# Дикое поле

Ефим Львович Бершин

Второе издание: 2014. Повесть переведена на немецкий язык.

Ефим БЕРШИН

ДИКОЕ ПОЛЕ

Документальная повесть о приднестровской войне

Москва


Е. Бершин

Дикое поле / Е. Бершин - М.: Книга по Требованию, 2014. - 278 с.


╘ Е. Бершин, 2014

╘ Издание на русском языке, оформление

"YOYO Media", 2014

╘ Издание на русском языке, оцифровка, "Книга по Требованию", 2014

ОГЛАВЛЕНИЕ

РАССТРЕЛЯННЫЕ СКРИЖАЛИ 5

Предисловие к изданию 5

I. В НАЧАЛЕ БЫЛО ВРЕМЯ 9

Апокалипсис начинается в головах 9

Запоздалое предисловие 11

Война площадей 15

"Не убий!" 25

II. СМЕРТЬ ПИОНЕРА 31

III. ЗАПАХ ВЕКОВ 41

Возвращение 41

Между Польшей и Турцией 44

Сотворение Вавилона 47

Под румынским флагом 51

Государства и фантомы 59

К постановке не рекомендуется 63

Память на крови 69

IV. ТЕАТР НЕЗАВИСИМОСТИ 76

Бесприданница 76

V. ГОСУДАРСТВО - ЭТО МЫ 97

Опыт демократии 97

Рождение республики 102

VI. БЛАГОСЛОВЕНИЕ НА КРОВЬ 108

В поисках "румынского духа" 108

Поход на Буджак 112

Метаморфозы любви 117

Первые жертвы 122

VII. "ХУДОЖНИК НАМ ИЗОБРАЗИЛ..." 129

VIII. РОССИЯ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО 149

Сотворение армии 149

Наука отдавать 154

IX. ПО ЗАКОНАМ ВЕТРА 162

X. "НО ДУБОССАРАН!" 169

Чрезвычайное положение 169

Информация к размышлению 174

Мертвые и мертвые 182

XI. ПЕЙЗАЖ НА ФОНЕ БИТВЫ 189

С видом на войну 189

Дорога на Кочиеры 193

Порожан 201

Казаки 204

Жара 207

Косташ 210

XII. "ТРОЯНСКИЙ КОНЬ" 215

Бендерская Герника 215

XIII. ГЕНЕРАЛ И ЕГО АРМИЯ 235

Александр Лебедь 235

XIV. "ПО ПЛОДАМ ИХ УЗНАЕТЕ ИХ..." 250

Одесса 250

Безумие 255

Мост 259

НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЕ

(Вместо эпилога) 263

Григорий Померанц, это мы, господи 273


РАССТРЕЛЯННЫЕ СКРИЖАЛИ

Предисловие к изданию

Их пришли убивать.

Убивать за то, что у них есть родной язык, и они не пожелали от него отказаться. Убивать за то, что отказались сдаться но-вому нацизму. Убивать, наконец, за то, что они - просто другие.

Тогда они смастерили из обыкновенного самосвала "броневик", вывели его на высокий берег Днестра, а на бортах этой стран╛ной боевой машины огромными белыми буквами вывели два слова: "НЕ УБИЙ!"

Не убий - главная идея этой книги о приднестровской войне. Идея, подаренная мне защитниками Приднестровья. И тогда, когда я писал эту книгу, и уж, тем более, тогда, когда в качестве корреспондента "Литературной газеты" оказался в окопах при-днестровско-молдавской войны я, конечно, многого не понимал. "Казалось, было бы естественно, если бы взамен ненависти при╛шла любовь, - писал я в те дни. - Но одна ненависть смени╛ла другую". В начале девяностых годов XX века мне казалось, что идеологическая непримиримость советского периода и даже вскормленная ею ненависть непременно должны смениться ува╛жением и любовью к ближнему. Но все оказалось намного сложнее. И мои иллюзии того времени стремительно отправились в топ╛ку ушедшего века.

Иллюзии сгорели, но остались факты. Осталась та война. Остались расстрелянные города. Остались кладбища. И оста╛лись выжившие, которые все помнят и ничего не хотят и не мо╛гут забыть. И это уже никуда не деть.

Начинаю подозревать, что в человеке заложено нечто такое, что заставляет его забывать историю, забывать собственные преступления и приниматься за новые. Приднестровские степи и молдавские холмы хорошо помнят румынский и немецкий на╛цизм второй мировой войны. Они помнят бомбежки, расстрелы и массовое уничтожение людей по национальному признаку. Но там же, на тех же улицах, на берегах того же Днестра летом 1992 года разразилась новая бойня. Почему?

Мы не знаем, в чем заключается Провидение. Может быть, так и надо. Может быть, наступает время, когда человек, даже все понимая, уже не может управлять собой, и его неудержимо тянет к войне, к разрушению, к убийству себе подобных. И при╛чины уже не столь важны, потому что такое стремление - аб╛солютно иррационально.

И, кстати, не нужно думать, что все зависит от самих людей. Человек, теряющий разум, сам собой не управляет. "Мы живем в век модернизированных шаманов, - писал Григорий Померанц в предисловии к этой книге. - Факты запутывают, ошеломляют, сбивают с толку, лишают людей чувства правоты. А они хотят чувствовать себя правыми, придерживаясь сегодняшних лозун╛гов. И почти не замечают, как быстро эти лозунги меняются, как быстро меняются оценки одного и того же события, одно╛го и того же имени...". С тех пор технологии манипулирования массовым сознанием достигли такого уровня, что шаманов, даже модернизированных, упоминать как-то неловко. Шквал сфабри-кованной взаимоисключающей информации, которую не в состо╛янии критически усваивать человеческий мозг, действительно, сводит людей сума. Тем более, что вышеупомянутые технологии давно уже беззастенчиво манипулируют не только нравственны╛ми принципами, но и самими основами человеческого существо╛вания.

Как-то в Париже, уже после окончания той войны, мы с при-ятелем набрели на русский ресторанчик. На поверку, правда, он оказался не русским, а греческим, но не этим запомнился. Запом-нился он тем, что стены ресторанчика были увешаны масками. Маски были на любой вкус. Заботливый хозяин, сверкая улыбкой, предлагал немедленно в кого-нибудь перевоплотиться. Например, в индейца Дакоты, в знаменитого киноактера или влиятель╛ного политического деятеля. И многие перевоплощались. Брала оторопь. Потому что я уже понимал, что маска становится не только символом, но и сутью современного мира.

Мир больше не мир - маска мира.

Вместо реальной жизни мы получаем подмену, маски. Маску религий, маску демократии, маску патриотизма, маску страны. И даже маску Бога. Современный нацизм страшен еще и тем, что норовит напялить на себя маску человеколюбия, маску законно╛сти и демократии. И многие добрые, отзывчивые и даже интел╛лигентные люди по этой причине скажут потом, что ни о чем не догадывались, что совершенно не понимали происходящего. А много ли нужно знать, чтобы перестать, наконец, оправдывать убийство людей? Много ли нужно знать, чтобы не воровать и не лжесвидетельствовать? Иногда кажется, что человечество опять идет по пустыне. Но не туда, где из горящего куста яви╛лись на свет скрижали, а - в обратную сторону. Да и пустыня не та.

Да, различить за масками реальность с каждым днем ста-новится все труднее. Но ведь она есть эта реальность! И все изысканные нагромождения лжи, все современные стереотипы нынешнего потребительского мира рассыпаются в прах, когда видишь, как безоружные люди идут на автоматы только затем, чтобы отстоять свое право разговаривать на родном языке! За-тем, чтобы жить согласно собственным традициям и собствен-ному пониманию добра и зла. Это иррационально, неразумно, - скажут поборники глобального либерализма и всеобщей массовой культуры. Наверно. Но это - реальность. Это самая реальная реальность. Это та реальность, с которой сегодня не принято считаться. Но она есть. Она разрывает в клочья любые маски. Потому что человеку свойственно хотя бы пытаться остаться самим собой.

Поэтому мне кажется, что книга эта никак не устарела. И не может устареть. Хотя бы потому, что посреди цивилизован╛ной и насквозь демократической Европы по-прежнему силится выжить маленькое и никем не признанное приднестровское госу╛дарство, населенное никем не признанными людьми. Теми самыми людьми, которые сумели в бою с национализмом отстоять свою многонациональную культуру.

Или потому еще, что пролитая человеческая кровь всегда ак-туальна. Она не имеет срока давности. Сколько бы времени ни прошло.

Ефим БЕРШИН

I. В НАЧАЛЕ БЫЛО ВРЕМЯ

Апокалипсис начинается в головах

Рвануло слева, метрах в двадцати от нас. И комья глины и чер-нозема, описав в воздухе замысловатую дугу, веером опустились на окоп, прибив к земле с полдесятка солдат и меланхоличного пожилого капитана, который, судя по его внешнему виду, дав╛ненько уже не надевал военной формы. Едва успели отряхнуться и оглядеться, как воздух раскололся от душераздирающего свиста мины - она грохнулась прямо в окоп, но теперь уже значительно правее. И после этого разрыва я впервые в жизни по-настоящему услышал, как звенит тишина. Она звенела размеренно и преры╛висто, как сигнал точного времени. Она отсчитывала минуты и секунды до следующего взрыва. Она неумолимо сообщала, что следующий взрыв будет последним.

- Вилка! - Вдруг заорал капитан. - Вилка!

Ни я, ни мальчишки-ополченцы, оглушенные разрывами, ни╛чего не поняли. И тогда капитан, двинув под ребро ближайшему из них, закричал страшным срывающимся голосом:

- За мной... вашу мать! - И побежал к тому месту, где только что разорвалась мина.

Мы, ничего не соображая, побежали за ним по окопу, споты╛каясь и обдирая бока о земляные выступы. Добежав до свежей воронки, посыпались в нее друг на друга. И в этот момент страш╛ный грохот потряс передовую. Небо разразилось комьями земли и глины, которые чуть нас не погребли. Откопавшись, я поднял голову - надо мной, на насыпи, тяжело дыша, уже сидел капитан.

- Все, вылезай, пронесло. - Прохрипел он, смахивая грязь с почерневшего земляного лба. - Вот это и есть "вилка": снача╛ла - влево, потом - вправо, а потом уже точно по центру. - И капитан ткнул пальцем туда, откуда мы только что прибежали.

Я оглянулся. Из того места, где мы стояли еще несколько де-сятков секунд тому назад, валил столб дыма. Нетрудно было до-гадаться, что мина угодила в ящики из-под боеприпасов, которые солдаты приноровились использовать в качестве стульев, столов и даже кроватей. В окопах все годилось для уюта. Теперь эти мас╛ляные ящики горели, выбрасывая в воздух черный, как деготь дым. И я понял, что этот мрачный и небритый работяга, который когда-то и впрямь был капитаном, нас просто спас.

Я упал на насыпь, глазами - в притихшее небо. И небо мед╛ленно диктовало:

"В начале было время. Время было у нас. И время было мы.

Мы текли, как Днестр, медленно и величаво, лишь изредка спотыкаясь у небольших водоворотов, юлой ввинчивающихся в воронки, оставленные нам на память прошлой войной. Но мы текли плавно и спокойно, огибая сады и пашни, огибая песчаные пляжи и вечно прозрачный Кицканский лес. Время было у нас. И мы были временем.

Потом воды Днестра выплеснули время, как ненужное дитя, на крутой дубоссарский берег. С трудом взойдя на песчаную кручу, оно плелось, слепое и беспомощное, как тишина накануне взрыва.

Потом был взрыв. Взрыв был у нас. И мы стали взрывом. И мир отразился во взорванном времени, как в разбитом зеркале. И перестал быть единым, потому что разлетающиеся осколки уносили частицы отраженного мира в разные стороны".

- Я этого не понимаю. - Скажет потом Мэри по телефону, перед тем, как решится на поездку. - Это красиво, но я этого не понимаю. Причем тут осколки? Почему ты решил, что уже все взорвалось, и мы летим в разные стороны? Я этого совсем не ощущаю. У вас, у русских, какое-то странное отношение к миру, вы все время думаете о конце света. Спроси у любого прохожего на набережной Рейна - он ничего такого не чувствует. Мир со╛всем не такой, каким ты его представляешь.

- Но, может быть, мы живем в разных мирах?

- Ну что ты такое говоришь? Мир един. Не может одна его часть взорваться, а другая - существовать, как ни в чем не бы╛вало.

- Вот это - точно. Не может. Но существует. Или, по край╛ней мере, пытается существовать. Человеку вообще думать не то чтобы не свойственно, но, по крайней мере, нежелательно. Вред╛но. Нарушает устоявшийся уклад жизни. Поэтому все катастро╛фы являются неожиданно, вдруг. Хотя не трудно догадаться, что, если на одном конце мира вспыхивает пожар, его непременно перенесет ветром и на другую сторону. Мир ведь, действитель╛но, един. По крайней мере, так было еще совсем недавно. И какая разница, где начинается апокалипсис - на набережной Рейна или на берегах Днестра, если все равно, в первую очередь, он на╛чинается в головах людей.

Запоздалое предисловие

(Из писем Мартину)

"... Видишь ли, дорогой Мартин, все письма мои к тебе перепу-тались в этом несчастном времени, и я уже совершенно не помню, какое из них писал раньше, а какое позже. И это совсем не уди-вительно. Перепутались не только письма. Само время перепу-талось, если, конечно, оно еще есть вообще. Иногда мне кажется, что - нет, что от него остался только символ, который сту╛чит у меня на столе в виде будильника. Наверно, поэтому я от╛правлял тебе письма не в том порядке, в котором писал. Этим и вызваны твои вопросы.

Ты спрашиваешь, о войне ли я пишу. Отвечаю: нет, не о во╛йне. Я пишу о людях на фоне войны. Я пишу о природе на фоне войны и о природе человеческой жестокости. Знаешь, внушить человеку, что убивать можно и даже нужно, не так уж и сложно. Надо только изобрести подходящую идею, которая отменит все запреты и даже совесть оставит нетронутой. Потом, правда, люди будут ссылаться на то, что многого не знали. Особенно за╛бавно это прозвучит из уст образованной интеллигенции: ах, мы не знали! А много ли нужно знать, чтобы хотя бы не оправды╛вать убийство?

Я пишу не о войне, Мартин. Это просто мои мысли на фоне войны. На войне жизнь иногда спрессована в долю секунды. То, что удается спрятать в обычной жизни, на войне проявляется в пол╛ной мере. Ведь жизнь на войне - это жизнь на краю гибели. А на краю гибели что-либо прятать поздно. Да и не нужно. Потому что летящий снаряд способен исповедовать и причастить не хуже священника.

Именно на войне чаще всего проявляется тайное стремление человека избавить себя от любых сдерживающих факторов. От нравственности, например. От законов коллективного бытия. От всего, что не дает вырваться наружу тайному звериному ин-стинкту, глубоко спрятанному почти в каждом. Нравственный человек на войне - открытие, откровение, вызывающее шок и... радость. Это как неожиданный свет, как свидетельство того, что не все еще потеряно.

Я пишу о том, что нельзя убивать. Нельзя убивать человека вне зависимости от того, кто он и где живет.

Кстати, о том, где он живет. Ты пишешь, что на Западе мало кто вообще знает, где находится это Приднестровье. Ты, навер╛но, удивишься, но у нас тоже не все это знают. До сих пор. У нас была такая большая страна, что мы сами ее так и не узнали. Хотя ее уже нет. Так вот, Приднестровье - это узкая полоска земли, вытянутая вдоль левого берега Днестра от Северной Буко╛вины и почти до Днестровского лимана, сливающегося с Черным морем. Напомню, что Днестр берет свое начало в Карпатах, а впадает в Черное море. Следовательно, Приднестровье с Запада зажато рекой, а с Востока - украинской границей. При желании его легко найти на карте Центральной Европы.

Хотя, впрочем, все это не так уж и важно. Не все ли равно, где живут люди, и не все ли равно, где их нельзя убивать? Не так ли?

Я, кстати, сейчас в Париже. Занесло вот ненадолго. Брожу по Елисейским полям и покуриваю на берегу пруда в Люксембургском саду. Как будто так и надо. Как будто ничего и не было. Смо╛жешь - заезжай. От твоего Базеля ведь не так далеко. Даст Бог, может, опять свидимся. А пока - прощай. Ефим".

В марте 1992 года на этом участке днестровская дуга была на-пряжена и натянута, как тетива лука. И сами Дубоссары, и линия обороны за городом методично обстреливались тяжелой артилле-рией с правого берега Днестра. И даже с левого берега, из соседних Кочиер, тоже занятых молдавскими вооруженными формировани-ями, ежедневно между семью и восемью часами вечера начинали бить минометы. Основные огневые точки были установленны на крыше санатория, уютно примостившегося у самой воды, а против-ников разделяла горстка сельских домов да поросшее бурьяном и ромашками небольшое поле. Даже не верилось, что еще совсем не-давно поле это дружно обрабатывали те, кто рассматривал сегодня друг друга исключительно через прицел автоматов Калашникова.

В принципе, было понятно, почему молдавская армия выбра╛ла для наступления именно это направление. Для Приднестро╛вья, вытянутого вдоль Днестра тонкой извилистой линией, здесь самое уязвимое место. Река чуть не слизывает его территорию, подбираясь к самой украинской границе. Именно здесь легче все╛го было перерезать мятежную республику пополам, чтобы ото╛рвать Дубоссары, Рыбницу и другие северные населенные пун╛кты от расположенного на юге Тирасполя. Затем уже можно было уничтожать эти части по отдельности, наступая с двух, а то и с трех сторон. Но никто не ожидал, что наспех сформированные из рабочих-добровольцев и казаков отряды окажут такое упорное сопротивление.

- Дывысь, шо робытся! - Сказал широкоплечий ополченец, только-только спасшийся вместе со мной от мины. Он высунулся по пояс из окопа, перегородив собой полнеба, и показывал рукой куда-то в поле.

Выглянув, я вначале ничего не понял и не увидел. Только светлое пятно, медленно движущееся со стороны Днестра. Когда пятно приблизилось, оказалось, что это - женщина. Абсолют╛но голая и ослепительно, неестественно белая. Высоко задрав безумную голову, она медленно и отрешенно шла по траве к на╛шим окопам. Ее связанные в запястьях руки безвольно лежали на огромном животе. Было очевидно, что она беременна. Ополчен╛цы не отрывали от нее взгляда, а она шла и шла прямо к ним, буд╛то этими взглядами была заворожена. Когда она прошла еще ме╛тров двадцать, я разглядел что на грубой, переброшенной через голову веревке, свисая чуть ниже уже налитых молоком сосков, болтается какой-то черный предмет, который женщина судорож╛но удерживает рукой.

- Граната! - Выдохнул кто-то. - Сейчас рванет!

И я услышал уже знакомое ритмичное тиканье воздуха. Звук шел откуда-то сверху, с неба. Крепчая, он начал сотрясать все во╛круг. В какой-то момент показалось, что это поле, и река, и лес, и голая женщина с гранатой на шее, и мы - все вдруг стали де╛талями какого-то огромного, сплющенного, изнывающего в по╛следних потугах будильника, готовящегося к тому, чтобы всех нас разбудить навечно.

Женщина приближалась, как стрелка к двенадцати.

Я был двенадцатью.

Мы были осколками времени.

Времени было - без пяти минут.

Война площадей

- Уже без пяти минут! - Поторопил меня Мартин. - Нам пора идти.

Но я уже никуда не мог идти. Отмахнувшись от удивленного Мартина, я продолжал напряженно смотреть в экран телевизора.

Накануне, преодолев на машине около двух тысяч киломе╛тров, я, наконец, добрался до уютного швейцарского Базеля. Неторопливый и вежливый Базель был городом из другого мира. Он нехотя погружал свое отражение в воды ухоженного Рейна, в густой кофейно-пивной запах, поднимающийся над столиками уличных кафе и ресторанов, и, казалось, заполонивший собой все пространство между набережной и ленивыми легкими облаками, повисшими над ратушей и сытой Marktplatz. Этот запах убаюки╛вал. Хотелось спать долго, спокойно, без сновидений. Хотелось, не спеша, впитывать в себя этот удивительным образом удобно устроенный быт.

Тогда, в 1989-м здесь был для меня совсем другой мир - мир вымытого асфальта и сверкающих витрин. Мир ослепительных улыбок и таящегося за ними непонятного мне отчуждения. После московской темени, очередей, череды зловещих слухов, всеобще╛го раздражения и политического остервенения Базель казался островком из соседней галактики. После бурлящей Манежной площади особенно поразила жизнь Marktplatz. Здесь присутство╛вала какая-то игра, похожая на карнавал масок. С раннего утра площадь надевала на себя маску рынка. Сплошь уставленная прилавками, она буквально пульсировала бьющими по глазам апельсинами, зеленью, яркостью с виду ненастоящего мяса, те╛саками говорливых продавцов и белыми бабочками их же кол╛паков, залетевшими из какой-то полузабытой детской сказки. Но уже после обеда площать стремительно менялась. Прилавки ис╛чезали бесследно, свежевымытый асфальт тускло отражал при╛лепившиеся к площади причудливые дома, которые в пору было выставлять в музеях истории средневековья. Ничто не напоми╛нало о рынке. Пиршество сменялось сонливостью, чтобы наутро опять явить городу изобилие яств.

И все. Больше здесь ничего не менялось. Ничто не тревожило сытое воображение обывателя. Поэтому Мартин меня не пони╛мал. А я не понимал Мартина.

Итак, над Рейном плыл тягучий август 1989 года. Этот же ав╛густ плыл над Днестром. Он сгущал свою медовую тяжесть над Рыночной площадью Базеля. И над двумя другими площадями, догнавшими меня тут, в Швейцарии, примчавшимися следом за мной из-за тридевяти земель и буквально выкипавшими из экра╛на телевизора: медленно сходящая с ума кишиневская площадь Победы и битком забитая, настороженная площадь Конституции в Тирасполе. Меня поразили не столько сами площади, сколько лица - чужие лица площадей. Я так хорошо раньше знал эти лица. Но я никогда не видел их такими. Такими чужими. Сли╛ваясь в единую глотку, кишиневская площадь орала: "Жос!" А тираспольская как бы ее переводила на русский: "Долой!" Напря╛женно продираясь сквозь немецкую речь диктора, я понял, что непоправимое уже произошло, что огромная глыба уже отдели╛лась от скалы и катится в пропасть.

По вечерам к Мартину забегала Мэри - журналистка с местно╛го телевидения. Ей было интересно, потому что свободно разъез-жающие по Западной Европе советские журналисты были еще в диковинку. Когда где-нибудь в кафе она представляла меня своим знакомым, у тех округлялись глаза. Первые полчаса, как прави╛ло, они разговаривали очень настороженно, предлагали выпить водки и очень удивлялись, когда я отказывался. Потом насторо╛женность сменялась любопытством, а то и удивлением: надо же, человек из страны кромешного коммунизма и пьяных медведей свободно говорит по-немецки, причем, не отказывается от об╛суждения любых, даже самых, по их мнению, острых тем. С этим, кстати, мне не раз приходилось сталкиваться и позже. Как-то в Гамбурге после моего выступления подошла незнакомая молодая женщина и пригласила в гости. Ей очень хотелось показать меня мужу, который, по ее словам, ни за что бы не поверил. Чему бы он не поверил, я так и не понял. Потом оказалось, что муж - круп╛нейший строительный магнат, никогда близко не видевший рус╛ских. Пришли. Сели с рюмками в четырех разных углах огром╛ной гостиной. Так и сидели, изредка выдавливая какие-то слова. Под конец муж собрался с духом и задал единственный вопрос, который, видимо, на его взгляд соответствовал моменту: правда ли, что у нас по-прежнему ненавидят немцев? Я честно ответил, что это неправда, и попытался перевести разговор на литературу. Мне было интересно, популярен ли еще в Германии мой люби╛мый Рильке.

- Кто это? - Повернулся магнат к жене. Та пожала плечами.

Я прочел несколько строк, которые хозяина дома явно насто-рожили. Он тут же куда-то позвонил и велел к завтрашнему дню доставить ему Рильке. А я так и не понял: может быть, он думает, что Рильке жив и его можно позвать в гости так же, как меня?

Тогда в душе я посмеялся над своим незадачливым собеседни-ком. И зря посмеялся, плакать надо было. Но не мог же я пред-положить, что через каких-нибудь десять лет российские школь╛ники перестанут отличать Пушкина от Некрасова, а Некрасова от Есенина точно так же, как немецкие не отличают Рильке от Новалиса. Я не мог предположить, что культура вырвется из иде╛ологических тисков советской власти только с одной целью - ис╛чезнуть с лица земли, освободив место тотальному хамству и не╛андертальскому невежеству.

Тогда, в 1989-м, я многого не понимал в западноевропейском мире. У нас были совершенно разные ценности. Это было понят╛но. И интересно. Тем более, что многие из их ценностей вскоре ринулись через наши границы. А вот наши стали тихо умирать, ненужные ни за границей, ни дома.

Резала глаза некоторая снисходительность, нетерпение. Из последних сил там ждали, что мы, наконец, откажемся от свое╛го прошлого. Как я потом понял - не только от советского. И еще читалась готовность - помочь в этом. Если сами не суме╛ем - нам помогут, не считаясь с затратами. Позже мне довелось увидеть эту "помощь", когда молдавское правительство каждый свой шаг сверяло с западными советниками.

Впрочем, все это никак не относилось к Мэри. Ей было ин╛тересно абсолютно все - от литературы до политики. Поэтому мы садились в ее машину и уезжали на ночь глядя к каким-то старинным замкам, чтобы там, на берегу реки, в уютном кафе до утра обсуждать все мировые проблемы.

А проблемы моего мира, между тем, сужались и сужались. Пока не сузились до размеров пули.

После того, как в августе 1989 года был напечатан проект "За╛кона о функционировании языков на территории Молдавской ССР", спокойная жизнь на левом берегу Днестра была взорвана. Многонациональный район кожей ощутил опасность. На первый взгляд, в этом законе не было ничего такого, что отличало бы его от других, неизменно сопровождавших "парад суверенитетов". Молдавский язык объявлялся государственным. На его изучение давалось пять лет, после чего все основные взаимоотношения в республике планировалось перевести на язык так называемой "коренной нации". Закон, как и большинство законов такого типа, был путаным, и при желании его статьи можно было трак╛товать как угодно. Но народ заволновался не из-за статей закона, а из-за самого его появления на свет. Потому что знали: по закону здесь никто никогда не жил - жили поветриями. А ветер задул явно не в ту сторону.

И опасения начали оправдываться стремительно. "Коренной молдавский" в Кишиневе повсеместно стали называть "корен╛ным румынским" и переводить его на латинскую графику, неве╛домую и самому молдавскому населению. Республика была явно не готова к такому повороту. Да, для интеллигенции, в особен╛ности для гуманитарной интеллигенции, латинская графика про╛блемы не представляла. Обмен литературой между Румынией и Молдавией существовал почти во все годы советской власти, если не считать времен сталинизма. Но в школах и институтах не было ни учебников, ни специалистов, способных в кратчай╛шие сроки перевести все образование на латиницу. Кроме того, молдавский язык - язык сел. Города с давних, еще досоветских времен, были, в основном, русскоязычными. Поэтому подавляю╛щее большинство крестьян, которые и являлись основными но╛сителями молдавского языка, в одночасье стали неграмотными.

Но, как выяснилось, даже не латиница и не сам язык интере╛совали законодателей в первую очередь. Например, моя хорошая знакомая, кишиневская журналистка Светлана Калинина, бле╛стяще владевшая румынским, первой из редакторов перевела свою газету на латинскую графику. Но это ее не спасло - уво╛лили. Потому что - русская. Под прикрытием реформирования и смены штатных расписаний в учреждениях началась чистка по национальному признаку. Дело доходило до трагикомедий. Основателя и бессменного руководителя кишиневского цирка Александра Сыренина уволили за то, что в кратчайшие сроки не сумел найти денег для смены неоновой вывески "Цирк" на вы╛веску "Чиркул" в латинской транскрипции.

Я зашел в гости к знаменитой молдавской артистке цирка, представительнице целой цирковой династии Рите Бреда. Она была мрачнее тучи.

- Все, конец нашему цирку. - Приговаривала Рита. - Без Сыренина все растащат, всех разгонят.

- Но ты же молдаванка. - Пытался я возражать. - Ты - гор-дость нации. Кто тебя будет разгонять?

- Вот этим, - кивнула Рита за окно, - такая гордость, как я и мой отец, не нужны. Отца жалко. Он всего этого не переживет.

Отец Риты, полжизни пролетавший под куполом цирка, сгор-бившись сидел в углу и тихо ругался по-молдавски. А Рита оказа╛лась пророком: все растащили.

Впрочем, кого уже тогда могла волновать вывеска "Цирк" или "Чиркул", если в городе к тому времени появились совсем дру╛гие вывески. Троллейбусы возили на себе плакаты: "Мы даем вам пять лет не для того, чтобы вы выучили язык, а для того, чтобы вы убрались отсюда". А на здании Верховного Совета метровыми русскими буквами сверкало: "Русских - за Днестр! Евреев - в Днестр!".

На этом фоне забастовали два цеха тираспольского машино-строительного завода "Точлитмаш" и послали гонцов за поддерж╛кой на соседний "Электромаш". Посланцы попали прямиком то ли к заместителю директора, то ли к начальнику цеха Владимиру Рылякову, который тут же подключился к организации забастов╛ки. Через день бастовал весь Тирасполь. Через два - весь левый берег. Через три - большая часть крупных промышленных пред╛приятий правого берега Днестра. Бендеры, Бельцы, Единцы, Ки╛шинев, Оргеев в тот период в большинстве своем поддержали тираспольчан. К забастовке присоединился и сельскохозяйствен╛ный гагаузский юг. Обитатели Буджакской степи, поделенной во╛лею Сталина на две части между Молдавией и Украиной, давно уже вынашивали мечту о собственной культурной автономии с центром в Комрате. Поэтому их присоединение к забастовке было вполне объяснимым. В результате забастовочное движение августа-сентября 1989 года стало общереспубликанским, к нему присоединилось более 400 предприятий.

Забастовка в самом Приднестровье протекала на удивление организованно. Специально выделенные дружинники следили за порядком и за соблюдением введенного на время забастовки сухого закона. В их задачу входило пресечение любых провока╛ций. Подобная организация была бы не под силу уже умирающей советской власти и ее безвольным руководителям. Перепуганное партийное руководство города во главе с тогдашним первым се-кретарем горкома Леонидом Цурканом, будучи не в силах сделать выбор между начальственным креслом и требованиями народа, устранилось от проблемы и фактически было свергнуто. Таким образом, Тирасполь стал первым городом на территории Совет╛ского Союза, где советская власть была низложена и с августа 1989-го перешла в руки Объединенного Совета Трудовых Кол╛лективов (ОСТК), который на первых порах возглавил началь╛ник одного из цехов завода "Электромаш" Борис Штефан. Рыля- ков и еще несколько человек стали заместителями.

Два нескончаемых митинга, две площади как бы заражали друг друга энергией непримиримости. Посмотрев поутру репор╛тажи молдавского телевидения о происходящем на кишиневской площади Победы, тираспольчане шли на свою площадь, чтобы дать волю эмоциям и высказаться в ответ. Страсти накалялись и будоражили город. Из Кишинева приезжали молдавские руково╛дители и пытались успокоить людей. Им давали возможность го╛ворить, но не верили ни единому слову. Потому что они говори╛ли одно, а кишиневская площадь требовала совсем другого. Там требовали воссоединения с Румынией. Там требовали очистить молдавскую землю от "оккупантов". Туда приезжали эмиссары из той же Румынии и Прибалтики. Пропаганда велась неприкры╛то. И тираспольчане все это могли видеть на экранах. И себя заод╛но видели - по тому же молдавскому телевидению. И слышали: комментарии к митингам на тираспольской площади все больше обрастали небылицами и отличались все большим неприятием, переходившим в ненависть.

Понятно, что тираспольские инженеры и рабочие, возглавив╛шие ОСТК, не отличались в тот момент изысканностью полити╛ческих манер - им просто неоткуда было взяться. В отличие от столичного Кишинева в городе заводов и фабрик интеллигенции было ничтожно мало. Да и та, что была - школьные учителя, вра╛чи, актеры местного театра - никогда не занималась политикой. Не было в городе и политических институтов, если не считать, конечно, сгинувшего горкома партии. Поэтому тираспольские лидеры всему учились на ходу. Но учились быстро. И парагра╛фам стремительно рождающейся новой молдавской идеологии успешно противопоставляли свои. Расколу страны - сохранение ее единства. Национализму - интернационализм. Введению од╛ного государственного языка - многоязычие. В Приднестровье, в котором, как некоем историческом котле, переварены десятки наций, люди научились понимать друг друга без переводчика. А главное - чувствовать. И они почувствовали, что над их много╛национальным сообществом нависла смертельная угроза. А по╛тому приоритету прав отдельно взятой нации противопоставили приоритет прав человека.

Противостояние площадей и массовая забастовка, которые, вероятно, показались тогда кремлевскому руководству невин╛ным капризом, на самом деле заложили основу будущего При-днестровского государства, главной целью которого была защита собственного населения от катаклизмов приближающегося рас╛пада Советского Союза. В ходе забастовки люди почувствовали подзабытую было общность и сплотились. Им удалось прервать информационную блокаду и наладить выпуск собственных изда╛ний, независимых от КПСС. Да и сама КПСС в их глазах теперь выглядела организацией, предавшей народ, почему и была фак╛тически отстранена от реальной власти.

Кроме того, в ходе забастовки началось пока еще инстинктив╛ное объединение городов и районов будущей ПМР на основе ка-тегорического неприятия любых форм национализма. Но этого было мало. Тираспольские лидеры именно в период забастовок поняли, что необходимо искать теоретическую и историческую базу своему движению. И в тот момент она была найдена. Вер╛нее, о ней вспомнили. Вспомнили, что Приднестровье еще не так давно имело собственную государственность - оно составляло большую часть Молдавской автономной республики, упразднен╛ной в 1940 году. О более глубинных своих корнях, то есть, о том, что Приднестровье является частью Новороссии, пока не вспо╛минали.

Были созданы и проверены на практике две организации: Со╛вет директоров предприятий во главе с Анатолием Большаковым и Объединенный Совет трудовых коллективов. Первая, что есте╛ственно для промышленного региона, стала мозгом движения. Вторая - непосредственной объединяющей силой.

Ко второй половине сентября противостояние площадей за╛тихло. Приднестровцы вышли на работу. Но весь регион напря╛женно затаился в ожидании новых более страшных событий.

- Ничего не понимаю! - В очередной раз воскликнул Мар╛тин. - Ты живешь в Москве, а митинги где-то за полторы тыся╛чи километров. Что тебя так заинтересовало? У нас, кстати, тоже бывают митинги, и довольно регулярно. Но никто не придает им такого значения.

- Потому и не придают, что они бывают регулярно. Посмотри на лица. Эти люди не митинговали никогда в жизни. И вышли они на площадь совсем не затем, чтобы потребовать прибавки к зарплате. Они пока не являются заложниками скупого предпри╛нимателя. Они - заложники истории.

- Опять ничего не понимаю! - Взмолился Мартин. - При╛чем тут история? У вас там все не так. Разве нельзя выучить вто╛рой язык? У меня, например, родной язык - немецкий, но я вы╛учил еще и английский. Знать два языка - это даже выгодно.

- Согласен. Но в Приднестровье много родных языков. У бол╛гар - болгарский, у немцев - немецкий, у евреев - идиш, у украин╛цев - украинский. Кроме того, они знают русский, а дети изучают английский или немецкий. Молдавский, кстати, тоже изучают. Но нельзя же всерьез рассчитывать на то, что любой рабочий или кре-стьянин способен стать полиглотом. Да и вообще дело не в языке.

- Как не в языке? - Тут уже Мартин растерялся. - А из-за чего же тогда все?

Я изо всех сил пытался что-то ему объяснить, но чем дольше мы говорили, тем отчетливее я понимал, что ничего объяснить не смогу, потому что дело, действительно, не в языке. Дело в тай╛ных глубинах сознания, в инстинктах, в рефлексах, которые не╛посвященный понять просто не в состоянии. В том-то и дело, что, на первый взгляд, в происходящем не было никакой логики. Если стране суждено распасться, она распадется, и крохотное Приднестровье этому не в состоянии противостоять. Проще было принять все, как должное. Удобнее. Выгоднее. Разумнее. Но не разум правил бал по обе стороны Днестра. Не разум. Раз╛ум был совершенно ни при чем, потому что люди, действитель╛но, стали заложниками истории, слепым орудием провидения. Это оно поселило их на берегах чудной извилистой реки, ко╛торая на поверку оказалась не столько рекой даже, сколько не╛преодолимой пропастью, границей цивилизаций, чудовищным разломом, которому еще предстояло погрести на своей глубине тысячи жизней. Я читал на этих лицах то, что Мартин и Мэри прочесть были не в состоянии: я читал решимость пройти через кровь.

- Хорошо, - согласился Мартин, - не будем спорить. У тебя за спиной длинная дорога, имеешь право отдохнуть и хотя бы временно забыть о том, что там у вас происходит.

Но я уже знал, что в ближайшие годы мне отдохнуть не удаст╛ся. А что касается дороги, - дорога только начиналась.

"Не убий!"

Дорога начиналась совсем рядом, немного правее от нас - за деревьями и кустарниками, но женщина ее не видела. Она вооб╛ще ничего не видела. Она шла через поле с широко раскрытыми глазами, в которых ничего не отражалось. Даже боль. Она была по ту сторону боли.

- Если споткнется - хана! - Вывел нас из оцепенения капи╛тан. - Разорвет на куски. Не удержит гранату.

В спину ей не стреляли. Видимо, ждали, пока подойдет к око╛пу. А тогда уж одним махом - и ее, и нас. Решать надо было бы╛стро. Или бежать, или что-то делать. И капитан решился. Когда до окопа оставалось метров пять, он выскочил и одним прыжком оказался рядом с женщиной. Перехватив левой рукой гранату, правой повалил беременную на землю. Тут же раздался выстрел, но пуля только просвистела над головами. Осторожно сняв с шеи женщины веревку, отбросил гранату подальше, а женщину зата╛щил за насыпь. Она не сопротивлялась. Даже взрыв гранаты ее не разбудил. Только смотрела все теми же широко раскрытыми, но ничего не понимающими глазами.

Позже выяснилось, что за городской чертой ее схватили во-оруженные люди, к шапкам которых были пришиты хвосты какого-то пушного зверя. Слухов об этих бандитах ходило много. Кто-то утверждал, что они и есть передовой вооруженный отряд молдавского Народного Фронта. Другие говорили, что "бурун╛дуки" и "скорпионы" были как бы сами по себе, просто гуляли, пользуясь всеобщей неразберихой. Но, скорее, дело было в дру╛гом: когда начались военные действия, в Молдавии объявили амнистию уголовникам и отправили их воевать. Вот они и во╛евали по своему разумению - ловили мирных людей и потеша╛лись вволю. Так или иначе, но эти вояки отличались редкостной жестокостью и в руки им было лучше не попадаться.

- Видел? - Спросил капитан. - Снайперша-то промахнулась.

- А почему именно снайперша?

- Так у них там женщины из Прибалтики снайперами работа╛ют. Говорят, мастера спорта.

Это была еще одна легенда того периода. Женщин-снайперов из Прибалтики называли "Белыми колготками". Правда, я не встречал ни одного человека, который бы видел их самолично. Все рассказы шли со ссылками на третьих лиц, хотя армейская разведка позже подтвердила, что снайперы, прибывшие на под╛могу молдавской армии из Латвии и Литвы - почти исключи╛тельно женщины. Так или иначе, все пространство в районе Ду- боссарской гидроэлектростанции снайперами простреливалось. Огневые гнезда, по всей видимости, были свиты на другом берегу водохранилища, в бывшем санатории ЦК КП Молдавии. Поэто╛му на территории, расположенной напротив него зоны отдыха "Солнечный берег", лучше было не появляться. Она вся простре╛ливалась вдоль и поперек с двух сторон - из-за Днестра и из села Кочиеры, примыкавшего на этом же берегу к Дубоссарам. Мы вот так-то полезли разок - головы не могли поднять. Правда, Саша Харченко, корреспондент ТАСС, все на меня грешил. Я тут красовался в модной тогда бейсболке с надписью "BOSS", вот он на нее все и сваливал.

- Они как увидят твою надпись, - приговаривал Саша, тя╛жело дыша, - сразу думают, что ты главный начальник и стре╛ляют. Тебе-то что? - Оглядывал он в очередной раз мою тощую фигуру. - Ты в профиль встанешь - в тебя ни один снайпер не попадет. А нормальные люди, - поглаживал он изрядно выпира╛ющий живот, - должны за тебя отдуваться.

Все окна и двери в коттеджах зоны отдыха были вышиблены пулями или осколками снарядов. Уж где-где, казалось, а здесь, на территории, словно предназначенной для покоя, войны быть не должно. Но она была. Впрочем, что там зона отдыха? Молдав╛ская артиллерия вовсю стреляла по электростанции, и некото╛рые трансформаторы уже были разрушены. Из них вытекала в Днестр реальная отрава - трансформаторная жидкость. Вот это уже было верхом безумия. Этого я уже понять никак не мог. И дело даже не в том, что ГЭС питала энергией не только Придне╛стровье, но и Молдавию. Если бы плотина не выдержала обстре╛лов, миллионы тонн воды снесли бы с лица земли десятки насе╛ленных пунктов от Дубоссар до Одессы.

А наверху, на пригорке - напротив плотины - примостил╛ся штаб, и подле него - гордость приднестровской обороны, знаменитый приднестровский "броневик". Местные умельцы просто-напросто обшили обыкновенный КРАЗовский самосвал двумя слоями стального листа, назвали его "Авророй" (он и впрямь чем-то смахивал на знаменитый крейсер) и решили, что он теперь непробиваем. Так это или не так, выяснить, по-моему, не удалось, потому что в серьезных переделках побывать этому "броневику" не довелось. Стоял себе на холме для устрашения неприятеля.

Но не столько поражал сам "броневик" - поражала надпись, сделанная белой краской на его борту: "Не убий!" Убийственный вопль обороны - не убий! Такого не было ни на одной войне. Такого не знала история. Надпись выглядела вопиюще, неесте╛ственно. Она переворачивала понимание войны. Она точно сви╛детельствовала о том, кто здесь жертва. Но ее не видели с проти╛воположного берега.

"Сегодня все больше поражает, с каким отчаянным восторгом мир у колыбели XX века бросился в объятия ницшеанского Зара-тустры. Хотя сам Ницше был холоден и точен: "Заратустра по-клонился святому и сказал: "Что могу дать я вам! Лучше позволь╛те мне уйти поскорее отсюда, чтобы ничего не отнять у вас!" И так расстались они друг с другом, старец и муж, смеясь, словно двое детей. Но когда Заратустра остался один, так сказал он в сердце своем: "Возможно ли это? Этот святой старец в своем лесу еще ничего не слышал о том, что Бог умер!"

Наверно, тогда еще Бог в нас не умер. По-настоящему он уми-рает в нас только сегодня. И вся наша неприкаянность, все муки наши и страдания - от этой невидимой глазу агонии. Агонии Бога - в нас. Агония эта протекает под стройное хоровое пение восстанавливающихся и строящихся церквей, мечетей и синагог, под молитовку, под трепетные свечечки в руках грабителей и убийц. Мы живем в постницшеанский период. Или уже - в пост-человеческий?

Поздней осенью последнего советского года долгим автобусом от московского стадиона "Динамо" я добирался в полуразрушен╛ную церковь, где меня ждал отец Дмитрий Смирнов. В своей ка╛морке, более тогда напоминавшей склад, чем приют священника, отец Дмитрий вдруг спросил:

- А знаете, почему народ Израиля был избранным?

- Почему?

- Да потому что иудеи первыми поняли, что человека нельзя резать, как помидор.

Единый Бог поселился в нас вместе с заповедями Моисея. И прежде всего с главной из них - "Не убий". Той самой, что я так неожиданно обнаружил на борту приднестровского "броневика". Но попробуйте произнести сегодня: "Не убий!" И вас тут же со-чтут сумасшедшим. Вам быстро объяснят, кто первым начал, кто поддержал, кто ретроград, кто реакционер, кому поэтому жить дозволено, а кому - нет. Убийство будет обосновано с компьютерной точностью и некомпьютерным жаром. В Киши╛неве вам быстро докажут, что усеять трупами Приднестровье было просто необходимо, потому что там засели сепаратисты и "оккупанты". Подобные объяснения найдутся и в других местах. На российских просторах объявятся люди, уверенные в том, что Чечню нужно было сровнять с землей, в Чечне только ухмыльнут╛ся в ответ и настреляют новых девочек и женщин в новом Бу╛денновске или Беслане. А потом либеральная интеллигенция на╛зовет террористов героями, борющимися за свободу. Как будто свобода и убийство - это две стороны одной медали. А лучшие люди страны будут доказывать, что только такими погромами можно остановить войну. Еще немного и произнесут: "...смертию смерть поправ".

- Я почему-то об этом никогда не думала. - Задумчиво про-изнесла Мэри.

- Просто у тебя повода не было. Чтобы думать, нужны веские причины.

Мэри внимательно посмотрела на меня исподлобья, словно пыталась понять, не обидел ли я ее этими словами. Видимо, так и не найдя ответа, попросила:

- Читай дальше.

Мы дождались прокравшуюся по объездной дороге к позици╛ям санитарную машину, обрядили женщину в чью-то огромную гимнастерку и отправили. На другой день я узнал, что она все- таки выжила. Она выжила, но не выжил ее ребенок. Он умер, не родившись. Его, не родившегося, убили на войне. Он пал смер╛тью храбрых в боях за родину. Так раньше говорили. Раньше, ког╛да умирали за родину. Но он еще не знал, что такое храбрость. Он не знал, что такое родина. Он не знал, что такое жизнь. Он узнал только смерть.

II. СМЕРТЬ ПИОНЕРА

Я лежал в стратегической канаве, уткнувшись носом в грязь, а надо мной, срезая лозу запущенных виноградников, стучали автоматные очереди. Время от времени, прерывая автоматный "там-там", с душераздирающим визгом проносились снаряды "Алазани", и, слава Богу, взрывалась где-то за спиной. До окопа, в котором засели гвардейцы, было метров тридцать, но добраться до них было невозможно.

Впереди, чуть левее, как мне казалось, того места, где я лежал, гвардейцы и казаки пытались отразить нападение десятка броне-транспортеров и батальона молдавской полиции, выплеснутых на пшеничное поле Кошницким плацдармом.

Война за эту дорогу, соединяющую Тирасполь с блокиро╛ванными с двух сторон Дубоссарами, велась уже давно. Снай╛перы с правого берега отстреливали не только машины, но и ве╛лосипедистов, и пешеходов. Но этого, по-видимому, показалось недостаточно. И тогда был высажен десант в левобережные села Кошница и Дороцкое. Молдавская армия перешла к прямым ата╛кам, во что бы то ни стало пытаясь перерезать дорогу и сомкнуть кольцо вокруг Дубоссар.

Еще при выезде из Тирасполя мы посадили в свой микроав╛тобус голосовавшую у обочины почти слепую старуху. Старуха все время причитала на полумолдавском-полурусском языке. С трудом разобрали, что пустилась она в этот небезопасный путь

потому, что в Григориополе сегодня хоронят ее племянника Вла-димира Циню. Он в последнее время работал в Бендерах инжене╛ром. Но его похитили молдавские волонтеры, которые во множе╛стве бродят у городской черты. Родственникам он достался уже мертвым и изуродованным.

- При Гитлере не было такого, - рыдала старуха. - Людей уродуют, жгут. У нас снаряд в церковь попал, теперь и помолить╛ся негде.

Восклицая через слово: "Где ты, Господи!", старуха нещадно ругала Москву и всех московских начальников, которые отдали ее землю на поругание. Мы ей долго объясняли, что Москва те╛перь столица совсем другого государства и "начальникам" вроде как и не с руки лезть в чужие дела. Но старуха так ничего и не поняла. Она не хотела знать про то, что Антарктида раскололась на айсберги, она продолжала жить в единой стране. Так и умрет с этим.

Высадив старуху в Григориополе и продравшись сквозь оче-редной патрульный пост, мы въехали в самую опасную зону. Впереди был Кошницкий разъезд. Сразу за поворотом шофер резко затормозил, почуяв неладное. Повернувшись налево, я сра╛зу заметил, что со стороны реки клубами поднимаются столбы пыли - в атаку шли бронетранспортеры. И тут же первый из них полыхнул крупнокалиберным пулеметом.

- Уберите машину! - Заорал высунувшийся из окопа гвар╛деец.

Мы растерялись.

- Уберите машину,... вашу мать!

Едва убрали машину, как начался бой. Бронетранспорте╛ры пошли в лобовую атаку на дорогу, срезая пулями крупно╛калиберных пулеметов деревья и кустарники. На машины на-

липла пехота. Наступление сопровождалось визгом "Алазани" и редким, выверенным уханьем гранатометов. Самое интересное, что все это никак не сливалось в единую, вычитанную в книгах, музыку боя. Каждый снаряд, каждая очередь звучали отдельно, осязаемо и казались направленными именно в то место, где ле╛жал я. И при этом страх постепенно отпускал. Неожиданно для себя самого я вдруг ощутил, что где-то в глубине сознания мед╛ленно зарождается самоубийственный азарт.

Стал оглядываться. Из переднего окопа горстка гвардейцев редкими автоматными очередями прижимала пехоту противни╛ка к броне. Вдруг из-за насыпи выскочил маленький коренастый человек с гранатометом и короткими перебежками, время от вре╛мени припадая к земле, двинулся навстречу бронетранспортерам. Приблизившись, залег. Раздался выстрел. Первый бронетран╛спортер вспыхнул. Еще выстрел - вторая машина споткнулась и задымила. С брони сбросило солдат. Третий выстрел - БТР раз╛вернулся и застыл. Вскоре все затихло. Потеряв три машины и десяток убитых, нападавшие вернулись в Кошницу.

По правую руку замаячило странное сооружение - произ╛ведение советского придорожно-паркового искусства: гипсовый пионер, держащий в руке голубя. Вернее, державший когда-то. Чуть позже окопавшиеся за памятником гвардейцы рассказали, что первым делом снайперы вышибли из руки пионера гипсового голубя. Потом стали целить в голову. Но гвардейцы решили спа╛сти гипсовый шедевр и надели на голову пионера каску. Так он и стоял - без голубя и без руки. Но в каске.

Еще раз оглядевшись, короткими перебежками добрался до окопа. Вся четверка доблестных защитников гипсового извая╛ния - Олег, Вадим и два Андрея - была цела. Только пионер лишился еще одной руки.

- Ребята, я ничего не понял. С чего началось-то?

В ответ они дружно пожали плечами.

Так с чего началось-то? С чего вообще начинается безумие? Ведь для того, чтобы поднять автомат и убить, надо внутри себя переступить через что-то очень важное, через барьер запрети-тельного сознания, через страх Божьего Суда! Через собственную жизнь, наконец.

Но зато потом, когда после некоторых усилий самый главный запрет отбрасывается, причины уже не важны. Освобождается некая сила, темная, из глубин, прятавшаяся до поры, гонимая, преследуемая. Амнистированная, наконец. И если было нельзя убить, то стало нельзя не убить. Если нельзя было переступить, то стало нельзя не переступить. В тебя стреляют, и ты стреляй. Тебя убивают, и ты убивай. Сознание перетекает в новое русло, а старое, где остаются все эти ненужные уже запреты, зарастает водорослями и тиной и, испаряясь, уходит назад, в небо, к Богу, до новых очистительных дождей. И человека больше нет. Есть приложение к автомату - венцу цивилизации.

С чего началось-то? С тех ли волонтеров, что в ноябре девяно-стого года, посланные тогдашним премьер-министром Молдавии Мирчей Друком, убили на дубоссарском мосту первых трех горо-жан? Е1о разве вначале была пуля?

С тех ли политиков, которые, не ведая, что творят, зубами вгрызались в засахаренную баранку власти? Е1о разве вначале была власть?

Трагедии никогда не имеют зримого начала. Трагедии никогда не имеют разумных причин, потому что, как правило, всегда яв╛ляются следствием чьего-либо безумия. А безумие - беспричин╛но. Оно беспричинно, но всегда подыскивает повод, оправдание своему безумию. Однако не имеет ни начала, ни конца. Е1икому не приходит в голову считать, что причиной первой мировой во╛йны, унесшей десять миллионов человек, стало покушение на эрц-герцога Фердинанда. Это не причина. Это - оправдание без╛умию. А то, что официально считается причиной - передел сфер влияния, завоевание новых рынков - тоже не может считаться таковой. Потому что никакой рынок, никакая власть, никакая экономика не стоят человеческого мизинца.

Но может быть, у трагедии есть конец? Нет. Как не бывает конечным безумие. Те десять миллионов никого не излечили. И через двадцать лет понадобилось уничтожить еще пятьдесят миллионов. И никто не способен к покаянию. Гордыня - пре╛выше всего. Мы присвоили себе права, которые нам никто не да╛вал. В странах Запада "точно выяснили", например, кто являлся агрессором на Балканах, какой из двух или из трех национали╛стов лучше и кого нужно бомбить в первую очередь. Пятнадцать тысяч трупов Краины и около двухсот тысяч изгнанных никого не смутили. Половина Америки, судя по недавним, "юбилейным" опросам, до сих пор уверена в том, что атомная бомбардировка Хиросимы была совершенно оправданна. Не успела Германия раскаяться за вторую мировую войну, как уже подготовила "Тор╛надо" для бомбардировок городов, лежащих далеко за ее преде╛лами. Потому что и они совершенно точно знают, кто прав, а кто виноват. Кому жить дозволено, а кому - нет.

Цинизм западных наблюдателей в Приднестровье поражал. Мне довелось как-то проехаться с одной из групп, откомандиро╛ванных сюда ООН. Ни разбомбленная школа в Григориополе, ни уничтоженный детский сад, ни разрушенные дома на них впечат-ления не производили. Может быть, и производили, но в итоговых документах это не находило никакого отражения. Почему? Потому что приезжали с готовым штампом в головах. Потому что яркие краски летнего Приднестровья никак не могли изменить черно╛белого взгляда на мир. Плохие - хорошие. Коммунисты - демо╛краты. Оккупанты - борцы за свободу. И самое главное: выгод╛но - не выгодно. Эта полоска земли, население которой не желало забывать о своих корнях, о своем языке, о своем происхождении, была невыгодна. Она шла вразрез с чьими-то планами. Кто-то уже все сконструировал, смоделировал, придумал и совершенно не желал считаться с реальной жизнью, с реальными людьми, куль╛турой, традициями. "Вот же смеялись боги!" - так когда-то от╛реагировал Кьеркегор на попытки Гегеля смоделировать развитие жизни. Все, что придумано головой - смертельно. Потому что ни╛какого отношения к жизни не имеет. Только - к смерти.

Апокалипсис начинается в головах.

Впрочем .вначале было Слово. Потом Слово похитили, и оно стало писаться с маленькой буквы. И те, кому не дано было сви-детельствовать, свидетельствовали. И обманутые им внимали. И тогда похищенное и обезображенное Слово, почувствовав себя властью, отлилось в пулю.

Меня заинтересовал национальный вопрос. Выяснилось, что защитники гипсового памятника - люди четырех национально╛стей: украинец, болгарин, русский и молдаванин.

Вооруженные силы Приднестровья более чем на треть состо╛яли из молдаван. Более трети погибших приднестровцев - мол╛даване же. Поэтому все разговоры о межнациональном конфлик╛те - блеф. Дело не в нации, а в том, что уязвленное национальное самосознание группы местных интеллигентов и партократов ро╛дило мысль разделить людей на коренных и некоренных, хотя в Приднестровье все коренные - и молдаване, и русские, и укра╛инцы, и евреи, и болгары, и немцы, и представители множества других национальностей. Такова особенность всех бывших но╛вороссийских земель. Именно поэтому война не была межна╛циональной. Приднестровцы абсолютно убеждены, что воевали против национализма и румынизации. И убедить их в обратном невозможно. Потому что Народный Фронт требовал чуть ли не немедленного объединения с Румынией, потому что националь╛ный флаг, гимн и территориальное деление Молдавии стали абсо╛лютно идентичными румынскому, а граница между двумя этими странами уже давно была открыта. Ну а главное - на земле При╛днестровья рвались снаряды и мины, изготовленные в Румынии.

Приднестровские молдаване боялись румынизации, как огня. После сумасшедшего ракетно-автоматного обстрела в окопах у молдавского села Копанка, молдаване-ополченцы, вооруженные двумя автоматами на пятерых, на мой невинный вопрос, что их так пугает в румынизации, чуть меня не застрелили.

- Ты спроси у наших стариков, что здесь вытворяли румыны во время оккупации! Хуже немцев были. Те хоть чужие, а этих по╛началу за своих принимали. Вот свои им и показали, кто есть кто.

Снегур и другие руководители Молдавии не уставали заяв╛лять, что они не могут бросить своих соплеменников, живущих по другую сторону Днестра. Но почти 90 процентов молдаван Приднестровья проголосовали на референдуме за свою незави╛симость от Молдавии, за что к ним на правом берегу и прикрепи╛ли словечко, заимствованное у Чингиза Айтматова - манкурты. То есть люди, потерявшие национальную память. Но может быть, молдаване на разных берегах Днестра разное же и помнят?

Самым шустрым в окопе оказался Олег.

- Гостей надо принимать по-человечески, - заявил он, - и нырнул в специально вырытый запасной окопчик.

Оказалось, у него там все припасено - и спиртовка, и чайни╛чек, и бутерброды. Разлив чай по кружкам и раздав всем по куску хлеба с брынзой, он уселся на ящик из-под патронов и пригото╛вился разговаривать. А его товарищи почему-то заранее стали ухмыляться и посмеиваться.

- Вот послушай, чего расскажу для газеты. У нас тут один якут есть, охотник. В отпуск к нам приехал да и застрял. Все рас╛сказывал, что в глаз белке с двухсот метров попадает. Ну мы и говорим: докажи, мол, Ваня. Взял он снайперскую винтовку, по╛крутил в руках, посмотрел в оптический прицел и говорит: ниче╛го не вижу. Мне, говорит, ваша оптика даром не нужна. Открутил прицел, полез на дерево и стал высматривать тот берег. - И Олег показал рукой за Днестр. - Смотрит, смотрит, а никакой белки нет. Вдруг видит, там у них полицейский из блиндажа вышел, по малой нужде. Прицелился, и что ты думаешь? Отстрелил! По струе сориентировался. Мы говорим: не считается, это не белка. А он говорит: где я вам белку возьму?

Два Андрея и Вадим покатились со смеху.

- Не обращайте внимания, - успокоившись, сказал Ва╛дим. - Он этими байками всех журналистов кормит. Хотя Ва╛ня-якут и взаправду есть. Может, и впрямь кому отстрелил. - И опять засмеялся.

- Ну а что все-таки написать? За что воюете?

- За себя. Так и напишите. У меня тут дом, мать старая, двое детей. И я сюда никого не пущу. А со всеми этими коммуниста╛ми, демократами, националистами, кто умный - пусть и разби╛рается. А я дурак. Мне это неинтересно. У меня есть участок под Владимировкой, виноградник, груши, яблоки, вино свое есть. Я своих прокормлю. Пусть только не мешают. А что врут про нас - пускай врут, если больше делать нечего.

Поговорив с гвардейцами, мы резко вывернули в сторону грунтовки, которая извивалась за виноградниками. Но не успе╛ли отъехать и на два десятка метров, как за спинами раздался длинный свист, прерванный оглушительным взрывом. Выскочив из машины, зарылись в землю и пролежали несколько минут. А, поднявшись и оглянувшись назад, сначала увидели пустой по╛стамент с торчащими из него стальными прутьями, а метрах в пяти от него - Олега. Он лежал, неестественно подогнув ноги, в обнимку с гипсовым пионером.

Из писем Мартину

"..Увы, дорогой Мартин, мир, религией которого стали трез╛вый расчет и выгода, не выживет. И формулы, которыми эта религия напичкана, обладают свойством видоизменяться, пере╛текать из одной в другую. Так, как это случилось у нас.

Один мой знакомый журналист, добрый, надо сказать, малый, прошедший все войны на территории бывшего Советского Со╛юза, недавно долго убеждал меня, что принцип жизни нынче за╛ключается в том, кто первый выстрелит. Если ты не убьешь, то тебя убьют. Уяснив себе способы выживания на войне, он пере╛нес их и в мирную жизнь. Не в прямом, конечно, смысле. Но от этого не легче. Война рождает свои прибаутки. Один генерал у нас любит повторять: последним смеется тот, кто стреляет первым. Но это, повторяю, все - для войны. А для мира? Если ты не ограбишь, то тебя ограбят. Если не ты всеми правдами и неправдами захватишь рынки - другие захватят. Помнишь, мы с тобой говорили о том, как любопытно у нас менялась формула жизни? В семнадцатом году - "ни мне, ни тебе". В период "раз╛витого социализма" - "ты - мне, я - тебе". А сегодня - "если не я - тебя, то ты - меня".

Вот тебе, дорогой Мартин, и ваша хваленая выгода. Выгодно ведь бывает и убить. Где грань? Кто ее устанавливает? Тот, кто убивает? Сегодня в мире этот постулат демонстрируется наи-более наглядно. Но больше всего меня радует отношение ко всему этому моей родной интеллигенции. "Успокойтесь, - говорят в ее донельзя обнищавшей среде, - так всегда было. Зато внуки ны-нешних скоробогатеев и националистов будут нормальными, ци-вилизованными людьми. И все наладится". Больше всего мне нра-вится пассаж о внуках. Как будто у меня и у всех этих несчастных в запасе еще как минимум лет сто. Да и не наладится. Капитал, нажитый неправедным путем, в основании которого - кровь со╛тен тысяч, не может очиститься. Он ляжет проклятием на тех, кто его наследует. Независимость, полученная при помощи убий╛ства же, при помощи унижения и уничтожения ни в чем не по╛винных людей по национальному признаку, тоже впрок не пойдет.

Кстати, Мартин, у нас теперь в оправдание грабежам любят цитировать Иосифа Бродского. Ты ведь, сколько я помню, любишь стихи Бродского. "Но ворюги мне милей, чем кровопийцы". Напрас-но. Ворюги, как показывает опыт, в мгновение ока становятся кровопийцами. Лишь только награбленному ими начинает угро-жать малейшая опасность. Мне больше нравится Мандельштам:

Куда плывете вы? Когда бы не Елена Что Троя вам одна, ахейские мужи?

Воистину. Стоило ли без любви-mo плыть "журавлиным кли╛ном в чужие рубежи" ради какой-то Трои? Кому она нужна, эта Троя? Дома да ладьи чужие не видели? Но там была Елена! Там была любовь!

Одного, Мартин, не могу понять и не пойму, видимо, никогда: зачем нужна эта груда неодушевленного, обездуховленного злата? Из любви к злату? Кому был бы нужен Париж без Лувра, без Со╛бора Парижской Богоматери, без влюбленных на берегах Сены? Может быть, я ошибаюсь? Может быть, в огромных состояниях заложено что-то само по себе возвышающее душу? Нет, Мартин. Не Елена там, а Лорелея. Из этого омута не выбраться. Ефим".

III. ЗАПАХ ВЕКОВ

Возвращение

История живет запахами. Или - в запахах. Потому что па╛мять сама по себе ничего не способна оживить. Зато память, на╛стоянная на пронзительном аромате земли, возвращает к жизни такие исторические глубины, которые недоступны самому тща╛тельному историку.

Пыльные, изнывающие под июльским солнцем листья вино-градной лозы. Летаргическая степь с чуть дышащими от зноя ромашками. Лениво наливающиеся сливы - пронзительные и волоокие, как глаза молодой еврейки. Неповторимый запах дне-стровской воды, опьяняющий, затягивающий, как в омут, неожи-данной на фоне раскаленного неба прохладой. Днестр медленно крадется по земле, изображая спокойствие и доступность. Но это обман. Не успеваешь поднять глаза, как он исчезает за очередным поворотом - не докричишься. И только запах, все тот же запах, растворенный в воздухе, манит изможденного зноем путника, как мираж в пустыне. В Европе нет более загадочной и неспокой╛ной реки. Она совершает около двух тысяч поворотов, словно до сих пор не нашла нужного для себя русла. Не случайно на всем ее протяжении - брошенные ею когда-то лиманы, пруды, озера, никуда не ведущие рукава, покрытые тиной и водорослями.

Если приложить ухо к земле в степи, можно услышать гул ка-зачьей конницы и победные турецкие клики. Можно услышать колокольный звон приземистых, опасливых старообрядческих церквей и гортанный рокот еврейской молитвы. Можно услы╛шать свист татарских стрел и грохот русских орудий перед штур╛мом Бендерской крепости. Если затаиться в камышах на левом берегу и долго смотреть, не дыша, перед глазами обязательно по╛явятся тени бесшабашных предков, остервенело лезущих на от╛весные стены, срывающихся, тонущих в днестровской пучине и зловонных, наполненных мутной водою рвах.

Приднестровьем правит запах веков. Приднестровьем правит ветер степи, причудливо перемешавший голоса и языки полуми╛ра. И где те политики, где те завоеватели, способные эту власть низложить? Запах истории непобедим.

Этих мест, кажется, не миновала ни одна война. Знойная, вы-сушенная солнцем и южными ветрами степь, издревле притяги╛вала к себе, как магнитом, всевозможные племена, жившие или блуждавшие неподалеку. Узкая полоса на левом берегу Днестра в своей истории двенадцать раз меняла государственную при╛надлежность. Кого здесь только не было! Скифы, генуэзцы, по╛ляки, литовцы, славяне, турки, крымчаки, запорожцы - всех и не перечислить. Приднестровье или отдельные его части входили в состав то Киевской Руси, то Турции, то Польско-Литовского го╛сударства. Но при всем при том эти земли почти всегда отличала одна любопытная особенность: здесь никто не селился постоянно и никто ничего не строил. Никто не рисковал подолгу оставать╛ся в местах постоянных набегов и войн. Поэтому еще в первой четверти XVI века, когда северное Приднестровье формально входило в состав польско-литовского государства, а южное, фор╛мально же, относилось к Турции, набегавшие сюда время от вре╛мени казаки из так называемой Ханской Украины окрестили эту землю Диким полем.

Запорожцы вели постоянную борьбу с турками за контроль над торговыми путями, поэтому Дикое поле совсем уж не пусто╛вало. Казаки, несмотря на постоянные стычки то с буджакски- ми ордынцами, то с оттоманскими турками, а то и с шляхтой, чувствовали себя здесь вполне вольготно, полагая свою миссию именно в защите славянских земель и собственной вольности от Оттоманской Порты и поляков. И это несмотря на то, что поль╛ский король Сигизмунд I даровал казакам в вечное владение зем╛лю около порогов по обеим сторонам Днепра, способствовав та╛ким образом образованию Запорожской Сечи. Но высокомерное католическое шляхетство тоже было чужим. А вдобавок еще и агрессивным, поскольку постоянно пыталось обратить казаков, как и всю Ханскую Украину, в свою веру. Не случайно после за╛ключения Брестской унии, по которой на территории Речи По╛сполитой объединялись православная и католическая церкви, многие украинские крестьяне и казаки уходили с насиженных мест в Дикое поле, а то и вовсе пересекали не только Днестр, но и Прут.

Сил воевать на два фронта у казаков не хватало. Поэтому после иных впечатляющих сражений и побед они откатывались назад, поближе к Сечи, зализывать раны и готовиться к новым схват╛кам. Даже победоносная освободительная война Богдана Хмель╛ницкого, в результате которой Брацлавское воеводство вместе с Диким полем в своем составе стало независимым, не решила проблемы. Зборовский договор постоянно нарушался польским королем, да и татары не отказывали себе в удовольствии погу╛лять по восточным степям.

Дикое поле напоминало невесту на выданье. Напряжение не-определенности не покидало эти края. Сюда непременно должен был прийти кто-то властный и сильный, чтобы решить судьбу этих земель если не окончательно, то надолго, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кому именно они принадлежат. И это произошло 1 октября 1653 года, когда Земский Собор в Мо╛скве постановил принять в состав России запорожское войско со всеми принадлежащими ему землями. Так Приднестровье верну╛лось в состав русского государства.

Между Польшей и Турцией

Однако войны с турками и поляками на этом не кончились. Сама Россия в тот момент была еще государством слабым, с не- определившимися интересами. Приняв в свой состав новые тер-ритории, она еще чуть не целый век не знала, как ими распоря╛диться, довольствуясь тем, что казаки по-прежнему охраняют границу, защищая, скорее, свою вольницу, чем русское государ╛ство. Поэтому Дикое поле так и оставалось диким и разоренным. На всем протяжении от Днестра до Днепра не было, практически, никаких серьезных поселений. Забегая вперед, можно сказать, что лишь трижды за столетие эти земли всерьез приковывали к себе внимание русского трона. Первый раз - после Полтавской битвы, когда в крепости Бендер пытались укрыться шведский ко╛роль Карл и изменивший царю Петру гетман Мазепа. Турки ока╛зались несговорчивыми и Мазепу не выдали, тем более, что он вскоре умер, найдя свое вечное пристанище рядом с Бендерами в селе Варница.

Петр же, занятый войной в Прибалтике, совершенно выпу╛стил ситуацию в Приднестровье из своих рук. И необдуманно посланный им туда в 1711 году отряд Шереметева натолкнулся на заметно превосходящие силы янычар. В сражении под Стали- нештами Шереметев был бит, а Россия вновь потеряла контроль над Диким полем. Но хитрость европейской политики, еще не до конца постигнутой Петром, привела к тому, что в результате рус╛ско-турецкой войны левый берег Днестра вновь получила в свое распоряжение... Польша. Хотя опять же формально, так как в сте╛пи хозяйничали татарские орды. Видимо, поляки туркам были не страшны - главным было не допустить к Днестру Россию.

Следующий поход состоялся уже при государыне Анне и был с военной точки зрения более успешным. Войска фельдмаршала Миниха в 1738 году хотя так и не взяли Бендерской крепости, пе-решли Днестр, сожгли Сороки и Могилев-Подольский, выигра╛ли сражение у турков под деревней Синковицы и устремились за Прут. Летом этого же года был взят Хотин, а авангард русской армии вступил в Яссы.

Однако же и эти победы ни к чему не привели. Союзники Рос╛сии, австрийцы, за ее спиной заключили мир с турками, и при-днестровские земли опять ускользнули из русских рук.

Тем не менее, именно в первой половине восемнадцатого века здесь начали происходить любопытные события, предопределив╛шие дальнейшую судьбу региона. Еще при Петре молдавский го╛сподарь Дмитрий Кантемир, ища защиты от турок, попросился в российское подданство. С этой же просьбой молдавские господа╛ри обращались к России и до Кантемира - в 1656,1674 и 1684 го╛дах. Теперь же все было оформлено договором. И хотя турки это соглашение сорвали, тенденция обозначилась четко: молдаване видели свое будущее исключительно в составе России. А после похода Миниха, молдавские крестьяне, не дожидаясь решения вопроса на государственном уровне, стали в массовом порядке переселяться на левый берег.

Во второй половине XVIII века, при Екатерине Великой, рос-сийское государство заметно окрепло и определилось со своими интересами. Было очевидно, что ему не обойтись без Черного моря, а, следовательно, война за северное Причерноморье, а с ним и за Дикое поле, была неизбежна. Чувствовали это и турки, которых усиление влияния России на этих территориях никак не устраивало. И тогда они решили опередить события и пойти на ряд провокаций. Русскому послу в Оттоманской Порте Обрез- кову было заявлено, что казаки сожгли ханскую вотчину Дубос- сары и село Балту, в результате чего погибло около двух тысяч татар и турок. Обрезков всячески сей факт отрицал, доказывая, что разорена была не Балта, а деревня Галта. И не казаками, а украинскими гайдамаками. К Дубоссарам же вообще никто не приближался. Однако его вызвали к визирю и предъявили обви╛нение в том, что русские бесчинствуют в Подолии и в Польше, и потребовали под угрозой новой войны вывести оттуда все вой╛ска. Факт, конечно, любопытный. С чего бы, казалось, туркам так беспокоиться о благополучии польских земель? Ответ напраши╛вается сам собой: при формальном польском владении, реально территорию контролировали турки. И за это право они готовы были воевать.

Провокация была доведена до конца. Обрезкова арестовали, чем не оставили Екатерине иного выбора, как воевать. Тем более, что в 1769 году к императрице вновь прибыла молдавская делега╛ция и нижайше попросилась в российское подданство.

Война с турками продолжалась долго и шла с переменным успехом. Вначале войсками командовал князь Голицын, но воевал неудачно, и Екатерина назначила на его место графа Румянцева, героя Семилетней войны. Румянцеву удалось перевести боевые действия на территорию Бессарабии. Отступая, турки сжигали все вокруг, но это им не помогло. Летом в Буджакской степи рус╛ский 38-тысячный отряд наголову разбил 150-тысячное войско Халил-бея и вышел к Дунаю, где князю Потемкину, под чьим ру╛ководством тогда служил генерал-майор Суворов, был сдан Из╛маил. В этой же армии воевал будущий фельдмаршал, а тогда еще капитан - Михаил Илларионович Кутузов.

Именно эта битва имела решающее значение для Приднестро╛вья, потому что кочевавшие тут татары после поражения турок раскололись и стали стремительно отходить от Порты. А точкой, увенчавшей этот период войны, стало взятие Бендерской крепо╛сти. Даже сегодня взгляд на эту крепость поражает - с другого берега она видится совершенно неприступной. Высокие стены ее обрываются прямо в Днестр, и каждый из тех, кто рискнет начать переправу, окажется ничем не защищенной мишенью. Крепость была взята в ночь с 15 на 16 сентября 1769 года армией генерала Панина с колоссальными потерями - пятая часть армии упоко╛илась на дне Днестра.

И все же Дикое поле оказалось каким-то заколдованным. Не-смотря на блестящие победы и на то, что армия перевалила за Дунай и дошла до Бухареста, по Кючук-Кайнарджийскому миру Приднестровье опять не досталось России.

Сотворение Вавилона

Однако еще за десять лет до решающей схватки за устье Буга и Днестра вокруг Дикого поля и на нем самом начали происходить необратимые изменения. Во-первых, причерноморские земли получили статус губернии, названной Новороссийской. И хотя западная граница России в тот момент проходила не по Днестру, а по Бугу, уже было ясно, что именно к этому историческому на╛званию - Новороссия - будет отнесено и Приднестровье. А во-вторых, Россия, наконец, поняла, что без постоянного населе╛ния, без строительства крепостей, слободок, городков эти земли освоить невозможно. И князь Григорий Потемкин, позже, после присоединения Крыма, получивший звание Таврического, начал строить крепости и заселять новоприобретенные дикие земли.

В-третьих, вместо плохо управляемой и почти бесконтрольной казачьей Сечи из части верных императрице казаков было осно╛вано Черноморское казачье войско, которое и стало заселять тер╛риторию вдоль новых границ.

Поэтому, когда в 1789 году русские войска под командовани╛ем уже к тому времени генерал-майора Михаила Кутузова отби╛ли у турок весь левый берег Днестра, а Россия по Ясскому миру 1791 года получила Приднестровье в свое вечное пользование, механизмы освоения новой территории были уже разработаны. Казаки переселились западнее и перенесли свою столицу на дне╛стровский берег в село Слободзея. Заблаговременно основан был на этой земле и первый российский уезд с центром в Дубоссарах, вокруг которых расположилось большое количество старинных сел - Кошница, Кочиеры, Дороцкое, Маловатое, Спея, Коржево. Дубоссарский уезд вплотную примыкал к северным землям, ко╛торыми владел польский князь Любомирский.

Но самое главное - еще 22 марта 1764 года указом Екатери╛ны был принят "План о поселении в Новороссийской губернии", который и предопределил, что Приднестровье, как и все север╛ное Причерноморье, будет краем многонациональным. Первыми здесь, как уже было сказано, появились военные поселенцы, со╛стоявшие из верных царице казаков. Параллельно с ними еще с середины века в Приднестровье начали переселяться русские ста╛рообрядцы из Московской, Калужской и Черниговской губерний, к которым чуть позже, по инициативе графа Румянцева, присое╛динилось шесть с половиной тысяч старообрядцев из Молдавско╛го княжества. Однако еще прежде военных поселенцев на земле Приднестровья осели старообрядцы, бежавшие сюда в царство╛вание Петра I и Анны Иоанновны. Последними же, кто составил здесь русскую общину, были казенные крестьяне из Олонецкой, Тульской, Костромской, Владимирской и Ярославской губерний.

Самой большой национальной общиной в то время были малороссы - выходцы из Киевской, Полтавской и Подольской губерний.

Еще с 1723 года на юге Приднестровья начали появляться сер╛бы и венгры. А с 1752-го - болгары. Православные болгары, как, впрочем, и сербы бежали сюда от турок и прибыли в два этапа - в 1752 - 1753 годах и в 1795-м уже через Херсон и Одессу.

От турок бежали и молдаване - вначале, как уже было сказа╛но, хаотично, по собственному усмотрению. Зато в 1792 году, по указанию Екатерины, 26 молдавских бояр, перешедших в россий╛ское подданство, уже на вполне законных основаниях получили тут земли.

В 1784 году кумыцкие, закубанские и кабардинские армяне подали русскому правительству специальное прошение с целью получить российское подданство и поселиться на земле Придне-стровья. Разрешение такое было дано. Более того, для армян был построен специальный город на берегу Днестра - Григориополь.

Примерно в это же время в Новороссию и в Приднестровье непосредственно стали переселяться польские евреи, евреи-ка╛раимы и евреи-талмудисты. Причем, занимались они здесь не только торговлей и мелкими ремеслами в городах, но и основали свои сельскохозяйственные колонии, которые успешно работали до тех пор, пока не вышел указ, запрещавший евреям владеть зем╛лей и селиться в сельской местности. Особо следует подчеркнуть, что переселение евреев в этот край началось именно после того, как Екатериной была упразднена Запорожская Сечь, известная атиеврейскими настроениями.

В этот же период на левом берегу Днестра свои колонии осно╛вали немцы, шведы, корсиканцы и французы. На севере, в быв╛ших имениях князя Любомирского, пребывало много поляков. А венчали национальную картину Приднестровья переселившиеся с правого берега цыгане. Впрочем, "переселившиеся" - громко сказано. Скорее - перекочевавшие. Поскольку цыгане и здесь не изменили своего образа жизни, продолжая кочевать по всем но╛вороссийским просторам.

Таким образом, на земле Приднестровья во второй половине восемнадцатого века начала складываться уникальная многона-циональная и многоконфессиональная общность людей, прак╛тически не имеющая аналогов. Русские и зарубежные наблюда╛тели и путешественники неизменно подчеркивали, что такого разнообразия племен, сосредоточенных на узкой полоске земли, они не встречали нигде в мире. При этом государыня-импера╛трица давала только разрешение на поселение, а все остальное люди сделали сами. Практически бесконфликтно они поделили между собой сферы экономической деятельности. Русские, армя╛не - строили. Евреи занимались мелким ремеслом и торговлей. Немцы, украинцы, болгары предпочитали хлебопашествовать. Поскольку все, переселившиеся на эту землю, выбирали свою судьбу сами, то и язык для взаимодействия и общения они вы╛брали сами же - русский. За все время существования Придне╛стровья здесь не зафиксировано ни одного межнационального конфликта. Более того, на основе русского языка началось вза╛имопроникновение всех привезенных сюда культур, образовав╛шее в конечном счете уникальную южнорусскую субкультуру и уникальный же субэтнос, часто не понятный для посторонних. И действительно, сложно понять, как могут образовать нацио╛нальное единство немцы-лютеране, еврейские талмудисты, пра╛вославные русские и, к примеру, армяне-григорианцы. Но это произошло. Причем, произошло при полном сохранении всех языков - русского, болгарского, идиш, молдавского, украинско╛го, немецкого, при полном сохранении вероисповеданий и всех национальных традиций и особенностей. Просто люди сумели каким-то чудодейственным образом все это объединить. На при╛днестровской земле образовался новый Вавилон. Но Вавилон на╛оборот - разделенные языки нашли для себя язык единый.

В 1992 году, в разгар войны между Приднестровьем и Мол╛давией, приезжие никак не могли понять, зачем тираспольское радио передает новости на четырех языках - русском, украин╛ском, молдавском и идиш. Да потому что здесь это было нормой. Они не могли понять, почему проживающие здесь молдаване отказываются называть себя румынами, а свой язык - румын╛ским, в то время как их соплеменники по другую сторону Дне╛стра делают это если и не охотно, то без особого сопротивления. Да потому что левобережные молдаване давно уже стали частью новороссийского субэтноса, ориентированного на Россию, и к румынской нации себя не относят. И это несмотря на идентич╛ность языков. Тем более, что и в самой Румынии их румынами не считают. Полноценными румынами там не считают даже вы╛ходцев из Бессарабии, что и подтверждалось в полной мере в те 22 года, когда Бессарабия входила в состав Румынии.

Под румынским флагом

Любое насильственное действие, связанное с экспансией куль╛тур, языков, религий, с искусственным изменением этнического состава населения на той или иной территории, рождает траге╛дии. Если не немедленные, то - отложенные. Они срабатывают позже, как мины замедленного действия. И только добровольное, творческое взаимодействие национальных культур способно дать подчас совершенно неожиданные, но жизнестойкие плоды. Приднестровье было заселено пусть и осколками, зато осколка╛ми старых, а, следовательно, исторически мудрых народов. Са╛мыми опасными соседями для таковых, как правило, являются государства относительно молодые, не обремененные многове╛ковым государственным опытом, не умеющие еще окончательно определить своих границ, ущемленные многолетней оккупацией, а потому часто бездумно рвущиеся за пределы собственного на╛ционального тела, как стремительно растущий ребенок рвется из ставшими короткими штанишек.

Румыния стала государством именно с таким названием толь╛ко в 1862 году, после слияния Валахии и Молдовы, расположен╛ными по западную сторону Прута. (Кстати, нынешняя терри╛тория между Днестром и Прутом, называющая себя Молдовой, исторически таковой не является. Это - Бессарабия. Молдавское же княжество располагалось совсем в другом месте - на северо- востоке нынешней Румынии.) Призошло это благодаря России, которая заключила по этому поводу ряд секретных соглашений с Австрией, Венгрией и Англией. Россия же добилась для Румы╛нии в 1878 году полной независимости, настояв на присоедине╛нии к новому православному государству Северной Добруджи и островов Дунайской дельты.

Но не прошло и пятидесяти лет, как румыны "отблагодарили" своих благодетелей и союзников по первой мировой войне, внача╛ле оголив фронт, а затем приступив к аннексии Бессарабии. С этой целью в Кишиневе был создан Совет страны ("Сфатул Цэрий"), который поначалу провозглашал свою поддержку Временному Правительству России и заявлял, что не мыслит существования Бессарабии вне Российской Республики. Совет был создан факти-чески без участия народа. Из 120 мест в "Сфатул Цэрий" лишь 30 было выделено крестьянам, а рабочим - ни одного. Остальные места были поделены между военными и чиновниками.

Среди первых деяний Совета - запрет митингов, демонстра╛ций и сходок, а также объявление себя единственной правомоч╛ной властью края. 2 декабря 1917 года было объявлено о создании Молдавской Народной Республики в составе России. Постепенно из Совета его лидерами были выведены все неугодные депутаты и таким образом расчищен путь румынской оккупации Бессарабии.

Надо сказать, что даже в таком "процеженном" составе "Сфа- тул Цэрий" не поддерживал объединение с Румынией. Однако его верхушка с этим мало считалась. В результате 6 января 1918 года румынские войска перешли Прут и открыли военные дей╛ствия против России. А съезд крестьян Молдавской Республики, потребовавший вывода румынских войск, был просто-напросто расстрелян. Кроме того, были расстреляны те депутаты Совета, которые также выступали против румынской оккупации.

Тем не менее, несмотря на свою тогдашнюю слабость, в февра╛ле 1918 года Красная Армия разгромила румынскую армию сразу в двух направлениях - в районе города Резина, расположенного как раз напротив (через Днестр) Рыбницы, и недалеко от Бен╛дер - у села Кицканы. После этой победы был подписан мирный договор, по которому Румыния в течение двух месяцев обязалась сократить свои войска до десяти тысяч и на территории Бесса╛рабии больше не появляться. Однако, не успел этот срок мино╛вать, как румыны пропустили через свою территорию немецкие войска, воевать с которыми в тот момент Красной Армии было не под силу.

В результате усеченный "Сфатул Цэрий" в составе всего лишь 46 человек принял решение о присоединении к Румынии. При этом Бессарабия (нынешняя Молдова) не получала вообще ника╛кой автономии, а следовательно - никакой государственности. Это решение было утверждено в октябре 1920 года на перего╛ворах в Париже с участием Великобритании, Франции, Италии, Японии и Румынии. Советских представителей в Париже не было, поэтому вполне естественно, что Россия и Украина с этим решением не согласились.

Забегая вперед, нужно отметить, что Парижский протокол был принят с такими нарушениями международного права, что даже участники этих переговоров - японцы - его не ратифи╛цировали. То есть, он так и не обрел международной правовой силы. Его не признали в целом ряде европейских государств, а также и в Соединенных Штатах. Силовое отторжение Бессарабии от России было настолько очевидным, что Румыния лишилась всякой международной поддержки. Поэтому возврат Бессарабии в состав тогдашнего Советского Союза в 1940 году, в отличие от оккупации Прибалтики, не вызвал никакой международной ре╛акции. Более того, сам королевский Сенат Румынии 27 июня 1940 года принял решение о возврате Бессарабии Советскому Союзу.

Однако можно предположить, что это решение было вынуж-денным. Фашистский режим Антонеску ничего не собирался отдавать. Более того, в среде румынского военного командова╛ния зрели планы оккупации Транснистрии (восточной земли между Днестром и Бугом), что подтвердилось ровно через год, когда румынские войска вместе с войсками гитлеровской Герма╛нии перешли Прут. Но в 1940 году Румыния, как союзник Гит╛лера, не могла противиться договору, заключенному Молотовым и Риббентропом. Кроме того, легко предположить, что диктатор Антонеску и король Михай были осведомлены о планах Гитле╛ра, поэтому сразу после того, как румынская администрация и румынские войска покинули Бессарабию, они начали готовиться к войне, которая грянула ровно через год.

А советские войска, перешедшие Днестр, не встретили ника╛кого сопротивления. Население Бельц, Бендер, Аккермана и даже Кишинева встречало их цветами, и это является лучшим дока-зательством того, что из жителей Бессарабии сделать румын не удалось.

Впрочем, стояла ли такая цель вообще? Судя по многочис╛ленным документам и свидетельствам современников, режим Антонеску относился к Бессарабии, как к своей колонии, а к ее жителям - как к порабощенному народу. Впрочем, чтобы не быть голословным, мне хочется привести один любопытный документ - выдержки из "Меморандума группы бессарабских сенаторов и депутатов парламента королю Румынии Фердинан╛ду 1". Он датирован июлем 1924 года. Но самое интересное, что в числе прочих его подписали пятеро бывших депутатов "Сфатул Цэрий" (включая его председателя К. Стере и секретаря И. Бузду- гана), из чьих рук Румыния Бессарабию, фактически, и получила. Вот эти выдержки:

"Сир!

Мы, нижеподписавшиеся сенаторы и дупутаты в количестве 29 человек из числа избранных от Бессарабии в парламент, обра╛зующие тем самым большинство представителей этой провин╛ции в парламенте и являющиеся таким образом единственными в праве говорить от ее имени, чувствуем себя обязанными, как уполномоченные нашего народа и как граждане, верные стране и Короне, довести до сведения Вашего Величества отчаянное поло-жение, в котором оказалась провинция, представляемая нами.

После напрасного ожидания привлечь внимание Правитель╛ства Вашего Величества как заявлениями в парламенте, так и публичными выступлениями, к которым, несмотря на суровость осадного положения, примкнули тысячи граждан Бессарабии, мы вынуждены искать этим путем поддержку Короны как символа национального единства, ибо умолчание при создавшихся ныне обстоятельствах равно исторической ответственности перед национальной катастрофой, которую считаем неизбежной, если дела в Бессарабии не будут подвергнуты срочным изменениям.

Ваше Величество знает, при каких тяжелых для нашей стра╛ны обстоятельствах Бессарабия выразила свою волю объединить свою судьбу с судьбой всего нашего рода.

Бессарабский народ видел в присоединении единственное сред-ство обеспечить себе как нормальное национальное развитие, так и политическую свободу и социальную справедливость. ...Само собой разумеется, что актом о присоединении бессараб╛ский народ выразил свое "право на свободное самоопределение", которое несовместимо с правом на политическое рабство. ...Но, безусловно, что население, которое при царском режиме счита╛лось самым кротким и самым зависимым во всей империи, даже не ожидало, что с ним так жестоко и даже враждебно будут обра╛щаться органы Румынского государства, в состав которого оно вошло по собственному желанию.

...К несчастью, Ваше Величество, уже 6лет Бессарабией управ-ляют таким образом, каким невозможно сегодня управлять даже черными колониями Африки.

Под режимом чрезвычайного положения, без каких-либо гаран-тий прав и свобод, управляемая в течение шести лет незаконно созданными "временными комиссиями", Бессарабия сегодня оказа-лась беспомощной и на пути ликвидации древних сельских общин, которые признавал даже царский абсолютизм и единственно кото-рые придавали нашему народу твердость выдержать вековое иго.

Перед лицом всесильной бюрократии, которая оказалась без-ответственной, бесконтрольной и неконтролируемой в от╛сутствии органов местной автономии и гражданских свобод, население, лишенное любого права и средства законной защиты, фатально оставлено жертвой подавления и угнетения, которые не только делают возможными повседневные принуждения, из╛биения и издевательства, но оставляют безнаказанными даже убийства, совершаемые официальными властями.

Частные случаи подобных эксцессов со стороны властей, каки-ми бы страшными они не были, имеют меньшее значение, нежели та атмосфера беззакония, насилия и административного садиз╛ма, которая настолько давит на все население, что даже самый безобидный гражданин чувствует себя вечно подвергнутым про-изволу и террору...

...Так называемый большевизм в Бессарабии, как и реальный бандитизм, свирепствующий в некоторых провинциях, являют╛ся в большей части прямым результатом особого режима, под ко-торым столько времени ведет свою горькую жизнь эта несчаст╛ная провинция.

Никакой народ не может безропотно подчиниться режиму, при котором любое его право не признается и не уделяется ни╛какого средства законной защиты... Только используя сильное раздражение бессарабского населения положением, в которое оно ввергнуто в течение шести лет притесняющим и угнетающим режимом, Советское правительство смогло позволить себе вы╛двинуть требования на эту исконно румынскую землю.

Сир!

Мы, подписавшие этот меморандум, являемся избранниками бессарабского народа... Большинство из нас представляли нашу провинцию во всех парламентах, избранных после присоединения, а также участвовали в "Сфатул Цэрий" и сыграли решающую роль при голосовании Декларации о присоединении. Лишь чувство ответственности и лояльности по отношению к стране и коро╛не смогло вырвать из нас болезненное свидетельствование, кото╛рое приносим к ступеням трона...

...Когда мы пытаемся поднять свой голос в парламенте с тем, чтобы довести до общественности всю боль народа, избравшего нас, мы подвергаемся оскорблениям, а с министерской скамьи нам бросают ярлыки "плохие румыны" или "чужеродцы". Советники Вашего Величества даже не дают себе отчета, что принося по-добные обвинения большинству представителей Бессарабии (в парламенте), тем самым объявляют эту провинцию чужеродной и оправдывают все поползновения извне.

Сир!

Нынешний режим в Бессарабии не может быть сохранен! Бес-сарабия не может и не желает больше его терпеть!

...Только благодаря чрезвычайному режиму, который превра╛тил эту страну в ад, только благодаря системе притеснения и угнетения, которая топчет чувства и устремления народа, гордого и желающего свободы и справедливости, только надруга╛тельством "основ" присоединения, установленных Декларацией от 27 марта 1918 года и принятым румынским правительством "от имени румынского народа и короля Румынии", а также пре╛небрежением всеми гарантиями, предусмотренного договорами, был порожден "бессарабский вопрос", который может стать фа╛тальным для нашего национального будущего...

Мы не можем больше терять время!

Хватит шестилетнего опыта!

Народ Бессарабии в отчаянии!

С осознанием выполненного долга граждан и лояльных поддан╛ных Вашего Величества просим Вас, Сир, принять наше покорное уверение в верности и преданности, и остаемся зависимыми и приклоненными слугами Вашего Величества".

И все. И 29 подписей недавних самых яростных сторонников присоединения Бессарабии к Румынии. Стоит обратить внима╛ние и на термин "бессарабский народ", используемый депутата╛ми, и на ярлыки "чужеродцы" и "плохие румыны", с которыми мы еще столкнемся. Но уже не в румынском парламенте 1924 года, а в Верховном Совете Молдавии в 1990-м.

Этот меморандум не вызывает никаких иных чувств, кроме боли. Боли за трудолюбивый, но несчастный народ, который на протяжении длительного исторического времени всегда попадал из огня да в полымя, из одной империи - в другую, из рук одного диктатора - в руки другого, не менее жестокого. И если уж элита бессарабского народа писала такие отчаянные письма королю, то что говорить о простых крестьянах и горожанах, которые ника╛ких писем не писали.

Понятно, что большинство населения правого берега после всего пережитого встречало Красную Армию, как армию-осво-бодительницу. Об этом в один голос говорят многочисленные свидетели той встречи - прошло-то всего чуть более семидесяти лет. Тем страшнее предательство Сталина. Масса людей, особен╛но в западных районах Бессарабии, была арестована и сгинула в лагерях. Призванные в армию бессарабцы в самом начале во╛йны были из нее изгнаны. Многие из уцелевших оказались затем в румынской армии и воевали против Советского Союза. Не за╛хотевшие воевать на стороне румынских и немецких фашистов скрывались, ожидая возвращения советских войск, вливались в их состав и воевали до победы. Но и многим из них впоследствии не удалось избежать лагерей.

Государства и фантомы

Впрочем, преступления сталинского режима хорошо извест╛ны и мне бы не хотелось сейчас на них останавливаться. Тем бо╛лее, что совершались они на обоих берегах: в Приднестровье чуть раньше, в тридцатые годы, а в Бессарабии позже - в сороковые. Гораздо важнее пройти по "минному полю" сталинской нацио╛нальной политики, взорвавшему мир на берегах Днестра через много лет после смерти самого диктатора.

Складывается впечатление, что административные границы внутри СССР наносились не просто произвольно и бездумно, а были тщательно продуманы. Но продуманы таким образом, что╛бы непременно взорваться в случае распада страны. Конечно, когда при Ленине, при Сталине, а позже и при Хрущеве проводи╛лись административные границы, вряд ли вожди рассчитывали на будущий распад единого государства. Возможно, им это и в голову не приходило. Тем не менее, многие границы были нанесе╛ны на карту СССР без учета исторических и национально-куль╛турных особенностей регионов.

Справедливости ради надо заметить, что подобные же "мины замедленного действия" оставляли после себя англичане и фран╛цузы в Африке, нарисовав там такие границы между государ╛ствами, которые время от времени взрываются до сих пор. Так же поступили англичане в Азии, видимо, навечно стравив между собой Индию и Пакистан. Им же принадлежит почетное автор╛ство конфликта в Палестине, где евреи и арабы, жившие многие десятилетия мирно, теперь никак не могут поделить прижатый к морю клочок земли, немногим по своей величине превосходя╛щий Приднестровье.

Мы же сталинские "подарки" начали получать с задержкой в 60-70 лет. И получили Нагорный Карабах, Абхазию, Южную Осе╛тию, Приднестровье. Подобных "мин замедленного действия" на территории бывшего Советского Союза еще много.

Уже после окончания гражданской войны, когда началось де-ление страны на республики, напрочь был проигнорирован опыт царской России, умудрявшейся удерживать национальные окра╛ины в мире в течение столетий. Сложившийся в восемнадцатом веке Новороссийский край был фактически упразднен, а его тер╛ритория поделена между Российской Федерацией и Украиной. Таким образом, сам термин "Новороссия" был выведен из упо╛требления и о нем по сей день напоминает только город Ново╛российск, раположенный вдали от Приднестровья на восточном побережье Черного моря.

12 октября 1924 года сталинский режим объявил о создании Молдавской Автономной Советской Социалистической Респу╛блики, в состав которой вошло все нынешнее Приднестровье и небольшой район современной Украины со Слободкой, Окнами, Ананьевым и Балтой, не имевший никакого исторического отно╛шения ни к Приднестровью, ни к Молдавии. Естественно, что, создавая эту автономию, население не спрашивали. Она была создана исключительно с политическими целями, как плацдарм для будущего возвращения Бессарабии, поскольку в постанов╛лении, предшествовавшем созданию МАССР, говорилось, что ее западная граница должна пролегать по Пруту и Дунаю, включая земли, захваченные Румынией.

Для того, чтобы новую автономию можно было назвать мол-давской, власти прибегли к чудовищной фальсификации. Было объявлено, что здесь проживает почти 60 процентов молдаван, хотя уже через год, после переписи, эта цифра была уменьшена вдвое. Тем не менее - вот парадокс! - эта придуманная Стали╛ным республика стала единственной Молдавией на земном шаре, поскольку вошедшая в состав Румынии Бессарабия была ликви╛дирована как административная единица, а молдавская нация и молдавский язык румынами были признаны несуществующими.

Приднестровье же, несмотря на всю искусственность ситу╛ации, впервые в истории обрело государственность. У него по╛явились своя Конституция, флаг, герб, исполнительные органы власти. Появилась своя историческая столица - основанный еще в 1792 году Суворовым Тирасполь. Единственное, чего не хватало, - права называться собственным именем. Приднестро╛вье получило государственность под псевдонимом "МАССР".

Когда в 1940 году Бессарабия была возвращена Советскому Союзу, Сталин получил возможность окончательно запутать на-ционально-территориальную карту в этом регионе. Южная часть Бессарабии была отдана Украине, в Измаильскую, а затем в Одес-скую область. При этом Буджакская степь, населенная гагаузами и болгарами, была рассечена пополам - северо-западный Буд- жак оказался в составе Молдавии, юго-восточный - в составе Украины. Восточные территории упраздненной МАССР также вернулись на Украину, а западные, куда вошли Каменский, Рыб- ницкий, Дубоссарский, Слободзейский и Тираспольский райо╛ны, а также и сам Тирасполь, были фактически насильственно присоединены к Бессарабии. В результате всех этих территори╛альных махинаций 2 августа 1940 года и была образована новая советская республика - МССР со столицей в Кишиневе.

Ее образование проходило с такими чудовищными нарушени╛ями Конституции Советского Союза и республиканских консти╛туций Украины и МАССР, что считать более чем полувековое су-ществование МССР лигитимным невозможно при всем желании. Во-первых, по Конституции 1936 года СССР имел право прини╛мать в свой состав только новые республики с их сложившимися границами, а не образовывать их. Во-вторых, территории союз╛ных республик не могли быть изменены без их согласия. Такого, даже формально оформленного согласия, нет. В-третьих, реше╛ние об отделениии от МАССР нескольких восточных ее районов было почему-то принято не законодательной властью, а партий╛ной - Политбюро ЦК ВКП (б). Ну и самое главное: по консти╛туциям УССР и МАССР изменение границ этих республик и передача своих земель другим республикам могло быть осущест╛влено только после всенародного референдума. Как не трудно до╛гадаться, никаких референдумов Сталин и не думал проводить. Народ, как всегда, не спросили. Более того, никто не догадался хотя бы сфальсифицировать документы о референдумах. Ника╛ких правовых актов об этом нет в природе.

Тем не менее, когда молдавские парламентарии вместе со сво╛ими прибалтийскими коллегами настойчиво требовали денон╛сации пакта Молотова-Риббентропа - воистину не ведали, что творили. Ведь Молдавия получила свою государственность в составе Советского Союза именно благодаря этому пакту. С его отменой юридически все должно было вернуться на круги своя. Бессарабия, без всякой автономии, должна была стать провинци╛ей Румынии, а Приднестровье - получить назад свою автоном╛ную республику. Впрочем, тогда, видимо, было не до того. Наци╛оналистический угар не оставлял возможности думать.

Некогда было думать, а уж тем более составлять казавшиеся тогда ненужными документы и в 1940-м. Советский Союз сто╛ял на пороге мировой войны. А новообразованной республике предстояло созерцать мирное небо чуть более десяти месяцев.

К постановке не рекомендуется

(Пьеса в одном действии, но со многими актами. В основном - силовыми. Написана самими действующими лицами. К поста╛новке не рекомендуется).

Действующие лица:

Ион Антонеску - генерал, постепенно переходящий в марша╛ла; верховный главнокомандующий и вождь всех румын;

секретарь Антонеску - спокойный, покладистый и исполни-тельный; имя не сохранилось;

профессор Алексяну - губернатор Транснистрии (земли меж╛ду Днестром и Бугом);

дивизионный генерал Ставрат - губернатор Бессарабии;

Ион Петрович - министр культуры Румынии.

Хор на сцене не появляется, так как занят на войне.

Действие происходит с июля 1941 -го по июль 1943 года.

Кабинет верховного главнокомандующего. Пока пустой. Не-большой сквозняк колышет висящую на стене огромную фото-графию в раме: Антонеску и Гитлер принимают парад. Рядом на расшитом золотом ремне болтается большая сабля. За пись╛менным столом, покрытым зеленым сукном, притаилось кресло с высокой спинкой. На спинке висит генеральский мундир. Звонит телефон. Вбегает секретарь и хватает трубку.

Секретарь: Слушаю вас, господин Алексяну. Нет, генерала пока нет в кабинете, но встреча не отменяется. Он вас ждет. Так точно. Ровно в шестнадцать часов.

Секретарь кладет трубку и быстро оглядывает кабинет. Смахивает пылинку с мундира и собирается выйти, но не успе╛вает. На ходу вытирая руки, стремительно входит Антонеску.

Антонеску: Нет, подождите, будете стенографировать. Мне тут как раз пришли некоторые мысли.

Секретарь (вытягивается в струнку): Господин генерал! Зво╛нил дивизионный генерал Ставрат. Спрашивает, что делать с до╛рогами? После боевых действий они разрушены.

Антонеску (надевает мундир): Я же приказал восстановить дороги за счет населения. За счет нерумынского населения, раз-умеется. Этот Ставрат явно не справляется. Почему мой брат Адольф построил дороги за считанные месяцы? Почему? А Ставрат даже не знает, как к этому подступиться. Вызовите его ко мне.

Секретарь: Слушаюсь, господин генерал. (Приготовился за-писывать).

Антонеску (снимает со стены саблю и становится в позицию): Пишите. 17 июля 1941 года я решил, что нужно больше расстре-ливать. При самом незначительном сопротивлении со стороны населения - расстреливать на месте. Фамилии казненных обя-зательно опубликовать. Пусть все знают, что мы играем всерьез и по-крупному.

Секретарь: Это относится к населению Транснистрии?

Антонеску: К населению Транснистрии - в первую очередь. А население Бессарабии нужно подвергнуть тщательной провер╛ке. Подозрительных и тех, которые выступают против нас, нужно уничтожать.

Секретарь: Евреи относятся к подозрительным?

Антонеску: А как же? Ни один еврей не должен оставаться в селах и городах, их следует интернировать в лагеря...

Раздается стук в дверь. Входит губернатор Бессарабии Став- рат.

Антонеску: Странно, господин генерал! Вас еще не успели вызвать, а вы уже тут как тут. Вечно вы не даете мне выразить мысль до конца.

Ставрат: Но, господин маршал, вы приказали восстановить дороги средствами нерумынского населения, но при этом прика╛зали выслать за Днестр всех ненадежных.

Антонеску: И что?

Ставрат: Честь имею сообщить вам следующее: будучи ин-формирован некоторыми префектами, что имеются села нацио-нальных меньшинств - русские, украинские, гагаузские, - ко╛торые не включаются в ритм сегодняшнего дня, не подчиняются сразу полученным приказам и особенно при выполнении трудо╛вой повинности, встал в тупик.

Антонеску: Но я же приказал отправлять таких за Днестр! А евреев можно прямо в Днестр.

Ставрат: Ваш приказ выполнен, господин маршал! Но теперь некому восстанавливать дороги.

Антонеску: Пусть восстанавливают бессарабцы. Им можно. Или вы думаете, что они уже стали настоящими румынами?

Ставрат: Ни в коем случае, господин маршал. Разрешите идти? (Получив разрешение, Ставрат уходит).

Антонеску (секретарю): Ничего сами не могут. Так на чем я остановился?

Секретарь: На евреях.

Антонеску: Ах, да. Вечно они крутятся под ногами. В лагеря! Особо опасных - расстреливать.

Раздается стук в дверь. Входит губернатор Транснистрии Алексяну. Антонеску, не спеша, вешает саблю на стену. Кивает секретарю, чтобы вышел.

Антонеску: Садитесь, господин Алексяну. Рад вас видеть. Го-ворят, у вас хорошие новости из Транснистрии.

Алексяну: Положение в Транснистрии очень хорошее. Полный порядок. Мы, господин маршал, работаем там с мыслью, что вла╛деем этой областью твердо и окончательно.

Антонеску: То есть румынская нация завладела ею.

Алексяну: Это зависит только от вас.

Антонеску: Зависит не только от меня, но и от всего румын╛ского государства. Действуйте там так, будто власть Румынии установилась на этой территории на два миллиона лет. Что будет потом, увидим.

Алексяну: Именно это я и хотел услышать от вас.

Антонеску (чуть приглушив голос): Я же вам сказал, что ника╛кого политического заявления в отношении Транснистрии сде╛лать сейчас не могу.

Алексяну: Каждый знает, что должен действовать так, словно между Бугом и Днестром все установилось окончательно.

Антонеску: Так мы должны действовать на Днестре, работать там так, словно на миллион лет вперед. Не ждите, чтобы мы де╛лали какие-либо заявления по этому поводу, ибо мы не должны их делать.

Алексяну: Мы это обсуждаем среди нас...

Антонеску (после некоторой паузы): А население помогает в проведении сельскохозяйственных работ?

Алексяну: Я не доволен этой помощью населения... Мы оказа╛лись перед фактом, что должны выводить людей на работу насиль╛но. Вывели их насильно, и теперь они начали выходить, ибо мы в этом нуждаемся. Я просил в одном из своих донесений, чтобы в отношении жандармерии нам разрешили перестроить систему ад-министрирования в Транснистрии. Сегодня мы остро нуждаемся в жандармах, которые бы принуждали людей выходить на работу. Когда вы установили порядок администрирования, в августе, ар╛мия была занята в Одессе. Сейчас у нас достаточное количество во╛йск в Транснистрии, которые бездействуют. Мы с армией работаем в полном согласии и между нами установлена полная гармония.

Антонеску: Вы там - полный хозяин. Если обстоятельства там изменились, делайте так, как находите нужным. Вы должны выводить людей на работу даже кнутом, если не понимают иначе. Если в Транснистрии дела пойдут плохо, вы будете отвечать. Ос╛нова там - земледелие. Если крестьянин не выходит на работу, выгоняйте его даже пулей. Для этого вы не нуждаетесь в моем разрешении.

Алексяну: Я вас понял, господин маршал!

Антонеску (вдруг вытягиваясь во весь рост, с враз побронзо-вевшим лицом): Превыше их интересов стоят интересы румын╛ского государства! И эти интересы требуют, чтобы мы выкачали из Транснистрии как можно больше для покрытия экономиче╛ских нужд войны, и особенно для проведения будущих опера╛ций, чтобы мы могли прокормиться за ее счет!

После ухода Алексяну, Антонеску сидит некоторое время в за-думчивости, даже в полной отрешенности. Легкий сквозняк по- прежнему играет с фотографией на стене. Раздается осторож╛ный скрип двери. Антонеску вскакивает и хватается за кобуру. Входит секретарь.

Антонеску: Я вас когда-нибудь застрелю. Вечно вы крадетесь в кабинет, как бессарабец.

Секретарь (испуганно): Но, господин генерал...

Антонеску: Опять! Вы забыли, что я уже маршал! Ладно. На чем мы там остановились?

Секретарь: Особо опасных - расстреливать...

Антонеску: Никаких сомнений. По левую сторону Днестра - одни враги. В Дубоссарах - враги. В Тирасполе - враги. В Одес╛се - враги. Даже Кишинев кишит врагами. Расстреливать, рас-стреливать и еще раз расстреливать!

Стук в дверь. Входит министр культуры Петрович.

Петрович: Господин маршал! Имею честь доложить, что при╛каз о запрещении разговаривать в публичных местах на неру╛мынском языке выполняется безукоризненно.

Антонеску: И что, все уже выучили румынский?

Петрович: Кто не выучил - либо молчит, либо учит язык в тюрь-ме. Два года в камере - достаточный срок, чтобы выучить язык.

Антонеску: А как обстоят дела с искоренением чужеродных традиций?

Петрович: Русских фуражек больше никто не носит.

Антонеску: Очень хорошо... Все должны понимать, что мы ве╛дем в Транснистрии титаническую борьбу... Не секрет, что я не намерен упускать из рук то, что приобрел. Транснистрия станет румынской территорией, мы ее сделаем румынской и выселим всех иноплеменных. Во имя осуществления этой цели я готов вы╛нести на своих плечах все тяжести...

Петрович: Господин маршал, сделанные вами заявления отно-сительно Транснистрии наполнят радостью все румынские серд╛ца.

Антонеску: Пока я не могу этого сделать...

Петрович: Наши рубежи - это рубежи застенчивого чело╛века, который всегда только то и делал, что защищался. Может быть настал момент перейти к экспансионистской политике.

Антонеску: Нет такой силы, которая могла бы нам помешать!

(Занавес)

Р. S. Все диалоги и монологи приведены дословно по докумен╛там, сохранившимся в Центральном Государственном Архиве Республики Молдова.

Память на крови

Сила, конечно, нашлась. И румынские войска вместе с Анто╛неску были вышвырнуты и из Транснистрии, и из Бессарабии. Но та война еще долго напоминала о себе. Даже через десять, пят╛надцать лет после ее окончания вся приднестровская земля жила ею, дышала ею. Война сумеречно шлялась по приднестровской степи и по разрушенным улицам городов в обличье тысяч калек и инвалидов, в обличье тысяч сирот, в обличье десятков тысяч уве╛шанных орденами и медалями мужиков, долго, мучительно долго отходивших от военных реалий.

Мальчишки еще в конце пятидесятых, играя, естественно, только в войну, запросто пользовались настоящими военными развалинами, прятались в еще не занесенных временем окопах, находили и взрывали настоящие мины и снаряды. Многие и по╛гибли. Война догоняла новые, уже не военные, поколения детей и безжалостно расправлялась с ними.

Навсегда врезались в память ряды безногих калек, просивших милостыню на дороге к тираспольскому рынку. Тираспольский театр, одно из красивейших сооружений довоенной архитектуры, до середины шестидесятых стоял в руинах. Из крыш одноэтаж╛ных самостроев то тут, то там вылезали служившие перекрытием крылья сбитых немецких самолетов. Днестр кишел воронками от бомб и снарядов. Подбитые корабли и баржи еще десятилетиями высовывали свои носы на его отмели, то исчезая на дне во время наводнений, то вновь появляясь на поверхности. А головы детей были забиты рассказами взрослых о разбомбленных беженцах на Бендерском мосту, о пожарах и расстрелах.

Приднестровье бомбили в первый же день войны. А затем, почти без сопротивления, сюда вошли немецкие и румынские войска. Память о пребывании румын в Приднестровье - шест╛надцать тысяч расстрелянных в Дубоссарах. Память о пребыва╛нии румын в Приднестровье - "маленький", на десять тысяч человек, Бабий Яр в Тирасполе. И могло ли быть иначе, если еще в сентябре 1941 года на заседании правительства Румынии Ан╛тонеску заявил буквально следующее: "Рискуя быть непонятым некоторыми традиционалистами, которые, возможно, имеются среди вас, я выступаю за насильственную миграцию всего еврей╛ского элемента Бессарабии и Буковины, его нужно выставить за пределы наших границ. Также я за насильственную миграцию украинского элемента, которому здесь нечего делать... Меня не волнует, войдем ли мы в историю, как варвары. Римская импе╛рия совершила целую серию варварских актов по отношению к современникам, и все же она была самым величественным поли╛тическим устройством. В нашей истории не было более подходя╛щего момента. Если нужно, стреляйте из пулеметов".

Гитлер отдал Антонеску контроль над Бессарабией, где было создано одноименное губернаторство, а также над всей террито╛рией между Днестром и Днепром, на части которой (между Дне╛стром и Бугом) было образовано некое формирование под на╛званием Транснистрия, куда попало и Приднестровье. Известно, что Антонеску требовал возможности контролировать террито╛рию вплоть до Дона и Кубани. Поэтому то и дело всплывавший в начале девяностых в Кишиневе лозунг "За великую Румынию от Дуная до Волги" не кажется столь уж анекдотичным. Но види╛мо, Гитлер посчитал требования Антонеску чрезмерными, и тому пришлось ограничиться Днепром.

Но самое примечательное, что нашествие румын в Придне╛стровье началось фактически с приказа о... языке. По этому при╛казу запрещалось:

- гражданским служащим разговаривать во время службы на чужом языке;

- лицам, служащим на частных предприятиях общественно╛го пользования, разговаривать на чужом языке при публике, кото╛рую они обслуживают;

- персоналу торговых предприятий говорить на чужом языке во время торговых операций;

- учащимся разговаривать на чужом языке, за исключением языков, преподаваемых в лицее (то есть, помимо румынского, на немецком).

Этим же приказом под страхом тюремного заключения почему-то было запрещено носить русские фуражки.

То есть, налицо была попытка силовой экспансии румынско╛го языка на русскоязычную и многонациональную землю. И это поверх сталинской путаницы с границами и на фоне истребле╛ния и изгнания коренного приднестровского населения. Стоит ли удивляться лозунгу начала девяностых "Чемодан-вокзал-Рос- сия"? Стоит ли удивляться уже упоминавшейся надписи на пар╛ламенте Молдавии "Русских - за Днестр! Евреев - в Днестр!" Как и плакатам на троллейбусах, на которых утверждалось, что пять лет даются не для изучения языка, а для того, чтобы "вы убрались отсюда". Все это пришло оттуда, из фашистской Румы╛нии. Все это пришло из времени, когда от приднестровских горо╛дов оставляли лишь руины, а уцелевшее население превращали в рабов без права на собственный язык.

Нет, приднестровцы - не "манкурты". Они-то как раз все хо╛рошо помнят. Их память густо замешена на крови.

Из писем Мартину

"...Все чаще вспоминаю то маленькое уютное кафе под тен╛том. Ты, Мартин, верно угадал мою слабость - что может быть лучше чашечки кофе на берегу реки! Тем более такой реки, как Рейн. Именно из-за Рейна я сейчас то кафе и вспоминаю. Ког╛да я глядел на его воды, в голову закралась совершенно сумасшед╛шая мысль о том, что удивительный Базель с его старинными улочками - всего лишь некое бутафорское приложение к исто╛рии. Причем, приложение немое и ничего не ведающее. Что бы ни говорили экскурсоводы, вызубрившие назубок все даты и события, к истории города это не имеет никакого отношения. Истинную историю знает только Рейн, но она навечно погребена на его дне или унесена вместе с водой в Северное море, где и разлетелась штормовыми брызгами - не собрать. Людям же доступны толь╛ко мифы.

История, дорогой Мартин, - это собрание мифов. Не знаю, чем это вызвано. Может быть, так людям проще. А может и вы╛годнее. Причем, мифологическое мышление столь заразно, столь скоро подчиняет себе людей, что не дает им, бедным, даже воз╛можности подумать. И стоит ли в таком случае пытаться до╛копаться до истинного положения вещей, стоит ли рыться в историческом хламе, если все равно правда никому не нужна. Нуж╛ны мифы. Желательно красивые. Желательно благородные. Но ни в коем случае не правдивые. Правдивые никому не нужны. От них отвернутся, не дослушав.

Но наивно было бы думать, что мифы придумывают от╛дельные люди. Это не совсем так. Мифы всегда овеяны дыханием времени. Время порождает коллективные желания. А уже жела╛ния порождают мифы. Поэтому, если тебе, Мартин, вдруг при╛дет в голову нелепая идея придумать миф, не соответствующий устремлениям толпы, - даже не старайся. Ничего не выйдет. Тебе не поверят. Не поверят и в том случае, если ты настолько глуп, чтобы выискивать никому не нужную правду.

Мифы - уникальное средство. Они запросто способны фа-шистов превратить в демократов, ястребов - в голубей, воров сделать филантропами, а убийц - жертвами. И войны выигры╛вают мифотворцы, а проигрывают - правдолюбцы. Мир так устроен. Почему? Не знаю.

Я вот теперь приезжаю в свою родную редакцию "Литератур-ной газеты" прямо из приднестровских окопов и стараюсь чест╛но писать то, что увидел. И что ты думаешь? Люди, которые не покидали своих кабинетов, лучше знают, как там, на фрон╛те, обстоят дела. И рассказывают мне, как надо правильно пи╛сать. Если я не соглашаюсь, они и для меня находят интересные мифологические прозвища. Спервоначалу, честно тебе, Мартин, скажу - обижался. Горячился. Никак не мог понять, почему мои коллеги считают недавнего первого секретаря ЦК Компартии Молдавии Мирчу Снегура демократом, а недавнего директора завода, исключенного тем же Снегуром из партии Игоря Смир╛нова - отъявленным коммунистом. Я не мог понять, почему Народный Фронт Молдавии, переписавший свою программу у Ан╛тонеску и Геббельса, они считают демократическим, а рабочих, не пожелавших по этой программе жить, - сплошь коммуниста╛ми. Не мог понять. И был не прав. Потому что еще не успевал отходить от увиденного на войне, и не мог сообразить, что стал уже свидетелем нового этапа в развитии мифотворчества. Если раньше мифы создавались во след реальной истории, то теперь они побежали впереди нее. И что бы не происходило, оценка или, правильнее сказать, окраска уже была готова заранее. Так было удобнее. Понятнее. Правду хоронили еще до ее появления на свет. "Демократическое" упрощение происходящих событий - обрат╛ная сторона фашизма.

Вот я и думаю, дорогой Мартин, стоит ли убиваться, пыта╛ясь понять суть происходящего, если все объяснено заранее? Пи╛сать историю можно, не выходя из комнаты. Правда всегда всту╛пает в противоречие с интересами и даже с мечтой. И поэтому они ее побеждают. Правда валяется в грязи. А мечты возносятся вверх и обрастают красивыми мифами. Вот и все. И не стоит копья ломать. То бишь перья.

Но когда перед глазами всплывают заваленные убитыми людь╛ми Бендеры, когда мне снится кровь Дубоссар, перемешанная с со╛ком раздавленных слив и абрикосов, когда трупный запах от дво╛рика Парканского морга, куда свозили расстрелянных, проникает даже сквозь дверь моей московской квартиры, я опять начинаю сомневаться. Ведь кто-то же должен за них все сказать. Даже если сегодня это никому не нужно. Кто-то должен. И пишу. И сно╛ва остаюсь в дураках. Потому что живу вопреки мифам.

Р. S. Мартин, в последнем письме ты сообщаешь, что наша сумасбродная красавица Мэри собирается вместе с группой швей-царских журналистов приехать в Приднестровье. Отговори ее, Бога ради. Не сочти меня ретроградом в области женской эман╛сипации и прочей феминизации, но не женское это дело. Впрочем, вам виднее.

Ефим".

IV. ТЕАТР НЕЗАВИСИМОСТИ

Бесприданница

По улицам носили гроб.

Гроб носили уже вторые сутки кряду Забившись в подворот╛ни, боязливо выглядывая из-за штор, не решаясь приоткрыть не только окна, но даже форточки, город широко раскрытыми от ужаса глазами поглощал зрелище, удивительным образом напо╛минавшее черно-белые кадры кинопленки из жизни Германии тридцатых годов. Те же перекошенные, без единой мысли в гла╛зах, лица. Те же лозунги ненависти. Те же призывы к мести. И медленно проникающий во все поры сознания страх.

Толпа молодых людей с криками и причитаниями отмеряла круги вокруг собора, расположенного в скверике, в самом центре Кишинева, выкатываясь время от времени на центральный про╛спект. Строго смотрел со своего постамента герой молдавского народа Штефан чел Маре (Стефан Великий), видимо, недоумевая, почему эти люди, христиане, которые, подходя к нему, осеняют лоб крестным знаменьем, не предадут тело погибшего земле.

Ближе к сумеркам народу еще прибавилось. Два десятка неиз-вестно откуда прибывших автобусов изрыгнули сотни молодых людей, немедленно влившихся в беснующуюся толпу. И слухи, один безумнее другого, наполняли столицу, неведомо как про╛никая в закрытые обывателями двери, парализуя волю живот╛ным страхом. Гроб с покойником, нервно подергиваясь, рывка╛ми плыл над толпой, заливавшей собой все пространство между площадью Победы и бульваром Негруцци.

Едва стемнело, как над головами взвились факелы. И мрачное похоронное шествие взорвалось тысячеголосым ревом. Демон-странты крушили витрины, избивали случайных, не успевших спрятаться прохожих, обдирали руки о гранитные цоколи домов, словно хотели крови любой ценой. И тогда над головами взор╛вался лозунг: "Кровь за кровь!"

А случилось вот что. Молдаванина Руслана Боянжиу сбила ма-шина. Милиция задержала шофера и установила, что он был в не-трезвом состоянии. Предстоял суд. Что же касается несчастного Руслана, то его нужно было просто похоронить по-человечески. Но ему не повезло. Его смерть совпала с лихорадочным поиском героев, способных стать знаменем национального возрождения. Поэтому было объявлено, что Руслана убили русские. А гроб пре╛вратили в знамя и таскали его по городу.

Кстати, позже в здании суда, куда набилась толпа народноф- ронтовцев с целью устроить еще один националистический ми╛тинг, неожиданно выяснилось, что шофер-то вовсе и не русский, а тоже молдаванин. Растерянные патриоты какое-то время не могли прийти в себя. В зале повисла тишина неопределенности. Но уже через мгновенье из чьих-то уст вылетела фраза:

- Кого вы судите? Молдаван нельзя судить!

Но это, повторяю, было потом. А в те дни, покуда продолжа╛лись факельные шествия, упорно распространялся слух, что Рус╛лана убили русские. И не просто убили, а еще и выкололи глаза, вырвали язык и оставили записку: "Ты хотел иметь свой язык - получай".

Мы позабыли однажды, что Слово и Бог - синонимы. И вы╛росли на утверждении: язык - средство общения. И все. Но формула - она и есть формула, поэтому в повседневной жизни о ней никто не думает. И правильно. Потому что любая форму╛ла мертвеет на глазах сразу же после ее выведения. А бывает и хуже - становится собственной противоположностью. Если хо╛чешь общаться, язык будет средством общения. А нет - он ста╛нет средством разобщения. Что и произошло.

Что с того, что мы знаем формулу воздуха? Что нам эта фор╛мула? Станем ли мы ее произносить, как заклинание, перед тем, как вдохнуть? Нет, мы просто дышим, не задумываясь. Язык - тоже часть воздуха. Язык - средство дыхания.

Но с конца восьмидесятых в Молдавии, как и во многих дру╛гих республиках, языку стали придавать какое-то сакральное, мистическое значение. Создавалось впечатление, что язык сам по себе способен решить все проблемы. Что язык напоит и накор╛мит, сделает слабых сильными и по-настоящему независимыми. То есть, язык сделали средством формирования национального и государственного самосознания. Почему так происходило? Да потому, что новые суверенные государства формировать было более не на чем. Нечем было подтвердить свою государственную состоятельность. Поэтому с помощью языка новые лидеры воз-буждали элементарный племенной инстинкт, за которым пря╛тали неспособность решать как экономические проблемы, так и проблемы государственного строительства. То есть язык не про╛сто стал средством политическим, он был призван прикрывать самые нечистоплотные политические интриги, самые разнуздан╛ные политические программы.

Забегая вперед, можно сказать со стопроцентной уверен╛ностью, что с помощью языка ничего не удалось решить. Даже наоборот. В Грузии, например, раньше грузинский язык знали практически все - наряду с русским он был средством межнаци╛онального общения внутри республики. Теперь же, когда Грузия фактически раскололась на несколько государств, я не уверен, что в будущем он понадобится осетинам или абхазцам, туркам- месхетинцам или чеченцам-кистинцам. Каждый выживает, как может. А Тбилиси, кроме языка, ничего никому дать не в состо╛янии.

Та же история и с Молдавией. Ее обнищавший за десятиле╛тие независимости народ, расползаясь по миру в поисках зара╛ботка и куска хлеба, уже готов говорить на любом языке - лишь бы выжить. Да и что это за независимость такая? Вся внешняя и внутренняя политика ведется под присмотром различных меж╛дународных организаций. Направление реформ определяется со стороны. Даже собственный бюджет принимается под диктовку Международного валютного фонда. В чем независимость? В воз╛можности видеть свой флаг на флагштоке у здания ООН? В язы╛ке? Невольно напрашивается мысль о том, что маленькие страны в современном мире не могут быть независимыми. Они могут только выбирать ту или иную зависимость. Да и то не всегда.

Но маленькие страны, да еще на стадии образования - под-ражательны. Они пытаются все делать, как у "больших". Так ма-ленькие девочки непременно примеряют мамины туфли и шле╛пают по квартире, рискуя упасть и сломать себе ногу. В Молдавии решили, что история недавнего "старшего брата" им как раз впо╛ру. Но подражание всегда хуже оригинала. Оно не способно от╛разить сути того, чему и кому подражает.

Разве не знали новые лидеры, что Приднестровье - чужая земля, щедрый сталинский подарок, и нужно бы с его 800-тысяч╛ным населением поосторожнее? Конечно знали. Но кровь уже ударила в голову. Возможность приобрести то, что тебе никогда не принадлежало - территории и живущих на них людей - не давало и не дает спокойно спать вождям новых империй, не та╛ких больших, какой была российская. И в языке ли дело? В языке ли, если одновременно с принятием закона появились лозунги: "Молдавия от гор до моря" и "Утопим русских в жидовской кро╛ви"? Под языковым прикрытием зарождался новый национал-со╛циализм. Ему требовались враги. Ему требовалась национальная идея. Ему требовались территориальные проблемы. И таковой стала не только приднестровская. 28 ноября 1991 года, выступая в парламенте Румынии, бывший премьер-министр Молдавии Мир╛ча Друк заявил буквально следующее: "Синдром ампутирования никогда не исчезнет. Поэтому считаю необходимым и срочным следующее. Первое - сегодня, завтра Парламент и Правительство Румынии должны высказать свое отношение к референдуму на Украине. Признание строящегося украинского государства воз╛можно лишь после решения проблем, связанных с последствия╛ми пакта Молотова-Риббентропа, то есть после того, как Украина вернет румынские территории, аннексированные советской им╛перией... в противном случае между Украиной и Румынией воз╛никнет новая Северная Ирландия, новый Ливан, новый Кипр". Территориальные претензии к Украине - это только цветочки. В 1992 году Народный Фронт потребовал объявить, что Молдавия находится в состоянии войны с Россией. И отдельные подобные заявления даже прозвучали из уст президента Снегура. Хорошо хоть украинцы и россияне не отнеслись ко всему этому серьезно.

А потом была эта свадьба.

Пробираясь сквозь толпу, мы вначале не поняли, что происхо╛дит. В те дни большое скопление народа на центральной площади Кишинева было явлением обычным. Тем более, у памятника Сте╛фану Великому. Мода собираться и митинговать у его подножия сложилась еще весной восемьдесят девятого после одной из первых демонстраций, сопровождавшейся избиением милиции, поджо╛гом здания МВД и крушением витрин. А после того, как на первом съезде народных депутатов СССР писатель Михай Чимпой обви╛нил русских в том, что они зачем-то организовали покушение на другого молдавского писателя Думитру Матковски, пятачок перед памятником был прочно заблокирован митингующими. Повод на-шелся легко. Газета Союза писателей "Литература ши арта" ("Лите-ратура и искусство") пустила слух, что Стефана хотят снести, а на его место водрузить то ли Ленина, то ли Пушкина, хотя Лениных в Кишиневе и так, надо сказать, было в избытке, да и памятник Пуш-кину, как напоминание о его кишиневской ссылке, стоял в городе уже больше века. Наверное, кто-то этому поверил, вспомнив, что при советской власти, особенно в сталинский период, много чего сносили. И не только памятники. Кроме того, разжигаемая нацио-нальная истерия уже начала приносить плоды. Что там памятник! Отдельные патриоты начали спиливать и выкорчевывать березы вдоль дорог, видя в них символ российской империи.

Так или иначе, но с этого времени площадка у памятника боль╛ше не пустовала. Молодые люди охраняли Стефана день и ночь. При этом почему-то выставив плакаты с лозунгами "Чемодан- вокзал-Россия!", "Русские - вон из Молдавии!", "Россия! Забе╛ри своих заблудших сыновей!" и "Да здравствует Великая Румы╛ния!" К своему ежедневному пребыванию у памятника они так привыкли, что Стефан Великий, видимо, стал им казаться живым участником политического процесса.

В толпе, сквозь которую мы пытались пробраться, много было хмельных, благо щедрые молдавские виноградники еще не устали поить. Много было веселых, но каким-то странным, почти дья-вольским весельем. Наконец, мы увидели, что перед памятником свершается обряд бракосочетания. Им руководил православный священник. Уже не совсем юная невеста красовалась в роскош╛ном белом платье под фатой. Рукава некоторых людей из ее окру╛жения были украшены расшитыми национальным орнаментом полотенцами. И только жених не был ничем украшен. Он стоял с сумрачным и неприступным видом, видимо, не до конца пони╛мая, что происходит.

А происходило вот что. Молдавская поэтесса Леонида Лари, заявив, что возрождение нации дороже собственных детей, раз╛велась со своим русским мужем, с которым нажила двоих ребяти╛шек, и решила выйти замуж за памятник Стефану Великому. Тол╛па все воспринимала всерьез. Священник (как позже выяснилось, это был не просто священник, а еще и депутат Верховного Совета СССР по фамилии Бубуруз) постучал обручальным кольцом по постаменту, затем надел это кольцо на палец Леониде и объявил молодых мужем и женой. Толпа радостно приветствовала новую семью. Оркестр исполнил свадебную молдавскую мелодию.

Временами казалось, что пятисотлетний Стефан готов запу╛стить свой тяжелый крест, который он долгие десятилетия дер╛жал над Кишиневом, в толпу и убежать куда глаза глядят. Но па╛мятники не умеют бегать. И не умеют кричать. Они умеют только грустно смотреть.

Я бы тоже загрустил. Уж очень грустным было это зрелище. А то и страшноватым. Но в тот момент почему-то не выдержал и засмеялся. И в ту же секунду ощутил страшный удар в лицо. Даже не успел сообразить, кто его нанес. В глазах потемнело.

Поэтесса Леонида Лари (она же Любовь Йорга) в 1989 году тоже стала народным депутатом СССР. Во время предвыборной кампании она провозгласила: "Пусть у меня будут руки по локти в крови, но я вышвырну оккупантов, пришельцев и манкуртов за Днестр, я их выброшу из Транснистрии и вы - румыны - насто╛ящие хозяева этой многострадальной земли, получите их дома, их квартиры вместе с мебелью... Мы их заставим говорить по- румынски, уважать наш язык, нашу культуру..."

Для того, чтобы всего этого добиться, нужна была ложь. Круп╛ная ложь. Ложь, соответствующая тогдашней политической моде, соответствующая мировым стандартам. Поэтому в мгновение ока сменившие свою веру комсомольцы и коммунисты, воору╛жившись национальной идеей, родили миф о бедных демократах, преследуемых несметными полчищами Российской империи. А империи уже фактически не было. Да и полчищ - обездоленные приднестровские бабы, взывающие о помощи, и рабочие с пал╛ками - против автоматов. Но "бедным демократам" на первых порах поверили. Так начиналось.

Хотя нет. Начиналось еще раньше. С воровства. Со слова. Го-сударства и народы всегда начинаются со лжи. Ложь - движу╛щая сила истории. Для того, чтобы народ ощутил себя народом, а государство - государством, нужно обязательно пересмотреть все бытовавшие прежде исторические мифы. Ложь меняется на ложь. И в этой лжи, как в колыбели, выпестовывается новое национальное дитя. Поэтому огромная роль в событиях, пред╛восхитивших военное противостояние на берегах Днестра, принадлежит художественной элите Молдавии - писателям, пу╛блицистам, актерам, музыкантам. Но в первую очередь все-таки писателям. И этому есть объяснение чисто профессиональное, цеховое. Каждый писатель, работающий в сфере того или иного языка, кровно заинтересован не только в сохранении, но и в рас╛пространении этого языка. Этот писательский эгоизм понятен и не подлежит никакому осуждению. Проблема только в одном: каким образом язык распространяется. Есть два пути. Первый: создавать произведения такой художественной силы, чтобы люди других национальностей испытывали желание читать их в оригинале. Известно, например, что Мандельштам и Ахмато╛ва изучали древнеитальянский язык только затем, чтобы читать Данте в подлиннике. Гуманитарии разных стран изучают англий╛ский, испанский, немецкий, русский, чтобы без посредничества переводчиков читать Шекспира, Сервантеса, Гете, Достоевского. И есть второй путь - насильственное распространение языка. Этот путь, как правило, бесперспективен. Учить язык, если в этом нет ни гуманитарной, ни социальной необходимости, никто не станет. Но путь этот заманчив.

В годы существования советской власти национальные пи╛сатели решали проблему распространения своих произведений за счет русского языка. Существовали программы поддержки национальных литератур, работали батальоны переводчиков, спускались разнарядки. Если не было достойных писателей и по╛этов - назначали. Потом переводили, прославляли, награждали, постепенно внушая мысль о их гениальности не только читате╛лям, но и самим писателям. И внушили. Так эти писатели вошли в элиту общества. Более талантливые - в общесоветскую элиту. Менее талантливые - в элиту своих республик.

Терять подобный статус мучительно больно. В условиях на-рождавшейся рыночной экономики некоторыми владели иллю╛зии, что их произведения будут затребованы на Западе. Иллю╛зии и оказались иллюзиями. Во-первых, ценность настоящей, а не прикладной, литературы на Западе давно нивелирована. Она интересует только специалистов. А во-вторых, произведения по-давляющего большинства национальных писателей оказались неконкурентоспособными даже в среде подлинных ценителей. А такие в основном жили в культурных центрах России или в круп╛ных городах других республик, где преобладал русский язык.

На фоне этих "неожиданных" открытий национальной ху-дожественной интеллигенции Молдавии не оставалось ничего иного, как способствовать тому, чтобы республика замкнулась в своем культурном пространстве. Если тебя назначили Пушки╛ным, а ты до этого уровня явно не дотягиваешь, то нужно сделать все для того, чтобы тебя с Пушкиным более никогда не сравни╛вали. Но, как выяснилось позже, и это не помогло. Ион Друцэ был талантливым писателем и тогда, когда писал по-молдавски, и остался таковым, когда переехал в Москву и стал писать по- русски. Эмиль Лотяну снимал прекрасные фильмы и на киносту╛дии "Молдова-филм", и на "Мосфильме". Но таких, как Друцэ и Лотяну, даже не единицы. Они чуть ли не единственные. Причем, прочно интегрированные в русскую культуру.

А остальным что делать? Ведь у человека элиты практически нет возможности социальной миграции. Поэтому он в любых обстоятельствах употребляет все силы, чтобы остаться и закре╛питься в своем социуме. Но тут выясняется еще одна напасть: нельзя стать подлинной элитой в несформировавшейся культу╛ре. Молдавский читатель был не способен по достоинству оце╛нить своих писателей и не спешил относить их к элите. Именно по этой причине понадобилось упразднить молдавскую нацию как таковую и объявить ее румынской - в этом случае культур╛ное пространство расширялось и появлялась возможность гово╛рить о полностью сформировавшейся румынской культуре, как о своей.

Однако же, как говорят в России, "пришла беда - отворяй во-рота". Оказалось, что в Румынии уже есть своя элита и в притоке свежих сил с Востока она не очень-то и нуждается. Вот и остался один путь - в политику. А уж если писатель пытается реализо╛вать себя через политику, то он либо не писатель, либо перестал быть таковым.

Может быть, именно поэтому газета писателей "Литература ши арта" дышала такой ненавистью не только к немолдованам, но и к молдаванам, жившим по другую сторону Днестра и не желавшим признавать себя румынами. Е. Тарлапан в своих сти╛хах, напечатанных в газете "Литература ши арта", обрушивался не только на русских, называя их "шовинистами" и почему-то "янычарами", но и на молдаван, не желающих считать себя ру-мынами (стихотворение "Манкуртизация"). А Григоре Виеру в той же газете опубликовал нашумевшие "13 строф о манкуртах". В приблизительном подстрочном переводе они звучат примерно так:

Они наш язык исковеркали, Испортили дойну, и карту! Они, кто сегодня преследуют "Литературу ши арта"! Они осквернили традиции по-варварски злобно и низко! Они, кто сегодня нацелились На журнал "Нистру".

Они придушили, как хищники,

Прекрасные храмы народа!

Они, что народ распинали

На кресте 46-го года!

Они нас гнали в Сибирь, Отнимая землю и кров! Они уводили с подворья Наших овец и коров!

Они вели нас на каторгу

Из-за трех кукурузных початков!

Они наш народ перековывают

На своих наковальнях!

И наши холмы виноградные

Они табаком отравили, Как беспощадные фрицы, Врывались с танком и пушкой! Они, словно в собственном доме, Намечая время и место, Строят свои заводы На плодородной почве.

Они отравляют землю - Этот несчастный источник! Они убивать готовы За алфавит и язык!

Они угождают чужому Солнцем, вином, виноградом! Здороваются по-русски С мамой своей родной!

Им и Стефан Великий Портит архитектуру, Поскольку нам врали с детства, Что не было раньше нас!

И, нам имена исковеркав, На нашем молдавском горбу Они пытаются въехать, В счастливое "завтра" свое! На наших священных могилах Собаками с костью в зубах, Увешав себя орденами, Счастье находят свое!

Они проводят границы По нашим соленым слезам И разрезают их надвое.

Прочь, свора!

Вот так. Самое любопытное, что позже на страницах этой же газеты последовало разъяснение. В нем утверждалось, что сти-хотворение адресовано только молдаванам, которые не хотят быть румынами и мирно живут с "пришельцами". Судя по содер╛жанию стихотворения, это не так. Но сам факт подобного тол╛кования, где молдаванин молдаванам говорит "Прочь, свора!", примечателен.

А рецепт отношений с немолдованами на страницах той же "Литература ши арта" выдал в своем стихотворении П. Карарэ:

Вор в нашем доме,

мы с вором сидим за столом...

...Ты должен говорить ему "брат", но дай ему вместо хлеба кусок динамита.

Словом, те, кому не дано было свидетельствовать, свидетель-ствовали. Те, кому Господь не дал таланта, равного таланту Гете или Толстого, сами назначали себя гениями. А тот, кто попытался усомниться в их гениальности, стал врагом. Словом, Народный Фронт, скроенный по образу и подобию КПСС, исповедующий животный национализм, возглавили, как это ни печально, писа╛тели и журналисты - И. Хадыркэ, Г. Виеру, Д. Матковский, А. Цуркану, В. Нэстасе, Л. Лари. Многолетняя политика искусствен╛ного выращивания национальных литератур, наконец-то, дала свои плоды. Те, кому внушили, что они должны писать, написа╛ли. Стихи и проза большинству из них не принесли всемирной славы. А ведь так хотелось. Впрочем, хотелось, видимо, не изну╛рительного литературного труда. Хотелось стать глашатаями на╛родной воли. А слово здесь, конечно же, лучший помощник.

И это они, писатели, придумали и напечатали в газете "Цара" "Десять заповедей бессарабского румына", словно переписав их у идеологов нацистской Германии. В этих заповедях проповедь национальной исключительности принимает уже гротескные формы. Одна из самых забавных гласит: "Не торопись связать свою судьбу с человеком другой нации. Скрещивание улучшает лишь породу животных. А людскому роду вред наносит. Если же ты создал семью с представителями другого народа, сделай все возможное, чтобы в твоей семье победил твой дух, румынский!"

- Ну вот, приехали! - Сказал Мишка. - А ты говорил: "Па╛риж! Париж!".

В том же августе 1989-го, перед тем, как попасть в Базель к Мартину, мы с приятелем-журналистом Мишей Подорожанским оказались во Франции. Это был наш первый выезд за границу. По стране вовсю гуляли "перестройка" и "демократизация". На-строение было отличное. На всех западных границах и таможнях плененные обаянием и деятельностью Горбачева немцы, францу╛зы, швейцарцы даже не удосуживались заглядывать в наши до╛кументы. Русских, а точнее, советских, в Западной Европе тогда любили (именно в Западной). Поэтому, завидев "краснокожую паспортину", очередная милая пограничница радостно кричала: "О, Горбачефф! О, перестройка!" И пропускала.

Во Францию мы попали вместе с артистами уличных театров, бродившими по разным странам Европы. С ними же и селились в палаточных городках у театральных шатров. Но попасть во Францию и проехать мимо Парижа? Этого мы бы себе не прости╛ли. Поэтому, недолго думая, бросили своих актеров и помчались на машине в Париж. Однако перестройка - перестройкой, а де╛ваться в Париже было некуда. Побродив по бульварам и выпив кофе в маленьком кафе на берегу Сены, стали думать, кто бы нам мог помочь. Знакомых - ни одного. И тогда я придумал:

- А не заехать ли нам в редакцию газеты "Русская мысль"? - Поделился я с Мишкой. - Все же там русские люди. Чего-нибудь подскажут. У меня и телефон есть. К тому же им тоже должно быть интересно: они журналисты и мы журналисты, они о нас пишут, а мы ведь прямо из Москвы, много чего можем расска╛зать.

Мишка отнесся к идее скептически, но делать было нечего.

- Алло! - Набрал я номер. - Мы журналисты из Москвы. Хотели бы встретиться и поговорить.

- А зачем? - Слышу в ответ.

- Ну как же, - тяну я волынку, - мы журналисты и вы жур-налисты, можем много чего рассказать. Вам же интересно, что происходит в Москве.

- А зачем?

Короче, с трудом уговорил. Настроение ухудшилось, но виду не подаю. И Мишке ничего не говорю. Приезжаем. Входим в боль╛шую комнату. Садимся. И тут над нами начинается суд. Собрав╛шиеся в комнате русские эмигранты, недолго думая, начали нас обвинять чуть ли не во всех грехах Ленина, Сталина и далее - по списку. Из Москвы? Получите и распишитесь. Вот тут Мишка и произнес:

- Ну вот, приехали!

Мы искренне думали, что мы демократы, а оказалось - пре-ступники. В то время до нас еще не доходило, что можно быть демократом и преступником одновременно. Да если бы даже и доходило? Уж чего-чего, а преступления Сталина только из-за того, что я - москвич, я все равно не собирался на себя брать. Хотели уж убираться восвояси, да тут в комнату заглянула ма╛ленькая женщина, поманила меня пальцем и шепотом спросила:

- Есть хотите?

Я радостно кивнул головой.

Это была Наталья Горбаневская, член легендарной семерки, вышедшей в 1968 году на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию, единственная из присутствовавших в тот момент в редакции, кто реально пострадал от советской власти. Она не обвиняла. Она смотрела понимающими глазами и кормила.

Боль людей за те страдания, что были причинены в сталин╛ские времена, ничего, кроме сострадания вызвать не может. Жи╛телям возвращенной в 1940 году Бессарабии, как я уже говорил, тоже не удалось избежать репрессий. Были и расстрелянные, и сосланные, и посаженные в лагеря. Словом, с ними происходи╛ло все то, что и с другими народами Советского Союза. Вопрос только в одном: причем тут Приднестровье? И почему его жи╛тели должны нести ответственность за преступления Сталина? Если речь идет об ответственности русских, то Приднестровье состоит из русских, как мы уже говорили, всего лишь на двадцать с небольшим процентов. Да и правомочно ли вообще говорить об ответственности наций в веках? В таком случае, нет и не может быть прощения немцам за две мировые войны, унесшей в общей сложности не менее восьмидесяти миллионов, за геноцид евреев, армян, цыган. Не подлежат прощению американцы за истребле╛ние индейцев, грузины - за Сталина и Берию, украинцы - за Бабий Яр, поляки - за депортацию, а литовцы за массовое ис╛требление евреев в 1941-м, когда Красная Армия уже ушла, а не╛мецкие войска еще не пришли. Не подлежат прощению крымские татары за то, что вырезали 50 тысяч "русскоязычных", даже не╛смотря на запрет оккупационной администрации. Не подлежат прощению румыны, вступившие в войну на стороне Гитлера и участвовавшие в массовых расстрелах. Этот список можно про╛должить.

Но виноват ли сегодняшний студент из Гамбурга в престу╛плениях Гитлера? Виноват ли виноградарь из-под Гори в пре╛ступлениях Сталина, который, помимо всего прочего, именно, как написал Виеру, "по слезе" проводил границы? Думаю, что не виноваты. А если речь идет об объединенной вненациональ╛ной ответственности советских людей, то и тут не все сходится. Большинство молдавских "фронтистов" были членами КПСС. Их президент Мирча Снегур вообще дослужился до секретарей ЦК, а тот же Хадыркэ до последнего возглавлял партийную ор╛ганизацию Союза Писателей Молдавии. Поэтому меньше всего в преступлениях советского времени ответственны крестьяне и рабочие с левого берега Днестра. Впрочем, повторяю, ответ╛ственность бывает только индивидуальная, причем, за конкрет╛но совершенные преступления. К национальности это никакого отношения не имеет. Ни к русской, ни к молдавской, ни к совет╛ской.

Попав в переделку у памятника Штефану чел Маре, я отле-живался у друзей. Тем более, что окна их квартиры выходили на центральный проспект, недалеко от площади, и можно было некоторые события наблюдать прямо через стекло. А события были. 7 ноября "фронтисты", возглавляемые Ионом Хадыркэ на╛просились участвовать в праздничной демонстрации. Их прось╛ба почему-то никому не показалась странной. Разрешили и про╛пустили на площадь.

А когда начался военный парад и на проспекте появилась во╛енная техника, они вдруг, как по команде, стали устилать телами площадь, бросаясь под гусеницы танков и под колеса бронетран╛спортеров, прикрываясь почему-то портретами Горбачева. Оша╛рашенные солдаты-водители давили на тормоза, едва успевая останавливать свои тяжелые бронированные машины у распла╛станных тел. А если бы не успели? Если бы не успели, весь мир узнал бы о том, как танки оккупантов давят борцов за свободу Это была явная провокация, которая, к счастью, обошлась без жертв. Однако несколько человек "за хулиганство и нарушение общественного порядка" были задержаны милицией. Это и по╛служило прологом к последующим событиям.

10 ноября история разворачивалась непосредственно под ок╛нами моих друзей, выходившими прямо на здание МВД Молда╛вии. Толпа примерно в полтысячи человек двигалась, как всегда, от памятника в сторону милицейского министерства - освобож╛дать задержанных сподвижников. По дороге к ней присоедини╛лось еще тысячи полторы. Когда дошли до здания МВД, из него, навстречу толпе, вышли милиционеры и попытались уговорить людей разойтись. Но не тут-то было. В окна и двери, а заодно и в самих милиционеров полетели камни и пустые бутылки. От╛ступив в здание, те вызвали подмогу. И началось многочасовое побоище, в ходе которого инициатива переходила из рук в руки. Вначале милиционеры, получив подкрепление, применили ре╛зиновые дубинки и водометы и оттеснили нападавших на не╛сколько кварталов. Однако, перегруппировавшись и пополнив свои арсеналы булыжниками и палками, толпа вновь ринулась на штурм. По дороге били и сжигали все, что попадалось под руку - урны, витрины магазинов, рекламные щиты, торговые киоски. Наконец, они разобрали строительные леса возле нахо╛дившегося на ремонте театра имени Михаила Эминеску, перего╛родили проспект баррикадами и попытались смять милицейские кордоны. Милиция открыла предупредительную пальбу в воздух и отступила ко входу в здание. Но при этом не убереглась все же от потерь - у некоторых зазевавшихся милиционеров вырвали из рук щиты и резиновые дубинки, а стоявшую рядом милицей╛скую машину подожгли.

Полыхающая машина, видимо, окончательно вызвала к жизни языческие инстинкты, и толпа, которая часам к девяти вечера уже насчитывала не менее десяти тысяч, решила сжечь само здание. В окна полетели бутылки с зажигательной смесью и просто про-питанные бензином горящие палки. По углам здание начинало загораться, и среди милиционеров появились первые пострадав╛шие. С моего наблюдательного пункта отлично было видно, что в некоторых окнах МВД притаились автоматчики и снайперы. Но они так и не выстрелили. Удержались.

Через некоторое время милиционеры, видимо, опомнившись от первого натиска и перегруппировав силы, из одной из боковых дверей высадили десант и в результате короткого столкновения с применением спецсредства "Черемуха" захватили около трид╛цати нападавших. Теперь у них появилась возможность вести предметный торг. Это и сработало. Прибывшие к зданию МВД депутаты, те же писатели - Дабижа, Виеру, Лари - уговорили милиционеров отпустить задержанных, а взамен увели толпу на площадь Победы, где митинг был продолжен.

За дверьми послышался странный шорох. Обождав некоторое время, пока он затихнет, выглянул на лестничную площадку. Там никого не было. Через мгновенье скрипнула соседняя дверь, и из нее вышла соседка. Оглядевшись, ткнула пальцем сначала в дверь напротив, а потом и в нашу.

- Смотрите!

На обоих дверях красовались белые, нарисованные мелом, кресты. Дверь соседки была чиста. Войдя к нам, она рассказала, что накануне в жилищное управление, где она как раз и работала, ворвались какие-то молодые люди и, угрожая паспортистке, по-требовали списки жильцов. Зачем - не сказали.

- Начальник сначала не даваль, - рассказывала соседка, по- молдавски смягчая в конце глаголов русское "л", - потом даль. Испуг алься.

Было очевидно, что белые кресты - не что иное, как метки для погромов. Они были нанесены на двери немолдаван. Сосед╛ка-молдаванка умоляла моих друзей побыть пока у нее, поскольку к ней не войдут. Так мы и сделали. Через полчаса напряженного ожидания на лестнице раздался топот. Стало слышно, как выла╛мывают дверь и врываются в квартиру. Мы затаились, ожидая худшего. На других этажах уже слышались крики и шум борьбы, трещали двери, звенели стекла. Но соседка оказалась права - к ней не стучались.

Часа через два, когда шум окончательно стих, мы осторожно вышли на лестничную площадку, огляделись, а потом уже через проем сломанной двери вошли в квартиру. Осколки люстры сра╛зу заскрипели под ногами. Шкафы были вывернуты наизнанку. На месте экрана старенького "Рекорда" зияла дыра. Стекол не было. На полу вперемешку валялись книги, подушки и осколки посуды. Искать пропавшие вещи мы не стали. Не было времени. Хотя соседка и предлагала пожить у нее, мы решили, что нужно уезжать. Хотя бы на время. Кое-как приладили дверь к петлям и даже умудрились как-то закрыть их на ключ. Вдруг за спиной послышался странный всхлип. В проеме соседней, тоже помечен╛ной крестом двери, стояла смуглая пожилая женщина, прижимая к себе ребенка лет пяти. Женщина смотрела на нас безумными глазами и повторяла окровавленным ртом: "Готыню! Готыню!" (Боже! Боже! - идиш).

Мы вышли в ночь. Было около одиннадцати вечера. Толпа отошла к центру, а остальные улицы - как вымерли. Пройдя че╛рез двор, нижними улицами направились к рынку, возле которо╛го располагалась автостанция. Автобусы еще ходили. Но подойдя к кассе, я ощутил какой-то испуг. Нет, я понимал, что кассиры и водители никакого отношения к беснующейся на площади толпе не имеют. И все же брать билеты до Тирасполя не рискнул. Бере╛женого Бог бережет.

- Трей ла Бендер, - попросил я по-молдавски.

Минут через десять мы втроем уже ехали в Бендеры. А оттуда до Тирасполя было рукой подать.

V. ГОСУДАРСТВО - это мы

Опыт демократии

А в Тирасполе в начале 1990 года царила хотя и несколько возбужденная, но вполне спокойная и деловая атмосфера. Здесь готовились к выборам в местные советы и в Верховный Совет Молдавии. Для Объединенного Совета Трудовых Коллективов, который и так уже фактически полгода правил городом, насту╛пал час истины - он должен был получить всенародное призна╛ние на избирательных участках.

В небольшой комнате, где базировался ОСТК, двери не закры-вались ни на минуту, а в самой комнате царила какая-то рыжая бестия с соответствующим именем Бетти. Она успевала одновре-менно говорить по телефону, что-то отвечать посетителям, выу-живать из ей одной известных ящиков необходимые документы, успокаивать горячившихся да еще и чаем угощать.

С Володей Рыляковым, заместителем председателя, мы по╛началу пытались разговаривать в коридоре, но это было почти невозможно. Его отвлекали каждую минуту, потому что уже на╛чалось голосование и поступали первые результаты. Из разроз╛ненных фраз я успел понять одно: выборы - промежуточный этап, нужно готовиться к серьезной политике, потому что Киши╛нев все равно не даст жить спокойно. А с этим как раз и проблема, потому что ОСТК - это, в основном, рабочие, а настоящих по╛литиков и настоящих дипломатов в Тирасполе никогда не было.

Часа через два Бетти пригласила к себе домой на борщ Ры- лякова, будущего творца финансовой системы Приднестровья Славу Загрядского, кажется еще Петра Заложкова и меня. Я же, в свою очередь, пригласил с собой своего давнего приятеля Валеру Лицкая - историка, дипломата, испаниста и политика в одном лице. Лицкай как раз вернулся из Кишинева, где преподавал в университете и откуда был изгнан по национальному призна╛ку. Правда, по какому из национальных признаков - он и сам не понял, потому что, как и в большинстве приднестровцев, в нем было намешено немало кровей. Кроме того, кто-то из во╛лонтеров захватил его квартиру. Думаю, позже в Кишиневе не раз пожалели, что так обошлись с преподавателем университета, потому что впоследствии ни на одних переговорах Лицкая, став╛шего Государственным секретарем и министром иностранных дел Приднестровской Республики, им, по-моему, переиграть не удалось.

А тогда все ели приготовленный Бетти вкусный борщ, остри╛ли и поминутно хватались за телефон. ОСТК побеждал на вы╛борах триумфально.

Но новоизбранные депутаты от Приднестровья еще не знали, что их ожидает в Верховном Совете Молдавии, куда было избра╛но 87 процентов коммунистов, но руководил которым почему-то Народный Фронт. Впрочем, особой загадки тут нет. Председате╛лем Верховного Совета был избран секретарь ЦК КПМ Снегур, а его заместителем - тоже коммунист Хадыркэ, который уму╛дрялся быть одновременно и секретарем партийной организа╛ции Союза Писателей, и председателем антикоммунистического Народного Фронта, не испытывая при этом никакого внутренне╛го дискомфорта. Такими же коммунистами-националистами им удалось насытить все основные комитеты.

Каждый день депутаты шли на заседания сквозь строй "ман╛датной комиссии". Так приднестровцы прозвали бесновавшу╛юся у дверей толпу. По рации людям сообщали, кто именно в этот момент проходит по живому коридору. И если это были приднестровцы, в них начинали плевать и забрасывать разными предметами. Толпа митинговала вокруг здания Верховного Со╛вета постоянно и создавалось впечатление, что именно она, а не Снегур, руководит работой парламента. Если Мирча Ион Снегур не мог протолкнуть какое-то решение, он сразу начинал ссылать╛ся на мнение народа, которое выкрикивалось за стенами. После гагаузского и дубоссарского походов Снегура, Друка и Косташа даже молдавское большинство встретило в зале криками "Убий╛цы!" и "В отставку!" Но "мнение народа" за стенами однозначно свидетельствовало о том, что инициаторы подобных предложе╛ний живыми не уйдут.

Приднестровцам слова практически не давали, а если давали, то свистели так, что ничего не было слышно. Кроме того, сложи╛лась почти анекдотическая языковая ситуация. Молдаване вы╛ступали на молдавском, а русские - на русском. И все это - без синхронного перевода. Впрочем, переводить-то особо и нечего было. Вместо прежних руководителей к власти пришли полугра╛мотные националисты, которые рассуждали, в основном, о том, что Молдавия кормит весь Советский Союз (позабыв, видимо, что республика ежегодно получает в виде различного рода до╛таций из Центра миллиард долларов!), призывали поставить на место "оккупантов" и "манкуртов". Почему-то всем запомнился знаменитый актер из Вельц Михай Волонтир. Добрый, спокой╛ный и мудрый исполнитель главной роли во всенародно люби╛мом фильме "Цыган" в парламенте преображался. С буквально перекошенным от злобы лицом он не мог говорить ни о чем, кроме "проклятых русских оккупантов". Провинциальные при╛днестровцы смотрели на него во все глаза, не позволяя себе по╛верить, что их кумир - их враг.

С каждым днем становилось яснее, что заседать в одном пар-ламенте приднестровцы и "фронтисты" не могут. Это было не просто бесполезно - небезопасно. 22 мая 1990 года, когда при╛днестровские депутаты выходили после заседания из здания пар╛ламента, их стали избивать. Озверевшая толпа таскала за волосы женщин, разрывала одежду на мужчинах, осыпая их ударами со всех сторон. Потом на проезжей части дороги открыли канали╛зационный люк и попытались депутатов туда затолкать. Однако откуда-то из недр паламента последовала команда "Отставить!" Кто-то сообразил, что избиение народных избранников не очень вяжется с теми демократическими лозунгами, при помощи кото╛рых Молдавия собиралась проникнуть в семью западных госу╛дарств. И толпа, как по команде, успокоилась и отступила. Види╛мо актеры подчинялись своим режиссерам беспрекословно.

Эта акция оказалась последней каплей в чаше терпения левого берега. Было принято решение бойкотировать заседания парла╛мента.

Из писем Мартину

"... Еще ничего такого не произошло, но в последние дни меня посещают любопытные мысли. Понимаешь, Мартин, наше поко-ление выросло с твердым убеждением, что все существующие го-сударства, все нанесенные на карту границы - это нечто вечное и незыблемое. Наверно, для тебя это немного не так, все-таки Швейцария по сравнению с Советским Союзом всегда была стра╛ной открытой, можно было передвигаться по Европе, почти не замечая границ. Хотя и у вас так было далеко не всегда. Для нас же граница имела сакральный смысл. Это была та линия, за ко╛торую люди отдавали жизнь, а уж сама территория страны - неким Божьим даром на веки вечные.

Повторяю, пока еще ничего не произошло. Но... происходит. Прежде всего, со мной. Я усомнился в святости границ и терри-торий. Они начинают меняться на моих глазах. Уже понятно, что через год-другой вместо Советского Союза будет много госу-дарств, вместо нынешних границ - другие, новые. И еще мне по-нятно, что это только начало. Потому что в Европе и мире еще много территорий, спорность которых уходит в глубину веков. Хотя спорить-то не о чем. Территории должны принадлежать тем, кто на них живет сегодня. Ни одна нация в своей истории не сидела на месте. Все куда-то время от времени мигрировали. И сегодня ли с этим разбираться? Это предмет изучения для ар-хеологов и историков, а не для политиков. Как только в историю вмешиваются политики, начинается война.

Впрочем, я отвлекся. Понимаешь, Мартин, я пришел к выводу, что все в мире делится на две части: на то, что создал Бог, и то, что сотворил человек. То, что создал Бог - вечно. То, что сотво╛рил человек - преходяще. Можно даже сказать, что этого совсем нет. Нет государств, нет границ, нет политики. Иначе они не менялись бы столь легко и столь легкомысленно. Зато есть ве╛ликие и малые культуры. Есть языки, как составная часть куль╛тур. А еще есть человек - главное мерило происходящего. Но, по- моему, обычный маленький (в пушкинском значении этого слова) человек уже никому не нужен. Его ценность подменена ценностью всевозможных идей и страстей. Человек все больше оказывается на задворках истории. Ты понимаешь, Мартин, куда идет чело╛вечество, если главное Божье творение, человек, запросто выбра╛сывается из исторического процесса?

А что касается государств и границ, то их, оказывается, ме╛нять и создавать не так уж сложно. То, что сделали одни люди, очень легко переделывается другими. Хочешь, и мы чего-нибудь создадим? Где-нибудь на берегу вашего Женевского озера. Очень уж там красиво. Запросто можно создать. Лишь бы бомбить не на╛чали.

Ну да ладно. Прощаюсь. Ефим".

Рождение республики

В мае девяностого в Бендерах прошло собрание представите╛лей городов и районов Левобережья и Бендер. Решали, что де╛лать, если Молдавия действительно объединится с Румынией. И решили, что в таком случае надо как-то оставаться в составе Союза. Как? Этого еще не понимали. Однако в воздухе уже дав╛но витала идея создания собственной экономической зоны. До сих пор крупный промышленный район 90 процентов своей при╛были был вынужден перечислять в Кишинев, в результате чего столица строилась и развивалась стремительно, на глазах, а Ти╛располю, Бендерам и прочим городам и селам Приднестровья оставались крохи с барского стола, что и было заметно невоору╛женным глазом.

2 июня в Доме культуры болгарского села Парканы, что рас-положено на левом берегу, как раз напротив Бендер, собрались приднестровские депутаты всех уровней. Они назвали себя съездом и приняли декларацию "О социально-экономическом развитии Приднестровья". Правовой основой для декларации и для избранного здесь же Координационного Совета, который возглавил Игорь Смирнов, послужили статьи Закона СССР "Об общих началах местного самоуправления и местного хозяйства в СССР". Из этого Закона, во-первых, следовало, что "сельские населенные пункты, поселки, города в целях более эффективно╛

го осуществления своих прав и интересов могут объединяться в ассоциации", а во-вторых, что "...местные Советы народных де-путатов вправе образовывать территориальные и межтеррито-риальные органы управления, утверждать их структуру и шта╛ты". То есть все было в рамках Закона, о чем и было доложено Михаилу Горбачеву. Кроме того, Горбачева попросили прислать комиссию, состоящую из членов Президентского Совета и Ко╛митета Конституционного надзора СССР, чтобы рассмотреть во╛прос о нарушении конституционных норм Верховным Советом Молдавии.

Горбачев отмолчался. В Кишиневе это было воспринято, как сигнал к действию. Против участников съезда (заметим себе, де-путатов, пользовавшихся юридической неприкосновенностью) были возбуждены уголовные дела. По каким статьям - непо╛нятно, потому что никаких законов приднестровцы не наруша╛ли. Считать создание свободной экономической зоны в рамках Молдавской ССР сепаратизмом тоже язык не поворачивается. То есть, Кишинев попытался наказать приднестровцев за строгое соблюдение законов СССР и МССР

Но уже через двадцать дней все изменилось в корне. 23 июня Верховный Совет Молдавии принял Декларацию о суверенитете, а заодно денонсировал пакт Молотова-Риббентропа, после чего, по идее, должен был отпустить Приднестровье на все четыре стороны, поскольку до заключения пакта оно не принадлежало ни Молдавии, ни Румынии. Но эта мысль горячие головы новых правителей Молдавии не посетила. Они так и не поняли, что соб╛ственными руками подготовили юридическую базу для создания Приднестровской Молдавской Республики. Гагаузы первыми откликнулись на решение молдавского парламента и 19 августа 1990 года провозгласили свою республику Гагауз Ери. Теперь оче╛редь была за приднестровцами.

2 сентября 1990 года там же, в Парканах, второй съезд депута╛тов всех уровней Приднестровья, включая представителей при-соединившихся к Приднестровью правобережных Бендер, по-становил:

1. Образовать Приднестровскую Молдавскую Советскую Со-циалистическую Республику в составе Союза ССР. (Через год это название будет изменено и регион получит новое имя - Придне-стровская Молдавская Республика).

2. В состав Приднестровской МССР включить: Григориополь- ский, Дубоссарский (левобережная часть), Каменский (левобе-режная часть), Рыбницкий, Слободзейский (в том числе право-бережная часть) районы; города: Бендеры, Дубоссары, Рыбница и Тирасполь.

В срок до 1 ноября 1990 года провести референдумы на терри-тории Советов, где население еще не выразило свою волю.

3. Утвердить столицей Приднестровской МССР город Тира-споль.

4. До принятия собственной символики использовать симво╛лику Союза ССР.

5. Избрать временный Верховный Совет ПМССР в количестве 50 человек, которому поручить провести выборы в срок до 1 де╛кабря 1990 года.

6. Избрать Председателем Временного Верховного Совета ПМССР Смирнова Игоря Николаевича.

7. Временному Верховному Совету ПМССР поручить избрать из своего состава Президиум в количестве 18 человек.

Вот так и было образовано государство. В общем-то - от безысходности. Но при этом не был нарушен ни один закон ни бывшего Советского Союза, ни Молдавской ССР. Наоборот, тог-дашние законы нарушал молдавский парламент. Приднестровцы были свято убеждены в том, что, приняв Акт о независимости, Молдавия встала на путь сепаратизма и разрушения единого го-сударства. Поэтому для них было единственным выходом - от-межеваться от сепаратистов, возродив собственную автономию в рамках Советского Союза. А если уж быть честным до конца, их не очень волновало, какое имя в этот момент носит Россия - они хотели быть с Россией. Кстати, они никогда не заявляли и о своем уходе из Молдавии. Это Молдавия ушла из Союза, а, следователь╛но, и от них. Впрочем, во времена революций законы мало кого интересовали. На первый план всегда выходила пропаганда.

Обвинение в том, что Приднестровская республика является самопровозглашенной - тоже из области фантомных представ╛лений обработанного пропагандой сознания. Есть ли хоть одна страна в мире, которая в свое время не провозгласила бы себя сама? Нет таких стран. Более того, государства, как правило, соз╛давались и провозглашались отдельными социальными группа╛ми населения. Как это и произошло на глазах приднестровцев в Молдавии. Там решение о создании независимого государства принял парламент, подстегиваемый сборищами на площади. Приднестровье, может быть, единственное в мире государство, созданное на основе референдума. За его создание проголосовал весь народ - 97,7 процента голосовавших.

Кишиневскими газетами была пущена "утка", что Придне╛стровье образовано "рукой Кремля". Если бы! Если бы это было так, тогда, может быть, во время боевых действий 14-я россий╛ская армия не пряталась бы за заборами своих воинских частей, а сама ПМР не переживала бы блокаду за блокадой. Действительно, приднестровцы неоднократно, начиная с осени 1990 года, когда появились первые жертвы, ездили в Москву к еще союзным ру╛ководителям, просили о помощи. Их даже принял один раз Гор╛бачев. Несколько раз принимал Лукьянов, обещал поддержать. А потом выяснилось, что за спиной приднестровцев вел совсем иную игру, пытаясь использовать республику в качестве раз╛менной карты на переговорах с молдавскими политиками: если подпишете новый союзный договор, мы вам взамен утихомирим Приднестровье. Более того, когда в декабре 1990 года депутаты Верховного Совета СССР от Приднестровья Николай Костишин, Борис Палагнюк и Юрий Блохин выдвинули предложение при╛знать ПМССР, именно Горбачев и Лукьянов сделали все возмож╛ное, чтобы это предложение заблокировать. А ведь это призна╛ние могло предотвратить кровь.

Таким образом, вера в помощь со стороны союзного Центра покинула и приднестровцев, и они поняли, что могут рассчи╛тывать только на себя. С опозданием поняли, но поняли. Рас╛ставаться с верой всегда мучительно тяжело, в чем и признался Игорь Смирнов:

- Вера ушла не сразу. И она, эта вера в авторитеты, в персо-налии, дорогого нам стоила. В том числе и с точки зрения станов-ления нашей государственности. Но мы были такими, какими были. Лишь постепенно пришло понимание, что мы попросту не нужны ни руководству, ни тем более - партии. Осознание реа╛лий было горьким, но целительным лекарством. Мы поняли, что сами и только сами должны отстаивать права молдаван, украин╛цев, русских, болгар, евреев, немцев, поляков, татар, белорусов - просто людей. Мы поняли, что гарантия их защиты - государ╛ственность Приднестровья, и что государство нужно создавать, чего бы это ни стоило. Мы были вынуждены создавать государ╛ство, осознав, что иного пути нет.

Таким образом, в 1990 году на берегах Днестра было создано, если не считать гагаузской автономии, два государства. Одно, Молдавия, где главным приоритетом стали права одной нации, было признано международным сообществом. Второе, Придне╛стровье, взявшееся защищать просто права человека, не призна╛ли. Пока.

Уж что, кажется, не делают, чтобы понравиться миру! По каждому вопросу - референдум. На каждых выборах - толпы международных наблюдателей. Парламент избирают, президента избирают, все демократические институты созданы. Экономиче╛ски худо-бедно выживают сами, даже несмотря на перманентную блокаду, в долг ни у кого не берут, а и хотели бы взять - не дали бы. Кто же дает в долг изгоям? Чего еще не научились делать - так это вовремя отбиваться от пропагандистского вала со сторо╛ны Кишинева. Но и тут ведь стали жертвой мировых демокра╛тических норм. Тираспольские газеты в Молдавии днем с огнем не сыщешь. Приднестровское телевидение тоже заблокировано. Зато в Приднестровье - пожалуйста. Тут тебе в любом киоске - все молдавские газеты. Телевидение? Извольте - не только мол╛давское, но и румынское.

Невольно, совсем того не желая, Приднестровье оказалось в оппозиции к миру. Почему? Потому что возжелали возлюбить не нацию, а человека? Потому что не вписались в уже очерченные схемы распада? Потому что захотели сохранить свои традиции и культуру? Потому что пунктуально, слепо, глупо придержива╛лись советских законов и международного права, не замечая, что мир уже в корне изменился и права конкретного, беспомощного человека оказались лишними? Или потому, что даже их броне╛транспортеры сверкали заповедью "Не убий!"?

VI. БЛАГОСЛОВЕНИЕ НА КРОВЬ

В поисках "румынского духа"

Из той же категории людей, что кидались под танки и громили здание МВД, премьер-министр Молдавии Мирча Друк несколь╛кими днями ранее сформировал отряды волонтеров и, придав им в помощь вооруженный отряд полиции особого назначения, от╛правил наводить конституционный порядок в Гагаузию. Отряд получил благословение от того же депутата-священника Бубуру- за и от тех же депутатов-писателей, что вроде как утихомиривали толпу погромщиков. Увещевали они ее, надо сказать, довольно странно. С одной стороны, главный редактор газеты Народного Фронта "Цара" Николае Дабижа, поэты Виеру и Лари вроде бы призывали распоясавшуюся толпу к спокойствию, а с другой - их речи изобиловали такими призывами, что становилось ясно: спокойствие вождям "фронтистов" ни к чему. Они открыто бро╛сали в толпу имена "врагов" и открыто же призывали с ними расправиться. Оставалось только определить очередность. Она и была определена: первыми оказались гагаузы.

Тот факт, что погромщиков под свое крыло взял сам премьер- министр и видный народнофронтовец Друк, а заряжали их со-ответствующей идеологией депутаты-писатели, не оставляет со-мнений, что все предыдущие акции не были стихийными. Они были тщательно организованы сверху. Пропаганда ложилась на

подготовленную почву. Большинство волонтеров состояло из учащихся профессионально-технических училищ и люмпенов. Тяжелая жизнь в столице в убогих общежитиях и на нищенскую стипендию не могла принести радости. Поэтому так охотно они поверили златоустам из Народного Фронта, лозунги которых были просты и доходчивы. Если у тебя нет квартиры, то это по╛тому, что все квартиры заняли русские и евреи. Если у тебя нет денег, то это потому, что все деньги у русских и евреев. Поэтому их нужно выгнать, а квартиры и деньги отнять. Чего проще?

Лет десять спустя, кажется, уже в двухтысячном, мы с моей приятельницей Гезой Панш попивали кофе в любопытном гам-бургском кафе, которое, как плот на приколе, трепыхалось прямо на воде внутреннего Альстера. Внутренний Альстер - залив, про-никающий вглубь города то ли от широченной в этом месте Эль╛бы, то ли прямо от Северного моря. Я так и не успел разобраться. Геза, прекрасно разговаривающая по-русски и добровольно помо╛гавшая мне во время выступлений, вывела меня из этого кафе по забрызганным водой мосткам в незнакомый мне район Гамбурга. Здесь располагались солидные особняки, и прямо в воздухе было разлито устойчивое спокойствие, которое, казалось, не наруша╛лось веками. Почему-то вспомнились строчки Рубцова:

И тихо так, как будто никогда

природа здесь не знала потрясений.

Природа, может, и не знала. Чего не скажешь о людях. Внима╛ние привлекла старинная кирха, на стене которой темнела брон╛зовая доска. Подошли поближе. На доске было написано, что до 1933 года в этом районе Гамбурга проживало 9000 евреев, а после 1945 года в живых осталось 300. И я, прочитавший к тому време╛ни килограммы книг о фашизме и геноциде, вдруг в очередной раз понял, что ничего не могу понять.

- Геза, - сказал я, - я все про это знаю, но все равно ниче╛го не понимаю. Я все знаю, но не понимаю, как люди, обычные обыватели, могли спокойно смотреть на то, что истребляют их соседей? Как это происходило?

- Постепенно. - Ответила мудрая Геза. - Мы, немцы, во╛обще народ неторопливый и обстоятельный. Конечно, никому в голову не пришло заявлять, что евреев вывозят в концлагеря с целью дальнейшего истребления в газовых печах. Спокойствие народа надо беречь. Просто объявили, что их вывозят в другие районы Германии, поэтому их квартиры, дома, лавки, магазин╛чики можно занимать. Дело благое. Составили списки. Все поде╛лили честно, в строго установленном порядке. О судьбе бывших хозяев, как правило, не задумывались. Мы народ законопослуш╛ный. Сказали, что можно - значит можно.

- Хорошо, про газовые камеры умалчивали. Но ведь на всех углах трубили про величие арийского духа, про превосходство немецкой нации над другими. Это не вызвало подозрений?

- Ну, кто же откажется считать, что его нация превыше дру╛гих, а его дух самый высокий? С этим проблем не возникло. Ко╛нечно, после войны, когда открылась правда о холокосте, многие были шокированы, возмущались, клеймили Гитлера. Но, заметь себе, даже после этого никто бесплатно приобретенной собствен╛ности не вернул. Да, в общем, и некому уже было возвращать.

Начинать поход за будущим благополучием волонтерам было предложено с Буджакской степи, как будто именно там были за╛рыты свобода, демократия и победа "румынского духа". Путани╛ца в головах волонтеров была большая, но они твердо, видимо, верили, что для счастливого будущего нужно чем-то жертвовать.

И выбрали для начала в жертву гагаузов. Их наставники тоже готовы были жертвовать. И не только гагаузами и приднестров╛цами, но и собственным народом, этими мальчишками из ПТУ, которые оказались очень благодатной почвой для того, чтобы за╛сеять на ней семена ненависти.

"Фашистские идеологии всегда прятали свою суть в золоченые скорлупки. - Мысленно дочитывал я для Мэри свои записки. - Кто работал под гуманистов, кто - под демократов. В Молда╛вии же, вдобавок ко всему, многое прикрывалось именем Божьим. Поход волонтеров на Гагаузию и Дубоссары был освящен право╛славным священником. Прежде чем убить, целовали крест. "За╛поведи бессарабского румына" облекались в форму заповедей Мои╛сеевых. Националистический Народный Фронт, подумав, назвал себя христианским. Монахи Кицканского монастыря прятали у себя оружие. С колокольни того же монастыря под прикрытием его служителей били снайперы. Формальные слова, формальные священники, формальный Бог. Дальше падать было некуда. Про-износящие всуе Слово и произносящие всуе имя Божье сошлись. Люди искали в их словах жизнь, а нашли реальную кровавую смерть на поле никому не нужного боя. Искали живое... Но не им ли было адресовано: "...что вы ищете живого между мертвыми"?

А ведь сказано было: "Не кради". Но воры, всегда выдающие себя не за тех, кем являются на самом деле, вновь попытались украсть Слово. Услышав где-то, что "Слово было у Бога", но с чу╛десным варварством наплевав на то, что "Слово было Бог", кар╛тинно осеняя себя крестным знаменьем, отправились в совсем не крестовый поход к берегам великой реки, успокоившей в своих во╛дах за долгую и буйную историю немало пришлого воинства. От╛правились с пустым сердцем, но с Богом на устах, как бы заранее перекладывая на него все свои будущие грехи.

"Многие скажут Мне в тот день: "Господи! Господи! не от Тво-его ли имени мы пророчествовали? не Твоим ли именем бесов из-гоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?" И тогда объявлю им: "Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие".

Поход на Буджак

Мужики шутили и подначивали друг друга.

- Эй, Петро, у тебя ствол плохо смазан, не следишь за ору╛жием.

- Да отстань ты, - отмахивался Петро, - не видишь что ли, что курок заело.

Народ дружно грохнул в ладони. И впрямь смешно, потому что оружием служили арматурные прутья. Но смех и прибаут╛ки не могли заглушить звенящее в воздухе напряжение - ехали если и не воевать, то драться уж точно. Причем драться жестоко. Арматурный прут в ближнем бою - тоже оружие. И опасное.

Уже сидевшие в автобусах нетерпеливо поджидали опаздыва-ющих, потому что путь предстоял неблизкий, а солнце уж клони╛лось к закату. Наконец колонна тронулась. Медленно пройдя по городским улицам, обогнула театр, прошелестела мимо давно за-снувшей "толкучки", повернула налево и выпрямилась в двухки-лометровую струну уже на Одесском шоссе. Конечно, в Буджак- скую степь был и иной путь, прямой - через Днестр. Но через Днестр уже было нельзя. Поэтому рабочее ополчение двинулось в обход - через Одессу и Паланку.

Парад суверенитетов в Молдавии начался с июня 1990 года. 23-го числа парламент республики принял Акт о независимости, чем недвусмысленно заявил о своем выходе из Советского Со╛юза. Дополнительное раздражение у населения вызывало то, что с ним ни разу не посоветовались. Если в прибалтийских респу╛бликах проводились референдумы, на которых сам народ решал, с кем и в какой стране ему жить, то в Молдавии ни единого ре╛ферендума не было. Вместо этого на центральную площадь Ки╛шинева свозили десятки тысяч заранее подготовленных людей на митинг, который назывался "Великим национальным собрани╛ем". Участие в таком митинге оплачивалось. Ораторы страстно призывали народ к независимости и избавлению от оккупантов, и толпа дружно кричала "Жос!" То есть - долой. Таким же об╛разом эти несколько тысяч человек, подменив своим мнением мнение миллионов, решили судьбу страны. Миллионы были не нужны. Народ всегда мешает. Любое упоминание о референду╛ме вызывало у лидеров НФМ ярость. "Мы не можем позволить кому-то уничтожить ростки надежды, посеянные и взращенные народными собраниями. - Заявил на конференции Народного фронта Ион Хадыркэ. - Не можем допустить осквернения этой святой надежды, позволить, чтобы кто-то бросил ее на весы ре╛ферендума и, скрываясь под броней танков и спекулируя "волей большинства", заставил нас участвовать в референдуме, соб╛ственноручно подписать свой смертный приговор".

Отчего уж так боялись референдумов? Не верили собствен╛ному народу? Леонида Лари все объясняла просто: наш народ испорчен оккупантами и дело нашего освобождения и воссое╛динения с братьями по другую сторону Прута мы не можем от╛давать в его руки. Первый вице-председатель Народного Фронта Юрие Рошка в своем докладе так и сформулировал одну из задач: "Объяснить представителям других национальностей, что они не вправе решать за румынский народ вопросы его самоопределе╛ния".

Таким образом, при помощи "Великих национальных собра╛ний" и "фронтистов", которые в тот момент возглавляли парла╛мент, и был принят Акт о независимости. Парламент в этот мо╛мент уже очень смахивал на печальной памяти "Сфатул Цэрий", поскольку к тому времени из него ушли и приднестровцы, и буд- жакцы. Точнее, их выдавили.

В ответ на это 19 августа 1990 года в Комрате объявили о соз-дании Гагаузской республики (Гагауз Ери), которую возглавили Степан Топал и Михаил Кендигелян. На буджакском юге про╛живали не только гагаузы, но и болгары, молдаване, небольшое количество русских и евреев. Однако создание республики под╛держали все.

Узнав о появлении на географической карте Бессарабии еще одного государственного формирования, которое собирается к тому же проводить выборы в свой собственный Верховный Со╛вет, министр внутренних дел Ион Косташ отдал приказ под пред╛логом штабных учений окружить Гагаузию силами милиции. 26 октября Мирча Снегур ввел на юге Молдавии чрезвычайное по╛ложение. А его тезка, премьер-министр Мирча Друк, распоря╛дился отправить на Комрат волонтеров-добровольцев, укрепив их вооруженным отрядом полиции особого назначения (ОПОИ). Общее командование "войсками" лично осуществлял Косташ, засевший в соседней с Комратом Чимишлии.

Получив сообщение о том, что на Комрат и Чадыр-Лунгу дви-жутся десятки тысяч волонтеров, руководители Гагаузии запро╛сили помощь в Приднестровье. И к вечеру этого же дня рабочие из Рыбницы, Дубоссар, Бендер и Тирасполя выехали по направ╛лению к Комрату.

Автобусы тираспольчан, благополучно добравшись до Одес╛сы, резко ушли на Запад - в сторону Каролина-Бугаз. Дороги вдоль моря и в ту пору были отвратительными. Пробирались почти на ощупь, выхватывая фарами ямы и ухабы. Преодолев в районе Затоки мост через лиман, остановились передохнуть. Глубокое ночное небо было ясным, звезды буравили пустынные и тихие заводи, притаившиеся по правую руку, у Днестровско╛го лимана, и тонули в бурном море. Осень уже вступила в свои права, и море было неспокойно. Передохнув, двинулись через украинский Буджак - к молдавскому, на Северо-Запад. Рабочие притихли. Кто спал, кто осторожно шептался с соседом - чтобы не разбудить спящих. На молдавской стороне степи дороги были явно получше, поэтому к утру 27 октября, через 18 часов, добра╛лись до места.

Чадыр-Лунга если и не была в панике, то все равно гудела и шипела, как котел с мамалыгой. Приехавшие узнали, что волон╛теры уже находятся на подступах к Комрату, остановились табо╛ром в степи, готовясь к нападению. Гагаузы тоже времени зря не теряли: блокировали территорию, готовили отряды самооборо╛ны, а те уже вооружались чем попало - камнями, палками, арма╛турой. Приезд автобусов из Приднестровья встретили с востор╛гом, приговаривая: "Теперь мы вместе. Теперь мы не пропадем". Выносили иконы, бросали к ногам приднестровцев цветы.

Когда окончательно рассвело, выдвинулись в степь за город и стали стеной. С молдавской стороны раздались призывные крики. С этой стороны молчали, сжимая металлические прутья. ОПОНовцы дали предупредительные выстрелы в воздух и по╛требовали разойтись. Гагаузы и приднестровцы их послали туда, откуда пришли. Волонтеры двинулись вперед. И в этот момент раздался страшный грохот и скрежет. Приднестровцы и буджак- цы расступились, пропуская вперед себя какую-то дьявольскую машину, на крыше которой стоял пулемет. Грохот стоял на всю степь. Молдавские волонтеры дрогнули и отступили.

Этот "гагаузский броневик" стал потом знаменитым и оброс легендами. На самом деле было вот что. Местные умельцы взя╛ли обыкновенный гусеничный трактор и обшили его кусками стали и жести. Стоило завести мотор, как вся эта конструкция начинала так трястись, греметь и скрежетать, что волосы дыбом вставали. Эту величественную картину венчал изъятый из мест╛ного музея и установленный на крыше трактора пулемет времен гражданской войны.

Однако через некоторое время, отойдя от шока, волонтеры, подгоняемые Косташом и ОПОНовцами, снова стали готовиться к штурму. И он бы наверняка состоялся, и пролилась бы кровь, если бы в дело не вмешались войска МВД СССР и десантники. В результате на этом этапе инцидент был исчерпан. Однако сто╛роны сделали из него разные выводы. Вице-председатель Совета МНФ Юрие Рошка в своем выступлении на конференции Народ╛ного Фронта заявил буквально следующее: "Сегодня, вспоминая о движении добровольцев, мы можем утверждать со всей уверен╛ностью, что ни одна республика не сумела поднять за столь ко╛роткое время столько людей на защиту родной земли. Движение добровольцев показало нам и всему миру сплоченность нашего народа и способность защитить свое право на свободу и буду╛щее. Какова была доля участия НФМ в организации движения добровольцев вы, представители районных и городских отделе╛ний НФМ, хорошо знаете. И не наша вина в том, что парламент позволил себя обмануть, пригласив советские войска под коман╛дованием Шаталина, чтобы навести порядок в нашем собствен╛ном доме, который они же оккупировали. Права была Леонида Лари, сказав: "Где видано, чтобы Штефан чел Маре призвал турок защитить Буджак и независимость страны?"

Будущий президент Приднестровья Игорь Смирнов отреаги╛ровал на случившееся иначе: "В 1990 году, живя еще в составе СССР, мы, конечно, апеллировали прежде всего не к мировому сообществу, а к Москве. Так было и в момент, когда гагаузы на юге Молдавии проводили свои выборы в Верховный Совет, а по╛лицейские и волонтеры, прибыв туда, готовились силовыми ме╛тодами помешать выборам. Гагаузам и приднестровцам удалось тогда все-таки достучаться: бойню предотвратили, ввели войска МВД СССР. Однако уже в тот момент присутствовало понимание, что Центр может и не отреагировать на все просьбы и мольбы, а если и отреагирует, то пост-фактум, когда надо будет проводить массовые похороны. Поэтому и отправились на помощь к гагау╛зам, не дожидаясь реакции Центра, приднестровские доброволь╛цы из всех городов и районов ПМР - на автобусах, безоружные, ибо из оружия была тогда лишь арматура. Не побоялись, не от╛сиделись. И это единство действий, это мужество в значительной мере продемонстрировали Кишиневу: мы будем отстаивать свой выбор, свою Республику, права своего народа".

Задачу Рошки "объяснить представителям других националь-ностей, что они не вправе решать за румынский народ вопросы его самоопределения", выполнить, может быть, и удалось. Не удалось другое - объяснить гагаузам и приднестровцам, что во╛просы их самоопределения вправе решать толпа на кишиневской площади Победы. А поход на Гагаузию и последовавшие за этим события окончательно сделали оппонентов врагами.

Метаморфозы любви

(Из писем Мартину)

"Знаешь, Мартин, я, наверно, всегда был оппозиционером. Даже тогда, когда был еще необремененным излишками ума комсомоль-цем. Даже тогда, когда, выпучив патриотические глаза, упивался стихами о войне и грядущем коммунизме. Даже тогда. Потому что мне всегда - всегда! - чего-то недоставало до полного сча╛стья. Не еды и не одежды. Нет. Любви. Мне всегда недоставало любви. А без любви жизни я себе не представлял. Мне казалось, что я люблю всех. Но безответно. Поэтому я страдал и страст╛но проповедовал любовь. А человек, проповедующий любовь, всегда находится в оппозиции.

Да, мне всегда не хватало любви и человечности. Я очень долго верил той лжи, полуправде, умолчаниям, которыми меня кормили с детства и которые способны были ввести в заблуждение и не таких простодушных, как я. Тем не менее, всегда после их точки я ставил свою запятую, чтобы спросить про любовь. И потому был оппозиционером.

Мы увязли в чем-то несуществующем, в дыму, в фантомах, в абстракциях. На протяжении многих десятилетий, если не столетий, мы любили все абстрактное. Абстрактную дер╛жаву. Абстрактного для многих императора. Абстрактный социалистический выбор. Абстрактного Сталина. Абстракт╛ную перестройку. Или не любили. Опять же абстрактно. Мы лю╛били абстрактно. А нас и вовсе никто не любил.

Потом бывшее советское общество разделилось на две боль╛шие абстрактные любви-нелюбви. Одна часть полюбила демокра╛тов (или не полюбила). Другая часть, куда входит большинство жителей "суверенных государств", - нацию. Причем, свою, раз╛умеется, нацию. Но поскольку две эти любви-нелюбви тоже аб╛страктны, то произошла странная метаморфоза: оказывается, абстрактная демократия и откровенный национализм практи╛чески ничем друг от друга не отличаются. По отношению к чело╛веку. Поскольку ничуть не озабочены судьбой конкретного, одино╛ко стоящего на ветру перемен индивида.

Но почему же, несмотря на внешнее противостояние, так близко сошлись "наши демократы" и "наши националисты"? По╛тому что демократия, вместо того, чтобы стать средством, методом существования общества, стала идеологией, прикры╛тием. Она все еще являет собой тот же советский коммунизм, но с приставкой "анти". Она опять проповедует не любовь к че╛ловеку, а ненависть. В данном случае - к коммунизму. Абстракт╛ному, опять же, коммунизму, которого нет и не предвидится. У нас не было коммунизма. У нас была сумасбродная межеумочная диктатура идеологии и партийной номенклатуры. То, что они собой представляли, Мартин, любить не за что. Как вспомню все это идеологическое сумасшествие - оторопь берет. Не говорю уж о миллионах жертв. Советские проповедники внушали нена╛висть ко всему живому, выбивающемуся за рамки идеологии. И, тем не менее, сегодня почти со страхом я прихожу к мысли, что коммунисты и антикоммунисты - практически одно и то же. Почему? Да потому что и те, и другие сосредоточены на одной и той же идеологии. Только одни выступают за нее, а другие - про╛тив. И это вместо того, чтобы отправить ее навсегда в исто╛рию и больше к ней не возвращаться. Не отправляют. Не могут. Потому что и те, и другие, как от печки, не могут от нее ото╛рваться. У них, кроме этого, ничего более нет за душой. А, следо╛вательно, ни у тех, ни у других нет будущего.

Казалось, было бы естественно, если бы взамен ненависти при-шла любовь. Но одна ненависть сменила другую. У нас не будет никакой демократии, пока это понятие будут любить больше, чем отдельную личность. И пока у власти будут те, кто узурпи╛ровал демократию и либерализм в личных, далеко не бескорыст╛ных целях.

Да и что означает термин "власть народа"?Власть всех? Над кем? Над всеми? Извини за некоторую авантюрность мышления, но я думаю, что никакой власти народа не существует в прин╛ципе. Нигде. А технологии манипулирования массовым сознанием достигли такого совершенства, что результаты почти любых выборов можно спрогнозировать заранее.

Я бы взамен демократии предложил некую "эгократию". Власть личности. Власть личности над собой, над собственным внутренним миром, который для каждого отдельного челове╛ка ничуть не меньше вселенной. Договоры между государствами надо заключать в последнюю очередь. А в первую - между соседя╛ми по коммунальным квартирам. Тоже, конечно, утопия. Но, иг╛норируя межличностные отношения, межличностную любовь, нравственность, мы оставляем пропасть, в которую в один прекрасный день рухнет любое тщательно выстроенное государ-ственное образование. И не только у нас. Потому что и Бог, и заповеди - не для всех. Они для каждого. Отдельно.

Любовь к "власти народа" ничем, по сути, не отличается от любви к "власти нации". Это, практически, одно и то же. Тем не менее, национальные движения почти повсеместно объявили проблему нации и права нации приоритетными. И, как утверж-дают, борются за свободу. Тоже своеобразный либерализм. Но еще Бердяев (это, Мартин, наш русский философ) говорил, что чув╛ство свободного человека - это чувство вины за все, совершаю╛щееся вокруг него. Поэтому мне непонятно, как можно бороться за свободу любой ценой, не ощущая зла, приносимого живущим ря╛дом представителям других наций. И даже своей собственной. Я не понимаю, почему молдаванин только тогда почувствует себя свободным, когда заставит говорить по-молдавски всех русских, украинцев, евреев, болгар, немцев, гагаузов, живущих в Придне-стровье.

А тем временем между этими двумя всепожирающими идеоло-гическими полюсами силится выжить конкретный "маленький" человек, у которого свои проблемы, свое горе и свои привязан╛ности: язык, на котором он говорит, земля, на которой он жи╛вет, безопасность близких, и такое естественное желание жить так, как он хочет и умеет. Он до дрожи в ногах боится падать в пропасть. Он не знает, как жить перед лицом катастрофы. Он сопротивляется. Он ожесточается. И, где подталкиваемый извне, а где и нет - берется за оружие. Даже не умея назвать свои желания и облечь в слова свою внутреннюю убежденность в правоте, - отвечает той же монетой, отлитой в снаряды. Так началась и этим продолжилась война в Приднестровье.

Западным цивилизациям неспроста, видимо, довелось пе╛режить увлечение философией существования - экзистен╛циализмом - от феноменологии Гуссерля и учения Кьеркегора до фундаментальной онтологии Хайдеггера. По всей видимости, там поняли, что, если не вникнуть вглубь человеческой сущно╛сти, если не относиться к человеку, как к миру в себе, как к су╛веренной субстанции, западные общества ожидает тупик. Да и может ли развиваться общество, населенное обезличенными, не умеющими любить людьми? Причем обезличенность, как теперь нам становится ясно, вполне реальное явление как при диктато╛рах, так и при демократах.

Конечно же, не случайно экзистенциалисты поставили вопрос о том, как жить человеку перед лицом исторических катастроф, и вообще о способе бытия человеческой личности. Именно - че-ловеческой личности. Потому что если будет жить личность, то будет жить и общество. Суверенитет личности, ценность отдельно взятой человеческой жизни должны носить характер закона. Причем, личностями должны быть признаны люди всех государств - признанных и не признанных, а не только тех, где давно уже устоялись демократические режимы. Мы же объявля╛ем себя человеколюбцами, совершенно не считаясь с желаниями самого человека. Поэтому и не можем ему объяснить, как жить перед лицом нашей конкретной исторической катастрофы. По╛этому же мы его не любим и бросаемся в крайности - от культо╛вой демократии до махрового национализма.

Нет, Мартин, мне определенно нравится, что экзистенци-алистами была предпринята попытка обратиться к человече╛ской сущности. Только непонятно, как экзистенциализм сумел обернуться цинизмом Сартра и последним ударом кайла, оконча-тельно развалившего культуру. Не потому ли, что зародился в обществе, где человек долго был приложением к собственной бен-зоколонке? Или и тут любви не хватило?

Но почему же все-таки нам так трудно полюбить человека, принадлежащего к другой нации, исповедующего другую религию, просто иначе мыслящего? Мы ведь сами выбираем, кого нам лю-бить. Но любим, как правило, тех, кто нам понятен без усилий.

Многолетнее поклонение абстрактным идолам и абстрак╛тным теориям привело нас к поклонению абстрактной демо╛кратии и абстрактным национальным интересам. К новым идо╛лам, к новому язычеству. Но крона, абстрагированная от корня, не расцветет и плодов не даст. Потому что все взаимосвязано в этом мире. И не будем мы счастливы чужим горем. И не продлят╛ся наши дни на земле. И поверженный, кого мы называем врагом, не принесет нам любви и покоя. Именно потому и было сказано: "...любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, бла╛готворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и го╛нящих вас".

Но, Господи! А как?! Как научиться, все понимая, благосло╛влять убивающих? Благотворить ненавидящих? Гонящих? Изры╛гающих огонь на детей? Тут, Мартин, и я пока бессилен. Не могу найти ответа.

Или я опять в оппозиции?"

Первые жертвы

Генка Козлов, слесарь с местного механического завода, что было мочи бежал к автомобильному кругу, туда, где перед мо╛стом через Днестр Полтавское шоссе пересекалось с трассой Дубоссары-Тирасполь. Глаза распахнуты, рубашка расстегнута, в руках - граната. Навстречу ему бежали перепуганные люди, которых дубинками, газами и выстрелами гнали от моста по╛лицейские. Генка что-то закричал, пытаясь остановить бегущую толпу, но его уже не слышали. И вот, когда полицейские отогнали дубоссарцев от моста уже на добрую сотню метров, в стройный ряд новеньких мундиров ворвался Генка. Было отчетливо видно, как он схватился за кольцо гранаты и остановился перед каким- то офицером полиции. Что он ему говорил, было не разобрать, хотя явно грозил гранатой и требовал убраться из Дубоссар. Уже потом рассказал, что предложил полицейским на выбор два ва╛рианта: либо они уходят, либо он взрывает и себя, и их.

В этот момент к кругу подъехали автобусы, из которых выско╛чило еще несколько десятков мужчин. И полицейские дрогнули и отошли. То ли мужиков испугались, то ли Генкиной гранаты. А зря. Позже, когда следователь прокуратуры пришел к Козло╛ву изымать оружие, оказалось, что граната - учебная. Обычная учебная РГД-1.

Вечером накануне из-под Комрата вернулись рыбницкие и дубоссарские рабочие, ездившие на подмогу гагаузам. Устроили небольшой митинг, на котором подробно рассказали, с чем стол-кнулись в Буджакской степи. То ли из-за митинга, то ли просто интуиция сработала, но наутро напряжение в Дубоссарах до╛стигло предела. У здания райисполкома стихийно собирались женщины и требовали, чтобы его председатель Мицкул, как и председатель райсовета Попа покинули город. Уже было извест╛но, что именно они распространяют в городе и районе листовки с националистическим содержанием. Мицкул отпирался, но из его кабинета вынесли пачки листовок и сожгли тут же на площа╛ди, куда народ все прибывал и прибывал. Дубоссарские милици╛онеры А. Бевзюк и В. Артемий, совершившие вылазку на правый берег, сообщили, что там скапливаются силы полицейских и во╛лонтеров для нападения на город. Однако представители МВД Молдавии это упорно отрицали. Тогда председатель горсовета Вячеслав Финагин сам попытался отправиться на правый берег, чтобы проверить. Мужики его скрутили и не пустили - не за╛хотели рисковать, тем более, что появились новые подтвержде╛ния тому, что волонтеры и полиция идут к мосту через Днестр. И тогда дубоссарцы попытались заблокировать мост. Но не успели.

Обозленные неудачей под Комратом, волонтеры разделились на две части. Меньшая двинулась на границу с Румынией, где не╛далеко от Унген успешно разгромила пограничный пост и тамож╛ню. А основные силы направились к Дубоссарам, куда и прибы╛ли утром 2 ноября. Руководил операцией заместитель министра внутренних дел Плэмэдялэ, разместивший свой штаб неподале╛ку, в Криулянах.

В три часа дня армада из двух с половиной сотен вооружен╛ных курсантов полицейских училищ и тысяч волонтеров, руко╛водимая подполковником Пойковым (это ему, видимо, Козлов грозил учебной гранатой), ринулась на Дубоссары. Стоявших на мосту горожан, которые так и не успели его заблокировать, стали теснить в сторону центра города. Раздались выстрелы.

Когда к зданию горсовета привезли первых раненых, мужчи╛ны начали останавливать автобусы и машины и поспешили к мо╛сту. Там они застали бегущих в ужасе людей, выстрелы и едкий запах "Черемухи". Именно в этот момент Генка Козлов и побежал со своей фальшивой гранатой.

Полицейские погрузились в автобусы и сделали вид, что уезжа╛ют. Однако поехали не в сторону Кишинева, а в объезд Дубоссар. Мы с группой журналистов влезли в микроавтобус, арендован╛ный телевизионщиками из "Останкино" во главе со спецкором Медведевым (тем самым, что позже станет пресс-секретарем Ельцина) и рванули следом. Параллельно, через город, наперерез полиции кинулись дубоссарские мужики.

Тут на дороге вырос неизвестно откуда взявшийся самосвал и перегородил дорогу полиции. Недолго думая, полицейские от╛крыли огонь и изрешетили его насквозь. Но водитель уцелел. Тогда его вытащили на дорогу, избили и поехали дальше. В рай╛оне пригорода Большой Фонтан дорогу преградили, взявшись за руки, безоружные люди. По ним незамедлительно был открыт огонь из автоматов. Но они стояли. В них стреляли, а они стоя╛ли. Итог: шестнадцать раненых и трое убитых - Олег Гелетюк, Валерий Мицул и Владимир Готка. Украинец и два молдаванина. Так каких молдаван шли "спасать" волонтеры? О "спасении" ка╛ких молдаван не уставал повторять Снегур? А, может быть, прав был толкователь "13 строф о манкуртах", и слова Виеру "прочь свора" адресованы именно молдаванам, не пожелавшим стано╛виться румынами?

В это не могли поверить. Тогда еще кровь и трупы не были для нас обыденным явлением. Тогда еще эту грань перешагнуть не успели. В упор? Из автоматов? В безоружных? Все это пока не укладывалось ни в какие рамки. Глаза видели, а мозг восприни╛мать отказывался. Саша Порожан, заместитель Финагина по гор╛совету, голос сорвал, дозваниваясь в соседние районы и в бли╛жайшие населенные пункты Одесской области. Никто не верил. Не поверил даже Игорь Смирнов, когда ему об этом сообщили.

Не дожидаясь помощи, рабочие уводили с предприятий тяже╛лую технику, вывозили железобетонные плиты и блокировали город со всех сторон. Около двух тысяч женщин и детей отвели в воинскую часть и там спрятали. Солдаты отдали детям шинели, освободили казармы, а сами провели холодную ноябрьскую ночь на улице.

Мы толкались в гостинице, расположенной как раз напротив горсовета, и всю ночь не спали. Не спали, потому что противо-речивые слухи будоражили город. Сначала разнеслась весть, что рабочие из Рыбницы и крестьяне из окрестных сел уже идут на помощь Дубоссарам. Потом пришло сообщение, что полиция разгромила безоружных рыбничан далеко на подступах к городу, а из Тирасполя тоже никому пробиться не удалось. На окраинных улицах устроили посты, на которых жгли костры из старых авто-мобильных покрышек. Вокруг костров толпились люди. В возду╛хе стоял густой запах жженой резины.

Уже утром стало известно, что в Рыбнице, действительно, на╛чали собираться люди с кольями и арматурой, чтобы идти на вы╛ручку Дубоссарам. Но вовремя сообщили, что полиция блокиро╛вала дорогу возле села Гояны, предварительно устроив побоище в Дюйбанах, откуда крестьяне с лопатами и вилами тоже собра╛лись идти на помощь. Ночью отправлять безоружных людей на автоматы никто не рискнул. Зато днем нашлись мастера, которые провели автобусы в обход шоссе, прямо по полям. Подтянулись и тираспольчане.

Но все это не решало проблемы защиты города. Арматура, ло╛паты и вилы против автоматов - чистое самоубийство. И тог╛да дубоссарские лидеры придумали "военную хитрость". Для начала на глазах митингующей толпы затащили на крышу тща╛тельно закамуфлированные водопроводные трубы, объявив, что это орудийные стволы. Затем отобрали пару сотен мужчин, по╛строили и увели с площади, громогласно сообщив, что их повели получать автоматы. Сработало. На площади находилось немало информаторов Плэмэдялэ, и весть о том, что Дубоссары воору╛жаются автоматическим оружием и артиллерией, быстро достиг╛ла его ушей. Видимо, это и спасло город. Искатели национального духа отступили.

До распада Советского Союза оставался еще год с небольшим. Но советские руководители не предприняли ничего реального для того, чтобы предотвратить насилие на берегах Днестра. На╛верно, не могли. Или не хотели. Они решали государственные проблемы, которых в самом государстве уже никто не понимал. Центр сам отделился от окраин. Центр запер себя в рамках мо╛сковского Садового кольца, пытаясь выжить. Но невозможно было выжить, ни на кого не опираясь. Центр предал собственные окраины.

А шестого ноября в Дубоссары съехалось чуть не все При-днестровье. Прощались с погибшими. Прощались, но даже в этот момент не верили, что это только начало. Что основные жертвы еще впереди. Хотя над траурной процессией развевался плакат: "Горбачев! Чья кровь прольется завтра?" Все равно пока не вери╛ли. Но уже верили, что выстоят.

Перед началом шествия я заметил у стены горсовета здоро╛венный кусок ватмана с заклинанием:

"Товарищ! Запомни эти имена:

Гелетюк О. В.

Мицул В. В.

Готка В. Н.

Они погибли, защищая свои семьи, женщин, детей.

Они защитили и нас с тобой.

Найди в своем сердце светлый уголок памяти.

Помни: зло не должно оставаться безнаказанным, иначе оно вернется снова".

Помню, еще отметил про себя, что христианское всепрощение уступило место более древнему: око за око. И другое: дубоссар- ское население как бы съежилось, слилось и ощутило себя как никогда единым целым. Тогда же, на похоронах, кто-то преина- чил знаменитый испанский лозунг времен гражданской войны и произнес: "Но дубоссаран!"

Я не знаю, что именно искала Молдавия с автоматами напере╛вес в старинном приднестровском городе Дубоссары 2 ноября 1990 года. Но я точно знаю, что она там потеряла. 2 ноября 1990 года она окончательно потеряла Приднестровье. Отныне берега разделяла не только днестровская вода, но и человеческая кровь.

VII. "ХУДОЖНИК НАМ ИЗОБРАЗИЛ..."

Сидя на жесткой скамейке дизель-поезда Кишинев-Одесса, я сам с собою пытался рассуждать о свободе. Всего-навсего. Из╛вестное дело, нашего брата хлебом не корми - дай возможность порассуждать о чем-нибудь этаком. Тем более, что поезд плелся с трудом, останавливался чуть не у каждого столба на маленьких молдавских станциях, где поджидавшие его крестьяне с мешками наперевес штурмом брали ветхие вагоны. С соседних лавок, прямо из мешков, раздавалось характерное хрюканье поросят, выклевы╛вались наружу куриные мордочки, а порою стук колес заглушался откуда-то из-за спины взрывавшимся истошным петушиным кри╛ком, словно ополоумевшая птица, с головой погруженная в мешок, боялась потерять счет времени. Или орала о потерянной свободе?

А за окном плыли спокойные молдавские холмы, увенчанные кудряшками виноградников. И Дима Борко, фотокорреспондент из "Независимой газеты", не обращая внимание на заинтересо╛ванные, а то и подозрительные взгляды попутчиков, норовил сни╛мать прямо через трясущееся окно, рискуя грохнуться вместе с аппаратурой на чей-нибудь кричащий и тяжело дышащий мешок. В этот момент он был абсолютно свободен.

Как человек, далекий философии, я был склонен крайне упро╛стить задачу до примитивной дилеммы: свобода от чего-либо и свобода для чего-либо. Хотя и это меня заводило далеко. Я пони╛мал уже, что сущность неограниченной, ничем не организован╛ной свободы страшна, как самоубийство. А именно этим всегда отличался наш народ. Если уж попала шлея под хвост добиться свободы во что бы то ни стало, пойдет до конца, до самого разнуз╛данного предела, до самораспада и самоистребления. Потом сам же подберет остатки жизни, запрет себя в рамках какой-нибудь чудовищной диктатуры и начнет все строить заново. А в резуль╛тате - никакой свободы. Такое впечатление, что сама плоть чело╛веческая становится ей помехой. И для того, чтобы стать свобод╛ным, нужно избавиться от плоти. Что регулярно и происходит.

При попытке добиться безграничной свободы от чего-либо возникает любопытная цепь, последнее звено которой - свобо╛да от самого себя. Потому что никто не знает, где нужно остано╛виться. Если пытаться получить полную свободу за счет других, проблема разрешается проще - неизбежно натолкнешься на же╛сточайшее сопротивление тех, у кого о свободе совсем иные пред╛ставления. Таким образом и выставляются границы "свободе без границ". Но самое сложное, как правило, проявляется потом, уже после того, как иллюзия свободы возникает в полной мере. Тут- то и возникает вопрос: для чего? И выясняется, что, пока шли дружными рядами, была иллюзия общей цели. А как пришли, оказалось, что цели-то у всех были разными, и представления о свободе - разными же, и как теперь все это совместить - неве╛домо. А между тем - все уже в руинах.

Известный философ Григорий Померанц как-то рассказал мне, что никогда не чувствовал себя таким внутренне свобод╛ным, как в сталинском лагере. Когда на морозном закате, перед отбоем, вместе с другом прогуливался вдоль колючей проволо╛ки и предавался любимому занятию - думал. И этой лучшей из свобод, свободе думать, никто не мог помешать - ни часовые на вышках, ни злобные овчарки, ни вид убогих и мрачных бараков, ни полная неопределенность собственной судьбы.

- Поезд дальше не пойдет! Дорога блокирована! Освободите вагоны!

Неожиданный голос из динамика над головой прервал мои путаные размышления. А Димка-таки свалился мне на колени вместе с фотоаппаратом. Я выглянул в окно. По правую руку, чуть впереди, виднелась окраина Бендер. А по левую - словно все еще грозящая турецкими пушками отчаянным солдатам ге╛нерала Панина тяжело громоздилась над днестровским берегом Бендерская крепость.

Пройдя по шпалам несколько сотен метров, мы, наконец, уви╛дели то, что называлось блокадой. Прямо на рельсы были уло╛жены доски, и на них, как на садовых скамейках, скученными группами сидели женщины. Их было довольно много - человек триста. Чуть поодаль стояла обыкновенная брезентовая палат╛ка, а в землю были воткнуты древки плакатов: "Молдова! Руки прочь от Приднестровья!", "Не хотим в Румынию!" и "Свободу Игорю Смирнову и Гимну Пологову!".

Вдоль каких-то заборов выбрались к шоссе, откуда попутная машина добросила нас до города. Меня поразило, как неузнавае╛мо за каких-то полгода изменились лица бендерчан. От былой раз-моренной неторопливости не осталось и следа. Всюду сквозило напряжение и тревожное ожидание. Рабочий комитет напоминал, скорее, фронтовой штаб, гудел, как улей, трезвонил телефонами, хлопал дверьми. Нас оглядели весьма подозрительно, потребова╛ли документы и долго сверяли фотографии на них с оригиналом. Наконец, уяснив, что мы представляем московскую прессу, а не кишиневскую, разом подобрели, напоили чаем и даже предло╛жили машину до Тирасполя. На прощание не забыли напомнить, чтобы мы писали правду и только правду. Мы пообещали.

В Тирасполе картина была такой же. От недавнего спокой╛ствия ничего не осталось. По улицам сновали машины с РОС- Мовцами (рабочие отряды содействия милиции) и бойцами тер╛риториально-спасательных отрядов (ТСО). Вид у них был вполне боевой, хотя оружия не было. Дима Борко попытался сфотогра╛фировать один из таких грузовиков, как раз проезжавший мимо Дома Советов, - машина тут же остановилась, и спасатели кину╛лись выдирать из димкиных рук камеру. За него вступились уже знакомые охранники Дома Советов и тогда еще помощник Пред╛седателя Республики Валерий Лицкай.

На тираспольском вокзале пришлось спасать уже меня. Какой- то провокатор, объявил толпе женщин, блокировавших железную дорогу, что видел меня в штабе Народного Фронта Молдавии.

- Я из "Литературной газеты"! - Перекрыл я его голос своим полубасом.

- Что я говорил! - Заверещал опять провокатор. - Он из "Литературы ши арта"! Это тоже литературная газета!

В толпу вклинился какой-то боец ТСО и потребовал докумен╛ты. Женщины гневно махали руками. Димка побежал за подмо╛гой. Боец долго, слишком долго разглядывал удостоверение.

- Нет, - наконец сообразил он, - это из Москвы.

Теперь кинулись искать провокатора. Но того и след простыл. Женщины же все равно не пожелали оставить меня в покое.

- Почему о нас пишут неправду?!

- Почему нас не хотят понять?!

- С каких это пор Москва защищает фашистов?

Еще в апреле 1991-го молдавской полицией были захвачены будущий творец приднестровской денежной системы Вячеслав Загрядский, которому не простили идею разделить бюджеты Приднестровья и Молдавии, и будущий председатель Верховно╛го Совета Григорий Маракуца. Но резко ситуация обострилась после провала так называемого августовского путча в Москве. Не придумав ничего лучшего, молдавское руководство наклеило на все Приднестровье целиком ярлык "путчисты", хотя тирасполь╛ские руководители даже и не думали как-то поддерживать Янае- ва с компанией. Начались аресты. В Комрате арестовали лидеров Гагаузии Степана Топала и Михаила Кендигеляна. В Бендерах - председателя горсовета Гимна Пологова. В Дубоссарах - заме-стителя председателя горсовета Александра Порожана и еще не-сколько человек. Депутату из Григориополя Г. Попову при аресте сломали ребра. Ворвавшись в квартиру Владимира Боднара, пер╛вым делом избили его жену.

Наглядный урок большой политики преподали Председателю Республики Игорю Смирнову. Вначале ему поступило сообщение о том, что есть договоренность о встрече с президентом Украины Леонидом Кравчуком. Сообщение исходило от кравчуковского помощника. Смирнов вылетел в Киев, где ему уже был заброни╛рован номер в спецпредставительстве Верховного Совета Укра╛ины. Однако 29 августа 1991 года, когда Смирнов уже пригото╛вился к встрече с Кравчуком, его арестовали прямо у выхода из гостиницы. Арестовали... представители спецслужб Молдавии. Что они там делали? Кто им позволил захватывать на территории другой республики человека, готовящегося к встрече с президен╛том? Все это вопросы чисто риторические. Зато уже после того, как Смирнов был доставлен в кишиневскую тюрьму, последовал формальный протест украинского МИДа.

Молдавские руководители совершили традиционную, почти детскую ошибку. Они полагали, что все дело в лидерах. Они по-лагали, что, если лишить лидеров свободы, все образуется само собой. На деле вышло иначе. Экспансивные приднестровские женщины, раньше мужчин сообразившие, что защитить их не╛кому, перекрыли железную дорогу, устроив таким нехитрым об╛разом блокаду Молдавии. Арестованных через какое-то время пришлось выпустить. А заключение в кишиневской тюрьме до╛бавило свободы не только Смирнову и другим арестованным, но и всему Приднестровью.

Еще разгорались партийные страсти. Сеня Фельдман, один из лидеров местной демократической партии, пригласив в мой го-стиничный номер Валерия Лицкая, отвечавшего тогда еще и за партийное строительство, предъявлял ему претензии за ущемле╛ние демократического движения.

- В чем ущемление-то? - Недоумевал Лицкай.

- Сколько комплектов канцелярских принадлежностей вы╛дали кадетам? - Наскакивал Сеня. - А коммунистам - вообще без счета. Мы же сидим без бумаги и даже без кнопок.

- Я вам что - завхоз? - Отмахивался Лицкай. - Напишите заявление и вам все выдадут. Есть распоряжение: поддерживать партии материально согласно их численности.

- У меня что численности мало? - Кипятился Сеня. - У меня весь демократический мир - численность.

- Так пусть тебе весь демократический мир и помогает.

- Нет, - заключил Сеня, - нам не по пути!

Летом 1992-го, в разгар боев, я увидел Сеню под Дубоссара- ми. Он высовывал свою перемазанную копотью физиономию из люка бронетранспортера и оглядывал окрестности. Больше мы не встречались.

А тогда возникла блажь ехать к приятелю - художнику из Бендер Саше Гриншпуну. Тот как раз писал любопытную се╛рию - галерею портретов жителей города.

- Не знаю, - говорил Саша, - но в этом что-то есть. Я чув-ствую, что что-то есть, потому что люди уходят.

- Куда уходят?

- Куда уходят? Вообще уходят. Таких людей больше не будет. Их надо оставить на холсте.

Саша не был философом. Саша был художником. Он вообще собирался уезжать из этих мест навсегда, и разговор о свободе (опять о свободе!) выбора был как нельзя кстати - на фоне на╛вечно уходящих лиц, глядевших на нас с многочисленных пор╛третов, на фоне тяжело вздымавшегося на холм кишиневского шоссе и бежавших по нему, прямо под окнами, одиноких машин.

- Здесь нет будущего! - Говорил Саша. И был абсолютно прав. Потому что художник всегда прав, даже если не ведает, о чем говорит. - Я не могу здесь больше оставаться и тебе не со╛ветую.

А я думал: в чем разница между свободой выбрать и свободой отречься? Обязательно ли выбор одного предполагает отречение от другого? В конце концов, не может же художник - большой художник! - отречься от людей, которых сам же, собственной кистью, завещал тем, кто придет после него. Или может? Или так и должно быть?

Уезжая в начале 1992 года из Бендер навсегда, Саша еще не знал, что его "уходящая натура" уйдет из жизни гораздо быстрее, чем он предполагал.

И все же: в чем разница между свободой выбора и свободой отречения? А, может быть, эти две свободы переплетены между собой, и выбор одного обязательно предполагает отречение от другого? Осенью 1993 года в Германии, выступая перед нашими бывшими соотечественниками в гамбургском театре "Монсум", я сделал потрясающее открытие: оказывается, они, сделав свой выбор, не могут быть свободными и счастливыми без подтверж╛дения того, что мы, оставшиеся в России, несвободны и несчаст╛ливы. И я, именно я должен быть укрепить их в их выборе и их отречении, рассказывая об ужасах и мерзостях постсоветского бытия. Информация очевидца была не нужна. Правда была не нужна. Вернее, нужна была лишь та правда, которая оправдывала их выбор. Ужасов и мерзостей у нас, действительно, к тому вре╛мени хватало. Но я, как человек упрямый, ни за что не соглашал╛ся быть их адвокатом на том судьбоносном для них суде, где они сами же себя и осудили. Я пытался говорить всю правду. И они потеряли ко мне всякий интерес.

Лично я знаю всего лишь несколько человек, которые, уехав, молятся спасению души и тех, и других. Наверное, их больше - по-настоящему свободных, способных сопереживать страдани╛ям людей, где бы те ни находились. И все же их мало. А потому вопрос для меня так и не решен. Свободу сделать собственный выбор и уехать - понимаю. Уехать и проклясть - не понимаю. И никогда не пойму.

Сразу после отъезда нашего художника, ближе к марту, коль╛цо военных формирований Молдавии начало сужаться вокруг Бендер. Город, по сравнению с другими населенными пунктами Приднестровской Республики, находился в особо опасном по-ложении - он располагался на правом берегу Днестра и не был защищен рекой. Строго говоря, Бендеры - именно бессарабский город, зародившийся где-то еще в шестнадцатом веке, вместе со всей Бессарабией находившийся долгое время то под турками, то под румынами и исторически отношения к новороссийскому Приднестровью почти не имевший. Однако его население, пере-пуганное кишиневским национализмом и перспективой вновь оказаться в Румынии, на референдуме решило присоединиться кПМР

С марта 1992-го ОПОНовцы начали скапливаться внутри го╛рода, в районе полиции, а также в пригороде Варница и в Гырбо- вецком лесу. Они без всякого сопротивления заняли стратегиче╛ские высоты - гору Суворова могила и окрестности телевышки. То здесь, то там появлялись снайперы, обстреливавшие жителей. Как позже выяснилось, снайперами в тот момент "работали" бендерские и тираспольские сторонники Народного Фронта.

В это же время из района моста через Днестр у Гура-Быкулуй, где были сосредоточены значительные формирования, распола╛гавшие артиллерией, начались обстрелы позиций территориаль╛но-спасательных отрядов, этот мост охранявших.

Тогда же, в марте, здесь начали пропадать люди. Многих нахо-дили под городом - в садах или в Гырбовецком лесу - мертвых и изувеченных. Группы террористов, сформированные Министер╛ством национальной безопасности Молдавии и называемые там, что естественно, "группами по борьбе с терроризмом", воровали и убивали бендерчан. 1 апреля состоялась, как выяснилось впо-следствии, репетиция погрома. Два молдавских бронетранспор╛тера в шесть часов утра ворвались в город и на пересечении улиц Мичурина и Бендерского восстания расстреляли из пулеметов милицейский пост и автобус с рабочими хлопкопрядильной фа╛брики. Несколько человек, включая полковника милиции Тара╛нова, капитана Ечина, рабочих Бубуека и Барбакаря, - погибли. Поразило еще одно: в автобусе в числе погибших рабочих оказа╛лась женщина-молдаванка, муж которой, полицейский, прини╛мал участие в нападении и расстреле. Может быть, именно он и убил свою жену.

Начиная с первого апреля, в Бендерах начали вспыхивать пе-риодические перестрелки между гвардейцами и полицейскими. Появились первые убитые и раненые. Затем последовала целая цепь провокаций. 3 апреля ОПОНовцы спровоцировали пере╛стрелку с бендерской милицией в пригороде, у села Гиска, после чего предприняли попытку прорваться в город. Начался бой, в результате которого нападавшие потеряли шесть человек и были вынуждены отойти. Но попытки прорваться в Бендеры с других направлений продолжились. 3 апреля завязался бой у села Леон╛тьево, где бойцам ТСО вновь удалось отразить атаку. 5 и 8 апре╛ля были обстреляны заставы приднестровцев вблизи Копанки и Кицкан. 16 апреля, несмотря на то, что четырьмя днями ранее был подписан протокол об урегулировании конфликта, про╛изошли два кровопролитных боя на Кишиневском и Липканском направлениях. Город постоянно находился в напряжении и стра╛хе. Он стал уставать от стычек, от похорон, от странной необъ╛явленной войны.

В апреле же началась новая веха в конфликте. Молдавские во-оруженные формирования начали нападать на российские во╛инские части. Главной мишенью стала Бендерская крепость, где дислоцировалась ракетная бригада. Понятно, что для молдавской армии это был лакомый кусок. Ведь крепость для сухопутных во╛йск, практически, неприступна. Расчет, по-видимому, строился на том, что военнослужащие сами покинут место дислокации, испугавшись обстрелов. Но они не испугались. Испугалось ко╛мандование 14-армии. Испугалось и ввело в крепость дополни╛тельную бронегруппу для защиты ракетной бригады. Просто стало ясно: если боевые ракеты попадут в руки молдавских фор╛мирований, беды не оберешься.

Тем временем российским офицерам тоже надоело сидеть сло╛жа руки, выполняя приказ "не стрелять" и ожидая, пока подстре╛лят их самих. 4 апреля офицеры и прапорщики расположенного в Бендерах батальона химической защиты на своем собрании при╛няли резолюцию, в которой заявили, что, если руководство Мол╛давии не прекратит эскалацию агрессии, то они выйдут на бое╛вые позиции под российским флагом. И призвали к этому других офицеров 14-й армии. Резолюция была послана трем президен╛там - Ельцину, Кравчуку и Снегуру. Те, видимо, испугались. И 12 апреля при посредничестве представителей России был подпи╛сан протокол о прекращении огня в Бендерах и разводе воюющих сторон. А 19 апреля молдавские формирования (за исключением полиции) были выведены из Бендер. Приднестровские гвардей╛цы тоже сложили оружие.

На улицах появились совместные патрули из российских, украинских, молдавских и румынских представителей. Начали работать военные наблюдатели и четырехсторонняя комиссия, состоящая из представителей России, Украины, Румынии и Мол-давии. Как не трудно заметить, приднестровцев в комиссии не было, хотя именно они и являлись одной из конфликтующих сторон. Возможно, этот факт во многом и предопределил даль╛нейшие события. Приднестровским гвардейцам было запрещено появляться в городе, хотя молдавские полицейские разгуливали тут свободно. В результате окажется, что международные наблю╛датели, конечно, глядели, но недоглядели. На то они и междуна╛родные. Чужая рубашка от тела далека.

Но все равно в тот момент люди вздохнули с облегчением. Они искренне хотели верить в то, что беда миновала. И верили. Хотя молдавские войска стояли рядом - в Копанке, Каушанах и Гырбовецком лесу.

Но все это будет позже, через несколько месяцев. А тогда, с осени 1991-го, ситуация опять начала обостряться вокруг Ду- боссар. Дело в том, что этот год был в каком-то смысле переход╛ным. Приднестровская Республика уже год как существовала, но милиция (к тому времени переименованная в полицию) да и вообще все правоохранительные органы в населенных пунктах Левобережья и в Бендерах все еще подчинялись Кишиневу. Что, впрочем, не удивительно. В условиях все еще живого единого со╛ветского государства сделать выбор было непросто. И сложилась абсолютно парадоксальная ситуация: сохранение верности со╛ветским законам означало служение тем, кто следовал программе выхода из Советского Союза. И наоборот: нарушение советских законов приводило в стан тех, кто желал сохранить единое го╛сударство. Нарушить советский закон тогда еще побаивались. Люди ведь давали присягу, у них был устав. Прешагнуть через это человеку в погонах непросто.

Однако по мере нарастания опасности - выбор делала сама ситуация. Вначале из-под юрисдикции Кишинева вышли право-охранительные органы Рыбницы. Потом - Тирасполя. Практи╛чески без эксцессов. Наиболее сложно этот процесс проходил в Дубоссарах. После того, как в сентябре генерал Косташ напра╛вил во все отделения полиции, расположенные в Приднестровье, приказ с требованием открывать огонь по населению, если оно не будет подчиняться законам Молдавии, Дубоссарский горсовет обратился к полицейским с предложением перейти под юрисдик╛цию Тирасполя. Часть из них откликнулась и перешла на службу в милицию ПМР, возглавляемую И. Сипченко. Остальные про╛должали подчиняться Кишиневу. Таким образом, в Дубоссарах образовалось двоевластие правоохранительных органов, закон╛чившееся впоследствии кровопролитием. Дело в том, что, когда в начале февраля 1992-го ситуация вокруг Дубоссар вновь начала обостряться, полицейские предприняли ряд провокаций, направ╛ленных не только против властей, но и против мирного населе╛ния. Город потрясла история, случившаяся с гвардейцем Сергеем Брикульским. Переодетые полицейские схватили его, увезли за город и жестоко пытали. Какую военную тайну они хотели уз╛нать у рядового гвардейца, - неясно. Скорее всего, информация в тот период их интересовала меньше всего. Цель у похищения была другая - запугать население. Поэтому после пыток Сергея просто повесили, а затем стали прижигать повешенного горящи╛ми сигаретами, чтобы убедиться, что он мертв. Он действитель╛но уже не реагировал на боль, и его посчитали мертвым. Но он выжил. Веревка после ухода палачей оборвалась. Придя в себя, Сергей умудрился самостоятельно добраться домой.

Но событие, положившее конец двоевластию правоохрани-тельных органов в Дубоссарах состоялось чуть позже. 1 марта около десяти вечера, когда уже стемнело, неподалеку от полицей╛ского участка была инспирирована драка. Кто-то вызвал по теле╛фону начальника милиции майора Сипченко. Как только Сип- ченко подъехал к месту происшествия, из толпы по нему открыли пистолетный огонь. Через несколько часов смертельно раненный в голову майор скончался в местной больнице. Случайные свиде╛тели опознали в стрелявших переодетых полицейских (город-то маленький, почти все друг друга знали в лицо). Тогда командир гвардейского батальона майор Лукьяненко поднял свое подраз-деление по тревоге. Был перекрыт перекресток дороги, ведущей на Кошницу и Кишинев, взято под контроль Тираспольское шос╛се и другие подъезды к городу. А тем временем известие о смерти Сипченко уже поползло по Дубоссарам, люди начали стекаться к участку, требуя, чтобы полицейские покинули город. Запахло са-мосудом. Гвардейцам стоило огромного труда и терпения, чтобы остановить горожан и начать переговоры с полицией.

Ночью на переговорах представителей милиции и казаков с полицейскими последним была гарантирована неприкосновен╛ность при условии, что они покинут город. В результате 30 че╛ловек ушли. Их не тронули. Хотя при проверке оружия у одного из них был обнаружен пистолет с полупустой обоймой. Скорее всего, именно он стрелял в Сипченко.

Так правоохранительная власть в городе полностью перешла к сторонникам ПМР.

Между прочим, на активные действия осенью 1991-го Киши╛нев был в немалой степени вдохновлен депутатом Верховного Совета РСФСР Сергеем Красавченко. Дело в том, что именно он был главным разработчиком Договора между еще советскими Россией и Молдавией. Для того, чтобы этот договор был ратифи╛цирован российским Верховным Советом, нужно было получить подтверждение, что в Молдавии не нарушаются права русско-язычного населения. Вот Красавченко и поехал получать такое подтверждение.

Мне удалось попасть в Кочиеры, где молдавские власти устро╛или высокому российскому гостю встречу с "русскоязычными". Туда свезли приверженцев Народного Фронта чуть не со всей Молдавии, которые живо объяснили российскому парламента╛рию, что их никто не ущемляет. Надо было очень постараться, чтобы не суметь отличить "русскоязычных" от "фронтистов". Но Красавченко постарался. Он постарался не заметить увольнений с работы по национальному признаку. Он ничего не знал о том, что русскоязычное население живет здесь веками. Он слышать не хотел об арестах депутатов, хотя именно в этот момент они сидели в кишиневских тюрьмах. Он никогда не читал Междуна╛родного билля о правах человека и о том, что в 1-й статье "Меж╛дународного пакта об экономических и культурных правах" провозглашается право на самоопределение, более того, в соот╛ветствии с Уставом ООН, предписывалось поощрять и уважать это право. Единственное умение, которое проявил недавний пар╛тийный функционер Красавченко, - обзывать руководителей Дубоссар и всего Приднестровья "партократами". В том числе и тех, кто никогда не состоял в партии. После выступления Красав╛ченко в парламентах Молдавии, России и по советскому телеви╛дению, молдавские руководители вздохнули свободнее. И стали готовить новый поход на Дубоссары.

Летом 1992-го в ходу была солдатская острота, выдававшая, однако, некоторое знание литературной классики: "Редкая пти╛ца долетит до середины Днестра. Обязательно подстрелят". Сентябрь же 1991-го до поры был тихим и прозрачным, как это обычно бывает в Приднестровье. Слышно было, как летают пау╛тинки. Но недолго.

22 сентября было получено сообщение о готовящихся новых вылазках. Начальнику дубоссарского узла связи из Кишинева запретили распространять приднестровские газеты. Чтобы по╛мочь ему выполнить указание, на узел заявились два десятка по╛лицейских. Но женщины-связистки встали стеной и полицию не пустили.

В ночь с 23-го на 24-е полицейские выкрали и избили до по╛тери сознания семерых дубоссарцев. А на другой день несколько сотен прибывших с правого берега "фронтистов" двинулись ше╛ствием к горсовету, чтобы расправиться с руководством города. Находившиеся поблизости грузовые машины перегородили до╛рогу, но их обстреляли из автоматов полицейские.

25-го полиция ни с того ни с сего обстреляла проезжавшую машину. Тяжело ранили двух приднестровских молдаван - В. Тынкована и Л. Бурбулю. А на окраинах города сгруппировались несколько сотен автоматчиков из числа полицейских и волонте╛ров. Дубоссарцы опять начали блокировать город. И опять было поздно, потому что к зданию полиции с правого берега уже под╛везли "фронтистов", спецназ и ОПОНовцев. Все было готово к погрому.

Именно в этот момент и состоялся переход четырех десятков полицейских во главе с майором Сментыной на сторону горо╛жан. Но все равно силы были неравными. Тут, наконец, удалось договориться с заместителем министра внутренних дел Молда╛вии Муравским о разведении сторон. Дубоссарцы отошли к цен╛тру, к зданию горсовета. А нападавшие предприняли излюблен╛ный маневр: направились к мосту, всем своим видом показывая, что уезжают, а потом развернулись и вошли в город с другой стороны, совсем незащищенной. Всех, кто попадался по дороге, травили собаками, избивали прикладами и железными трубами. Это называлось "отводом вооруженных формирований из Ду- боссар".

Как потом выяснилось, это была только репетиция. Штурм горсовета предполагалось осуществить 29 сентября. Но тут воз╛никла неожиданная помеха - ненужный свидетель. Впрочем, по порядку.

Ненадолго вернувшись в Москву, я отправился на Красную Пресню, где тогда заседал российский Верховный Совет. Там я разыскал знакомого депутата - Михаила Михайловича Моло- ствова. Молоствов - известный диссидент, бывший лагерник, человек исключительно честный. Ему я и рассказал обо всем, что видел в Приднестровье, о поведении Красавченко, о расправах над людьми. И предупредил: заключение договора с такой Мол╛давией, какой она является сегодня, ляжет позором на Россию. Михаил Михайлович, убежденный демократ, не побоявшийся в свое время пойти за свои убеждения против власти, уже тоже был "заражен" информацией о "молдавских демократах" и "при╛днестровских коммунистах", но мне поверил и пообещал под╛нять вопрос о направлении в Приднестровье других депутатов. И слово сдержал. Уж не знаю, только ли с его помощью, или кто- то еще постарался, но на берега Днестра был отправлен предсе╛датель Демократической партии России Николай Травкин. Он и стал ненужным свидетелем.

Когда Николай Ильич выезжал из Тирасполя в Дубоссары, приднестровские радиолюбители перехватили разговор молдав╛ских спецслужб: "Птичка вылетела. Подрежьте ей крылышки и - в зоопарк". Переполошившиеся дубоссарцы уже решили, что Травкин не доедет. Но он каким-то чудом доехал. После Дубоссар засобирался в Рыбницу. Но получен был новый перехват: "Он со-бирается в Рыбницу. Спеленать и доставить". Травкина пытались отговорить от поездки, но он заявил:

- Я депутат Верховного Совета СССР и РСФСР. Я лицо не-прикосновенное, меня не тронут.

И поехал. По дороге его остановили ОПОНовцы. Вытащили из кабины, поставили лицом к машине, руки - за голову, ноги - на ширину плеч, обыскали. Затем паромом переправили на правый берег, довезли до Кишинева и отправили на самолете в Москву. Депутата Верховного Совета СССР. И РСФСР. Лицо неприкосно-венное. Вполне демократическое.

Вернувшись в Москву, Травкин выступил на одном из заседа╛ний Верховного Совета, после чего ратификация договора была заблокирована. Параллельно он написал статью в "Известия" "Еще раз о ситуации в Приднестровье". Вот выдержки из нее:

"Мягко говоря, с удивлением прочитал в "Известиях" (╧224 за 1991 год) информацию "Ситуация в Приднестровье (как ее уви╛дели парламентарии России)". Убежден, что далеко не все парла-ментарии подобным образом оценивают взрывоопасную обста╛новку в этой горячей точке. Если они, конечно, считают себя именно российскими парламентариями, а не теми, кто сводит самые сложные проблемы к двоичной формуле: "демократ - кон-серватор", "за суверенитет - за империю" и т. д.

...Побывав в этих районах, встретившись с трудовыми кол-лективами, с общественностью, с депутатами, я уверовал: у ру-ководства Приднестровья стоят никакие не "правые" консерва-торы, а люди, душой болеющие за своих земляков. Они оказались в отчаянном положении, брошены всеми и могут схватиться за любую протянутую руку помощи, даже нечистую. Ведь их предки много поколений проживали на этой земле - до того трагиче╛ского дня полстолетия назад, когда Сталин вдруг решил одним росчерком пера присоединить их к Бессарабии.

...При развале империй всегда острой становилась проблема границ, ибо они традиционно устанавливались не по воле населе╛ния, проживающего по их обе стороны, а являлись результатом диктата победителей... Наше время добавляет новые жертвы.

...Особенно глубоко погружаться в историю, конечно, опасно, как и не всегда правомерны исторические параллели. Но не могу себе представить, чтобы американские сенаторы выехали в Мек╛сику и вели там беседы о возвращении южному соседу Техаса или Калифорнии. Наши же парламентарии как будто только одним и озабочены - кому бы из выделяющихся из Советского Союза госу-дарств еще какую землю отдать?

...Я готов представить массу фактов увольнений по наци-ональному признаку методом надуманной реорганизации пред-приятий и особенно НИИ, ущемлений русскоязычного населения в сфере образования, особенно высшего, насилия в политических целях. Лозунг "Чемодан - вокзал - Россия" с митингов перенесен в кабинеты чиновников и стал руководством к действию.

...Так что упрощать процессы, идущие в Молдове и Придне-стровье, вряд ли допустимо, коллеги российские депутаты. Тем более, что это не является позицией даже части депутатского корпуса России. Отдельных депутатов - да. Но тогда избирате╛ли должны знать и другие точки зрения".

Избавившись от ненужного свидетеля, молдавские силовики стянули к Дубоссарам около четырех тысяч вооруженных по-лицейских и "фронтистов". А на площади перед горсоветом не-сколько тысяч горожан и прибывших из окрестных сел крестьян всю ночь с 29-го на 30-е сентября ожидали штурма. Стояли опять безоружными. Готовились умереть, но не сдаться. А что им еще оставалось? Защищаться было нечем. Люди хватали за грудки Финагина, требуя оружия, но ему нечего было им дать.

Утром вернулись к уже испытанному методу. Потащили на крышу трубы, закамуфлированные под орудийные стволы. До╛были ржавый пулемет Дегтярева и выставили на всеобщее обо╛зрение на крыше горсовета. Когда появился молдавский верто╛лет, этот пулемет на него направили - вертолета и след простыл. Понатыкали в землю вокруг центра табличек с надписью "Зами╛нировано". Утащили из исторического музея винтовки времен гражданской войны, но оказалось, что они не стреляют. Вернули. А информация о том, что дубоссарцы вооружены, уже проникла в ряды противника. Штурм вновь был отложен.

Ненадолго, правда. До 13 сентября. Но теперь уже опоздали ОПОНовцы. Окончательно поняв, что их не оставят в покое, приднестровцы начали добывать оружие. И добыли. Когда мол-давская полиция без всякого сопротивления со стороны воен-нослужащих 14-й армии реквизировала целую колонну оружия в воинской части села Глиное, по дороге ее перехватил все еще безоружный григориопольский РОСМ. РОСМовцы перегороди╛ли проезжую часть лентой с шипами, а сами залегли вдоль доро╛ги, изображая вооруженную засаду. Когда колонна остановилась, к ней вышел сержант Владимир Постика, представился майором и потребовал, чтобы колонна сдалась. И она сдалась. Поэтому, когда 13 декабря ОПОНовцы в очередной раз напали на пост у дубоссарского моста и захватили нескольких человек в плен, они впервые встретили вооруженное сопротивление. В том бою по╛гибли три приднестровца и четверо полицейских. Еще шестеро было ранено. Дело приняло серьезный оборот уже для обеих сто╛рон. Борцы за свободу нации напоролись на тех, чье представле╛ние о свободе было иным. Именно с этого момента противостоя╛ние стало вооруженным. С обеих сторон.

А тогда, в конце сентября, штурм так и не состоялся. Было достигнуто очередное соглашение о перемирии и сдаче оружия. Под контролем группы высокопоставленных наблюдателей, ду- боссарцы сдавали на площади палки, черенки от лопат, арма╛турные прутья и даже рогатки. Венчал всю эту пирамиду чей-то пластмассовый детский автомат. Репортеры весело щелкали ап╛паратами, а дубоссарцы выглядели довольно хмурыми. Они по╛нимали, что все еще впереди.

А мы с приятелем увозили от художника из Бендер подарен╛ные картины - тающие в наступающих сумерках лица Придне╛стровья.

VIII. РОССИЯ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Сотворение армии

Возбуждение и растерянность разлились по Приднестровью. Не было панического страха. Не было обреченности - именно некоторая растерянность. Возбужденная растерянность. Расте-рянность накануне выбора. В принципе формальный выбор к тому времени уже был сделан, люди еще год назад проголосовали на референдуме за образование автономной республики в составе Молдавии. Но теперь уже, конечно, речь зашла о независимости. И нужно было решиться эту независимость защищать самим, не надеясь на Москву. Но тогда все еще жила вера в то, что советское государство сильно, что оно не допустит кровопролития, что оно защитит. Однако кровь уже пролилась. А советская власть и не думала никого защищать. Более того, когда в конце ноября 1991 года Мирча Снегур издал указ о национализации всей военной техники, военных баз и имущества Вооруженных Сил СССР, дислоцированных на территории Молдавии, в Москве этого не заметили. Молдавия стремительно растаскивала 14-ю армию, и ее командующий, генерал-лейтенант Г. Яковлев, был просто вы╛нужден вступить в контакт с руководством Приднестровья - единственной в этом регионе территорией, где подразделения 14-й армии могли себя чувствовать в безопасности. Тем более, что осознавшие, наконец, всю безвыходность своего положения приднестровцы, решились создать собственное управление по обороне и безопасности и попросили Яковлева его возглавить. Яковлев согласился, рассчитывая с помощью приднестровцев со╛хранить хотя бы часть имущества вверенной ему армии. Но это не понравилось... в Москве! Создавалось впечатление, что со╛ветская власть в тот период более всего заботилась о том, что╛бы Союз поскорее развалился, а советское руководство только тем и занималось, что способствовало разграблению всего, что было достоянием единого государства. В том числе и армии. Ви╛димо поэтому Яковлев, один из последних генералов, кто честно пытался сохранить государственную собственность, по приказу министра обороны СССР маршала Е. Шапошникова был спешно освобожден от должности, а чуть позже и вовсе уволен из Во╛оруженных Сил.

1 декабря 1991 года в Приднестровье состоялись выборы пер╛вого президента республики, которым стал Игорь Смирнов, и референдум о независимости. 97,7 процента голосовавших вы╛сказались за собственное государство. Видимо, этот результат и подтолкнул Кишинев к более активным действиям.

Уже 6 декабря возле моста у поселка Вадул-луй-Водэ, у пло╛тины Дубоссарской ГЭС и у моста на Полтавской трассе начали сосредотачиваться подразделения молдавской полиции и волон╛теры. 9 декабря ОПОНовцы с двух направлений - Кишиневско╛го и Каушанского - выдвинулись к Бендерам. А на следующий день около сотни полицейских проникли в городское отделение внутренних дел и заняли там оборону. Одновременно в Бельцах началось формирование дополнительных спецподразделений, состоящих из полицейских и спецназовцев, которые постепенно выдвигались к Днестру и скапливались в Голерканах, Криулянах, Дзержинском и Кочиерах - то есть, в непосредственной близо╛сти от Дубоссар.

12 декабря полицейские, базировавшиеся на правом берегу, неподалеку от плотины Дубоссарской ГЭС, начали открыто го╛товить плавсредства для форсирования реки и несколько раз от╛крывали беспорядочную стрельбу из автоматов, демонстрируя готовность начать наступление. И оно состоялось. Но совсем не там, где его ждали.

Сейчас в это трудно поверить, но приднестровцы тогда, дей-ствительно, не могли никак понять, что все происходящее - бо╛лее чем серьезно. Большинство полагало, что временное, как они считали, помутнение быстро закончится и все будет, как прежде. В самом деле, в стране всякое бывает, в том числе и конфликты. Но предположить, что нет уже никакой страны, они никак не могли. Просто это выходило за рамки их сознания. Поэтому, в частности, никому не пришло в голову перекрыть движение по мостам через Днестр. Нет, завидев людей в полицейской форме или камуфляже, они сразу ощетинивались. Но, например, пас╛сажирские автобусы, ходили через линию противостояния со╛вершенно беспрепятственно. А как же иначе? - считали они. Конфликт - конфликтом, а граждане государства должны иметь возможность свободно передвигаться по стране. Этой наивно╛стью их противники и воспользовались.

Около шести часов утра к мосту у поста на Полтавской трассе подошли два пассажирских рейсовых автобуса, на которые гвар-дейцы и внимания поначалу не обратили. Автобусы и автобусы. Всегда тут ходили. Из них выскочили примерно 150 ОПОНовцев и 30 бывших дубоссарских полицейских (тех самых, которых от╛пустили с миром из Дубоссар после инспирированной ими драки и убийства Сипченко). Несколько находившихся на посту гвар╛дейцев, даже не успев сообразить, что происходит, были захваче╛ны, не оказав никакого сопротивления.

После этого нападавшие садами пробрались к селу Лунга, со-единились там с еще одним полицейским подразделением и тай╛но, под командованием подполковника Гомураря, подобрались к другому посту, расположенному на перекрестке Полтавского и Тираспольского шоссе. Там тоже несла службу группа гвардейцев под присмотром бывшего "афганца" капитана В. Щербатого, не-задолго до этого прибывшего на подмогу дубоссарцам из Рыб╛ницы и, кажется, единственного, кто знал, что такое война. Сама группа, естественно, никакого боевого опыта не имела. Поэтому в перестрелку с нападавшими вступил поначалу только рядо╛вой А. Патергин. Но его быстро убили. Щербатый продержался дольше. Он открыл огонь из окна поста ГАИ и, прежде, чем и его убили, успел сам уложить троих полицейских, а восьмерых - ра╛нить. Всех остальных забросали гранатами со слезоточивым га╛зом "Черемуха" и "Березка" и захватили в плен.

Но город уже проснулся. И когда полицейские продвинулись к центру, то натолкнусь на спешно сооруженную импровизиро╛ванную баррикаду и готовых к бою гвардейцев.

К концу 1991 - началу 1992 года Приднестровье уже облада╛ло зачатками вооруженных сил, основу которых составляла Ре-спубликанская гвардия. По замыслу она должна была состоять из четырех батальонов с общей численностью около двух тысяч человек, но на деле не насчитывала и тысячи. Гвардия формиро-валась с огромным трудом, чаще всего из людей случайных. До-статочно сказать, что на всех видах довольствия в ней почему-то состояли еще и двадцать казаков. Кроме того, было не понятно, на какой юридической основе она формируется. А такая основа была нужна, поскольку приднестровцы надеялись привлечь в

гвардию бывших офицеров, которые без закона и без устава жить не привыкли. Поэтому еще 10 сентября 1991 года приднестров╛ский парламент принял проект закона "О Республиканской гвар╛дии", которую возглавил работавший в ту пору в Тираспольском штабе гражданской обороны полковник Стефан Кицак. А Игорь Смирнов издал указ, которым утвердил и ввел в действие обще╛войсковые уставы Вооруженных Сил ПМР. Но это мало что дало. Не было ни казарм для размещения личного состава, ни складов, ни обмундирования. Но хуже всего дело обстояло с вооружени╛ем и боеприпасами. Достаточно сказать, что на тысячу гвардей╛цев приходилось всего около ста пятидесяти единиц стрелкового оружия, полученного после того, как расформировали местные отделения КГБ СССР.

2 ноября 1991 года личный состав гвардии численностью в 997 человек принял присягу на верность республике и рассредо╛точился по районам дислокации. Управление и первый батальон обосновались в Тирасполе, второй - в Бендерах, третий - в Рыбнице, а в Дубоссарах - отдельная рота, которая после де-кабрьских событий была реорганизована в четвертый батальон.

В это же время Национальная Армия Молдавии уже насчиты╛вала около тридцати тысяч бойцов.

Уже позже, ближе к началу широкомасштабной войны, то есть к марту 1992 года, в Приднестровье было создано так называемое народное ополчение, которое составили многонациональные от╛ряды рабочих и крестьян. Но самым важным для создания армии явился вклад тех рабочих и инженеров, которые в ополчение не пошли. Пользуясь высокой технологичностью местных заводов, они в короткий срок наладили выпуск бронетехники и вооруже╛ния. Поэтому на популярный вопрос, откуда, дескать, взяли ору╛жие, есть совершенно точный ответ: сделали.

Наука отдавать

Я потому так подробно рассказал о становлении приднестров╛ских вооруженных сил и о том, где они брали оружие, что в то вре╛мя многие, в первую очередь почему-то в Москве, полагали, будто за приднестровцами стоит Россия, а за их военными формирова╛ниями - мощь 14-й российской армии. В общем, понятно, почему это происходило. Во-первых, довольно неплохо работала пропа-гандистская машина Кишинева, и все пущенные ею в ход легенды немедленно подхватывались как в Москве, так и на Западе. А во- вторых, в сознании большинства людей все еще жили стереотипы. Уж и Советского Союза не было, и армия развалилась на куски, и даже остатки ее вряд ли имели нормальное централизованное управление, однако же миф о ее мощи и несокрушимых возмож-ностях все еще жил. А, кроме того, трудно было поверить, что невесть откуда взявшаяся крохотная республика способна само-стоятельно противостоять целому государству. Пусть даже это го-сударство не США, не Россия, не Англия, а всего лишь Молдавия.

Для того, чтобы государство, даже такое невменяемое государ-ство, как Россия образца 1992 года, послало свою армию воевать, у него должны быть четко определенные интересы. Хотя бы такие, как у Англии на Фолклендах или у Соединенных Штатов в Ира╛ке. Каковыми были в ту пору государственные интересы России, не знает никто, даже в самой России. Внешних интересов, скорее всего, не было никаких. А раз так, возникла вполне определенная позиция: отдавать все подряд, все, что потребуют руководители недавних "братских" республик. И отдавали. Скопом, не считая, безвозмездно. Чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не обвинил в им╛перских амбициях. Поэтому в отношении приднестровцев су╛ществовал категорический запрет: ничего не давать. А в отноше╛нии самого конфликта - ни во что не вмешиваться. И армия не вмешивалась. Армия не вмешивалась даже тогда, когда убивали

ее солдат, даже тогда, когда стреляли в офицерских жен и детей. Российская армия в те дни превратилась в абсолютно противо-естественное формирование, не способное защитить даже себя.

2 марта 1992 года около трех часов дня вооруженная группа захвата неожиданно напала на дислоцированный в Кочиерах полк гражданской обороны, входивший в состав 14-й россий╛ской армии. Как выяснилось, нападавшие были абсолютно точ╛но информированы о том, что именно в это время в части нет ни офицеров, ни прапорщиков, которые, как правило, именно в этот час расходились по домам на обед, а также о том, что вну╛тренний наряд несет службу фактически безоружным - только со штык-ножами. Безоружным был даже дежурный офицер. И это несмотря на то, что, в связи с участившимися нападениями на российские воинские части, имелся приказ обеспечивать на╛ряды огнестрельным оружием. Позже многие офицеры уверяли, что полк был элементарно сдан молдавским формированиям его командиром - подполковником Бацурой. Но как показали даль╛нейшие события, Бацура, по всей видимости, просто-напросто выполнял указания вышестоящих начальников.

Первая группа нападавших, в состав которой входили поли-цейские из отряда особого назначения, стремительно захватила безоружный наряд и дежурного по части. Вторая группа, на╛бранная из уголовников молдавских тюрем, которым за участие в операции была обещана амнистия, взломала дверь оружейной комнаты и захватила около 80 автоматов и 30 пистолетов. Часть оружия была немедленно передана группе обеспечения, которую составляли приверженцы Народного Фронта из Кочиер. После этого началось разграбление воинской части, которым руководил председатель колхоза "Виктория", видный народнофронтовец С. Попа.

Перед ОПОНовцами стояла задача не только захватить часть, но и отрезать ее от внешнего мира, то есть уничтожить все име╛ющиеся средства связи. И вот с этом-то им справиться не уда╛лось. Военнослужащие находившегося на территории полка от╛дельного узла связи успели забаррикадироваться и сообщить о нападении командиру дислоцированной в Дубоссарах инженер╛но-саперной бригады подполковнику Мукабенову. Тот, в свою очередь, доложил о случившемся командующему 14-й армии ге╛нерал-майору Неткачеву и попросил разрешения выступить на помощь захваченному полку.

Вот тут и началось напонятное. Неткачев категорически при╛казал Мукабенову не вмешиваться и исчез. Через некоторое вре╛мя его все же разыскал оперативный дежурный Республиканской гвардии Приднестровья и вновь сообщил о захвате полка. Нетка╛чев заявил, что должен посоветоваться с руководством и вообще уточнить, кому этот полк принадлежит! Судя по всему, это был уникальный командующий, который даже не знал, какими под╛разделениями он командует.

А в это время разграбление полка продолжалось. Народноф- ронтовцы и уголовники вывозили все, что под руку попадалось на машинах и даже на телегах. Связисты и спрятавшиеся под их крыло военнослужащие вовсю взывали о помощи. По всем воз╛можным каналам они обращались к командованию собственной армии с просьбой вызволить их из капкана. Но российские пол╛ководцы упорно отмалчивались, откровенно бросив своих солдат на произвол судьбы. И тогда, совсем отчаявшись, через Мукабе- нова они обратились к руководству республиканских гвардейцев.

Я не знаю ни одной нации, ни одной более или менее цивили-зованной страны, которая бы с такой легкостью предавала сво╛их. При всей показной гордости, при всем показном, а часто и "квасном", патриотизме у нас в разные времена сдавали непри╛ятелю целые подразделения, целые армии, бросали на разграбле╛ние и уничтожение миллионы мирных людей, даже не пытаясь им помочь. Совсем недавно, в 1996 году, заключив Хасавюртов╛ский мир с Ичкерией, оставили в плену, рабами, сотни и сотни военнослужащих. Но медлить с заключением этого мира тоже было нельзя: армейская группировка в Чечне была напрочь раз╛граблена. Разграблена своими же. Воровали и продавали все - от информации о передвижении воинских подразделений до портя╛нок, от боеприпасов и продовольствия до бронетехники. Закон╛чили тем, что отдельные офицеры продавали в рабство своих же солдат.

Я не знаю, отчего это происходит. Возможно, оттого, что нет у нас пока никакой единой российской нации. По крайней мере, живущие в нашей стране люди все еще никак не почувствуют себя единым целым, не только оставляя друг друга в беде, но, за╛частую, ненавидя друг друга хуже злейшего ворога.

На этом фоне многонациональные приднестровцы являли со╛бой подлинный пример единения. Они дорожили каждым своим человеком, каждой жизнью, не допуская и мысли о том, что кто- то может безнаказанно убивать их... Хотел было написать слово "соплеменников". Нет. В том-то и дело, что они - не соплемен╛ники. Там возникло нечто большее. То, чего нет и давно уже не было в России.

Из Дубоссар в Кочиеры на помощь захваченному полку ри╛нулся взвод разведки Республиканской гвардии Приднестровья под командованием лейтенанта Гавриша. Чуть позже к нему при-соединился командир мотострелкового взвода лейтенант Олей╛ник всего лишь с двумя бойцами. Подъехав к военному городку с тыла, гвардейцы тайно пробрались в казарму и заняли оборо╛ну. Поглощенные грабежом полицейские, фронтисты и уголов╛ники, расслабившись от безнаказанности и легкости, с которой им удалось захватить полк, не сразу заметили, что у них в тылу объявились вооруженные люди. А когда заметили, пошли в ата╛ку. Но было поздно. Забаррикадировавшиеся гвардейцы встре╛тили их шквальным автоматным огнем и отбросили от казармы. Потеряв 20 человек убитыми и ранеными, мародеры атаковать больше не решились, окружили военный городок и перешли к позиционному бою, надеясь уничтожить гвардейцев при помощи стрелкового оружия или взять измором. Они даже предложили по телефону российским военнослужащим сдаться, обещая им не только сохранить жизнь, но и с комфортом вывезти на автобусах. Гвардейцам Приднестровья ничего подобного даже и не подума╛ли предложить.

В результате с гвардейцами остались только 22 доброволь╛ца-россиянина: 18 солдат-срочников, два прапорщика, старший лейтенант и майор медицинской службы. Этого оказалось доста-точно для того, чтобы удержать позицию. И не просто позицию. Дело в том, что офицеры российской армии территорию военно╛го городка покинули, словно позабыв, что там у некоторых оста╛лись жены и дети, которые тоже спрятались в казарме.

Сообразив, что они ничего не могут поделать с забаррикади-ровавшимися гвардейцами, ОПОНовцы сообщили о своей не╛удаче в Кишинев. А из Кишинева ушла срочная депеша в Москву, российским властям, о том, что... приднестровские гвардейцы захватили российский полк гражданской обороны! Эта инфор╛мация немедленно была озвучена в электронных СМИ, после чего вдруг неожиданно нашелся пропавший было командарм Неткачев. И проявил немыслимую для него активность, требуя от командования Республиканской гвардии немедленно вывести гвардейцев с территории полка.

Около восьми вечера лейтенент Гавриш доложил по телефону, что не может вывести гвардейцев, так как у них не хватит сил пробиться через боевые заслоны полицейских. К тому же еще и необходимо было обеспечить защиту семей российских военнос-лужащих. Пропускать их никто не собирался, а, в случае проры╛ва, могли погибнуть все. Поэтому и было принято решение оста╛ваться в казарме до утра.

В это же время новые молдавские формирования начали пере-праву через водохранилище от села Голерканы в сторону Кочиер. Создавалось впечатление, что в атаку против горстки гвардейцев и солдат собираются бросить чуть ли не целый полк. Телефонные переговоры, которые всю ночь вел командир гвардии полковник Кицак с кишиневским руководством, ни к чему не приводили. Кишиневу нужна была победа. Здесь и сейчас. Несмотря на то, что победа полка над взводом никакой армии честь не приносит. И молдавские формирования ринулись эту победу добывать.

В шесть часов утра 3 марта начался штурм казармы. В ход пошли автоматы, гранатометы и гранаты со слезоточивым газом. Бой продолжался уже два часа, а казарма все отбивалась и от╛бивалась. Нападавшие использовали все возможные средства - угрозы по телефону, снайперов, лобовые атаки. Ничего не помо╛гало. Казарма оставалась неприступной. Ее так и не взяли.

Перелом в события внес командарм Неткачев. Связавшись с гвардейцами по телефону, он клятвенно пообещал, что, как толь╛ко они покинут казарму, немедленно вышлет десант на двух вер╛толетах и возьмет полк под защиту. После этого заверения, ко╛мандование Республиканской гвардии направило к окруженным дополнительное подразделение, чтобы обеспечить им выход из казармы и военного городка. Информация о том, что гвардей╛цы покидают казарму, была передана и молдавским формиро╛ваниям. Однако как только начался выход, они открыли огонь.

Четверо уже ничем не защищенных гвардейцев погибли. Более того, при посадке в автобус были обстреляны семьи офицеров. Несколько женщин и детей получили ранения.

Но главное разочарование поджидало позже. Как и обещел Неткачев, он выслал вертолет. Но не два, а один. А вместо десант-ников из него десантировался начальник штаба 14-й российской армии генерал-майор Ситников. Убедившись, что гвардейцы и солдаты ушли, он торжественно передал воинскую часть... мол-давским формированиям. Они его горячо поблагодарили за по╛мощь в освобождении городка от гвардейцев. И грабеж был про╛должен.

То, что совершило командование 14-й армии, руководствуясь указаниями из Москвы, иначе как предательством назвать труд╛но. Благодаря гвардейцам, оно могло вернуть полк. В этом случае, как показали дальнейшие события, война в этом районе не была бы столь кровопролитной, и погибло бы гораздо меньше людей. А так военный городок стал для молдавских подразделений плац╛дармом, с которого они методично расстреливали Дубоссары.

Но дело даже не в том, что было принято решение сдать полк, а в том, как это было сделано. Могли, в конце концов, еще до на╛чала захвата отдать приказ военнослужащим покинуть подразде╛ление, чтобы не подставлять их под пули. Могли вывести заранее женщин и детей. Тогда не пришлось бы и гвардейцам их спасать. Но начальники боялись. Они боялись собственных решений. Они боялись собственных солдат. Они боялись собственного предательства.

Ничего удивительного. В те дни вся Россия была такой. Воро╛вали, грабили, убивали, предавали. Не кого-нибудь - друг друга. Готовы были сдаться всем, то ли не понимая, то ли не желая пони╛мать, что сдают не только земли и полки - сдают людей, которые,

если в чем и были виноваты, то только в том, что разговаривают на русском языке.

Россия... Россия... Никакой России не было. Оставался огром╛ный фантом, оставался миф о России, ничего общего с действи-тельностью не имевший.

IX. ПО ЗАКОНАМ ВЕТРА

- Все равно я ничего не понимаю! - Всплеснул руками Мар-тин. - Мы здесь думали, что после распада империи и установ╛ления демократии у вас все изменится к лучшему, людям станет легче дышать. То, что ты рассказываешь, перечеркивает все наши представления.

- Понимаешь, нам раньше, действительно, не давали дышать. Потом разрешили, но было уже поздно: воздух исчез.

- Как это исчез?

- А так. Его выпустили. Видел, как выпускают воздух из фут-больного мяча? Так и у нас произошло. Дышать разрешили, но дышать стало нечем.

- Но куда же он все-таки делся? - Допытывался Мартин.

- А черт его знает. Выпустили и все. Может, продали. Как ба╛лет или хоккеистов.

Я вдруг почувствовал, что нечем дышать. И не потому, что в этом парижском кафе, где мы с Мартином встретились через год с небольшим после окончания приднестровской войны, было очень уж душно. Дело было в чем-то другом. Стеклянная терраса, за которой мы сидели, со стороны, наверное, напоминала аквари╛ум. И мы были в нем двумя говорящими рыбами. Вечно влюблен╛ные французы, в обнимку проходя мимо, то и дело останавлива╛лись и с любопытством поглядывали в нашу сторону.

- Но есть же какие-то законы! - Пытался найти для нас вы╛ход Мартин.

- Нет таких законов. Единственный закон, который нам ну╛жен - это закон о защите законов ветра. Понимаешь, мы всегда жили по законам ветра. В какую сторону подует - так и живем. А как только ветер выпускают, мы начинаем задыхаться и жизнь уходит. Мы не страна, мы - пространство, продуваемое со всех сторон ветрами. И без этого сквозняка жить не можем.

Вдруг я просто физически почувствовал острое беспокойство и даже страх. Несколько секунд потребовалось, чтобы сообра╛зить, что опасность исходит от мелодии "а ля шансон", которую завела за своей стойкой мадам. Ничего страшного в этой мелодии вроде бы не было. Но во мне уже срабатывал приобретенный за последние годы инстинкт - захотелось плюхнуться животом на пол. Наваждение какое-то.

Мы вышли на набережную. По Сене медленно ползла куча ог╛ней. Будто плавучий взрыв с музыкой. Теплоход был такой широ╛кий, что едва умещался в гранитных берегах. На носу его торчали несколько мощных прожекторов, которые буквально затаплива╛ли своим светом набережную. На мгновение меня ослепило. Я за╛крыл глаза руками и вдруг вспомнил... Я вспомнил, где слышал эту мелодию.

Когда взорвался первый снаряд, предварительно разодрав воз╛дух диким разбойничьим свистом, я успел сообразить, что он уго╛дил в здание напротив, в гостиницу "Днестровский сад". Краем глаза успел заметить, что от автомобильной стоянки у горсовета, где я поджидал водителя, в сторону близлежащих кустов побе╛жали люди. В этот момент раздался еще один свист, а за ним - глухой грохот. Снаряд разорвался с противоположной стороны горсовета. Пробежав несколько метров, я с размаху плюхнулся

на асфальт возле раскрытой настежь дверцы "Жигулей" и закрыл голову руками. Страшный взрыв потряс воздух где-то совсем ря╛дом. После некоторой паузы все стало сливаться в единый гро╛хот разрывов. Понять, кто стреляет и откуда, было невозможно. Мины, "Рапиры", "Алазань" - все взрывалось, объединялось в нечеловеческой какофонии, расслаивающейся где-то совсем не-далеко, над головой.

И в тот момент, когда, казалось, кроме разрывов, никаких иных звуков в природе больше не существует, вдруг возникла мелодия. Она звучала где-то прямо над головой - размеренная, лиричная, щемящая. Иногда она как бы истончалась и таяла в грохоте, но потом снова возвращалась, спокойно собирая оскол╛ки расстрелянного мира и возвращая ему видимость гармонии.

Когда обстрел прекратился, я осторожно, не отрываясь от земли, повернул голову. Стало вдруг так тихо, что даже виски за╛ломило. Но мелодия продолжала звучать. Справа зашевелились кусты. Значит кто-то еще живой. Привстав и оглянувшись, я по╛нял, в чем дело. Шофер "Жигулей" бросил машину с включен╛ным приемником, а сам побежал спасаться. Видимо перед самым обстрелом он с ним возился, потому что приемник болтался на нескольких проводах, едва не доставая сиденья. И мелодия рас╛качивалась в такт разрывам.

- Так в кафе была та самая музыка? - Спросил потрясенный Мартин. - И чего же они хотели?

- Победы.

"Цивилизованное человечество" выдвинуло чудовищную формулу победы: "Победа - это уничтожение". Уничтожение врага. Любой ценой. Уничтожались целые классы, партии, нации и даже государства. Но никому до конца ничего уничтожить не удалось. Несмотря на то, что в сталинском СССР работала ги╛гантская общественно-политическая система уничтожения с це╛лым комплексом исполнительных механизмов, с политической субкультурой, обеспечивающей ее существование, исторический результат - ноль. Победить человека силой невозможно. Можно только убить. Одного, сотню, миллион. Но это не будет победой. Тем не менее, после распада Советского Союза новообразованные государства почти в том же виде сохранили основные элементы тоталитарного строя и политическую культуру тоталитаризма. Только во многих из них, как, например, в Молдавии, на смену коммунистической идеологии пришла идеология национальная, и тоталитаризм приобрел явные черты нацизма.

- Но ведь чем-то их действия были оправданны? - Спросил Мартин.

- А как же! Они пытались удержаться на плацдарме. А для этого нужно было накрыть огнем не только район обороны, но и сам город. Нужно было убить как можно больше, чтобы им не по╛мешали. И они-таки в этот день своего добились, и праздновали победу.

- А что было на другой день?

- На другой день по их плацдарму выпустили полторы тыся╛чи мин и заставили молить о пощаде. Можешь не сомневаться: жертв было не меньше. Это и называется победой. Только очень скоро победившие начинают понимать, что никакой победы нет. Что именно они и потерпели поражение. А если победа и есть, то далеко не полная. Ведь у убитых остались дети, сторонники, еди╛новерцы. Их тоже надо убить. Хотя и это не будет победой. Надо уничтожить все, что напоминает о враге, - книги, памятники, города, языки. А потом обнаруживается, что ты сам - враг сво╛его врага - сам себе о своем враге и напоминаешь. Оказывается, вы были единым целым. И уже ничего не остается - ни сил, ни желаний, ни цели. И ты уже не помнишь, зачем убивал. Потому что мертвые - не помнят. Слепые - не видят. Оглохшие от раз╛рывов - не слышат.

Прожектора теплохода высветили на набережной странную демонстрацию: люди переговаривались при помощи мимики и жестов, как в пантомиме. Это была демонстрация протеста глу-хонемых. Они несли над головами огромный плакат, на котором крупными буквами было написано: "Мы такие, как все!"

В голове все-таки звенело. Пошатываясь, я шагнул к "Жигу-ленку" и рванул на себя приемник. Мелодия исчезла. И как толь╛ко она исчезла, на меня обрушилась страшная, зловещая тиши╛на. Я осторожно прокрался вдоль стены горсовета и заглянул за угол. И увидел у крыльца огромную воронку, в которую откуда- то сверху стекал тоненький красный ручеек. В этот момент что- то влажное коснулось моего затылка. Я поднял голову. Это была огромная еще не заснувшая рыба с торчащим сквозь нити авось╛ки плавником. Она смотрела на меня мутным взглядом, словно приглашала заснуть вместе с ней. Авоська была зажата в крепкой мужицкой руке, которая неуклюже свешивалась с дерева. Тела не было. Была только рука. Я обвел взглядом растущие рядом дере╛вья и кусты. Все они были увешаны остатками человеческих тел. Ноги и головы росли отдельно. Женская грудь сочилась кровью. Одинокий затекший глаз выглядывал прямо из ветки. Остроко╛нечная туфелька запуталась в чьей-то седой шевелюре. Там же, на одной из веток, висела раскрытая дамская сумочка с немудреной косметикой.

Пронзительный бабий вопль заставил меня сдвинуться с ме╛ста. И я просто пошел вперед, сопровождаемый этим криком и засыпающим рыбьим взглядом.

Шестого июля 1992 года в здании Дубоссарского горсовета собрались на совещание руководители городских предприятий. Настроение было приподнятое, потому что накануне было за-ключено соглашение об очередном прекращении огня. Опять по-верили. И стали обсуждать вопросы восстановления городской экономики и коммунального хозяйства. Обсудили. Двинулись к выходу. Когда всей группой вышли на крыльцо, в него угодил снаряд. Мертвых руководителей по частям разметало по земле, по деревьям и кустарникам. Восемь человек. Или всего восемь. У войны своя арифметика. Потом собрали по частям директора завода по ремонту и обслуживанию техники Степана Покотило, председателя стройорганизации ╧ 2 Вячеслава Додула, предсе╛дателя райпотребсоюза Наталью Луполову, председателя "Агро- транса" Геннадия Кузнецова, начальника коммунального хозяй╛ства Рафаэла Гареева, председателя райзаготконторы Василия Радовского, председателя горторга Илью Гуриценко и директора хлебозавода Галину Марченко. Собрали и похоронили. Вместе с планами экономического возрождения Дубоссар.

Неожиданно грянул гром, и я вздрогнул.

- Что, похоже на взрыв? - Понимающе спросил Мартин.

Я не ответил. Только поежился. Хотя долго еще шарахался от неожиданных звуков. В очедной раз возвращаясь из Приднестро╛вья через Одессу, мы с приятелем, журналистом из "Собеседни╛ка" Кириллом Светицким, вместе со случайными знакомыми из Владимира забрели на пляж десятой станции Большого Фонтана. На пляже было тихо и малолюдно. Мы мило беседовали. Вдруг раздалась автоматная очередь, и мы со Светицким дружно рух╛нули на песок. Потом смущенно поднялись. Оказалось, прежде, чем сделать очередное объявление, спасатели постукивали в ми╛крофон пляжного громкоговорителя, проверяя таким образом его работу. А наутро я проснулся от артиллерийской канонады и вжался в пол. Это за окном выбивали ковры.

Грянул гром, и демонстрация глухонемых стала разбегаться. Влюбленные заскакивали в светящиеся двери кафе, спасаясь от первых капель. Торговки каштанами спешно накрывали свои лотки. Я вдруг сообразил, что сжимаю в руке странный предмет: глянул - зубочистка. Повертев ее, понял, что зубочистка - с сюрпризом. К ней был приделан крохотный купол, и она раскры╛валась, как зонтик. Мартин засмеялся. Оказывается, и он утащил из кафе такую же.

Мы спустились к воде. Здесь, где не светились витрины, было по-настоящему темно. Гроза уже уверенно смешала все звуки и погрузила Сену во тьму. В раскатах грома все отчетливее слы╛шалась канонада. А из мрака выплывали картины недавних тра╛гедий и всех немыслимых катастроф, которые еще только под╛жидали за ближайшими поворотами. И надо было спасаться. И мы, весело смеясь, раскрыли над головами свои зубочистки. И так стояли.

X. "НО ДУБОССАРАН!"

Чрезвычайное положение

В середине марта 1992 года молдавские вооруженные силы начали серию решительных наступлений в районе Дубоссар. По╛сле того, как был захвачен военный городок российского полка в Кочиерах, на его территории начали скапливаться все новые подразделения. Происходило это без всякого сопротивления со стороны приднестровцев, так как находившиеся уже под пол╛ным контролем Молдавии левобережные Кочиеры примыкали к Днестру, и можно было спокойно осуществлять переправу Вот при помощи парома у села Новая Моловата она и была налаже╛на. И с правого берега бесперебойно переправлялись все новые подразделения, вооружение и прочие технические средства для ведения войны. Было несколько попыток перейти прямо из села Голерканы по льду водохранилища. Некоторые эти попытки ока╛зались удачными. Но потом приднестровцы, контролировавшие плотину Дубоссарской ГЭС, догадались спустить часть воды из водохранилища. В результате лед треснул, и большинство пере╛правлявшихся в тот момент спецназовцев ушли под воду. После этого случая переправа по льду была закрыта.

13 марта ОПОН уже полностью занял левобережные села Но╛вая Моловата, Кочиеры и часть зданий в селе Коржево, в числе которых был детский сад "Колокольчик". Разодранные детские игрушки с этого "стратегического" объекта потом еще долго со╛бирали по всему селу

В ночь на четырнадцатое в районе села Кошница разведыва-тельная группа гвардейцев неожиданно натолкнулась на пере╛довой дозор основных сил первой бригады полиции особого назначения. В коротком бою двое полицейских были убиты, а двое захвачены в плен. При этом было захвачено шесть автома╛тов румынского производства. В три часа ночи 14 марта началось наступление с юга, в результате чего молдавские формирования вышли к окраине села Дзержинское, где когда-то родился знаме╛нитый хирург Николай Склифософский. Гвардейцам и казакам, однако, удалось их оттуда вытеснить. Причем, совершенно слу╛чайно. Поскольку обстановка на южном фланге обороны Ду- боссар была туманной и внушала серьезные опасения, туда для оценки ситуации выехал на БРДМ с двумя гвардейцами офицер управления гвардии Атаманюк. Он и обнаружил скрытое выдви╛жение противника в сторону гвардейского поста "Береза". Завя╛зался бой. БРДМ был подбит, с двух сторон появились раненые, шум стрельбы докатился до Дубоссар, откуда подошло подкре╛пление.

Сообразив, что план окружения Дубоссар срывается, пото╛му что южный фланг неожиданно увяз в незапланированном бою, молдавское командование бросило все силы для прорыва с севера. Возле села Роги мощным артиллерийским огнем были уничтожены все слабо укрепленные посты приднестровцев, а подразделения ОПОН заняли участок стратегического шоссе Дубоссары - Рыбница и перерезали, наконец, Приднестровье на две части. Воодушевленные успехом, молдавские бронетран╛спортеры ринулись вглубь Левобережья, чтобы обойти Дубосса╛ры с востока и нанести удар с тыла не только по городу, но и по позициям обороны на Кошницком направлении. Они настолько увлеклись, что прорвались на территорию Украины, где и застря╛ли в непролазной грязи. Украинский МИД выразил протест... Приднестровью.

Заняв участок стратегического шоссе Рыбница - Тирасполь, его перерезали в буквальном смысле этого слова - перекопали бульдозерами. При этом разгром гвардейских постов у села Роги и захват шоссе сопровождались невиданными доселе зверства╛ми. Одному из казаков выкололи глаза и отрезали уши, другого облили бензином и сожгли живьем. Был обстрелян и ограблен туристический автобус, следовавший из Харькова и принадле╛жавший одной из турецких фирм. После этого по дипломатиче╛ским каналам в Молдавию начали поступать официальные ноты протеста, что вынудило молдавское военное руководство ото╛звать свои подразделения из села Роги.

Чтобы не допустить прорыва по Полтавской трассе, придне-стровцы взорвали Полтавский мост и перебросили часть охра╛нявших его бойцов ТСО и ополченцев на другие участки, в том числе и на Кошницкий. Но там закрепиться не удалось. И поэто╛му, когда утром пятнадцатого в атаку пошли молдавские БТРы, гвардейцев, ополченцев и казаков начали просто расстреливать из крупнокалиберных пулеметов. В это же время начался масси-рованный артиллерийский обстрел приднестровских позиций на всех участках обороны. Город затаился, предчувствуя неминуе╛мый штурм.

К полудню 15 марта, рискуя оголить фронт на других участках, командование приднестровскими формированиями переброси╛ло к Дубоссарам резерв из Рыбницы и Тирасполя. Перегруппи╛ровавшись, приднестровцы решили вышибать клин клином и бросились в контратаку. В отчаянных боях они подбили несколь╛ко бронемашин, среди которых оказались БТР-80, собранные в Чехословакии. По утверждению представителя военного руко╛водства СНГ генерала Пьянкова, бронетранспортеры подобного типа в этот регион не поставлялись, следовательно, они не мог╛ли быть конфискованы молдавскими формированиями в частях бывшей Советской Армии, расположенными в Молдавии. Отсю╛да был сделан вывод, что их привезли из Румынии. Больше неот╛куда было. Так или иначе, но приднестровцы в результате упор╛ных боев вернули себе контроль над шоссе и начали укреплять оборонительные рубежи на севере Дубоссар.

Тут же Мирча Снегур объявил им ультиматум: до 18.00 сем-надцатого марта прекратить сопротивление и сдать оружие. От╛вет был адекватным: дескать, рады бы сдать, да Снегур не указал, где его складировать. Тем не менее, несмотря на упорное сопро╛тивление намного превосходящим силам Молдавии, Дубоссары все еще были блокированными. Погибшие исчислялись уже де╛сятками. Много было раненых, в том числе детей. Потому что артиллерийским обстрелам подвергались не только боевые пози╛ции, но и сам город. На окраинах продолжались полномасштаб╛ные бои с применением минометов, реактивных установок, пу╛шек, бронетехники. Канонада не стихала. Но ее никто не слышал. То есть, ее никто не хотел услышать. Дубоссарцы делали громкие заявления, которые начинались и заканчивались воплем "Помо╛гите!", но заявления эти никуда не доходили. Мир, убаюканный миролюбивыми заявлениями Снегура, спокойно взирал на то, как убивают жителей маленького города.

Президент ПМР Игорь Смирнов не успевал подписывать многочисленные соглашения о прекращении огня. Каждое из них действовало не более трех-четырех дней. Молдавия перегруппи-ровывала силы и наносила удар в новом месте. Окончательно со-образив, что мировое сообщество мешать ему не станет, 28 марта 1992 года Мирча Снегур выпустил Указ "Об объявлении Чрез-вычайного положения на всей территории Молдовы", статьи ко╛

торого не оставляли сомнений: война Приднестровью объявлена официально. Это подтвердилось новой кровопролитной атакой со стороны Кошницкого плацдарма и новой кровавой же репети╛цией в Бендерах: первого апреля шесть бронетранспортеров во╛рвались в город и расстреляли из крупнокалиберных пулеметов несколько автомашин и рейсовый автобус.

Снегур, Косташ, Плугару, Антон, вдохновляемые "фронтиста- ми", рвались освобождать "порабощенных оккупантами братьев по крови". Позже их не смутило даже то, что "братья по крови" собрали съезд молдаван Приднестровья и направили обращение генералу Косташу, в котором, среди прочего, было такое:

"Генерал! Мы, молдаване Приднестровья, могли бы говорить с достойными политическими противниками... если они искренне ставят своей целью переустройство общественной жизни в луч╛шую сторону. Мы могли бы с ними обсуждать любые вопросы.

Мы могли бы говорить с достойными воинами, соблюдающими правила ведения войны... Но как нам говорить с уголовниками и живодерами? О чем мы можем спорить с грабителями и насильни-ками наших жен и дочерей?...Запомните, генерал, и внушите всем своим компаньонам, что мы считаем низменной и позорной для себя даже мысль о возможности договориться о чем-то с вами.

...Мы не призываем вас к покаянию. Вам поздно каяться. Мы советуем вам, организатору и вдохновителю всех наших бед, пар-тийному перевертышу и предателю молдавского народа, понять, наконец, простую истину. Она состоит в том, что мы - свобод╛ные граждане, а не рабы. Мы - народ Штефана чел Маре, митро-полита Дософтея, Дмитрия Кантемира, Григория Котовского, Михаила Фрунзе, Иона Солтыса. Мы не потомки Антонеску и Алексяну и не потомки их рабов, как это вам ошибочно кажется, а потомки их победителей. Поэтому мы сложим оружие только тогда, когда ни один кровопийца из вашей уголовной шайки не бу╛дет больше осквернять своим присутствием нашу прекрасную и страдающую землю. Запомните, генерал! И да поможет вам в этом Бог!"

Поистине героическая оборона Дубоссар, во время которой уже, казалось бы, уничтоженные формирования приднестровцев всякий раз возрождались из пепла и переходили в контратаки, привела к тому, что к 17 марта ситуация относительно стабили╛зировалась. Бои, конечно, периодически возобновлялись, но на столь же мощный натиск молдавские войска, которые тоже понес╛ли немалые потери, уже не решались. Ошарашенные такой остер╛венелой обороной, они перешли к оппозиционной войне. Лозунг "Но дубоссаран", брошенный почти два года назад во время по╛хорон первых жерв, продолжал развиваться над Дубоссарами.

Информация к размышлению

В первый раз Мэри занесло в Приднестровье как раз в мар╛те 1992 года, когда необъявленная война уже шла вовсю. Шла в основном вокруг Дубоссар, со всех сторон окруженных, об╛ложенных плацдармами, образованными здесь, на левом бере╛гу, в непосредственной близости от города. Самыми опасными были Кочиерский и Кошницкий. Особенно Кошницкий. Дело в том, что Днестр в этом месте делает неожиданную петлю, оги╛бая левобережные села Пырыта, Кошница, Потребы и Дороцкое и буквально вклинивая их в правый берег. Таким образом здесь образовывался естественный "мешок", попадать в который было нежелательно. Еще во вторую мировую советские войска в него вот так-то сгоряча вклинились и были отрезаны. Помня об этом, приднестровцы в него не лезли, а оборону занимали несколько поодаль, ближе к шоссе, предпочитая не наступать, а только от-ражать вылазки молдавских войск.

А вылазок было предостаточно. Пользуясь преимуществом, дарованным самой природой, молдавское командование почти беспрепятственно доставляло на приднестровский берег технику и свежие подразделения, которые время от времени бросались в бой в направлении шоссе.

23 марта, как раз в тот день, когда я глотал пыль в придорож╛ной канаве, прячась от пуль, когда укрывался за спиной хлипкого гипсового пионера в каске, а после попивал чай с его защитника╛ми, швейцарские телевизионщики, не разобравшись в дислока╛ции, попали в самое пекло. Крышу их микроавтобуса буквально срезало пулями крупнокалиберных пулеметов. Каким-то чудом все остались живы, но потом три часа просидели в окопе под не╛прерывным огнем. Просидели, кстати, не зря. Им удалось заснять на пленку практически весь бой.

Вначале с правого берега с двух сторон начали бить минометы. А потом из узкого перешейка выскочили девять бронетранспор╛теров и примерно пятьсот человек пехоты и устремились на при╛днестровские окопы. В первые минуты казалось, что они без тру╛да сомнут обороняющихся, но те ответили с такой яростью, что наступление захлебнулось. Бой перешел в позиционное русло, но интенсивность огня не уменьшилась, невозможно было поднять головы. Результаты же трехчасового столкновения оказались со╛вершенно неожиданными: нападавшие потеряли четыре БТРа, с десяток человек убитыми и откатились назад в Кошницкий "ме╛шок". Приднестровцы обошлись без потерь.

С Мэри мы столкнулись уже в центре Дубоссар, ближе к ве╛черу. Поначалу я ее не узнал. Перевозбужденная, выпачканная в земле и глине, с растрепанными волосами она выходила из зда╛ния горсовета, жестикулируя и объясняя что-то идущему рядом оператору с камерой на плече. Обнялись. Я смотрел на нее с лю╛бопытством - после сегодняшнего боевого крещения это был уже совсем другой человек. Впрочем, я и не сомневался, что, в от╛личие от других иностранцев, Мэри, с ее неуемным характером, быстро во всем разберется.

- Нет, наши никогда ничего не поймут, - махнула она ру╛кой в сторону удаляющегося оператора. - Знаешь, я поняла, что наше неторопливое спокойствие, наша размеренная и со всех сторон правильно организованная жизнь может быть вредной. Она отучает думать. Они совсем не хотят думать. Они приехали уже с готовым мнением, и переубедить их почти невозможно.

- Это понятно. Они же работают не для себя. Они выполня╛ют задание. А задание определено далеко от этих окопов. Наши тоже приезжают из Москвы с уже готовыми статьями в голове. В лучшем случае изображают объективность: слово одним - сло╛во другим. Заблудиться в этих словах ничего не стоит. Политики всегда умели красиво говорить.

- А что же делать?

- Не знаю. Но я принципиальный противник равноправия между убийцей и жертвой.

Мы вышли на холмик, расположенный напротив плотины Дубоссарской ГЭС. Необузданный Днестр, конечно, нисколько не напоминал размеренный Рейн. Тонны воды водопадом сры╛вались вниз с плотины. В ее шуме терялись даже редкие автомат╛ные очереди, раздававшиеся с противоположного берега. Справа чуть затуманенным зеркалом колыхалось огромное, как море, водохранилище. Оно спокойно отражало высокое южное небо, редкие домики на берегу и играющие свежим серебром на легком ветру пирамидальные тополя. И с тем же спокойствием, неожи╛данно сужаясь, швыряло и воду, и отраженные в ней тополя, и само небо на разящие турбины, чтобы те через какое-то время, перемешав их в безжалостном потоке, сбросили в пропасть.

Это было так похоже на наш мир.

Конечно, журналистам на этой войне было совсем не просто. Информация порой давалась с кровью. В прямом смысле этого слова. В районе дубоссарского моста еще раз была обстреляна машина со швейцарскими журналистами. Венгерские телевизи╛онщики уцелели лишь случайно - их микроавтобус был под╛бит из гранатомета. Полдня в кювете под Бендерами пролежали японцы, пережидая, пока над их головами перестанут свистеть пули. При попытке приблизиться к зданию бендерской поли╛ции, забаррикадированному в центре города, были обстреляны журналисты "Известий". Сашу Мнацаканяна из "Московско╛го комсомольца" ОПОНовцы так встретили в Кошнице, что он враз сменил политическую ориентацию, сообразив, кто есть кто. Хотя послан был "громить сепаратистов". Журналиста одной из киевских газет увезли раненого. Многие действительно риско╛вали, добывая правдивую информацию. И именно их Молдавия обвиняла в разжигании страстей. Пресс-служба правительства рассылала по редакциям списки журналистов, пишущих, по ее мнению, провокационные материалы.

Но в этот список, естественно, не попали те журналисты, что приезжали с готовыми формулами в голове. Они и на передовой- то не появлялись. Писали, не выходя из гостиницы. Формулы противостояния, по их мнению, были простыми. С одной сто╛роны (молдавской) - сплошь демократы, с другой - сплошь коммунисты. С одной стороны - борцы за свободу, с другой - страшные щупальца империи. Доходило до смешного. К одному из лидеров дубоссарской обороны, отвечавшему за информацию и работу с прессой, Виктору Дюкареву, приходили журналисты и первым делом строго спрашивали, почему он до сих пор не вы╛шел из КПСС. Им и в голову не приходило, что он в ней никогда не состоял. Но почему в тот момент их интересовало именно это? Не безвинно убитые люди, не разрушенные дома, не снаряды, упавшие на детские сады и школы?

Никого не хочу осуждать. Люди получали вполне определен╛ное задание в Москве, Лондоне, Берлине, Мадриде. И выполня╛ли заказ. Журналист - тоже человек подневольный. Кроме того, почти никто из освещавших конфликт не знал ни историю этих мест, не понимал ни местной культуры и традиций, ни местного духа, наконец. Ладно, не понимали. А вот то, что даже не хотели понять, хотя бы для себя, а не для газеты, - вызывало полное недоумение. Идеологическая зашоренность изумляла, раздража╛ла. Как позже, уже в московском метро, сказала мне приехавшая из Парижа сотрудница "Русской мысли" Наталья Горбаневская: "Даже если бы в Приднестровье, действительно, жили одни ком╛мунисты, это совсем не значит, что их нужно убивать". Хотя на страницах той же "Русской мысли", которая каким-то чудом по╛пала в приднестровские окопы, я прочел уж совершенно уни╛кальную статью о приднестровской войне: известный историк Александр Некрич освещал ее, не выезжая из Бостона. Разумеет╛ся, все по той же схеме.

В среде "заочных" сторонников приднестровцев тоже дело обстояло не лучше. И здесь работали изначальные формулы: "наши - не наши", "русские - нерусские". То, что "наши", - со╛мнений не вызывало. Но наши в Приднестровье, как уже было сказано, - десятки национальностей. Поэтому здесь пару раз спу╛скали с лестниц представителей московской "Памяти". А делега╛ция одной сверхпатриотической московской газеты, прибывшая сюда в расширенном составе, и вовсе попала в нелепую для себя ситуацию. Пришли в Дубоссарах к Саше Порожану, заместителю председателя горсовета, и изъявили желание возложить венки на свежие могилы русских патриотов, погибших за Приднестровье.

- Надо, так надо! - Сказал Порожан и отвез делегацию к све-жим могилам.

Среди погибших, кажется, были молдаванин, еврей и украи╛нец. Долго топтались члены делегации, но уйти не посмели. Воз- ложили-таки венки.

Тех, кто пытался честно разобраться в происходящем, было ничтожно мало. Им было сложно противостоять отлаженной пропагандистской машине Кишинева, пользующейся в тот мо╛мент доверием в Москве и в столицах других государств. Статьи урезались, снимались, искажались. Мне понравилось словоо-бразование, изобретенное корреспондентом из "Останкино" Этибаром (по-нашему Эдиком) Джафаровым. Когда мы с ним и с другим "останкинцем", Сергеем Егоровым, вышли из ворот штаба 14-армии после двухчасового обстоятельного интервью с Александром Лебедем, Эдик, почесав в затылке, с характерным бакинским акцентом произнес:

- Все равно "обезяну" сделают.

Точный смысл Эдиковых слов я понял уже после того, как по-смотрел вечерние новости с его материалом. Он оказался прав: "обезяну" сделали. От Лебедя остались только командирский рык и генеральские погоны. Страна была в шоке. Обществен╛ность не знала, куда деваться от страха.

Уже потом, после страшной Бендерской трагедии, в начале июля 1992 года, некоторые из нас не выдержали. Мы выступи╛ли с официальным обращением к общественности и к средствам массовой информации. Так вышло, что среди подписавших его семи журналистов, оказались представители шести националь╛ностей - украинец, азербайджанец, армянин, поляк, еврей и два русских. Вот это обращение:

"В последнее время ряд наших коллег столкнулся в своих редак-циях с прямым или завуалированным давлением по поводу мате-риалов по Приднестровью. Журналистов обвиняют в чрезмерных симпатиях к Приднестровской Молдавской Республике, защите прокоммунистического, тоталитарного режима, поощрении ре-гионального сепаратизма, неуважении международно признанно╛го суверенитета Молдавии и принципов СБСЕ. Под этими пред╛логами материалы репортеров усиленно правят, их вытесняют с данной темы. Причем, подобный процесс происходит синхронно в разных редакциях, что наводит на определенные размышления.

В связи с вышеизложенным мы считаем необходимым заявить следующее.

Журналистская объективность не заключается в арифмети-ческом уравновешивании точек зрения обеих сторон. Она состо╛ит в выявлении и освещении реальных, проверенных фактов и вы╛водах, сделанных лишь на их основе. А факты таковы:

1. Никакого прокоммунистического режима в Приднестров╛ской Молдавской Республике не существует, более того, это единственный в бывшем СССР "режим" здравого смысла, кото╛рый не ставит политику впереди экономики и социальных вопро╛сов. Этот "режим", вопреки распространяемому Молдовой мифу, пользуется поддержкой большинства населения.

2. Конфликт между Кишиневом и Тирасполем не является ме-жэтническим и не сводится к противостоянию русских и мол╛даван. Тирасполь поддерживают не только русские и украинцы, но и большинство левобережных молдаван. Это конфликт двух идеологий, одна из которых ставит выше всего права нации, а вторая - провозглашает приоритет прав человека над правами нации.

3. Кишиневский режим, может быть, и не является фашист-ским, но именно этот режим отдал приказ на захват города Бен-деры, на его обстрел и бомбардировки артиллерией. Ввод совет╛ских войск в Баку в 1990 году является детской игрой по сравнению с этой кровавой акцией. Именно этот режим на "законном" ос-новании формирует террористические группы, действующие на территории, которую Кишинев считает своей, и против своего же народа. До такого букета не додумались ни Сомоса, ни Пино╛чет. Единственной аналогией может являться лишь режим Сад╛дама Хусейна в вопросе с курдами.

При такой реальности кивать на уважение суверенитета по меньшей мере неэтично. А посему мы считаем, что принцип искусственного выравнивания позиций Кишинева и Тирасполя в данном случае неприемлем и выражаем протест редакторам тех изданий, которые пытаются вновь брать его на вооружение. На-поминаем, что средства массовой информации уже "выравнива╛ли" позиции Карабаха и Азербайджана, Южной Осетии и Грузии, и в том, что мы сейчас имеем, есть и наша заслуга.

Агрессор должен быть назван агрессором, геноцид - геноци╛дом, режим, устанавливающий кровавый закон и творящий без╛законие против своего народа, должен быть назван преступным. Права должны защищаться в любой стране, невзирая на ее суве╛ренитет.

Ефим Вершин - "Литературная газета",

Этибар Джафаров - телерадиокомпания "Останкино",

Сергей Егоров - телерадиокомпания "Останкино",

Александр Какоткин - "Московские новости",

Александр Мнацаканян - "Московский комсомолец",

Кирилл Светицкий - "Собеседник",

Александр Харченко - ИТАР-ТАСС.

Это обращение прошло по каналам ИТАР-ТАСС. Оно вышло почему-то в той же "Русской мысли" в Париже. Ни одна москов╛ская газета его не напечатала.

Мертвые и мертвые

Кажется, в первых числах апреля Дубоссары хоронили Сер╛гея Величко. Дубоссары - это и значит Дубоссары. То есть, всем городом хоронили. Не было только тех, кто в это же время сидел в окопах. Огромная толпа вначале двинулась в сторону дома, где жил Сергей, а потом уже к площади перед горсоветом. Гроб был закрыт. И не потому, что так предписано религией. Просто его страшно было открывать. Однако все уже успели увидеть выстав╛ленную перед горсоветом огромную фотографию Сергея. Точнее, не Сергея, а того, что от него осталось - кусок черного, беспо╛лого, обугленного тела. Мы с Сашей Мнацаканяном из "Москов╛ского комсомольца", поеживаясь на ветру, шли в этой траурной толпе под звуки автоматных очередей, раздававшихся из-за Дне╛стра. Бабы выли страшным бабьим воем. Мужики сжимали зубы и кулаки. Дубоссарские мальчишки то смеялись, то плакали, не очень понимая еще, что происходит. Впрочем, не они одни не по╛нимали. Я - тоже. Я не понимал, как одни люди могут это сделать с другими. Только после понял: их убили. Их нет. Убийца первым убивает себя. А уже потом - жертву.

Сергей Величко возвращался с беременной женой на автомо╛биле из Рыбницы. Где-то возле села Роги их остановили воору╛женные люди. Узнав, что Сергей - из Дубоссар, они его вначале жестоко избили. Этого показалось мало. Тогда, еще живому, вы╛кололи глаз, отрезали пальцы рук и половые органы. И этим не насытились. Решили устроить из Сергея костер. Облили бензи╛ном и подожгли. Потом останки засунули в целлофановый мешок и прикопали за кустом. Беременную жену раздели, изнасиловали и оставили на дороге, сунув в руку гранату с выдернутой чекой. К утру, совершенно обезумевшая, она дошла до дубоссарских пози╛ций. Труп мужа вернули позже, после вмешательства посольства Венгрии - Сергей оказался приднестровским венгром.

Словно мор прокатился вдоль берегов Днестра. Люди исче╛зали и не возвращались. Возвращались их трупы. Восемнадца╛тилетнюю Свету Деуцэ хоронили в белом подвенечном платье. Замуж не успела. Снайпер опередил. В подвале одного из дубос- сарских домов бандиты изнасиловали и убили десятилетнюю Таню Гацкан и тринадцатилетнюю Таню Бондарец. Там же заму╛чили Ольгу Дорофееву.

Семью Александра Мунтяна уничтожили всю. В их же соб-ственном доме. Мать и двух дочерей насиловали в разных ком╛натах. Самого Александра убили выстрелом в висок. Потом дом взорвали. Всех погребло под обломками.

У Бендер в персиковом саду нашли пятерых. Все - со связан-ными руками. Все - убиты в упор.

Сергей Красутский был захвачен полицией, когда возвращал╛ся домой. На его теле выжгли каленым железом латинскую бук╛ву "V" (виктория, победа), спину разрисовали паяльной лампой, выдавили глаза. Труп Михаила Заводчикова был найден в таком же состоянии. Борис Беженарь вышел из дому и не вернулся. Нашли его со следами страшных пыток. Житель Кочиер Милий попытался отвезти сына в Дрокию. Когда переправился через Днестр, был остановлен ОПОНовцами и расстрелян на глазах у сына. Ополченцу Брагарчуку разрубили голову. Другого опол╛ченца, Полякова, подвесили на дереве за челюсть.

Продолжать этот список нет сил.

Впрочем, продолжу. Фотография изуродованного и сожжен╛ного на глазах жены Сергея Величко, которого хоронили всеми Дубоссарами, позже, уже летом, была выставлена на "выставке войны" в Кишиневе. С подписью: жертва приднестровских сепа-ратистов. Бумага все терпит.

В 1992 году на территории Приднестровья активно действо╛вали несколько десятков террористических групп. Распознали их только тогда, когда начались убийства. Но распознать - это одно, поймать - совсем другое. Тем более, Приднестровье такое мизерное, что в течение часа можно пересечь границу в любом направлении - что на запад, что на восток.

Постепенно стало ясно, что в районе Дубоссар - у сел Коржево, Роги, Кочиеры - промышляют, как их здесь называли, "бурунду╛ки" и "скорпионы". Именно они отлавливали дубоссарцев на до╛рогах. А по ночам забирались и в сам город. Тем более, что долгое время в нем, наряду с местной милицией, базировалась полиция Молдавии. Сведений о них было мало. Очевидцы сообщали, что к шапкам они почему-то пришивают хвосты мелких животных (отсюда их и назвали "бурундуками"). Долго гадали, откуда они взялись. Уж больно жестоки. Высказывалось предположение, что после объявленной вместе с началом военных действий амнисти╛ей, из правобережных тюрем было выпущено много уголовников. Повадки-то у них были настоящих убийц, но, в отличие от обыч╛ных уголовников, очень уж целенаправленно действовали.

Обнаружились террористы в недалеко от Тирасполя и в Сло- бодзейском районе. Здесь они отметились зверской расправой с председателем Слободзейского райсовета Николаем Ивановичем Остапенко и заместителем председателя районного ОСТК Алек-сандром Давыдовичем Гусаром. Гусара просто-напросто сожгли, что, при сопоставлении с аналогичными сожжениями в Дубосса- рах, наводило на мысль о каких-то чуть ли не ритуальных убий╛ствах.

Подозрение пало на представителей Тираспольского отделе╛ния Народного Фронта Молдавии. Дело в том, что еще в сентябре оно приняло так называемое "Постановление ╧6", которое его руководитель Илие Илашку зачем-то передал для печати в газету

"Трудовой Тирасполь". Целиком оно не очень интересно - стан-дартный набор фанатизма и ненависти. Но отдельные пункты любопытны. Объявив врагами молдавского народа всех причаст╛ных к созданию Приднестровской Республики, оно предписывает "активизировать работу по сбору и анализу информации на всех делегатов 2-го съезда ПМССР и лиц, входящих в руководство са-мозваного государства". Есть и такой пункт: "Всем членам НФМ интенсивно готовиться для работы в условиях подполья со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Подготовить базу для ведения партизанской борьбы с оккупационными властями".

Позже выяснилось, что Плашку руководил террористической группой "Бужор", созданной министром национальной безопас╛ности Молдавии Анатолом Плугару по прямому указанию пре╛зидента Мирчи Снегура. Окончательно это стало ясно уже позже, когда Плашку был арестован. Уже в 1995 году тогдашний вице- премьер Молдавии Валентин Кунев навестил Плашку в Тира╛спольской тюрьме. Несмотря на то, что террорист был возведен в ранг национального героя, а газета "Цара" именовала его не иначе как "олицетворением совести румынской нации, чистым перед Богом и людьми", не думаю, что вице-премьер отправил╛ся на свидание в тюрьму, чтобы принести дань уважения герою. Скорее всего, Плашку шантажировал руководство Молдавии угрозой раскрыть некую конфиденциальную информацию. Вот некоторые выдержки из записи его разговора с вице-премьером:

- Я согласен, чтобы меня судили, - говорит Плашку, - но чтобы рядом со мной на скамью подсудимых сели Снегур, Плуга╛ру и другие должностные лица, которые давали задания.

А дальше идут откровения, которым в здравом уме и верить не хочется:

- Есть еще вещи похлеще, в которых замешан Снегур. Я полу-чал от него прямое указание, что делать. Он - глава правитель╛ства, и он знал. Я встречался с ним, он задания ставил. Отсебя╛тины я не делал... Я должен был взорвать Дом Советов с людьми вместе. Это не я решал, руководство... Я жертва политических интриг, лично Мирчи Снегура. Ему дорого обойдутся эти три года. Год, два, три меня еще подержат, и я приду и задавлю его... Я клятву дал: выйду - пристрелю его, как собаку... Я никогда не прощу такие вещи.

Международная демократическая общественность, прогрес-сивные журналисты, неизменно осуждающие терроризм, не╛сколько лет активно боролись за освобождение из тюрьмы "демо╛крата" Илашку. В конце концов, его выпустили. Как бы Снегуру не пришлось утроить охрану.

Мэри уезжала отдельно от своей группы. Она мужественно и терпеливо облазила все позиции. Она поговорила со всеми, кто согласен был с ней говорить. А говорить хотели все. К концу ко-мандировки ее арсенал русских фраз значительно увеличился. Вплоть до непечатных. Незадолго до отъезда я застал ее у моста через Днестр. Командир поста Валерий Тинкул уговаривал ее не ходить на мост - все простреливается снайперами. Я пришел ему на помощь. Я знал уже, что к противоположному берегу по╛дошли около пятнадцати тысяч человек, вооруженных бывшим советским и новым румынским оружием. Я знал, что все увиден╛ное - только начало. И нужно было уезжать. Нужно было уез╛жать, чтобы успеть вернуться.

Когда мы прорвались сквозь кордоны, выстроенные на гра╛нице с Приднестровьем украинскими пограничниками, воору╛женными бронетранспортерами и пулеметами, направленными в сторону Тирасполя, я окончательно понял, что левый берег бло╛кирован. Помощи ждать неоткуда. Трагедия неизбежна.

В Одессе вдруг выяснилось, что до самолета еще есть лишний час. И собкор "Аргументов и фактов" Петя Винницкий подбро╛сил нас на машине к морю. После всего увиденного в Придне╛стровье трудно было поверить, что есть еще на свете море, есть улыбки на лицах, есть отдыхающие и - утренняя тишина. И здесь, на этом берегу, я еще раз понял, что расплачиваемся мы за собственную неумеренную революционность, за нетерпение, за пренебрежение человеческими судьбами, необдуманно и по╛спешно расколов страну на айсберги, не все из которых уже го╛товы к самостоятельному плаванию в некогда, как мне казалось, прекрасном море жизни.

Море! Я еще раз простился с ним взглядом уже с борта само╛лета, на крыле которого был начертан печальный анахронизм - "СССР".

Из писем Мартину

"... Наш мир, Мартин, стал циничным до неприличия. Ну, о каких правах человека вы там рассуждаете? О каком гуманизме? Поздно говорить о правах человека, когда человека уже убили. Его нет, понимаешь? Нет Homo sapiens. Есть Человек воюющий. А у войны другая этика, другая мораль, другие законы. Война живет инстинктами. А инстинкт повелевает стрелять первым, пото╛му что хочется выжить. Надо выжить.

Борьба с отдельными видами вооружений, в частности, с противопехотными минами - смехотворна. Какая разница, как убивать? Миной, стало быть, негуманно. А реактивным снаря╛дом - пожалуйста. Реактивный снаряд, видимо, вполне соблюда╛ет права разнесенного им в клочья человека.

Воевать милосердно в наше время нельзя. Война - это массо╛вое переступление, перешагивание через запреты, в результате чего погибают все - победители и побежденные, живые и мерт╛

вые. Потому что выстрелить в другого человека - то же самое, что выстрелить себе в висок. Выстрелить в другого человека - неосознанное самоубийство. Даже если ты идешь в бой с надписью "Не убий" на броне, если совсем не желаешь убивать, если только стреляешь, обороняясь, - не уберечься. О тех, кто осознанно и хладнокровно выискивает жертву в прицеле снайперской винтов╛ки, уж не говорю.

Ты спросишь, Мартин, - что делать? Я не знаю. По- толстовски уступить насилию, чтобы таким образом выйти из заколдованного круга насилия? Можно. Если речь идет только о тебе самом. А если за спиной у тебя твоя женщина? Если за спи╛ной у тебя - твои дети? Их тоже безропотно отдать насилию? Но человек, даже Человек воюющий, на это не способен по самой природе. Бог потребовал от Авраама отдать ему в жертву пер╛венца. Страшно, но понятно. Однако Бог не требовал отдавать своих первенцев сатане.

Но самое печальное, Мартин, что мир вроде бы не воюющий и мир воюющий живут по одним и тем же законам. Война - скон-центрированное выражение мира, его правил и его инстинктов. Война, Мартин, (надеюсь, ты не будешь чрезмерно шокирован) даже чище, потому что все человеческие пороки и достоинства в ней обнажены, неприкрыты. Мир невоюющий точно так же уби-вает, но только другими средствами. Мир невоюющий прикрыва╛ет свои убийства им самим выдуманной моралью и пропагандой. Мир невоюющий постоянно находится в состоянии войны, пото╛му что им, как я уже тебе писал, правит беспринципная выгода и основанная на ней политика. Поэтому мир невоюющий беспре-станно подталкивает к кровопролитию невинных и неразумных.

Вывод, Мартин, прост. Если убийство - это и есть само-убийство, то все мы живем уже в постчеловеческую эру".

XI. ПЕЙЗАЖ НА ФОНЕ БИТВЫ

С видом на войну

Командующий 14-й российской армией генерал Юрий Нетка- чев журналистов не жаловал и всячески избегал. То ли ему было стыдно за те нелепые приказы, которые он получал из Москвы и которые вынужден был выполнять, то ли просто человек был такой некоммуникабельный. Не знаю. Но при любом прибли╛жении журналистов он немедленно куда-то исчезал, как сквозь землю проваливался. Однако и мы уже обзавелись в штабе ар╛мии своими источниками информации. Оттуда нам и сообщили, что готовится вылет на вертолетах вдоль линии фронта. Лучшей возможности увидеть своими глазами всю картину войны с воз╛духа и не придумаешь. Поэтому мы кинулись к генералу. Он, как обычно, к журналистам не вышел, но через дежурного офицера велел явиться завтра.

Назавтра к указанному времени мы были уже около штаба, где нам сообщили, что генерала нет и не будет. В чем мы, кстати, и не сомневались. Оставив машину за забором, мы заняли наблю-дательную позицию напротив, у окна офицерского кафе, заказав для виду чаю с бутербродами. Ждали минут тридцать. Наконец, генерал появился. Выйдя из здания штаба и воровато оглядыва╛ясь, он направился к своей машине. А мы, стремительно выско╛чив за ворота, - к своей. Когда генерал подъехал к вертолету, мы его уже ждали у трапа.

В принципе почти вся война, действительно, видна с верто╛лета. Сверху легко определить, что основные очаги противо╛стояния - мосты через Днестр. На самом юге, в районе Чобруч, Глиного и Незавертайловки - поспокойнее. Зато чуть севернее приднестровская оборона вклинивается на западный берег, ох-ватывая Копанку, Кременчуг, Кицканы и Меренешты. Здесь стре╛ляют активнее, потому что этот район - как буфер на пути к Ти╛располю. Впрочем, буфер невеликий. От Кицканского плацдарма до центра приднестровской столицы всего-то шесть километров. Но здесь даже с высоты птичьего полета видны ощетиненные железобетонными плитами позиции. В районе Меренешт они возвращаются к Днестру, чтобы потом вновь уйти на запад, при╛хватив по дороге правобережные Бендеры вместе с отдельными пригородами и старинной турецкой крепостью.

Дальше на север Днестр образовывает как минимум три- четыре "мешка", словно предназначенные для того, чтобы их от╛резать от Приднестровья. Если расположенные в одном из них села Тея, Спея и Токмазея только время от времени активно об╛стреливались, то следующий за ними, Кошницкий, был отрезан реально, как и "мешок" в районе водохранилища Дубоссарской ГЭС, где в селах Новая Моловата и Кочиеры были высажены мол╛давские десанты. С Кошницкого плацдарма удары наносились по Григориополю, а с Кочиерского - непосредственно по Дубосса- рам.

За разгромленной реактивными снарядами "Град" Цыбулев- кой начиналось затишье. Стоящие на приднестровском берегу Бутучаны, Попенки, Зозуляны и Гидирим почти не пострадали. Как и Выхватинцы - родина композитора Антона Рубинштейна.

От Рыбницы и вплоть до курортной Каменки практически не во╛евали.

Приднестровцы в основном отстреливаются. Для более реши-тельных действий сил у них нет. А вот формирования Молдавии в промежутках между артобстрелами применяют тактику кава-лерийских набегов.

- Война эта - глупая, непрофессиональная. - Несколько высокомерно комментирует командующий 14-й армией генерал Юрий Неткачев, сидящий рядом с нами в вертолете. - Не уме╛ешь воевать - не берись.

Зато командование дислоцированной в Приднестровье 14-й российской армии, как уже говорилось, было крайне "професси-ональным". Оно "профессионально" сдавалось после любого на-падения молдавских формирований. Сам Юрий Неткачев отдал приказ демонтировать технику, чтобы - не дай Бог! - придне-стровцы не увели. Поэтому даже при всем желании военнослужа╛щие не смогли бы полноценно обороняться. Как уже отмечалось, командование "профессионально" сдало без боя Кочиерский полк. Выполняя приказ Москвы "не вмешиваться в конфликт", части "профессионально" отказывались идти друг другу на вы╛ручку. Они "не вмешивались" в события. Даже когда их убивали и захватывали в заложники их жен и детей. Наверно, "непро╛фессионально" приднестровские гвардейцы и казаки вступили в бой и "непрофессионально" отбили полк назад. Но отбили же. И опять же "непрофессионально" освободили заложников и самих военнослужащих и вывели их в Дубоссары. Прикрывая отход, погиб командир батальона гвардейцев Василий Воронков. Он "непрофессионально" закрыл своим телом брошенную во след детям и женщинам гранату.

Военнослужащие 14-й армии, чьи семьи и дома находились здесь же, в Приднестровье, конечно, душой были с местными жителями. Но они выполняли приказ из Москвы. И не армия спасала население, а население спасало солдат и офицеров. Не отказавшись от них даже тогда, когда освобожденный ими полк перепуганные генералы тут же "профессионально" сдали воору╛женным формированиям Молдавии.

Приднестровские женщины неустанно пикетировали кон╛трольно-пропускные пункты воинских частей, умоляя вступить╛ся или поделиться оружием. Не давали. Зато сдавали Молдавии целые подразделения. Вместе с боевой техникой, вооружением и имуществом. Приднестровцам легче было оружие купить. Что они и делали, пока не наладили собственное производство. Даже когда офицеры, доведенные до крайности своим двусмысленным положением, устроили собрание и приняли решение перейти под юрисдикцию Приднестровья, Москва выжидала еще месяца два. И только в конце июня министр обороны Павел Грачев снял с должности Неткачева, а на его место прислал Александра Лебедя. Лебедю удалось сохранить армию для России. Вернее, не армию, а то, что от нее осталось.

Только глядя в иллюминатор вертолета, по-настоящему пони-маешь, насколько извилист Днестр. Мы летим прямо, а его воды появляются то справа, то слева, словно желая окончательно за╛путать эту никому не нужную линию фронта. Видно, как густым черноземом дышит земля, вздымая над собой все еще живые сады и виноградники. Как, переливаясь на солнце, ласкается к крутым берегам днестровская вода. Как, будто натянутые тетивой, рвутся к небу остроконечные пирамидальные тополя. Изумителен при-днестровский пейзаж. Особенно с вертолета.

Если бы еще вслед не стреляли.

Дорога на Кочиеры

Дорога под колесами оборвалась внезапно, как струна под пальцами. Подступал вечер, и потускневшее закатное солнце явно собиралось свалиться в окоп. За редким перелеском про-сматривалась петлистая дорога, а чуть дальше затаились Роги. Из села не доносилось ни звука - ни вечернего крика петухов, ни голосов, ни колокольчиков возвращающегося с пастбища стада.

- Дальше нельзя, - категорично заявил командир поста, по-глядывая на нас с настороженным любопытством. - Нейтраль╛ная зона.

Накануне, проведя вечер в горячих журналистских спорах, мы решили переходить линию фронта между Дубоссарами и Ко- чиерским плацдармом. Естественно, никто нам этого позволить не мог. К московским журналистам приднестровцы все еще от╛носились, как к своим, и пытались оградить от ненужного риска. Однако пришло время побывать в окопах на противоположной стороне, поговорить с молдавскими солдатами и офицерами, до╛браться до Кишинева. А риск? Риск, конечно, был. Но за месяцы, проведенные на войне, я уже успел сообразить, что страдают, в основном, те журналисты, которые, прибыв к месту боевых дей╛ствий, начинают "играть в войну". То есть, наряжаются в "ка╛муфляж" или "хаки", щеголяют а армейских ботинках и прочем обмундировании. Необходимо же одеваться так, чтобы издалека было видно, что идет журналист, а не гвардеец или ополченец. Поэтому, как правило, я напяливал на себя джинсы и кроссовки, цветные футболки или куртки, а на шею вешал диктофон. Также я был одет и сейчас, не без оснований надеясь, что в столь пе╛струю мишень, совершенно не похожую на военного, стрелять не будут.

Правда, время мы выбрали не совсем удачное. Как правило, ближе к вечеру, часам к семи, начинался обстрел. Причем, не автоматный - минометный. Били из Кочиер по Дубоссарам, а из Дубоссар - по Кочиерам. Но не все долетало по назначению. Многие снаряды доставались расположенным между позициями Рогам. Да и снайперы простреливали дорогу постоянно.

Но одно дело что-то решать за рюмкой водки в уютном номере гостиницы, и совсем другое - переходить фронт. Стояли, ежи╛лись у дальней траншеи. Идти никому не хотелось. Признаться, что страшно, - тоже. Хотя, конечно же, страшно. Да и уверенно╛сти в том, что дойдем, что на постах пропустят, тоже не было. Тем более, что был уже опыт. В том числе и у меня. В начале апреля (кстати, во время очередного перемирия) ОПОНовцы не пустили на правый берег через Кошницу. Тогда же я пытался пробраться через Бендеры. Но и там был остановлен. Полицейские велели лететь в Кишинев через Одессу и Москву, а уже из Кишинева, по╛лучив разрешение то ли пресс-центра то ли правительства, то ли МВД, ехать к ним. Ребята, конечно, обо всем этом знали, а потому не стали рисковать. Что было, кстати, вполне разумно.

Пока решали, куда-то исчез Саша Какоткин из "Московских новостей". Кинулись искать - нет нигде. Решили, что он вернул╛ся в Дубоссары. И последовали его примеру. Но я-то хорошо знал о его намерениях. И спрыгнул в окоп.

Чувство страха на войне - дело естественное. Особенно для людей, в военном отношении неопытных. Ну а кто из нас имел этот опыт? Мы - поколение послевоенное, прошлой войны не знающее. Несмотря на все усилия советской пропаганды, расска╛зывавшей о возможной интервенции и об угрозах империали╛стов, несмотря на лозунги "Миру - мир" и "Нет войне", несмо╛тря на рассказы отцов, мы росли и жили в твердом убеждении: это никогда не повторится. Наша страна настолько сильна, что никто не посмеет. "Это" и не повторилось. Но пули и снаряды

убивают не только на мировых войнах. Им все равно, как эти во╛йны называются. Да и людям все равно. Война в любом случае вызывает страх. Особенно на первых порах. Пока не привыкнут.

Бесстрашие на войне - аномалия. Разновидность болезни. Я знавал таких людей. Причем, не только на войне. Либо все в них затмевает азарт, либо напрочь отсутствует инстинкт самосохра╛нения. Война, кстати, ведь еще и наркотик. Слишком много еже╛дневного адреналина. Без него потом, после окончания военных действий, многим бывает плохо. Чего-то не достает. И, в общем, понятно, чего - жизни, которая бывает полной только рядом со смертью.

Но я не об аномалиях. Я об обычном страхе. О страхе, который можно победить в самом себе. Более значимых побед я не знаю.

- Да, проходил тут какой-то. - Сообщили гвардейцы на пер╛вом же посту. - Журналистом назвался. Мы его пропустили, но на следующем посту все равно задержат. И куда его несет?

- Пропустите, я его сейчас верну.

Пропустили. Метров через пятьдесят, за очередным изгибом траншеи, я его догнал.

- Ты чего сбежал?

- Да пошли они к... Не хотели идти - сразу бы и сказали. Времени - восьмой час. Скоро стрелять начнут, а там и стемнеет. Никуда не доберемся.

Останавливать его было бесполезно. Оставлять одного - тоже не стоило. Пошли. Когда отошли метров сто от очередного поста, уже за спиной последовал звонок по полевому телефону - задержать. Пока названивали на очередной пост, мы и его прош╛ли. Странно, но звонки так и не сумели нас опередить.

Так мы прошли насквозь всю линию приднестровской оборо╛ны и вышли к дороге, ведущей через Роги в Кочиеры.

- Куда идем? - Хмуро спросил гвардеец на последнем посту.

- В Кочиеры. - Невинно ответили мы. Гвардеец покрутил в ответ пальцем у виска.

- Завещание оставили?

Но тут его позвали к полевому телефону. Мы уже догадыва╛лись, что ему скажут, и, не теряя времени, вышли на дорогу. Уже метров через сто услышали сзади громовой окрик:

- Вернитесь!

Оглянувшись, помахали руками.

Было, конечно, не по себе. Я знал, что бойцы на той стороне разные попадаются. Например, когда на боевое дежурство завоз╛или рабочих из Вельц, они сами звонили в горсовет Финагину или Порожану и договаривались о том, чтобы не стрелять. И на несколько суток наступало затишье. Но когда службу несли бата-льоны полиции или того хуже - волонтеров-добровольцев, луч╛ше было не соваться. Кто был на позициях в этот вечер, я не знал.

Мы шли, не спеша, вымученно улыбаясь и подбадривая друг друга такими шутками, с которыми в иных местах в приличный дом не пускают. Но здесь не было приличных домов. Было много полуразрушенных домов. Бедному селу, расположенному между позиций, доставалось как с этой, так и с другой стороны, а дорога, по которой мы шли, то и дело подмигивала щербинками от пуль и снарядов. Но сейчас в Рогах было тихо и абсолютно безлюдно. Вишневые и сливовые деревья распирали ограды. Плоды, никем не подбираемые, падали прямо на улицу. Под ногами время от времени чавкали раздавленные абрикосы. Все это изобилие, ни╛кому не нужное, сгнивало в кюветах, и создавалось впечатление, что живыми в селе остались только деревья. Зона.

Внезапно нас окликнули. Из-за забора выглядывал одноногий старик и подзывал нас, описывая зазывные круги выщерблен╛ным костылем. Подошли. Старик стал что-то горячо говорить по-молдавски, испуганно указывая рукой в сторону Кочиер. Мы не понимали. Старик покопался в своей памяти и нашел нужное русское слово:

- Нельзя.

- Можно. - Ответили мы не очень уверенно.

Старик покачал головой и сделал знак: подождите. Кряхтя, протиснулся в подвал и вылез через пару минут с гроздьями че-решни. Сунув нам в руки черешню, перекрестил каждого и по-ковылял назад в подвал.

Мы неторопливо шли по улице, сплевывая косточки себе под ноги. Постепенно становилось не по себе. Становилось жутко╛вато от мысли, что кто-то уже держит нас на прицеле. Но виду не подавали. Прицел... черешня... напускное спокойствие... Что- то это мне напоминало. Неожиданно вспомнил: Пушкин, "Вы╛стрел". Сам себе улыбнулся. Интересно, выстрелят или, как у Пушкина, оставят выстрел на потом? Поворачивать уже поздно. Мы бы себе этого не простили.

Дорога вильнула вправо и устремилась вверх. Но мы решили с нее сойти и добираться дальше тропинками через заросли. Вдруг не заметят. Хотя скрываться мы вроде бы не собирались. Наобо╛рот, собирались выйти к постам, чтобы потом вполне открыто работать и двигаться дальше.

Неожиданно над головами что-то просвистело и глухо ухну╛ло далеко позади. Инстинктивно присели. Прислушались. Потом вскочили и ускорили шаг. Уже метров через двести до нас донесся отвратительный обволакивающий запах. Остановились, приню-хиваясь, как две ищейки.

- Что это? - Мы вопросительно посмотрели друг на друга, усиленно дергая носами. И, кажется, одновременно сообразили: трупы. Густой трупный смрад шел от показавшихся вдали ту╛склых строений. Это были Кочиеры.

Когда сюда был высажен десант, подкрепленный артиллерий-скими установками и бронетранспортерами, жители разбежались в разные стороны: кто переправился через Днестр, а кто потай╛ными тропками ушел в Дубоссары. Остались, в основном, только ставшие волонтерами верные приверженцы Народного Фронта. Поскольку в ходе дальнейших боевых действий продвинуться дальше десантники не смогли, то и остались тут, на плацдарме, чем обрекли это левобережное село на разрушение. Постоянно подпи╛тываемый с правого берега техникой и людьми, Кочиерский плац╛дарм бельмом повис над Дубоссарами. Отсюда стреляли снайперы. Отсюда ежевечерне начинался артиллерийский обстрел города. Но здесь же части молдавской армии, оторванные от своего берега, несли серьезные потери. Сбросить десант в Днестр и взять Кочи- еры под свой контроль приднестровцы и не пытались. Но где-то с лета, когда появилась своя артиллерия, они стали регулярно отве╛чать на артобстрел артобстрелом, уничтожая высадившиеся здесь подразделения национальной армии частями и вынуждая направ╛лять на плацдарм все новые и новые силы. Артиллерийская война временами шла очень интенсивно. Вплоть до того, что несколько раз отсюда, из Кочиер, звонили прямо в Дубоссарский гориспол╛ком Финагину или Порожану и просили прекратить обстрел.

- Головы, видите ли, они не могут поднять. - Возмущался Финагин. - Наверно, поэтому они не могут этой головой сооб╛разить, что самим нельзя стрелять по городу.

В этом Финагин, что и говорить, был прав. Приднестровцы-то поливали огнем военный плацдарм, а вот с плацдарма стреляли по жилым кварталам Дубоссар. Разница существенная.

Ухнуло еще раз. И в третий. Ломая кусты, мы побежали вперед и буквально наскочили на двух вооруженных мужиков в камуф╛ляже.

- Стоять. - Спокойно произнес один из них. - Кто такие?

Мы показали журналистские удостоверения, объяснили, что прошли через Роти и хотим поговорить с командиром.

Один из остановивших нас пошел звонить. А мы оглядыва╛лись по сторонам. Печальные дома плыли в сумеречном воздухе, неуклюже растопыривая обнаженные стены, лишенные крыш. Тихо посвистывали на сквозняке вышибленные оконные про╛емы. Жителей, конечно, не было видно. Дома, сады, люди и даже кладбище были принесены в жертву. Чему? Ради чего? Ради того, чтобы все говорили на молдавском языке? Ради будущей великой Румынии? Против кого, собственно, была развязана война?

- Против империи и против манкуртов. - Уверенно ответил часовой. - За единую и неделимую Молдову.

- Но на той стороне вроде не возражают против единой и не-делимой. Просто хотят говорить на своем языке и жить самосто-ятельно. Зачем же уничтожать город?

- Сами виноваты. Надо сразу подчиняться законам Молдо╛вы. Вы что не знаете, что в Приднестровье живут манкурты? Они только называются молдаванами, а сами давно продались рус╛ским эмигрантам. А эти эмигранты приехали откуда-то на нашу землю и еще хотят диктовать свои условия.

- Ну, какие же они эмигранты? Они живут здесь столетиями...

- Не важно! Значит они давно эмигранты. Вот вы живете в России, пусть и они туда убираются.

Разговор был бесполезен. И он был прерван внезапно вернув-шимся часовым.

- Командир с вами разговаривать не будет. Командир сказал, что мы с имперскими журналистами не разговариваем. Все. Иди╛те отсюда быстрей и, если убежите, считайте, что вам сильно по╛везло. Командир сегодня добрый. Идите, пока он не передумал.

Мы вернулись по тропинке на дорогу. Я глянул на часы: во╛семь. На Роги опускались сумерки. Тотальная артиллерийская перестрелка должна была начаться с минуты на минуту. Даже странно, что еще не началась. За заборами затаились уже почти невидимые плоды. Страх почему-то миновал. Ребята были пра╛вы. Небось, давно в гостинице чаи гоняют.

- За что они нас так не любят? - Бормотал Какоткин. - Мы же с тобой ничего плохого им не сделали. Не понимаю.

- Я тоже. Хотя, что тут понимать? Не любят и не любят. Серд╛цу не прикажешь.

Но что лукавить? Обидно, когда тебя не любят. Обидно вдвойне, когда знаешь, что в последние века Молдавия (да и Румыния тоже) получала право на свою культуру, на свою не╛зависимость от Османской империи, на свою жизнь, наконец, исключительно из рук России. Независимость от России, полу╛ченная в 1991 году, тоже пришла из России. Вот армяне почему- то помнят, кто спас их от истребления, считают Грибоедова национальным героем и к России, несмотря на всю ее непред╛сказуемость, в общем, относятся с симпатией и надеждой. Кста╛ти, и в годы советской власти армяне ни у кого не спрашивали, на каком языке им разговаривать. Сильная, глубинная культура никуда не девается. Она живет вопреки всему. А здесь, в Молда╛вии, норовят снести памятник Пушкину и вырастить в сердцах такую ненависть к соседу, от которой оторопь берет. Допускаю, кстати, что Молдавия разочаровалась в той стране, в состав ко╛торой стремилась в течение веков. Но это был ее выбор. Значит, и обижаться нужно только на себя. Это у меня, россиянина, вы╛бора не было. А у них был. И есть. Но зачем же, уходя, пытаться утащить за собой кусок России вместе с его непокорным насе-лением?

Мы брели по дороге в полной растерянности, когда из-за пово-рота, со стороны приднестровских позиций на полной скорости к нам подскочил какой-то зеленый микроавтобус с вмятинами на боку. Объехав нас вокруг, он остановился. Из кабины выскочил бородатый человек с пистолетом и, наставив его на нас, спокойно произнес:

- Быстро в машину. Вы хоть знаете, кто там сегодня на де-журстве? Головы поотрывают, а потом собирай вас по частям.

Это был Александр Порожан. Один из руководителей Дубос- сар и, соответственно, обороны города.

Вихляя, наша машина стремительно уходила от нарастающего артиллерийского гула назад к приднестровским окопам.

Порожан

Поближе я познакомился с ним в марте 1992-го. Симпатичный бородатый мужик в ковбойке и почему-то в домашних тапочках шастал по коридорам власти, как по собственной квартире. Вид его настолько не вязался с официозом кабинетов и приемных, где еще совсем недавно восседали партийные бонзы городского и районного масштаба, что даже приблизительно нельзя было предположить, кто он такой. То ли не успевший переодеться сан╛техник или маляр, спешно заделывающий пулевые отметины, то ли незадачливый посетитель, которого гоняют из кабинета в кабинет из-за непрезентабельного внешнего вида. Но оказалось, что Порожан - заместитель председателя горсовета и гориспол╛кома. Человек, пришедший во власть в том, в чем был.

- Очень хорошо! - Сказал он, как будто мы были знакомы вечность. - Сейчас поговорим, а потом поедешь сопровождать казаков.

- Как сопровождать? - Опешил я.

- Как конвоир. - Засмеялся Саша. - У нас тут некоторые приезжие казаки неправильно себя вели, поэтому мы их аресто╛вали и посадили в погреб. Теперь отправляем в Тирасполь, пусть там с ними разбираются.

Где-то за окнами громыхнуло. Но Саша только махнул рукой.

- Ничего у них не выйдет.

- Откуда такая уверенность?

- Да потому что нас завоевать невозможно. Нас во все истори-ческие времена куда-то присоединяли, отсоединяли, опять при-соединяли. Можно опять присоединить, но ничего не изменится. Все равно мы всегда будем жить сами по себе - признанные или непризнанные. Запомни: мы реально существуем в духе, - за╛явил он несколько высокопарно, - поскольку мы именно духов╛ная общность. Думаешь, я согласился бы идти во власть, если бы это было не так? Я всегда к власти относился плохо и всегда был немного диссидентом, и коммунистов не любил. Но еще больше я не люблю националистов. После того, как на здании парламента в Кишиневе увидел плакат "Гагауз хорош только мертвый", все понял. И пошел на выборы. Меня и выбрали.

- А сам-то ты по национальности кто?

- Приднестровец.

- Как это?

- А так. Во мне шесть или восемь кровей. Точно не помню. Молдавская, украинская, греческая, кажется еще еврейская. За╛был. Да и не важно. Приднестровец я. И с языками у меня все в порядке. Могу по-русски, могу по-украински или по-молдавски. Не проблема.

В ночь с 22 на 23 августа 1991 года молдавские спецслужбы выкрали Порожана прямо из Дубоссар и увезли в Криуляны. В местную тюрьму. Говорят, хотели склонить к публичному вы-ступлению против Приднестровья. Но, конечно, просчитались. Пришлось выпускать.

- Я их вообще не понимаю. - Говорит Саша. - Хотят жить в своей стране - пускай живут. Хотят присоединяться к Румы╛нии - пускай присоединяются. Но зачем им такой вулкан, как Приднестровье? Мы же всегда готовы взорваться. И вообще само наше существование - это протест против всех хитроумных политических институтов, которые решают, кого признавать, а кого - нет, кому быть, а кому - не быть. У нас тут вообще ко всяким авторитетам относятся скептически. А к глупым автори╛тетам - тем более. Нельзя управлять духом.

В первый раз я видел высокого городского руководителя, ко-торого весь город, от детей до стариков, называл просто Сашей. Еще говорили: "наш Саша". Когда мы вышли на улицу, перед крыльцом горсовета стояла взволнованная толпа женщин. Про╛шел слух, что из Дубоссар высылают всех казаков, и они испу╛гались, что некому будет их защищать. Завидев Порожана, загу╛дели: сейчас Саша скажет. Подцепив ногой то и дело слетающий тапочек (оказалось, болит поврежденная нога, и ботинок не на╛лезает), Саша немедленно сказал речь, и все успокоились, уяснив, что высылают не всех казаков, а только провинившихся.

(Через несколько лет после описываемых событий Порожан по приглашению родственников приехал погостить в Израиль. Узнав об этом, бывшие дубоссарские евреи немедленно устроили сходку: как же, приехал Саша! Саша все объяснит).

А тем временем провинившиеся казаки уже сидели в автобусе с хмурыми лицами. Нас с Мнацаканяном усадили лицом к ним, как настоящих конвоиров (с диктофонами наперевес), и через несколько минут мы уже мчались по шоссе вдоль Днестра.

Казаки

Во внутреннем дворике тираспольской гостиницы "Друж╛ба", где уютно располагался ресторанчик, изрядно подвыпив╛ший донской казак ни с того ни с сего попытался одной рукой ухватить меня за грудки, а второй, сжатой в кулак, угодить мне в челюсть. Ни то, ни другое у него не выходило - прицел сбил╛ся окончательно. Пока я держал казака за руку, стоявший рядом Кирилл Светицкий пытался разобраться то ли с атаманом, то ли просто с более старшим по званию казаком исключительно ди╛пломатическими методами, потому что рядом за столом восседа╛ло еще человек двадцать исключительно подвыпивших казачков.

- Убери своего дурака! - Орал Светицкий.

- Вы его должны понять. - Убеждал атаман. - Он был на передовой. Только прибыл.

- А мы откуда прибыли? - Удивлялся Светицкий.

Понять оппонента, когда он пытается своротить тебе скулу, непросто. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не ста╛рый буфетчик дядя Сеня. Увидев такое дело, дядя Сеня отошел за стойку и куда-то позвонил. Спецназ коменданта тираспольского гарнизона полковника Михаила Бергмана прибыл ровно через четыре минуты. Бергман лично схватил за шиворот обоих каза╛ков и, предварительно стукнув лбами, передал спецназовцам. В автобусе с решетками вместо стекол хватило места и остальным.

О казаках, воевавших в Приднестровье, говорили и писали много, забывая, правда, отличать местных, из Черноморского ка╛зачьего войска, от приехавших на помощь - донских, кубанских, уральских и даже сибирских. Местное казачество, естественно, как и все Приднестровье, было разноплеменным. Приезжие же не сразу разбирались в том, что здесь происходит, и провозглашали защиту русских. Не всем удавалось объяснить, куда они приеха╛ли. Поэтому, несмотря на любовь приднестровцев, а особенно дубоссарцев, к каждому, кто прибывал на их защиту, эксцессов с казаками хватало. То машину угонят, предварительно положив шофера лицом на асфальт, то в магазин с автоматами нагрянут да похватают с полок все, что приглянется. Иные приезжали геро╛ически помелькать, разжиться автоматом да и сказаться в нетях. Кстати, на другой стороне Днестра мне тоже удалось увидеть не╛скольких казаков. За какую идею они там воевали - уж и вовсе не понятно.

Роль приезжих казаков в приднестровской обороне сильно преувеличена. Ясно, что они привлекали повышенное внимание прессы экзотическим одеянием, но их количество составляло едва ли двадцатую, а то и тридцатую часть от количества приднестров╛ских защитников. В вооруженные силы ПМР в тот момент входил ставший впоследствии знаменитым батальон "Днестр" численно╛стью в 600 человек, полторы тысячи гвардейцев да столько же ми╛лиционеров. Резервные бойцы территориально-спасательных от╛рядов были практически безоружными. Картину дополнял отряд добровольцев из Гагаузии, не забывших помощь приднестровцев осенью 1990-го, местные ополченцы и несколько сотен казаков, из которых приезжими были не более двухсот человек.

Тем не менее, многие из них воевали ловко, с выдумкой, отчаян-но. Очень не любили окапываться и вести позиционный бой, рва╛лись вперед. Донской походный атаман Ратиев, несмотря на кате-горический запрет командования влезать в Кошницкий "мешок", умудрился на единственном тогда бронетранспортере ворваться в Кошницу с тыла, со стороны Вадулуй-Водского моста. Не ожи-давшие такой наглости молдавские полицейские в панике начали разбегаться, а подготовленная к паромной переправе техника, под-нимая пыль, умчалась назад, так и не достигнув левого берега.

Первый БТР молдавской армии взял в плен тот же Ратиев. Его казаки окружили машину в саду, но не знали, что с ней делать.

Автоматы против брони и крупнокалиберных пулеметов никак не годились. Так и отпустили. Зато во второй раз подготовились получше. Наварили на лопату экскаватора броневую сталь, за╛гнали новейший, еще даже не поступавший на вооружение Со╛ветской Армии БТР-80 в ловушку и этой лопатой его перевер╛нули. Потом заменили экипаж - ив бой. Первые свои четыре БТР Молдавия потеряла в бою под Кошницей. Три из них подбил малорослый донской казачок по имени Юра. Фамилию его ни╛кто не запомнил. Юру этого торжественно наградили красными казацкими шароварами и то ли путевкой на курорт, то ли еще чем - уже не помню.

По Приднестровью ходила легенда о том, как казаки запуска╛ли ракету "Алазань" прямо со спины. Ставили самого крепкого казака на карачки, клали ему на спину пару матрацев, на матра╛цы - два рельса, а на них уже - ракету. Потом ракету поджига╛ли. Она летела в одну сторону, матрацы - в другую, а сам казак улетал дальше всех.

В те дни, когда с оружием были большие проблемы, придне-стровская голь была на выдумки хитра особо. Сначала приду╛мали "гранатомет". Сделали большую рогатку и с ее помощью швыряли гранаты метров на сто. Потом изобрели минометы из водопроводных труб. Самосвалы превращали в мобильные ра╛кетные установки. А группа самых талантливых придумала, как увеличить боевую мощность "Алазани". Обыкновенными кон╛скими вожжами привязали к ракете бомбу и так запустили. Кон╛струкция взлетела, но стала кружить над головами изобретате╛лей, угрожая разорвать их в клочья. От изобретения пришлось отказаться.

В конце концов, в Приднестровье остались только те казаки, которые сообразили, что здесь защищают не какую-то конкрет╛ную нацию, а просто мирное население. Другие не прижились.

Кого отправили, кто сам уехал. А иные стали совсем своими: же-нились тут и остались навсегда, сменив национальность на при-днестровскую.

Жара

Если апрель был относительно спокойным и прохладным, то с середины мая сразу обрушилась жара. Может потому и воева╛ли, в основном, по вечерам. К этому времени к правому берегу было свезено огромное количество вооружения, приобретенного в Румынии, и артиллерийские обстрелы возобновились с новой силой. Уже десятки жилых домов в Дубоссарах были разрушены. Около ста пятидесяти человек погибли. Ежедневно сотни бежен╛цев, в основном детей и женщин, пересекали границу с Украиной в районе Одесской и Винницкой областей в надежде спастись. Одними из первых организованно эвакуировали выпускников школы ╧ 2, расположенной недалеко от Дубоссарской ГЭС: во время выпускных экзаменов в классы залетали пули. Из устано╛вок "Град" молдавская армия расстреляла село Цыбулевка, убив и ранив несколько десятков человек. Причем, погибли не только взрослые, но и дети - шестилетний Ваня Дорул и пятнадцати╛летняя Виорика Урети. В Григориополе снаряды угодили в школу и детский сад - опять жертвы. После очередного артобстрела, были пробиты трансформаторы и масличные емкости электро╛станции - в Днестр хлынуло более пятидесяти тонн трансфор╛маторного масла. Конца и края войне не было видно. Перего╛воры заканчивались ничем. А точнее - новыми обстрелами и новыми жертвами. Города и села постепенно обезлюдели, словно выжженные солнцем. Оставались мужчины. Женщин и детей старались отправить подальше. Тех, кого успели. Виноградники утопали в пыли. Работать в поле было немыслимо - по крестья╛нам стреляли снайперы.

Я решил все-таки перебраться через фронт, но не через Мо╛скву, как предписали полицейские, а иным путем, через Одессу Знакомые гвардейцы устроили меня прямо в кабину машиниста дизель-поезда, вывозившего беженцев. Правда, поезд шел толь╛ко до Раздельной, дальше его не пропускали украинские погра╛ничники. Пришлось добираться на попутке. Украинские водите╛ли, пользуясь ситуацией, ломили втридорога. Денег у беженцев не было, и они подолгу ждали счастливого случая добраться до Одессы.

Из Одессы проторенным путем ноября 1990-го года, когда ко-лонны автобусов с рабочими шли на выручку гагаузам, доехал до Затоки и - на Северо-Запад. Молдавско-украинскую границу в этом месте не охраняли, поэтому очередная попутка к середине дня довезла прямо до кишиневского рынка, расположенного в самом центре города.

Здесь тоже стояла жара. Правда, дышалось полегче. Легкий ве╛тер с холмов время от времени немного освежал улицы, заодно подхватывая и унося с рынка какие-то пакеты, обертки, мелкий мусор, усыпая ими ближайшие улицы и задыхающуюся бензи╛ном и выхлопными газами автостанцию. Прохожих, несмотря на середину дня, было немного. Изредка попадались волонтеры - как правило, небритые и в неуклюже сидящих гимнастерках. В самом центре, у памятника Стефану Великому, как всегда, возле╛жал пикет. Именно возлежал. Пикетчики продолжали голодовку. По какому поводу - я не понял. Обогнув здание правительства, я вышел к Дому печати. В холле - газетный киоск, газеты только местные, на молдавском и русском. Московской прессы нет.

Я решил зайти в журнал "Кодры" к своему давнему знакомо╛му, поэту Рудольфу Ольшевскому. Узнав, откуда я прибыл, Рудик позвал к себе в кабинет каких-то журналистов. Среди них был писатель Николай Савостин. Через несколько минут разговора я все понял: здесь ничего не знают. Информационная блокада сделала свое дело. Мне рассказывали, что Россия напала на Мол╛давию, что 14-я армия хочет захватить Кишинев, что в Тираспо╛ле - сплошь коммунисты. Рассказывали, естественно, и о "руке Москвы". Словом, весь стандартный набор. О Дубоссарах, Гри- гориополе, Цыбулевке и не слышали. Зато показали обращение к жителям республики известного композитора Евгения Доги, в котором я так ничего и не понял:

"Интернационалисты, приехавшие сюда, сами не зная отку╛да, - писал Дога, - пытаются разлучить нас с родителями, се╛страми и братьями, с могилами наших предков... А кто же они, эти Иваны, не помнящие родства, так называемые русскоязыч╛ные? Единственное, что у них осталось - это исковерканный язык... Вы же, лидеры Приднестровья, занявшие руководящие по╛сты путем лжи и обмана, с помощью угроз в адрес честных лю╛дей... Что вы защищаете, чего вам не хватает, что вы еще хо╛тите от нашего бедного крестьянина... Вы вошли в построенные им дома... Сегодня вы лишаете его света, угля, пенсии, если он не согласен быть предателем своего народа и поднять руку на так называемую приднестровскую (именно с маленькой буквы) респу╛блику, созданную по вашим неосталинистским воле и желанию..."

Я очень любил музыку Доги. Когда-то давно, еще в семидеся╛тые годы, довелось даже пообщаться - очень талантливый чело╛век. Что произошло? Действительно ничего не понимает или не хочет понимать? Или кровь застит глаза? А может жара? Чем еще объяснить этот набор не очень умной лжи?

Привезенным мной фотографиям с растерзанными людьми, изнасилованными девочками, расчлененными трупами - не ве╛рили. Заявлению съезда молдаван Приднестровья - не верили. Ничему не верили, кроме официальной пропаганды. Что-либо рассказывать было бесполезно, потому что и мне - не верили.

- Я все понимаю, - выведя меня в коридор, сказал Рудик, - но очень не хочется верить.

Косташ

В Кишиневе, между тем, несмотря на жару, происходили лю-бопытные события. В самом конце мая президент Мирча Снегур под предлогом "обеспечения территориальной целостности" ре╛спублики передал руководство министерством внутренних дел и министерством национальной безопасности министру обороны Иону Косташу. Таким образом, твердокаменный "фронтист" Ко╛сташ получил в свои руки необъятную власть над всеми сило╛выми структурами Молдавии, подмяв под себя тоже отнюдь не гуманистов - Плугару и Антона.

В советское время Косташ дослужился до генеральского зва╛ния на посту руководителя ДОСААФ МССР, хотя когда-то за╛кончил военно-воздушную академию. Коммунист. В его харак╛теристике уже перестроечных времен значилось: "Делу КПСС и Советской Родине предан". В феврале 1990-го, накануне выборов в парламент республики, заявил журналисту газеты "Советский патриот", что "целиком стоит на платформе ЦК КПСС по нацио╛нальному вопросу". Попав в парламент, несостоявшийся летчик заложил крутой вираж в сторону Народного Фронта и вместе с Мирчей Друком в ноябре того же 1990 года организовал кара╛тельные экспедиции на Гагаузию и Дубоссары. Знавшие его люди единодушно говорят о некоторой психической неуравновешен╛ности генерала и неутоленном Наполеоновом комплексе.

Несмотря на полученную власть, к лету 1992-го Косташ по-чувствовал, что ситуация в самой Молдавии может измениться настолько, что применить эту власть он не успеет. Бойцы второго батальона третьей бригады полиции, воевавшей как раз на Ду- боссарском участке, неожиданно устроили забастовку. Они, тоже уже порядком измученные войной и потерями, заявили, что от-казываются воевать до тех пор, пока им не дадут гарантии, что Молдавия... никогда не присоединится к Румынии. Подобного еще не бывало. Зашевелился и парламент. Многим депутатам стало ясно, что военное противостояние никаких результатов не принесло. Образовалась группа "умеренных", которые считали, что ставку надо делать на разжигание внутренних конфликтов и противоречий в самом Приднестровье, на дискредитацию его руководства и финансово-экономическую блокаду. Когда 9 июня открылась очередная сессия, выяснилось, что "умеренные" и просто прагматики уже в большинстве. Они потребовали соз╛дать смешанную молдавско-приднестровскую комиссию для по╛иска компромисса и разведения вооруженных формирований. Тем более, что такой опыт уже был. Подобная комиссия работала в Бендерах, откуда были отведены войска, а молдавская полиция и приднестровская милиция патрулировали город совместно. То есть, в городе базировались две правоохранительные струк╛туры - приднестровская и молдавская. На одном пятачке. Мы помним, чем это закончилось в Дубоссарах. И, тем не менее, тогда это казалось шагом к миру. А после того, как появились смешан╛ные посты наблюдателей России, Украины, Молдавии и Румынии, Бендерам фактически были даны международные гарантии без╛опасности. Поэтому горсовет и принял решение разблокировать город. И он остался без военной защиты. Но желание побыстрее установить мир было столь велико, что бендерчане на это пошли.

Видя, что почва уходит из-под ног, Косташ выступил в парла-менте.

- Пути разрешения военного конфликта политическими методами до сих пор не дали положительных результатов. - За╛явил он. - Бескровно, без человеческих жертв... освободиться не удастся. У нас есть храбрые, достойные воины... и у нас остает╛ся лишь один выход: с оружием в руках защищать землю своих предков.

Через слово Косташ повторял фразу: "Мы должны доказать всему миру!" Но депутаты ему уже не очень верили. Тогда Ко╛сташ выступил еще раз:

- Была проделана огромная работа в отношении создания во-енных сил. Военное достояние, полученное от бывшей Советской Армии, сегодня готово к бою... В настоящее время мы распола╛гаем частями артиллерии, которые могут быть использованы в полной мере... Самолеты МИГ-29 уже пилотируют наши летчики, молдаване. У нас не было своих частей, но мы за очень короткий срок призвали резервистов, подготовили их, и сейчас они защи╛щают наше государство не хуже, чем "бравые" воины 14-й армии России.

Тут он оказался прав, потому что "бравые" воины 14-й армии в данный момент никого и никак не защищали, даже себя.

- К сожалению, министерство обороны сегодня еще не по╛нято большей частью населения и даже людьми, занимающими ответственные посты. - Жаловался Косташ в кулуарах парла-ментской сессии. - Главное - воспрянуть духом и понять, что сегодня мы еще способны защитить свое государство и обеспе╛чить территориальную целостность. Завтра может быть поздно.

Уже вовсю призывались резервисты. На Каушанском и Ново- Аненском направлениях формировались ударные бронирован╛ные подразделения. Готовились к боевым вылетам самолеты. А парламент упорствовал. 16 июня депутаты утвердили основные принципы мирного урегулирования вооруженного конфликта. А 18-го бурными аплодисментами приветствовали результаты работы смешанной комиссии. Им казалось, что мир близок, как никогда. Однако наивные депутаты, воодушевленные собствен╛ной же миротворческой устремленностью, как-то легкомысленно отнеслись к довольно странному в такой момент выступлению Снегура. А он, между тем, сразу после того, как вице-премьер Костантин Оборок рассказал об успехе мирных переговоров, не╛ожиданно заявил:

- Первоочередные задачи правительства - изгнать сепара╛тистов и водрузить триколор над примэриями.

В этот же день Снегур вызвал к себе группу бендерских по-лицейских. О чем они говорили - не известно. Но сразу же по╛сле встречи полицейским организовали пресс-конференцию, на которой они заявили, что работать в Бендерах стало невозможно и нужно срочно наводить порядок. На площади собрались во╛лонтеры, уже готовые к отправке на фронт. Перед ними высту╛пил Косташ. В те самые минуты, когда депутаты еще аплодиро╛вали наступающему миру, он поклялся волонтерам, что порядок в Бендерах будет восстановлен в ближайшие дни. Для Косташа, Плугару и Антона настал час истины. Как и для Снегура. В усло╛виях мира правительство войны теряло свою значимость.

В эти же часы поверившие мирному договору и уставшие от войны бендерчане продолжали разблокировать город. Гвардия и казаки ушли. Осталась милиция, несколько десятков гвардейцев и охрана горисполкома. Люди высыпали на улицу. Мир!

Из Кишинева я добрался автобусом до Новых Анен, что рас-положены в тридцати километрах от Бендер. Дальше путь был закрыт. Дороги задыхались под танковыми траками и колесами бронетранспортеров. Асфальт плавился под сапогами тысяч но-вообращенных солдат. Какой-то пожилой молдаванин, прокли╛ная жару, пыль и копоть, добросил меня проселочными дорогами до южной окраины Бендер, тщательно объезжая не только Ки-шиневское, но и Каушанское шоссе. Они были забиты войсками. Опускался вечер, но жара не спадала.

- Прощай. - Сказал, высаживая меня, водитель. - Я назад пока не вернусь - видишь, что творится. Поеду в Одесскую об╛ласть. Хочешь со мной?

- Да нет, спасибо. Вроде объявили перемирие. - Ответил я, сам себе не веря. И поплелся к центру.

Завтра была пятница,19 июня.

XII. "ТРОЯНСКИИ конь"

Бендерская Герника

- Возьми автомат! - Орал на меня гвардеец.

- Не возьму. - Уперся я. - Я - журналист, мое дело писать.

- Возьми, дурак! Если они сюда ворвутся, разбираться не бу╛дут, кто журналист, а кто солдат.

- Не возьму. Если они сюда ворвутся, мне автомат не помо╛жет. - Проорал я в ответ.

В это время еще один тяжелый снаряд потряс стены, и гвар╛деец побежал куда-то наверх. Разрывы практически не затихали. По зданию били прямой наводкой, и было непонятно, как оно еще не рухнуло. После очередного грохота погасла тусклая лам╛почка. Стало совсем темно. Знобило. В подвале было сыро и про╛хладно, а я - в одной футболке. Или это не от холода? Темноту пробил луч фонарика. Двое гвардейцев принесли раненого и по╛ложили на мешки. Сидевшие у стены женщины с причитаниями кинулись к нему. Фонарь нам оставили, но он тускнел прямо на глазах - садились батарейки.

Сидеть в этой темноте, ожидая, пока от очередного разрыва на голову рухнет потолок, было бесполезно и глупо. Я знал, что из подвала был выход на улицу - во дворы, в сторону Преоб-раженского собора и рынка. И догадывался: если бьют танки и бронетранспортеры, то, скорее всего, со стороны площади. С тыльной стороны здания подойти им было трудно. И двинулся к выходу, переползая заграждения. Точно - стрельба с другой сто-роны. Только перевалился через мешки с песком - сверху на го╛лову полетели куски штукатурки и камней - это снаряд пробил внутреннюю перегородку здания. Подождав несколько секунд, бросился бежать в темноту, к собору. Дверь оказалась открытой. Навстречу бросился человек в рясе - отец Леонид. Я уже знал его, заходил раньше.

- Быстрее, быстрее, пожалуйста. - Попросил он. - Прикры-вайте дверь.

Среди ночи в церкви он был не один. У стен, прямо на полу, сидело несколько женщин. На руках одной из них во сне всхли-пывала девочка. Отец Леонид погладил ее по волосам. Женщина разрыдалась.

Тонкие свечи поминальным огнем выхватывали лики на сте╛нах. Черные тени плясали под куполом в такт разрывам.

Механизированные колонны Национальной армии Молдавии ворвались в разблокированный и безоружный город сразу с не-скольких сторон - из Варницы, Хаджимуса, по Кишиневской и Каушанской трассам. Почти без всякого сопротивления. Но перепуганные собственной смелостью экипажи танков и броне-транспортеров без всякой нужды заливали город свинцом, рас-стреливая по пути каждого, кто попадался на улице. Били по до╛мам. Люди гибли в постелях, на кухнях, во дворах. БТРы сослепу въезжали в витрины магазинов и крушили все подряд - стекла, прилавки, хлеб, помидоры и людей, людей, людей...

К десяти часам вечера почти весь город был захвачен. При-днестровский комбат Костенко, вместо того, чтобы организо╛вать оборону из имеющихся в его распоряжении людей, зачем-то спрятался в рабочем комитете, требуя по телефону подмоги. Раз-розненные группы гвардейцев, лишенные управления, самосто-ятельно пытались противостоять бронированной армаде, чтобы хоть как-то замедлить ее продвижение. В бой вступили милици╛онеры и группа РОСМовцев. Но под шквальным огнем бойцы отступили вначале к речному порту, а затем и дальше - к кре╛пости. Оставался маленький непобежденный островок - здание горисполкома. По нему били с двух сторон из пушек и пулеметов. Здание сотрясалось от разрывов. Но его защитники не сдавались. Они отстреливались из окон и подвалов. Более того, они умудря╛лись устраивать вылазки. Несколько человек сумели пересечь площадь и закрепиться за витринами разгромленного магазина. Отсюда они подбили два бронетранспортера. Они понимали, что кроме них в городе практически некому больше сопротивляться. И не сдавались. Они были последней надеждой. Но боеприпасы таяли. Силы истощались.

А молдавская армия тем временем выкатилась к Днестру, за-хватила подступы к мосту и выставила притивотанковые пушки "Рапира" в сторону левого берега - на тот случай, если оттуда попытаются прорваться на помощь. Но никто пока не рвался. Молчала и Бендерская крепость, внутри которой дислоцирова╛лась ракетная бригада 14-й армии.

Густая южная ночь накрыла заваленные трупами улицы Бен╛дер.

Это был вечер пятницы 19 июня 1992 года.

Операция называлась "Троянский конь". Роль "коня" в данном случае исполнила молдавская полиция, расположенная в самом городе. Примерно в половине шестого вечера четверо гвардейцев из Тирасполя на "Москвиче" подъехали к зданию Бендерской ти-пографии, чтобы забрать заранее заказанные листовки, которые предназначались для распространения на Дубоссарском участ╛ке фронта. К этому времени именно там боевой дух молдавских солдат, встретивших ожесточенное сопротивление дубоссарцев, сильно истощился. Поэтому и было решено воздействовать на них дополнительно. Пока двое получали листовки, полицейские напали на машину, в которой оставались майор Ермаков и води╛тель Рябоконь, и захватили их в плен. Они оцепили типографию, перекрыв все входы и выходы, и потребовали выдачи укрывших╛ся там двух гвардейцев. Проезжавшая в это время мимо патруль╛ная машина милиции была обстреляна.

Видя такое дело, группа гвардейцев кинулась выручать сво╛их, но попала в заранее подготовленную засаду. Погиб оператор бендерского телевидения Воздвиженский, пытавшийся заснять нападение. Шестеро гвардейцев были ранены. На переговоры по-лицейские не шли. Председатель горисполкома Вячеслав Когут позвонил министру внутренних дел Молдавии Антону и попро╛сил остановить провокацию. Тот не отреагировал. Позже Антон заявит, что ему позвонил какой-то житель Бендер и попросил о помощи, поэтому он отдал приказ войти в город. Если бы это было так, то Антон стал бы единственным руководителем в исто╛рии, который захватил город по просьбе "какого-то жителя". За╛варушка между полицейскими и гвардейцами продолжалась не более получаса. А еще через час бронированные колонны ворва╛лись с нескольких направлений. Ни одна страна в мире не способ╛на за час принять решение, провести мобилизацию, вооружить и обучить солдат, обложить со всех сторон город и нанести удар. Все это, повторяю, за час. И все это якобы сумело новообразован╛ное государство Молдавия. На самом деле молдавские руководи╛тели не шли на переговоры потому, что мощная группировка уже была приведена в движение по заранее подготовленному плану, и остановить ее было невозможно.

Введя в город бронетехнику и устроив кровавую бойню, Мир╛ча Снегур тотчас разразился посланием к главам государств и правительств:

"Ваше Превосходительство,

ставлю Вас в известность, что 19 мая 1992 года в 18.00 по местному времени вооруженные силы России в лице дислоциро-ванной на нашей территории 14-й армии ... начали неприкры╛тую агрессию против Республики Молдова, против законных сил правопорядка..."

В спешке, видимо, забыли переправить май на июнь. Значит, захват готовился еще больше месяца назад, сразу после того, как было достигнуто четырехстороннее мирное соглашение.

В районе лодочной станции под покровом ночи уцелевшие защитники города организовали переправу через Днестр. В кромешной темноте они уходили в сторону Паркан. В раскатах громовой канонады плеск весел был не слышен. Мутная дне-стровская вода тускло отражала зарево пожаров. Стремительное течение быстро относило лодки к берегу. Наконец под днищами зашелестели прибрежные камыши. Забрезжил ранний июньский рассвет.

К четырем часам утра двадцатого армия Молдавии с помощью бронетранспортеров и танков Т-55 захватила мост через Днестр и попыталась сходу продвинуться дальше - в сторону Тирасполя. Но жители расположенных сразу за мостом болгарских Паркан успели заблокировать подступы к селу железобетонными пли╛тами, на одной из которых было написано: "За малую Софию!" Подтянулись гвардейцы из Тирасполя. На подступах к Парканам завязался бой. За село и за мост.

Пока он продолжался, минометы, установленные в селе Лип- каны, заваливали жилые дома минами. Бендерчан расстрелива╛ли из танковых пушек, самоходных артиллерийских установок (САУ) и бронетранспортеров. Одна из мин, "промахнувшись", угодила в Бендерскую крепость - прямо в склад горюче-смазоч╛ных материалов. От мощного взрыва погибло несколько десятков российских солдат. Но армия по-прежнему выполняла приказ и "не вмешивалась". Ближе к полудню начался штурм крепости со стороны города. Она была подвергнута минометному обстрелу, а следом, преодолевая давно пересохшие рвы, кинулись волонтеры и ОПОНовцы. Российские солдаты и офицеры гибли и получали ранения, выполняя приказ "не стрелять". Наконец, нервы не вы-держали. Первой начала отстреливаться спрятавшаяся в районе крепости горстка гвардейцев. Потом, не дожидаясь приказа из Москвы, ее поддержали автоматными очередями из-за стен. А штурмующим явно не хватило решимости и отваги солдат гене╛рала Панина. Штурм захлебнулся.

А горисполком продолжал обороняться, и оборона эта в но-вейшей приднестровской истории получила название "Бендер- ское сидение".

Ровно за час до того, как молдавская армия захватила под╛ступы к мосту, через него проскочила группа черноморских казаков во главе с атаманом войска Бондарчуком и прибыла к зданию исполкома. В нем в это время находились международ╛ные наблюдатели, глава администрации города Вячеслав Когут и обслуживающий персонал - от немногочисленной охраны до секретарш и уборщиц. Разобравшись в обстановке, казаки при╛няли решение защищать здание - символ приднестровской вла╛сти в Бендерах.

Разбившись на пятерки и отправив одну группу на защиту узла связи, они приготовились к обороне и стали ждать. Штурм начал╛ся около полуночи. На площадь выскочили бронетранспортеры и принялись расстреливать здание. К ним на помощь подтянулась артиллерия. Расстреляв боезапас, пушки откатились в ожидании новых припасов к зенитным установкам. Однако колонну машин с боеприпасами, двигавшуюся мимо узла связи, уничтожили из гранатометов засевшие там казаки. Оборонявшиеся получили передышку. Вскоре начался новый штурм, который продолжался около суток без перерыва. Положение было критическим. Тогда группа казаков во главе с походным атаманом полковником Дри- гловым проскочила во двор расположенного напротив магазина, откуда можно было контролировать подступы к исполкому со стороны сразу двух улиц - Советской и Суворова. Использовав столь выгодное положение, казак Олег Оттингер подбил сначала один БТР, а потом и другой. И уже после этого был срублен пулей снайпера. Полковник Дриглов попытался вынести тело Олега, но в него была брошена граната. Полковник погиб. Следующей жертвой стал кошевой атаман Сороколетов. А выскочивший за стены здания с гранатометом в руках хорунжий Ергиев был сре╛зан очередью из крупнокалиберного пулемета. Казаки несли по╛тери. Положение казалось абсолютно безвыходным. Но они не сдавались. И не сдались. Здание Бендерского горисполкома мол╛давская армия так и не взяла.

В это время исполненные ужаса приднестровские бабы в Ти-располе напали на 59-ю стрелковую дивизию 14-й армии. Они заблокировали штаб и танкодром, потребовав оружия. Генерал Неткачев не давал, ссылаясь на приказ Ельцина. Тогда стали от-теснять часовых. Часовые (не без ведома некоторых не выдер╛жавших офицеров) отступили от складов, и несколько единиц бронетехники попало в руки казакам и ополченцам.

Сходу, без всякой подготовки, не отстегнув даже запасных баков с горючим, они ринулись тремя танками в лобовую атаку на мост. Первый же снаряд "Рапиры" угодил именно в пристег╛нутый сбоку запасной бак головного танка. Машина вспыхнула, развернулась и поползла назад, к Парканам. На полпути из нее выскочил невредимый экипаж. Танк еще долго догорал над во╛дой.

Уже в бою выяснилось, что добытые в 14-й армии танки со-вершенно не готовы к боевым действиям. Пулеметы на них от-сутствовали, орудия не были пристреляны, системы управления не работали. Обладая новейшим вооружением, Неткачев сделал армию безоружной. Поэтому прямо на парканских улицах, на подступах к мосту через Днестр, местные умельцы ремонтирова╛ли технику, приводили ее в боевую готовность и тут же снова от╛правляли на мост. Со второй и третьей попыток танкам удалось ненадолго прорваться на правый берег и уничтожить несколько орудий и бронетранспортеров противника. Однако закрепиться не удалось - не было поддержки со стороны пехоты. Наконец, прибыл батальон ополченцев под командованием подполковни╛ка Авчарова, а с ним - бронетранспортер и зенитная самоходная установка "Шилка". Предварительно накрыв огнем молдавскую артиллерию за мостом, приднестровцы на двух танках и одном бронетранспортере, груженном боеприпасами для защитников Бендерского "Белого дома", под прикрытием ополченцев и ка╛заков снова бросились на мост. И снова первый танк был под╛бит. Однако БТР с казаками на броне вырвался вперед, приняв основной огонь на себя. Противотанковая граната разорвалась рядом, сбросив взрывной волной казаков. Несколько человек по╛гибли. Но сам БТР под шквальным огнем и на предельной скоро╛сти выскочил на Тираспольскую улицу Бендер и помчался к цен╛тру. Идущий за ним танк свернул на улицу Суворова и двинулся туда же, отчаянно давя по дороге артиллерию противника. Улица Суворова превратилась в кладбище искореженного металла. К восьми часам вечера двадцатого июня БТР и танк добрались до горисполкома и пришли на помощь его защитникам.

А в ночь на двадцать первое ополченцы, гвардейцы и каза╛ки ринулись на новый штурм моста и прорвали оборону. Сре╛ди молдавских солдат началась паника. Бросая оружие и боевую технику, они начали разбегаться. Полицейские открыли огонь по бегущим, по своей же армии, пытаясь остановить беспорядочное отступление. Но было поздно. Молдавские формирования отсту╛пили от центра. Город был деблокирован.

Оглушенная очередным разрывом, Мэри присела в ужасе по╛среди мостовой, зажав руками голову. Пули свистели, как мол╛давский флуер, под барабаны мин и снарядов. Я с трудом оторвал ее руки от головы, испугавшись, что она ранена. Нет, вроде цела. Схватил за руку и одним рывком - к подбитому молдавскому бронетранспортеру. Залегли.

- Кто тебя, дуру швейцарскую, сюда пустил!

- Это моя работа, - прокричала она обиженно, с трудом вдавливая немецкое "р" в русские слова. - Меня сопровождали ребята, но они остались в Одессе.

Ничего себе сопровождают. Сопроводили до одесского пляжа, а в Бендеры отправили одну.

Дикий визг "Рапиры" взорвался над головой, и на несколько минут на площадь обрушилась тишина. Надо было выбираться. Не жить же в подбитом бронетранспортере. Поэтому мы рванули через дорогу и, впрыгнув в разнесенную вдребезги магазинную витрину, стали пробираться между разбитыми прилавками.

До той подворотни, где Мэри оставила машину с шофером, было недалеко. Нужно было пройти всего лишь метров сто пять╛десят, перебежать дорогу, а еще метров через пятнадцать ныр╛нуть во двор. Но это был тот самый квартал в центре, у гори╛сполкома, где и разыгралось сражение. Поэтому мы пробирались внутри магазинов, через какие-то складские помещения, через пробоины в стенах, пока не добрались до торцевой стены. Оста╛лось выбраться на улицу и перебежать дорогу. За дорогой почти безопасно. А там, на машине, закоулками можно выбраться к мо╛сту и попытаться проскочить его на высокой скорости.

Дорогу перебегали по одному, в промежутках между очередя╛ми. Вначале она, потеряв по пути объектив фотоаппарата. Потом я, успев его подхватить на бегу. Все. Влетаем в подворотню. А ма╛шины и след простыл.

В Тирасполе поначалу решили, что в Кишиневе произошел го-сударственный переворот, в результате которого Косташ, Анточ и Плугару захватили власть. Все-таки политиками приднестров╛цы были очень неопытными, а потому даже не могли предста╛вить, что можно вот так, за здорово живешь, выступить вопреки решению собственного парламента. Но услышав заявления Сне- гура, поняли, что президент на месте и вполне поддерживает про╛исходящее. Значит, никакого переворота нет? Или все-таки есть? Ведь от власти фактически отстранен парламент. Разбираться в тот момент было некогда. Да и незачем. Надо было как-то обо╛роняться. Тем более, что председатель исполкома Христианско- Демократического Народного Фронта Юрие Рошка подписал об╛ращение к президенту и парламенту с требованием закрепить в законодательном порядке факт нахождения Республики Молдова в состоянии войны с... Россией. С Россией, которая выполняла приказ "не вмешиваться".

А тем временем на захваченной территории молдавская армия продолжала не только воевать, но и грабить. В считанные часы были вывезены вся продукция и все оборудование с маслоэк-стракционного завода, пивного завода, биохимзавода, молочно╛го комбината, хлебокомбината, обувной фабрики. Разграбили и взорвали. Опустошили и разрушили магазины. Вывезли все ме-дицинское оборудование и препараты из детской поликлиники, женской консультации и гинекологического отделения больни╛цы. Взорвали центральную телефонную подстанцию и Варниц- кий водозабор. Вывели из строя половину жилого фонда и элек╛трическое освещение.

Но главное - люди. За двое суток погибло около 650 мирных горожан и полторы тысячи было ранено. 100 тысяч - две трети города! - стали беженцами. Здесь остались только немощные и те, кто взял в руки оружие, чтобы защитить свои уже разру╛шенные дома. На вокзалах Тирасполя и Одессы еще долго жили тысячи людей, которым некуда было податься. А по мосту через Днестр, уже не обращая внимания на свист пуль, все шли и шли беженцы. Полуодетые, голодные, раненые, старики, женщины, дети - это был, действительно, непривлекательный портрет "се╛паратистов с берегов Днестра".

Когда появились "родные" МИГи, никому, по-моему, и в голо╛ву не пришло, зачем они прилетели. МИГи-то - наши, советские, краснозвездные, эсэсэсэровские. Ничего не поняли, даже когда один из них сделал первый круг над мостом. Даже когда от него отделились черные точки. Даже...

Страшный взрыв потряс опоры моста, и, через секунду, буд╛то срезанные ножом, около десятка бетонных столбов, держав╛ших троллейбусные провода, рухнули на асфальт. Взрывной вол╛ной развернуло "КамАЗ". Гвардейцев погребло под баррикадой. Мертвые скрепили собой опоры. Мост устоял.

Вторая бомба упала дальше, за рекой, в Парканах. И на ме╛сте пятнадцати домов образовалась гигантская воронка, момен╛тально наполнившаяся водой. И люди стали мертвыми рыбами в мертвом озере.

Уже не обращая внимания на разрывы, Мэри присела на ка╛мень и занялась фотоаппаратом. А я упал на траву и, закрыв гла╛за, стал думать о том, какую картину я бы написал, если бы был художником.

Захотелось выйти на площадь, стать перед бронированными мордами и закричать: зачем вы это делаете? Неужели вы не по-нимаете, что на этом маленьком клочке земли вы уже никогда не сможете жить так, как жили. Вы уже не сможете жить вместе. Вас будут ненавидеть до тех пор, пока из памяти людей не выве╛трится эта трагедия. А она долго еще не выветрится. Еще не одно поколение жителей Бендер будет смотреть на вас как на врагов. Даже если наступит мир. Потому что Бендеры за трое суток уже сполна разделили участь Лидице и Хатыни. Ради чего? Ради язы╛ка? Ради "единой и неделимой"?

Тут раздалась автоматная очередь. Где-то совсем рядом. Мы инстинктивно вжались в траву. Через некоторое время автомат замолк. Видимо, перезаряжали. Не успел я выглянуть из-за угла, как стрельба послышалась снова. Но я уже успел увидеть стран╛ную картину: какой-то волонтер яростно расстреливал из авто╛мата памятник Пушкину.

Операция по деблокированию Бендер завершилась в два часа ночи 21 июня. Под контролем молдавской армии остались лишь два микрорайона и пригород Варница. А наутро уцелевшие жи╛тели увидели страшную картину. Развороченные дома с черными проемами вместо окон. Разрушенные и разграбленные магази╛ны. Перешибленные осколками снарядов столбы. Преображен╛ский собор, выщербленный пулями. Улицы и площади, зава╛ленные мертвыми жителями. Меж трупами пританцовывала, по-видимому, сошедшая с ума женщина, напевая песенку "Три танкиста, три веселых друга". Как рассказали уведшие ее соседи, в ночь на двадцать первое волонтеры и ОПОНовцы захватили ночные группы двух детских садов - ╧ 16 и ╧ 22, в одном из которых был ее маленький сын. А тут еще жителей дома ╧ 42 по улице Дружбы выгнали из квартир и заставили танцевать и петь. Вот она так и не смогла остановиться.

Так вот. Я сидел и размышлял, какую картину я бы написал, если бы был художником. Я бы написал большое полотно, состо╛ящее из деталей, так как целого уже не было. Были осколки.

Я бы нарисовал старого бендерского дворника дядю Леву. Каждое утро он берет в руки метлу и метет улицу. Вокруг под╛битые минометы и бронетранспортеры, груды металла, свистят пули. А он метет. Он знает свое дело. Он "делает людям чисто". С чудовищным акцентом, перескакивая с русского на идиш, дядя Лева рассказывает, что все его дети уже давно уехали из страны, а он остался со своей больной женой Кларой. Клара уже полгода не встает. Дядя Лева подводит нас к крыльцу и, покопавшись за ним, достает топор.

- Каждый мужчина должен защищать свою жену, - как-то буднично говорит дядя Лева. - Поэтому я держу здесь топор. И пускай они только придут.

Я бы нарисовал кабинет председателя горисполкома Вячесла╛ва Когута. В кабинете нет ни одного окна - какие-то чудовищ╛ные дыры, заваленные для безопасности матрацами. На стенах - следы пуль и осколков снарядов. Здесь же, на полу, спят сменные гвардейцы. Но уже подметено, уже вымыто, и Вячеслав ведет прием.

Я бы нарисовал Бендерскую школу ╧ 8, готовую к выпускному вечеру. Выпускники успели провести только торжественное со-брание, на котором директор произнес напутственную речь. Он рассказывал им, как жить дальше. Он не знал, что многим жить дальше не придется. Не успели приступить к выдаче аттестатов, как в школу влетел первый снаряд. И вся картина изменилась. На столах - ошметки тел и белых платьев. На полу - аттеста╛ты зрелости, на каждом из которых позже будет нацарапано по- румынски: "Недействителен".

Я бы нарисовал роддом, чердак которого захвачен молдавской полицией. На чердаке полицейские устроили огневые точки и от╛туда стреляли по городу. Внизу рожали женщины. Внизу ново╛рожденные оглашали мир первым мучительным криком. Мир не слышал. Мир стрелял, прикрываясь младенцами.

Я бы нарисовал маленькие ресторанные подмостки. Здесь играл оркестр, когда танки пошли от вокзала, расстреливая все на своем пути. Но оркестра больше нет. Его нельзя нарисовать. Можно нарисовать мертвых музыкантов и вылетевшую из окна одинокую скрипку с оторванным грифом.

Но я не художник. Может быть, с этим справился бы Вереща╛гин, которому стал доступен "Апофеоз войны". Или Пикассо, как никто умевший расчленять женщин и скрипки. Они назад не склеились. Так и живут - частями. Мир, вопреки предсказани╛ям, идет трещинами. Осколки стран, бездумно расчлененных, хо╛лодные и насупленные, как айсберги, время от времени наскаки╛вают друг на друга, гонимые волнами мирового океана. Гармония кончилась. Полифония, не успев зазвучать, выродилась в како╛фонию. Солирует барабан. Скрипке оторвали гриф, так как об╛наружилось, что внутри она пуста. Как кукла с выпотрошенной ватой. Как человек, вывернутый наизнанку осколком снаряда.

Впрочем, если бы Пикассо увидел эту гору бессмысленно уби╛тых жизней, он бы ужаснулся собственному пророчеству. Тира-спольские, бендерские и парканские морги не в состоянии ока╛зались их вместить. Поэтому погибших просто складывали во дворе. И живые подолгу искали своих близких, все еще надеясь на чудо, все еще надеясь...

По городу, где на улицах наивно растут абрикосы и вишни, по городу, где даже многоэтажные дома увиты виноградом, по горо╛ду, где прямо над головами висят персики и груши и всегда можно собрать небольшой урожай, по этому городу ездит на тракторе с кузовом обросший щетиной человек с тяжелым взглядом. Он ни╛кому не стал называть своего имени и его прозвали Никифором. А его трактор - лодкой Харона. Никифор беспрепятственно - взад и вперед - пересекает проходящую по городским улицам линию фронта, потому что его уже знают и те, и другие. В него не стреляют.

Он не замечает вишен и груш, он не собирает в кузов персики и виноград. Он собирает трупы.

Пока мы лежали на траве у горисполкома, где гвардейцы су╛шили белье на стволе захваченной у моста "Рапиры", Никифор каждые десять-пятнадцать минут подвозил убитых. Старика с банкой, зажатой уже в мертвых руках. Видимо, он где-то добыл молоко. Может быть, для внука. Так и привезли с банкой. Только молоко расплескалось. Потом мальчишку лет тринадцати с ши╛роко раскрытыми удивленными глазами и аккуратной дырочкой во лбу. Следом - еще одного старика, одноногого. Он лежал в кузове, испачканный землей, уже тронутый разлагающим беспо╛щадным солнцем. А рядом лежали новенькие костыли.

Это уже жертвы снайперов, засевших на крышах и чердаках, а то и прямо в квартирах многоэтажных домов и с какой-то особой тщательностью отстреливающих именно беспомощное мирное население. Гвардейцы охотятся за снайперами по всему городу Поймали какую-то женщину, на прикладе винтовки которой оказались тридцать три зарубки. Потом раскрыли целую семью, мужа и жену. Оба оказались врачами местной больницы и члена╛ми Народного Фронта. Стреляли прямо из окна своей квартиры. Из этого окна их и выбросили.

Подобранные Никифором трупы уже можно было свезти на кладбище. А после первых двух дней погрома, когда убитые валя-лись на улицах вразброс, Вячеслав Когут дал команду хоронить людей прямо на месте гибели. Потому что стояла немыслимая жара, трупы разлагались, и возникла угроза эпидемий. И людей хоронили во дворах, в скверах, у подъездов домов.

Так Бендеры стали кладбищем.

Тираспольская городская больница была переполнена. Кро╛вати стояли у стен, в проходах, в коридорах - на них стонали и корчились люди. Мы с трудом пробрались к одному из них. С очевидной болью разлепив глаза, человек дисциплинированно доложил: "Сердюков. Милиционер". Он был совершенно обесси╛лен, поэтому мы сами задрали ему белую больничную рубаху. На груди были вырезаны звезда и крест, а между ними - большая буква "V". Виктория. Победа.

Соседи по палате рассказали, что милиционер Сердюков по╛ехал за женой и детьми в Варницу, чтобы вывезти их из-под огня. Там он и попал в руки полицейских. Его долго били, затем также долго, с наслаждением вырезали знаки на теле, а после, связав, бросили в кузов машины и повезли в сторону Новых Анен. Поль╛зуясь темнотой, он как-то сумел перевалиться через борт, пере╛грызть веревку на запястьях и уползти в Гырбовецкий лес. Там его и подобрали гвардейцы.

Рядом - еще один, с перевязанной головой. Повязку снимать не позволил. Да мы и не настаивали. Врач сообщил заранее, что на лбу у него вырезана звезда. Только и спросили:

- Как дела?

- Та нэ як, ты ж бачишь.

- Украинец?

- Приднестровець. И ураинець.

- А почему не уехал на Украину?

- Чому? - Долгое молчание. - Нэнька-Украйна нас пре╛дала.

"Мать-Россия - тоже", - хотел я сказать, но промолчал.

Парень лет двадцати с перебитым запястьем кормил здоровой рукой своего соседа, как оказалось, - солдата Национальной Ар╛мии Молдавии. Подбирая своих раненых, гвардейцы подобрали и его, и вместе со всеми отправили в Тирасполь.

- К нам хоть родственники приходят, передачи носят. - Пояснил парень. - А этот лежит один. Вот мы его и подкарм╛ливаем.

- Так враг же.

- Да какой он уже враг? Призвали и пошел. В первом же бою ранили.

Молдавский воин оказался крестьянином из-под Флорешт. К вечеру пришел с поля, а дома - повестка. Явился в военкомат. Тут же переодели и увезли. А уже через сутки бросили на Бен╛деры. Кстати, у многих захваченных в плен молдавских солдат обнаружили повестки - почти всех призвали 17 или 18 июня. И всех, без всякой подготовки, бросили в бой. На мясо.

- Не обижают тебя тут? - Спросил я крестьянина.

В ответ он только помотал головой. И неожиданно заплакал.

- Читай дальше. - Попросила Мэри. И я нехотя достал те╛традь.

"...планету покидают цельные миры. Остаются осколки. Мы - осколки.

Пирамида мира перевернута вверх ногами. Дерево растет от корня, от ствола, расширяясь ближе к кроне. Государство - на-оборот. Пирамиды, выстроенные древними египтянами, покоят╛ся на человеческих костях. Человек - ничто, прах, удобрение. К Богу тянется камень. А те, в ком частица Бога, отделены от неба грудой камней. На американской купюре ценностью в один доллар изображена подобная пирамида со странным оком "ап der Spitze". То ли это Божье око, то ли око демократии. Запутаешь╛ся в этих символах. То одноглазые пирамиды, то двуглавые орлы. И нигде в качестве символа не видать человека. По-прежнему на первом месте интересы наций, государств, идеологии, экономики, политики. И никто не додумался, что мир есть человек. Потому и бродит он по земле неприкаянный, как беженец, - осколок госу-дарств, языков и религий..."

Мэри молчала, о чем-то задумавшись.

Из радиоперехвата стал известен приказ министра нацио╛нальной безопасности Анатола Плугару: "Даже если не удастся захватить город, ничего сепаратистам не оставлять". Ничего и не оставляли. Взрывали разграбленные заводы. Сожгли склад шел╛кового комбината, хлопкопрядильную фабрику, комбинат "Фане- родеталь", детский сад ╧ 5. Расстреляли из минометов школу ╧ 15. Неожиданно с огневых позиций Кицканского плацдарма от╛крыли артиллерийскую пальбу по Парканам - шестеро убитых, десятки раненых. Бендеры кишели снайперами. Людей убивали на огородах, на отдаленных от мест сражений улицах, во дворах. Снайперы не давали тушить пожары и хоронить убитых.

Троих рабочих завода "Молдавкабель", которых везли в боль-ницу, лично застрелил ОПОНовец Василий Шефаль. Несколько десятков жителей села Гиска вывезли в неизвестном направле╛нии. Не вернулись. На подконтрольной территории в районе улиц Комсомольская, Кавриаго и Победы ОПОНовцы выселили людей из квартир на улицу. Исключительно "русскоязычных". Ворвав╛шись в квартиру пенсионера Абрамова, который ни за что не хо╛тел открывать дверь, застрелили не только его, но и кошку. Кошка тоже оказалась "русскоязычной". В микрорайоне Борисовка за╛держали троих детей и стали допрашивать, за кого они: за Мол╛давию или за Приднестровье? Двое старших сообразили, с кем имеют дело, а самый маленький, десятилетний, сказал, что он за гвардейцев, потому что у него отец гвардеец. Расстреляли в упор. В переулке Лермонтова на глазах у матери разорвало двоих детей.

ОПОНовцы поймали пятнадцатилетнего пацана, подвоз╛ившего на мотоцикле гвардейца. Гвардейца расстреляли. Маль╛чишку избили, вырвали губу и распяли на столбе. Многих, кста╛ти, распинали на столбах и деревьях. Только не гвоздями, как в Евангелии, а классически - веревкой и проволокой. И Бендеры порой напоминали захваченный римлянами Иерусалим. И опять приходили на память слова Антонеску: "Меня не волнует, войдем ли мы в историю, как варвары. Римская империя совершила це╛лую серию варварских актов по отношению к современникам, и все же она была самым величественным политическим устрой╛ством..."

Потомки римлян возрождали римские традиции.

"...Дорогой Мартин, я видел, как уничтожали целый мир. Это и был апокалипсис. Эти скрипки, эта щемящая душу музыка, этот неповторимый русский язык, из которого то там, то здесь, как вишни из-за забора, вылезают то молдавские, то украинские, то еврейские, то болгарские или немецкие слова - уже не вернут╛ся. Эти девочки в белых передничках... Эти мальчики с глазами, как ночное небо... Не вернутся... Эти вечно мудрые старики в бе╛лых пиджаках и белых кепках на набережной... Эти местечки, где, на каком языке ни говори, - все равно поймут... Не вернутся...

Знаешь, Мартин, я как-то привез в гости к своей совсем негра-мотной маме своего иностранного друга. Я не знал, как она себя поведет. Она никогда в жизни не видела иностранцев. А через ми-нуту он ей уже что-то возбужденно рассказывал на своем языке, а она гладила его по плечу, кормила борщом и все-все понимала. Потому что, если у человека ничего нет в душе, ему нужен язык. А если душа полна любви и сострадания, то язык не нужен. Совсем не нужен, Мартин.

Но этого мира, этого маленького прогретого солнцем мира, где люди жили красиво, как спелые помидоры на грядках, уже нет. И не будет".

Спасаясь от очередного обстрела, мы опять забрались в Пре-ображенский собор, который уютно устроился за широкой спи╛ной горисполкома. Эти два здания спасали друг друга. Гориспол╛ком заслонил собой собор, а церковь прятала выбиравшихся из горисполкома людей. Краем глаза я заметил, как бежавший с нами мусульманин Эдик, перекрестился.

Служители пытались замазать следы пуль. У иконы Божьей матери молились двое - пожилая женщина и юный гвардеец. Невдалеке, у алтаря, чем-то был занят отец Леонид. Узнав меня, приблизился и зашептал:

- Ничего, Ефим. Мы молимся. Наше дело - молиться. Мо╛лимся спасению души и тех, и других. За тех и других.

А я уже не мог за тех и других. Грешен.

XIII. ГЕНЕРАЛ И ЕГО АРМИЯ

Александр Лебедь

Беременная земля, невзирая ни на что, выдавливала из себя сочащиеся, уже в момент рождения перебитые пулями и оскол╛ками, плоды. Она обволакивала густым духом чернозема, пере╛мешанного с кровью. Она звенела кукурузными початками и на╛зойливо смотрела абрикосовыми зрачками. Сама земля пыталась возвратить людей к миру. Но они уже привыкли к войне.

Они уже привыкли. И те и другие. Ложились к пулемету, как будто к станку вставали в вечернюю смену. За рычагами танка - как за рычагами трактора. Пахать. Уже и не думая, ЧТО взойдет на этом поле. И к убитым стали привыкать, и к раненым. Война стала будничной работой. Убийство - отштампованной деталью машины войны.

Мальчишка-гвардеец, наигрывавший на гитаре "Поручика Го-лицына", только головой повел, когда рядом ранило товарища. Нет, не безразлично, но как-то совсем уж буднично. И продолжал напевать.

Женщина в Дубоссарах, прислушиваясь к звукам очередной вечерней канонады, залихватски улыбнулась:

- Сегодня еще ничего. Вот вчера они понатворили! И пошла загонять детей в погреб.

Это слово "понатворили", которым мы привыкли оценивать шалости детей, означало несколько разрушенных домов и два де-сятка убитых жителей.

Привыкли. Привыкли жить, умирая. Жить, убивая, И посте╛пенно начали забывать, что можно жить иначе.

Привыкли настолько, что и Бендер оказалось мало. В ночь со второго на третье июля со стороны Каушан и Кишинева выдви╛нулись новые колонны, а на гору за Кицканами, которая носит мрачное название "Суворова могила", вылезли реактивные уста╛новки "Град" и "Ураган" и уставились стволами на Тирасполь. На окраины города упали первые "Алазани". Столице Приднестро╛вья готовилась участь Бендер.

Тут открылась дверь, и к столу прошел человек в пятнистом леопардовом одеянии. Жутким взглядом, будто в глазах сидело по снайперу, оглядел комнату и сел. Все замолчали.

- Я - генерал Александр Лебедь, - низким воландовским басом объявил человек. - Я пришел вам сказать, что больше не позволю убивать. Я знаю, как это сделать. И я это сделаю.

В ночь со второго на третье июля все проснулись от чудо╛вищного грохота орудий. Ровно тридцать минут снаряды, со╛провождаемые громким эхом, пролетали над домами Тирасполя, и таяли во мраке. И через эти тридцать минут ни плацдарма на "Суворовой могиле", ни артиллерии под Варницей, ни брониро╛ванных колонн на Кишиневском направлении больше не суще╛ствовало.

В третьем часу ночи я стал названивать в штаб 14-й армии, не надеясь, естественно, что кто-то в такое время отзовется. Однако трубку взял полковник Баранов.

- Не знаю, не слыхал. - Лукавым голосом ответил Баранов на мой вопрос, кто и откуда стреляет.

- А что же вы делаете в штабе в третьем часу ночи?

- Чай пью. - Хихикнул Баранов и положил трубку.

По голосу было понятно, что все знает.

Вообще-то что-то подобное давно должно было произойти. Эта война зашла в какой-то кровавый тупик, выхода из которого уже, казалось, не было. Многочисленные комиссии и наблюдате╛ли, представители ООН и ОБСЕ, генералы и министры приезжа╛ли и уезжали ни с чем. А война продолжалась.

Поэтому, когда прошла информация, что 23 июня с инспек╛торской проверкой в 14-ю армию прибыл какой-то полковник Гусев, никто на это не обратил внимания. Подумаешь, еще один полковник. Сколько их уже было. Но этот полковник оказался каким-то настырным. На другой же день, без всякого предупреж╛дения, он нагрянул в Бендеры, где с немногочисленной охраной, состоящей из привезенных им с собой то ли десантников, то ли спецназовцев обследовал все позиции. После этого, не заезжая в Тирасполь, махнул в Дубоссары. Внимательно смотрел и слушал, был молчалив, только смотрел на всех страшными глазами.

Насколько я понимаю, еще несколько дней у полковника Гусе╛ва ушло на то, чтобы проанализировать данные военной развед╛ки, изучить молдавскую прессу, программу руководящего Мол╛давией Народного Фронта и общую ситуацию на обоих берегах Днестра. А уже 28-го, отбросив конспирацию и ни о чем не гово╛рящий псевдоним, он обернулся новым командармом 14-й армии генерал-майором Александром Лебедем.

Собрав в Тираспольском Доме Советов журналистов, он объ╛явил, что прежде, чем излагать суть своего заявления, должен сделать три оговорки:

- Первое. Официально фиксирую, что нахожусь в здравом уме, в доброй памяти. Практически здоров, и отвечаю за каждое свое слово. Второе. Хотел бы сразу отмести возможные обвине╛ния в том, что я, генерал, человек военный, вмешиваюсь в поли╛тику. Я категорически отвергаю такие обвинения и заявляю вам, что буду говорить как русский офицер, у которого есть совесть. Третье. Пресс-конференции в обычном смысле сегодня не будет. Говорить буду я, вы будете слушать, если вам это интересно, на вопросы отвечать не буду.

И сделал заявление.

"Я обращаюсь, прежде всего, к вам, первый Президент свобод-ной России Борис Николаевич Ельцин. Я обращаюсь также к пре-зидентам суверенных республик, к народам, правительствам и парламентам, ко всем, кому будет интересно меня слушать.

Товарищ главнокомандующий! Я, командующий 14-й общево-йсковой армией генерал-майор Лебедь, вам докладываю: личным расследованием установил, что на границе Приднестровской Молдавской Республики и Республики Молдова нет межнацио-нального конфликта. 39% населения Приднестровья - молдава╛не, 26% - украинцы, 24% - русские. Эти люди всегда жили между собой в мире. Здесь они родились, выросли, здесь могилы их пред╛ков. Здесь имеет место геноцид, развернутый против собствен╛ного народа. Я подтверждаю это некоторыми, повторяю, неко╛торыми фактами.

Только с приднестровской стороны, по состоянию на сегод-няшний день, количество убитых достигает 650-ти человек, ра-неных - до четырех тысяч. Подавляющее большинство убитых и раненых - до двух третей - это мирное население, это жен╛щины, старики, дети. Это не военнослужащие, не военнообязан╛ные. Это люди, не состоящие в военизированных формированиях. Если в Бендерах идет восстановление конституционного поряд╛ка, то всему мировому сообществу надлежит пересмотреть по╛нятие "оккупация".

...Я официально докладываю, что здесь, на территории При-днестровья, нет ни посткоммунистического, ни прокоммуни-стического, ни неокоммунистического, никакого другого режима. Здесь просто живут люди, которых систематически и иезуит╛ски, зверски уничтожают. Причем, уничтожают таким обра╛зом, что эсэсовцы образца 50-летней давности просто сопляки.

Военный совет армии располагает обширными кино-фото-ви- деоматериалами и готов представить их для рассмотрения лю╛бой комиссии, назначенной международным сообществом.

...Некоторые выводы. На эту благодатную землю легла тень фашизма. Я считаю, что бывшая огромная страна должна об этом знать. И должна вспомнить, чего ей стоило 47 лет назад сломать фашизму хребет. И должна пошевелить в своей истори╛ческой памяти. И должна вспомнить о том, чем оборачиваются уступки фашизму. И должна принять все меры к тому, чтобы фашисты заняли надлежащие места на столбе. Желательно на Кочиерском плацдарме, земля которого до сих пор набита оскол╛ками и каждый метр которой полит кровью освободительной ар╛мии в 1941-1945 годах.

Второе. То, что я увидел, услышал и наблюдал, дает мне мо-ральное право заявить (как бы это парадоксально, а может, и смешно не звучало - не берусь судить), что я не могу более рас-сматривать законно, подчеркиваю - законно избранного прези-дента Молдовы Снегура как президента. Да, избран законно, на волне эйфории, роста национального самосознания, самоуваже╛ния. Но вместо державного руководства организовал фашист╛ское государство, и клика у него фашистская. Министр обороны бригадный генерал, а точнее, не генерал, а людоед от ДОСААФ Косташ с вечера отмобилизовывает людей, а утром бросает их в бой, на мясо. У него фашистская клика. У меня по отношению к фашистам однозначная, четкая, вполне определенная позиция. И я хотел бы обратить на это обстоятельство внимание народа древней Молдовы. Пусть он задумается, кто им правит и куда его ведут.

Третье. Наверное, нам всем, вместе взятым жителям Земли (я манией величия не страдаю, можете зафиксировать и этот факт), должно объединить усилия в том, чтобы мы заняли впол╛не определенную позицию. Настало такое время - занять опре-деленную позицию. Пора прекратить болтаться в болоте мало-понятной, маловразумительной политики. Что же касается державы, которую я имею честь здесь представлять, могу доба-вить еще то, что хватит ходить по миру с сумой, как козлы за морковкой. Хватит. Пора за дело браться, державность блюсти. Возьмемся - у нас занимать будут.

И самое последнее. Я завершаю свое заявление тем, с чего на╛чал. Я говорил как русский офицер, у которого есть совесть. По крайней мере, я это точно знаю. Я говорил это для того, чтобы все задумались. Подчеркиваю: я сказал, а вы, товарищи-господа политики, и ты, Господин Народ, - думайте".

Из всего сказанного генералом московские телеканалы вы╛брали только фразу про "козлов" и "морковку". Все. Российская "демократическая" интеллигенция была в шоке. А российские средства массовой информации, не дожидаясь призыва Лебедя, уже давно занимали вполне определенную позицию.

В Молдавии же его просто-напросто испугались. Снегур, по-лучивший, наконец, "надежду" занять определенное место на столбе и звание фашиста, не на шутку переполошился и кинул╛ся было жаловаться в Москву. Никакое мировое сообщество уже не могло, на его взгляд, остановить страшного с виду генерала, обладавшего нечеловечески низким басом. Только Москва. Но Ельцин, хотя и сообразил уже, видимо, что выпустил из бутылки самого настоящего джинна в генеральских погонах, пока отмал╛чивался. Заявление генерала, в котором, несмотря на обтекаемую форму выражений, досталось и самому Ельцину, стало неожи╛данной сенсацией. Его обсуждали СМИ всего мира. И Ельцин пока не вмешивался.

А тем временем весь политотдел 14-й армии и целая бригада армейских журналистов под руководством полковника Баранова были заняты тем, что рассылали заметки в кишиневскую прессу от имени жителей Приднестровья. В этих заметках Лебедя рисо╛вали такими людоедскими красками, что, наверное, и мертвые перепугались, не то что Снегур. Снегур, правда, пытался хорохо-риться и даже сам чем-то там угрожал Лебедю, но, тем не менее, спешно уволил с должности "людоеда от ДОСААФ" Косташа. Генерал сам создавал себе образ непреклонного, решительного и жестокого вояки. Но при этом еще - независимого в своих суж-дениях и поступках. Это и казалось самым страшным, в частно╛сти, для московской элиты. Сегодня он наведет свой порядок в Приднестровье и Молдавии, - рассуждала она, - а завтра при╛едет в Москву. И что тогда будет? Новый диктатор?

Александр Иванович, может быть, и сам того не желая, напу╛гал не только молдавских лидеров, но и российских.

На следующий день после нашумевшего выступления я сидел в штабе армии, в маленькой комнате, куда вела дверь из его ка╛бинета и куда дневальный доставил чай и кофе. Лебедь, вопреки утверждениям недоброжелателей, любил пить именно кофе.

Пока генерал выслушивал какое-то донесение от начальни╛ка Тираспольского гарнизона полковника Михаила Бергмана, я оглядывался по сторонам. Сразу бросилось в глаза, что на столе стоит бюст Владимира Высоцкого, что сам кабинет обставлен аб-солютно казенным образом, как это и положено кабинету коман-дарма, а вот маленькая комнатка отдыха за ним уже вполне опре-деленно несла на себе печать характера и пристрастий хозяина. Добил меня раскрытый на журнальном столике том Платона, со-вершенно не вязавшийся ни с внешним обликом генерала, ни с созданным ему образом.

Когда Бергман ушел, Лебедь, кивнув на дверь, вдруг неожи╛данно высказался:

- Первый раз вижу такого "отмороженного" еврея. Пред-ставляешь, берет двух казаков за шиворот, приподнимает, стука╛ет лбами и укладывает штабелем. Потом следующих. Абсолютно "отмороженный". И ничего с ним сделать не могут - летящий лом не остановить.

- А почему у вас на столе бюст Высоцкого? - Поинтересо╛вался я. - Не Кутузова или Суворова, как положено генералу, а Высоцкого?

- Потому что Высоцкий - наш человек. - Не задумываясь, ответил генерал. - Я так чувствую.

Меня поразила его страсть разговаривать афоризмами и про╛чими прибаутками. Казалось, они у него припасены на все случаи жизни. Еще одну его особенность я открыл позже, когда рабо╛тал над интервью. Чуть ли не первый раз в моей журналистской практике, мне, литературному обозревателю и публицисту, рабо╛тавшему, в основном, с писателями, не пришлось ничего править, не пришлось переводить устную речь в письменную. Он говорил, как пишут - точно выверенными и уже как будто отредактиро╛ванными фразами.

- Прошел слух, будто вы высказываетесь за смену правитель-ства. Но ведь Россия - в критическом состоянии, а коней, как известно, на переправе не меняют.

- Кто этот слух пустил, - отрезал Лебедь, - тот пусть за него и отвечает. Я такого не говорил. А что касается коней... Да, коней не меняют, а ослов надо менять. Обязательно. Потому что глу╛пость - это не отсутствие ума. Это ум такой. И что нам с этим умом делать прикажете?

- Но ведь у нас нынче демократия. Лидеров выбирают.

- Конечно, Гитлера тоже выбрали. И Снегура выбрали. А он оказался фашистом. Самым настоящим. С фашистской програм╛мой. С кровожадной кликой. И что теперь? Четыре года ждать новых выборов? Да он за это время столько крови прольет, что и в выборах некому будет участвовать.

- Вот поэтому и говорят, что вы не демократ.

- А я и не могу быть демократом. Я - генерал. А генерал-де-мократ - это то же самое, что еврей-оленевод.

- Не боитесь мести со стороны Снегура? Он вроде грозился поступить с вами не самым лучшим образом.

- Последним смеется тот, кто стреляет первым.

И Лебедь выстрелил. Не первым, конечно. По местам дисло╛кации 14-й армии стреляли давно и неоднократно. Но его вы╛стрел был первым ответным. Приведенная в считанные часы в порядок тяжелая артиллерия била прямо с Тираспольского по╛лигона. Над скоплениями молдавских войск повисли вертоле╛ты-наводчики, которые корректировали стрельбу. Кицканский плацдарм на "Суворовой могиле" был разнесен вдребезги. Кло╛чья летели от Кошницкого "мешка" и от формирований в Вар╛нице, которые все еще угрожали нападением российским воен╛нослужащим, дислоцированным в Бендерской крепости. После этого ночного кошмара обстрелы приднестровских населенных пунктов реактивными снарядами больше не возобновлялись. Это было первое и единственное вмешательство 14-й армии в войну.

Своеобразный юмор, видимо, семейная черта Лебедей. По Приднестровью ходила история, связанная с братом Александра Ивановича - полковником Алексеем Лебедем, который коман╛довал дислоцированным в Кишиневе отдельным десантным пол╛ком. Командовал, естественно, до тех пор, пока полк приказом из Москвы не передали Молдавии. Так вот, рассказывали, что то ли Косташ, то ли Анточ (точно не помню) вызвал Алексея Лебедя к себе и велел в течение двенадцати часов убраться из Кишинева.

- А если не уберусь? - Спросил полковник.

- Тогда мы вас арестуем.

- Согласен. - Ответил Алексей Иванович. - Предлагаю за-ключить пари на то, кто кого в течение этого времени арестует первым.

Кишинев оставил его в покое. Убираться велела Москва.

Безусловно, Александр Лебедь был неординарным человеком. Но хорошо образованный в военном отношении, он явно страдал пробелами в знании сферы гуманитарной. Понимая это, учился жадно, буквально на бегу. При этом не терпел, когда его поучали или делали замечания. В конце августа 1996-го, в Хасавюрте, где он вел переговоры с Асланом Масхадовым, один из присутство╛вавших при этом иностранных наблюдателей все время пытался поучать, то и дело влезая в диалог переговорщиков.

- Тебя зачем сюда прислали? - Вышел из себя Лебедь.

- Наблюдать.

- Так сядь в углу и наблюдай. Но тихо.

Но если ему подсказывали тактично, как бы незаметно - при-нимал. В том же 1996 году, когда Лебедь возглавлял Совет Без-опасности России, он вдруг ни с того, ни с сего, прямо на пресс- конференции, напал на мормонов. И на что ему те мормоны сдались? Не иначе, кто-то подсказал. Я тогда пришел к нему на Старую площадь и молча положил на стол краткие разработки по гуманитарным проблемам, в которых немало места было отве╛дено религиям. А уже на очередной пресс-конференции слышу: щеголяет наизусть целыми страницами.

Говорят, короля делает свита. Но этот король делал себя сам. Похоже, он не очень хорошо разбирался в людях. А потому окру╛жал себя, в основном, военными. Этот контингент он знал получ╛ше. Но и тут частенько ошибался. Предавали его неоднократно. И эта свита, скорее, губила короля.

К политике Лебедя подтолкнули политики. Те безответствен╛ные и трусливые политики, которые без письменного приказа по╛сылали его гасить межнациональные пожары в Баку и Тбилиси, чтобы потом на него же свалить все возможные негативные по╛следствия. Те политики, которые пытались манипулировать им в августе 1991-го, то посылая вместе с танками на защиту Верхов╛ного Совета РСФСР, то требуя этот же Верховный Совет штурмо╛вать. Он просто вынужден был стать политиком, вынужден был принимать самостоятельные решения и учиться разговаривать с массами народа. Когда в 1989 году тбилисская газета "Заря Восто╛ка" напечатала душещипательную историю о том, как десантник два километра бежал за какой-то старушкой и зарубил ее сапер╛ной лопаткой, Лебедь спокойно вышел к бушующей толпе.

- У меня есть к вам три вопроса. - Сказал генерал. - Вопрос первый: будем кричать или разговаривать? Если кричать, то раз-говора не будет. Вопрос второй: что это была за старушка, кото╛рая умудрилась пробежать два километра, убегая от десантника? И вопрос третий: что это был за десантник, который два киломе╛тра не мог догнать старушку?

И в толпе раздался смех. Инцидент был исчерпан.

Но в политике, особенно на первых порах, он был утопистом. Отсюда и любовь к Платону. Политика для Лебедя была лишь средством для того, чтобы воплотить в жизнь идеи, близкие к идеям этого философа. Александр Иванович искренне полагал, что, если постараться всем миром, то можно довольно быстро построить правильное и справедливое государство. Поэтому, когда закончились боевые действия, довольно быстро рассо╛рился с руководителями Приднестровья. Уж не знаю, можно ли было в сжатые сроки построить платоновскую утопию в отдель╛но взятом Приднестровье, но генерал думал, что можно. И нуж╛но. И считал, что руководители республики все делают не так. Они, действительно, многое делали не так. Но иначе, видимо, не умели.

Когда Лебедь, действительно, попал в большую политику, за╛нял на президентских выборах 1996 года третье место и стал се╛кретарем Совета Безопасности России, то на первых порах был просто шокирован нравами, царящими в коридорах власти. Мне иногда доводилось бывать у него в кабинете на Старой площади. И я видел, что он мечется в этом кабинете, как в золотой клет╛ке, лишенный информации и возможности хоть что-нибудь де╛лать. Чиновником ведь он был никаким. Поэтому, когда Ельцин поручил ему устанавливать мир с Чечней, он, наконец, попал в родную стихию. Он был абсолютно убежден, что воевать больше нельзя.

- Мы пережили в двадцатом веке две мировые войны, - втолковывал он своим оппонентам, - плюс войну гражданскую, революцию, расказачивание, раскулачивание, репрессии. Мы по-теряли огромное количество людей. Мы не страна, а сплошная демографическая дыра. Нам просто нельзя больше драться. У нас не хватит генофонда, чтобы восстановиться.

В этом Лебедь был абсолютно прав. А приехав в Чечню и уви╛дев разворованную, проданную и перепроданную, многократно обманутую армию, он еще больше убедился в своей правоте. И заключил мир, совершив при этом чудовищную ошибку: он за╛был о многих сотнях российских солдат, находящихся в плену, в рабстве. Этого ему, конечно, не простили, позабыв, что заключе╛ние такого мира было продиктовано ему ельцинским окружени╛ем. Затем его в политику и брали, чтобы опять "подставить".

Приднестровцы влюблялись в него десятками, сотнями ты╛сяч. От мала до велика. Мужчины и женщины. От него исходи╛ла огромная притягательная сила. Да что там приднестровцы! В него влюбились даже чеченцы. В 1996 году, когда мне довелось несколько раз летать с генералом в Чечню, я видел, как они на него смотрели. Я слышал, как в Хасавюрте, сразу после подпи╛сания мирного соглашения, толпа чеченцев-акинцев на площади орала: "Лебедю - Аллах акбар!"

И все-таки не он, прибывший на берега Днестра уже после бендерского погрома, вел приднестровско-молдавскую войну. Не он ее и остановил. Просто он поставил эффектную точку. Вся тя╛жесть войны легла на плечи приднестровских ополченцев, гвар╛дейцев, казаков. Она легла на плечи всего населения, которое не пожелало сдаться на милость национализму. И оно же эту войну остановило - своей отчаянной обороной, своей упрямой жерт╛венностью. Приднестровцам, в отличие от молдавской армии, было абсолютно ясно, за что они воюют - за свои дома, за своих детей, за свой собственный мир. Им не нужна была идеология. Молдавская армия же тотально обрабатывалась пропагандой.

Но пропаганда долго не живет. И наспех призванные и брошен╛ные в бой солдаты плохо понимали, зачем им нужен левый берег. А когда приднестровские формирования научились воевать и перехватили инициативу, молдавская армия была парализована массовым дезертирством. Все эти факторы со временем войну и остановили. А не политики. И не Лебедь.

Но когда летом 1992-го офицеры 14-й армии заявили, что, если им и дальше будут запрещать защищать себя, они перейдут на службу в приднестровские формирования, в Москве, нако╛нец, поняли, что нужно спасать армию для России. Впрочем, не столько, как позже выяснится, армию, сколько вооружение и не╛сметное количество боеприпасов, завезенных сюда после выво╛да войск из Германии, Венгрии и Польши. Неткачев к этой роли был не пригоден. Ему в Приднестровье никто не верил. Поэтому Неткачева уволили и прислали Лебедя. Своими смелыми выска╛зываниями и провозглашенным "вооруженным нейтралитетом" Лебедь вернул доверие к армии и к России. Он привел подраз╛деления в боевую готовность и доказал, что в случае чего готов применить силу. В результате Лебедю удалось сохранить армию за Россией. А позже, когда в Москве уже был все-таки подписан, наконец, мирный договор, Лебедь профессионально развел про╛тивостоящие формирования и до подхода миротворческих сил поставил между ними подразделения 14-армии.

Но все это не означает, что генерал просто слепо выполнял приказ из Москвы. Просто в тот момент интересы российско╛го генерального штаба и устремления самого Лебедя совпали. Позже, в 1995-м, когда тогдашний министр обороны России Павел Грачев потребует приступить к выводу российской ар╛мии из Приднестровья, Лебедь откажется выполнять приказ. И его уволят. И тысячи приднестровских женщин не захотят его выпускать. Они устелят своими телами взлетную полосу Тира╛спольского военного аэродрома, на которую должен был сесть самолет прибывающего на замену Лебедю генерала Валерия Евневича - того самого, кстати, который командовал танка╛ми, стрелявшими осенью 1993-го по российскому Верховному Совету. Но что могут сделать женщины? Их обманут, и генерал улетит в Москву, в большую политику. А там уже не раз обманут самого Лебедя. Потому что, несмотря на свой внушительный вид, он все-таки не был политиком. Он был романтиком этот генерал. И не зря люди все ему прощали. И любили. Политиков ведь у нас не любят.

XIV. "ПО ПЛОДАМ ИХ УЗНАЕТЕ ИХ..."

Одесса

Я собирался проводить Мэри до украинской границы, но уже по дороге передумал - решил доехать до Одессы, глянуть на море, а потом уж возвращаться назад. К тому же я вызвался по╛мочь двум старикам и их маленьким внучкам выбраться из Одес╛сы в Москву

Украинская граница ощетинилась всерьез. Вдоль шоссе в на╛спех вырытых капонирах затаились бронетранспортеры. Стволы уставились в сторону Тирасполя. То есть в сторону нескончаемой вереницы беженцев, которые уходили на Украину кто в чем был. Границу, в основном, пересекали пешком, надеясь занять место в автобусе уже где-нибудь в Кучургане. К тому же от Раздельной до Одессы ходили пригородные поезда. Но туда еще нужно было до-браться, нужно было выстоять огромную очередь на пропускном пункте, который пока еще никак не был приспособлен ни к тамо-женному досмотру, ни к паспортному контролю. Люди жарились на солнце часами.

Украина, точнее ее руководство, в тот момент явно испуга╛лось Приднестровья и подчеркнуто дистанцировалось от него. Когда террористы из группы "Бужор", взрывая промышленные объекты на территории ПМР, увлеклись и подорвали опоры ли╛нии электропередач Одесса - Каменец-Подольский - Могилев, претензии были высказаны Игорю Смирнову. Когда бронетран-спортеры молдавской армии, заблудившись под Дубоссарами, забрались в Одесскую область, протест последовал в адрес Тира-споля. Когда молдавские МИГи, отбомбившись над Парканами, совершали вираж где-то в районе Ближнего Хутора, они, что аб-солютно естественно, пересекли воздушное пространство Укра╛ины. Военная авиация в небе над Приднестровьем - нонсенс. Не успеваешь взлететь - ты уже за границей. Но протест, как легко догадаться, был опять адресован приднестровцам.

Чего боялась Украина? Да того же, чего и Россия - прецеден╛та. Бездумно, без учета исторических границ и национального состава территорий расчленив страну, Ельцин и Кравчук обра╛зовали десятки взрывоопасных регионов, во многих из которых потом вспыхнули военные действия. На Украине войны не было, но опасность конфликтов была. Потому что в ее составе оказа╛лись приобретенные еще в сталинские времена куски Венгрии, Польши, Словакии, Румынии. В ее составе были русскоязычный Восток и спорный Крым. Наконец в ее составе была бывшая Но╛вороссия с Одессой во главе - плоть от плоти Приднестровья.

Поэтому Украина испугалась, а Одесса - нет. Одесса, не счи-таясь с потерями курортного сезона, расселяла приднестровских беженцев в санаториях и домах отдыха. Отдавала им под ночлег пансионаты, школы и клубы. Одесса их кормила, как могла, по╛тому что большинство добиралось сюда без средств к существо╛ванию. Но беженцы прибывали и прибывали.

Вокзал и все прилегающие к нему скверы были забиты людь╛ми. Сидели и лежали прямо на траве, благо лето было жаркое. Не то что подойти к кассам - войти в само здание вокзала было проблемой. Мое удостоверение корреспондента "Литературной газеты" никакого впечатления уже не производило. Я - пред╛ставитель иностранного государства. Что делать? Кинулся к бра╛тьям-журналистам. Знал, что где-то в "Вечерней Одессе" работа╛ет давняя знакомая - поэтесса Оля Ильницкая. Но Олю я там не нашел. Зато познакомился с Женей Волокиным, который тут же подключился к нашим проблемам. Женя знал, что нужно делать. Отдав моим подопечным беженцам свою квартиру, он поднял на ноги весь свой отдел, обзвонил всех знакомых. Но и это не по╛могло. Билеты на Москву были проданы чуть не на месяц вперед.

На Дерибасовской наткнулись на пункт записи добровольцев. Угрюмый мужик, сидя за столиком на табуретке, записывал же-лающих отправиться на помощь Приднестровью.

- Вы из Тирасполя? - Спросил я его.

- Шо, если я уже живу на Тираспольской, так я похож на че-ловека из Тирасполя? - Как и положено одесситу ответил он во-просом на вопрос. - Шо, уже по мне не видно одессита?

- Да нет, видно. - Поспешил я оправдаться. - Просто инте-ресно.

- А шо интересно? Сегодня румыны там, а завтра они будут тут. Или мы их здесь не видели во время войны? А Тирасполь - это же Тирасполь. Что ни говори.

Все было ясно. Одесса временно вспомнила свою причаст╛ность к искусственно отрезанному от нее новороссийскому со╛брату.

За столиком в редакционной столовой Женя рассказал, что какие-то люди, приехавшие с Западной Украины, пытаются от╛крыть при Одесском университете факультет по изучению вне╛земного происхождения украинской нации. Пока, правда, не от╛крыли и, скорее всего, не откроют, потому что в Одессе нет таких специалистов.

Я догадался проникнуть на вокзал со стороны ресторана. Вы-числил, что у беженцев нет денег, и вряд ли они там обедают. И точно. Ресторан оказался пуст. По-одесски солидная женщина- администратор вдруг уставилась на мою грудь, зашелестела губа╛ми и, радостно оскалившись, произнесла:

- Лица не увидать!

- Что?

- Лицом к лицу лица не увидать! - Произнесла она, как па╛роль.

И тут я вспомнил, что на моей зеленой, вылинявшей на при-днестровском солнце майке, по-английски написано: "Face to face". Лицом к лицу.

- Большое видится на расстояньи. - С удовольствием поды-грал я поклоннице Сергея Есенина.

Минут через тридцать у меня уже были два билета в общий ва╛гон до Москвы. На четверых. Сунул проводнику какую-то смесь из российских рублей и украинских купонов и тот пристроил де╛тей на верхней полке. Одесса есть Одесса.

Опускался вечер. До самолета, которым улетала Мэри, остава╛лась целая ночь. Нужно было искать ночлег. И мы приняли при╛глашение случайно встреченного тут же, на вокзале, знакомого тираспольчанина отправиться к его родственникам на дачу в Ар-кадию. Дача оказалась забита теми же беженцами. Спать можно было только на траве. Да и оставаться среди горестных лиц не хотелось.

Отправились на пляж. Ночной песок тоже усеян был спящими людьми. Изредка всхлипывали во тьме дети. Отовсюду раздавал╛ся тихий неразборчивый говор - будто море разговаривало с пе╛ском. Отойдя метров на двести, мы уселись на берегу.

- Что же будет дальше? - Спросила Мэри.

- Не знаю. Воевать, конечно, устанут. Но что потом?

- Но ведь у них была какая-то цель?

- Да какая цель? Цели вообще не бывает. Ее придумывают люди, потом добиваются чего-нибудь прямо противоположного и задним числом объявляют, что именно этого и хотели достичь.

- Читай дальше. - Попросила Мэри. И я прочел наизусть.

"Итак, по плодам их узнаете их". Слова политиков, искусно разукрашенные под плоды смоковницы, опали с ржавых металли-ческих веток. Говорили о добре, и посеяли ненависть. Говорили о любви, и усеяли поле трупами себе подобных. Говорили о милосер-дии, и полили лозу слезами матерей и вдов. И это на земле, где не собраны были еще все гильзы, не обезврежены все мины прошлой войны. На земле, где памятны еще многим ужасы немецко-румын-ской оккупации, где так и не успели поставить памятники над многими "маленькими" бабьими ярами, где готовы были вытер╛петь все - лишь бы не было войны.

Но что-то же вновь произошло с нами, если красивые слова, сказанные с трибун парламентов, швыряют в кровавую пасть смерти тысячи невинных. Если культ нации заставляет хладно-кровно наводить ствол снайперской винтовки на подбирающих наши гильзы детей. Наводить именем каких-то высших инте╛ресов, именем запутанной донельзя истории, именем благородной мести, а то и именем Бога.

Трагедия Бендер - плод чванливой, дилетантской политики и воинствующего национализма. Это плод комплекса националь╛ной неполноценности, вызванной не только десятилетиями то-талитарного давления, но и чрезмерной, больной революционно╛стью людей, которые пожелали все изменить в один день. Это плод нелюбви и нетерпимости. Это необольшевизм, граничащий с нацизмом. Это старые "мученики догмата", состряпавшие из демократии новую идеологию, новый фетиш, и не пожелавшие по- нятъ, что в Приднестровье живут просто люди, которых нельзя убивать.

Трупный смрад над расстрелянными городами и селами, тыся╛чи убитых и изувеченных, десятки тысяч оставшихся без крова и сотни тысяч глоток, зовущих к кровавому отмщению - вот они, ваши плоды. Вы узнаете себя по ним?"

- Так чем же все закончится? - Еще раз спросила Мэри.

- Наверное, тем же, чем начиналось - Диким полем.

Безумие

Просыпаюсь от дикого хохота и выскакиваю на улицу. У крыльца - машина "скорой помощи". Вытаскивают носилки. На них - животом вниз - корчится один из журналистов. Двое других умирают от смеха.

- Что случилось?

- Мы вот увернулись, - объясняет, а сам буквально давит╛ся, - а он, - опять сгибается от хохота, - он зад выставил.

- И что?

- Осколок прямо в зад и попал.

Вот смеху-то. Человеку больно. Корчится, побледнел весь. Остальные смеются.

Безумный смех войны.

Вот еще. Двоих под Дубоссарами любовь обуяла. Сошли с до-роги за кустик.

- Юмор-то в чем?

- Как в чем? Вдоль дороги минное поле было.

- И чем кончилось?

- Все ему поотрывало.

И опять дикий хохот.

А еще смешно было: два пьяных казака Сашу Какоткина к стенке поставили - расстреливать. Спецназ вовремя вмешался. Саша очень весело рассказывал об этом. Смеялись.

А между тем было не до смеха. В Бендерах пулями пробили ре-зервуары со сжиженным газом, и газ начал растекаться по земле. До чудовищного взрыва, способного снести с лица земли остатки Бендер оставались, может быть, минуты. Спасли солдаты сапер╛ного батальона. Но в городе было еще множество мест складиро╛вания отравляющих веществ. А обстрелы не прекращались.

Плотина Дубоссарской ГЭС находилась на грани прорыва. Ра-бочие едва успевали латать пробоины. А инженеры уже все по-считали: если хранящиеся в водохранилище 465 миллионов ку-бометров воды хлынут вниз по руслу Днестра, волна достигнет двадцати метров. И она снесет 31 населенный пункт на правом берегу и 26 - на левом. Но обстрелы не прекращались.

Более того, к правому берегу подтягивались новые силы. Во╛енная разведка установила, что на Кошницкий и Кочиерский плацдармы срочно перебрасываются артиллерийские системы большой мощности с целью обстрела не только Дубоссар, но и Тирасполя и Бендер. На Маркулештский аэродром под Бельцами доставлены 32 румынских летчика-добровольца, а вместе с ними десяток МИГ-25 - это к уже базирующимся там МИГ-29. В Буль- боках (в пятидесяти километрах от Кишинева) сформирован от╛ряд специального назначения - экипажи БМП и БМД укомплек╛тованы румынскими офицерами. Увеличился приток снайперов. Как утверждала та же военная разведка, почти все они прибыва╛ли из Литвы и Латвии.

Единственное, что утешало - молдавская армия все мень╛ше хотела воевать. Она не понимала, зачем воюет. Крестьяне, одетые в военную форму, с тоской смотрели на уничтоженные

виноградники и фруктовые сады. На Дубоссарском фронте ко-мандиры подразделений пытались договориться о прекращении огня, не дожидаясь указаний сверху. А после Бендерского пора╛жения молдавскую армию поразил вирус дезертирства. Солдаты бежали с позиций. Снегуру теперь требовались наемники или бескорыстная помощь Румынии. Денег на наемников не было. А помощь из Румынии шла. На полигон под Каушанами прибыли новые танки. Безумие продолжалось.

Во время наездов в Москву, я обнаружил, что перестал по╛нимать своих коллег и друзей. А они - меня. Все с пеной у рта доказывали, что Приднестровье нужно уничтожить как осколок империализма и оплот коммунизма.

- А как же люди? - Вопрошал я растерянно.

В ответ меня презрительно именовали "патриотом" и даже "антисемитом". Я смеялся. И смех мой был, наверное, тоже без-умным, завезенным оттуда, из приднестровских окопов. Я гор╛дился в те дни израильтянами, которые все поняли и вывозили приднестровских евреев (и их нееврейских родственников) пря╛мо из-под обстрелов, сажали в самолеты без виз и документов и отправляли к Средиземному морю. Спасали своих. Россия и Украина своих предали.

Люди были неинтересны. Их вообще не было. Ни изнасило╛ванных девочек, ни распятых на деревьях мальчиков, ни воющих на похоронах несчастных приднестровских баб, ни утопленных в крови Бендер, ни разнесенных снарядами церквей и синагог, школ, детских садов, больниц. Не было. Ничего не было. Была новая идеология, в которой опять не было места человеку. Ли╛беральная интеллигенция изменила собственному либерализму. Она призывала не думать о государстве, а думать о людях. В ре╛зультате - вместе с водой выплеснула ребенка. И не одного - тысячи и тысячи детей.

"Дорогой Мартин.

В своем письме ты задаешь мне много вопросов, на которые я не могу ответить. Извини. Тем не менее, я благодарен тебе за до╛брое пожелание, чтобы наша жизнь поскорее наладилась и стала хотя бы такой, как у вас в Швейцарии. Я постараюсь.

Я очень обеспокоен поведением Мэри. Что случилось? Ты пи-шешь, что она вдруг стала избегать ваше милое общество, зам-кнулась в себе, а потом и пропала вовсе. Это очень меня печалит. Пожалуйста, позаботься о ней.

Да, Мартин, у наших интеллектуалов теперь новое развлече╛ние. Во всех газетах и журналах спорят о том, выпали ли мы из цивилизации, а если выпали, то куда и как надолго. Все сходят╛ся на том, что все-таки выпали, и надо туда вернуться. Скажу тебе честно, дорогой Мартин, ничего в этих спорах не понимаю. Я не понимаю, куда и откуда выпал. Хотя, конечно, вполне осоз╛наю, что у нас многое не так, как у вас. Даже наоборот. Ты, на╛пример, как известно, любишь наших писателей и подозрительно относишься к нашим военным. А я теперь - наоборот. Потому что писатели разжигают войну, а военные ее гасят. Ты осужда╛ешь наше пьянство и выступаешь за трезвость и практичность. А я теперь думаю, что, может быть, лучше быть пьяным без╛дельником, чем трезвым и практичным убийцей. Ты говоришь о необходимости здоровой политики. Мартин! Политика не быва╛ет здоровой! Мир в руках у политиков - это мир обреченных. Им ничего нельзя доверять. И тем более - судьбы людей.

Моя цивилизация, Мартин, - это Пушкин и Мандельштам, Блок и Ахматова. Моя цивилизация - Чехов и Толстой, Певи- тан и Шагал. Моя цивилизация - это добро и зло нараспашку, слитые воедино, как и быть должно. Это щемящая музыка - от молдавской и еврейской до грузинской и русской. Это февральский снег. Это побагровевшая на свежих утренниках рябина. Это Ие- вский проспект и Арбат, Дерибасовская и тираспольские набе-режные. Это Волга и Днестр. И я из этой цивилизации никуда не выпадал, Мартин. А современные телефоны, автомобили, отели, биржи, унитазы - это не цивилизация. Современное оружие - с лазерным наведением, сплошь компьютерное - не цивилизация. Видел бы ты, как "цивилизованно" оно стирает с лица земли це╛лые города. Это не цивилизация. Это - безумие.

Впрочем, не будем об этом. Всего тебе доброго. Ефим".

Мост

Я почти украл машину местного телевидения вместе с шо╛фером и помчался следом за удаляющейся колонной. Уже за пределами Тирасполя, на шоссе, мы стали колонну нагонять, но из последнего автомобиля с охраной высунулся ствол авто╛мата и уставился на нас. Мы отстали. Потом опять приблизи╛лись. Опять автомат. А из машины прикрытия вдруг показался объектив телекамеры - Витька Седов, оператор французской "Антенн-2", вовсю снимал наши потуги. Нагнали колонну уже в Григориополе.

Позже, в Москве, Седов показал мне кадры, снятые в этот день. Разрушенная снарядом Григориопольская школа. Дымящийся детский сад "Колокольчик" в Дубоссарах. Развороченные снаря╛дами жилые дома. Озабоченные гвардейцы на Кошницком разъ╛езде. О чем-то беседующие в сторонке Смирнов и Лебедь. Пыль объездной дороги. Непроницаемые лица членов миссии ООН. То тут, то там мелькающая моя собственная физиономия. Я по╛просил остановить кадр и внимательно вгляделся в собственное изображение - я себя не узнавал. Это был я и не я. Весь в пыли, в почти потерявшей цвет зеленой майке и с чужими, "немосков╛скими", глазами - напряженно прищуренными, жесткими, вы╛линявшими. Это не мог быть я.

Миссия ООН требовала доказательств, хотя доказательства вопили из каждого разрушенного дома, из каждой свежей моги╛лы. Предоставленные в кабинете Финагина документы и фото╛графии в расчет не принимались. Орущие, умоляющие спасти их бабы на дубоссарской площади у горсовета - тоже. Не успели выйти на улицу - начался минометный обстрел города. Миссия ООН спряталась в подвале. Мы остались на поверхности. При╛выкли. Когда обстрел закончился, миссия вылезла с хмурыми ли╛цами. Комментировать ничего не стали. Потребовали охрану и уехали по той же объездной дороге, недовольные тем, что опять придется глотать пыль. Пыль в расчет принималась.

Я спустился в столовую. Здесь кормили всех подряд - опол-ченцев, журналистов, случайно забредших. Бесплатно. В насту-пающих сумерках, прячась за стенами, женщины продавали уце-левшую клубнику с огорода. Почти бесплатно. Саша Порожан позвал к себе ночевать. Отказался. Пошел в покореженную сна╛рядом гостиницу "Днестровский сад". На жесткой койке никак поначалу не спалось. Потом забылся, и тут же явились видения.

По Рейну плыл подбитый паром с горящим на нем бронетран-спортером. Раненые солдаты из последних сил держались за трос, но силы покидали их, и солдаты, оставляя кровавые пятна, ухо╛дили под воду. Мартин плотнее закрывал окно, чтобы в комнату не проник трупный запах с разбомбленной "Рыночной площа╛ди", на которой валялись вперемешку люди и апельсины. А мы с Мэри сидели в уютном бендерском уличном кафе, удивлен╛но смотрели на экран телевизора, на котором мелькали все эти швейцарские ужасы, и я, между делом, обучал ее правильному русскому "р".

Потом подошел туристский автобус, и мы отправились на экс-курсию по Дубоссарскому шоссе. По обочинам дороги во множе╛стве белели мраморные изваяния, и среди них - пионер в каске. Когда подъехали поближе, я узнал в пионере гвардейца Олега. Он заговорщицки подмигнул. Лысый гид, представившись сотруд╛ником миссии ООН, занудно рассказывал о том, что происходит за окнами. Но ничего из того, что он рассказывал, там не проис╛ходило. Все было наоборот. Я хотел об этом закричать, но голос, как всегда исчез. Потом на шоссе выполз странный неуклюжий бронетранспортер с надписью на броне: "Не убий!" Из люка вы╛сунулся генерал Лебедь и страшным басом закричал: "Вначале было время!"

От этого голоса я и проснулся. Рядом никого не было. Стал вспоминать: "Вначале было время. Время было у нас. И время было мы. Мы текли, как Днестр, медленно и величаво..."

Осколки. - Сказал я сам себе. - Одни осколки.

В окно заглядывал робкий еще рассвет. Закрыв глаза, я попы╛тался заснуть опять. Поворочался, но не смог. Бессонница одоле╛ла.

Тогда я положил в сумку маленький термос и два оставшихся бутерброда, напялил мятую ветровку и вышел на улицу. Пройдя несколько кварталов по настороженно притихшим Дубоссарам, вышел к Днестру. Пока не стреляли.

Измученный Днестр, шипя и завихряясь, срывался с плотины и несся к полувзорванному мосту, когда-то соединявшему, а те╛перь разъединявшему Приднестровье и Молдавию. Мост взор╛вали приднестровцы, когда поняли, что иначе набегов с правого берега не избежать. И теперь берега соединялись только полетом пуль. Но пока не стреляли.

Меня никто не остановил, когда я проходил посты. Левый бе╛рег держал мост под прицелом. Правый берег - тоже. Пройдя самодельные чугунные дзоты и перебравшись через выворочен╛ные взрывом камни и куски асфальта, я приблизился к середине моста. Я уже физически чувствовал, что стал мишенью для тех и других. Но мне обязательно нужно было встать посередине.

Было страшно. Сердце стучало, как пулеметная очередь, а ноги деревенели. Но было очень важно встать посередине.

Я уселся на металлические перила. Не стреляли. Достав тер╛мос, налил в крышку кофе. Не стреляли. Рука немного дрожала, и кофе проливался в Днестр.

Но пока не стреляли.

НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЕ

(ВМЕСТО ЭПИЛОГА)

Мирный договор был подписан 21 июля 1992 года при посред-ничестве России, и с тех пор, действительно, больше не стреляли. Зато еще лет пять постреливали глазами странного вида дамочки в вагонах московского метро:

- Лю-юди добри! Мы сами беженцы с Бендер. По-оможите Христа ради!

На вопрос, в каком районе города они жили до войны, не отве╛чали - бежали от меня подальше. И я этому нисколько не удив╛лялся, потому что знал: приднестровцы никогда не просят. Тогда, по крайней мере, не просили. В самое тяжелое время, когда, каза╛лось, вся Москва христарадничала, на улицах приднестровских городов я не встретил ни одного человека, просящего милосты╛ню. Здесь это было не принято. Стыдно. Здесь принято было ра╛ботать. И они работали. Уже к поздней осени жилые дома были восстановлены, воронки зарыты, изувеченные дороги покрыты асфальтом, города приняли свой обычный вид, и война ушла в прошлое. Война ушла в прошлое, оставив после себя свежие мо╛гилы, вдов и сирот. Приднестровцы хоронили своих на мемориа╛лах, рядом с теми, кто пал в Великую Отечественную. И молодо╛жены теперь из церкви приезжают прямо сюда. И стоят, склонив головы, словно давая клятву не забыть всего произошедшего и завещать это же своим детям.

В Молдавии таких мемориалов нет. Молдавия вообще не лю╛бит говорить о своих жертвах в этой войне. Их количество она так и не назвала, скрывает по сей день. Она бы скрыла и саму войну, но еще несколько лет о ней регулярно напоминали бывшие во╛лонтеры, митинговавшие у того же многострадального памятни╛ка Штефану чел Маре и требовавшие выплатить им обещанные за их подвиги деньги. Приднестровцы, как не трудно догадаться, денег не требовали. Они воевали совсем за другое. И победили. Если вообще можно говорить о победе в кровавой междоусоби╛це, за которую заплачено столькими жизнями.

Да, война ушла в прошлое. Больше не стреляют. Но мир здесь так и не наступил. Ни войны, ни мира. И множество вопросов, которые остаются по сей день, несмотря на то, что прошло уже тринадцать лет. Впрочем, что такое тринадцать лет в бездонном сосуде истории?

Эта история явила миру лица людей, с палками и прутьями идущих на пулеметы. Эта история показала безоружных дубос- сарцев на мосту и на Большом Фонтане, стоявших насмерть под автоматными очередями. Она швырнула к ногам ослепшего и оглохшего человечества заваленные трупами Бендеры. Но она не пожелала внятно ответить на вопрос: за что они погибли? За какую идею? Кто сумел толкнуть этих людей практически на са-моубийство? Ведь ясно было, что никакая власть, никакая поли╛тика на это не способны! Ради какой зримой цели принесены эти жертвы? Причем, принесены без тени сомнения.

Боюсь, что умом этого не понимали и сами приднестровцы. Это было так называемое "коллективное бессознательное" в дей╛ствии. Сработала - через 200 лет! - заложенная в эту террито╛рию историко-идеологическая программа.

Когда российские войска после серии сражений с Османской Портой во второй половине XVIII века встали по линии Днестра, присоединив к себе земли между Днестром и Бугом, они тем са╛мым оформили целостность цивилизационного пространства восточных славян в рамках единого государства. И именно тогда на Приднестровье как бы была возложена пограничная обязан╛ность по защите культуры восточнославянского мира. Так оно стало цивилизационным разломом, а Днестр - границей между восточнославянским миром и романской ветвью западной ци-вилизации. В рамках единого идеологического государства эта граница временно была не видна. Но когда конец XX века озна-меновался новым крахом идеологий, на поверхности земли вновь отчетливо проступили именно цивилизационные разломы, гра╛ницы между культурами. И Приднестровье - одна из них. И как только возникла угроза культуре, инстинкт, дремавший десяти╛летиями, сработал мгновенно. Здесь и кроется, на мой взгляд, один из ответов на вопрос, за что воевали приднестровцы. Вто╛рой ответ тоже спрятан в уникальной, а то и парадоксальной истории этого края. Ведь по замыслу Екатерины Великой охра╛нять цивилизационную границу должно было сообщество, со╛стоящее из десятков национальностей. Эти люди, благодаря соб╛ственной национальной и религиозной терпимости, за два века практически создали новый суперэтнос - приднестровский, органично влившийся в южнорусское культурное пространство. Поэтому на фоне Молдавии, где фактически правил ультранаци╛оналистический Народный Фронт, на фоне соседней Украины, где пытались строить свою государственность, опираясь даже не на национальную, а на этно-племенную идею, приднестров-цы пришли к уникальному на постсоветском пространстве вы╛бору - протестному интернационализму. И провозгласили его своей главной идеей. Провозгласили и остались непонятыми.

Ни войны, ни мира - одни мифы. Старые и новые. Придне-стровская война показала, что наше общество (а, скорее всего, не только наше) просто не может жить без идеологии. Той или иной. Обязательно мифической. Сознание исковеркано навеки. От коммунистической идеологии отошли, но никак до сих пор не могут поверить, что человек способен просто встать на защиту своего дома, своего языка и своей культуры. Умнейшие, талант╛ливейшие люди России сходят с ума в поисках идеологических обоснований происшедшего. И почему-то не находят. А потому все еще живы старые мифы о "плохих приднестровских комму╛нистах" и "хороших молдавских демократах". О "страшных щу╛пальцах империи" и "бескорыстных борцах за свободу".

Налицо полнейшая стагнация общественной мысли в России. Мало кому приходит в голову, что приднестровцы, благодаря сво╛им уникальным историческим традициям и географическому по-ложению, выкристаллизовали и защитили в бою те идеи, которые так необходимы сегодня и России. Прежде всего, это новый под╛ход к идее национальной самоидентификации. Они доказали, что нация - это не кровная, а культурная общность людей. И устоя╛ли от искушения противопоставить молдавскому национализму национализм русский, украинский или какой-либо другой. Тер-ритория, на которой, практически, нет ни серьезных культурных памятников, ни достаточного количества интеллигенции, выбра╛ла идентификацию культурную. А столь же многонациональная Россия по-прежнему бросается из крайности в крайность, то выбирая наднациональный, абстрактный интернационализм, то шарахаясь к заросшей всеми мхами минувших веков формуле "Самодержавие-православие-народность", то пытаясь извлечь из средневековых сундуков национализм русских по крови. И то, и другое, и третье как раз и являются необходимым условием для окончательного разрушения государства Российского.

Мифы зачастую складываются, опережая события. Поэтому аналитики, блуждая в мифах, забывают о том, что происходи╛ло на самом деле. А заблудившись окончательно, находят самые простые объяснения, о которых уже упоминалось. Еще один рас-пространенный миф: войну вела 14-я российская армия. Не ме╛нее распространенный: войну остановил Александр Лебедь. Да, после Хасавюртовского мирного договора Александр Иванович снискал славу генерала-миротворца, остановившего подряд две войны. Но, как выяснилось позднее, в Чечне война продолжи╛лась, а над Приднестровьем время от времени по-прежнему сгу╛щаются тучи. Это не мир. Это все еще хрупкое перемирие. А для самого Александра Лебедя настоящей войной стал именно мир. Мир грязной российской политики, мир волчьих законов, мир без человеческого лица. Этот мир его и убил.

А что же другие участники событий? Игорь Смирнов долго еще оставался президентом Приднестровья и с теми, кто выжил в кровавой бойне, продолжал строить свое государство. Оно по- прежнему официально не признано мировым сообществом, но с Приднестровьем поддерживают экономические отношения, с Приднестровьем ведут переговоры, Приднестровью то и дело объявляют блокаду - значит, все-таки хоть как-то признают. А главное - оно признано внутри самого себя. Поэтому каждый год, второго сентября, в день образования республики, улицы и площади его городов и сел уставлены столами. Вино льется ре╛кой. Музыка сотрясает воздух. На лицах улыбки. Здесь любят праздники.

Мирча Снегур какое-то время еще попрезидентствовал, но с позором проиграл очередные выборы и занялся организацией крестьянской партии. Что ж, это все-таки лучше, чем опирать╛ся на Народный Фронт, который, кстати, все еще жив. Он стал партией, причем, в его названии присутствует слово "демокра╛тическая". А возглавляющий эту партию Юрие Рошка все также боевит и все также раздает интервью московской демократиче╛ской прессе.

Его бывшие сподвижники разбрелись кто куда. Говорят, что Мирча Друк, Леонида Лари, Григоре Виеру и Ион Косташ нашли пристанище в Румынии. По крайней мере, в Молдавии их видят редко. Может быть, боятся, что кто-то призовет их к ответствен-ности? Зря боятся. Народу не до них. Молдавский народ слоня╛ется по миру в поисках заработка, потому что в самой Молдавии все разрушено, западные кредиты проедены и разворованы, дол╛ги исчисляются миллиардами долларов, и что делать дальше - никто не знает.

Приднестровцы живут бедно, очень бедно. Тоже зарабатыва╛ют, где могут и как могут. Но в долг не просят. Во-первых, ни╛кто не даст, а во-вторых, как уже было сказано, просить не любят. Как-то выживают. Кстати, Саша Порожан недавно рассказал, что крестьяне из молдавских сел, в том числе из Кочиер и Кошни╛цы, оставшихся под юрисдикцией Молдавии, сотнями приходят в Дубоссары и просят хоть какой-нибудь работы на полях. Без денег. За продукты. И им идут навстречу. Сам Порожан неодно╛кратно избирался председателем горсовета. А Гена Козлов, тот са╛мый, что пугал молдавскую полицию учебной гранатой, оставил свой механический завод и работал у Порожана заместителем.

Террориста Илие Плашку, после нескольких лет, заключения выпустили. Он вернулся в Кишинев, чувствуя себя националь╛ным героем. Но оказалось, что такого рода национальные герои больше и здесь не нужны. Как только отпала возможность ис╛пользовать его заключение в пропагандистских целях, о нем за╛были. И ему это крайне обидно. Ведь он единственный, кто понес наказание за ту войну. Если, конечно, не считать тысяч убитых и раненых. Правда, об Илашку вспомнили в Румынии. Теперь он там числится одним из самых радикальных членов парламента.

Композитор Евгений Дога больше никаких обращений не пи╛шет. Иногда пишет музыку и жалуется на жизнь. Ион Друцэ тоже живет негромко. Время от времени в московских журналах появ╛ляется его новая проза, написанная в Москве на Ломоносовском проспекте, где он живет уже много лет. Сюда же почти сразу по╛сле войны вернулся один из самых моих любимых кинорежис╛серов - Эмиль Дотяну. Узнав, что киностудия "Молдова-филм" превращена в мастерскую по изготовлению гробов и памятни╛ков, он покинул Кишинев, воскликнув: "Здесь еще долго не будет расти трава!" Недавно он умер. Умер, оставив незарастающую дыру как в молдавской, так и в русской культуре.

Умер и мой приятель-поэт Рудольф Ольшевский. Умер где-то в Америке, куда уехал после того, как в Кишиневе закрыли един-ственный русский журнал "Кодры". И Рудик, отдавший этому журналу большую часть жизни, остался без работы и без средств к существованию. Нельзя же, в конце концов, жить на пенсию в 15 долларов. И нельзя называть государством государство, кото╛рое такую пенсию платит.

Поразивший в свое время приднестровских депутатов гневны╛ми речами о русских оккупантах Михай Волонтир по-прежнему живет в Бельцах. Фильм "Цыган" продолжают показывать по российским телеканалам и неподражаемая улыбка Волонтира все также чарует россиян. Был момент, когда актер очень серьезно заболел и ему понадобилась срочная операция. Но, конечно же, не было денег. И вся Россия - не Молдавия и не Румыния - вся Россия собирала деньги на операцию любимому актеру. И собра╛ла. И операцию сделали в Петербурге. Дай ему Бог здоровья.

Подобно отцу Леониду, в последние годы я тоже научился мо-литься "спасению души тех и других". Главное - чтобы спаслись.

Отец Леонид, кстати, поменял приход. И я его понимаю. Навер╛няка каждый вечер, выходя из храма прямо к зданию Бендерско╛го горисполкома, он еще долго слышал орудийную канонаду и видел окровавленных людей, ползущих за спасением в Преобра╛женский собор.

"... Кстати, дорогой Мартин, о правах человека. Я еще могу по-нять, когда так называемое мировое сообщество не признает но-вообразованного государства, его парламент, его правительство, его президента. Но ведь оно не признает живых людей! Обычных, рядовых людей. Человек с паспортом Приднестровской Республи╛ки не может никуда выехать, потому что его паспорт никем не признан. Аттестат зрелости школьников - недействителен. Диплом об окончании университета - недействителен. Пора╛жены в правах даже грудные младенцы. Потому что выданные в родильных домах свидетельства о рождении - тоже недействи╛тельны. И все дети - незаконнорожденные.

Таким образом, в центре Европы создана резервация из людей, которых, по всем международным законам, не существует. И ни один правозащитник в России или в мире об этом так и не заго-ворил. Они, видимо, так и не поняли, что посреди демократиче╛ской, так пекущейся о правах человека Европы силится выжить анклав, сплошь состоящий из поручиков Киже..."

А что же все-таки Приднестровье? Что за бесплодными пере-говорами, разговорами о признанности и непризнанности, за фа-садом внешне уже построенного государства?

Если взглянуть на карту, рисунок Приднестровской республи╛ки и выглядит, как разлом. Ни больше, ни меньше. Узкая полоска земли, вытянутая вдоль берега Днестра. Изгиб на карте. Грани╛ца без государства. Вернее, граница, ставшая от безысходности государством. Потому что восточнее, там, где обозначено защи-щаемое ею культурное пространство, где обозначены Украина и Россия, - идентификационная дыра. Зеро. Расколотые земли, не ощущающие собственного географического тела и собственных границ. Не знающие, зачем, с какой целью они существуют на этом свете - признанные государства, которых по сути нет. Ведь несмотря на все старания выглядеть солидно, таких государств, как Россия, Украина и Белоруссия пока не существует. Без реаль╛ного осознания своего назначения в этом мире полноценного государства быть не может. Разорвав единое культурно-истори╛ческое поле, россияне, украинцы и белорусы тщатся отыскать собственные национальные идеи. И не могут найти. И не найдут. Потому что она у них общая, как и культура.

Очень скоро выяснилось, что Приднестровье - пограничная земля, защитившая и охраняющая пустоту. Уже потом, после по╛беды, многие приднестровцы ощутили реальность этой пустоты. И осознали, что на данном этапе их победа никому не нужна - ни Украине, которая в самые тяжелые дни их неоднократно пре╛давала, ни России. И потихоньку стали разъезжаться. Русские - в Россию, немцы - в Германию, евреи - в Израиль. Словом, кто куда смог. И поставили тем самым свое отвоеванное с кровью государство на грань этнической катастрофы. И последствия его, скорее всего, уже неисправимы. А если учесть, что такого же рода изменения произошли в Одессе и во всем Северном Причерно╛морье, то станет ясно, что уникальная южнорусская субкульту╛ра находится на краю гибели. А без нее это хаотично населенное пространство способно стремительно вернуть себе историческое имя - Дикое поле.

Мэри, кстати, получила повышение по службе. Она теперь за-ведует целым информационным отделом на телевидении. Мар╛тин пишет, что ею очень довольны, но сам он порою ее не узнает. Стала, говорит, жесткой, ничего, кроме работы, знать не хочет и почти ни с кем не общается. Однажды на свой московский адрес я получил от нее конверт. Письма в нем не было. Был обрывок пожелтевшей страницы, исписанный моим неразборчивым по╛черком:

"В начале было время. Время было у нас. И время было мы.

Мы текли, как Днестр, медленно и величаво, лишь изредка спотыкаясь у небольших водоворотов, юлой ввинчивающихся в воронки, оставленные нам на память прошлой войной. Но мы текли плавно и спокойно, огибая сады и пашни, огибая песчаные пляжи и вечно прозрачный Кицканский лес. Время было у нас. И мы были временем.

Потом воды Днестра выплеснули время, как ненужное дитя, на крутой дубоссарский берег. С трудом взойдя на песчаную кру╛чу, оно плелось, слепое и беспомощное, как тишина накануне взры╛ва..."

ГРИГОРИЙ ПОМЕРАНЦ

ЭТО мы, господи

Нерв этой книги - чувство человека, ставшего свидетелем событий, ломающих все общепринятые схемы, он хочет расска╛зать об этом, а ему не верят. "Привезенным мной фотографиям с растерзанными людьми, изнасилованными девочками, расчле-ненными трупами - не верили. Ничему не верили, кроме офи-циальной пропаганды. Что-либо рассказывать было бесполезно, потому что и мне - не верили. "Я все понимаю, - выведя меня в коридор, сказал Рудик, - но очень не хочется верить".

Человек со своим знанием остается в трагическом одиноче╛стве; факты запутывают, ошеломляют, сбивают с толку, лишают людей чувства правоты. А они хотят чувствовать себя правыми, придерживаясь сегодняшних лозунгов. И почти не замечают, как быстро эти лозунги меняются, как быстро меняются оценки од╛ного и того же события, одного и того же имени...

Я вспоминаю трагическое одиночество своего покойного дру╛га, Ольги Григорьевны Шатуновской (материалы о ней опубли╛кованы в пятом номере "Нового мира" за 2002 г.), когда факты, установленные ею огромным трудом, опросом тысячи свидете╛лей, в те годы еще живших, методически изымались из дела об убийстве Кирова в 64-х томах или подменялись другими, когда исчезло составленное ею резюме, над которым Хрущев плакал, но не решился напечатать... И когда в последний год ее жизни открылся доступ к прессе, проведя журналистское расследова╛ние, Георгий Целмс ("Литературная газета", 1990, 27 июня) оты╛скал только тень фактов - записку, посланную в Политбюро комиссией Шверника, с перечислением документов, которые ЦК 1989-1990 годов объявлял не существовавшими никогда и нигде и которых, к сожалению, действительно больше не было. Пред╛смертное письмо Шатуновской кратко излагает то, что было, но это не документ, это воспоминания женщины 89 лет, вскоре умершей. И когда я ссылаюсь на них, я чувствую себя головой Берлиоза, опровергающей поток советской прессы о проделках Воланда. И знаю заранее, что мне не поверят десятки миллионов людей, которые хотят хорошего Сталина, способного навести твердый порядок, и не верят ни слову о нравственном чудови╛ще, - как назвала его собственная дочь. И отчаяние Вершина, натолкнувшегося на глухую стену нежелания знать факты, я чув╛ствую, как свое собственное.

Завеса лжи была железной. Только из книги Вершина я узнал, что русских в Приднестровье было всего двадцать два процента, что самая большая языковая группа, молдавская (более тридцати процентов), вместе с русскими, украинцами, евреями, болгарами голосовала на референдуме за отделение от Молдавии, что оттол-кнул их от Кишинева взрыв дикого шовинизма, противный всем приднестровцам, что там не было противоречия между коренной нацией и пришлыми, потому что все были пришлыми, всех со╛брала Екатерина II и поселила в Диком поле.

За двести лет колонисты сжились, переженились и привыкли относиться к соседским языковым родам как к свойственникам. Никто никого не теснил. Передачи тираспольского радио во вре╛мя войны велись на четырех языках: русском, украинском, мол╛давском и еврейском (идише). Русский язык здесь был исконным, никем не навязанным средством межобщинных и межсемейных отношений. Здесь никогда не было Молдавии молдавского госпо╛даря (хотя была официальная вывеска "Молдавская АССР"), не было молдавско-валашской Румынии. Постепенно сложилась са╛мобытная общность - этноса? субэтноса? Назовите, как хотите. Но чего-то ни на что не похожего.

Это "ни на что не похожее" легко уживалось с вялым велико-державным шовинизмом поздней советской империи, а с остро отточенным и жаждавшим крови национальным шовинизмом не смогло ужиться. И произошло столкновение с шаблоном. Ша╛блон не поколебался. Всенародное, мирное, искавшее законного признания движение Приднестровья было названо имперским коммунистическим бунтом против демократизации и перестрой╛ки, против политики прогрессивного демократа Мирчи Снегура. Такого же гуманиста и демократа, как Иосиф Сталин (не считая разницы в масштабах).

Что из этого вышло, вы найдете в книге. А у меня память ста╛ла выбрасывать что-то такое, на что это, может быть, похоже. Например, тамилы боролись за сохранение английского языка администрации в Индии и Шри-Ланке. Им не хотелось учить сингалезский и хинди. Ничего им эти языки не давали, кроме возможности полуграмотно заполнять официальные бумаги. Тогда как плохой английский язык равнял всех и всем давал до╛ступ к должностям - и к мировой культуре...

Так. Но по крайней мере, тамилы боролись за себя, за свой тамильский интерес. А молдаване Приднестровья? Они отказы╛вались от своего интереса. Им противна была игра, начатая груп╛пой гуманитарной интеллигенции в Кишиневе, они не хотели спихивать соседа-русского с его места, чтобы усесться в дирек╛торское кресло. Чувство общности, связывавшее приднестров╛цев, не давало искать мелких личных выгод ценой подкрашенной подлости. "Я не люблю коммунистов, - сказал один из героев Вершина, - но национализм я не люблю еще больше". Мне это напоминает решимость датчан всем народом надеть желтые звез╛ды и не выдавать евреев.

Страшно подумать, до чего мы в Москве ничего не поняли. "Либералы" клеймили последышей империи. "Патриоты" слави╛ли русских героев и везли венки на их могилы. Но в этот раз в свежих могилах лежали молдаванин, украинец и еврей.

Существует ведь еще и проблема человеческой личности. И Вершин, следуя поэтическим ассоциациям, начинает перескаки╛вать от Приднестровья к философии личности, сперва попро╛сту следуя своей интуиции, а потом вспоминая что-то похожее в истории философии - экзистенциализм (хотя с сомнением от╛мечает, что не может понять зигзагов Сартра). Здесь, пожалуй, мне хочется сказать, о том, чего в книге нет.

Экзистенциализм прекрасно ставит вопрос о затерянности, заброшенности, беспомощности человека в цивилизации, кото╛рая сегодня стала еще более бесчеловечной, - до совершенно серьезных проектов заменить человека каким-то более устойчи╛вым носителем разума и продолжать научно-технический про╛гресс без биосферы и без людей. Но тут атеистический экзистен╛циализм останавливается перед пропастью.

Эдвард Конзе, экзистенциалист, ставший буддистом, описал проблему в терминах "четырех благородных истин": экзистен-циалисты хорошо усвоили первую истину (все сущее несовер╛шенно, болезненно, вызывает страдание), имеют смутное пред╛ставление о второй (у страдания есть причина) и никакого - о третьей и четвертой. Третья истина - причина страдания может быть устранена. Четвертая - есть путь к освобождению, благо╛родный срединный путь.

Все великие религии ищут спасения от страданий бренного мира в глубине сердца. Первородный грех - потеря контакта с собственной глубиной, сказал Антоний Сурожский. И средин╛ный путь - это умение избежать соблазнов на пути в глубину. Две с половиною тысячи лет назад срединный путь сознавался Буддой как равновесие между крайностями распущенности и аскезой. Мне кажется, сегодня это путь в глубину без "пропада" (я сознательно беру термин Цветаевой), без одержимости луна╛тика. Антоний Сурожский в одной из бесед бросил фразу: нужно не вдохновение, а трезвость. Я улыбнулся и ответил женщине, передавшей мне это: так он говорит! Вдохновение всегда с ним. На всех видеокассетах чувствуется огонь в глазах, ничего тепло╛прохладного, только огонь. И его проблемы - удержать огонь в очаге, не дать ему сжечь стены, не вызвать красивого пожара экстаза. Мы живем в век модернизированных шаманов, мастеров экстаза, в том числе политических шаманов вроде Гитлера, заво╛рожившего целый немецкий народ, заворожившего даже умней╛шего Хайдеггера со всей его глубинной онтологией (блестящий пример того, что экзистенциализм не достиг глубины, на которой невозможен нравственноложный выбор).

Нет никакого шаблонного среднего пути для всех. Поиски срединного пути - это творчество. Важен, например, срединный путь между застывшей иерархией и отсутствием всякой иерар╛хии, постмодернистской переделки всех святынь в равноцен╛ные игральные карты. Эмоции (то есть поверхностные всплески чувств) не должны истребляться, но их надо приучить затихать и совсем замолкать, когда говорит глубина - в музыке или в эти╛ке, чтобы расслышать слова Достоевского: "Совесть - действие Бога в человеческой душе". Или услышать его же фразу: "Правда выше Некрасова, выше Пушкина, выше России, и надо говорить и писать правду, чего бы это ни стоило..." Когда Антоний Сурож╛ский говорит о молчании эмоций, чтобы расслышать глубокое чувство, он ставит барьер на пути вспышек национальных, кон╛фессиональных, классовых пристрастий. Он дает средство изме╛рить наши цели и ценности абсолютным масштабом, бесконеч╛ностью Божьей глубины.

Окончательное решение всех общественных проблем - в человеческой душе, и не может быть движения к обществен╛ной свободе без приучения народа к свободе, без минимальной культуры самодисциплины, стыда и совести. Бершин не ссыла╛ется на Семена Франка и других веховцев, но он заново ставит их проблемы. Это не только приднестровские, не только русские проблемы. Это глобальная беда. Не в том она, что на земле шесть миллиардов людей (могло бы быть и больше, если бы они при╛носили в мир душевный свет). Беда, что нынешние шесть мил╛лиардов вносят в мир душевный сумбур, неудовлетворенность, скрытую агрессивность. И война в Приднестровье - только одна из многих войн.

В стране Небывалии другая жизнь. Там каждый человек, вхо╛дя в комнату, вносит в нее свой простор. И чем больше людей, тем больше простора. Это сказка. Но та же мысль - в словах: "Где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я с вами". А где это Я с нами, там бесконечный простор.

Свобода немыслима без минимального присутствия Бога в че-ловеческой душе. Провал перестройки - это наш общий провал, провал, вызванный долгой оторванностью от духовных корней. Мы двоечники. Мы получили ряд двоек - в 1917 году, в 1929 году; мы шли, как бараны, под расстрел в 1937 году. Мы не вы╛держали испытания на должность народа хотя бы в такой, со╛вершенно реальной мере, в которой выдержали это испытание приднестровцы.