вхожу", будто речь идет о проходном дворе. И никто об этой "логике" не подумал, кроме меня. Но и я об этом не сказал никому громко. Просто сделал так, что ныне у нас, в Старом Осколе, Уездвоенком товарищ Ратин, делопроизводителем Уездного Исполкома беспартийный эсер Дагаев с его классическим носом князя Меньшикова-Светлейшего, ответственным руководителем Наробраза - Лобань, а не Саплин. Так мне захотелось. Разобраться если, кадры все подобраны в моем вкусе: Председатель Совнархоза А.Иванов, за секретаря у него - Переверзев, зав почтовой конторой - Мазалов, Председатель союза оркестровых музыкантов Иван Иванович Самсыкин, Секретарь Уисполкома - Рыбкин, даже комиссар по борьбе с контрреволюцией, Кравницкий, поставлен мною. А вот и наша новая газета "Известия". За ответственного редактора Ломакин, мой друг. Прямо и подписал  1 за 11 октября 1918 года. Не нравится мне Лапин, заведующий агит. просветотделом вместе с его делопроизводителем Кауновым. Пожалуй, нужно обеспечить им освобождение. Но как? Подумаем. "Арест Дыбенко". Новая сенсация. Зачем она? Арестовали того, кто сам арестовывал Духонина в Ставке по приказу Ленина. Волна и переливание власти из одной бутыли в другую. Плохо, если не умеешь закупорить бутыль, чтобы не расплескать власть. Ксенья права: надо быть на самой вершине пирамиды, чтобы гарантировать себя от опасных... А это что за изречение: "Нет власти, бремя которой легче диктатуры пролетариата". Интересно, "Известия" Старо-Оскольские изрекли это уже в  3 за 16 октября 1918 года. Значит, в умах бродят мысли о бремени власти. Конечно, у меня в мозгу тоже бродят эти мысли. Ксенья права: на верху я не буду ощущать это бремя, как нет силы тяжести в космосе... Ха-ха-ха-ха! Да, но власть Ксеньи? Что с ней тогда сделать? Мне нужно полное освобождение, ничьей власти надо мною не нужно... Да, полное освобождение..."
      
      
      

    36. СУТЬ СТАРИННЫЕ ВОИНЫ

      
       Шредер Николай вошел с Николаем Акининым в зал бывшего дворянского собрания, когда уже заканчивалась художественная самодеятельность, посвященная переименованию Союза рабочей молодежи в Российский Коммунистический Союз Молодежи.
       На сцене, взявшись за руки и построившись стайкой, как журавли в полете, десятка два парней и девушек в синих блузах и черных широких шароварах пританцовывали под аккомпанемент струнного оркестра Крамского и пели, повторяя за стоявшим во главе стайки комсомольцев Стрижевым задушевными голосами:
       "...Мы синеблузники,
       Мы профсоюзники,
       Мы только лучшего хотим.
       Для лучшей спайки
       Завинтим гайки,
       Чтобы враг к нам в гости
       Не спешил..."
       - С транспорта пришли, с транспорта пришли "борцы"! - закричал кто-то из коридора, в зале зааплодировали, зашумели: выступления транспортников молодежь любила.
       - Что ж, давай подождем с объявлением официального, шепнул Шредер Акинину. - Время еще есть...
       - Да, подождем, - согласился Акинин.
       Они присели в уголок позади всех, чтобы ни в ком не вызвать догадок и различных толков. Ведь многие знали, что Шредера и Акинина вызвали в Уездвоенкомат прямо с собрания. И если сесть впереди, на виду у всех, сейчас же у молодежи возникнут мысли: "Не с факелом ли пришли?" А тогда уж, какое там веселье?
       Музыкально-танцевальная "живая газета", какой называли "Синюю блузу", завершила свои выступления, стайка голубых журавлей растворилась за кулисами, разлетевшись один по одному через угловые дери. Некоторое время сцена была пуста, потом появился на ней Василий Бреус.
       Что он объявлял, нельзя было услышать за целым водопадом восторженных криков, аплодисментов, овации. Но тишина наступила немедленно, как только начались "номера". Подражая популярному в то время борцу-циркачу Коле Добычину, транспортные парни показали целую серию работ с тяжелыми гирями, забивали гвозди в толстую доску одним ударом ладони по шляпке, наваливали на грудь своим товарищам мельничные жернова и колотили по ним кувалдами так, что целые снопы ярких искр с шипением сыпались в зал со сцены. Потом началась французская борьба. Из зала выскочил на сцену высокий тонкий парень с красным лицом и белыми волосами. Это был Коля Потехин, участник всех молодежных собраний города.
       - Я тоже хочу бороться! - громко закричал он на весь зал, его поддержали дружным хохотом и криками:
       - Давай, Коля, давай, жми!
       Казалось невероятным, что такого длинного парня сможет одолеть кубоватый паренек, подошедший к нему навстречу. Зал притих.
       Защемив друг другу шею, некоторое время борцы, краснея и отдуваясь, ходили по сцене. Вдруг Коля Потехин пискнул жалобным голосом и упал на колени, признавшись тем самым в своем поражении.
       Это было так весело, что минут пятнадцать ничего нельзя было услышать из-за грохотавшего смеха. А тут еще сам Коля Потехин, рассвирепев, продолжал стоять у рампы и размахивать руками, будто пугал грачей на огороде.
       - Теперь, пожалуй, пора, - толкнул Акинин Шредера. - Молодежь так набралась и пропиталась смехом, что хоть тигра сейчас поставь перед нею, не сможет испортить настроения...
       Шредер прошел к сцене и встал рядом с Потехиным. Тот покосился, махнул рукой и прыгнул прямо в зал на забронированное за собою место: слушать разные новости он тоже любил, а Шредер, конечно, вышел сообщить новости.
       В зале затихли.
       Свою речь Шредер начал совершенно необычно. В первую минуту это вызвало у слушающих даже изумление, многие пожимали плечами. Но потом все стали слушать с захватывающим вниманием.
       - Без истории и традиции, то есть лучших образцов, созданных нашими предками и вошедшими к нам в кровь и разум в форме привычки, не может быть народа, - начал Шредер. - В данное время, когда наша молодая Советская Республика полыхает в кольце фронтов, будет, кстати, напомнить вам историю не только России в целом, но и нашего города, наших предков, основавших порубежную крепость Оскол в 1593 году, чтобы отбивать многочисленных врагов Руси - татар, поляков, литовцев, турок. Хорошо наши предки выполняли свою роль - стерегли землю Русскую от ворогов. Даже Екатерина II была вынуждена отметить военную заслугу наших прадедов и повелела учредить Герб Старого Оскола в 1780 году.
       Вот каким был этот Герб, - Шредер развернул заранее приготовленный им плакат с изображением Старо-Оскольского Герба, и все увидели продолговатый боевой щит, увенчанный золотой короной и разделенный на две неравные части чертой. В верхней части щита по серебряному фону шла голубая диагональная лента с изображением трех летящих друг за другом куропаток.
       - Эта вот часть показывает нам Герб Курской губернии, - пояснил Шредер. - А вот в нижней части щита - поперек, наискось разделенный - в верхней на красном поле - ружье с взведенным курком, а в нижней половине - на зеленом поле - золотая соха, здесь собственно Герб Старого Оскола.
       Но почему так изображен герб нашего города? Ответ на это был дан в Указе Екатерины II. В нем писалось:
       "Герб сделан тако потому, что в онном селении жители суть старинные воины, упражняющиеся в свободное время в хлебопашестве".
       Это значит, что мы есть внуки и правнуки тех, кто были "суть старинные воины". Нам по традиции уметь надо воевать. Правда, для нас война - не занятие. Труд - наше занятие. Но нам навязали войну, мы должны овладеть военным искусством и побить врагов революции, отстоять наше Советское государство.
       Что для этого нужно? Мало иметь желание разгромить врагов Советской власти, надо еще приобрести умение, искусство бить врагов. И тогда о нас скажут потомки, что мы были суть старинными воинами революции.
       Уездвоенкомат, уездный комитет РКП(б) и Уездный комитет РКСМ поручили мне призвать молодежь к поступлению на Курские пехотные курсы командного состава Красной Армии, потому что настал решительный момент - мировой капитал сосредотачивает силы для борьбы с "русским большевизмом".
       Наши идеи, идеи революционного коммунизма, уже связали руки мировому капиталу. Теперь же к готовящемуся решительному бою нам нужно напрячь все свои силы, тогда победа будет за нами.
       Идите же, товарищи, на советские курсы командного состава. Вы станете командирами рабоче-крестьянской Красной Армии... Время не ждет! Капитал объединяется и готовится к борьбе с нами.
       Вперед, товарищи, за дело Коммунизма!
       Зал разразился громом аплодисментов. Шредер поднял руку, прося тишины, а потом объявил:
       - Товарищи, запись на Курские пехотные советские курсы командного состава Красной Армии производится в канцелярии курсов, по Скорняковской улице, в новом здании бывшего Епархиального училища. Рекомендации и советы молодежь может получить в Укоме РКСМ, на втором этаже бывшего дома купца Лихушина, что с башенкой над входом. Круглосуточно можно заходить в Уком, мы установили дежурство.
       А еще, товарищи, сообщаю вам содержание полученного нами письма о боевых подвигах экипажа Старо-Оскольского бронепоезда, составленного преимущественно из нашей молодежи.
       Лишенный поддержки германских войск, гетман Украины Павло Скоропадский, переоделся в форму немецкого офицера и убежал из Киева за границу. Но власть в Киеве захватили буржуазные националисты во главе с Петлюрой. Они создали правительство - "Директорию" и обратились к капиталистам Англии, Франции, Америки...
       Старо-Оскольский бронепоезд двинулся на Украину против Петлюры. При подходе к станции Овручь Житомирской губернии бронепоезд был встречен петлюровским бронепоездом. Завязался бой, в котором петлюровский поезд был взорван и сброшен с рель.
       Заняв станцию Овручь, старооскольцы готовились для удара на Киев, но получили приказ о переброске на другой фронт. Пожелаем, товарищи, боевого успеха нашему бронепоезду и сами пополним ряды Красной Армии своим добровольчеством. Смерть врагам революции, разным интервентам!
       ... На этом же вечере записалось человек двадцать желающих поступить на курсы красных командиров, более пятидесяти человек попросили считать их добровольцами в Красную Армию.
       К началу января 1919 года почти все члены РКСМ оказались военными. Часть была послана на чехо-словацкий фронт для пополнения частей 1-й Курской пехотной дивизии, часть училась на курсах красных командиров, часть включилась в Старо-Оскольский запасный батальон, подчиненный приказом Орловского Окрвоенкома Семашко непосредственно Курскому Губвоенкому, часть проходила военную подготовку и готовилась к включению во вторую Курскую дивизию (молодежную), намеченную к отправлению на Восточный фронт против Колчака. Некоторое количество молодежи было взято комиссаром Федором Ширяевым с собою в состав 9-й стрелковой дивизии.
       В военкомате, расположившемся в здании бывшего реального училища, каждый вечер собиралась военизированная молодежь послушать новости. Выступал здесь Дмитрий Крутиков со своими сочинениями. Рассказывал он и о письмах, получаемых от товарищей из команды Старо-Оскольского бронепоезда. Однажды прочитал отрывок письма из-под Глазова (Оно было прислано в адрес Уездвоенкомата, в котором Крутиков к этой поре играл большую роль вместе со своими товарищами - военным комиссаром Гириным и военным руководителем Разуваевым):
       "Когда пришла весть о захвате 25 декабря 1918 года Перми колчаковцами и о движении белогвардейцев на Вятку, - читал Крутиков письмо комиссара бронепоезда Константина Майсюка, - Старо-Оскольский бронепоезд был срочно переброшен из-под Киева, где воевал с петлюровцами, в Сормово.
       Здесь бронепоезд реконструировали "фабричным" путем: он стал многобашенным и многоорудийным. Была усилена броня, сталью покрыты вагоны. От Старо-Оскольского бронепоезда остались только люди, сохранился  14, все остальное было новое, не узнать.
       На большой скорости бронепоезд двинулся из Сормово через Вятку на Глазов. Это небольшой одноэтажный город, здания большей частью деревянные. Имеется несколько церквей, одна из которых - вблизи вокзала. Беленькая, с высокой многоярусной колокольней и несколькими зелеными луковичными главами.
       В этой церковке к прибытию бронепоезда засели контрреволюционеры, так что пришлось выгонять их с помощью орудий: под карнизом церкви взорвались два снаряда, после чего бежавшие из храма "богомольные" враги были обезоружены.
       В этот же день мы получили приказ Сталина и Дзержинского выйти на помощь Волынскому полку и удержать в своих руках мост через реку Чепцу. Это верстах в пятидесяти в сторону Перми от Глазова.
       Волынский полк в это время подвергался натиску пяти колчаковских бронепоездов: колчаковцы всеми силами старались прорваться через Глазов к Вятке, а потом - на Москву.
       Бронепоезд прошел через боевые порядки Волынского полка. Колчаковцы подумали, что мы сдаемся, так как мчались без выстрелов. Кроме того, имели тогда место случаи перехода некоторых советских войсковых подразделений на сторону Колчака (Назначенные сюда Верховным командованием из Москвы царские генералы понабрали в красноармейские части кулацких сынков и разных шпионов, разложили весь Восточный фронт).
       Воспользовавшись ошибкой белых, мы почти в упор расстреляли два бронепоезда колчаковцев, с остальными завязали огневой бой. К этому времени батальоны Волынского полка перешли в контратаку.
       Три часа бушевало сражение.
       Потом мы несколько десятков верст преследовали колчаковцев, пока двигаться дальше стало невозможно: деревянные мосты через балки и речонки враг зажег, рельсы взорвал. Бронепоезд остановился на 20-м разъезде. Вообще установилась пока неподвижная линия фронта несколько западнее Перми.
       Это письмо пишем вам с 20-го разъезда, но завтра отбываем через Саратов на Уральских фронт бить разных Дутовых, Сапожковых, не перечесть каких атаманов и белых казаков, сгори они в нашем огне!
       Передайте привет землякам. Заверяем, что честь Старого Оскола не опозорим. Спасибо за Ваше письмо и за историческую справку о Старом Осколе. Это ведь хорошо сказано: "Суть старинные воины". Мы будем не хуже наших дедов и прадедов, завоюем право называться "суть революционными воинами". Да здравствует мировая революция! Смерть капиталу!"
       Вскоре после этого письма в Старом Осколе оформился Боевой коммунистический отряд под начальством Андрея Межуева-Бабая. Под штаб отряда заняли одноэтажный дом купца Игнатова на Курской улице, через три дома от Укома партии, размещенным в доме купца Лихушина с фигурной башенкой над входом.
       Перед беленьким домом Игнатова росли пять тополей, затеняя кронами семь больших окон основного корпуса и два окна пристройки. Но в военном отношении это считалось выгодным: из окон штаба легко просматривать улицу, но никто не мог с противоположной стороны рассматривать через окна внутренность штаба. Кроме того, через чердачную дверь, выходившую через козырьковый каменный парапет над фасадом здания на улицу, можно было вести огонь из пулемета между тополевых крон без риска быть обнаруженным: кроны поглощали огневые вспышки и дым выстрелов.
       Лепные полукруглые обводы окон, ранее привлекавшие своей оригинальностью и скульптурным убранством, теперь стали запретными для взоров: в штабе ЧОН день и ночь дежурили коммунисты и члены РКСМ, задерживая и проверяя личность всякого любопытствующего или расспрашивающего о доме Игнатова и установившихся в нем порядках.
       Осторожность была нужна. С каждым часом все суровее и суровее становилось положение в стране, в уезде и городе.
       В половине апреля 1919 года Старо-Оскольский Уком РКП(б) и РКСМ созвали митинг молодежи на железнодорожной станции. Секретарь Укома партии, Рудоманов, громко читал и разъяснял опубликованные в газете "Правда" за 12 апреля "Тезисы ЦК РКП(б) в связи с положением Восточного фронта".
       - Товарищи, - говорил он, - Западная армия Колчака захватила Уфу, генерал Деникин устремился с Северного Кавказа к Волге для соединения с Колчаком, чтобы совместно наступать на Москву и душить пролетарскую революцию. Не допустим этого, остановим врага своей грудью, как останавливали его на пути к Вятке наши старооскольские товарищи на бронепоезде  14. В честь экипажа Старо-Оскольского бронепоезда и в качестве нашей клятвы верности Республике и готовности сражаться за нее и за дело Третьего Коммунистического интернационала транспортники продемонстрируют нам сейчас картинно нашу волю и нашу мечту о победе над всеми врагами мировой революции...
       Рудоманов с трибуны выстрелил в воздух из ракетного пистолета. Когда красная шипящая звездочка ракеты взвилась над крышами и над деревьями, затрепетали ее розовые отблески в голубоватом тумане таявшего снега, послышался могучий гудок паровоза со стороны Набокино.
       Взору участников митинга представилась потрясающая картина: транспортная организация РКСМ демонстрировала наступление Третьего Коминтерна на Антанту. Специальный паровоз был украшен флагами и оснащен пулеметами. Над ним развевался алый стяг: "Вперед, старинные воины-осколяне, вперед на Антанту!"
       Паровоз, громыхая, мчался на всех парах. На нем сидели вооруженные коммунисты и члены РКСМ. Сверкали серые влажные штыки, отступал туман. Бледный дым просушенных для этого случая дров из Каменьковской ольховой рощи крутился клубами и наматывал, наматывал на себя туман, отчего за паровозом начинался мелкий дождь, будто ускорялся приход весны.
       Потом послышался грохот, красные огни полыхали из-под колес, наезжавших на специальные петарды, соединенные проводами с фигурками "Антанты", "Колчака", "Деникина", разных белых генералов, американских банкиров и английских министров. Огонь пробегал по Бикфордовым шнурам к петардам под куклами, и те взлетали вверх тормашками в клубах огня и дыма взрывов.
       Это было грозное предупреждение Атланте и русским генералам, русским контрреволюционерам, мечтавшим о восстановлении капиталистов и помещиков в России.
       После митинга вся организация РКСМ в Старом Осколе объявила себя мобилизованной, просила Губвоенкомат включить ее в состав 2-й Курской дивизии РКСМ.
       Получив обмундирование и оружие, молодежь выехала в лагерь дивизии, который находился в Горелом лесу, под Курском. Был среди других бойцов этой дивизии наборщик старо-оскольской типографии Николай Акинин со своими друзьями. В лагере день и ночь шли занятия, потомки старинных воинов готовились к боям с врагами на фронте гражданской войны и интервенции иноземцев.
       Наступили пасхальные дни. Духовенство с амвонов проклинало врагов "веры Христовой", звало к "возлелеянию надежды и упованию на скорый приход мессии освобождения". Не называли имен Деникина и Колчака, не называли имен Ленина и Большевиков, но об этом думали священники: проклинали коммунистическую партию, благословляли ожидаемый приход колчаковско-деникинский "мессии".
       Подпольная контрреволюция оживила свою деятельность: на Оболонковой мельнице неизвестные лица бросили в рабочее колесо и разорвали на куски молодого контролера Упродкома, в Обуховском лесу нашли разрубленного пополам коммуниста, в Покровской экономии застрелили уполномоченного Совнархоза. Это был белый индивидуальный террор. Обстановка накалялась.
       В несчастные часы пасхальной поповской агитации секретарь Старо-Оскольского Укома РКП(б) Василий Рудоманов, уроженец села Атаманского, со своим товарищем Николаем Волковым выехали из Старого Оскола в Лукьяновку и в Лебеди уличить местного священника в контрреволюции. При этом они так спешили, что даже не поставили о своем выезде в известность начальника Старо-Оскольского уездного отдела управления, Негуляева, и командира Боевого коммунистического отряда ЧОН, Межуева-Бабая.
       А за ними неизвестные лица следили. В церкви, куда зашли Волков с Рудомановым вечером на несколько минут в надежде услышать проповедь священника и разобраться в ее характере, они заметили группу шептавшихся, один из которых преднамеренно громко сказал:
       - Христос воскрес, расточатся и погибнут врази его!
       Волков узнал по голосу одного из своих родственников, гармониста Михаила, прозванного в народе за странное поведение и какие-то умственные недостатки "Мишей ры-ры". В Лукьяновке он служил в это время сборщиком налогов.
       - Давай уходить, - шепнул Волков Рудоманову.
       Но когда шагнули к выходу, перед ними плотной стеной сдвинулись мужики, так что пробраться на улицу оказалось трудно, и они задержались в церкви до конца службы.
       В общем потоке хлынувших из церкви людей они потом выбежали на улицу и быстро направились вдоль речки к "американке" (так называли здесь шоссе-дамбу) Ощущая охвативший их страх и предчувствуя недоброе, Волков и Рудоманов осмотрели револьверы и ускорили шаг, так как позади с нарастающим гулом двигалась толпа. Слышно было, кто-то бежал в обход.
       Внезапно из тумана встал перед ними и раскрылился "Миша ры-ры".
       - Долой с дороги! - сказал Рудоманов. Но "Миша ры-ры" не уходил, старался задержать родственников странными разговорами, цеплялся за них руками, ловил нацеленные на него стволы револьверов и вдруг дико закричал, когда раздались непроизвольные выстрелы.
       Пуля слегка задела ему голову, Миша упал и начал корчиться. И этот его вид окончательно обезволил Рудоманова с Волковым: они не попытались бежать, не сопротивлялись нахлынувшей на них толпе.
       Крамчанские кулаки немедленно отняли у Рудоманова и Волкова револьверы и стали кричать:
       - Эти антихристы застрелили православного, почти святого человека, "Мишу ры-ры". Смерть им на месте. Кончай сначала "Колю Гусака" (такое прозвище дали Волкову за его длинную шею и тонкий голос), а с секретарем коммунистов мы еще пропаганду насчет продразверстки разведем, скороли она кончится?
       - Да он же не убит, - возразил Рудоманов, показывая на поднявшегося с земли "Мишу ры-ры". - Поглядите, живой...
       - Ну, это его бог воскресил, а не вы! - ревела толпа. - Самосуд, народное правосудие!
       Поддавая пинками и ругаясь, толпа спровадила Волкова и Рудоманова в помещение школы. На охрану встали добровольно многочисленные конокрады, сундучники, спекулянты, пострадавшие от революции и ненавидевшие комиссаров.
       Огромная толпа гудела всю ночь, а наутро начался самосуд. Этим временем удалось Дорошеву Тарасу Ивановичу, прозванному за длинные усы и грозный вид "Пугачевым-Бульбой" и "Булатом", послать в город извещение о бунте и угрозе расправы над Рудомановым и Волковым в Лукьяновке. В ЧОН объявили боевую тревогу "Факел".
       А тем временем в Лукьяновке разыгралась трагедия. Поверив кулакам, что комиссары и советская власть рождены для насилия над народом, сход принял решение казнить городских комиссаров по одному.
       Первым вывели Волкова.
       Беременная жена "Миши ры-ры" под крики:
       - Бей! Начинай! - перекрестилась и ударила безменом Волкова по открытой голове.
       Он упал. Разъяренная женщина била Волкова, пока кто-то крикнул "хватит, сдох!"
       Под свист одичавшей толпы вывели Рудоманова со связанными руками. Женщина, уже утомленная убийством Волкова, набросилась на Рудоманова с меньшей яростью и с менее точными ударами безмена. А тут еще налетели на сход некоторые активисты, сочувствовавшие большевикам - Пугачев-Бульба, Петька Гарненок, Кирюшка Гуркин.
       - Что вы делаете, сукины сыны?! - кричали они, размахивая дубинками. А Кирюшка Гуркин, недавно прибывший с фронта, даже выстрелил в воздух из револьвера. - Что вы делаете, нашу Лукьяновку карательный отряд разнесет за это в щепы...
       Толпа оказалась в смятении. Избиение Рудоманова прекратилось.
       - Каратели! - закричал кто-то диким голосом. Все увидели отряд чоновцев под командованием двадцатилетнего великана Межуева-Бабая, известного к этой поре на весь уезд. - Разбегайся, кто как может...
       Стреляя на скаку и сверкая обнаженными саблями, чоновцы решительно врезались в толпу, которая не успела разбежаться от школы.
       Рудоманова и Волкова немедленно на подводах отправили в городскую больницу, а чоновцы преследовали бегущих людей и разгоняли их по хатам.
       Испугавшись чего-то, пустился в бег и солдат-фронтовик Кирюшка Куркин. Пуля чоновца ранила его в руку, но он успел спрятаться в кучу навоза возле овчарни и отсиделся там. Не вскрикнув даже от штыкового укола, которым зацепил его чоновец при ворошении навоза и поисках, нет ли кого в этой куче.
       Волков умер в больнице от ран, Рудоманова вылечили. Но он вскоре заболел тифом, не выдержал...
       Шли бои, гибли потомки старинных воинов, но не теряли живые веру в победу над всеми врагами народа и революции. И надеялись они, что придет пора, когда о них скажут потомки: "Боевые были ребята, суть старинные воины!"
      
      
      
      

    37. НЕПОДАЛЕКУ ГРОМЫХАЛИ ПУШКИ

      
       В мае 1919-го, когда старооскольцы совместно с 25-й дивизией Чапаева вели бои за освобождение Бузулука, Бугуруслана, Бугульмы и Уфы, в Старом Осколе стало известно о награждении земляков, членов РКСМ Симы Шарыкина и Кирилла Мамонова правительственными наградами за боевые отличия в борьбе против Колчака.
       Николаю Акинину, лежавшему в тифозном госпитале, это известие принесло исцеление. Наголо остриженный, худой, идущий в раскат от головокружения, он все же пытался плясать и впервые за три недели попросил кушать.
       - Я всегда верил в этих товарищей, - блестя на солнце голой головой, возбужденно рассказывал Акинин фельдшеру о Мамонове и Шарыкине. - С ними вместе был я в Комсомольской дивизии, обучался в казармах Горелого леса. Симка Шарыкин любил оружие, занимался и занимался с винтовкой. "Пли", "пли" - командовал он сам себе, прицеливаясь и спуская курок. А тут несчастье однажды случилось: кто-то заложил в патронник боевой патрон. Шарыкин не проверил. По обычной своей привычке, взялся за пуговицу курка, взвел его и начал целиться в дверь. Только скомандовал "пли" и нажал на спусковой крючок, как дверь открылась, выстрел грохнул по комиссару лагеря. Наповал убило человека.
       Шарыкина арестовали, но все мы поручились, что выстрел случайный. Парня не расстреляли, послали на фронт против Колчака, и он отличился... Подлейте еще супцу...
       - Нет, больше нельзя! - категорически возразил фельдшер. - У тифозного тонкий желудок и тонкие кишки, нельзя сразу наедаться... Потерпи, товарищ...
       Через неделю выписали Акинина из госпиталя. К этой поре уже было в тихую погоду слышно, как неподалеку громыхали пушки: наступал Деникин.
       К Старому Осколу отошла с Юга XIII Красная Армия. Штаб ее разместился в доме купца Дьякова на Успенской улице. Штаб 9-й дивизии занял дома в селе Коробково, штаб 42-й дивизии разместился в доме Казачанского кулака Евтеева, Политотдел и типография размещались в вагонах на станции Голофеевка. Здесь выходила газета "Красный воин". По рекомендации Старо-Оскольского Укома РКСМ, наборщиками в военную прифронтовую типографию направили членов РКСМ Николая Акинина и Степана Рябцева.
       Начальник политотдела 42-й дивизии, луганская шахтерка Данилевская, выступая на одном из собраний старооскольских чоновцев с оценкой их боевых дел по борьбе с вражескими лазутчиками и диверсантами, заявила:
       - Старооскольские чоновцы-комсомольцы, молодые коммунисты, радуют нас своей отвагой. Это орлы! - она взмахнула при этом руками, будто хотела взлететь орлом над трибуной. На свету замерцала хромовая кожа ее тужурки, колыхнулись светло-русые стриженые волосы. - Не будь у меня вот такая бурачно-красная щека и будь я помоложе (Не шутка: идет мне 35-й год), обязательно бы влюбилась в старооскольских комсомольцев. Огневые ребята, похожие на Дамасский меч: все разрубят, не щадя себя. Смерть белым!
       XIII-я армия пополнялась за счет старооскольцев, вливала в свои ряды молодежь и пожилых, коммунистов и беспартийных, бывших меньшевиков и эсеров, принявших платформу Советской власти.
       На большие посты были поставлены многие старооскольцы: Александр Бреус стал армейским политработником. В Трибунал левого крыла армии назначили машиниста паровоза Василия Даниловича Ширяева, котельщика депо Степана Федоровича Ефанова из Ездоцкой и матроса Якова Семеновича Новых из бывшего партизанского отряда "Молния".
       Вдруг всех назначенных людей вызвали в Елец, а потом и в Москву для какого-то инструктажа. Да и продержали там недели две. Так что возвращались они очень сердитыми.
       На станции Бибиково подсел в купе мастер Анпилов. Разговорились.
       Сначала говорили о Старооскольском бронепоезде, так как недавно младший брат Бреуса, Николай, прислал письмо с Восточного фронта, кланялся и Анпилову. Потом разговорились о назначении, о порядках и о том, что совсем неподалеку громыхали пушки, а власть не торопится...
       - Пришлось мне в Курске быть, - сказал Анпилов. - Один из моих товарищей (вместе с ним в восстании крейсера "Очаков" против царя участвовали, потом на каторге были в Печенегах вместе, теперь он работает в Курском укрепленном районе) рассказывал, что Белгород генерал Май-Маевский захватил еще 24 июля, а специальный уполномоченный по обороне Курской губернии, Бухарин, до 26 августа все тянул и не давал возможности ввести военное положение в Курске. "Зачем, - говорил он, - пугать население, если Деникин не собирается наступать дальше?" А чтобы Москва не сразу разобралась, Бухарин посылал туда успокоительные донесения. Лишь вот теперь Ленин разобрался в этом обмане, дал кое-кому по шее за успокоительность, немного зашевелились...
       - Да и то не очень расшевелились, - хриповатым голосом возразил Ширяев. Он встал у окна, задумался. Среднего роста, кряжистый. Из-под околыша военной фуражки венчиковой щеточкой торчали подстриженные в кружок русые волосы с пропядинками седины. Крупнокостное лицо чисто выбрито, на широком подбородке мерцали блестки пота: в купе жарко, испорченное окно не открыть.
       Покосившись на Анпилова, Ширяев поманил его пальцем к окну. Бежали мимо поезда телеграфные столбы, деревья, придорожные кустарники. По проселку вдали медленно двигались клячи, впряженные в повозки с кладью. Крестьяне стегали кляч кнутами, те изгибались, сверкали на солнце оскаленные зубы.
       - Вот так и мы живем..., - вздохнул Ширяев. Помолчав, добавил: - Деникин напирает. А нас две недели держали, пока приняли на десятиминутную беседу. Да и беседы не было: прочитали нам составленную нами же анкету и спросили, не желаем ли чего добавить? Тьфу ты, чертова закваска! Неужели не могли без этой полумесячной волокиты написать просто в приказе, что мы назначены?
       - Никак невозможно, - хихикнул котельщик Ефанов, вытирая рукавом гимнастерки пот со своего смуглого сухощавого лица с маленькими черными усиками под острым птичьим носом. Поморгал черными-черными маленькими глазками и снова хихикнул: - Если наверху будут быстро делать и к нашему голосу прислушиваться, то никто из них в герои не выйдет и песни про них поэты не составят...
       - Как же это так? - удивился Анпилов.
       - Расчет простой, - сморщив нос и покряхтев, продолжал Ефанов. - Помедлят, пока Деникин придавит нас к Иисусу, а потом и проявят свою гениальность, начнут сокрушать врага нашими головами и костями. Ведь мы все равно Деникина одолеем... Могли бы даже не выпускать его с юга в наши края, но тогда не было бы песен и славы кое для кого из верхов. Ленин же давно требовал упредить Деникина...
       - Судить подлецов, судить! - застучал Новых кулаком о стенку вагона. Круглое бритое лицо его разгорелось, белки карих глаз полыхнули кровавыми прожилками. - Как полноправные члены Трибунала, будем судить беспощадно!
       - Побереги, Степаныч, кулаки, - улыбнулся Бреус, ладонями смахнул пот с мясистых щек своего распарившегося красного лица. - Побереги...
       Взглянув на Бреуса, Анпилов подумал: "Помню, когда ему, Александру Ильичу, было лет двадцать. Выглядел он хлестким худощавым парнем, а теперь вот разросся: лицо щекастое, в широких ноздрях короткого носа пучки волос, заплывшие желтоватые глазки под очками ныряют шустро. До чего же переменчиво его человеческое обличие...", но вслух сказал другое:
       - Чего же беречь не купленные кулаки?
       - Годятся самих себя ими колотить за промахи, - расхохотался Бреус и подмигнул на Якова Новых: - Размечтался матрос подлецов судить... Конечно, мы будем судить разную мелочь. Вот, например, пришлось мне с Дмитрием Крутиковым и с комдезовским отрядом 4 августа в Бараново быть в поисках дезертиров. Никого не поймали, а председателя арестовали для острастки. Возможно, будем судить для примера. За нашу неудачу Уездвоенкома Гирина сняли, заменили Бурицким. Может, лучше станет дело? Не успели мы из Бараново приехать, пришлось скакать в Покровское: красноармейцы баб обидели, кур поотобрали. Трех парней пришлось арестовать. По пути в Коробково заехали унять мародеров из 9-й дивизии. Тоже двух арестовали. Потом еще арестовали одного парня в запасном батальоне на Соковской даче купца Игнатова за пораженческую агитацию. Вот этих пескарей, конечно, мы будем судить, а те щуки, по вине которых XIII-я армия до Старого Оскола из Донбасса откатилась, а теперь переформировывается со скоростью движения улитки, для нас недосягаемы...
       - Как это недосягаемы?! - кипятился Новых, хлопая своей бескозыркой о ладонь, так что между взлетавшими на воздух ленточками клубилось серое облачко пыли. - Мы до любого подлеца доберемся...
       - Не доберемся! - сердито возразил Бреус. - Они стоят над нами, не подсудны нашему Трибуналу. Вот разве только передерутся между собою, тогда правда выяснится...
       - Не спорьте, товарищи, - примирительно сказал Ширяев. - В политике не трудно ошибиться, а еще труднее сказать об ошибке, если опасаешься что могут отрубить голову ни за что ни про что... Как вот этого, который начальником Елецкого укрепленного района?
       - Ян Фрицевич Фабрициус, - знающе сказал Бреус. - Хороший военачальник...
       - Возможно, станет он героем гражданской войны, спорить не буду, - отмахнулся Ширяев. - Но когда я ему на приеме свои сомнения высказал насчет медлительности подготовки сил против Деникина, он посмотрел на меня таким взором, будто я есть настоящий контрреволюционер. Впялил он в меня свои острые серые глаза под густыми бровями, покрутил длинные рыжеватые усы, щипнул маленькую бороденку, даже нетерпеливо потревожил козырьком фуражки ежик своих жестких волос. Вот до чего разволновался. "Разве Бухарин, на медлительность которого вы ссылаетесь, и Деникин одно и то же? - спросил он меня, чуть не зацепив мой нос своим огромным носом, придвинутым ко мне поближе, чтобы другие не слышали нашего разговора. - Как вы думаете?" "А кто же их равняет? - отвечаю ему. - Я ведь только привел всем известный очевидный факт, что медлительность Бухарина облегчит деникинцам захват Курска". А он совсем близко ко мне подсунулся и загадочно шепнул: "У людей уши выше лба не растут, как и курицы выше орлов не летают. Советую вам поберечь свою голову!" Вот я и смекаю: нас предупредили не умничать, не мешать начальству, которое само во всем разберется...
       - И по-своему сделает, хоть ты лопни, - засмеялся Бреус, вышел из купе.
       Разговор дальше не клеился, все умолкли и задумались, прислушиваясь к шуму поезда, к скрипению стенок вагона, к толчкам и щелканьям бандажей о стыки рельс. И чудилось всем в этом шуме, что неподалеку громыхали пушки.
       К этому времени Леониду Сапожкову удалось возвратиться из ЧК в Лукерьевку: спасла от расстрела всемогущая дама, Ксенья Васильевна.
       Леонид был сумрачен и молчалив. Вспоминая пережитые допросы, весь коробился: "И эта паскуда трясет перед ними гузном, - с омерзением думал он о Ксеньи Васильевне. - Она выручает из чекисткой петли своих будущих солдат. Но выдать ее невозможно: тогда не на что будет надеяться..."
       Ненавидел Леонид розоволикого Федора Леоновича, в руках которого была власть государственного контролера мельницы и которого любила нежная блондиночка, Шура, Александра Демьяновна. Она жила в доме Сапожковых на правах опекаемой сироты из дальних родственников и всегда пугливо сторонилась влюбленного Леонида, а теперь и совсем стала недоступной. Она тщательно ухаживала за своей внешностью, носила изумительно шедшую ей к лицу голубую бархатную шапочку и влюбленными сверкающими глазами глядела на Федора Леоновича, на свое счастье.
       В сердце Леонида постепенно вытравились все радости. Даже свои мельничные поставы он возненавидел, так как приходилось ему не рабом и не хозяином выстаивать у них целыми сутками, щупать пальцами горячую муку и подкручивать снасть, чтобы завозчики не ругали за хрусткий помол.
       А в это время, переполненный весельем души, Федор Леонович самолично запрягал тонконогую молодую рыжую кобылу в узкие двухместные дрожки с высокой кожаной подушкой, сажал позади себя Шуру и выезжал в Репец на состязание с Мишей Жилиным.
       Тот считался в округе мерилом конской резвости: ни одна лошадь не могла перегнать его на километровой дистанции. А вот Федор Леонович решил добиться своего, перегнать. Уже три раза подряд он проигрывал и публично выплачивал Жилину денежный и продовольственный приз, теперь собрался на четвертое состязание.
       На этот раз "Зорька" перегнала Жилина, так как он на какое-то мгновение замешкался, уловив ухом какой-то странный гром с Юга, хотя небо было безоблачным, голубым, в нем плыли белые нити паутины: неподалеку громыхали пушки.
       Федор Леонович не слышал их громыхания, заглушенного стуком колес, звоном глухариком на конском ожерелье, теснотой радости победы над Жилиным и волнением крови от жаркого прикосновения к нему Шуры: испуганная бешеной скачкой кобылы от церкви пол гору до Оболенских, она обхватила руками талию Федора Леоновича, прижалась к его спине всем телом, жарко дышала в затылок.
       - Ну, Леонид Поликарпович, сегодня мы обогнали Жилина, - передавая "Зорьку" Абраму Жвачке и помогая Шуре сойти с дрожек, похвастался Федор Леонович. - Птица из нашей "Зорьки" вырабатывается...
       Леонид криво усмехнулся, в мутных глазах мгновенно сверкнуло. Тронул Федора Леоновича за рукав, повернул лицом к югу.
       - Слышишь, громыхает? Наверное, скоро тебе потребуется "Зорька" с ее быстроногостью...
       Наступила ранняя осень. Бурели высохшие жнивья, косяки птиц раньше обычного летели в теплые страны. Но в синей дали, за горизонтом и ни весть возле каких сел продолжались бои: Красная Армия сдерживала южную и международную контрреволюцию. Но Леонид ожидал прихода белых с болезненным нетерпением. Он жаждал мести за отца и за сестру, Люсю, за конфискованный хлеб и вырубленные леса у пруда, за контрибуцию и отобранное Ревкомом старинное трюмо. Он хотел мстить и за то, что смутили его душу вопиющими противоречиями гуманных лозунгов и неописуемых жестокостей битвы, после чего он ни во что уже больше не верил, во всем сомневался и питал себя лишь горькими соками ненависти...
       Постепенно опустело поле. По утрам на измызганном коровьими копытами жнивье, между серых змеек-тропинок, серебрился иней. Казалось издали, что это блестела синеватая поверхность остывающего озера, пересеченная рябью тронутой ветром воды. Вечерами запад пылал кроваво-красными зорями, начинали дуть холодные ветры.
       С тоской прислушивались люди и знали, что неподалеку не гроза разразилась, а громыхали пушки. Но людям говорили другое многочисленные уполномоченные, выступавшие на сходках.
       - Несметные подкрепления идут к нам из Москвы! - кричали они и страстно колотили себя в грудь, угрожали отдачей под суд паникеров, угрожали расстрелом за распространение слухов о приближении армии Деникина. Даже аэропланы, наполнявшие металлическим гулом воздух над селами Курской губернии, объявлялись зловредной выдумкой, говорить о которой запрещалось под страхом расстрела. - Никакой прямой опасности нет. На днях белые армии будут смяты и уничтожены до последнего солдата. Кто вам сказал, что конница Мамонтова прорвалась в тыл, ударяет по нашим городам? Это провокация для паники, за такие слухи будем расстреливать...
       Сельские Ревкомы, сбитые с толку такими жаркими речами "успокоителей", продолжали в прифронтовой полосе политику "лобового удара", озлобляя население и не помышляя об эвакуации. Лучшие кадры их ставились под угрозу поголовного истребления.
       Усомнившись в речах успокоителей, Павел Байбак послал курьера, Сережку Каблукова, в Старый Оскол и в город Тим разведать, как оно там и что, а сам с товарищами ночью осмотрел пещеру в "Малых Борках", неподалеку от села Покровского, чтобы укрыть в ней Ревком в трудную пору.
       Сережка Каблуков вернулся из города встревоженным. У товарищей-чоновцев узнал, что произошли важные события в запасном батальоне на Игнатовской даче. Командир его, бывший царский офицер Тапешкин, высокий рыжий толстяк, спутался с дочкой купца Сенина и запустил дела, в батальоне хозяйничал его заместитель, бывший царский офицер Неелов. На квартире своего тестя, в районе бойни на Гусевке, организовал штаб по сдаче города и батальона белым, которые уже совсем близко: их наблюдательные "колбасы" - аэростаты бывают видны в ясное время.
       В команде связи батальона служил Вася Кандауров, его прислали сюда рядовым бойцом после излечения в Воронежском госпитале от ран в бою под Тишанкой с красновцами в ноябре 1918 года. Член РКСМ и уже опытный в боевом военном деле, он заподозрил недоброе в поступках командира батальона, его заместителя и некоторых других. Проследил, как мог, а потом заявил в ЧК. Они ходили в ЧК тайком вместе с каким-то Славкой Поповым, тоже членом РКСМ.
       Начались аресты. Арестован офицер Беликов, сын врача, а Неелов бежал к деникинцам. Запасной батальон перевели теперь в Щигры, а теперь, говорят, угнали в Орел, в какие-то Кромские казармы...
       - Так вот оно как оборачивается дело, - слушая Сергея, задумчиво сказал Павел Байбак. Потом встряхнулся, спросил: - Чем же Игнатову дачу теперь заполнили?
       - Точно не могу сказать, - пожал Сережка плечами, - но Яшка Семенов, контролер на Боцмановской мельнице (Мы с ним вместе из Старого Оскола шли до Стужня), рассказывал мне, что ему известно от брата, от Георгия Иванова. Он ему родной по матери, а по отцу - нет, потому и фамилии разные...
       - Не тот Иванов, который заместитель Упродкомиссара и заведует распределительным отделом? - прервав Каблукова, спросил Байбак.
       - Да, он и есть. А что?
       - Тогда рассказывай. От того человека можно знать точные сведения. Он же серьезный, коммунист... Насчет запасной роты рассказывай, что она там собою представляет?
       - Пособрали туда разных тыловых ополченцев из буржуев, купеческих приказчиков и компаньонов, чтобы держать под надзором удобнее. Там и все родственники купца Малахова из села Березовки, вся его контора - Синдеев Михаил, Сысоев Дмитрий...
       - Ясно, - прервал Байбак Сергея. - Ничего надежного в такой роте нету. Может она и по белым стрелять и по нашим, как приловчится в подходящую минуту... А теперь вот я тебе скажу, и отрежь себе язык - ни слова никому об этом: подготовляю уход нашего Ревкома в пещеру, в Малые Борки. Будешь туда по ночам провиянт возить... Один будешь ездить, а там тебя всегда люди встречать будут и провиянт разгрузят, снесут в пещеру. Не побоишься?
       У Сергея захватило дух от радости, что такое поручение выпало на долю. Ничего от волнения сказать не смог, а только взял широкую ладонь Байбака, поласкался об нее щекой и потом, глядя на председателя Ревкома горящими, как звезды, глазами, кивнул головой: "Все, мол, сделаю, никому не скажу и никого не боюсь..."
       .............................................................................................
       Товарищ председателя Уисполкома, Прядченко, все свободное время проводил с Ксеньей Васильевной.
       - Шансы могут не повториться, - твердила она при всякой встрече и убеждала, что в разговоре с нею товарищ Р... обещал продвинуть кандидатуру Прядченко в Малый Совнарком при первой подходящей возможности, но требовал проявить твердокаменный дух и не допускать никаких "паникерских совещаний о бдительности и мобилизации к отпору белым: все нужное предусмотрено сверху, будет сделано без местной партизанщины".
       Прядченко поверил, использовал весь свой авторитет, не допустил совещаний. Охотно рассылал в низовые Ревкомы различные успокоительные телеграммы Центра, обзывал паникерами работников уездного аппарата за разговоры о приближении фронта к городу, поощрял накапливание в Старом Осколе продовольствия, обмундирования и снаряжения на целую армию, задерживал отправку из подвалов банка золотых запасов. В Старом Осколе повторялся довод Бухарина: "Не нужно пугать население..."
       В Москве заговорили о Прядченко, как о человеке с железными нервами и стальной волей. Его кандидатура попала в список членов Малого Совнаркома, а потом товарищ Р... подчеркнул фамилию Прядченко двойной красной линией, написал рекомендательную записку и высказался в ней за предоставление Прядченко поста Председателя Малого Совнаркома. И на много лет погреблись эти "тайны мадридского двора", имевшие место в России, когда неподалеку громыхали пушки, над Революцией глыбой повисла опасность.
      
      
      
      

    38. ДОБЫТОЕ В БОЯХ

      
       Когда Шабурову стало известно распоряжение Бухарина не вести боев на линии Курск-Старый Оскол и отводить войска на север, в направлении Елецкого укрепленного района, он добился созыва узкого совещания при Укоме партии без участия Прядченко. Обсуждался вопрос эвакуации города и оставлении здесь людей для нелегальной работы в тылу деникинских войск.
       Писателя Крутикова Дмитрия назначили представителем Укома и Уездвоенкомата в комиссию Уездного бюро профсоюзов по эвакуации семей командиров и красноармейцев, советских и партийных активистов.
       На Константина Федоровича Кривошеева возложили обязанность политического комиссара всего Старо-Оскольского гарнизона. Председателем Ревкома был назначен коммунист Бурицкий, в руках которого сосредоточились таким образом власть Уездвоенкома и начальника гарнизона. В помощь ему были выделены Бобраков и военный руководитель Разуваев. Слабенькому духом Николаю Дьякову никто в Ревкоме уже не доверял...
       Ревком и Военкомат должны были эвакуироваться на станцию Касторное. По предварительному расчету, с Ревкомом отправлялось имущество Уездвоенкомата на 60 подводах под охраной 500 штыков. Они должны были во что бы то ни стало отстоять от возможных налетов мамонтовских конников это военное имущество (оружие и боеприпасы), добытое в боях.
       Из караульной роты решили отпустить в 1-ю бригаду 42-й пехотной дивизии лишь Калюкина Филиппа с тринадцатью бойцами, поскольку он назначен старшиной роты носильщиков. Но попросили при этом начальника Политотдела дивизии товарища Данилевскую отпустить в распоряжение Укома наборщика, члена РКСМ Николая Акинина, для включения его в подпольную группу в Старом Осколе.
       Приняли к сведению, что бывший владелец типографии, ныне ее заведующий, Алексей Попов потребовал от своего сына, Александра, не отбиваться от Советской власти, ехать вместе с типографией в эвакуацию, а потом и воевать против белых. Такое расслоение мысли буржуазии предвидели основоположники марксизма. Но в то же время Ревком поручил под личную ответственность председателя Усовнархоза Иванова и Тверитинова строго наблюдать за Александром Поповым и включить в эвакуационную группу типографии ее наборщиков - петроградца Кутепова, эстонца Юргельсона, старооскольцев - Дерябина Павла, Парахина Захара, Соколова Михаила. Сопровождать типографию до станции Рогожино в Москве, где и сдать на государственное хранение до возможности вернуть ее назад после разгрома Деникина.
       Караульной роте под командованием Симонова и его помощника Дроженко приказали следовать при Ревкоме в качестве его охраны. Командиром первого взвода рекомендован в интернациональных соображениях гусевский цыган Дмитрий Эрденко.
       ОСОБОЕ РЕШЕНИЕ: "Бурицкому, Бобракову и Шабурову поручить разработать и объявить исполнителям инструкцию о подпольной политической и диверсионной работе под лозунгом "Защищать добытое в боях социалистическое Отечество!"
       Старый Оскол, поскольку регулярная армия оставляет его без боя. Решено защищать собственными силами до тех пор, пока будут полностью вывезены на север все государственные ценности.
       Начальника коммунистического отряда, Межуева-Бабая, назначить командиром сводного отряда. Придать отряду в помощь двести железнодорожников, в том числе полуроту касторинцев, которых обещал привести Мещанинов. Отряду занять, как только потребуется, рубеж на реке Оскол у Чернянского моста и развернуть там боем наступающие части белых. Связаться с чернянским отрядом коммунистов, которым командует Петр Гончаренко. Постановка боевой задачи отряду Межуева возлагается на Бурицкого и Шабурова. Цель боевых действий отряда - задержать противника на трое суток. Передать отряду батарею трехдюймовых орудий, всю пулеметную команду и максимальный запас патронов и снарядов.
       Кривошеева Евдокима Прохоровича назначить помощником Межуева-Бабая.
       Разрешить использование вооруженной группы солдат-фронтовиков под общим командованием Тараса Бульбы-Булата в качестве резерва Межуева-Бабая.
       Подготовить и держать в запасе специальный эшелон для переброски отряда секретным порядком к Чернянскому мосту. Исполнение задания возложить на секретаря транспортного Ревкома товарища Сверчкова. Уточнение задачи и инструктаж возложить на Бурицкого и Шабурова".
       Предложение Бурицкого: "Отряд назвать "Жертвой революции и всего, добытого в боях".
       Принято единогласно.
       .............................................................................................
       Прядченко узнал о состоявшемся совещании и его решениях, но Ксеньи Васильевне не сказал об этом: было опасно. Зато он поспешил вызвать к себе знакомых девушек из Казацкой организации РКСМ, одну из которых, Марию Рябчукову, тайно любил.
       - Оставаться в Казацкой вам больше нельзя. Немедленно собирайтесь, отправим вас в Касторное. Может быть, сумеете быть разведчиками. Говорят, появились там невдалеке конники Мамонтова. Будете наблюдать за силами, техникой, передвижением мамонтовцев. Сведения должны передавать в развед. отдел штаба 3-й дивизии... с кем желаете пойти вместе? С Полей Устиновой? Пожалуйста. Так и буду иметь в виду. У церкви вас ждет подвода...
       ... Между тем Ревком действовал, выполняя постановления секретного совещания при Укоме РКП(б).
       Курьер еще раз прочитал адрес на голубом пакете с сургучной печатью: "Слобода Ламская, улица Зеленая, дом 17, ветерану революции Константину Михайловичу Анпилову". Задумался. Карие глаза сузились, на черномазом лице отразилась забота. "Ветеран. Что же это слово означает?"
       Постоял у калитки, поправил скрещенные на груди брезентовые ленты с медными планочками и патронами, бухнул сапогом о доски добро, забор дрогнул.
       На крыльцо вышел широкоплечий, немного сутулый человек с красным скуластым лицом, спросил коротко:
       - Ко мне? Так заходи быстрее, мы собак не держим, штаны не порвут...
       - Не знаю, к вам ли? - замялся парень. - Мне ветерана революции товарища Анпилова...
       - Будем знакомы, - сказал широкоплечий, - я как раз и есть Анпилов. Прошу в комнату.
       - Покушать с нами не желаете? - спросила Наталья Петровна, подавая на стол жареную картошку и огурцы.
       - Очень даже желаю, непременно поем, - признался курьер. - С утра вот все бегаю, не удалось нигде...
       Пока Константин Михайлович читал бумагу и задумчиво чесал пальцем в затылке, курьер исправно хрустел огурцами, уписывал картофель. Пощипывая кусочек серого хлеба для духу и полноты впечатления еды, изредка посматривал на сосредоточенное лицо хозяина.
       - Так и передайте председателю Ревкома товарищу Бурицкому - приду, - сказал вдруг Константин Михайлович громко и даже торжественно. - И скажите спасибо, что не забыли про ветерана первой революции.
       Курьер встал, осторожно сунул в карман еще одну печеную картофелину в мундире, потом взял было под козырек на прощание, но тут же нерешительно опустил руку, застеснялся.
       - Ты бы, Наташа, там по хозяйству, - догадливо отослал Анпилов жену, заметив по глазам парня, что есть какое-то у него желание. "Может, думает человек хлебца попросить, стесняется при жене".
       Наталья Петровна вышла, Анпилов спросил у парня:
       - Чего еще? Говори смелее...
       - Скажите, пожалуйста, какой это чин "Ветеран революции"?
       - Это не чин, а добытое в боях звание. Пришлось мне в пятом году против царя воевать. Народ считает наше дело заслугой перед Родиной, называет нас ветеранами...
       - Вы еще тогда за свободу боролись?
       - Да, было дело. В Севастополе, - коротко бросил Анпилов. - Большой смысл есть в слове "Ветеран". Вот и ты сейчас важную справляешь службу. Пройдут года, станут и тебя называть ветераном революции. Народ оценит, что ты в юности помогал ему оборонять добытое в боях. А теперь, дорогой, иди - очень важные ты разносишь пакеты...
       В Ревкоме, куда вслед за курьером прибыл Анпилов, застал он нескольких знакомых товарищей, среди которых был худощавый с прищуренными серыми глазами председатель профсоюзной организации механических мастерских Иван Федорович Мирошников.
       - Город временно придется покинуть, - говорил Бурицкий, рыжеватый узкоплечий невысокий человек с топорщившимися усами. - Тут уж обстановка такая сложилась, ничего не поделаешь. Решено оставить здесь людей на подпольной работе. Вот ему, - Бурицкий дружески потрепал Мирошникова по плечу, - поручаем руководство вашей подпольной группой. Тайный склад оружия тоже придется вам, Иван Федорович, взять на себя. Кому же, как не вам, знать дом номер тринадцать на Белгородской улице. Там ведь, кажется, ваши сестры живут?
       - Живут, - согласился Мирошников и тут же сказал свое мнение: - Подходящее место в этом дворе для потайного склада: зашел за реальное училище, шагнул на бугор и, пожалуйста, никакого подозрения. Дорога - рядом, спуск к Гуменскому мосту...
       - Так и пусть будет, - сказал Бурицкий и сейчас же повернулся к Анпилову. - Вы будете связаны с товарищем Мирошниковым. Ваша основная задача - помогать диверсионной группе на транспорте. Подробности прочтете в инструкции. Конечно, действовать придется больше по своему разумению, но и без инструкции нельзя... Товарищ Шабуров вас ознакомит...
       Прочитав инструкцию, Анпилов поднял глаза на Шабурова:
       - Все понятно. Будет выполнено.
       - По городу вы будете подчиняться товарищу Мирошникову, - добавил Шабуров. - В депо и на станции старшим диверсионной группы будет Данил Иванович Толмачев. Знаете его?
       - Как же, как же! - воскликнул Анпилов. - Человек твердый. Он еще в пятом году состоял в Комитете РСДРП, а в девятьсот восьмом власть сослала его административно в Сибирь. Человек верный...
       - Ну вот, с ним и будете работать. Кроме того, в диверсионную группу рекомендованы Кузьма Сорокин, молодой слесарь депо Александр Михневич, машинист Никитин... Конечно, можете привлечь верных людей самостоятельно, только с осторожностью. Товарищу Толмачеву мы уже обо всем сказали. Он с вами встретится в депо... Да-а-а, имейте в виду, мы оставляем в городе еще и вторую группу подпольщиков, политическую... О составе ее вам знать не надо, но если возникнет острая нужда в связях с этой группой, то... Вы знаете заместителя Упродкомиссара, Георгия Дмитриевича Иванова? Ну вот, к нему тогда. Он живет рядом с бухгалтером Корочинцевым, на повороте к Подгорной...
       - Разыщем, Василий Петрович, - бодро ответил Анпилов. - Мы здешние места знаем...
       - Вот и хорошо. А теперь подождите немного: товарищ Мирошников отделается, с ним пройдетесь. На всякий случай, познакомит он вас с потайным складом оружия, с паролем и пропуском.
       .............................................................................................
       Наташа, сестра Шабурова, вбежала в Ревком и разрыдалась, неловко убирая под платок растрепавшиеся черные волосы дрожащей рукой:
       - Васенька, что же мне теперь делать? От голодной смерти убежала сюда с Клавочкой из Москвы, а тут белые, говорят, к Чернянке уже подходят. Если бы жил Иван Егорович, тогда его печаль, а то его юнкера еще в семнадцатом годе у кремлевской стены расстреляли, вся беда теперь на мою головушку горькую валится...
       Василий отложил дела, обнял Наташу за плечи, как и много лет назад обнимал ее в камере свиданий Бутырской тюрьмы.
       - Не плачь, Наташа, - ласково сказал он. - Я напишу бумагу начальнику эшелона с госпитальным имуществом и ранеными, возьмет тебя, поедешь... Да не робей, начальника ты знаешь: Валентина Лаушева, что вчера выступала на митинге женщин...
       Наташа кончиком белого платка вытерла слезы.
       - Только я обязательно возьму с собой всех ребятишек и Клавочку. Хотя Клавдия Сергеевна, твоя теща, человек душевный, но боязно: соседи расскажут белякам, что она теща коммуниста, детей поизведут...
       - Конечно, конечно, я об этом напишу в бумаге, чтобы тебя с ребятишками взяли. Только не забудь, скажи Гале, чтобы меня не ожидала. Пусть с тобою же немедленно к эшелону. Она там сама знает, что делать. Вот и бумага тебе, Наташа, теперь поспешай. У меня еще много дел и все неотложные. Не обижайся, что тороплю, нужно позаботиться спасти все, добытое в боях. - Он крепко поцеловал сестру в губы и, глядя на закрывшуюся за ней дверь, взялся за трубку телефона, чтобы подавить подступившие к горлу слезы, начал сердито звонить Разуваеву.
       - Еще раз уточняю, - сказал он в трубку. - Да, уточняю задачу, и вы проверьте лично исполнение: все уполномоченные и контролеры должны немедленно сняться со своих мест, иначе их могут уничтожить белые...Если есть хлеб на мельницах, немедленно грузить и прямо к эшелонам... Да-да, деникинцам ничего не оставлять. Что делать с запасной ротой? А то, что и предусмотрено... Как забыл? Посмотри план, вариант второй, пункт четвертый. Ну вот, большего от этой роты ждать нельзя... В заслон ее, в Роговом лесу... От командиров и рядового состава отобрать расписки... За бездеятельность или сдачу белым без боя посули расстрел, как только вернемся сюда... Конечно, конечно, это действует... Пусть хоть немного помогут нам отстаивать добытое в боях и то плюс... До свиданья! Действуй без промедления... Да-да, мне нельзя, ожидаю Мешкова, потом чернянского товарища... Эшелон для отряда готов... Да-да, я уверен в успехе... Эвакуация имущества идет полным ходом... Добытое в боях не отдалим белым... Конечно...
      
      
      
      

    39. ЧЕРНЯНСКИЙ БОЙ

      
       Только что вышли из кабинета Межуев-Бабай с Мещаниновым и Тарасом Бульбой-Булатом, как на прием к Шабурову прибыл чернянский коммунист Петр Гончаренко.
       Этот оказался горячим и настойчивым человеком, заспорил с первой же минуты разговора, когда Шабуров намекнул, что в отряде чернянцев есть необстрелянные люди, которые могут испугаться необычного положения засады, сорвут все дело.
       - Нет, чернянцы не испугаются и не сорвут, - стоял Гончаренко на своем, доказывая Шабурову целесообразность посадить чернянскую группу в засаду для удара по флангу белых. Когда они развернутся вблизи моста. Возбужденно подкручивая рыжеватые усики, локтем то и дело отталкивал назад болтавшийся на ремнях револьвер в кобуре, старался убедить Шабурова примерами: - У нас, правда, есть с десяток необстрелянных членов РКСМ, но они все боевые. Остальной же народ имеет опыт боев. Мы пятнадцатого марта уже бились с май-маевцами под Дебальцево. Ну и бой, скажу я вам! Белые, как собаки, лезли. Чуть было не прорвались. А тут подоспела группа отдельного флотского отряда. Заметьте, наших чернянцев было там много. Командовал группой чернянец, Григорий Павлович Иванченко. "Приготовить гранаты! - скомандовал он. - Смерть врагам!" И, потрясая землю гранатными взрывами, бросились матросы в штыковой бой вслед за Иванченко. Все мы бросились в штыки. А ведь против нас были офицерские батальоны май-маевцев. И побежали они. Но с фланга ударили белогвардейские пулеметы, свежие силы пошли в обхват. Ранило Иванченко в обе ноги. Упал от невозможности стоять. А тут пулеметом белые всю нашу цепь отсекли, нацелились штыками на Иванченко человек восемь беляков. В плен его хотели взять. И что же вы думаете, товарищ Шабуров? Григорий нащупал гранаты и взорвал себя вместе с насевшими на него белогвардейскими офицерами. Тут мы рванулись, погнали беляков, кололи штыками, били прикладами. Нашего товарища мы привезли в Луганск, там и схоронили 20 марта в городском сквере с воинскими почестями. Ну что ж, если оно так получилось: отступила к настоящему времени наша 42-я дивизия, вся XIII-я армия. Но мы помним нашего Григория Павловича, мы за него белым отомстим, не испугаемся... Отступили по приказу, не по трусости...
       - Хорошо, верю вам, товарищ Гончаренко, - прервал его Шабуров. - Ваша группа будет включена в сводный отряд. Ведь сейчас сложилась вот какая обстановка, нельзя действовать вразрез: дивизии Май-Маевского продвигаются из Белгорода, корпуса армии генерала Сидорина наступают от Нового Оскола, а специальный уполномоченный по обороне Курской губернии, Бухарин, приказал отвести регулярные войска с нашей линии к Ельцу. Но разве можно оставить белым или уничтожить огромное имущество в Старом Осколе? Здесь запасы республиканского золота, обмундирование на целую армию, продовольственные склады. Вот почему Уком РКП(б) и Ревком решили защищать подступы к городу своими силами. Вашу группу чернянцев включим в отряд под общее командование. Сейчас напишу бумагу, отправляйтесь на вокзал к Межуеву-Бабаю. Знаете его? Вот и хорошо... Желаю успеха в бою!
       - Вы будто на парад собрались, - проводив Гончаренко и встретив начальника пулеметной команды, Мешкова, сказал Шабуров. Тот покосился сам на себя, на желтую хромовую тужурку и на ремень со сверкающими колечками и бляхой, на замшевые перчатки, пожал плечами, промолчал. А Шабуров добавил: - Но ведь не парад, предстоит, смертный бой, Николай Сергеевич...
       - Знаю, Василий Петрович, все знаю! - возразил Мешков сухо и даже недружелюбно, обиженный замечанием. - Не хочу быть одетым хуже моих вчерашних коллег, с которыми буду сражаться на поле брани. Докладываю: я и вся пулеметная команда к бою готовы!
       - Простите, Николай Сергеевич, я грубо и необдуманно упрекнул вас. Но теперь не до личных счетов. Вызвал я вас, чтобы проститься. Обстановка сложная - мы уже беседовали об этом, всякое может с нами случиться.
       Они обнялись, расцеловались. Потом Мешков козырнул, сделал кругом и направился к выходу.
       - Желаю успеха! - крикнул Шабуров вслед. - Вы кадровый офицер, сами понимаете...
       Глухой ночью, переброшенный на специальном поезде, отряд занял позиции на Осколе, у моста.
       По совету Мешкова, мост не стали взрывать. Его прикрыли замаскированными пулеметами, батареей трехдюймовок и засадами группы чернянцев под командованием Петра Гончаренко и касторенской полуроты Александра Мещанинова, который категорически воспротивился быть в резерве.
       - Я, знаете, очень жалею, что от своего товарища-черноморца отстал, от Константина Анпилова! - горячился Мещанинов, доказывая свое право поскорее столкнуться с царскими офицерами в бою. - Константин Михайлович уже и на бронепоезде воевал с немцами и гайдамаками, и с мамонтовцами вступал в перестрелку, когда дивизия Постовского своим крылом захватила Касторное и взорвала скрещение железных дорог Воронеж-Киев, Старый Оскол-Елец. Это 6 сентября. Потом Анпилов со старооскольской бригадой железнодорожников этот взрыв ликвидировали, а мне опять же не пришлось: пробыл у Артабекова, начальника особого отдела штаба фронта по его вызову...
       - Хватит, убедил! - сказал ему тогда Межуев-Бабай. - Садись в засаду. Но имей ввиду, если меня убьют, будешь командовать всем отрядом. Люблю таких небольших по росту, но богатырей по духу, ей-богу! А связных и вы и Гончаренко пришлете ко мне и к Мешкову, чтобы с пулеметами был у вас контакт.
       Связной от группы Гончаренко понравился Мешкову. Это был сорокалетний человек, рядовой солдат первой мировой войны, Тихон Романович Иванченко. Разговорившись, он рассказал ночью Мешкову всю свою биографию, поведал мечту о жизни.
       - Землю пахать желаю, руки свербят, а беляки разные, буржуи с помещиками не дают нам развороту, мешают пахать, - жаловался Тихон. - В пятом годе мы князя Касаткина Ростовского хотели убить, жандармы не дали. В одиннадцатом году снова запалили, а нас гамузом судили, кого на каторгу, кого - в тюрьму. Тут тебе четырнадцатый год пришел - на войну забрали. Воевать пришлось мне с Австро-Германией. Во второй роте 321-го Окского пехотного полка служил. Спросите Ивана Захаровича Матвеева из деревни Волоконовка-Окуни, не даст мне сбрехать: со мною служил в одной роте, раненый в обе голени.
       Потом революция, сковырнули мы было царя и буржуев разных. Пришел я домой, а тут Советская власть началась, с фронту крестьян отпустила, к земле. Ну и сами все эти вопросы начали мы решать самостоятельно. Может быть, знаете Заболотина? Он у нас председателем волостного комиссариата земледелия, в Чернянке. А я в членах ходил. В прошлом году, 25 марта, если уточнить, решали мы вопрос о распределении земли под яровые и озимые посевы. Пятьдесят три человека решали и проголосовали 43 "за", 9 "против", 1 "воздержался", что все земли крестьянские и церковные, за исключением помещичьих и крупных владельцев, где применялся наемный труд, должны поступить в общество на яровой посев 1918 года без нарушения общественных границ, а все другие - помещичьи земли - распределить между обществами с недостатком земли...
       Наемный труд в хозяйстве по обработке полей, постановили мы, нельзя применять. Допускается общественная помощь лицам - по усмотрению общества.
       Дело было совсем хорошо пошло: обсеменили землю, инвентарь у помещиков поотобрали. Жить бы, пахать и радоваться, а беляки опять лезут на грудцы. Вот и я решил с ними драться до самой смерти... Без земли все равно, если они одолеют и отберут, жить невозможно... А вам, небось, грустно идти с нами заодно? Знаю вашего батюшку, мильонами ворочал...
       - Нет, не грустно! - возразил Мешков. - Я люблю свободу для людей и для себя. Настоящую свободу, а не бумажную. Чтобы вот ты пахал, как душа хочет, а я бы писал, как в жизни было. Признаться, записываю все виденное глазами своими и пережитое самим, рядом вот с такими людьми, как вы, Тихон... Стой, кажется, белые идут?
       Замолчали, прислушались. Нарастал гул, стучали колеса. Донеслось ржание лошади.
       - Да, идут... Вместе с утром туманным идут, с дождливым утром...
       Колонна белогвардейцев была густая, длинная, походная. Видать, боя не ожидали.
       На мост ступили солдаты-разведчики. Потопали сапогами о доски. Потом несмело прошли до середины. Здесь постояли, удрученные тишиной и предчувствием беды. "Не будет ли взрыва, как в Валуйках? - замирали сердца от страха. - Не дай, боже, детишки дома, семья..." В экстазе обреченности рысью пробежали до конца моста, бегом возвратились к ожидающей их замершей колонне.
       - Целехонек, без мин! - кричали с какой-то дикой, взвинченной радостью, не веря самим себе и тишине над мостом и над берегами. - Убежали краснопузики, не до мин теперь комиссарам, удирают к Москве...
       Тихо двинулись первые ряды, как бы прислушиваясь к шепоту моросящего на мост дождя. Потом кто-то запел для веселости духа:
       "...Марш вперед, марш вперед,
       Бравые гусары!
       Марш вперед, Россия ждет,
       Бравые гусары!..."
       - Вы слышите, их "Россия ждет"? - глядя на пеших и конных белогвардейцев, плотно заполнивших мост, прошептал Иванченко Тихон, выругался со злостью. - А ведь брешут, не ждет их Россия...
       Мешков закусил губу. "Думают возвратить России царя эти бравые гусары! - злость закипела в сердце. Вспомнил, как вот такие же гусары распевали стихи Пуришкевича о Керенском:
       "Лик царей благообразен
       И почтен в хвале.
       Ты же просто - Стенька Разин,
       Бритый у Рабле".
       Хмм..., Стенька Разин! Того бы народ не прогнал, а вот диктаторов разных, в какие бы они ризы не одевались, народ не любит, всегда прогонит. Не желают люди жить в бесправии. Где же теперь этот хлюст, Федор Шерстаков? Любил он, бывало, на вечеринках "Союза фронтовых офицеров" запевать цыганский романс:
       "Все сметено могучим ураганом,
       И нам с тобой осталось кочевать.
       Пойдем, мой друг, в шатры к цыганам:
       Там не умеют горевать.
       Там бубнов звон, гитары стоны,
       Там песня воли и степей,
       Там, в кибитке, забудем пытки
       Ненужных призрачных страстей".
       Не там ли он "кочует", в корпусах Сидорина?" - плескались воспоминания, мысли вопросы в накаленном мозгу Мешкова. Повернув голову к Тихону и, вскинув бинокль к глазам, прошептал:
       - Верно, товарищ, не Россия их ждет, а смерть!
       Мешков напряженно всматривался в колонну, выискивая знакомых. Вдруг он вздрогнул. Один из всадников, хорошо видимый в поле бинокля, привстал на стремена и звонко закричал кому-то в глубину колонны:
       - Орудия гоните, орудия!
       Скрытый от взора белых нарочито расставленными суслонами конопляной тресты, Мешков продвинулся к пулемету. Что-то знакомое почувствовал он и в звонком голосе всадника, и в его узких плечах и в повороте корпуса. Когда же всадник, отдав приказание об орудиях, снова повернулся лицом вперед, Мешков чуть не вскрикнул от удивления: он узнал Виктора Полозова. "Сын кадетского профессора истории идет с ними, с белогвардейцами, - подумал Мешков с усмешкой. - А я, сын именитого купца-миллионера, лежу в засаде рядом с потомками Стеньки Разина. Как все же сложна и не всегда раскрыта для других жизнь свободолюбца из среды воротил прошлого..."
       - Пальнуть, что ли? - взявшись за рукоять затвора и глядя на Мешкова, удивительно спокойным голосом сказал Тихон. - Я без промаха срежу вот этого офицерика, что на коне...
       - Не сметь! У вас есть своя обязанность! - не отрывая бинокля от глаз, сердито сказал Мешков, отстегнул почему-то клапан кобуры револьвера. - Без моего приказа ни одного выстрела...
       - Товарищ Мешков, товарищ Мешков! - нетерпеливо и заикаясь от напряжения, пискливо сказал один из пулеметчиков. Голос его вибрировал, как струна на гавайской гитаре. - Товарищ Мешков, беляки совсем близко. Стрелять не успеем...
       - Дайте, я сам! - отняв бинокль от глаз и взявшись за ручки затыльника пулемета, сквозь зубы выдавил Мешков. "По количеству своих потерь враг судит о силе противника, - мелькнуло в мозгу. - Надо вызвать у врага самое превратное представление о наших силах и заставить его отказаться от губительного для нас колонного тарана, развернуться в боевой порядок. Нам это нужно, чтобы выиграть время".
       Покрутив целик, большими пальцами нажал насечку гашетки. Пулемет застучал неожиданно громко, так как мост резонировал, местность в кустарниках отзывалась эхом. Очереди, казалось, не будет конца. Хоботок, сверкая пламенными крылышками, медленно ходил по горизонтали, будто принюхивался. На мосту метались и падали люди. Раненые лошади с пронзительным ржанием и визгом взвивались на дыбы и опрокидывались вместе со всадниками через сбитые перила в реку.
       Полозов зацепился шинелью за железную скобу, безжизненно качался над Осколом. Грудь его темнела от крови. Гнедая его лошадь, оскалив желтые зубы и прикусив от боли язык, пыталась все же выплыть на берег. За ее длинной черной гривой тянулась по воде широкая алая полоса крови из пробитой пулями шеи.
       - Вот так и стреляйте! - сказал с хрипотцой Мешков, откашливаясь и раздувая широкие ноздри своего пирамидального носа. Он передал пулемет первому номеру, замшевой перчаткой вытер вспотевшее и мокрое от дождя лицо, добавил: - Кинжально стреляйте, чтобы ни одна пуля не пропала.
       "Все сметено могучим ураганом и нам с тобой осталось кочевать...", - сами собой звучали слова цыганского романса в разгоряченном мозгу Мешкова при виде беспорядочно отхлынувших с моста белогвардейцев и оставшихся на мосту десятков трупов людей и лошадей.
       - Шерстаковы, конечно, будут кочевать, - заворчал Мешков себе под нос, будто шептал заклинания или пророчества. - Да, будут кочевать, я это знаю. Они - не я: они могут прикинуться друзьями коммунистов, а вот здесь, у пулеметов, против корпуса Сидорина они не лягут добровольно. Жизнь берегут для своего дела, чтобы при удобном случае захватить посты. Помню тот момент, когда я срезал себе погоны руками сестры, а Федор Лукич не захотел. Опрокинул рюмку с водкой на поднос и ушел в злобе и негодовании. И как жаль, что я его не вижу сейчас перед собою: рассчитался бы раз и навсегда с этим мерзавцем...
       - Что вы сказали? - спросил Тихон, Мешков сразу пришел в себя.
       - Так, к делу не относится, - отмахнулся Мешков. - О знаменском офицерике вспомнил и вот подумал: "Хлебнут от него и его потомства горюшка русские люди..."
       - В расход его, вот и весь сказ! - выпалил Тихон, но Мешков тронул его рукой.
       - Об этом потом, а сейчас, Тихон, пробирайтесь к Гончаренко. Пусть не обнаруживает себя, пока я не скажу. А то ведь чернянцы горячи, ввяжутся без времени в бой... Да не задерживайтесь там, здесь нужно.
       Иванченко Тихон быстро нырнул в лозняк. Белые, наверное, заметили расположение пулемета, начали бить сюда залпами.
       Пулеметчик вздрогнул, хватился рукой за плечо. Кровь сразу же просочилась сквозь пальцы.
       - Раздробило, - простонал пулеметчик, в глазах металось страдание. - Как же теперь, без руки? Белые ведь опять скоро полезут...
       - Ползите в тыл! - приказал Мешков. - Ползите, говорят вам! Сам буду за первого номера. А вы еще можете помочь нам... Найдите командира отряда и скажите: прошу выслать ко мне два или три отделения для стрельбы залпами... Пусть ползут сюда вон по той водомоине. И вы по ней ползите, пули не достанут.
       За Осколом ухнула пушка. Снаряд с режущим свистом пронесся над головой Мешкова, задел крону стоявшей неподалеку ветлы, разорвался с оглушительным треском. Мешков почувствовал, что все звуки для него сразу исчезли. Ничего не слыша, он поднял голову и оглянулся на только что говорившего с ним пулеметчика и на ветлу. Дерево было расколото взрывом и обгрызено осколками. Белые остяки израненных веток торчали, будто кошачьи зубы, среди желто-зеленых длинных листьев. Под деревом лежал, не успев отползти к водомоине, пулеметчик с раскроенным черепом. Трава вокруг его головы была забрызгана ржавыми пятнами крови и мозга.
       Второй номер был жив. Это лобастый парень с черными кудрявыми волосами и небольшой кругленькой бородкой. Его Мешков особенно любил за смелость и сметливость, а еще и за то, что этот парень одним из первых записался в пулеметную команду к нему, к капитану Мешкову, которого незадолго перед тем конвоировал в Уездный военкомат.
       - Живем, Лобзиков? - спросил Мешков, хотя и сам видел, что Лобзиков жив. Ему захотелось проверить себя: оглох или только показалось?
       Лобзиков, судя по шевелению губ, что-то отвечал. Но у Мешкова колоколом звенело в ушах, ничего не слышал. Лишь по лицу и по вытаращенным карим глазам Лобзикова догадался, что тот чем-то другим возбужден и глядит мимо, на реку. Догадался оглянуться.
       Ниже моста белогвардейцы бросились через Оскол вплавь. Они плыли большим числом и плотно, будто стадо серых овец. Страх смерти прижимал их друг к другу, чувство разума умолкло перед чувством локтя и призрачной надежды, что в такой массе не убьют, безопаснее.
       Мешков знаками показал Лобзикову, и тот сейчас же повернул пулемет на косоприцельный огонь по плывущим.
       "Почему же молчит второй пулемет? - досадовал Мешков, продергивая новую ленту с патронами через приемник. - Им бы удобнее стрелять сейчас, а нам нужно беречь огонь для штурмующих в лобовую..."
       По выражению лица и некоторой замедленности движений Мешкова Лобзиков понял его настроение, как и сам понимал, что в данную минуту лучше бы вести огонь второму пулемету.
       То, что он заметил, наполнило его радостью и восхищением. Он тихонечко тронул Мешкова у левой лопатки и сверкнувшими радостью глазами показал на реку.
       Теперь и Мешков, не слыша стука пулемета, увидел бежавшую по воде чечетку. Фонтанчики, быстро вспыхивая, приближались к плывущим солдатам. Это бил второй пулемет, пули секли воду. "Сейчас им будет на орехи! - с ненавистью подумал о белогвардейцах, вскинул бинокль к глазам. - Молодцы пулеметчики, не даром учились на стрельбище..."
       Фонтанчики врезались в самую гущу пловцов. Иные из солдат, будто испарившись, сразу исчезали под водой. Другие, перекосив широко раскрытые рты, кричали, наверное, о помощи. Они хватали при этом друг друга, группами шли на дно. Третьи, пока не задетые пулями, поняли опасность, повернули назад. Бросая оружие и ныряя от пуль, они отчаянно гребли руками и болтали ногами, подымая гейзеры брызг.
       Потом атаки следовали одна за одной весь день. До вечера было отбито тринадцать атак.
       Ночь прошла спокойно. А на рассвете снова ударили многочисленные пушки белых. Огонь вели бестолково, но сильно. За день повредили всю батарею трехдюймовок, разбили второй пулемет вместе с расчетом, после чего пехота снова двинулась было через мост. Мешков с Лобзиковым стреляли попеременно, пока выкипела вода в кожухе пулемета, ствол начал плевать расплавленным свинцом. Но к этой поре белые, сметаемые много раз огнем пулемета, выдохлись, успокоились до утра, В ночи слышались стоны и крики с обеих сторон. В отряде Межуева-Бабая было около двухсот убитых, столько же раненых.
       За ночь провели перегруппировку: полуроту Мещанинова и группу Тараса Бульбы-Булата перевели в резерв, предназначив для флангового штыкового контрудара в решительный час. Чернянскую группу Петра Гончаренко ночью перебросили в район разбитого пулемета, чтобы в бою восполнить залповым огнем потерю пулемета в столь выгодном для обстрела месте. В ожидании таранного удара белогвардейцев по центру обороны, Межуев-Бабай сократил размещение бойцов по ширине обороны, значительно увеличил глубину. В личный резерв Межуева-Бабая был переведен отряд транспортников под руководством Сверчкова и размещен за правым флангом. Всех раненых эвакуировали поездом, убитых убрали из поля видимости живых, чтобы многочисленность их не порождала своим видом тяжелых настроений обреченности: и без того почти ни у кого не было надежды остаться в живых, так как небольшой отряд героев бился против целого корпуса войск генерала Сидорина.
       Ночная разведка выяснила, что весь этот корпус развернулся для боя и что среди белых распространился слух о будто бы брошенных против них какой-то коммунистической бригады смертников.
       - Значит, наша задача выполняется успешно, - заявил командирам Межуев-Бабай, - если мы развернули корпус противника своим сопротивлением и заставили белых самих себя пугать выдуманной ими "бригадой коммунистических смертников". Теперь осталось держать белых на рубеже Чернянского моста до приказа Ревкома об отходе.
       В самом начале третьих суток боя снаряд убил пулеметчика Лобзикова, ранил Мешкова. И он лежал, наполненный яростью и гневом, с наганом в руке у тела разбитого пулемета. Рядом с ним был лишь единственный живой человек - Тихон из чернянской группы.
       Контузия, полученная Мешковым в первый день боя, ослабела. Он теперь не только видел, но и слышал шум накапливающихся в примостной лощине белогвардейцев. Они вот-вот должны были броситься в новую атаку, возможно, пойти на таранный лобовой удар штыком. Белых было много. Кроме того, их поддерживал огонь орудий. Там и сям вздымая смерчи огня, дыма и земли, рвались снаряды.
       - Иди, дорогой, иди, - не тоном приказа, а просьбы сказал Мешков примолкшему Тихону. - Я тут подежурю один, а ты скажи командиру и комиссару, чернянцам и касторенцам, что теперь единственный выход - в нашей решительной контратаке. Надо загнать белых подальше от моста, потом бить залпами и залпами, пока будет полностью выполнен приказ Ревкома.
       Повторив дважды полученное им задание и в совершенстве усвоив его, Тихон отполз от Мешкова и скрылся в водомоине.
       "Успеет ли Тихон сообщить командирам, поймут ли те мой замысел и согласятся ли с ним? - терзали Мешкова мысли в эти решительные минуты жизни. Глухота совсем прошла. В другое бы время это принесло радость, а вот в эти минуты становилось больнее и больнее на сердце: слышно все, слышны крики и команды белогвардейских офицеров, в тоне которых звучала уверенность, что их атака будет на этот раз последней и победной. - Если наши не поверят мне, значит, я для них чужой, сын капиталиста. Тогда мне не за чем спасать свою жизнь и никуда я не подвинусь перед белыми, пусть стреляют и колют штыками. Это будет конец, итог моей непонятой в нашей семье жизни. Прощай, сестра, ты знаешь мою душу..."
       Загремела артиллерия, все пространство заволокло синим и черным дымом. Солнце, почти касаясь красным закатным диском темной полосы леса на западном горизонте, зажгло на остриях штыков белогвардейской цепи красные мерцающие звездочки. Через поредевший дым они казались Мешкову каплями свежей крови.
       Справа и слева от Мешкова бухали одиночные винтовочные выстрелы, и тогда кто-то падал в белогвардейской цепи, мелькнув, гасла и проваливалась куда-то звездочка, похожая на каплю крови. Но ряды снова сгущались, снова шли, потом уже бежали белогвардейцы - цепь за цепью, волна за волной.
       Вот первая волна уже перекатилась через мост и, поняв отсутствие у красных пулеметов, покатилась стремительно вперед. Вскидывая винтовки на руку, солдаты первой и второй волны кричали громко, надсадно.
       Оставалось не более тридцати шагов от этой орущей, пьяной и остервеневшей лавины.
       "Наверное, меня не поняли или просто мне не поверили, - с обидой подумал Мешков. - Что ж, выбора у меня теперь не остается: надо продать свою жизнь подороже. Ведь бывало же не раз на Руси, что признание достоинств человека наступало после смерти". Он еще раз успел оглянуться на своих и, никого не заметил, озлился, закричал белым:
       - Черт вас возьми, не побегу! - взвел курок нагана, впился хмельным от возбуждения взором в лица бегущих. Прицелился, выстрелил.
       Хлесткий смугловатый офицер с погонами поручика опрокинулся навзничь, потому что пуля попала в него в момент, когда он обернулся к бегущим позади него с каким-то призывом.
       Над ним сейчас, как в море, сомкнулись волны атакующих, будто и никогда не бежал поручик и никто не убивал его. Солдаты тяжело дышали. Их красные потные лица и округлившиеся полоумные глаза с бычьим упрямством надвигались быстро, как на экране. Вот-вот эти разъяренные люди воткнут штыки в Мешкова, раздавят тело каблуками.
       В острой обиде приставил Мешков дуло револьвера к виску. "Были бы у меня гранаты, как у чернянца в бою под Дебальцево! - кольнула мысль. - Умер бы с грохотом, а то..."
       Качнувшиеся земля и воздух как бы оторвали холодный ствол от виска. Мешков увидел столбы взрывов и сразу понял, что это взрывы гранат ударивших по белым с фланга. Вспомнил: там, на флангах, ожидали своей очереди чернянцы и группы Мещанинова, Бульбы-Булата.
       "Поняли все же, согласились со мною!" - подумал Мешков, сразу наполнившись жаждой жизни и борьбы. Вскочил на ноги, выстрелил в грудь солдата, занесшего было штык для удара. Второго сбил ударом ноги в живот, перепрыгнул через упавшего и побежал, стреляя из револьвера.
       Совсем близко, за спиной, гремел голос Бабая, ураганом ревело "Ура!", звенели штыки, выли пронзенные ими люди.
       Кровавый туман застилал глаза Мешкова. Никто из белых, отступавших в панике перед контратакующими коммунарами, не тронул Мешкова, хотя он уже расстрелял все патроны и бежал вперед просто в состоянии какой-то невменяемости.
       Его обогнали железнодорожники, чернянцы, булатовцы. Потом все обогнали Мешкова. Он зашатался, ослабленный потерей крови, упал.
       Очнулся Мешков под деревом. Было звездное небо, Бабай сидел и грыз сухарь.
       - Получен приказ, Николай Сергеевич, - сказал он, склонившись к Мешкову. - Имущество из Старого Оскола вывезено, нам приказано оторваться от белых, следовать через Старый Оскол на Касторное...
       - Каковы наши потери?
       - Шестьсот человек пали смертью храбрых. Чернянцы почти все погибли. Убиты Петр Гончаренко и ваш связной Тихон Иванченко. Как только он передал вашу просьбу и мы двинулись в контратаку, Тихон бежал с нами. Наповал убит, в голову...
       - А Мещанинов, Тарас Бульба-Булат?
       - Они вас из боя вынесли, а сейчас заняли линию прикрытия, чтобы нам удобнее оторваться от белых. За мостом... Белых мы загнали в кусты, черт знает куда, а все же надо опасаться. Вас как, на повозке или верхом удержитесь?
       Мешков встал, вытер замшевой перчаткой набежавшие на глаза слезы и сказал:
       - Удержусь верхом, только надо перевязать потуже рану. И буду помнить этот Чернянский бой!
      
      
      

    40. МЕЖДУВЛАСТИЕ

      
       Старо-Оскольский уездный комиссар продовольствия, товарищ Отц, в суматохе эвакуации забыл вызвать многих контролеров мельниц. В числе забытых оказался и член РКСМ, шестнадцатилетний контролер на Стуженской водяной мельнице Малыхина-Боцмана, Яшка Семенов.
       Всякая связь с городом оказалась порванной, а по селу ходили самые фантастические и противоречивые слухи, при этом слух каждый по разному излагался в разных частях Стужня: на Кочетовке говорили одно, на Забороне - другое, на Луговке - третье, на Селе - четвертое, на Ездовке - пятое, на Гибаловке - шестое.
       Лишь один слух был одинаков: на Ястребовский волисполком наскочил конный разъезд деникинцев. Работники разбежались. Писарь Широков Ванюшка, толстенький низкорослый парень из Стужня, отсиделся в архивном шкафу, а в ящик стола предвика какой-то беляк сходил по нужде чуть ли не вровень с краями, отчего тяжелым духом пропиталось все здание и даже начали вянуть листья на окружающих здание деревьях.
       Старик Малыхин-Боцман немедленно съездил в Ястребовку.
       - Праведно, случилось, - сообщил он Яшке Семенову. - Власти никакой в Ястребовке нету: белые промчались и уехали, красные разбежались. Что же теперь будем с гарнцевым сбором?
       - Всего в запасе один пуд и шесть фунтов, - порывшись в бумагах, сказал Семенов. - Такую сумму, если потребуется, на спине можно отнести в город и сдать Упродкому... А вот как с завозчиками?
       - Никого, - покачал старик рыжей бородатой головой. - Люди поиспугались междувластия, носа не показывают на мельницу. И что где выяснить, неизвестно. Знаешь, Яшок, давай съездим в Репец, к монаху Черникову. Яблок у него купим на зиму, медочку возьмем. У него же пасека обширная...
       От Черникова возвращались на таратайке поздно вечером. В мешке яблоки "антоновки", в кувшине - мед. В Стужне тишина, одни собаки кое-где гомонили на Гибаловке.
       - Ты, Яшок, видишь, чего это там? - придержав лошадь на плотине, растолкал старик задремавшего в таратайке Семенова. - Да нет, ты не спи. Люди чего-то толпятся, верховые, кажется...
       Семенов сразу сбросил с себя сон. "Может, белые? - шевельнулась догадка. - Может, надо скрыться в тальник?"
       - Эй, кто там и чего остановились? - строго спросил один из конников. Отделившись от толпы, он неторопливо, придерживая винтовку подмышкой, поехал в сторону таратайки.
       - Ложись! - испуганно прошептал мельник. Ткнув Семенова в спину, так что тот растянулся рядом с мешком с яблоками, накрыл все это зипуном, тронул лошадь навстречу всаднику.
       - Стой, стой! - приказал тот. - Кто ты и куда едешь?
       - Да как тебе, дорогой, сказать, - пробасил старик. - Я здешний, пусть вам люди скажут...
       - Верно, верно, - заговорили сразу толпившиеся у мельницы крестьяне. - Это наш мельник...
       - Проезжайте! - сказал тогда всадник, потом догнал таратайку почти у самого дома и шепнул Малызину-Боцману, что завтра гости приедут из армии Май-Маевского, нужно приготовить угощение...
       - Ну и слава тебе, господи! - размашисто перекрестился мельник. - Все же будет власть, а то ведь никакой нету, одно междувластие...
       - Ладно, меньше разговаривай! - прервал его казак. - Завтра приедем, увидим...
       - В ночь тебе, Яшок, уходить нельзя, - возразил старик. - Такой вот разбойник, как этот казак, повстречается на дороге и застрелит. На меня даже гаркнул, хотя я к местным буржуям причисляюсь. Давай сейчас ужинать и спать, потом дело будет виднее...
       Часов в пять утра, когда Семенов еще спал, старик прибежал с мельницы, встревожено растолкал его и сказал:
       - Убегай немедленно. Белые "гости" приехали, меня уже плетью избили. Не поверили, что хлеба всего один пуд и 6 фунтов, требует больше и угрожают обыском...
       Семенова будто ветром сдунуло с кровати. Обулся, оделся. В крышу сарая спрятал кинжал и документы, потом сказал десятилетнему сыну мельника, Андрею:
       - Проведи меня потайной дорогой по направлению к Никольскому...
       Шли с ним шли берегом речки, да и уперлись в тупичок. С умыслом или по недоразумению, завел Яшку Семенова, прозванного на селе "маленьким коммунистом", во двор бывшего стражника Воронина или "Ворончика", по уличному прозвищу.
       Стоит стражник, посмеивается. Низкорослый, чернобородый, а на этом пути богатырем показался: вся жизнь в его руках.
       - Хе-хе-хе-хе! - залился дробненьким смешком. - Ну что, маленький коммунист, восвояси удираешь?
       - Да, - едва слышно сказал Семенов, у самого в груди сердце колотилось, чуть не выскочило. - К родным хочу...
       - Оно и лучше, катай! - сказал Воронин и почему-то сделал шаг к Семенову. Тот в испуге попятился, спина уперлась в плетень, затрещали сухие палки. - Катай, говорю, пока междувластие, а потом не попадайся...
       Воронин посторонился, пропустил Семенова мимо себя, не сказал больше ни слова. Яшка в испуге двинулся на бугор в сторону Никольской, а ноги предательски тянули назад, будто в яму. "Вот, покажет он пальцем, тогда и конец, - звучало в ушах, шептал кто-то. - Иди и не оглядывайся, не показывай испуга, иначе Воронин покажет..."
       Почти задыхаясь от усталости и тревоги, перевалил через бугор. Погони не было слышно. Но вот из лощины показался отряд казаков, человек тридцать. Один из них, наверное, начальник, повернул лошадь наперерез Семенову:
       - Далеко ли село, парень? - спросил, глазами покосился на Яшкины сапоги, сплюнул через губу (Сапоги маловаты, отнимать нет смысла).
       - Здесь село, за горой, - кивнул Семенов, сняв фуражку и поклонившись казаку.
       - Молодец, парень, воспитанный вежливости! - усмехнулся всадник, пришпорил коня. Вслед за ним, вздымая пыль, помчался весь отряд.
       - А что если "Ворончик" увидит и расскажет, а они меня догонют? - прошептал сам себе Яшка, и спина у него вспотела. Поглядел вперед. Шагах в трехстах трудился пахарь на полоске. - Побегу к нему, спрячет, может быть...
       Остановился у ведра и жбана возле раскоряченной "возилки" сохи, подождал, пока бородач вел борозду.
       - Здравствуйте! - поклонился ему и попросил закурить, хотя в жизнь до этого не курил и дым махорочный не терпел.
       - Закури, паря, - сказал бородач, прищурив глаза и усевшись на обжу сохи. Достал кисет с махоркой. Подал Семенову. - Где был, паря? Вижу по обличию - городской...
       - У родственников был, в Стужне, - соврал Яшка, у самого щеки разгорелись, запылали. "Не то его наклонность выпытаю, не то сам попадусь? - рассердился на самого себя, что воли и хитрости мало для разговора с незнакомым человеком". - Теперь вот к родным, в город... Велели обязательно...
       - Что же это они вздумали в такое время? - осуждающе покачал крестьянин головой, запустил дым в густые толстые русые усы, чуть желтые от табака. - Я тебе вот что скажу, паря. На лугу Нижней Дорожни белые... Дерут, сукины сыны, и грабят встречного и поперечного. Есть слух, что в Старом Осколе коммунистов нету, отступили... куда же тебе, оставайся со мною, пока с властью дело утрясется...
       - Пойду! - угрюмо сказал Семенов. Желтые крапинки в серых глазах как бы еще стали желтее, будто начищенные медные блестки. - Велено домой...
       Крестьянин выпустил клубы дыма изо рта и носа, поковырял пальцем в ноздре, раздумывая.
       - Но ты, паря, на Нижнюю Дорожню не ходи, держись прямо на Никольское, потом на Барановский мост. Там дорога не очень бойкая, не встретишь, может быть, этих чертей, белых. А чтобы не заблудиться, иди в самый верх моего загона. Видишь, кусты? Вот от них ты увидишь Никольскую церковь, на нее и держись, не сворачивай. Потом, если не разберешься, спроси у народа дорогу на Барановский мост... А там уж нельзя заблудиться: на трубу Игнатова кирпичного завода держи, далеко ее видать, маячит в небе...
       В то время как происходил этот разговор Семенова с пахарем, в других местах развивались другие события.
       Сысоев Дмитрий, взятый в запасную роту ополчения из конторы своего дяди-купца и заводчика Малахова, лежал с товарищами на опушке леса, в Роговом, выполняя роль разведчика-наблюдателя: не покажутся ли с юга белые.
       - А что мы будем с ними делать, если покажутся? - спрашивали друг друга. - Начальство наше перепилось чуть не до драки, для самих нас Советская власть не очень по нюху приходится...
       - Расписку с нас взяли, что будем воевать против белых, - возражал Сысоев лежавшим рядом с ним товарищам. - Нарушим, могут расстрелять...
       - Какая там собака может нас расстрелять? Сейчас полное междувластие, разбежимся, вот и все...
       - Не говорите, - высказал сомнение бухгалтер Корочинцев, маленький носатый человек с безвременно отпущенной длинной русой бородой. - Списки наши у Бурицкого... Если красные вернутся, спросят, куда мы делись и что делали? Междувластие в России сколько раз бывало в истории, потом все на место становилось, изменников вешали...
       - Теперь этих "изменников" больше половины России, - возразил купчишка Терентьев. - Разве это измена, если мы не желаем коммунистов?
       - Ты, Степан, человек известный, можно сказать, сволочной! - сердито возразил ему приказчик Лысых. - Но ты не меряй на свой аршин всех людей. Мне, например, коммунисты ничего плохого не сделали...
       - Тогда и воюй, а мне не с руки...
       - С руки, не с руки, а стрелять придется, если нас оставили для прикрытия и велели без приказа не уходить...
       В раздвоении дум и чувств вели перебранку солдаты ополчения из-за того, как им использовать междувластие и спасти свои головы, не попав в список изменников ни стой, ни с другой стороны? Люди есть люди: пока не закрепилось в сердце, всегда будут колебаться умом и поступками. А на сердце надо действовать сердцем...
       Разыгрался неожиданный эпизод в это время и в Москве, куда успела прибыть вся группа типографских работников из Старого Оскола вместе с плоскопечатными машинами и другим оборудованием типографии.
       Прошел тогда слух (который потом подтвердился), что после сдачи типографского имущества всех ее работников направят в действующую армию и в подразделения, готовящиеся в Серпухове к контрудару по Деникину.
       Тридцатитрехлетний Александр Попов, сын владельца национализированной типографии, заявил тогда, что он чувствует себя плохо и поехал к знакомому врачу. Тот ему и посоветовал, раздобыв документы и не жалея на это средств, лечь в госпиталь, потом перевестись из Москвы в Воронеж и...
       Возвращался Александр к Старо-Оскольскому эшелону на станции Рогожино смятенным и, по своему, счастливым. "Конечно же, так оно и получится, - думал он, ощупывая врачебное направление, купленное им с помощью старых связей. - Лягу сегодня в Московский госпиталь, завтра переведусь в Воронеж, а как только красные побегут из Воронежа и образуется междувластие, найду, что мне делать: проберусь в Старый Оскол, уговорю отца выехать в Харьков, там и устроимся без них, без коммунистов... Еще чего не хватало, чтобы я отправился в действующую армию и погиб в борьбе за ту Советскую власть, которая национализировала мои дома, магазин, типографию... Нашли дурака!"
       Никогда не замечая болезни у этого краснощекого плотного человека, работники Старо-Оскольского Совнархоза, Иванов и Тверитинов, изумились, когда увидели на руках у Попова медицинское направление в госпиталь.
       - Дайте сюда! - протянул Иванов руку к документу, но Александр молниеносно спрятал направление в карман.
       - Не дам, - сказал он. - Оно не вам адресовано...
       - Откажитесь, сукин сын, вы не больны! - кричал Тверитинов, помогая Иванову. - Мы тебя можем, если боишься фронта, направить в город Сарапул на реке Каме. Есть у нас разнарядка на типографского работника...
       - Нет, не могу! - пожимал и пожимал Попов плечами. - Я болен, у меня есть направление в госпиталь...
       - Напрасно мы тебя в Москву везли! - заскрипел Иванов зубами, выхватил из кобуры револьвер: - Напрасно мы тебя в Москву везли, надо бы в Старом Осколе шлепнуть!
       - Конечно, там у вас была своя воля, - с ненавистью в голосе возразил Попов и повернулся к Иванову спиной. Через плечо бросил: - А здесь за самосуд не похвалят, особенно за расстрел больного. До свиданья, ухожу в госпиталь...
       .............................................................................................
       Междувластье оказалось и в Старом Осколе. И запомнилось каждому по-своему. Андрей Бабанин из Обуховки на берегу Котла привез в это время своего пятилетнего сына, Виктора, крохотного по росту и болезненного с виду, в городскую больницу.
       - Он у тебя как, не привержен коммунизму? - строго спросил врач Френкель, кивнув на колотившегося в лихорадке мальчика со скуластеньким личиком и хохолком светлых волос на макушке.
       - Да что вы? Он же еще ребенок, - возразил Андрей. - Заболел он, полечить бы...
       - Знаем мы этих ребенков! - моя руки над тазом, возразил Френкель. - У нас тут Шабуров был, может быть, знаете? У его сестры дочка, Кларочкой зовут. Она не здорово старше вашего мальчика, а на моих глазах шлепнула по щеке девочку купца Чечулина и сказала: "Давить вас надо всех, буржуев!" Я вступился, она и меня выругала буржуем... Я не хочу лечить коммунистов и их детей, из которых тоже вырастут коммунисты...
       Виктор даже забыл о болезни, глядя во все глазенки на доктора в белом халате и слушал его слова, не смея вздохнуть и боясь что-либо пропустить. "Девочка и такая смелая, - восхищался он незнакомой ему Клавой, которая не любит буржуев, а на нее злится этот белый доктор".
       - Молчи, дурак! - слегка шлепнул Виктора отец, когда он по дороге в Обуховку спросил: "Кто это такое коммунисты?" Виктор помолчал, а потом снова спросил: "А можно себе вырасти коммунистом, чтобы буржуев бить, как эта девочка?"
       На этот раз отец не ударил сына, а оглянулся кругом, боясь, что подслушают, и сказал серьезным голосом:
       - Ты, Витька, об этом молчи, пока красные вернутся назад. Помнишь, когда тебе шел третий год, соседа нашего казаки пороли, чтобы он не рубил лес у графа Орлова-Давыдова? Теперь вот красные ушли, белых казаков пока нету, но они где-то поблизости. Если услышут разговор про коммунистов, начнут они тебя и меня пороть, как дядю Трофима пороли. Понял?
       Виктор слабо кивнул головой и закрыл со вздохом глаза: "За все порют, - обиделся в мыслях. - Петуху хвост нечаянно выдернул на прошлой неделе, солдатским ремнем выпороли. Соседской девчонке, Сашке, по носу щелкнул - чересседельником отстегали. О коммунистах начнешь разговаривать - куцкой спину иссекут, как дяде Троши... Жвик, жвик, жвик..."
       Сын "Очаковца" Александра Клюбина, девятилетний Митя, заинтересовался, что делается в городе, из которого ушли красные?
       По Курской улице мчалась ватага парней и ребятишек на Верхнюю площадь. Некоторых узнал - Мишку Трофимова, Есика Барсукова, Витьку Спарышева, Красовицкого Сашку...
       - Буржуев громить, буржуев! - звенели многие голоса. - Милиции нету, никого нету, пошли-и-и!
       Дмитрий поддернул штаны, помчался вслед за другими.
       На Верхней площади бушевали толпы народа: грабили рыбные магазины Сотниковых и Соломинцевых, посудные и галантерейные Жилиных, Игнатовых, Симоновых-Карнилевских, все, какие попадались.
       Крестьяне из окружающих деревень, ломовые и легковые извозчики из слобод, какие-то матросы в порванных формах нагружали на подводы рыбу, бочки, зеркала, посуду, шкафы и витринные манекены, диваны и стулья, кожу и скобяные изделия, соль и сахар, квадратные железные баки с березовым чистым дегтем, раскрашенные железные вывески нефтяных складов товариществ Нобель и Мазут, круглые надверные жетоны страхового общества "Россия", кули муки и пучки круглого и полосового железа, лыки и кипы веревок, колбасовидные хомутины из свиной золотистой кожи и желтые и серые валяные потники, шлеи, седелки, топоры и лопаты, даже иконы со стеклами и просто написанные на сухих березовых досках.
       Городские ребята изумленно остановились, наблюдая грабеж буржуйского имущества и проворство, с каким грузили его люди на повозки, телеги, таратайки, дроги и пролетки, дрожки и фаэтоны.
       Потом кто-то крикнул, увлеченный грабежом:
       - Круши, ребята, мировой капитал по силе возможности!
       И ребята бросились на то, что было им под силу и не нуждалось в лошадях и повозках для доставки домой.
       Иные нанизали на палку и перебросили за спину портретные рамки, тащили их, тужась и краснея. Другие набрали стопочку кухонной посуды и, прижимая к животу, медленно шествовали по улице. Третьи запаслись печными заслонками, четвертые ухитрились схватить в охапку по несколько самоварных труб, которые тут же падали и гремели о булыжники. Кто-то нес граммофон прямо с трубой, похожей на развернутый многокрасочный павлиний хвост.
       Все были довольны, что "крушили мировой капитал по силе возможности".
       По мостовой ветер гнал газетные и книжные листы: группа слободских "ухарей" громила библиотеку, выбрасывая все содержимое шкафов на улицу, под ноги толпе.
       Вдруг раздался боевой сигнал молодежи, членов РКСМ: "Факел!"
       По улицам города, в котором фактически не было уже никакой власти, а оставленные на подпольную работу коммунисты и члены РКСМ не имели права показываться публично, помчались группы молодежи - тут были и малоизвестные члены РКСМ и беспартийные юноши, давно мечтавшие проявить себя по боевому сигналу "Факел!"
       Они навалились на мародерствующих "ухарей", колотили их, не пускали в квартиры евреев, отбирали и прятали книги, охраняли квартиры родственников коммунистов, разогнали мародеров с Верхней площади и отстояли склад Упродкома, из которого организованно начали раздавать бедноте то, что невозможно оказалось вывезти. Спекулянтов не допускали к складам, гнали в шею. К вечеру в городе междувластия царил порядок.
       В такой притихший город ночью вступил Яша Семенов, сердце которого было полно тревоги и страха: "А вдруг белые патрули?! Поймают и расстреляют..."
       Никто не встретился, ни один живой человек.
       Старший брат, Георгий, впустил Яшу в квартиру. Изумился:
       - Ты, Яшка, живой?
       - Живой, а что?
       - Слух был, что тебя кулаки бросили в рабочее колесо мельницы...
       - Ну, меня-то они не посмели, - выпятив грудь и хлопнув себя ладонью по крутому животу, храбрился Яша. - Это они другого пустили в колесо, контролера Оболонковой мельницы... А ты чего это с наганом в руке и не спишь до сей поры?
       - С часу на час ожидаем белых, не до сна. А тут еще днем наша черносотенщина развоевалась было, грабежи устроила. Еле уняли ее, пришлось подать сигнал "Факел". И, знаешь, Яша, на этот сигнал отозвалась молодежь. Значит, мы силу имеем здесь и теперь, когда междувластие... Будем иметь и при белых, не сдадимся...
       - Почему же ты не уехал, тебя знают в городе?
       - Нельзя, Яша. Меня оставили на подпольную работу. И ты мне будешь помогать...
       Они помолчали, потом Георгий сказал:
       - Если белые не придут в город этой ночью, завтра пойди в Упродком, получи паек. Там тебе причитается пять килограммов пшена и два килограмма масла. Из продуктов сейчас тесно. Отстояли сегодня продсклад от разграбления. Там пайки на всех контролеров...
       - Разве Упродком еще не выехал?
       - Один Дагаев остался, Гаврил Степанович. Ему же ведь нечего бояться белых: из партии эсеров выбыл, публикация была в газете. В коммунисты отказался. Тоже публиковалось. Так что он беспартийный и... гарантирован. Мы не стали приневоливать, черт с ним... Но продукты он тебе выдаст. Догадывается, что оставлены наши ребята в подполье, побоится отказать контролерам в продуктах. Междувластье-то оно междувластье в городе, но и не совсем... Тс-с-с! - Георгий подвинулся к окну и, положив руку с револьвером на подоконник, начал прислушиваться к звукам ночного города.
      

    41. О СУДЬБЕ СОРОКИНА

      
       Бульба-Булат и Мещанинов отвели остатки отряда к Касторному, Шабуров же уступил просьбе Межуева-Бабая и Кривошеева, решил помочь им формировать партизанский отряд, с которым намечено было совершить наскок на штабы белых войск в районе Оскола, после чего пробиваться в Касторное.
       Нагрузив подводы винтовками, гранатами и патронами, Шабуров с Межуевым и Кривошеевым выехали из города. В Бродке намечалось выдать оружие партизанам.
       При выезде на Курский шлях, Шабуров услышал позади женский крик. Оглянулся с изумлением: запыхавшись, бежала Галя.
       - А я уехала было с эшелоном, но пришлось вернуться, - сбивчиво возражала Галя на упреки Василия и влезая на повозку. - Дай отдышаться, все расскажу. Ну и что ж, что я член РКСМ. Я же еще твой товарищ и жена, стрелять научилась, пистолетик твой вот где берегу, - она оттянула щепоткой вырез платья, среди грудей блеснула рукоять маленького браунинга.
       Шабуров усмехнулся:
       - Грозное оружие...
       - Грозное, не грозное, а убить может. - Галя угнездилась на винтовках и, держась за грядки, чтобы не упасть, начала рассказывать о своих приключениях в последние дни: - Выехали мы с госпиталем вместе с Наташей и ребятишками. На Касторной, оказывается, успели побывать мамонтовцы, путь кое-где поковыряли. А тут еще дорога на Елец забита, вот и задержались. На станции встретилась со знакомыми девушками, с Полей Устиновой и с Рябчуковой Марийкой. Ты ее знаешь, у нее отец в лавчонке торговал горшками, потом легковым извозчиком работал. На станцию возил он нас с тобою, когда Наташу встречали...
       - Помню, помню, - подтвердил Василий. - Ну и что же там они, девчата, делают?
       - Считают себя разведчицами, ходят среди наших. Они мне говорили, что от Третьей дивизии задание получили наблюдать за движением мамонтовцев в районе Касторной...
       - Ну и что же, много там мамонтовцев?
       - Да какие же мамонтовцы? Там сейчас наши, - обиделась Галя. - Мамонтовцы, сказывали нам, были на Касторной 6 и 7 сентября, из дивизии Постовского. Грабили, подорвали скрещение дорог из Старого Оскола на Елец и из Воронежа на Киев. Но это место теперь уже починили. Бригада старооскольская выезжала, ездил дядя Федотов, Сорокин, Анпилов, даже перестрелку с мамонтовцами вели... Только я распрощалась с казацкими членами РКСМ, с Полей и Марийкой, дрезина пришла из Старого Оскола: дядя Сорокин привез раненого Мешкова и двух членов Ревкома. Я к нему, он и сказал, что ты задержался в городе и что ему надо вернуться в Старый Оскол на задание. Если бы я не нашла тебя, то начала бы помогать дяде Сорокину выполнять задание...
       Василий посмотрел на Галю, вздохнул. "Не понимает она, что дело идет о голове? - подумал, трогательные чувства щипнули сердце. - Или уж такие все члены РКСМ, что опасность им кажется красивой романтикой, не более..."
       - А теперь с тобою буду, никуда не отойду, - продолжала Галя. Губы ее вдруг надулись от обиды, что так все получается, начала жаловаться: - Много ли мы, поженившись, вместе пожили? Да почти ничего и не пришлось: ты вечно занят, теперь белые появились... Да никуда я от тебя не пойду, пусть хоть убивают, но вместе...
       - Галочка, - тихо сказал Василий, и она придвинулась к нему, обняла.
       Сорокин в это время мчался на дрезине в расположение войск генерала Сидорина. В кармане фальшивая справка на имя Василия Ивановича Шарова, выпущенного из Старо-Оскольской тюрьмы на поруки жены по состоянию здоровья и сидевшего в тюрьме за "антисоветскую агитацию и саботаж".
       Диверсионная подпольная группа поручила Сорокину проникнуть на бронепоезд белых, где была большая нужда в квалифицированных машинистах ( многие разбежались). Предстояло при удаче взорвать бронепоезд или угнать его.
       Задержали Сорокина, как и предполагалось, в Чернянке, откуда доставили в белогвардейский штаб в Новом Осколе.
       Толстый усатый полковник, явно пьяный и радушно настроенный, увешанный целым иконостасом орденов и медалей, лично опросил Сорокина.
       - А-а-а-а, до чего большевики народ истязают, лучших истязают! - возмущаясь, застонал полковник и тут же приказал писарю составить и опубликовать в газете рассказ перешедшего на службу армии порядка машиниста Шарова "об ужасах большевистской тюрьмы". Сорокина пригласил к столу, пьяно похвалялся перед ним: - Мы умеем ценить людей, озолотим после победы всякого, кто поднимал знамя борьбы с большевистской диктатурой. Люблю я поговорить с простым человеком, увидевшим правду в шелке наших знамен. Хорошо же вы, Василий Иванович, сделали, что добровольцем к нам прибыли... Эй, ты! - крикнул стоявшему у двери солдату. - Беги и скажи каптенармусу, чтобы подобрал лучший комплект полного обмундирования шестого роста, сюда доставил. Мы будем сегодня чествовать Василия Ивановича Шарова... Самолично и перед строем возложу на него погоны, приколю медаль...
       "Хитрый, гадюка! - опасливо покосился Сорокин на хмельного полковника. - Через строй решил меня проверить, не опознал бы кто?... Надо обороняться от полковника".
       - Ваше высокоблагородие! - встал перед полковником, поклонился. - Прошу вас не устраивать мне парада и чести, как есть я человек религиозный, дал обет скромности и почитаю святых угодников Косьму и Дамиана бессребреников...
       - Да понимаете ли вы, что означает для простого человека возложение на него погонов и медалей перед строем полка? - удивился полковник.
       - Я одно понимаю, что бог гордецов не любит, - упорно твердил Сорокин. - Не нужно мне параду. Так буду водить, как никто другой. Прикажете, хоть в пекло доставлю, ей-богу! А большевики мне насолили вот как, по самую завязку, - он чиркнул ребром ладони по своему горлу, потом ударил кулаком о стол, подпрыгнула посуда. - Извиняемся, ваше высокоблагородие, но они мне здорово насолили...
       Полковник налил себе и Сорокину еще коньяку, потом расхохотался. Ему понравилась бурная речь перебежчика, а потом еще вспомнилась Алочка, из-за которой давно торговался с одним из своих коллег, и теперь вот, кажется, есть возможность выменять Алочку на чудака-машиниста, который хвастает своим "бессребреничеством". Подвинул к себе телефонный аппарат, покрутил ручку и поднес трубку к уху.
       - Майор Занин? Вы жаловались, что не можете использовать бронепоезд из-за сбежавшего машиниста, так вот могу вас обрадовать: сидит рядом со мною первоклассный машинист. Конечно, доброволец... Да, да, ему большевики насолили побольше, чем нам... Год сидел в тюрьме, это ведь обиднее, чем ваша невеста вышла замуж за комиссара... Ну-ну-ну, я пошутил, а вы к сердцу... Сейчас же присылайте своего человека за машинистом... Конечно, конечно, обмундируем до последней пуговицы из своих запасов. Только и вы не забывайте обещанного: вечером пришлите мне эту Алочку-смуглянку и, конечно, две бутылки коньяку, как условились... Не возражайте и не скупитесь, вам ведь все равно придется сегодня двигаться к Старому, а я еще денька два побуду в Новом Осколе, Алочка будет кстати. И так, присылайте Алочку и Коньяк... Вести о Мамонтове? Имеются, радиограмма получена: гуляет орел от Ельца до Козлова и Тамбова, скоро ударит по Воронежу... О вашем крестнике, о полковнике Пузееве, сообщили: скончался в Козлове. Сам попросился перевезти его в родные места из Воронежской больницы, когда почувствовал приближение смерти... Заслуга, конечно, ваша, но... стреляете вы врассыпную. А чего вы спорите против очевидных фактов? Если полковник Пузеев жил после вашего выстрела несколько месяцев, какая же здесь кучность стрельбы? Рассыпная стрельба, не в сердце и не в голову... Не огорчайтесь, майор, не огорчайтесь: с нами пойдете, слава воссияет над вами... А как же, из поручиков мы вас сразу в майоры, за один подвиг, что изменника Пузеева стреляли и привели в наше распоряжение роту бывшего 25-го Смоленского полка... Конечно, нелегко... Что-что? Не точен ваш чин... Штабс-капитан? Да ладно, на днях станете подполковником, поддержу... Жду коньяк и Алочку. До свиданья!
       Налив и выпив еще коньяку, полковник доверительно сказал Сорокину, не имея сил не похвастать перед ним:
       - Мы умеем ценить людей. Вот, например, талантливый человек Занин. Еще при Временном правительстве, когда он был подпоручиком, заметили его талант и послали на высокий пост уполномоченного Юго-Западного фронта по организации власти при 25-м Смоленскому полку. Талант, а большевики его хотели зажать в скобку, командиром взвода назначили, вот и ушел к нам. Теперь вот командует группой бронепоездов...
       Сорокин кивнул головой в знак согласия с полковником, сам подумал: "Попаду если на бронепоезд, дам этому Занину повышение, на воздух взорву..."
       - Войдите, - сказал полковник Невзоров, когда в дверь постучали.
       Через дверь просунулся в кабинет курносый серобородый солдат в широкой фуражке с красным околышем и с овальной кокардой. Облапив обеими руками, он прижимал к животу целый ворох обмундирования. На изгибе локтя правой руки висели связанные желтоватым шпагатом новые яловые сапоги черной кожи с золотистой щетинкой у козырька голенища. Длинное мохнатое полотенце с зелеными и розовыми полосками шарфом обмотано вокруг шеи солдата, мохрастые концы лежали на плечах.
       Отпихнув солдата к сторонке, следом переступил порог пожилой человек с синеватым от частого бритья щеками и седеющими усами под красным широконоздрым носом. Он петушком подбежал к полковнику.
       - Так что, ваше высокбродь, шестого росту в складе нету! - вытянувшись и взметнув ладонь к сверкающему зеленым глянцем козырьку форменной интендантской фуражки, старательно рапортовал. Красная шея собралась складками от натуги и чрезмерно заброшенной назад головы, серые воспаленные глаза округлились от подобострастия и усердия. - Нашли пятый, но очень просторный... Прикажете выдать?
       Каптенармус стоял к Сорокину спиной, но он все равно узнал его, инстинктивно оглянулся на дверь, но сейчас же подавил в себе бесполезное желание убежать и шагнул к солдату с узлом, щепотками пощупал добротное сукно защитной английской гимнастерки, щелкнул ногтем по седоватому слойку стальной подковы на каблуке толстоносого сапога, усмехнулся: "Крепкая одежа-обужа, только носить, кажется, не придется в этой обстановки..."
       - Зайдите в соседнюю комнату, к машинисткам, выдайте! - сказал полковник...
       - Хе-хе-хе-хе, - отослав машинисток и солдата, заговорил каптенармус с глазу на глаз с Сорокиным. - Никакой ты не Шаров. Меня, вахмистра Кичаева, не проведешь. Я тебя, Кузьма Тихоныч, среди мильона узнаю, как ни рядись под наше сословие. Туго выходит, в гости к нам пожаловали, чтобы шкуру прятать?
       - Шкуру я, Сидор Сидорыч, не привык прятать, но умирать не здорово спешу. Я тебя упреждаю: выдашь, самому не жить...
       - Э-э-э, не-е-е-ет, мил-человек ты меня не напугаешь! - Кичаев погрозил пальцем и сейчас же ткнул им в свою медаль на груди "За храбрость". - Тут все сосредоточилось - и как тебя заарестовали в шестнадцатом году с листовкой в комбинезоне и как...
       - Брось мне брехать, - прервал его Сорокин. - Не за храбрость тебе дали и не за двадцать пять лет службы, а за провокации. Ты хоть бы на старости лет о грехах подумал... Обещал ведь, когда в тюрьму отвели из "биоскопа" Грекова в прошлом году, что не будешь вредить Советской власти.
       - Ась? - переспросил Сидор Сидорович. - Что же оно означает? Под расписочку меня отпустили, а мы... шаг-шаг и убежали, - ехидно усмехаясь и недобро суживая глаза, с напускным добродушием шутил Кичаев, всматриваясь в Сорокина. Внезапно, прыгнул он по-кошачьи на плечи Сорокина, завопил благим матом:
       - Помогите, господа, помогите, я большевика поймал!
       Сорокин ударил кулаком, и Кичаев вместе со сплющенной ударом интендантской фуражкой покатился по полу.
       - Нет, ты меня не убьешь и не лишишь второй медали! - по-гусиному шипел Кичаев, уклоняясь от пинков сапога Сорокина. А когда на шум прибежали солдаты и офицеры, захрипел: - Хватайте его господа, большевистский шпион...
       - Какой там шпион?! - смело возразил Сорокин, в голове которого возник обнадеживающий план спасения. - У меня справка, что я пострадал от Советской власти, в этот сумасшедший старик спутал мою личность с кем-то другим, требует отдать ему долг в сумме ста рублей, грозится оклеветать меня. Да, вот крест святой, я его впервые в жизни встречаю, ни копейки у него не занимал. Ну а по голове огрел, так ведь рассерчал я на него за небылицу, маленько стукнул по кумполу...
       - Как это "маленько"? - завизжал Кичаев. - Шишка вот на голове, вся фуражка сплющена...
       Полковник Невзоров раскатисто захохотал.
       - Да, шишка круглая и все растет, растет, с арбуз станет. Ха-ха-ха! Вздумали же вы, Сидор Сидорович, в такое время вспоминать о долгах, когда человек пришел бескорыстно послужить отечеству. Ха-ха-ха-ха!
       Другие офицеры тоже засмеялись, потому что лицо и помятая фигура Кичаева были очень комичны.
       "Настроение у них шикарное, да и полковнику не хочется упускать Алочку и коньяк, - мелькнуло в мыслях Сорокина. - Расследование надо ему подсказать, чтобы время затянуть... Ночью тогда убегу из кутузки".
       - Ваше высокоблагородие, оградите меня, пожалуйста, от оскорбления каптенармуса, расследуйте, как есть, дайте возможность послужить матушке России...
       -Посадите в школьную кладовку, - кивнул полковник адъютанту на Сорокина. - Человек этот мне нравится, нечего спешить...
       Сидор Сидорович в отчаянии упал перед Невзоровым на колени.
       - Разрешите вытребовать командира второй роты и еще машиниста Зиборова, - взмолился он. - Те знают личность, ей-богу!
       - А если не узнают, я тебя на воду и на сухарь посажу под строгий арест! - сквозь зубы процедил полковник и приказал вызвать командира роты и машиниста.
       Вскоре вошел и молодцевато доложил о себе полковнику пожилой брюнет с бородавкой у правой ноздри длинного тонкого носа:
       - ...поручик Васильев прибыл по вашему приказанию!
       Сорокин сразу узнал вошедшего. "Уже поручик, а был прапорщиком запаса, командовал отрядом потешных, руководил курсами унтер-офицеров для преподавания ими Сокольской гимнастики в школах, - вспомнилось все об этом человеке. - На высочайшем смотру потешных отмечен августейшим вниманием и медалью. Говорят, человек честный, хотя и не любит большевистский режим. Неужели польстится на грошевую награду и выдаст?"
       - Опознать можете? - спросил полковник, повел глазами на Сорокина, смело глядевшего на Васильева.
       Что-то еле уловимое двинулось в мускулах лица Васильева, в острых зрачках карих глаз. Он, показалось Сорокину, заколебался и плотно сжал тонкие сухие губы, окаймленные черным шнуром усов и маленькой треугольной бородкой. "Если выдаст, залеплю их благородию, так что салазки на бок сдвину, - решил в это мгновение Сорокин и подался поближе к Васильеву. - Будет он меня, механика депо, помнить..."
       - Личность мне незнакома, господин полковник, - глуховато сказал Васильев, и полковник вздохнул облегченно.
       - Идите, поручик. А вахмистра Кичаева под арест, за... панику. Машинист Зиборов не нужен, я верю дворянину Васильеву...
       - Ошибка, вашскородь, ошибка! - трясясь от ярости и испуга, снова грохнул Кичаев в ноги полковнику. - Разрешите покликать командира взвода из второго батальона. Он может утвердить личность шпиона. А уж если и ему господь образ исказит, тогда хоть стреляйте меня, хоть шомполами используйте...
       - Занимательно, - протянул полковник. - Хорошо, вызывайте...
       В комнату вбежал высокий рябой человек со свежими рубцами не совсем заживших ран на щеках. "Урядник Синенос! - чуть не вскрикнул Сорокин. - Выдаст, гадина!"
       - Этого человека знаете? - спросил полковник двусмысленным тоном в надежде, что Синенос догадается дать отрицательный ответ, так нужный полковнику. "Расстрелять Шарова можно потом, если потребуется, - роились у полковника мысли, - а сейчас нельзя: тупица Кичаев прославится, а надо мною будут исподтишка смеяться все подчиненные, что дал себя обвести вокруг пальца".
       Синенос не понял полковника. Захлебываясь от охватившей его радости и от мысли, что неминуемо получит награду и повышение, он залпом выпалил:
       - Это старооскольский большевик из депо. Еще вместе с лейтенантом Шмидтом восставал против царя в пятом годе. Комиссар Совдепа, застрелил Виктора-гармониста, который восставал с массами народа против Совдепа в декабре семнадцатого, реквизировал имущество самых добропорядочных людей города...
       Сорокин, отпихнув солдат, с размаху налетел на Синеноса и ударом головы в подбородок опрокинул его, дважды ударил сапогом в общей суматохе.
       - Хватит! - хмуро сказал полковник. Трудно было понять, к чему относилось это "хватит"? Толи, что хватит бить скорчившегося Синеноса, толи, что хватит мягкотелости по отношению к Сорокину. - Чего стоите?! - закричал на адъютанта. - Повесьте перебежчика сейчас же, на телеграфном столбе...
       Когда Сорокина увели вешать, полковник Невзоров снова позвонил Занину:
       - Поскорее присылайте Алочку и коньяк, тоска грызет... Машиниста? Конечно, отдам... Не этого, есть у меня Зиборов, того отдам, а этого повесили. И так, поскорее - Алочку и коньяк.
      
      
      
      

    42. СВОИ И ЧУЖИЕ

      
       Колокола в городе затрезвонили все сразу. Видать, кто-то подготовил торжественное вступление белых в Старый Оскол.
       - Наши идут, спасители! - зашумели на улицах толпы буржуазии. Врач Френкель вышел в полной форме, в погонах. Потом из собора и Николаевской, Михайловской, Успенской, Покровской церквей вывалились толпы богомольцев, попы с хоругвями, в сверкающих ризах. Особенно выделялись и старались быть на виду - отец Иоанн из Михайловской церкви, похожий лицом на суслика, отец Матвей из собора - черный, седоватый, и рыжий великан с голубыми глазами из Николаевской церкви.
       - Даруй, господи, победы воинству христову над супостатами! - гремел бас рыжего громилы. Подпевы отца Матвея и Иоанна тонули в руладах коллеги, потом грянул клирный хор.
       Шкуро появился со стороны Стрелецкого моста по Успенской улице. Раненый, с костылями. Чернявый, с проседью. Бородка клинышком. Аккуратно подстрижен, лицо красивое.
       У магазина купца Мешкова, на углу Курской и Успенской улиц, чинно остановился, его сняли осторожно с лошади два офицера. Принял хлеб-соль, передал адъютантам.
       На Нижней площади начался молебен, потом - парад войск.
       При всех регалиях принял в параде участие бывший воинский начальник полковник Михайлов с сыном, поручиком. Разоделись перед Шкуро, как перед царем. Михайлов, широкобородый, широкоплечий, известный в народе за словонеохота, произнес вдруг речь во славу армии Деникина и славной ее конницы Мамонтова и Шкуро. Взял слово и сынок. Бойко говорил, даже люди удивлялись: то сидел в "биоскопе" Грекова и потешал публику игрой на пианино, а то вдруг произнес гневную филиппику против "большевистского насилия над культурой, религией, человеческим достоинством и собственностью".
       За некоторое время до торжественного молебна в Старом Осколе с "Волчьей сотней" Шкуро произошло неожиданное: помчались они в сторону Касторного, чтобы с налета вырваться на магистраль Воронеж-Киев. Ни выстрела навстречу, ни сопротивления. Настолько дух поднялся, что даже и разведку не выслали. "Чего там? Краснопузики теперь, наверное, о Москву задницей ударились!"
       Запасная рота ополчения продолжала сидеть в Роговском лесу: никто не решался первым дезертировать. И вдруг племянник купца Малахова, Дмитрий Сысоев, заметил с дуба всадников.
       - Ребята, белые едут, наши! - закричал он, чуть не упал с дуба, спускаясь в спешке на землю. - Где начальство?
       - В Роговое поехали пьянствовать, еще не вернулись, - сообщил кто-то из ополченцев. - Да и на черта их ждать, не успеем... Вот бы знать, свои едут или чужие?
       - По коням видать и по всадникам, по форме - это чужие, - почесал Сысоев в затылке. - Кажется, чеченцы...
       - А они какой веры, православной? - допытывался низкорослый бухгалтер.
       - Нехристи-магометане, - сказал кто-то. - Можно стрелять, греха никакого...
       Постепенно собралась на опушку леса вся многочисленная рота из 450 человек. Теперь уже все видели, что к лесу скакали чеченцы или осетины в черкесках и башлыках с волчьими хвостиками на шлычке.
       - Ребята, хлестанем по этой нехрещенной мерзости, потом винтовки бросим и разбежимся, - предложил кто-то: - повоюем и в плен не попадем, тогда хоть и вернутся комиссары, концов не найдут для наказания... Валяй, заряжай!
       Лязганье затворов напугало птичек, взлетели над лесом. Командир "Волчьей сотни", видать, опытный полковник, по птичьему граю определил, что в лесу что-то неладно. Остановился, подал какую-то команду, но уже было поздно: четыреста с лишним винтовок загремели выстрелами, пули снимали всадников и валили лошадей, не считаясь, где свои и чужие.
       Несколько минут шла пальба, опустошившая почти наполовину "Волчью сотню". Оставшиеся в живых в панике отступили. А когда они через час ползком продвинулись в лес, там никого не было: ополченцы дружно разбежались, валялись только винтовки без затворов и без подающих механизмов в магазинных коробках.
       В Старый Оскол "волчьесотенцы" возвратились злыми. Они даже не знали, кто их так поколотил. На полусотне крестьянских подвод привезли "волчьесотенцы" своих раненых. Купцы и купеческие дочки понабежали, дарили раненым конфеты, папиросы, но те все это бросали назад, в лицо дарителям и что-то кричали на непонятном гортанном языке.
       Полковник "Волчьей сотни" был взбешен всем происшедшим: в грязи, с поцарапанным лицом и разодранными назади штанами, так что сквозь дыру белели клочья подштанников (прохватило пулей, не зацепив тела), он визжал и кричал, потом приказал солдатам хватать старооскольцев и грабить.
       Еще продолжался молебен, еще поздравляли поручика Михайлова за его гневную "филиппику" против большевистского насилия и беспорядков, а по городу уже гонялись белогвардейцы за населением - грабили, насиловали, пороли шомполами, кого попало. Свои и чужие, все получали знаки "благородного внимания", закрывали ладонями окровавленные лица или бежали, хватая руками за иссеченные шомполами задницы, сверкая нижним бельем и голыми пятками: все остальное обмундирование было отнято и содрано "освободительной армией порядка".
       В общественном клубе на Белгородской улице, чтобы умилостивить победителей, купцы устроили обед для офицеров, играла музыка. Чеченцы и осетинцы в черкесках с газырями, с волчьими хвостами у капюшонов и шлычков башлыков, плясали дико, стреляли в пол из "маузеров" и "кольтов". Даже у Шкуро, любителя шумных гулянок, разболелась голова. Он приказал вывести его в сад на прогулку.
       Окруженный офицерской свитой, хромал Шкуро на костылях. Одна нога его была забинтована очень толсто, натянут чулок, чтобы не давила обувь.
       Заметив пьяного солдата, обнимавшего кухарку на садовой скамейке, Шкуро проковылял мимо. Солдат не обратил никакого внимания на генерала. Тогда он разъярился, начал бить солдата костылем. Сломался один, сейчас же адъютант подал Шкуро другой.
       Плюнув на избитого солдата, Шкуро присел к вынесенному в сад столику и начал пьянствовать. А с балкона номеров Трифонова уже свисало над тротуаром странное знамя из огромной серой волчьей шкуры с нашитыми серебряными буквами, собранными в лозунг: "Смерть большевизму!"
       Свои и чужие почувствовали себя в городе, как на сиденье из ежовых игл. Белые развернули агитацию: во дворе яичного склада Робинсона и Ко, на Верхней площади, офицер Лаптев из слободы Казацкой, сынок владельца известково-мелового производства, самолично судил коммунистов и членов РКСМ, арестованных его карательным отрядом. Высокий, щеголеватый двадцатипятилетний блондин, он старался расстреливать лично, хвастаясь, что стреляет без промаха. Потом Лаптев объявил таксу оплаты каждому желающему участвовать в учете жидов и коммунистов: от ста до тысячи рублей николаевскими кредитками за "учтенную голову".
       На заборах появились красочные плакаты с надписью: "Полюбуйтесь, куда большевики тянут христианские души". Изображен пылающий "ад", в центре которого, окутанный туманом, Ленин изображен в виде главного Вельзевула. У его живота - курчавый Троцкий с рогами и вилами. На рожках вил нанизаны люди, бросаемые Троцким в котел с кипящей смолой.
       Торжественный трезвон колоколов продолжался, заглушая плач и крики насилуемых, ограбляемых, расстреливаемых. Сам начальник карательного отряда, Лаптев, скакал по городу в поисках "учетчиков" жидов и коммунистов, так как заготовленные "головы" уже к полудню были расстреляны, новых не поступало.
       - Стой! - скомандовал Лаптев двадцатилетнему Андрею Карпухину. - Ты знаешь вот таких коммунистов?
       Подавляя в себе внутреннюю дрожь и ожидая, что вот-вот Лаптев догадается арестовать его, члена РКСМ и связного подпольного комиссара Георгия Иванова, Андрей Карпухин внимательно глядел в предложенный ему список и запоминал фамилии, чтобы предупредить людей об опасности.
       - Да вот этого знаю, вот этого и вот этого, - начал он торопливо водить пальцем по списку. - Но я сам видел, удрали они туда, на север.
       - Ах, сволочи! - воскликнул Лаптев и сейчас же зачеркнул несколько фамилий карандашом, чтобы не сбивали с толку, раз коммунисты эти удрали. Потом он перевернул список второй стороной, и у Андрея зарябило в глазах, светло-русые волосы, казалось, встали дыбом: первой стояла фамилия его, ниже был записан упродкомиссар Георгий Дмитриевич Иванов, наборщик Николай Иванович Акинин, профработник Мирошников Иван Федорович, активист каторжник Константин Анпилов, член РКСМ Галина Шабурова...
       - Знаешь этих?
       - Одного только знаю, - вырвалось у Андрея. - Вот этого. Отлично знаю. Мы с ним, с Ивановым Геркой, учились в свое время в высшеначальном училище. А еще вот этого знаю, Андрея Карпухина. Сволочные ребята, коммунисты, народ обижали, мне вот однажды набили шею. До сей поры жилы ноют...
       - Веди к ним! - крикнул Лаптев, сворачивая список.
       - Да как же я поведу к ним, если они уж с неделю удрали, с первым эшелоном выехали...
       - А-а-а, черт, нам выехавшие не нужны, - Лаптев начал вычеркивать фамилии, а Карпухин зашептал:
       - Можно к вам приходить, если я кого из коммунистов обнаружу? Я же на них зол до невозможности...
       - Всегда, будем рады! - в каком-то пьяном возбуждении Лаптев пришпорил коня. За ним помчались и два чеченца из его охраны. Андрей Карпухин немедленно нырнул в первую попавшую калитку, спрятался во дворе. Он слышал цокот копыт и крик опомнившегося Лаптева: - Эй, парень, куда ты делся? Фамилия твоя и адрес? Да нет, не ты, со мною вот сейчас разговаривал беловолосый...
       - Беловолосый? - переспросил знакомый голос, по которому Андрей узнал сына хозяина того двора, в котором спрятался за грудой ящиков и бочек. "Неужели выдаст? Он же видел, что я нырнул в калитку. - Достал из под рубахи "наган", приготовился к бою. - Нет, мне нельзя, надо предупредить Иванова и всех остальных, чьи фамилии видел в списке у Лаптева". Хотел было перебежать через двор и пробраться через забор на огороды и на другую улицу, но тут долетел голос: - Видел я беловолосого, он побежал наверх, к дому Лихушина...
       - За мной! - закричал Лаптев, звонко зацокали лошадиные копыта...
       Уже начало вечереть, когда Андрей Карпухин пробрался на квартиру Иванова. Там он застал и Яшу Семенова, младшего брата Георгия, родного ему по матери, чужому - по отцу.
       При обоих же и рассказал о случившемся.
       - Значит, ясно, - вздохнул Георгий. - Свои и чужие люди, иной раз и не поймешь, кто из них выдаст тебя, кто скроет от врага... Вот что, Андрей, мне и тебе нельзя больше показываться в городе в дневное время. Будем действовать лишь по ночам. К Дагаеву больше не заходить. Встречи со мной не ищи, пока я сам тебе скажу. Всю информацию будешь передавать мне через рабочих типографии - Семенова Александра из Ламской и Алейникова Павла из слободы Гумны. А встретишься с ними на квартире у владельца типографии, у старика Алексея Попова...
       - Как, у буржуя? - удивился Андрей, но Иванов похлопал его по плечу и сказал:
       - Скрыл же тебя буржуйский сын от Лаптева. Так почему же не может нам сослужить службу тот человек, который еще в девятьсот пятом и двенадцатом годах помогал подпольщикам шрифтами. Ну, об этом не будем. Скажу тебе кратко: у старика Попова одна из наших конспиративных явок. А паролем будет служить при явке к Попову вот это, - Иванов достал потертый листок с текстом песни "Марсельеза" и подал Андрею. - Старик любил и любит петь "Марсельезу", сам попросил этот пароль...
       - А как же ты будешь без продуктов, без газет? - спросил Андрей.
       Иванов усмехнулся и повел глазами на Яшу:
       - Ему придется поработать. Маленький, никто не подумает, а он справится, купит мне хлеба в лавке, "Южный край" с приложением и "Русское слово". Других газет теперь в Старый Оскол белые не впустят...
       Этим же вечером отец Межуева-Бабая, чуть не попав к деникинцам в плен при попытке вербовать партизан в Атаманском, всполошенным вернулся в Бродок и рассказал о занятии белыми города Старого Оскола, о слухе, что Сорокин повешен в Новом или Старом Осколе и что завербованные было в партизанский отряд крестьяне побоялись явиться на сборный пункт, а конный разъезд белых рыскает по селам... А Шкуро пьянствует, его солдат перебили ополченцы...
       Какой-то парнишка по фамилии Чунихин, остроносый и худощекий, прибежал от Межуева-Бабая к Шабурову в тот самый момент, когда он закончил сходку на Песчанском спиртзаводе Колмакова и Гуркина и успел записать в партизаны человек пятнадцать.
       - Нет, приказано лично, - упрямился мальчишка, не желая передать записку Гале. Дежурившей у входа в корпус завода. - Приказано срочно и в собственные руки товарища Шабурова.
       Прочитав записку, Шабуров послал Галю с мальчишкой к Межуеву-Бабаю с приказом немедленно запрягать, погрузить все оружие на подводы и ехать через Песчанку.
       - Скажи ему, Галя, что с нашим небольшим отрядом невозможно нападать на Старый Оскол, будем пробиваться на Касторное, пока белые путаются в Старом Осколе и в какой-то мере напуганы огнем запасной роты ополчения. Через полчаса чтобы все было готово, я с партизанами подожду здесь...
       Уже начало темнеть, когда подводы с оружием и партизанами выехали на Курский шлях. Шабуров с Галей шагали рядом с головной подводой, Межуев с Кривошеевым ехали верхами в хвосте обоза. Партизаны, обхватив винтовки и понуро опустив головы, сидели по два по три на возах.
       Молчание царило над всем обозом. Лишь негромко постукивали колеса да изредка фыркали лошади. Печально было людям покидать родные места, родные семьи и села, где жили свои и чужие. Но покидать было нужно: шло временное отступление. Отставали от которого лишь оставленные на подпольную работу и те из людей. Которые принадлежали к чужим и ненавидели Советскую Отчизну. Сколько их, никто не считал, а сами они никогда о себе не скажут, всегда умеют казаться ласковыми и преданными, если им не удастся сунуть кинжал в спину Советской власти и убить ее насмерть. Недаром римляне еще придумали образ лицемеров в виде божества дверей с двумя противоположно обращенными лицами и дали этому божеству имя "Янус", двуликий...
       - Видишь вот, Галя, - прервав молчание, сказал Шабуров и кивнул в сторону партизан на подводах. - Они еще больше нас страдают: семьи у них, детишки, хатенки остались, а вот едут... Пройдут года, героями назовет народ таких людей, членов РКП(б), членов РКСМ и беспартийных. Все назовут...
       - Нет, Вася, не все, - возразила Галя, и голос ее наполнился обидой. - Иные назовут, вернее, уже назвали нас идиотами, что жизнь свою и молодость губим из-за комиссаров и большевиков...
       - Ты что, Галя?!
       - А вот то, что слышишь, Вася. Когда мы погружались с Наташей и с ребятишками в госпитальный эшелон, подбежала к нам Маруська Ильинская, соседка наша. Помнишь, когда мы шли однажды из города, она все к нам приставала, называла нас бессовестными... Усики у нее черные, как у мужика...
       - Помню, а что она?
       - Она меня позвала от вагона и прошептала: "Куда ты, идиотка, едешь с этим побитыми комиссарами? Чего тебе бояться с такой красивой мордочкой? Придут белые офицерики, им тоже женщины нужны, на руках носить такую станут. У них еще получше все это, мужское..., а культура несравненная. Говорят, у них порошок есть, депиляторий: помажешь волосы подмышкой или где, сойдет все до гола, начисто. Вот какая культура! Уж я, признаюсь, насмерть зацелую такого офицера, который даст мне порошок. А то ведь некрасиво: девушка, а на губе серные усики..."
       - Что же ты ответила этой жмурке?
       - Выругалась я, Васенька, и проституткой ее обозвала и сказала, что для меня дорога одна Родина, дорог один муж, усиков черных я не имею и под белогвардейцами не собираюсь лежать. А еще двинула ее в грудь, что она даже в мазут и уголь в белом платье села...
       - А ты, оказывается, злая, - радостно усмехнулся Василий.
       - Пошла на драку, волос не пожалею. Без злости разве можно одолеть всякую мерзость, загрязнившую нашу землю, - распалилась Галя. - Дядя Федотов сказал мне на Касторной, что мы, может быть, к Новому году вернемся в Старый Оскол и поганой метлой выметем из города разных мерзавок-жмурок с черными усиками...
       - Дядя Федотов никогда не врет, - серьезным голосом сказал Василий. - Я тоже верю, что мы придем и отпразднуем Новый год по народному, с молением "кесарецкому", с поднятием жареного гуся на деревянном круге к самому потолку, с восклицаниями и поздравлениями: "С Новым годом, с новым счастьем!" Хорошо это у народа выходит - и наивно и задушевно...
       - И знаешь, Вася, - прервав его и зажав пальцы в своей руке, доверительно зашептала Галя, - я тогда обязательно оденусь в розовую шелковую кофточку и в темную шерстяную юбку, обуюсь в высокие желтые ботинки со шнурками. Весь тот наряд надену на себя, в каком ты три года тому назад видел меня на свадьбе у мастера Анпилова. Помнишь в слободе Троицкой?
       - Ну, как же! Молодые теперь еще поживают?
       - Ох, Вася, не говори о них! - испуганно воскликнула Галя. - Иван Григорьевич внезапно скончался еще в семнадцатом году. С вечера был здоров, а к утру умер. Говорили в народе, что жена отравила. Она была жадная до мужчин, а он прохладный. Уехала потом Анна Сергеевна, вдова, со священником Антоном Викторовым, что в двухэтажном домике жил на Воронежской улице. Там и поживают, в Дебальцево...
       - Василий Петрович! - окликнул Шабурова один из партизан. - Какие-то люди маячат, вроде как верхами...
       - Остановить обоз! - приказал Василий, узнав по силуэтам двигавшихся со стороны города конников, что это военные, может быть, и, скорее всего - белые конники. Он быстро осмотрелся, оценивая обстановку. В глаза бросились копны позднего проса по обеим сторонам дороги, в мозгу начал складываться план действия.
       - В чем дело? - подскакал Межуев-Бабай с Кривошеевым. - Почему остановили обоз?
       - Белые конники, - показал Шабуров на шлях. - Видите, в лощину спускаются...
       - Давай рискнем! - воскликнул Кривошеев. - Умрем в бою за Советскую власть...
       - Предпочитаю, Евдоким Прохорович, жить за Советскую власть, - возразил Шабуров и сейчас же тронул рукой колено задумавшегося Межуева-Бабая. - Давайте схитрим, уклонимся от боя с таким большим отрядом... Спрячем партизан за копнами, возчики начнут навивать возы... Это же естественно...
       - Согласен, - сказал Межуев-Бабай и молодо помчался на коне вдоль обоза, лично приказав партизанам. Те поняли сразу всю военную хитрость. В одну минуту каждый человек занял свое место.
       Работа по укладке снопов проса на возы проходила так естественно в привычных крестьянских руках, что белым даже на ум не пришло усомниться. Отряд их ехал по шляху с песнями, лишь кто-то из начальников весело прокричал:
       - Бог помочь, мужички! Поскорее молотите просо, в гости заедем по блинцы со сметаной...
       - Милости просим, дорогие, - нарочито грубоватым голосом отозвался Шабуров, подбрасывая сноп на воз. - Завсегда рады гостям...
       ... Как только отряд скрылся, обоз с оружием и партизанами двинулся дальше. Хорошо еще, что надвинулись тучи, заволокло все небо, в темноте, никем не замеченные, въехали в Каплино.
       - Да у нас тут полным-полно белых, - сказала вышедшая на стук в окно женщина. - Понарезали кур и гусей, понастелили в хатах соломы, остепенились на ночевку...
       Решили изменить маршрут, податься левее, в Федосеевку, чтобы через нее выбраться на касторенскую дорогу.
       В Федосеевке была мертвая тишина и темень. Лишь в некоторых хатах светились окна. Вдруг Межуев заметил человека, кряхтевшего за сараем. Подкрался и схватил за шиворот.
       - Ни звука, тсс! - белые в селе есть?
       - Никого нету, - зашептал старик, застегивая штаны. - Ни белых, ни красных... А ты, случайно, не Межуев-Бабай?
       - Тсс! - тряхнул Межуев старика за плечо. - Никаких вопросов... Ты вот ответь сам, зачем сидел здесь? По духу чую, что не опорожнялся...
       - Животом я скорбею, а вот с испугу не могу, - заныл старик. - Отпусти, пожалуйста, могу штаны напачкать. Я вот, за углом посижу...
       Едва Межуев-Бабай выпустил старика из рук, он исчез за косматым углом сарая, обставленного снопиками свеже-обмолоченной и остро пахнущей конопли. Да так и не вернулся старик, что очень встревожило партизан.
       Отряд и подводы разместились вдоль сараев, амбаров и плетней, под осокорями и тополями. Разведчики двинулись обследовать улицу до поворота направо, на север...
       Вскоре один из парней вернулся.
       - Видите, окно светится? Я подсмотрел, - волнуясь докладывал разведчик. - В хате беляков полно и старик этот, что от нас убежал, рассказывает им что-то. Я знаю старика - Александр Кобел... Разрешите, гранатой хвачу?
       - Обманул, сволочь! - выругался Межуев-Бабай, с этого бы Кобла надо шкуру с живого снять, да не можем... передай всем, едем немедленно: Кобел заводит нас в ловушку...
       - Хто це притулився? - сиплым голосом спросил один из белых патрульных, присматриваясь к повозкам и людям. - Хиба ж це...
       Казак не договорил и повалился, сбитый кулаком Межуева, второго оглушил Шабуров винтовочным прикладом.
       Но по улице уже начинался шум, из домов выбегали предупрежденные Коблом белогвардейцы.
       - В гранаты и на прорыв! - скомандовал Межуев, так как другого выхода уже не было. Начался грохот гранат, ружейный треск, крики.
       Пользуясь темнотой и паникой белых, партизаны прорвались на полевую дорогу, исчезли в темноте.
       - Жаль, Кобла упустили! - горевал Межуев-Бабай. - От этого Кобла потомство будет не людей, а собак, от которых честному человеку не продыхнуть. Ему и свои и чужие - все помеха: искариот... Кулачина!
      
      
      
      

    43. ВОЗВРАЩЕНИЕ

      
       До Касторной отряд Межуева-Бабая следовал с Шабуровым без особых происшествий. В пути встретили нескольких ополченцев из запасной роты, от которых узнали точно, как произошел внезапный бой роты с белыми и как рота, расстреляв все патроны, разбежалась, кто куда. Но все больше - по домам.
       Утром, когда уже голова отряда вступала в Касторное, послышался сзади треск мотоциклетного мотора. Какой-то нахальный разведчик белых подкатил метров на двести к хвосту отряда, сорвал с плеча карабин и начал обстреливать.
       Межуев скомандовал партизанам, и те дали залп. Мотоциклист был убит наповал, а новенькая неповрежденная машина была захвачена отрядом в качестве первого военного трофея.
       - Хороший знак, - хохотал Межуев-Бабай, ведя мотоциклет за рога. - Вот на такой машинке назад бы, в Старый Оскол и Бродок приехать, чтобы все видели наше возвращение. Как вы думаете, Василий Петрович, хорошее бы возвращение было на технике?
       - На чем оно будет, пока не знаю, - ответил Шабуров. - Но возвращение будет обязательно... А это что люди? - кивнул в сторону речонки у конопляников, где копошились бойцы у костров, варили в котелках завтрак. Давайте зайдем... Силков, чего тут делаете?
       - Остановились здесь, товарищ Шабуров, - доложил Андрей Силков. - Вся наша караульная рота. А вот и командир нашего первого взвода...
       - Здравствуйте, товарищ Эрденко! - ответили на приветствие комвзвода Межуев и Шабуров. - Где же командир роты?
       - Пошел к штабу позвать на завтрак начальников - Кулибабина и Завьялова. Рыбы тут нажарили...
       - Рыбы нажарили, а опаски никакой нету... Даже охрана не выставлена...
       - Нет, как же? Мы наблюдаем со стороны Лачиново, больше не приказано...
       Межуев с Шабуровым переглянулись.
       - Где Бурицкий?
       - Там, на платформах, - неопределенно показал Эрденко рукою, проводил Межуева и Шабурова недоуменным взглядом. "В самом деле, почему мы так расположились без всякой опаски? Будто в гости приехали..."
       Председателя Старо-Оскольского Ревкома товарища Бурицкого отыскали на платформе вокзала Касторная-Восточная. Он стоял около вагонов и руководил погрузкой снаряжения и продовольствия.
       Бурицкому помогал Мешков. Левая рука его была забинтована, висела на перевязи. Но сам он выглядел бодро, бегал от вагона к вагону и, советуя правильнее грузить без нагромождения, кусал от куска ржавого хлеба в его правой руке. Увидев Межуева-Бабая и Шабурова, торопливо сунул хлеб в карман, молодцевато козырнул и четко выговорил:
       - Здравия желаю, товарищи! Помогите вот нам поскорее от кухни оторваться, а то с моим мнением товарищ Бурицкий не считается. Говорит, что я просто напуган в Чернянском бою...
       - Хватит, хватит! - полушутя, полустрого прервал Бурицкий Мешкова и направился к разговаривающим с ним Межуеву и Шабурову. Косясь на горевший невдалеке от платформы костер под большим чугунным котлом на треноге из длинных обломков водопроводной трубы. Несколько ребятишек и женщина в голубом платье и цветастом белом кашемировом платке хлопотали у дымившегося седым паром котла. - Это моя жинка кашу варит, - здороваясь, пояснил Бурицкий и улыбнулся: - Вовремя прибыли. Сейчас каша доварится, позавтракаем и двинем эшелоны на Елец...
       - Товарищ Бурицкий, завтракать некогда! - возразил Межуев-Бабай. - Разве вы не понимаете обстановку? Старый Оскол занят белыми 23 сентября, никаких наших частей позади нас нет, запасная рота ополчения нанесла конникам Шкуро значительные потери, после чего разбежалась из Роговского леса. Белых можно ожидать на Касторной ежеминутно. Нужно немедленно эвакуироваться или разрешите развернуть силы отряда для обороны...
       - Не спешите, Андрей Емельянович! - весело крикнула от котла женщина в голубом платье. - Каша совсем поспевает, котел можно поставить в теплушку. Будем ехать и кушать...
       - Ну вот, - засмеялся Бурицкий, почесал рыжую щетину на небритой щеке. - Женщина, а и то рассуждает смелее вас. Напугались дурного мотоциклиста, вот и нервничаете. Надо всегда не торопиться, рассчитывать возможности противника. От Старого Оскола до Касторной почти столько же расстояния, сколько и от Курска до Касторной. Но белые до сей поры не дошли сюда от Курска, хотя и захватили его 21 сентября...
       - Значит, сдали Курск?! - гневно выкрикнул Шабуров. - Такой город и... в два счета...
       - Да, Курск сдали безобразно, - подтвердил Бурицкий. Вчера мы беседовали с бежавшим из Курска профработником. В Третью дивизию он направился сегодня на рассвете. Рассказывал, что сам он лично и слышал, что дроздовские, корниловские и казачьи сотни удивляются легкости захвата ими Курска, даже смеются и благодарят специального уполномоченного по обороне Курской губернии...
       Бурицкий побоялся назвать фамилию Бухарина, но и без этого ее все знали. Переглянувшись и пожав плечами, некоторое время молча глядели на котел с кашей. Потом Шабуров иронически спросил у Бурицкого:
       - Наверное, белогвардейцы стали добрыми от такой своей удачи и ротозейства ответственных за оборону Курска лиц?
       - Да не-е-ет, - покрутил Бурицкий головою и не понял, что стрела пущена и в него. - Грызут людей, как звери. Машиниста Козлова расстреляли на вокзале по доносу, что он поезд хотел угнать. Редактора "Курской жизни", Поливанова, царствие ему небесное, поймали и распороли живот саблей, как мешок. Начались погромы. Май-Маевский объявил в Курске оккупационный режим и запретил печатать и расклеивать даже театральные афиши...
       - От деникинцев нельзя ожидать иного, - вмешался Мешков. И нам нельзя медлить: белые могут перерезать дорогу на Елец...
       - Вот тебе на, пулеметчик тоже расстроился, - усмехнулся Бурицкий. - Почему вы такие все нервные? Из просяного края и будем уезжать не завтракавши, не поев каши? Чепуха. Пойдем к женщинам, узнаем их мнение насчет каши. Вон и, вижу, супруга Шабурова подсела к костру, проголодалась. И так, никакого развертывания! Грузите людей по вагонам, там и будем есть кашу, если уж вы испугались здесь, вояки...
       Шабуров направился к эшелону вместе с Межуевым, сказал ему, чтобы немедленно дал распоряжение по отряду и организовал круговую оборону: группу Бульбы-Булата целесообразно развернуть фронтом на хутор Колтовские дворики, нашим вот этим отрядом не мешает прикрыть сторону от Ельца. Полуроту Мещанинова развернуть бы на Касторное, а группу Кривошеева усилить бы двумя отделениями Мещанинова, двинуть к мосту. Потом, сказать откровенно, не нравится мне размещение караульной роты. И командир ее, Симонов, подозрительный...
       - Хорошо, Василий Петрович, немедленно займусь...
       Они расстались. Ругаясь и сутулясь, Межуев зашагал к ближайшему эшелону. По пути его догнал Мещанинов, невысокого роста, в распахнутой шинели, из-под которой желтела деревянная кобура маузера.
       Сам он был родом из села Михайловского, неподалеку от Касторной. Сегодня ему исполнилось тридцать девять лет, и он не знал, как в теперешней суматохе все-таки отметить эту дату своих именин. Очень ему хотелось.
       Шагая рядом с Межуевым-Бабаем, он думал, как бы его пригласить, а у Межуева-Бабая в голове кружились совсем другие мысли.
       - Андрей Емельяныч, - начал Мещанинов. - Сегодня исполнилось мое тридцатидевятилетие, так что прошу зайти в наш вагон. Много нету, а по чарочке пропустим. Жена пришла меня проводить, принесла полбутылки николаевской, курочку жареную...
       Межуев-Бабай уважал Мещанинова за прошлые заслуги, за участие в черноморском восстании матросов против царя в 1905 году. Да и в Чернянском бою Мещанинов находчиво и смело командовал полуротой касторенских железнодорожников, но все же теперь Межуев-Бабай поглядел на него сердито.
       - Не понимаете разве, Александр Тихонович, какая обстановка? Белых ждем, а вы с именинами...
       - Думал, успеем, - виноватым голосом сказал Мещанинов, почесал в русой недлинной бороде. Затем поправил фуражку. - Ведь как слагается жизнь, свои именины ни разу не нашлось времени справить. Некогда и некогда...
       - Идите, Александр Тихонович, скажите своей бабе, чтобы домой поскорее уходила...
       - Да она не одна, с нею еще ваши девушки, из Казацкой - Марийка и Полина. Пристали они к нам, говорят, что разведчицы из Третьей дивизии...
       - И этих гоните, делать им с нами нечего... Погодите, я еще не все сказал. - Заслон вышлите к мосту, на всякий случай, а то эта... караульная не очень внушает мне доверие...
       - Есть, выставить заслон! - Мещанинов четко повернулся и почти побежал к вагонам, где находились его бойцы. Тревога командира передалась и ему.
       В это время боец караульной роты, Андрей Силков, набирал в речонке воду котелком, чтобы вскипятить чай после только что съеденного завтрака. На насыпи зашумело. Подняв голову, с изумлением увидел медленно двигавшийся бронепоезд. Из будки паровоза, отбросив с окна броневой щиток, глядел знакомый машинист, Зиборов Иван Андреевич.
       "Значит, наш бронепоезд?" - мелькнуло в мозгу Силкова. Он встал и покричал Зиборову:
       - Ванька, откуда?
       Ванька немедленно спрятался за щиток. Бойцы начали бросать котелки и разбегаться по конопле, так как догадались, что поезд белогвардейский, на броне надпись: "Слава офицерам!"
       Силков спрятался в конопле и видел - поезд остановился справа от караульной роты, из амбразур и башен были нацелены пулеметы и орудия, готовые немедленно открыть огонь.
       - Офицеры, выходи! - приказал выпрыгнувший из бронепоезда капитан, среднего роста, в кожанке. Правая рука ранена, на перевязи, в левой - карабин. - Ну, быстро!
       Бросив жареную рыбу, которую еще не успели доесть, первым вышел командир роты Симонов, царский офицер, ловко притворившийся лояльным к большевикам.
       - Поручик Симонов! - доложил он. - Окончил Казанское училище. Давно хотел, но не имел возможности перейти на вашу сторону. Теперь прошу принять меня и моего помощника, прапорщика Дроженко, сына урядника. За него ручаюсь, мы оба из слободы Казацкой...
       - В поезд! - скомандовал капитан, и Симонов с Дроженко нырнули в бронированное брюхо через распахнутую дверь. Командир первого взвода, Эрденко, ловко спрятался за спины бойцов.
       - Товарищи, не выдавайте, - сказал он, бойцы молчаливо пропустили его в задние ряды.
       Капитан между тем присмотрелся на стоявшего молча начальника отдела снабжения, вдруг крикнул:
       - Кулибабин, почему не перешли к нам раньше и упустили возможность предупредить наших о засаде красных в Роговском лесу?
       - Я не знал, не имел возможности...
       - Врете, Кулибабин. Наш резидент был у вас накануне эвакуации Ревкома, вы могли бы сообщить... За измену присяге и славе офицеров вот вам награда! - капитан вскинул карабин, разрывная пуля разнесла Кулибабину череп.
       - А этого выпороть! - приказал капитан, солдаты схватили Завьялова и начали сечь шомполами.
       Потом бронепоезд ринулся через мост. Зацепил задний вагон эшелона с бойцами и снаряжением Старо-Оскольского Ревкома, намереваясь, видимо, и прикрыться эшелоном и, возможно, утащить его в Старый Оскол.
       К этому времени Мещанинов только что выпроводил жену и успел дать задание своим бойцам, как они послышали шум и грохот подошедшего с юга бронепоезда, вставшего у временного штаба Старо-Оскольского Ревкома и прицепившегося к хвостовому вагону готового к отправке на Елец эшелона.
       Белогвардейцы немедленно высыпали из поезда и открыли стрельбу.
       - Вперед, товарищи! - скомандовал Мещанинов и повел бойцов в атаку. С бронепоезда строчили пулеметы, потом грохнуло орудие, снаряд провизжал над головой, воздухом унесло фуражку Мещанинова.
       - Впере-е-ед! - гремело в ушах.
       Вот уже штыки вонзились в первых белогвардейцев. Мещанинов выстрелом из маузера свалил офицера, замахнувшегося на него саблей, ворвался в гущу бежавших к бронепоезду белых. Впереди он увидел Галю Шабурову, которую офицер пытался тащить в бронепоезд. Вдруг она выхватила из-за пазухи браунинг, выстрелила в офицера и тот опрокинулся на рельсы возле бронепоезда.
       Споткнувшись с разбега, Мещанинов ударился головой о броню, в глазах потемнело. Как сквозь сон услышал выстрел рядом крик Гали, потом снова выстрел и боль опаленного пламенем виска.
       Очнувшись, Мещанинов увидел следующую картину: бронепоезд пытался утащить прибуксированный эшелон, в то же время во всю мощь работал паровоз эшелона в противоположную сторону. Внезапно затрещало, бронепоезд как бы клюнул носом и, таща за собою два пустых вагона, оторванных от эшелона, начал набирать скорость.
       Он уходил, бросая своих убитых и раненых, захватив в плен в плен Мешкова, который пытался отстоять Бурицкого, и боялся быть подорванным: Межуев-Бабай развернул все силы отряда широкой дугой, двигался наперерез, к железной дороге. Одумавшиеся бойцы караульной роты под руководством Эрденко начали обстрел бронепоезда из конопли. Из-за станции по нему ударило орудие, снаряд взорвался под одной из бронеплощадок.
       - Дорого обошлась каша! - обнажив голову и перевязав обожженный висок, произнес Мещанинов. Он встал рядом с Межуевым-Бабаем у расстрелянных белогвардейцами Бурицкого, Бобракова, которые лежали неподалеку у разбитого котла с кашей. - А где Шабуров?
       - Галю его тяжело ранили, понес ее в вагон...
       - Да, тяжелые потери, непредвиденные, - сказал Мещанинов, кусая губы и грозя вслед ушедшему бронепоезду. - Не забудем и не простим. Пусть эти собаки, как угодно бесятся и кусают нас, но мы победим, наше возвращение сюда неизбежно!
       Марийка Рябчукова и Полина Устинова видела разыгравшуюся на Касторном драму, и тут только поняли, что война - опасная штука. Они бросились в сторону Воронежа, были задержаны под утро в районе Левой Россоши патрулями фронтового штаба.
       Допросил их лично Артабеков, начальник особого отдела штаба фронта, смуглый подвижной и недоверчивый. Особенно усомнился он в утверждении девушек, что они разведчицы, после того, как они предъявили ему свои удостоверения личности и не попросили никакого документа от незнакомого им человека, рассказывая ему больше не о мамонтовцах, которых они не знали, а о красных.
       - Какие же вы разведчицы, если предъявляете документы подлинные, когда у вас должны быть "липовые" документы или совсем ничего? Кроме того, разведуете вы почему-то в сторону, противоположную от противника. Может быть, заблудились?
       - Наверное, - пискнула Марийка, чувствуя, как холодеет спина. - У нас карты нету...
       - Гм-м, карты нету! Вы же не стратегической разведкой занимаетесь! Да и то, что видите, перевираете, может быть, с перепугу... Мы вот получили точные данные, что Старо-Оскольский Ревком подвергся на Касторном нападению белогвардейского бронепоезда "Слава офицерам" и что этот поезд ушел невредимым и утащил два вагона, оторванные им от Старо-Оскольского эшелона, а вы врете разную чепуху и утверждаете небылицу: "В соседнем селе разместилось двести конников Мамонтова, которые ночью напали на Касторную и расстреляли Бурицкого и группу советских работников, а бронепоезд будто бы выдуманный вами стрелочник спустил под откос и уничтожил крушением весь белогвардейский отряд"
       Глупость говорите! На Старо-Оскольский Ревком нападали не конные мамонтовцы, а бронепоезд и совсем с другого направления. Не ночью нападали, а днем. Одним словом, я вас задерживаю. Пока выясню личности, будете картошку на кухне чистить. Понятно? И не вздумайте удирать, за вами будет присматривать не ротозей... ваше возвращение в Третью дивизию будет невозможно, даже если мы установим вашу невиновность: здесь будем обучать, чтобы из вас что-нибудь получилось, девушки...
      
      
      
      
      

    44. РИВАРЕС

      
       К прибывшему в Старый Оскол бронепоезду подкатил грузовик с несколькими солдатами под командованием длинноусого фельдфебеля, чтобы забрать пленных.
       Равнодушно пропустив мимо себя в кузов жену Бурицкого, фельдфебель встрепенулся, увидев раненого Мешкова. Они узнали друг друга.
       - Здравствуйте, Приходько! - усмехнулся Мешков. - Кажется, за ваше старание выгнать солдата Петровского в наступление вас ничем не наградили. За какие же подвиги фельдфебельские нашивки?
       Приходько машинально вытянулся в струнку, но сейчас же сообразил, что перед ним - не начальник, а пленный, значит враг порядка и бесправный человек без погон, расставил ноги и заломил руки за спину. Прищурившись, посмотрел на Мешкова желтыми рысьими глазками, потом медленно вынес правую руку из-за спины, погрозил пальцем перед самым носом Мешкова.
       - Не ехидь, братец! Я и сам с антилигентной семьи, меня не обманешь, большевистский комиссар. Лезь в машину, душа с тебя вон и кишки на телефон! Чего носом клюешь, как старая кобыла? - Толкнув Мешкова в кузов, вскочил вслед за ним, закричал на шофера, чтобы ехал.
       Грузовичок, прыгая на ухабах и разгребая колесами грязь после только что прошедшего дождя, покатился в город.
       Левая рука Мешкова горела от боли, в рукаве ощущалась клейкая жижа из растревоженной белогвардейцами чернянской раны. Правой рукой расстегнул он тужурку, выдрал длинный кусок шелковой подкладки, подал жене Бурицкого:
       - Закатайте, пожалуйста, левый рукав, перевяжите рану...
       Приходько, сидевший позади Мешкова, ударил женщину по руке, вырвал и выбросил ленту материи за борт.
       - Тут вам не гошпиталь и не леченье, комиссар пойдет собакам на корм!
       Женщина заплакала, Мешков в горькой обиде стиснул зубы, уткнулся подбородком в колени, сидел в каком-то забытье, ни на кого не глядя. Он не шелохнулся и при остановке машины у номеров Трифонова.
       - Вылезай, приехали! - зычно крикнул Приходько над самым ухом. Приехали? - усмехнувшись и подавив гримасу боли на лице, переспросил Мешков, вылезая из кузова.
       По Белгородской улице промчались всадники с волчьими хвостами у седел, подражая опричникам Ивана Грозного, но символ другой.
       С балкона двухэтажного кирпичного дома свисало над тротуаром странное знамя - огромная волчья шкура с длинной серой шерстью, белесой по хребту, и нашитым лозунгом из серебряных букв: "Смерть большевизму!"
       Со двора слышался визгливый крик:
       "Пороть его, пороть! Он зачерпнул из моей бочки своим поганым еврейским ведром..."
       Через приоткрытые ворота Мешков увидел Анну Сергеевну, черноволосую пышную красавицу с высоким бюстом, и понуро стоявшего перед ней с опущенной головой щупленького портного-еврея, Бориса Ильича Красовицкого. Рядом стояло ведро с дождевой водой. Заячьи губы Красовицкого тряслись, из близоруких глаз катились по худым щекам скорбные слезы. Во всей его согбенной фигуре в сером пиджачке и в неуклюже больших сапогах чувствовалась забитая покорность року.
       - Анночка, - нежно позвал красавицу показавшийся в дверях штабс-капитан с аксельбантами и с моноклем на шнуре. Высокий, белокурый, он пнул сапогом ведро с водой, оно опрокинулось и зазвенело. - С еврея хватит и этого, а вы, Анночка, не тревожьте таким пустяком сердечко. Идемте, нас ждет коньячок...
       - Кажется, честь имею видеть уполномоченного Юго-Западного фронта по организации власти Временного правительства в 25 Смоленском полку, подпоручика Занина? - сказал Мешков.
       Занин смутился, Анна Сергеевна отступила под арочный кирпичный навес. Она тоже узнала Мешкова, вытаращила изумленные карие глаза.
       - Я о вас слышал, - сказал, наконец, Занин. - Очень жаль, что так случилось, но... Кстати, я уже штабс-капитан, но... вы не по моей части, вами займется контрразведка...
       - Понимаю, господин Занин. Спасибо за адрес. Сообщаю также, что вами займется народ...
       - Петенька, Петр Владимирович, идемте, - отвернувшись от Мешкова и вцепившись в руку Занина, потащила его Анна Сергеевна Трифонова наверх.
       - Что, всласть побеседовали? - злорадно ухмыльнулся Приходько, подкручивая усы. - Не признают вас за порядочного человека...
       - А-а-а, мил человек Мешков! - послышался знакомый голос Кичаева. - Еле вас узнал, господин капитан... в разжаловании. Дай, думаю, подойду. И вот подошел. Наш ведь штаб напротив, в доме Мерникова, а здесь они расположились, генерал Шкуро и штаб "Волчьей сотни". Ай-яй-яй, изловили вас, плохо будет, не угадали, какой линии держаться. Мы вот служим у законной власти, большевиков переводим без жалости: Кузьму Сорокина повесили в Новом Осколе, Бурицкого изничтожили в Касторном, вас повесим в Старом Осколе. Ай-яй-яй, как вы промахнулись в уклонении от своего сословия. Деньги пропащие, что Батюшка ваш, Сергей Яковлевич, царствие ему небесное, затратил на вашу учебу в Аршавском университете... Чего вы теперь стоите? Да всего только один плевок, - Кичаев подпрыгнул и плюнул в лицо Мешкова.
       Никто из присутствующих не успел даже моргнуть глазом, как Мешков схватил Кичаева за шею и ударил головой об угловой выступ кирпичного дома.
       Кичаев без стона упал, Мешкова схватили солдаты, поволокли в контрразведку.
       - Шире шаг, стерва красная! - с донским акцентом крикнул один из конвойных, ткнув Мешкова прикладом в поясницу не для боли, а для оскорбления. - В комиссарах, наверное, забыл строевую выправку.
       - Нестеренко?! - обернувшись, воскликнул Мешков. - Я тебя узнал. Помнишь, на Диковинском шляху обзывал ты солдат "пшенной крупой", но сразу хвост поджал, когда Симаков штыком на тебя замахнулся. А вот на безоружного ты снова лезешь...
       Чернобородый казак остановился с неопущенной на ступеньку лестницы винтовкой, будто готовился нанести Мешкову новый удар, выдавил сердито:
       - Нету больше твоего Симакова, в Юзовке мы его рассекли пополам. И тебя рассеку, иди! Я вот тебя...
       Мешков молниеносно трахнул сапогом в лицо замахнувшегося прикладом, и пошел быстро вверх по ступенькам, не оглядываясь на покатившегося с грохотом вниз Нестеренко.
       - Здравствуйте, капитан Мешков! - дружелюбно сказал Букреев, хотя и с неприязнью покосился на его расстегнутую тужурку и на торчащий из-под полы обрывок голубого шелка. Протянул руку. - Признаться, не ожидал такой встречи с вами. Но жизнь столь сложна и недисциплинированна, что я уже перестал чему-либо удивляться. Вчера наши захватили опубликованные графом Зотовым, с которым вы вместе служили, его "Военные записки". В них он позорит лучших представителей императорской гвардии, бывшей в недавнем прошлом гордостью России. Вот пишет, - Букреев достал тонкую книжечку, полистал и начал читать вслух:
       "... Командующий гвардией, великий князь Павел Александрович, совершенно ничего не понимал в военном деле и политике, а командир 2-го гвардейского корпуса, Раух, классический трус: напачкал в штаны при первом услышанном выстреле, почему и в больном состоянии возвратился с Западного Фронта, не доехав до него целых восемь верст..."
       - События печальные, - сказал Мешков с иронией в голосе, - но какое это имеет отношение к нашей с вами неожиданной встрече?
       - Непосредственное, - глубокомысленно сказал Букреев, пощипал рыжие холеные усы. - Своими мемуарами граф Зотов заплатил большевикам за назначение его командиром красной бригады...
       - Любопытно...
       - Не любопытно, а потрясающе! - сердито возразил Букреев. - Растленная идея равенства увлекает людей: граф Зотов изменил дворянскому классу, капитан Мешков изменил купечеству из-за хромовой комиссарской тужурки. Хмы, "комиссар"! Слово, признаться, звучит романтично. Жаль только, что вы увлеклись этим звучанием, как неопытная девушка ландышем: поцеловала, а губы разнесло от яда. Одемократились вы в одну ночь, как обабился в свое время атаман Стенька... Взгляните на себя, штатская кукла, если не чучело... Садитесь, курите...
       Мешков не отказался. Взяв папиросу и помяв ее пальцами, пожаловался:
       - Неудобно жить с одной рукой...
       Букреев молча чиркнул спичкой, поднес ее бледное пламя к папиросе собеседника. "Что важнее, привлечь Мешкова на службу или пустить его быстрее в расход? - носились в этот момент мысли в голове Букреева. - То и другое имеет свои выгоды: расстрел отбивает у других охоту к повторению измены, умение привлечь противника на службу доказывает превосходство нашей доктрины над доктриной противника. Система, не умеющая привлекать к себе обиженных ею людей, обречена на гибель".
       - Будем вести себя по-рыцарски, - сказал Букреев задушевным тоном. Но папиросу сунул концом в пепельницу нервно, глаза недобро сузились, почему и Мешков сразу насторожился. - Скажите, Николай Сергеевич, чем большевики прельстили вас?
       - Конечно, не красивым звучанием слова "комиссар" и не идеалом не существующего у них принципа равного распределения имуществ. Да если бы такой идеал был у большевиков, он бы скорее напугал наследника миллионного состояния купца Мешкова...
       - Тогда что же вас привело к большевикам?
       - Я пришел к народу, к его жизни. Пока большевики правильно понимают жизнь народа, я буду с ними. Сейчас они правильно выражают интересы народа...
       Букреев слушал, не перебивая, рассказ Мешкова о том, как он поступил на службу в Уездвоенкомат. Мешков волновался. Он даже встал и начал правой рукой застегивать пуговицы тужурки.
       - Радость связи с народом, вот что привело меня к большевикам. Если бы вы хоть раз в жизни пережили эту радость, то и минуты не стали бы работать в белогвардейской контрразведке...
       Букреев побледнел, на бритых щеках вздрогнули мускулы.
       - Садитесь! Закуривайте!
       Курили они молча, как бы состязались в молчании. И не выдержал Букреев.
       - Вас привлекает, по моему, неограниченная страсть большевиков к безнаказанному уничтожению народа своим массовым террором...
       - А разве есть такой террор? - возразил Мешков.
       - Боже мой, да вы сущий слепец! - всплеснул Букреев ладонями. - Даже писатель Горький выступил с протестом против мясорубки ЧКа, а вы...
       - Горький тоже может ошибаться...
       - Странная логика, - пожал Букреев плечами. - Вы, наверное, не читаете того, что печатается большевистской диктатурой и потому не понимаете того, что мне совершенно ясно. Вы просто верите, что Горький ошибается, а большевистские боги безгрешны. Один из них, начинающий быть пророком, вот что говорит о гуманизме и терроре. Мы подбираем статьи, по долгу службы, по вопросам большевистской доктрины. Послушайте, что напечатал Джугашвили 20 октября 1917 года в газете "Рабочий путь" и что прошло мимо вашего внимания:
       "Окружили мя тельцы мнози тучны, - начал читать Букреев и пояснил: - Статья эта напечатана без подписи, но теперь мы выяснили через разведку, что писал ее именно Джугашвили в дни подготовки к ликвидации демократии и установлению диктатуры в России. В статье обрушивается удар на писателя Горького, протестовавшего статьей "нельзя молчать" в газете "Новая жизнь" против готовящегося насилия большевиков над народом. Джугашвили пишет откровенно, что он жаждет диктатуры и крови: - ... Что касается неврастеников из "Новой жизни", то... они не могут "молчать" потому, что теперь вообще все загоготали в отечественном болоте интеллигентской растерянности... Первое слово упрека они сказали той самой революции, о которой с увлечением говорят за чашкой чая, но от которой они бегут, как от чумы, в самые ответственные минуты... Революция не умеет жалеть, ни хоронить своих мертвецов, она их отбрасывает в небытие, если они не хотят учиться у нее..."
       - Вот, - потрясая газетой, испещренной красными подчеркиваниями, восклицал Букреев. - Вот изумительное кредо одного из ваших большевистских пророков, которого, есть у нас сведения, ЦК партии большевиков выдвигает в военные диктаторы или в этом роде, против наших победоносных войск...
       - Но ведь вы и народ - не одно и тоже, - заметил Мешков.
       - Да все не то, Николай Сергеевич, - Букреев стукнул пальцем о стол. - Если Джугашвили писал от имени партии и угрожал отправить в небытие всякого инакомыслящего еще накануне прихода к власти, то что же будет, когда он станет реальным носителем всей власти? Он будет отправлять в небытие всякого, кто хоть чем-либо не угодит... И вы, Николай Сергеевич, или сделаетесь палачом этого режима или его мучеником - другого выхода нет...
       - Прекратим этот разговор Павел Павлович. - Я верю, что партия большевиков не допустит ничьей личной диктатуры. За себя могу сказать, что не подниму руки ни на одного честного человека...
       - Но сегодня вы уже убили человека, Кичаева...
       - Не человека, подлеца! - с горячностью возразил Мешков, в серых глазах загорелось злое упорство.
       - Правильно, Николай Сергеевич, - кивнул Букреев головой. - Вы убили подлеца, мелкого подлеца. Но этот подлец умел приносить пользу нашему большому делу: Кичаев опознал Сорокина Кузьму и тем самым предупредил угон нашего бронепоезда вашим агентом, которого мы повесили... Спокойно, спокойно, Николай Сергеевич, послушайте. Кичаев, как местный человек, был для нас крайне ценен. С его помощью мы провели успешную операцию по ликвидации Старо-Оскольского Ревкома на Касторной. Жаль вот только, что потеряли там Баутина: черт его дернул тащить в плен смазливую бабенку, которая его же и застрелила из браунинга. Теперь мы знаем, что это была жена того самого Шабурова, за которым мы охотились с помощью Кичаева. Он хорошо знал этого Шабурова еще с шестнадцатого года, когда тот проживал в слободе Ламской под клич "Севостьянов"... И не из-за вас посылали мы бронепоезд "Слава офицерам!" Вы теперь можете понять глубину моего огорчения, что наши остолопы не сумели взять Шабурова, притащили вас...
       - Если вас огорчает мое пленение, прошу отпустить...
       - Об этом и я думаю. Вы подпишите обязательство служить нам, я распоряжусь о вашей свободе. Устраивает?
       - Не устраивает, - возразил Мешков. - 18 мая прошлого года я принял присягу стоять на страже интересов рабочего и пахаря, а вы предлагаете мне поднять на них руку или стать шпионом.
       Букреев пожал плечами.
       - Тогда напишите мне подписку, что вы убьете Шабурова или Зотова. Я вас отпущу и даже не потребую выполнять в натуре акт убийства...
       - Я не дурак, чтобы давать такие подписки и превратиться в игрушку ваших рук...
       - Вы прозорливы! - усмехнулся Букреев, быстро подошел к Мешкову и, как бы невзначай, сжал его раненую руку, проследил за гримасой боли на лице Мешкова и сказал, наслаждаясь мыслью, что физическая боль, наверное, заставит Мешкова быть уступчивее: - Ваши глаза налились дикостью от одного моего товарищеского пожатия раны на вашей руке. Но, подумайте, в моей власти увеличить во сто крат и распространить боль на все ваше тело... Если будете упорствовать...
       - Вашему рыцарству такой поступок не повредит, - сказал Мешков с ненавистью в голосе. - А я, признаться, и не ожидал от вас манной каши... К вам у меня лишь одна просьба: отпустить без всяких условий или расстреляйте. Компромисса быть не может...
       - Мне кажется, вы завидуете Риваресу из "Овода" Войнича? - спросил Букреев, губы искривила усмешка. - Было бы с моей стороны несправедливо отказать в этом вашем желании. Я сделаю вас Риваресом... Нет, нет, я не о душе и сердце веду речь: эти категории за рамками моих возможностей. Они даже недоступны вашим божески непогрешимым вождям. А вот придать вам внешнее сходство с Риваресом, как нередко бывает и в подвалах ЧК, мне посильно: я вас искалечу...
       - Мне придется увидеть рыцаря, избивающего кочергой честного русского человека? - негодуя сказал Мешков.
       - Нет, вы не увидите рыцаря, - возразил Букреев. - Для этой работы есть у нас специалист-художник. Он может придать человеку сходство хоть с самим красавцем Квазимодо. Мы за это разрешили носить любимую им гайдамакскую форму есаулу Осередко...
       При упоминании этой фамилии по жилам Мешкова пробежал холод: об Осередко писали все газеты как о свирепом палаче еще в период оккупации немцами и гайдамаками части Курской губернии в 1918 году. Это он приказал запороть шомполами умиравшего в Грушевке коммуниста Орлова, выданного случайно его матерью священнику на исповеди.
       - Я офицер русской армии! - возмутился Мешков. - Не хочу оскорблять своего взора встречей с мерзавцем Осередко. Найдется же для меня винтовочный патрон для расстрела за верность народу?
       - Нет! - закричал Букреев, захлебываясь торжеством своей власти и возможности сделать с пленным человеком любое. - Я преподам вам предметный урок безответственной диктатуры, чтобы вы поняли, куда она поведет миллионы, трупами которых всегда вымащивали диктаторы свою страшную дорогу славы...
       - Остановитесь! - сказал Мешков, но Букреев яростно зазвонил в поднятый над головою колокольчик.
       Осередко вбежал моментально, будто он давно уже стоял под дверью и знал, что его позовут. Высокий, в синем жупане и черных широких шароварах с голубыми лампасами, в лакированных остроносых сапогах со шпорами, он шагнул мимо Мешкова к отошедшему к окну Букрееву. Тот что-то шепнул Осередко.
       - Слухаюсь! - Осередко взметнул кисть руки к обрезу серой смушковой шапки, с которой свисал на затылок желтый суконный шлычок с золотистой парчевой кисточкой. На твердом стоячем воротнике его жупана сверкнули золотые колосья, на широком плече чуть колыхнулась полоска гайдамакского желто-голубого погона. Повернувшись к Мешкову, скомандовал: - Гайда зi мною! Побалакаем трошки...
       ... Вечером Букреев передал сестре Мешкова его изуродованное полумертвое тело.
       - Выздоровеет, будет похож на Ривареса, - сказал при этом и усмехнулся: - На рыцаря пусть не обижается, так как служба есть служба... для пользы дела...
       "Боже мой, - заливаясь слезами, подумала женщина. - Каждый палач объясняет свои злодеяния "пользой дела" и тем, что он будто бы проливал кровь других и калечил их во имя великих целей истории. Да благословен будет тот, кто разоблачит палачей! Риварес, Риварес..."
      
      
      
      

    45. БДИТЕЛЬНОСТЬ

      
       Слушая доклад Шабурова о прибытии Старо-Оскольского коммунистического отряда, начальник Елецкого укрепленного района, комбриг Ян Фрицевич Фабрициус, шагал по кабинету. Монотонно стучали каблуки сапог о дубовый паркет. Временами Фабрициус косил на Шабурова из-под густых бровей острыми серыми глазами, щипал длинные рыжеватые усы.
       - Ваш доклад, товарищ Шабуров, обрадовал меня, - внезапно заговорил комбриг. Он подался к Василию, выставил клинышек крохотной бороды и ногтем прочертил от переносицы до самого ежика коротко подстриженных волос красную борозду на высоком лбу. - Очень хорошо, что Старо-Оскольский уездный комитет партии и Ревком силами старооскольцев, чернянцев и касторинцев три дня держали боем деникинцев у Чернянского моста на Осколе, сумели эвакуировать из города государственное имущество. Этот подвиг не менее подвига спартанцев в Фермопильском горном проходе, где триста героев сдерживали многотысячные войска персов две тысячи четыреста лет тому назад. Но все же, в дальнейшем воздержитесь от партизанщины...
       - То есть?
       - Без всякого "то есть", товарищ Шабуров. Сам Ленин напечатал в газете "Правда" за 28 августа, вот только что получен мною месячный комплект газеты, следующее:
       "Как огня, надо бояться партизанщины, своеволия отдельных отрядов..., ибо это ведет к гибели..."
       - Но ведь это в принципе, а у нас конкретный случай, - горячо заговорил Шабуров. - Разве можно нас наказывать, если ценою сотен жизней мы выполнили государственной значимости боевую операцию? У Чернянского моста погибло также до ста пятидесяти ельчан...
       Фабрициус весь встрепенулся, на лбу собрались крупные складки.
       - Я не об этом, - возразил он. - В вашем докладе брошено тяжелое обвинение в адрес Бухарина, который не принял нужных мер по обороне Курской губернии... Но если я включу это место в свое донесение, в Москве потребуют доказательств, возможно, обвинят вас в партизанщине. Вы это понимаете?
       - Понимаю, - сдавленным голосом сказал Шабуров. - Сошлитесь на нас, на меня... Ни Бухарин, ни Троцкий, ни кто иной не даст нам расписки о своей вине и не даст гарантии о нашей безопасности. Мы сами не должны жалеть себя, говоря истинную правду партии...
       - Вы Елец знаете? - как бы желая изменить тему разговора, спросил Фабрициус.
       - Приходилось бывать...
       Не дав договорить Шабурову, постучал в дверь и вошел адъютант с толстой зеленой папкой.
       - Документы и шифровки, как приказали! - доложил он Фабрициусу и почтительно отступил на шаг от стола.
       "Офицер царской выучки, - сразу определил Шабуров. - Наши краскомы так не танцуют. Красиво, но что на уме у этого танцора?"
       - Шифрограмма из Серпухова, из Штаба Южного Фронта, - вежливо наклонив гладко причесанную на пробор светло-русую голову, напомнил адъютант, так как заметил, что Фабрициус ждет его ухода и не спешит заглянуть в бумаги.
       Рука Фабрициуса непроизвольно метнулась к папке. В глазах наблюдавшего за ним адъютанта сверкнула и сейчас же погасла искорка настороженного интереса.
       - Вы можете идти! Это я вам говорю, товарищ адъютант!
       Оставшись снова наедине с Шабуровым и самолично расшифровав бумагу, Фабрициус вздохнул:
       - Получено напоминание, что в Ефремово и Серпухов плохо от нас поступает пополнение. А у нас и в самом деле плохо: людей собрали, с эшелонами заминка. Недостача подвижного состава... Какого вы будете мнения, если я поручу вам и Межуеву-Бабаю вести эшелон, включив в него и ваших, старооскольских товарищей?
       - Жена у меня, Галя, умерла по дороге из Касторного...
       - Что? Как, почему умерла? - растерялся Фабрициус. - Тогда, конечно...
       - Умерла от раны. Когда бронепоезд белых наскочил, ранили ее в бою... Но ваше поручение я принимаю. Только прошу иметь ввиду мое несчастье: на час я отлучусь на похороны. Гроб уже заказан, могила вырыта...
       - Крепитесь, дорогой товарищ, крепитесь. Тяжелое переживаем время... Ничего не поделаешь. Но вас я не неволю, можно и повременить с назначением...
       Шабуров встал. Проглотив горький комок, застрявший было в горле, сказал тихо, будто просил невозможное:
       - Поеду, пишите направление. Достану эшелон!
       - Желаю успеха! - пожал ему Фабрициус руку. - Пройдите в штаб к товарищу Кержнер. Я ему позвоню, чтобы выписал документы.
       ... Похоронив Галю, Шабуров прибыл на вокзал, отстоявший на несколько километров от города, уже в качестве начальника воинского эшелона. В груди у него сразу накопилось и горе, и злость на беспорядки и саботаж, и какое-то огненное стремление быстрее привезти войска туда, откуда готовится удар по Деникину. Кроме всего прочего, что принесла армия Деникина России, она еще и лишила Шабурова любимой жены, слова которой о том, что они будут встречать Новый год в Старом Осколе, продолжали звучать в ушах Шабурова.
       "Не знаю, останусь ли я жив и дойду ли назад, в Старый Оскол, - носилось у него в голове, жгло сердце, - но ничего не пожалею, даже самой жизни, чтобы Новый год Курская земля встретила освобожденной. А чтобы скорее состоялось наше возвращение сюда, мы должны быстрее подавать войску в собираемый кулак. С отцом бы сейчас посоветоваться. А хорошо бы его паровоз взять для нашего эшелона... Пойду вот сейчас в депо, узнаю, расспрошу..."
       В депо так и не удалось пойти Шабурову, так как его окружили бойцы с жалобами и обидами на коменданта.
       - Шкура, а не комендант, - слышалось со всех сторон реплики. - Наши эшелоны умышленно не включает в графики, а вагоны выдает в распоряжение темных личностей. И ничего ему, как с гуся вода...
       - Сейчас, товарищи, все выясним, - заверил Шабуров, пошел лично к военному коменданту.
       Широкоплечий черноволосый человек с дико топорщившимися усами встретил Шабурова недружелюбно.
       - Не раньше ночи отправим эшелон, - сказал через плечо, стараясь не глядеть на Шабурова. Потом поправил на себе широкий ремень со сверкающими колечками и бляшками, стряхнул кистью руки какие-то ему лишь видимые соринки с широких красных суконных галифе и шагнул в помещение.
       Шабуров двинулся за ним, рванул дверь. Тогда комендант начальственно раскрылился в проеме коричневой двери и не впустил его в заваленный мешками и сундуками кабинет.
       - Посторонним запрещено! - сказал сквозь зубы. - Храним вещи эвакуируемого населения...
       - Какого населения, товарищ Положенцев? - воскликнул Шабуров. - Запрещено ведь направлять население к Москве и мешать движению воинских частей...
       - Не ваше дело! - презрительно посмотрел комендант на Шабурова узкими черными глазами. И вдруг у самого похолодело сердце. "Кажется, чекист Шабуров напал на мой след? - тревожно подумал о нем, но сейчас же начал успокаивать самого себя: - Значит, не узнает, если называет меня, как и все, Положенцевым... Так-так, урядник Агафон Яковлевич Дроженко, крепись... Не будет тебе пощады, если выявят. До ночи надо дожить, потом скроюсь. Главное, не подать вида, что я испугался..." - Не ваше, говорю, дело! Будете своевольничать, арестую за партизанщину, в ЧКа попадете...
       - Тьфу! - разозлился Шабуров, вышел на перрон.
       - Извините, товарищ, - забежав Шабурову под перед, смущенно сказал незнакомый железнодорожник. - Видел я вас у Положенцева, хочу вам сказать по секрету...
       Они сели на скамейку у ограды, Шабуров слушал гневный рассказ рабочего.
       - ...Поделать ничего не можем с этой сволочью, - жаловался рабочий. - Их тут у нас целая шайка завелась. Комендант и еще Хомяков Гришка, воруют прямо на глазах, а писать хоть не пиши: самих нас за шиворот и грозятся к ногтю... Слесарь у нас, Ванюшка Жибоедов, поймал воров на месте преступления: моторы они воровали, колонки для колодцев, разные ценности, а что же выходит? Самого Ванюшку чуть не отдали под суд... А я тоже заверяю: и книжки партийные у Положенцева и Хомякова фальшивые и сами они фальшивые. К примеру сказать, они тут появились после рейда Мамонтова... Правда, приехали с московскими документами и назначением, но надо разобраться, почему это они со всеми спекулянтами города в связи состоят? Вот и сегодня, по рабочему вам говорю, дорогой товарищ начальник эшелона, через час пойдет пустой поезд к Москве. За мостом через Сосну или у каменоломни остановится, заберет поджидающих его спекулянтов... Вся бригада подобрана на поезде Положенцевым и Хомяковым, подкуплена...
       Шабуров крепко ухватил рабочего за руку.
       - Идем к линейному уполномоченному ЧК! - потребовал и начал тащить. - Правду ты сказал или провокацию наводишь?
       - Зачем же мне в ЧКа? - упирался рабочий. - Там ведь, бывало при старом линейном, шлепали за сигналы...
       - Без вас нельзя, - настаивал Шабуров. - И не бойтесь, за правду не расстреляют. Государственные интересы должны быть выше наших, шкурных... ЧКа знаете где?
       - Знаю, - рабочий посмотрел на Шабурова исподлобья. - Я и вас немножко знаю, потому и подошел. Мы живем в Ельце. Знаете Покровский конец? Вот там живем. Была у меня сестра, кружевница, а замуж вышла за учителя. Племянница, дочка их, погибла в прошлом году под Нарвой. Санитаркой была при Красногвардейском полку, снарядом убило. В газете писалось о Тане Семеновой...
       - Так вы есть дядя Тани Семеновой? - а я было, вас заподозрил...
       - Ну, это ничего, для пользы государства, - сказал рабочий. И у него на сердце полегчало: теперь Шабуров не тащил за руку, шли рядом, связанные общими интересами.
       - А еще, скажу вам, Людвиг Карлович на подозрении у меня...
       - Не Гроздинский ли, поляк из под Лодзи?
       - А вы его откуда знаете?
       - Сталкивался с ним, - пояснил Шабуров. - Был он в Старом Осколе уездным комиссаром Временного правительства, пытался однажды разоружить елецких рабочих, которые приезжали в Старый Оскол помогать нашим рабочим отбирать товары у купцов и разоружать реквизиционные отряды Керенского...
       - Это я помню, - кивнул рабочий головой. - Я тогда обслуживал поезд...
       - Зовут-то вас как? Давайте познакомимся...
       - Иваном Степановичем Иголкиным зовут, - сказал рабочий, усмехнулся: - Наш весь род исстари жил на иголках: шили, вязали. А вот я выродился, уклонился в железнодорожники...
       В ЧКа Шабурова с Иголкиным приняли без промедления. По длинному узкому коридору, наполненному сумерками и густым запахом махорки, прошли они в самый дальний конец, постучали в обитую серым войлоком дверь. Вошли.
       За простым дубовым столом с двумя телефонами по краям сидел над бумагами широкоплечий немного сутулый человек в просторном голубом кителе, без фуражки. Покуривая небольшую трубочку с открытой серебряной крышечкой и черным изогнутым чубуком, он смотрел сквозь очки в никелированной оправе на лежавший перед ним исписанный лист.
       "Отец, - чуть не вскрикнул и с трудом удержался, чтобы не броситься к нему, - подумал Шабуров. - Значит, ушел с паровоза?"
       - Садитесь, немного подождите, - не взглянув на вошедших, сказал старик, сам потянулся рукой к левому телефону, покрутил ручку. - Военного коменданта немедленно ко мне... Нет, нет, пусть самостоятельно... Конечно, если вздумает пройти мимо, то... Да, да... Не медлите...
       Кладя трубку, зевнул широко, устало.
       - Извините, товарищи, вторую ночь не сплю, вот и сказывается... А вы ко мне по какому делу? - Присмотревшись, вдруг встал и шагнул к Шабурову: - Васька, сукин сын! Чего же ты к отцу с такими официальностями?
       Обнял сына, по плечу похлопал. Потом несколько минут говорили о семейном.
       - Да, тяжело, сынок, терять жену. Твоя вот мать пожилой умирала. А и то у меня сердце выболело. Только тем и спасся, что на работе все был и на работе. Работа, она, сынок, вроде лекарства. А теперь вот пришлось мне с паровозом расстаться из-за медицины: доктора нашли у меня какой-то дальтонизм. Световые сигналы, по их мнению, не разбираю. Пошел в Губком партии ругаться, а там меня и уговорили сесть за траверс другого паровоза, революцию приказали охранять. Так вот и ты, Вася, не убивайся теперь, если горе насело, а отбивайся от него. Это же очень хорошо, что доверили тебе эшелон. Молодец ты у меня, молодец! Ну, а теперь рассказывай, зачем пришли с рабочим в ЧКа?
       Выслушав Василия и заставив дважды Иголкина повторить свой рассказ, Петр Иванович Шабуров еще раз вчитался в лежавший перед ним на столе исписанный лист, потом взъерошил пальцами свои седые волосы, поскреб ногтем левый висок.
       - До чего же правильно Ленин сказал еще в сентябре семнадцатого, что силу сопротивления пролетариата и беднейших крестьян буржуазии мы еще не видели, ибо эта сила выпрямится во весь рост лишь тогда, когда власть будет в руках пролетариата.
       И вот, дорогие мои, минут за сорок до вашего прихода поступило ко мне вот это письмо крестьянина Петрухи из подъелецкой деревни Поршневки. Человек пишет почти одно и то же, что и вы мне рассказали. Да еще добавил следующее: "Комендант станции Елец есть не Положенцев, а урядник из старооскольской слободы Казацкой. Зовут его Агафоном Яковлевичем Дроженко. Он заброшен в Елец конниками Мамонтова с поддельными документами, чтобы саботировать и мятеж организовывать. Об этом могу подтверждение дать лично, как вызовете".
       Немного помолчав, Петр Иванович добавил:
       - Вот оно что получается. Поэтому и подвижного состава не оказывалось, воинские эшелоны стояли, а спекулянты ехали. Письмо я проверил, все правда, товарищи. Вот и придет сюда сейчас военный комендант Положенцев-Дроженко, а на свободу больше никогда не выйдет. Революцию нужно охранять даже и жестоко. Время такое, безжалостное. Личному горю некогда слезы отдать. За Гроздинским я тоже послал машину. Они тут вместе работают на Деникина. Жаль вот, Хомяков Гришка успел удрать! Где-то он теперь, мошенник, обретается? Ну, сынок, до свиданья! Давай простимся. Езжай, теперь поезд у тебя есть, только не забывай: должна быть во всем бдительность!
       Через несколько дней после этого случая белые заняли Воронеж, и сейчас же в их комендатуру явился "больной" Александр Попов, сын владельца Старо-Оскольской типографии, эвакуированной на станцию Рогожино в Москве. Ему дали в комендатуре задание связаться с контрразведкой белых в Старом Осколе для совместной борьбы с подпольем и перебросили секретно в Старый Оскол.
       ...Старик, Алексей Попов, только что впустил к себе в квартиру связных старооскольского подполья и присел у пианино петь и играть, чтобы своим голосом и звуками музыки, вылетавшими через окна на улицу, создать у белых патрулей впечатление полной политической благонадежности жильца квартиры и обеспечить связным беспрепятственное приготовление сводки по разведанным материалам для Иванова Георгия Дмитриевича, который сам теперь почти уже не мог показываться нигде, даже ночью: Лаптев заподозрил, что его обманули, снова восстановил фамилию Иванова в числе смертников, усилил наблюдение. Приходилось поэтому даже связным. Находившимся вне подозрения, передавать Иванову сведения о положении в городе лишь через его младшего брата, Якова, которому удалось войти в доверие к казакам и чеченцам, чьих лошадей он охотно гонял на водопой вместе с братьями Шурой и Семеном Красовицкими.
       "...Коль славен наш господь в Сионе, - пел старик под аккомпанемент пианино, - не может изъяснить язык: он славен в небесах, на троне, и в былинах на земле велик..."
       Вдруг раздался звонок. Старик посмотрел на испугавшихся связных, рабочих его бывшей типографии, и сказал им:
       - Это звонит сын, Александр. Никто другой так не звонит, я знаю. При нем вы - ни слова. Пойте лишь "Коль славен наш господь...", будто за этим и пришли... А потом до тех пор не заходите в мою квартиру, пока я не поставлю керосиновую лампу на среднее окно... Александр пришел не так... Не с добром пришел...
       .............................................................................................
       Через три дня на окне загорелась керосиновая лампа, связные зашли к старику.
       - О сыне не спрашивайте, я его прогнал навсегда. В Харьков уехал... Всякое бывает в семье, бывают и уроды. А на меня можете положиться, умру честным русским человеком. Заходите, встречайтесь у меня на квартире со своими нужными людьми, здесь безопасно. Но только прошу, чтобы имелась бдительность, чтобы на хвосте у вас не пролезли ко мне "гости" из контрразведки белых. Не за себя боюсь (Я уже старик, умирать пора), а за вас и за свою честь, на которую в случае провала может лечь нехорошая тень...
       А провал чуть было не произошел в одну из ночей. Получив от связных во время водопоя казачьих коней на Оскольце нужные документы для брата, Яков Семенов поздно вечером освободился, наконец, от своих обязанностей по уходу за лошадьми, пробирался домой.
       На этот раз он как-то особенно боялся каждого шороха, каждой тени. Наверное, это происходило потому, что Андрей Карпухин предупредил о замеченной им слежке чеченцев за парнишками, которые ухаживают за белоказачьими лошадьми и сказал: "С завтрашнего дня к коням больше не подходи, почту буду передавать в очереди за хлебом в магазине купца Власова..."
       Петляя по улицам, через дворы и калитки, чтобы уклониться от встречи с патрулями, Семенов добрался, наконец, до кирпичного сарая реального училища на Гуменском спуске.
       "Кажется, никого, - подумал с радостью и, прислонившись спиной к стене, начал осматриваться. - Теперь еще немного и... дома..."
       Но не сделал и нескольких шагов, как вывернулись откуда-то два пеших чеченца с винтовками и шашками. В папахах, в бурках. Не патрульные, а на добычу вышли: пограбить, убить, чины заработать.
       Один из них схватил Семенова за руку.
       - Жиды, коммунисти знаечь? Покаджи!
       "Ну, конец жизни! - подумал Семенов, посмотрел по сторонам. - Не убежишь. Пока на гору, застрелют. Теперь самое главное, чтобы бумаги куда-то деть, самих чеченцев увести подальше от квартиры, а там уж и пусть стреляют..."
       - Я живу в Казацкой, - соврал чеченцам, - в городе никого не знаю...
       - Ведешь на своя квартира! - распорядился один из чеченцев.
       - Хорошо, пойдемте, - сказал Семенов, а у самого вся одежда потом пропиталась от страха.
       Пройдя мимо своего дома в направлении Подгорной улицы, Семенов надумал еще один план.
       - Мне оправиться надо, терпеть невозможно, - сказал и сейчас же присел у забора двора бухгалтера Корочинцева. Один из чеченцев остановился рядом, но другой сказал ему, что парню все равно идти на Казацкую, не сбежит.
       Только чеченцы отдалились, как Семенов рванул через забор, через крышу погребка, перевалился через бугор и нырнул в свой садик, оттуда подобрался к окну, царапнул условно раму. Залаяли собаки. Их было три, держали специально для предупреждения о появлении чужого человека.
       - Что с тобою? - тревожно спросил Георгий. - Почему так долго задержался?
       Выслушав рассказ Якова, Георгий некоторое время задумчиво стоял у окна, прислушивался. Потом присел на стул, положил на подоконник револьвер и сказал Якову:
       - Давай мне все бумаги, сам ложись спать. Ложись-ложись, если что случится, я разбужу. Сам я не буду спать всю ночь. Не пришли бы непрошеные "гости", нужна бдительность.
      
      

    46. В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

      
       Город Серпухов, куда прибыл эшелон старооскольцев, стал уже большим средоточием войск. Сюда был переведен штаб Южного фронта из села Сергиевского.
       Шабуров отметил в своих записках: "Серпухов походит на большую крепость, готовящуюся к грандиозной вылазке. Десятки тысяч солдат, в том числе и прибывшие сюда старооскольцы, круглосуточно занимались боевой подготовкой. Здесь как бы аккумулировалась вся военно-революционная энергия Советской страны, готовой с минуту на минуту выпрямиться во весь свой исполинский рост и ударить по второму походу Антанты всесокрушающим кулаком".
       Но, прибыв комиссаром в дивизию, Шабуров сразу же убедился, что многое мешало превратить возможность в действительность.
       Газет и брошюр в подразделениях не было, партийные собрания проводились только закрытые и посвященные не подготовке к контрнаступлению, а разбору бесчисленных местных дрязг. Постановления на таких собраниях просто зачитывались докладчиками по заранее заготовленным шпаргалкам и объявлялись "единогласно" принятыми без всякого голосования.
       Недовольство таким методом руководства росло среди коммунистов, что облегчало белогвардейскую пропаганду. В подразделениях успешно распространялись слухи "О богатых подарках Деникина и обилии товаров в его лавках, едущих вслед за армией".
       Скуластый толстячок в синей фуфайке и в шлеме с нашитой красной суконной звездой, когда его задержал Шабуров в момент "агитации", обиделся:
       - Что же вы, товарищ комиссар, правда, думаете голову скрутить, как куренку? Вот она, правда, написанная, а не как-нибудь выдуманная. Читайте, - он показал чуть не до дыр зачитанное солдатами письмо, полученное из Обояни в августе 1919 года.
       "... над Обоянью деникинские аэропланы сбросили мешки с булками и листовками, - говорилось в письме. - Булки очень вкусные, не испорченные. В листовках сказано, что генерал Деникин - друг русского народа, которому несет белый хлеб, соль, сахар, керосин. Надо поддержать Деникина в борьбе против большевиков, принесших голод, расстрелы в ЧКа, произвол и бесправие... "
       - У вас дома какое хозяйство? - сдерживая негодование и желая поглубже узнать душу солдата, дружелюбным тоном спросил Шабуров.
       - Жена, двое ребятишек без штанов, кошка без усов, - заулыбался солдат той бестактной улыбкой, какой улыбались крестьяне глухих деревень кому угодно, если считали его почему-то знакомым. - Был у меня еще зипун. Я в нем в семнадцатом годе даже на фронт был прислан Керенским, потом сберегал в сумке для ребятишек... Да вот беда, на днях комиссар просматривание мешков и сумок устроил... Отобрали зипун, потребовался в обозе для сшивания из него тары или мешка. Хе-хе-хе-хе, умора...
       Шабуров глядел на солдата с каким-то раздвоенным чувством, удивляясь и возмущаясь, а тот совсем уже напористо навязывался в знакомые.
       - Да меня то вы нешто не узнали? - на левом фланге я стоял в своем зипуне, когда вы принимали нас в пополнение войска, а офицер в английском френче обидел нас и спросил, сколько мы платили рублей за аршин такого суконца. Теперь он у нас комиссаром, бесплатно конфисковал мой зипун для мешочной тары. А я вас признал, ей-богу...
       Теперь и Шабуров вспомнил этот случай.
       - Зовут то вас, как? - спросил мягко, не по начальнически. - По фамилии помню, что Ермилов, кажется, а вот имя...
       - Кличут меня Никитой Иванычем, - засияв скуластым конопатым лицом и серыми открытыми глазами, сказал солдат и даже подмигнул стоявшим вокруг товарищам: вот, мол, я какой, начальство меня знает. - Письмишко позвольте, товарищ комиссар. Люди его читают с охотой, вроде как булки едят, чтобы в животе от голода не бурчало...
       - Письмо не верну, - строго сказал Василий. - Оно Деникину полезно, белогвардейщине и мировой буржуазии...
       Солдат раскрыл рот, побледнел.
       - В ЧКа отправите? У меня же семья, дети...
       - В ЧКа будем отправлять не голодных, а виновных в голоде... А этот субъект чего там шляется среди солдат?...
       - Который с черной бородой и в котелочке? Он всегда сахарин продает, - отозвалось сразу несколько человек. - Из Петрограда, говорят, забежал сюда от голода. Добрый человек: если денег у кого нет, обменивает сахарин на рассказы...
       - На какие рассказы?
       - На самые обыкновенные, - пояснил один из солдат, - о нашей семейной жизни, о командирах и проститутках, о лошадях и седлах, о нашей пайке и ружьях...
       - Ермилов, приведи-ка "голодного" петроградца сюда, побеседуем, - сказал Шабуров и озлился в мыслях: "Наши шляпы запускают в расположение части всякого, может быть, шпиона. Мало нас учили..."
       - Сей минут! Слушаюсь, - ободрившись и согнав с лица испуг, козырнул Ермилов и бросился за человеком в котелке.
       - Ваши документы, - потребовал Шабуров у задержанного.
      -- Извольте, - сказал незнакомец. - Я петроградский учитель, бежал от голода, кормлюсь, чем бог пошлет...
      -- Не лгите! - испытывая задержанного, Шабуров поднял голос и тут же крикнул: - В ЧКа его для установления личности! Ермилов, обыщите гражданина!
       Стоявший до этого смирно, задержанный вдруг рванулся из толпы солдат к подседланной лошади у забора и выхватил из кармана пистолет. Но выстрелить он не успел, так как лошадь шарахнулась, понесла сахаринного менялу на улицу.
       - Эх ты, разъедрень калина! - крикнул Ермилов, мгновенно выхватил винтовку из рук стоявшего у склада часового и прицелился во всадника. Еще бы чуть, и всадник скрылся за углом розового дома. Но грохнул выстрел, человека в котелке будто ветром сдунуло из седла...
       Опросить убитого наповал человека было уже невозможно, но захваченные при нем документы говорили о многом: шпион был заслан в Серпухов ставкой Деникина.
       Разгневанный всем тем беспорядком, который на каждом шагу лез наружу, как шило из мешка, Шабуров назначил в полках партийные собрания, сам отправился к штабу дивизии знакомиться с командованием.
       Штаб оказался в обширном деревянном доме с примыкавшим к нему огромным двором и длинным рядом досчатых сараев, под навесом которых до революции вили веревки, а теперь стояли в бездействии только широкие вильные колеса и пустые щиты с просаками. В сараях солдаты "резались" в карты, а за щитами иные из них тайком пили самогон.
       "Да-а-а, - качал Шабуров головою. Он достал записную книжку и добавил к записи своих первых впечатлений кое-что новое: - Стрелять здесь учат, в этой дивизии. И хорошие стрелки есть, вроде Ермилова. Но вот с политическим воспитанием и бытовыми условиями - беда. Аккумулированную энергию могут некоторые прохвосты, если проморгаем, против нас же самих направить. Преступление или куриная слепота причиной этого, надо срочно выяснить..."
       Посреди двора дымила походная кухня, возле нее хлопотал бородатый солдат. Шабуров узнал его, как и некоторых других, собранных в Серпухов с разных концов страны, из многих воинских частей.
       - Здравствуйте, товарищ Дронов.
       - Здравия желаю! - Дронов сунул черпак на кухню, черными пытливыми глазами всмотрелся в Василия, узнавая и сомневаясь. - Никак, товарищ Костиков? Изменились, возмужали за эти годы гражданской войны...
       - Теперь не Костиков, Шабуров, - поправил Василий и подал солдату руку. - А вы, Михаил Тимофеевич, таким же выглядите, как и в Диковинке, когда кашу варили и меня угощали...
       - Мы присохли на одном виде, - согласился Дронов. - Сословие наше, оно и смолоду стариком выглядит...
       - Как с варевом? - спросил Шабуров. - Запаха не чувствуется...
       - Откуда же запах, если жидко: ни сала, ни масла. Две кружки пшена и три котелка картошки на триста кружек воды... Так вот, никакого духа...
       - Конечно, трудно, - согласился Шабуров. - Имеются причины таких трудностей. Вам же разъясняли комиссары и политруки?...
       - Не-е-ет, у нас этим не занимаются, - махнул Дронов рукой. - Стрелять ходим, на штыковую практику тоже ходим, а насчет разъяснения, не занимаемся. Так, если когда выпадет время, потеху ребята устраивают самостоятельно. Конюх Висняков Федор пляску веселую устраивает, не отстает и Фомка Рогалев. Тот и на балалайке и прибаутки разные смешно распевает...
       - Вот и создадим постоянную секцию самодеятельности, - поддержал Шабуров. - Привез я из Ельца одну польскую певичку, Ядвигу. На пианино может и вообще... Радость у людей поддерживать тоже требуется, чтобы голод не убивал дух...
       - Так, так, так, - почесывая в бороде, качал Дронов головой. - А чего же она, певичка, из Польши убежала, тоже от голода, как петроградский учитель?
       - Нет, тут другое, - возразил Шабуров. - Ядвига бежала в свое время от немцев, потом вышла замуж за польского беженца, а он оказался таким, что пришлось его арестовать в Ельце. Ну а Ядвигу в ЧК знают, порекомендовали на работу, вот и мы ее взяли...
       - Так, так, так, - кивнул Дронов. - Значит, она Советской власти содействует? Ну, это очень хорошо, если петь нам будет и на музыке. Мы не против, но и крупички бы добавить, маслица, чтобы песня проворнее усваивалась. А вон и оружейник наш идет. Обещал кухню залатать, а то вот приходится такую музыку, палкой затыкаю дырку, чтобы варево не убегало...
       - Что же ты, Михаил Тимофеич, раньше времени свой паровоз растопил? - издали закричал Захаров. - Как же можно чинить бак, если он полный брандахлыста?
       - Здравствуй, старина! - сказал Шабуров и, повернувшись к Захарову, поймал его руку. - О вас мне рассказывал помощник главного комиссара 5-го Московского продовольственного реквизиционного полка товарищ Маркелов, как вы добровольцем запросились на фронт в декабре прошлого года. И старость вас не угомонила?
       - Собирался было на покой, это правда, - сказал Захаров, обрадованный встречей с Шабуровым. - Но белые лезут, война идет, не до отдыха. Партия мне разрешила, я и пошел, оружию чиню. Только, Василий Петрович, серчаю очень, беспорядку много, куда ты ни кинь. Уехал вот сегодня Комдив в Москву, так и совсем не того: картишками балуют, самогоном, пропади они пропадом, врассыпную...
       - Вот об этом сегодня вечером будет разговор на партийном собрании, не побоишься сказать?
       - Захаров в жизнь не боялся, теперь уж не к чему пугаться. Да у нас тут и ребят наших много, почитай все, которые были со мною в реквизиционном отряде. Как мы были в Курске в декабре прошлого года, так и держимся вместе. Один Зайцев от нас отлучился. Попал в 16-ю дивизию 9-й Армии, там в кавалерии ездил. В январе севернее Дона ударили в атаку, чтобы у Ярыженской станции прорваться в тыл к белым. Захватили хутор Зубрилов, тут и вызвали взвод кавалерии для сопровождения начдива Кивкидзе и комиссара Лозового, чтобы им было видно изблизи наступление на Ярыжки. В степи курган оказался, на него и взъехали начдив с комиссаром, там и Кивкидзе убило шальной пулей, а Зайцева ранило. После госпиталя списался с нами, добился, чтобы вместе. Да он вам сам расскажет все подробности, до чего же искусник про бои и сражения рассказывать. Вечерами собираемся, слушаем его...
       - Где Зайцев?
       - При штабе дивизии сейчас, в почете...
       - Вот что, Антон Климович, - прервал его Шабуров. - Пойдем о делах партийных поговорим. А кухню, пожалуйста, почини сегодня, чтобы Дронов не затыкал дырку палкой...
       - Непременно сделаем. Как вот только брандахлыст будет роздан, так и займусь...
       - Так я жду, не забудь! - покричал вслед Дронов, начал снова подбадривать кухню дровами и размешивать брандахлыст, чтобы все разварилось и пропиталось водою в одинаковости, без обиды и нареканий, что кому-то повар дает гуще: на низу и наверху сплошной кисель, без густоты. На честность.
       Усевшись под навесом сарая, Захаров рассказал Шабурову не только о том, что видно на глаз, но и о том, что сразу не увидишь...
       - Интендантов понабрали без разбору, - жаловался он. - Иной из таких интендантов сапога не умеет отличить от ботинка, портянку путает с полотенцем, к бойцам считает позорным заглядывать: некогда ему и не нужно. Макаров есть один, тот все норовит что-нибудь гнилое солдатам подсунуть, а себе выкроить для разгульности. Да и то сказать, некогда интендантам к нашим нуждам приглядываться, еле успевают наворованное продавать спекулянтам. Из Москвы иного пришлют, а он жулик жуликом. С месяц назад прислали к нам в вещевое снабжение человека. С наружности и по разговору на француза похож: черненький и гундосый. Вежливый такой и все разговор у него был неясный. То и дело повторял он вот эти слова, в памяти уже затвердились: "Старик Державин был прав, что река времен в своем стремлении уносит все дела людей..."
       Шабуров вскочил.
       - Идемте к этому интенданту! Помню, такие же слова произносил мусье из "Биржевых ведомостей" в одном из петроградских ресторанов в 1916 году, собираясь к мадам Барк за новостями. Надо проверить, как он сюда попал...
       - Нету его, - сказал Захаров, покрутив седые усы промасленными темными пальцами с въевшейся в кожу металлической пылью. - Ухарька этого нету, и мы вот, многие - не я один, в несезонных картузах ходим, а надо бы шлемы получить...
       - Что же случилось?
       - Получил этот ухарек в Москве разного обмундирования для дивизии, да и до сего дня нету ни вагона, ни шлемов с шинелями, ни сапогов, ни самого интенданта: все исчезло, пропало и растворилось, как иголка в бутылке острой водки...
       Шабуров помолчал немного, что-то соображая, потом обнял Захарова за плечи:
       - Антон Климович, а что если вас рекомендовать на должность дивизионного интенданта?
       - Стар, силы мало! - резонно возразил Захаров. - Да и привык к оружию. В этом деле точность нужна: не дотянул - каюк! Перетянул - каюк! Точность требуется...
       - Вот и хорошо. Надо, чтобы вся крупа точно попадала в солдатский котел, чтобы шлемы шли не спекулянтам, а на головы воинам, - серьезным голосом продолжал Шабуров. Мы сообща за порядок возьмемся, а в помощники дадим вам помоложе - Василия Васильевича Зайцева, а?
       Захаров задумался, надвинул поглубже видавший виды картуз с лопнувшим козырьком, потом положил ладонь на колено Шабурова:
       - Ежели на таком условии, что вы комиссаром дивизии, а Зайцев моим помощником, могу тряхнуть стариной. Почему же не взяться за интендантство, если партия доверяет. Командир дивизии у нас боевой, но вот только из графов и политикой не занимается...
       - Ладно, Антон Климович, о командире сейчас не будем, не дошло... Как вот думаете, сумеем развить на партсобраниях критику недостатков, чтобы все это сразу выявить, ждать некогда?
       - С критикой трудно. Старый комиссар не разрешал, арестовывал за критику строгим арестом...
       - Теперь этого не будет. Собрания должны быть очень откровенными. Можно и нужно говорить критически, иначе недостатки не одолеем, а с ними вступать в смертельный бой с врагами нельзя. Понимаете?
       - Ладно, все понимаю. Пройду к ребятам, по полкам, подготовлю к разговору, только чтобы без этого, без таскания в особый отдел... Нас тут старый комиссар понапугал, что мы уже и в сомнение бросились, коммунист он или жандарм? Честное слово, не брешу...
       Звоны в рельсу возвестили о начале обеда, Захаров заспешил к кухне, Шабуров пошел в политотдел.
       "Сукин сын! - мысленно ругал он Бориса Ракитина за отрыв от масс, запущенность политической работы, фактическую отмену внутрипартийной демократии и зажим критики. - Говорили мне о нем в штабе фронта при назначении, но там, оказывается, и сотой доли не знают о всех художествах Ракитина. Неужели этот человек забыл все прошлое и полагает заменить собою свергнутых господ? Такие люди, способные забыть о прошлых страданиях народа, опаснее открытых врагов: они любят подхалимов, ненавидят и душат честных, не понимают, что Ленин требовал и требует под безукоризненно гладкой физиономией и благородной на вид внешностью человека различать мошенников и не путать их с честными людьми, хотя бы и корявыми по внешности и колкими на слове. А Ракитин, этот революционер, ведет себя каким-то цезарем-самодержцем. Забыл или отбросил указание Ленина, что мы в своей программе провозглашаем демократическую республику как самодержавие народа. Не самодержавие личности, а народа. А вот Ракитины, оказывается, способны превращаться в самодержцев над народом. Сколько горя будет от таких, если не пресечь..."
       Захваченный в водоворот этих мыслей, Шабуров чуть не прошел мимо нужных ворот. Звонкий смех женщины и ее крик: "Боренька, догоняй!" встрепенули Василия, он увидел окружающее. Стройная голубоглазая блондинка с накрашенными губами пробежала мимо него, обдав ароматом сиреневых духов. Во дворе она остановилась, заметив отсутствие погони, обиженно крикнула:
       - Боренька, где же ты?
       Не видя никакого Бореньки и удивленный, что в такое время и так беззаботно порхает во дворе штаба дивизии Надя Полозова, Шабуров невольно осмотрелся по сторонам. Тут заметил он притаившегося за воротами человека. Лица не видать, но из подворотни торчали головки начищенных до блеска желтых хромовых сапог...
       "Неужели, Борис? - подумал Шабуров с болью и досадой. - Вот и будет впечатление первой встречи..."
       - Комиссар у себя? - спросил Шабуров у часового при входе в штаб, когда показал ему свой документ.
       - Никак нет. Они со своей женой, Надеждой Николаевной, в догонялки играются...
       Не слушая больше красноармейца, готового, видимо, насолить Ракитину побольше своими, будто бы наивными рассказами о забавах комиссара в служебное время, Шабуров шагнул в коридор и по грязной затоптанной лестнице поднялся на второй этаж. "Сошелся все же Борис с этой ветрогонкой, - осуждающе думал о Ракитине. - Тоже партийный подход к развращенной дочке кадетствующего профессора Полозова..."
       Посылать за Ракитиным не пришлось. Он сам видел и узнал Шабурова, хотя и не догадался о цели его прибытия в дивизию. Спрятался же от него Ракитин лишь потому, что не хотел показать себя перед Шабуровым в качестве бегающего за Надей по-мальчишески.
       "Что у него за назначение? - на ходу сам себя спрашивал Ракитин, направляясь в политотдел вслед за Шабуровым. - Может быть, назначили его комиссаром во второй полк? Неплохо бы: и работы ему будет по горло в этом самом разболтанном полку и в моем подчинении окажется... Любопытно. Посмеемся мы над ним вместе с Надюшкой. Она помнит его, работягу и ортодокса..."
       Из комнаты политотдела Шабуров видел через окно порывисто шагавшего по двору Ракитина. Он, как и при встрече на фронте в 1917 году, был в зеленом френче английского покроя, в широченных красных галифе (это уже было новым в его одежде), в твердой фуражке со звездочкой вместо бывшей кокарды. Сапоги, желтые с оранжевым отливом, так сверкали на солнце, что Шабуров усмехнулся и представил себе ноги гуся, безукоризненно отмытые от пыли и грязи в реке за целый день купанья.
       Вбежав в комнату, Ракитин с растопыренными для объятия руками бросился к Шабурову. По пути отшвырнув в сторону поставленную кем-то табуретку и чуть не споткнулся о валявшийся посреди пола небольшой рулон серой оберточной бумаги.
       - Вот, деляги, набросали! - погрозил он пальцем многочисленным сотрудникам, скрипевшим перьями за сколоченными из грубых досок столами. - Я вот вас, подождите! Ну, здравствуй, Василий Петрович, давно мы не виделись! - обняв Шабурова, Ракитин увлек его в свой кабинет.
       Здесь было уютно до странности: на стенах висели коврики с атласными аппликациями глазастых кошек со взъерошенной шерстью, полуголых девушек с цветочками в руках, огромных индюков с распущенными веером хвостами, фазанов с радужными шлейфами.
       На столе стояла лампа с шелковым с бахромой абажуром, по розовому куполу которого рассыпаны звезды с непомерно длинными лучами между крохотными черными паучками.
       У оконных притолок симметрично прибиты медными гвоздями белопарчевые туфельки с выглядывающими из них головками синеглазых резиновых куколок.
       Продувавший сквозь неплотно остекленные окна, ветер шевелил тюлевые гардины и качал подвешенного на нитке почти под самым потолком розового бумажного голубка с желтым гарусным червячком в черном восковом клюве.
       - Пришлось уступить капризам Нади, - смущенно пояснил Ракитин оторопевшему Шабурову, который не решался присесть на стул с положенной на него пузатой черной подушечкой из бархата с бледной лилией на наволочке. - У нее тысяча выдумок на день, а на возражение - слезы, лучше уступить. Жена... Мы с ней поженились в то лето, когда я приезжал на фронт. Ох, и удовольствие же! - в светлых его глазах сверкнул восторг, потом он погас, а голос Ракитина и тон принял полемический характер: - Кто-то разный вздор распространял, что Надя была в интимных связях с кинооператором Звездиным. Чепуха! Надя убедительно доказала мне свою невиновность...
       Считая самым главным из всех событий - свои взаимоотношения с Надей, Ракитин даже отмахнулся от вопроса Шабурова о партсобрании.
       - Об этом потом, - махнул Ракитин рукою и швырнул бархатную подушечку со стула на подоконник. - Садитесь и слушайте. Впрочем, прошу извинения: будем на "ты", так оно душевнее... Я сказал Наде, что если стану прокурором, то заткну глотку всякому критикану нашего поведения. Да и, кроме того, не стану же я ревновать Надю к мертвец