# Роман

Юрий Чичев

Юрий Чичёв


НО ТОГДА БЫЛА ВОЙНА...


Роман-воспоминание


(хроника военного детства)


Московская городская организация


Союза писателей России


2002


ББК 84 (2 Рос)

Ч-72


Чичёв Ю.И. Но тогда была война. Роман-воспоминание.- МГО СП России, 2002 г. - 206 с.


Юрий Чичёв, член СП России, известный московский поэт, представляет свою первую крупную работу в прозе - роман-воспоминание о детстве, совпавшем с Великой Отечественной войной и послевоенным лихолетьем. Действие романа развивается в небольшом, близлежащем к Москве поселке, в Моршанске и Куйбышеве (ныне Самара).

Попытка рассказать о тыловой жизни, составить ее мозаику из пестро-окрашенной смальты детских воспоминаний, неожиданно обернулась созданием оригинального, читаемого за один присест, эпического произведения, с успехом претендующего на место в ряду бестселлеров и на то, чтобы стать незаурядным явлением современной прозы, социальным и духовным срезом нашей жизни в первой половине ХХ века. Роман документальный, его герои - реальные люди. Яркие кадры бытия, зафиксированные детской памятью, обобщены и осмыслены, пережиты заново автором - нашим современником, даровито и парадоксально состыкованы с днем сегодняшним, пронизаны и выпукло подсвечены поэтическими строками автора и его литературными "этюдами" - художественными миниатюрами, что придает роману документальную достоверность, высокую духовность, полнокровный ритм и притягательную динамику восприятия.


ISBN 5-7949-0118-7


NoЮ. Чичёв. "Но тогда была война", 2002 г.


ОТ АВТОРА


Идею написать книгу о военном и послевоенном детстве мне подсказал главный редактор журнала "Форум" Владимир Иванович Муссалитин. Как-то во время одной из наших встреч зашел разговор о пережитом в детские военные годы, и я высказал собственную формулировку понятия "участник войны" (о ней чуть ниже), поделился намерением написать о войне произведение, как говорится, крупной формы. В общем, роман. А он вдруг посоветовал: "А почему бы не документальную повесть? Что выдумывать и сочинять, попробуйте рассказать о войне без всякого художественного вымысла. Так будет крепче, и, поверьте, интереснее". Тогда, в середине 1993 года, я ничего не ответил. А сегодня, за полчаса до наступления 14 февраля 1994 года, приступаю к своим "воспоминаниям", да простят меня все, кого я в них назову. Хотя большинства из тех, с кем я прожил начало своей жизни, уже нет на свете белом.

А теперь - о той формулировке, и пусть не осудят меня ветераны.

Я родился 5 января 1938 года: бомбовые удары, гул фашистских самолетов и тявканье наших зениток - весь этот "шум" войны разбудил в 1941-м мое детское сознание, сделал его емким, способным фиксировать слышанное и виденное, цвета и запахи и все, что запоминается. Вот с тех пор и помню себя и мир, в котором живу. Мое поколение - последнее, которое помнит войну "живьем", и мы своего слова о ней до конца не сказали. А имеем ли мы на это право?

Я считаю, что имеем, что мы - тоже участники войны, потому что нас постигла участь жить в ее огне. Детям оккупации, детям в прифронтовой полосе, в эвакуации, в неглубоком и глубоком тылах жилось по-разному, но, за редкими исключениями, которые подтверждают правила, жилось тяжело, по-военному тяжело. И ребенку, не считайте это сравнение кощунственным, порой приходилось не слаще, чем солдату на передовой. Вот почему я думаю, что даже малые дети войны - ее участники. Пусть не я, меня, может быть, можно отнести в каких-то гранях к исключениям,но все другие - участники! И детскими глазами мы видели, возможно, такое, на что взрослые не обращали внимания. Наши души поражало и обжигало то, что закаленных взрослых и не ранило вовсе.

Уж сколько лет прошло, а война не отпускает. Меня, пацана войны, не отпускает, каково же ее солдатам?

Надеясь, что рукопись станет когда-нибудь книгой, я заранее хочу испросить у издателя разрешения вплести в ткань повествования мои стихи о войне, написанные в разное время, примерно с 1965 года по нынешний, уже 2001 год. Да, легко сейчас вносить коррективы в этот текст после завершения труда, но был большой перерыв, затянувшаяся пауза авторского молчания. После смерти сестры Лиды 31 августа 1994 года перо как бы выпало из моих рук, потому что не стало главного моего читателя, для кого я писал эту книгу. Но вот я нашел в себе силы, сделал, что обещал себе, братьям и сестрам, и отдаю роман на читательский суд. И хотел бы еще в конце приложить скромную поэму - не для оригинальности, не для придания некой "художественности" прозаическим воспоминаниям, а для полного отчета о проделанной работе по военной теме (еще была опубликована в журнале "Мужество" N6 за 1992 год маленькая повесть "Женькина война").

И последнее: не могу начать сразу с войны. Я должен поближе познакомить читателей со своими героями, чтобы ясно было, откуда они и как подошли по жизни своей к 1941 году. "Удар войны жизнь на трое рассек: на "до войны", саму войну и "после". Что было до - мне не вспомнить. Об этом придется рассказывать только со слов старших. Что упомнилось с детства, то и ляжет на страницы. Прошу разрешения и на описание жизни "после" - ведь война, окончившись враз, ушла от нас не вдруг. Она откатывалась долго, да и сейчас еще не отступила вовсе, держит многих. Она уйдет только с нами. Пожалуйста, возражайте, если не согласны со мной. Но только после нас Великая Отечественная война будет принадлежать истории, если не случится что-нибудь.

Так вот же случилось и стряслось, совсем не такая, не глобальная вроде бы, не всенародная, но царапнула-то всех. И опять свежим ранам саднить десятилетия.

Наступит ли время, когда войну будут изучать не по свежей памяти, а по книгам, документам, кино? Может быть, тогда и востребуется мое сочинение. А сейчас я пишу для того, чтобы показать, что, на мой взгляд, сеет время на военной пашне и какой урожай снимает оно.

Почти шестьдесят лет - жизнь человеческая - отсчитало время от всенародной радости Победы. Чувство это с годами как-то сгладилось, растворилось, отступило, замерло в камне, дрожит в пламени вечного огня, вспыхивает по праздникам в песнях. А детей и внуков наших она уже как бы и не касается, как не касается нас ликование по поводу взятия Парижа в Отечественной войне 1812 года. И это естественно и понятно.


Живая память станет книжной


Кто пал на Куликовом поле,

О тех никто не плачет боле.

Из павших под Бородином

Скорбим хотя бы об одном?

И скоро те, кто брал Берлин

И бил на Волге супостата,

Гамзатовский продолжив клин,

Уйдут, как все ушли когда-то...


И мы уйдем в конце концов,

Оплакав дедов и отцов.

Живая память станет книжной.

Никто не будет тем унижен.

И время, словно суховей,

Иссушит слезы матерей

И вдов бойцов недавних смут...

И пусть потомки принесут

Цветы к фигурам из металла,

Венки к надгробьям и камням.

А время, что грозило нам,

Для них чтоб строчкой в книге стало.

Дай Бог, чтоб не было у них

Ни битв таких, ни слез таких...


Но если рвется из души наружу голос войны далекой, дай ему волю. Скажи. И пусть твое слово отзовется в чьей-то душе. Хотя бы в одной. И если такое случится, значит, трудился не напрасно.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.


ТАМБОВСКИЕ КОРНИ


ГОЛУБЕВЫ


С печалью и болью приступаю я к рассказу о тебе, мама. И с покаянием: поздно, поздно, уже седым, понял я, какую неподъемную жизнь возложила на тебя судьба. Потому и недолго пронесла ты эту тяжесть, она тебя раздавила. Одна утеха - мне не нужно "превращать" твой родной образ в литературный, давать другие имена тебе и отцу, что-то недоговаривать. Я теперь свободен, не то чтобы до конца, остатки опасений сидят еще во мне, но я загоняю их поглубже. Хватит бояться. Да и нечего скрывать. Свои тайны вы унесли с собой. Прости, мама, "...вся вольныя моя грехи и невольныя...".


* * *


В конце Х1Х века в большом селе Васильеве, что в Пичаевском уезде Тамбовской губернии, жил многодетный деревенский портной Николай Голубев. А вот отчества его я, к стыду своему, так и не удосужился выяснить за долгую жизнь, а ведь было у кого спросить, было. Но что каяться, что каяться - ведь не только имен прадедов своих не знают иные из нас. Не ведаем и многого из того, о чем ведать обязаны. Скостит ли нам Господь этот грех за то хотя бы, что силимся вспомнить?

Трех дочек родила Николаю жена его Анна до нового веку; двоим из них только, теткам моим Евдокии и Анастасии, суждено было и ХХ столетие встретить, и жизнь долгую в нем прожить. А за рубежом-то старого века еще троих Бог послал, в том числе и Клавдию, маму мою.

Родилась Клаша в 1913 году, в мае. Когда точно - никто не помнит из сестер, метрики в пожаре спалились, а церковные книги с записями тоже сгинули то ли в огне, то ли в пламени революции. Так что день рождения мамы мы всегда справляли 31 мая. Только недавно заглянул в церковный календарь и понял, почему: именины у мамы в этот день: мц. Клавдия.

О прадеде, отце деда Николая, сведения вообще скупы. Мой двоюродный брат Валентин, старший сын тетки Насти, кое-что выведал по родне, ему близкой, про нашего прадеда. А служил он чуть ли не управляющим в Тамбовском имении графов Шереметевых. Откуда он, как разрасталось его семейное древо, что за судьба - мне, к сожалению, да и наверное, к стыду, не ведомо. Но как узнать, если ни один дед с бабкой не дожили до моего рождения?

А народ деревенский генеалогии не научен. Слышал я только, что прадед был нрава буйного, свободолюбивого и чуть ли не революционного, ну и пивал крепко. Как напьется, крамольные речи произносит и народ на бунт подбивает против "сатрапов". Сын его, мой дед Николай, отец мамы, только запои от него унаследовал.

Жили Анна и Николай Голубевы странно: вроде бы сельские люди, на земле обитают, но хозяйства никакого, ни пашни, ни скотины: игла, наперсток, сантиметр да ножницы - вот и весь рабочий инвентарь деда Николая. Чем за работу заплатят, тем семья и сыта. С утра до вечера сидел дед у окна, головы от шитва не поднимал. А раз в году все бросал и исчезал из дома - в запой. А потом возвращался, тихий и смиренный, садился за стол лицом к окну, спиной к двери и снова брался за иглу... И так год за годом. А между тем рождались и росли дети: Дуня да Настя, Марфа да Мария, Павлуша да Клавдюша. Красавицей-невестой умерла Марфуша, младенцем прибрал Господь мальчика...

Анна скончалась в 1916 году, когда Клаше три годочка было всего-то... А как исполнилось тринадцать, не стало у нее отца. Умер мой дед Николай, оставив дочерям только хату развалившуюся да отчество...


ДУНЯ


Дуня с Настей еще в позапрошлом веке родились. Только когда, не знали, все по тем же пожарным причинам. Одним словом, когда сестрам выправляли паспорта при советской власти, медицинская комиссия им на слово не верила, а возраст молодым женщинам врачи определяли на глазок, визуальным способом, заглядывая в рот, как лошадям. И определили с "занижением", как говаривала тетка Дуня, в пользу государства.

Евдокия Николаевна в молодости была статна и красива, как героиня пьес А.Н. Островского. И влюбился в нее женатый немолодой купец. Законная-то супруга его пребывала в вечной болезни и с постели не поднималась. А он находился еще в самой мужской силе, вот и приглядел себе Евдокию и уговорил ее жить с ним без венчания. И та согласилась. Видать, бедность была невмоготу. И жена купеческая не возражала, вошла в понимание. И даже полюбила Дуню. И жила у них в доме Дуня - и любовницей, и экономкой, и кухаркой, и сиделкой для законной жены. А от детей-то купцовых ох и натерпелась же она... Жизнь ее достойна пера романиста, а не журналистской скорописи. Но я вернусь еще к образу тетушки своей.

Родила Евдокия своему Куприяну Ивановичу двух девочек замечательных... НЭП нагуливал экономические жиры на исхудавшее в войне и революции хилое тело страны, да вдруг перед самой коллективизацией супруг ее невенчанный скоропостижно скончался. А дифтерийный мор и дочек у нее унес. Взрослые законные дети покойного выгнали Евдокию из дому, не выделив ей никакой доли. Вот на этом пока остановлюсь.


НАСТЯ


Тетка Настя знаменита тем была, что живого царя Николая II в Тамбове видела - когда ее в 14 лет служанкой в город определили, пристроили, слава Богу! Помню, как уже старенькая, незадолго до смерти, она мне про свою жизнь рассказывала: почему-то садилась на корточки передо мной, маленькая, сверху - крошечная, смотрит на меня снизу, головку седую задерет и рассказывает, рассказывает... А я стою над ней, опустив голову, и слушаю, слушаю. А садилась она, как потом выяснилось, потому что боли в таком положении отпускали...

Но я лихо лет через семьдесят махнул. Надо бы в Тамбов вернуться, где Насте не сладко жилось, хотя и одевалась чистенько, и передничек в оборочках, беленький да накрахмаленный. Приставал к Насте хозяин, слишком выразительно ухаживал... Было там что, не было - теперь и спросить не у кого, не дознаться.

Но когда Настя вернулась в Васильево, то вслед за ней кто-то и "мнение" привез, и трудно ей было поначалу жить с этим "мнением", замуж не брали. По меркам того времени, да и по нынешним, замуж она вышла поздно: первенца-то, брата моего двоюродного Валентина родила в 27-м году, когда самой уже было за тридцать... Нашелся Сенька Желтов, наплевавший на все "мнения", и не ошибся - Настя доброй женой была, хоть и недолго.

Семен Желтов жил обувной торговлей: скупал товар у сельских сапожников да в город вез. "Челнок" по-нынешнему, только сегодняшние челноки по турциям свой товар закупают, а Семен брал его у отечественного производителя, развивал мелкий и средний бизнес на селе. Ну и записали его в кулаки. И выслали в Бузулук. Там родился у них младший Володя. Там и схоронила Настя мужа - сгорел он от простого перитонита, случившегося после операции на аппендицит. И приехала вдова назад, на тамбовскую землю, в Моршанск, где жили Желтовы до высылки. Встретились сестры, а Дуня Настю знакомит с мужем своим новым законным - счетоводом тихим и незаметным чахоточным Александром Филипповичем Солдатовым. Жили поначалу на Рабочей улице, снимали квартиру. А потом на частично утаенные от реквизиции капиталы купили на улице Карла Маркса дом N55. В этом доме и войну встретили...


КЛАША


Мама моя очень учиться хотела. Да кто сироте поспособствует? Ходила она в школу всего год. Доберется до нее по морозу, сядет в углу у круглой печи, ботиночки скинет, отогреет ножки. Учитель не ругался, жалел. Знал, что у Клаши Голубевой валенок нет. На второй год учиться не пришлось. Взяла ее Дуня из дому к себе - думала, лучше Клаше будет. Определили маму в няньки: Дуниных дочек качать. Жизнь у сестры в доме сытная, да Клаше постылая, жуткая. Ночью качает девчонок, накипая к ним ненавистью, а потом спит в чуланчике.

Ни забав, ни развлекух, ходи на цыпочках и ничего не моги... Никто сироте руки доброй на голову не положит, материнской лаской не одарит, разве что подзатыльник отвесит... Чужим был этот дом, да и видела она, понимала, как Дуне тут несладко. Но больше всего Клашу донимали крысы. Однажды она девчонок укачала, а уйти не могла: явились подпольные ночные хозяева. Клаша забралась на стол и простояла на нем до утра, боясь шелохнуться...

Приехал из родного Васильева сосед дядька Егор, что-то привез хозяевам. Увидала его Клаша, обрадовалась, как родному, расплакалась, запросилась: возьми с собой, не хочу тут жить! А то, сказал дядька, поехали! Кинулась Клаша к нему в телегу. Прощай, сестра, прощай, дом постылый. К Васильеву подкатили уже под ночь, в самую темень. Дорога шла петлей, поля да пастбища огибая. Не выдержала Клаша, спрыгнула с телеги и к дому напрямки. Пустой, холодный, осиротевший, а все родной. Стала она там жить с Марусей да на портниху учиться... А вскоре вернулась Дуня, очерневшая лицом после всех событий...

О Гражданской войне мама почти ничего не помнила и на слово об этом времени охотницей не была. Тетка Настя - та вспоминала, как-то нервно, взахлеб, даже через годы пугаясь событий кровавых лет: а эти наскачут, всех, кто за тех был, да попрятался, выволокут, разденут да шашками порубят. А потом те наскачут, этих давай рубить... Сколько же народу-то погубили, и все молодых. Нашего дядю Гриню тоже вывели по ошибке и поставили в одном исподнем, а он ни к каким приписан-то не был. Славу Богу, живым оставили, антихристы...

Да, были дела кровавые. Ворвутся антоновцы в Моршанск да молодых антихристов со звездами на буденовках на берегу реки у суконной фабрики под ветлами шашками покрошат. А потом красные прилетят, молодых восемнадцатилетних антоновцев повыловят по щелям дворовым да у тех же ветел, тем же способом порешат.

Валентин мне показывал это место. Удалось разглядеть широкие черные осклизлые пни от тех ветел, затопленные водой, поднятой плотиной гидростанции. Словно колоды на лобном месте...

На одной из улиц, выходящих к реке, сохранился старый дом с мемориальной доской, на которой указано, что здесь размещался в то лихое время штаб Аркадия Гайдара...

Мог бы я, конечно, набрать в архиве местного музея материалов на целый роман о той эпохе, но это был бы уже другой жанр, и только в нетленном архиве души я могу отыскать клочочки памяти о жизни родителей до моего рождения. Я пишу только о том, что слышал в детстве от старших и помню сам - не по книгам и архивам, а по жизни. О многом я теперь не узнаю, ушли почти все: и отец, и мать, и тетки, Настины сыновья Валентин и Владимир, брат Евгений, единственный в нашей семье доктор и уроженец города Моршанска, и Лида, сестра родная; она и Валя мне многое уточнили из того, что память удерживала нечетко. Брат Александр родился в 1950-м, ему нечего мне рассказать о войне, старшая сестра Зоя о ней вспоминать не любит и не хочет...

Не к месту, может быть, я об этом заговорил, но есть на мне вина за то, что раньше не спохватился, не записал, не перепроверил - молод был, все казалось - успею, все на потом откладывал... Но вот это " потом" наступило. Огляделся, а рядом уже и нет никого почти. Только некоторые из десяти детей деда моего троюродного по маминой линии, дядьки ее Грини Бекасова, живы - дядья и тетка мои, милые и добрейшие родственники. Но жизнь моя с их жизнями пересекалась так редко... Да и пересечется ли еще когда. Урок это мне, урок запоздалый. Так пусть он хоть кому-то будет к сроку. Только о Марусе Бекасовой расскажу попозже; она достойна быть персонажем моего повествовательного полотна, которое я начал ткать с таким напряжением.


МАРУСЯ-ЦЫГАНКА


Из всех Голубевых Маруся была, наверное, самой красивой. Да что я написал, самой-самой была, конечно, мама моя, но ее красота была мягкая, пастельная. А тетку Марусю природа наделила красотой резкой, контрастной, вызывающей. Да, Маруська - самая красивая. И самая добрая. И самая несчастная. Вышла замуж за сапожника Филиппа Филатова. В памяти нашей он выступает уже как Филипп Иванович. Любил он тетю Маню, ревновал и поколачивал, а честнее сказать - бил нещадно, когда выпивал. А выпивал регулярно. Уходила она от него. Тогда падал он перед ней на колени, вымаливал прощение. Прощала. Дак он сызнова. Ушла совсем, развелись. Пришел к жене бывший муж Филипп Иванович, рухнул, как бывало, на колени; слово дал: прости, Матрена, пить брошу. Бросил. Сошлись опять, жить стали хорошо. Уехали в Ворошиловград (Луганск), работал там Филипп Иванович в сапожной артели. Зарабатывал неплохо. Но жизнь продолжалась по-старому: сходятся - расходятся. А был Филипп Иванович мужик талантливый, работящий, веселый, и изобретательный. Даже в питье. Вот один пример. Дал слово - не пьет. Зима. Печь топят опилками привозными. Луганск - не Моршанск, лесов дровяных нету. Сходит Филя в сарай, принесет ведро опилок, сыпанет в печь. Как прогорит, он опять за ведро и в сарай. Смотрит Маруся: что такое? Муж после каждого захода в сарай веселей да розовей, да разговорчивей становится. Вот и на песню потянуло. Вот уж и за папиросой полез, слова как-то странно выговаривает. Неужто опять? Где ж достал? В доме - ни грамма, все вылила, выкинула. Ах ты, Господи, Твоя воля! Где пил? Матрена, все в ажуре! Не стучи подметками! Побежала Маруся-Матрена в сарай, руками в опилках пошарила - а в них полно четвертинок понатыкано. Целый склад зелья!

Как война ударила, Филипп Иванович протрезвел - и в военкомат. Но до этого еще прожить-то надо было.


* * *


Живут сестры Клаша, Маруся и Дуня вместе. Настя - с мужем Семеном Ивановичем. Маме семнадцатый год пошел, невестится. Мишка Благодарский, красавец и гармонист местный, в Клашу влюблен. И она на него с любопытством поглядывает. А жизнь советская и на селе проявляется: клуб открылся, комсомол завелся, "театры" устраивают, кулаков "протаскивают". Мама в клуб ходит, кино первый раз увидела - вместе с подружками с лавочки шарахнулась: с экрана на них тройка мчалась все ближе и ближе. Ах ты, Господи! Задавит! Исторический эффект кинематографа.

А Дуня для Клаши другого жениха приглядела: вдового дьякона молодого, двадцатичетырехлетнего. И вот привела она его с Клашей познакомиться. Мама глянула: мужик бородатый, с длинными, как у бабы, волосами, так и ахнула. Это был мой отец Чичёв Иван, Павлов сын...


ЧИЧЁВЫ-ВИКИНЫ


Почему село под Моршанском, где родился отец, называется Карели? Что означает это слово? И как перевести на русский язык нашу фамилию? Каждая русская фамилия ясна и понятна: Кузнецов от кузнеца, Кобыляков - от кобылы, Печкин - от печки... А Чичёв - вроде русская фамилия, а без перевода не понять. И с какого переводить? Давным давно в какой-то книге встретилась фамилия югославского кинооператора Чи?чева. А по болгарски "чич" означает "брат отца", то есть дядя.

В "Кратком энциклопедическом словаре" Карели - поселок городского типа в Грузии. В Ахалцихе, знаю, живут Чичёвы, русские, но черные, как грузины, и говорят с акцентом. Отец утверждал, что наша фамилия - мордовская и слово означает жеребенок. Значит, у нас лошадиная фамилия, сострил я, как у Чехова. Мама улыбнулась, как всегда, моим шуткам, а Женька спросил: а разве у Че... Жеребцовы мы, сказал я, и все заржали. Как жеребцы, сказала Лида.

Может быть, может быть. Тамбовские и мордовские земли - соседи. В Адыгее есть целый аул Чи?чевых. Об этом я узнал случайно, от русской женщины Нины Чичевой на "Мосфильме" в засушливом 1972 году. Приехали мы туда на встречу с Михаилом Ульяновым, чтобы взять у него интервью для телевидения о хлебе, а он был занят на съемке своего первого режиссерского фильма. В ожидании артиста я слонялся по коридорам студии и набрел на дверь с табличкой "Н. Чичева"; радостно распахнул ее, надеясь встретиться с дальней родственницей. Оказалось, хозяйка кабинета была замужем за инженером Эдуардом Хаджимусовичем Чичевым. Вот она-то мне и поведала, что их там, Чичевых в Адыгее целый аул... Все это говорю, досадуя на самого себя за то, что до сих пор так и не проверил ни одну генеалогическую версию до конца. А вот что сообщил мне фотокорреспондент Алексей Жигайлов в конце 70-х: работая в Краснодаре, он вычитал в местных хрониках о том, что наиболее непокорных кавказцев в XIX веке высылали на поселение в южные области России... Тогда же, в 70-х, у моей сестры Лиды произошла в поезде знаменательная встреча. Возвращаясь после отпуска из Моршанска домой, в столицу, разговорилась она с одним старичком-попутчиком. Он оказался карельским, и когда сестра спросила у него, знает ли он что-либо о Чичевых, старичок заполыхал революционно и заявил, что про этих эксплуататоров Чичевых специальную книгу составляет и всю жизнь материал собирает против этих богатеев (где же те богатства-то наши?!), ибо они эксплуататоры, сапожную мастерскую держали и даже нанимали рабочих-сапожников... У них только один Ванька был чудак, не как все. Уйдет в луга и поет. И никакие богатства его не интересовали. А дом у них, мироедов, был каменный и амбар каменный и две лошади и т.д. А богатыми стали потому, как еще в прошлом веке двое каких-то Чичей (может, прапрадед там мой был?) грабанули на постоялом дворе у почтовых ямщиков сундук с казной... Я когда об этом услышал от сестры, выразил радостное мнение, что, мол, очень замечательный и интересный факт; сестра объявила меня дураком: нечего в прошлое соваться, еще из партии загремишь. И ведь правда, свободно бы мог загреметь.

Точку в моих ненаучных этимологических изысканиях поставила сестра Зоя, которую я "достал" поиском перевода нашей фамилии на русский язык. Она оказалась в гостях у Ахеджакова, отчима актрисы Лии Ахеджаковой. И он объяснил, что Чичёв - это обрусевшее от адыгейской фамилии Чичава, где чич - земля, целина, ава - работник. Значит все правильно, все по судьбе - быть Чичавам земледельцами и стать русскими Чичёвыми. И по фамилии, и по имени, и по образованию я - земледелец. И по работе своей в издательском доме "Сельская Новь" к труду крестьянскому причастен. Вот ведь как!

А про детство свое отец рассказывал очень скупо.


ВАНЯТКА-КОЛОКОЛЬЧИК


Семья была большая у деда моего Павла Григорьевича и бабки Ульяны: сыновей трое - Петр, Михаил да Иван, дочери Мария и Варвара. Дед обличьем на цыгана смахивал. Когда вышел фильм С.А. Герасимова "Тихий Дон", мама, увидев на экране телевизора главу семейства Мелеховых с серьгой в ухе, воскликнула: ой, точно ваш дед Павел!

Деда на селе так и кликали цыганом. А сестра отца тетка Маша не раз говаривала, что дед цыганом был, черным, одним словом. В общем, лицо кавказской национальности.

Мне шепнула тетка как-то:

- Я секрет тебе открою:

В нашей крови есть две капли

Молодой цыганской крови!


Из табора украдена

Была цыганка прадедом.

С тамбовскою, славянскою

Смешалась кровь цыганская!


А цыган всю жизнь горячий,

А цыган всю жизнь не старый.

И не может петь иначе,

Как с гитарой, как с гитарой.


Я теперь - большой начальник,

Что еще мне в жизни надо?

Но ночами, но ночами

Тянет в табор в конокрады!


Из табора украдена

Была цыганка прадедом.

С тамбовскою, славянскою

Смешалась кровь цыганская!

Вот так рождаются песни-легенды. Но если все правда, значит, во мне восьмая или шестнадцатая доля кавказской крови. Я этому не верил: жили мы по-русски, веры все православной, жены у Чичевых, до какого колена помнилось отцу, были русскими. Но вот однажды случилось со мной. Поехал я в командировку в Нальчик. А оттуда завернул в Северную Осетию в Орджоникидзе погостевать к добрым друзьям Рапутовым Борису Михайловичу и Варваре Тумасовне. Ну, конечно, экскурсия в горы, через ущелье, знаменитая горная электростанция, "город мертвых" - древние северокавказские могильники, уже распотрошенные нашими рукохваткими соотечественниками - туристами-мародёрами. И стоял я потом на горной дороге и смотрел вниз, на окультуренные крестьянами склоны, разглядывая причудливые очертания невысоких северокавказских вершин, убегающих в сторону России, в долины... И вдруг перехватило дыхание от неиспытанной ранее красоты и радости, сердце сладко защемило, будто жил я здесь когда-то давно и вернулся в края родные после немыслимо долгой разлуки. Что это? Зов той самой капельки горской крови или просто сила впечатлений от встречи с землей, не виданной ранее? Так сладко щемит до сих пор по утру сердце, когда вижу во сне дом моего детства, давно раскатанный по бревнышку бульдозером. Или это голос из древнейших времен пращуров моих, праславян - ариев, возвращавшихся после тысячелетних скитаний на земли предков? И я стоял уже здесь тысячи лет назад?


* * *


Как глубоко меня занесло. А я еще не родился. Маме моей всего два годика. А девятилетний Ванятка Чичев уже поет в церковном хоре в дискантах. Талант был у Вани, Богом данный, - голос. Уйдет, бывало, в поле и поет там, заливается. Сказывали мне, что так было... Какие ветры унесли тот голосочек, а какой траве-мураве он затерялся, отзвенев? Послушать бы...


"Я КАРЕГО КУСАЛ..."


Отец, бывало, выпьет и начнет детство вспоминать... Рассказчик он был никудышный, говорил, как объясняла мама, "под титлами". Она одна его понимала...

Я, сынок, Карего кусал! - а у самого в глазах слезы...

Какого Карего, пап? Коня нашего. Топить надо вот. Дрова где? В лесу. Наши дрова. Напилены, не все вывезли. А тут кончаются. А мне сколько? Десять лет. А-а-а, ты говоришь. Большой уже, значит. Езжай в лес, велят. А зима. Запряг, ну и... Озяб в лесу. Нагрузил. А обратно высоко больно. Но, но, я его кнутом. Плечом подпираю. Осклизается, глаза выпучил... Кто, ты? Зачем. Карий, конь то есть, копытами. Плачу, умоляю: Карий, давай, ну давай, миленький, давай. И волки чудятся. У-у-у-у где-то воют. Страшно. Озлился, хвать зубами за бок. Кто, волк? Да погоди ты... Я Карего. За бок. Зубами впился до крови. Он к-ы-а-к от боли рванет, вымахал наверх. Стоит, кожа у него вздрагивает. Косится. Обиделся. Прижался и поцеловал, где кусал... Прости, Карий... Эх, сы-ы-но-о-к! Ничего-то ты не знаешь... И заплачет горько...

Когда на даче дрова колю да печь топлю, все отца вспоминаю да приговариваю: я Карего кусал...

Мне кажется, что иногда слышу голос того дедка, доморощенного историографа нашей фамилии, что ехал с Лидой в поезде: энтих Чичевых-анпериалистов всех надоть было в распыл. Одного Ваньку токмо оставить...Ен не такой, как все, в ем талант был и чудь...

"Ампериалисты" действительно дом имели каменный. Если верно мне указали в 1993 году в Карелях, он и до сих пор стоит - почта в нем. А вот там в подвале у них работали, обувь шили, сапоги... Я зашел со двора, поглядел на полуразрушенный, полузасыпанный вход в каменный подвал. Это когда же было? Больше моей жизни назад. А мне давно за полвека. Насыпал несколько горстей сухого чернозема в целлофановый пакет (отвезу отцу на могилу), приятель мой журналист Анатолий Рогожкин сфотографировал меня на ступенях почты - родовой недвижимости, потом - у стены амбарной, хорош дедов амбар, до сих пор служит людям, и уехал...

Чичевы (по-уличному Викины), как и все в Карелях, крестьянствовали, но еще и сапожничали: дети над колодками сызмальства сидели, обнимали коленками сапожную лапу. Осенними да зимними вечерами тачали сапоги всем мужским фамильным составом; не исключаю, что в этой викинской артели состояли и некоторые сельские сапожники: наемный труд, сплошная политэкономия. Но об этом никогда от отца не слышал. Другое он рассказывал. В 14 лет сшил сам первые сапоги. А вот как выкраивал их, когда дозволили ему впервые провести эту операцию самостоятельно. А погулять-то хотелось мальчишке. Вот он и "смикитил": резану-ка сразу две кожи с одной выкройки! Да только кожи положил просто одну на другую, а надо было нутро к нутру - вот и вырезал две заготовки на два левых сапога. Коли начал "микитить", домикить до конца! Учили колодкой да все по башке. Но отец вспоминал об этом со смехом и очень гордился, что шил с 14 лет...

"У энтих анпериалистов и батраки были, горбили на них."...

Немец у них пленный стоял на семейных хлебах. Мне не приходилось читать или слышать - только вот от отца узнал, что для экономии расходов на содержание пленных в первую империалистическую царь-государь раздавал пленных по зажиточным семьям на прокорм и работы. Нет, кажется, в фильме Б. Барнета "Окраина" есть такой эпизод. Наверно, не выдуманный. В бедную семью пленного немчуру не определишь - ей самой на харчи не хватает. Нет, надо к тем, кто живет посытней, у кого провианта излишек. И у деда Павла был на постое Ганс или Фриц, кто помнит, как его там звали. В 1915 году отцу девять лет исполнилось, в июле. У Ванюши с германцем дружба возникла и взаимная любовь. Немец с удовольствием слушал, как Ванюша поет, одобрительно кивал головой: гут! феноменаль! карашо! И приговаривал: Ванька! Ты есть талант! Надо учись! Артист! И, посасывая глиняную трубочку, щурился и восклицал: Опера?! Опера?! Последние слова Ваня не понимал и не ведал, что они были пророческие.

Отец родился в 1906 году; тогда же была освещена и открыта в Карелях новая церковь, о чем можно нынче прочитать на привернутой к ней доске. Стоит папина ровесница, унося под облака кресты. Где-то застыл, притаился в ее сводах дискант Ванятки Чичева, здесь он начал петь в церковном хоре, постигать певческую грамоту и церковную службу.

Семья росла, работала. Всей фамилией пахали и сеяли, на сенокос да на жатву выезжали. По осени - это отец отчетливо помнил и любил пересказывать - отправлялись на заготовку грибов. Я и в детстве дивился и сейчас дивлюсь, потому что так в нынешних лесах нынче не получается. Везли в лес на телеге пару бочек, соль да камни для гнета. Девки, молодухи и дети с корзинами расходятся, а хозяйка, бабка Ульяна, с кем-нибудь у воза остается. Им сносят добычу: грузди, рыжики, волнушки, высыпают из корзин в телегу и снова за грибом. Ульяна очищает шляпки от листвы, иголок да земли, обдувает и укладывает слоями в бочку, не забыв поперву насыпать дубовой листвы или смородиновой, из дому прихваченной. Уложит, солью крупной серой пересыплет и снова - шляпка к шляпке. И опять солью, и так слой за слоем до верху. Потом крышку и на нее - гнет. За вторую бочку принимаются. А как в первой грибы чуток умнутся - и в нее добавят. В село вернутся - а из-под крышек уже сок грибной соленый пробивается. Сгружайте в подпол добро на зиму.

С осени до весны - мужики все внизу, сапоги шьют, артель...

Дальше четырех классов учеба в церковно-приходской школе у деревенских ребят не шла. Не пошла она и у Ивана с братьями: неча тратиться на ерунду, работать надоть. А уж уговоров отдать сына обучаться пению дед мой Павел не принимал: церква лучше всех научит. Научила.

В семьях крестьянских детей рано обженивали. Места в большом доме всем хватало. Петр женился, Михаил, Марию замуж выдали за Нестерова Степана... Потом Иван Александру свою привел. В 19-то лет! В 1925 году значит... Не было у него только тяги к крестьянской работе. Все больше по певческой части. Да глянулся он со своим окрепшим басом отцам духовным. Подучили, в дьяконы записали. Отец об этом кратком периоде жизни своей не любил рассказывать. Большую часть жизни отмалчивался. Боялся...

В серединочке апреля 1928 года, 14-го числа родила Александра дьякону Ивану дочь, дали ей при крещении имя Зоя. Это моя старшая сестра. А через два года разрешилась Александра живым младенцем мужского пола, да неудачно для себя: от родовой травмы сделался у нее антонов огонь. И овдовел Иван. Остался с двумя детьми на руках.

А младенца бабки поднять не сумели. Все нажевывали ему беззубыми ртами хлебный мякиш да в марле давали вместо соски. Так по деревенской своей дремучести и безалаберности угробили парня, царство небесное младенцу неназванному.


НОВЫЕ ВРЕМЕНА


А тут началась великая социалистическая революция в деревне - коллективизация. Дед Павел попадал под раскулачивание... В это время отец и появился в Васильеве - его туда направило церковное начальство на службу. Там он и с Клашей Голубевой познакомился, с мамой моей. Если верить Лидиной версии, тут вина полностью лежит на Евдокии Николаевне: она свела сестрицу свою младшую со вдовцом - красавцем дьяконом. Ну и что ж, что с дочерью на руках? Дьякон ведь, богатый, значит, всегда будет. А Клаша по Мишке Благодарскому сохла, потому как здорово он в клубе кулаков да попов на сцене продергивал да на гармошке наяривал. А тут дома попа волосатого сватают, ну ладно, не попа, а дьякона, да не все ли одно? Клаша домой из клуба прибежит, а он вон в углу сидит, зыркает, чернобородый постоялец. Никуда от этих глаз не денешься. Мишка ревновал, злился, грозил... Не он ли и навел комиссию по раскулачиванию на дьякона-то?

Арестовали Ивана, конечно. Просидел он в камере пару суток, да как запоет: "Отворите окно, отворите, мне не долго осталося жить..." А пел Иван так, что слушать его специально ходили из соседних деревень. Бабки древние его до сих пор помнят - и в Карелях, и в Моршанске, - певал он и в знаменитом Моршанском соборе. Так, по крайней мере, утверждал Валентин.

Как запел Иван, комиссар в кожане явился, уставился на певца, поглядел, поглядел, революционными мозгами пораскинул и приказал: "Гоните его вон! Ничего у него, кроме бороды, нету!"

Венчался отец с матерью в Пичаеве, потом бороду сбрил - стал молодым, красивым и безработным. С молодой женой и дочерью добрался до Карелей к родителям. А там тоже беда: вот-вот, поди, раскулачат да в Сибирь отправят. Что делать? Деда Павла Григорьевича браты да сваты уже многие под Свердловск отбыли не по своей воле. Не стал дед испытывать судьбу, распорядился ею сам: вот тебе, Петра, лошадь, вот лошадь тебе, Иван. А Михаил? А его уже нет, увлекся революционными идеями, да не сошлась теория у него с практикой в нешибко сильной голове, порешил себя дядька Миша, вот так.

И скомандовал Павел Григорьевич: дом бросаем и айда отседова, да поближе к тому месту, откудова все приказы о порушении нашем исходят. В Москву, в столицу. Мы таперя не богачи, а извозные работники, по найму трудимся. А в Москве безопасней. Вот как распорядился, как рассчитал!

Все бы хорошо, но для Ивана документ чистый справить бы, чтобы не светилась в нем его дьяконовская должность. Ну ежели нынче можно справить приглашение на банкет к иностранному президенту, то и тогда нашли доброхота из местных властей, оплатили труды, и выправил он справку за кружочки желтенькие о том, что ничем другим, как чистым крестьянским трудом в хозяйстве своего отца да сапожным делом, податель сего документа не занимался.

Через тридцать с лишнем лет, уже будучи молодым пенсионером 55 лет (творческая пенсия у артиста и ранней бывает), получил отец письмо из далеких сибирских земель от стародавнего своего доброхота: разыскал-таки, нашел адресок. И напомнил он в своем письме об оказанной в былом далеком услуге, жаловался на трудную жизнь, намекал на что-то и просил, подлец, денежного вспомоществования. (Случалось это году в 62-м, я уже два года после окончания института ходил в конструкторах III категории.) Я как раз с работы явился, а мне навстречу по длинному коридору нашей коммуналки отец движется, губы синие, бумажку в руке дрожащей тянет ко мне, бумажка трясется: де-де-деточка, сынок, что де-де-лать? Я прочитал послание, посмеялся, скомкал его: выбрось и забудь. Отец долго рвал его на мелкие кусочки в комнате, потом пошел спускать в унитаз. Больше вестей не поступало...

Всякий раз, проезжая или проходя мимо Большого театра, я вспоминаю отца, и как он "Карего кусал", и лошадь получил, и как я с гордостью писал в анкетах: отец - артист хора ГАБТ СССР...


АРТИСТ ХОРА


А случилось это вот как. Приехал Иван Павлович с отцом и матерью в столицу. Брат Петр отбыл дальше, в Тверь, осел там в сапожной артели. Сестра Мария с мужем Степаном Нестеровым - на Фрезере, под Москвой, нашли клочок земли среди сотен железнодорожных путей, там Степан на пару с братом своим Яковым то ли купили, то ли построили дом на две семьи. Степан возчиком устроился, Яков на путях.

Отец поначалу работал на строительстве Тушинского аэродрома, ютились по сараям, дед с бабкой с ними делили полупоходную жизнь. Потом стал он возчиком в Кучино, по Горьковской железной дороге, на стройке ОГПУ. И снова - сараи, таборничали, как цыгане. В общем, очень жизненно точно подметил товарищ пролетарский поэт: "Под старою телегою рабочие лежат. Сливеют губы с холода..." Всегда, читая или слушая эти строки Маяковского, представлял я под этой телегой родителей своих, малограмотных, тамбовских. С Зоей, дедом да бабкой, коих мне в жизни повидать не довелось, да новорожденным Витенькой, маминым первенцем. Он умер от воспаления легких в подтележном рае грудным младенцем на руках у Клаши - не донесла она его до больницы. А Павел да Ульяна еще до этого в Никольском возле храма упокоились. А Клаше сон был вещий: приходит к ней свекровь Ульяна и говорит: Клавдия, когда будете хоронить Витю, откройте мой гроб и положите то, что забыли положить. Клаша проснулась в ужасе, прижала сына к груди, мужа разбудила: Вань, так и так... Да брось ты всякую ерунду, хмыкнул он спросонок, обнял жену и захрапел. А как горе стряслось и хоронили сынка, крышку гроба Ульяниной домовины подняли, глянули - а там действительно не было у нее в руках "пропуска" - бумажки с молитвой. А Клаша потом всю жизнь боялась снов.

Возил отец грузы всякие - кольца бетонные, песок, щебенку, кирпич; и возчик и грузчик: кольцо один сам закатывал на телегу запросто. В ближайшей церкви прирабатывал - пел в хоре, в рабочем клубе в самодеятельность записали, синеблузник. Вместе с другом своим моршанским Николаем Видяпиным.

Как-то в клубе подошел к ним один человек интеллигентного вида, думаю Богом посланный, и говорит: что ты, Иван, попусту свое золотое горло тратишь. Надо бы в артисты, Большой театр тебе по плечу. Там, между прочим, сейчас конкурс в хор объявлен. Поезжай, вся жизнь изменится, вот увидишь.

Отправились друзья в столицу вместе, Иван - второй бас, Николай - октава. Нашли театр, записались на прослушивание. Желающих - сто человек, а мест всего четыре. А наши-то куда со своим церковно-приходским...

Уехали извозчиками, вернулись артистами хора ГАБТ СССР. Вот так.

В поселке на станции Никольское дали отцу комнату. Пошла жизнь своим чередом.

Зимой 1933 года случился пожар, дом в Никольском сгорел. Клаша тогда на сносях была, Лиду носила, успела только сама выбежать на улицу: в одной руке Зою держит, в другой - боты фетровые. Как раз в театре в Москве дали квартиру солисту Ивану Скобцову. А его площадь за выездом - артисту хора Ивану Чичеву. Шестнадцатиметровая комната в доме с мансардой в городе Перово на Пролетарской улице, дом 203, аккурат возле Кусковского химзавода, точно посередине между двумя железнодорожными платформами Кусково и Новогиреево Горьковской железной дороги. Теперь Перовский район столицы.

Переехали, новый 1934 год встречали втроем, а вскоре стали жить вчетвером: 6 марта Лида родилась, перовская уроженка, сестра моя.

А в театре Ивана Чичева поставили в очередь на жилплощадь. И простоял он в этой очереди аккурат 20 лет. И сунули власти театральные опять нас "за выездом" в коммуналку, на площадь, освободившуюся после семьи главного художника театра В.Ф.Рындина, справившей новоселье в новом театральном доме на улице Чайковского.

Я родился 5 января 1938 года в Перовском роддоме. Где-то затерялась в бумагах справка из этого учреждения: "Дана Голубевой Клавдии Николаевне в том, что 5 января 1938 года она благополучно разрешилась младенцем мужского пола". Ах, как прекрасно написано обо мне! Скажет ли кто-нибудь, прочтя мои записки, что Чичев Юрий Иванович благополучно разрешился произведением мемориального жанра? Дай-то Бог!

Иван работал в театре, пел и учился искусству пения, привыкал к театральной жизни. Маму обучали "светской" жизни интеллигентные дамы и соседки Наталья Сергеевна и Валерия Леонтьевна Доброхотовы и готовить, и дом содержать, и манерам, и речи правильной. Надо сказать, Клаша, в отличии от сестер своих, говорила чисто, без деревенских "идеть" и "надоть", как и отец, между прочим. Контраст был особенный, если в гости приходила тетка Маша, отцова сестра. А когда Иван Павлович придеть? А Варвара, как утром станеть перед зеркалом, так и стоить, и стоить, и стоить до полудня...

Дом наш - это бывшая теплая дача рубленая. Крыша острая, не ломаная, как сейчас, "гробиком", под ней - мансарда, фанерная комната, оклеенная изнутри керенками, а в темных углах под крышей - старинные журналы "Нива". На фронтоне дома - жестянка с эмблемой какого-то страхового общества 1886 года.

Пошла Клаша на ликбез, в "Школу взрослых", ее учебники еще и после войны в доме долго валялись. Однажды отец принес ей подарок - пакет с чем-то. Вручил ей его утром, уезжая на репетицию. Клаша развернула бумагу и ахнула: платье чудное, с кружевами, оборочками, с пояском! Надела обновку - и в Перово, в школу на учебу отправилась. Сидит на уроке, подарком гордится. А сзади толкает ее великовозрастная одноклассница и шепчет: "Гражданка! Что же вы в ночной рубахе-то в класс заявились!" Мать как подхватилась, покраснела и, сгорая со стыда, побежала через Перово домой, и чудилось ей, что все на нее смотрят, пальцами показывают и хохочут. Простота хуже воровства.

Мама так и не стала "дамой" - женой артиста, жизнь ее ушла на детей, на стирку да на готовку, на крахмаление подворотничков для отца. Но она пересмотрела весь репертуар ГАБТа по контрамаркам, любила оперу и, помню, подпевала радиоприемнику, когда передавались оперные трансляции, узнавала музыку.

Зоя росла, ходила в школу, нянчила Лиду, потом меня, Лида уже ей помогала. К очередным родам приезжала из Моршанска тетка Дуня, ставила на ноги и мать, и младенца, сначала помогала с Лидочкой, потом с Юрочкой... За сестрой и племянником притопала по морозу, принесла для маленького пеленки и одеяло. В это все холодное и завернули меня дуры-няньки, не додумавшись прогреть-прогладить. Принесли меня на Пролетарскую, 203, а через неделю мама со мной в больницу легла: образовалась у меня от прохладного патронажа двустороннее крупозное воспаление легких. Выжил, спасибо Господи, на всю жизнь остался с хроническим бронхитом. Но тетка Дуня меня дождалась и долго выхаживала Арина моя Родионовна - Евдокия Николаевна Солдатова.

Мама носила свою девичью фамилию почти до начала войны. Они с отцом повенчались, так и считали себя законными мужем и женой. Театральные друзья, узнав о таком факте, пристыдили Ивана и припугнули: что с тобой случись, Клавдия останется без пособия на себя и детей. И только тогда они сходили в ЗАГС, оформили брак и мама взяла фамилию отца. Так что я незаконнорожденный, представьте себе.

Иван Павлович делал певческие успехи. Недаром учителя его были - старинные ГАБТовские педагоги, еще дореволюционной школы. Об отце даже написали в газете "Советский артист" как о молодом, подающем надежды хористе. Ивана Павловича эта статья, конечно, взволновала, гордыню зацепила. А он уже фасонился по примеру коллег, и бабочку носил, и ножнички маникюрные в портмоне таскал. Вот он в электричке и стал этими ножничками аккуратно статейку вырезать, чтобы носить в портмоне да при случае, хвастаясь, показывать в компаниях. А на лицевой стороне газеты портрет отца народов был напечатан. Ножнички по портрету аккуратненько и прошлись. Отец не заметил, зато обратил на это внимание ретивый гражданин напротив. Не доехал в этот день до дома артист хора. Сутки продержали в каталажке на Курском вокзале, пока не выяснили, что за личность так вольно обращается с изображением И.В. Сталина. Отпустили, припугнув тюрьмой, если что еще подобное выкинет.

Отец пел во всех спектаклях. За тридцать лет работы в театре - ни одного больничного, ежегодно у него самый высокий показатель по сценовыходам. Очень скоро стал ведущим в группе вторых басов. Нескольких хористов сманили в Ансамбль песни и пляски, к Александрову, отец отказался, остался в театре. Ему предложили учиться дальше, на солиста - тоже нет, из-за той скрытой детали биографии. Для себя придумал успокаивающую отговорку: лучше быть первым в хоре, чем неизвестно кем в солистах. В те годы кадровики принуждали служащих регулярно заполнять анкеты, которые потом сверялись. У отца был черновик, по которому он шпарил, как школьник по шпаргалке, свою автобиографию.

Из черновика автобиографии отца, писанной им собственноручно в 1944 году (пунктуация и стилистика сохраняются): "Я Чичев Иван Павлович родился 5 июля 1906 года в селе Карели Моршанского района Тамбовской области. Сын крестьянина. В 1917 году работал в семье отца сапожником и занимался крестьянством. Пению учился в церковном хоре пел в соборе в городе Моршанске брал частные уроки у преподавателя Леонова. В 1930 году приехал в Москву работал на заводе 45 металлстрой возчиком на постройке О.Г.П.У. N27. В 1931 году 10 сентября был принят по Конкурсу Артистом хора в Большой Театр С.С.С.Р. В 1932 году занимался при театре постановкой голоса у преподавателя Боровкова. В 1933 и 1934 годах занимался постановкой голоса при театре у преподавательнице Гандольери. В 1935 году занимался при театре муз. грамоте у хормейстера Степанова В. П. В 1936 и 1937 году занимался постановкой голоса при театре преподавательнице Капелли..."

В первой анкете Иван скрыл факт служения в церкви дьяконом, написал, что крестьянствовал и сапожничал в семье отца. И все. А дальше уже признаваться было опасно. Почему скрыл?

А что скрыл еще? - начались бы вопросы... Конечно, близкие друзья знали об этом и посмеивались, вон Максим Дормидонтович Михайлов не скрывает, что дьякон, а ты что? Да ты его за пояс заткнешь. Да не заткнул же, а теперь чего говорить...

Да, отец испугался последствий, которых могло бы и не быть. И вся жизнь могла бы пойти по-другому. Анкета давила отца, прижимала. И когда становилось невмоготу, он искал утешение в стакане с вином. Становился весел, раскован, беззаботен, озорничал: носил от колонки три ведра за раз - два в руках и одно в зубах - публику тешил. Он был силен: лошадь за грудки поднимал, бетонное кольцо один накатывал на телегу (кажется, я повторяюсь), не боялся шпаны, мог запросто ввязаться в драку: Коля, подержи калоши, говорил другу, снимал калоши и в три удара рассеивал шпану.

Любили артисты из ГАБТа посидеть после спектакля в ресторане "Иртыш", что был напротив "Савоя", как раз сейчас это левый угол "Детского мира" на Лубянской площади. Похаживал с ними туда и М. Д. Михайлов. Ну, как водится, выпьют, закусят да и песню затянут на радость публике. Споют и соло. Какому артисту хора этого не хочется, пусть даже и в кабаке. Попросят и Михайлова выступить. Тот спесь не проявляет, не отказывается. Встанет, но прежде чем затянуть любимую "Постой, выпьем, ей Богу, еще...", повернется к артисту хора Ивану Чичеву и скажет: Иван, ты, пожалуйста, после меня не пой, не позорь меня, ладно? - и загудит... (Эта история - в пересказе друзей отца, сам он никогда не хвастал, дорожил мнением Михайлова.)

В один из летних отпусков пригласили его участвовать в театрализованном эстрадном спектакле "Два корабля", в котором отцу поручили скромный выход машиниста, и он пел могучим, раздольным басом:

Ты вахты не кончил, не смеешь бросать.

Механик тобой не доволен.

Ты к доктору должен пойти и сказать,

Лекарство он даст, если болен.


Где-то в архивах да у коллекционеров есть пластинка с записью первого исполнения песни "Раскинулось море широко". Пели трое: тенор, бас И.П. Чичев и Л.О. Утесов. Но на этикетке пластинки стоит одна фамилия Утесова. Остальных не удостоили. Между прочим, нарушив авторские права исполнителей. Да что ж теперь поделать. Разве что попросить Виктора Татарского на радио поискать эту запись. Пластинку-то в семье сначала заиграли, а потом раскокали.

Но отец гордился этим фактом биографии и даже выпячивал его в анкете: "В 1938 году участвовал в В.Т.О. в постановке ("Два корабля") с Л.О.Утесовым, где пел соло, что и записана пластинка..."

Простим ему стилистический казус: с трудом давались деревенскому мужику речевые обороты, но он с лихвой окупал этот недостаток талантливым пением...

Вот так и распределились судьбы моих родных перед войной: мы в Новогирееве под Москвой, тетка Маша с семьей на Фрезере, мамины сестры в Моршанске, Маруська-Цыганка с Филиппом Ивановичем в Ворошиловграде.

Жили, несмотря ни на что. Жили те, кто перенес и Гражданскую войну, и историческую необходимость коллективизации, и революционную бдительность отдельных граждан. Жили все, кому повезло или удалось проскользнуть сквозь ячейки сетей, которыми отлавливали инакомыслящих, "врагов народа" и прочий подозрительный и вредный элемент. Жили, пытаясь найти для себя хоть какие-нибудь опоры в новой жизни, находили их, начинали в них верить, ловя подсказки из газет, радио, литературы и кино.

Клаша верила всему, что показывали на экране, ведь она, как и героиня Любови Орловой в "Светлом пути", тоже была из деревни, и хотя сама не работала, экранную жизнь переживала как возможную свою... А Иван Павлович носил накрахмаленные мамой рубашки, бабочку и галстуки, видел в правительственной ложе вождей, гордился до слез своей работой, тем местом, какое ему предоставила в жизни судьба.


Летом ездили в Моршанск. Повидаться приходили все родственники. По маминой линии - Бекасовы, дядя Гриня и тетка Дуня с детишками, знакомые. В Карели отец не показывался, хотя и рядом они - в семи километрах. И моршанские к нам наведывались. Ну Евдокия Николаевна, та к младшей сестре регулярно прибывала; тетя Настя любила погостить, в сад "Гай" сходить - там и музыка, и ресторан, и кино, и в парке графском Кусковском погулять красиво, в бареточках лаковых пощеголять - молодая ж еще ведь. Да и кое-что добытое в столице свезти в Моршанск, дорогу оправдать... Оплакав прошлое, привыкали к новой жизни советской.

Тетя Настя двух сыновей тянула одна. Она, что меня всегда удивляло, нигде никогда не работала. Занималась шитьем. Учитывали ее как кустаря-одиночку или нет, бог знает. Портнихой она была опытной и знатной. Умела шить шубы и кожаные пальто. Промышляла и мелкой торговлишкой. Но как сбыть пошитое? Работала тайно, стука в дверь пугалась: боялась "Агентов". Сбыт возлагался на отца. В общем, челночный бизнес вовсе не новация современных оборотистых людей. Товар доставлялся к нам на Пролетарскую, 203. Отец ругался и психовал - на черта мне это надо? Но тетки умащивали, уговаривали, он понимал, что обязан им за ту помощь, которую получала его семья, мыкался с товаром по рынкам и комиссионкам. Сбывались пальто и по знакомым. Многие в Москве и Новогирееве щеголяли в Настиных кожанах и шубах.

Носил такое пальто и сам Иван Павлович. Зимой - с меховой поддевкой-безрукавкой и с каракулевым пристегивающимся воротником. Отходил он в нем всю свою творческую биографию, время от времени промазывая его нигрозином, "обновлял"; зимой - в каракулевой папахе пирожком, без отворотов, весной и осенью в шляпе. Отдавал ее регулярно в чистку и менял ленту. Полуботинки свои светло-коричневые сам латал и подбивал, прятал от грязи в калошах и проносил, почитай, тоже лет двадцать пять. Сам сапожник, он в свободное время все что-то подшивал, подлатывал, подстукивал, подбивал да подклеивал. Не шикарно одевался артист хора Государственного академического большого театра Союза ССР. Но на работу всегда уходил в белой рубашке с бабочкой. В хоре для него был сшит концертный костюм. Артист. Сам седьмой в семье.

Несладко приходилось Ивану. Настю, например, надо было обеспечить дефицитной до войны продукцией - чулками да носками, а это все нервы, психовка. Все добывалось с опаской и большим трудом. Ну и крепко выпивал порой, понять такое можно. А где выпивка - там срыв, и утром сухую корочку мандариновую под язык и на репетицию. Дыши, Иван, в сторону, не дай бог, хормейстер почует.

А работу он обожал, званием артиста дорожил, театр боготворил, спектаклями восхищался. Ему нравились лицедейство и образы, которые из них лепили режиссеры и гримеры, костюмы, декорации, действа.

Открылся канал "Москва - Волга", начались регулярные прогулочные рейсы на теплоходах. В семейном архиве есть фотографии: отец и мать спускаются по сходням с парохода, вот они на палубе. Господи, какие же они веселые, молодые и красивые, мама и папа мои! Но явилась война. И вылезло, выперло все дурное и злое и проявилось вдесятеро дурнее и злее.


* * *


Властям так и не удалось полностью прикрыть на селе частную ремесленническую инициативу. Кожевникам требовались хромпик и нигрозин, мыловарам - каустик. У Зои на правой ключице до сих пор белеет шрам - разъело вытекшим из чемодана каустиком, пока она тащила его на плече от вокзала до Карла Маркса, 55. Каустик таял, как лед. Не желает сестра вспоминать о той жизни. Ругается: не было там ничего хорошего. Ну, может, перед самой войной чуть-чуть, а так - ничего. Не хочу говорить ни о чем! И ничего мне не рассказывает, как я ни пытаюсь подступиться к ней с расспросами. А меня время довоенное и военное волнует, тянет и влечет, не пугая и не отвращая. Что-то там в нем осталось такое заветное и какая-то грусть-печаль притягательная, сладкая, как детский сон. Недосмотренный, недопережитый сон детства...

На память о жизни предвоенной, о "золотом веке" для моих сестер хранится фотография: стол в саду перед террасой, за столом мать, отец, на коленях у него Лида, рядом Зоя ткнула вилку в сковородку. А меня еще нет. Какие счастливые лица! Господи, зачем все это пишу? Кому в надобность? Другие времена, другие страдания и заботы перечеркнули все это напрочь, наверное. Никого ведь уже, никого нет, почти никого... Смотрю на эту старую пожелтевшую "фотку" и вижу, как начищает отец свои белые парусиновки зубным порошком, вижу, домысливаю, представляю. И кажется, что старая фотография обугливается с боков и снизу, занимается пламенем - 1941 год, 22 июня...


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.


БАГРОВЫЕ НАБРОСКИ


СОМНЕНИЯ


На том месте, где когда-то, еще до нашего переселения, бывшие жильцы дома на Пролетарской играли в крокет, на гладкой, утрамбованной и укатанной для него площадке вырыли яму, накрыли ее в два наката бревнами, засыпали землей - бомбоубежище... Через несколько лет, когда мы вернулись из эвакуации, я уже осмысленно заглянул в полуразрушенную утробу этого укрытия: там стояла вода, торчала какая-то доска и на ней сидела большая зеленая лягушка. Такая же глупая, как и до первой бомбежки. Грохот войны разбудил мое сознание и заработала память. Мне было три с половиной года...


Я вырос не в лугах, не у озер,1*

и не под взглядом льдистых горных шапок,

не на печеных солнцем камнях, где пасет

ленивая волна табун рыбешек шалых.

Я не вдыхал целительную синь

приморских и курортных кислородов...

Я пригорода трудового сын,

я с Пролетарской улицы булыжной родом.

С откосом рядом шла вдоль полотна,

блестя спиной рабочею булыжной.

Чуть свет вставала и звала она,

и до Москвы ее бывало слышно.

Гудел над нею властно химзавод,

и люди шли, дымились папиросы,

а на "железке" - дел невпроворот -

пыхтели работяги-паровозы...

Здесь я родился. Сделал первый шаг

и лоб пометил каменной печатью.

Пол-улицы сбежалось - как-никак

не хуже паровоза мог кричать я.

Вот наш пейзаж: забор, откос, кювет,

сады сиренью вспенены махровой...

И места для меня милее нет,

чем улица из старого Перова..

Как улица судьба моя - точь-в-точь,

пути мои дороги с нею схожи...

Вы помните, плыла за ночью ночь

и землю всю охватывало дрожью?

Удар войны жизнь натрое рассек:

на "до войны", саму войну и "после"...

Сырой на щеку сыпался песок

в убежище в далекую ту осень.

Как мало память помнит о "самой",

а "до" - от старших, по кино и книгам.

Но детство - "после" - навсегда со мной,

ни подкупам не поддается, ни интригам...

Прошлась война по нашим светлым дням,

сожгла заборы. И в кустах сирени

зенитки встали , вверх стволы подняв,

и трепетали листья от сирены.

Да что заборы - жизни жгла она,

и землю жгла, и в души била больно.

Будь проклят тот, кому нужна война ,

и тот, кто снова затевает войны!

Что было до? Я память тороплю

и обращаюсь к старому альбому.

Подолгу изучать его люблю,

но заглянуть доверю не любому.

Вот у террасы вся семья. Увы,

меня еще пока на свете нету.

Я только слышусь в шорохе травы.

И мама, может, думает об этом .

Щелчок, и у террасного крыльца

миг жизни той отснят , один из тысяч:

вот мама, Лида около отца,

вот Зоя вилкой в сковородку тычет...

Пускай теперь та карточка желта -

фотограф был неопытен в работе -

и, может, кто-то скажет: "Ерунда!",

но мне она ценней иных полотен.

Мне карточка - как в прошлое билет.

В него не грех порою возвращаться,

Чтоб в мирный день далекий постучаться

и в ночь июльскую навек с ним распрощаться,

пройти войну и после повстречаться

вновь с мирным днем, сказав всем войнам:

"НЕТ!"

У каждого есть памяти резерв.

Пусть там пылится мелкое, но надо,

чтоб иногда взрывалась канонадой

та клеточка, той грозной темы нерв.

И высветит сознание твое

далеких дней багровые наброски:

обвалы стен, горелое жнивье

и хат спаленных пепельные горстки.

Нам в прошлое заглядывать не грех

(в нем - многое, и в том числе - святое)

и обрывать на миг беспечный смех,

у вечного огня в молчаньи стоя...

Но о войне...


20 марта 1995 года, 23 часа 55 минут. Вот на этом месте много месяцев назад я бросил свои "мемуары" и не прикасался к ним до сегодняшнего дня. Женя умер 15 ноября 1993 года. А Лида задолго до этого была неизлечимо больна. Мы все, и Женя тоже, знали об этом. Брат за пять лет до смерти перенес тяжелейшую онкологическую операцию, (трижды его резал профессор Цацаниди; он же мне сказал, что хуже и трудней всего оперировать коллегу - всегда что-нибудь да произойдет). Сам сделал главное - наложил анастомоз и поручил ассистентам завершать операцию. И что-то сделали не так, "произошло", пришлось оперировать повторно, а там - перитонит, который не показывал рентген, и т.д. Брат уходил на глазах, и мы дежурили возле него ночами несколько месяцев. Он выдюжил. Все завершилось для него тогда благополучно, он вернулся в Афганистан и доработал свой срок по контракту. И умер внезапно не от той страшной, преследующей всю семью болезни, а от остановки сердца.

А в воспоминаниях я не дошел даже до его рождения.

Лида слегла 1 мая 1994 года и уже не вставала до последнего своего дня, до 31 августа. Я понял, слагать-то их решил я главным образом для тех, кого уже нет: за два месяца до кончины Жени в Моршанске простились с Валентином, старшим двоюродным, который был нам как родной.

А как же, спросит кто-нибудь, ваш читатель? Я понимаю, есть он, мой читатель, но каждый сочинитель, когда пишет, наверное, в первую очередь видит перед собой одного-двух самых близких людей, которым он адресует прежде всего свое произведение. А все остальные - потом, встреча с ними - как само собою разумеющееся событие. Так считаю и я. И жить было так тяжело, что не до ночных корпений над столом. Меня словно отбросило взрывом. Будто рухнула стена в доме (братья и сестры - стены, меня хранящие!), и я один остался на ветру, на сквозняках жизни...

Но время лечит. Боль утихает. Жена и сын - мои опоры, мои стены, они держат меня. И постепенно я стал возвращаться к начатому. Не жалею, что уже не успел к дате - к 50-летию Победы. Хотя такие даты в сроке жизни одного человека не повторяются. К этому празднику я смог издать за свой счет маленькую книжечку стихов "Обелиск на ладони", в ней я собрал почти все поэтические строки о войне, включая страницы из рукописи, пролежавшие в издательстве "Советский писатель" 15 лет (1978 - 1993 гг.).

Казалось, я свою юбилейную посильную программу выполнил; были выступления, дарения ветеранам "Обелиска".

Чего ж еще надо? Но вот гляжу на обложку, а червяк душу точит и точит: зачем бросил? вернись, допиши, дострой свой обелиск памяти о той войне. Выруби сам свою глыбу, пусть найдется ей место в общем памятнике. А не отыщется, пускай останется отдельным камнем во поле чистом. Источится ветром, дождями, жарой да морозами - почвой станет, и прорастут в ней семена памяти, взойдут цветами простыми. Но в каждом лепестке будет слово. Твое слово...

Ну вот, завернул я на метафорах в сторону, с пути сбился. Надо возвращаться.

А возвращает меня сильнее всего вот такая мысль: с чего же все-таки взялся я за эту тему? Разве не о чем больше писать? Эта "мысля" точила меня, подтачивала давно. Я все искал простой, а не философский ответ на собственный вопрос. Спросил себя прямо - прямо и ответь. И вот на днях высветило: схожесть жизни! И от этой мысли даже похолодело все внутри: ну ладно, парень, не перегибай! Так уж сейчас кисло живешь, что такие аналогии напрашиваются?

Нет, живу не кисло и на поклоны к партначальству не хожу, слава Богу, и за каждое слово ни перед кем, кроме самого себя, не отчитываюсь. Сам себе и главлит, и редактор, и народный контроль. И вот, спасибо и за это, сам, за свой счет книжку стихов выпустил. И еще издам, дай только деньжат подкоплю. Ну и что ж, что тираж всего одна тысяча экземпляров. Может, третья-четвертая на все 100 тысяч потянут...


Но живу-то в тревоге. А недавно, в феврале, проснулся от удара редкого в это время грома. Бушевала над Сокольниками метель, и вдруг прогремел гром. И я пробудился с ощущением незабытой страшной августовской тревоги сорок первого года. Слышался к тому же еще какой-то непонятный протяжный гул. "Хейнкель!" - то есть я так тогда, пятьдесят с лишним лет назад подумать не мог, но звук был тот же...

И как гром ударила мысль: и сейчас живем, как в войну...

Ну что ты фигню какую-то городишь, пытался я спорить с самим собой. Но спор был неубедителен. Хотя сравнение, любому очевидно, смешное и бесполезное, на первый взгляд.

Но схваченное ощущение аналогии стало расти, заполнять душу, сознание, отвлекать. Нет, я решил, надо разобраться. И для начала вернуться к своим заброшенным запискам-мемуарам. Ты только начни описывать то время, и сразу убедишься, что совершенно не прав!

Ладно, я вернулся. И убедился, что прав. Но свои доказательства хочется отложить на финал, на последние страницы. А может быть, они и не нужны вовсе. Присмотритесь к прожитым годам, и вы согласитесь со мной. А сейчас я больше не хочу отвлекаться от воспоминаний.

Итак, война влилась в меня звуком необъятной тревоги...

Здесь я опять поставил точку на пять с лишним лет. И все-таки сейчас, в мае 2000 года, решаюсь продолжить и завершить работу. Непростительное молчание, непростительное. Но все это время я вспоминал и думал. И родились кое-какие стихи, которые я сегодня, при перепечатке законченной рукописи поставил в конце, они там к месту, они дали и название моему незатейливому сочинению.


КАК НАЧАЛОСЬ


Не с обрушающего крещендо "Священной войны" в исполнении Ансамбля Красной армии под руководством Александрова. Это потом. Не с обугливания краев довоенной фотокопии мирной жизни счастливого семейства. Это кинематографическая метафора, сочиненная мною во время учебы во ВГИКе. Настегивает лошадь, стоя на телеге, сосед и дико кричит: "Война! Война!", сворачивая на полном ходу в наш переулок. От натяга поводьев лошадь оскаливается, обнажая здоровенные желтые зубы, и многим кажется, что страшный крик "Война!" несется из черной тьмы лошадиной пасти. Эта сцена моей повести "Женькина война", написанной через 31 год после Победы. Как же?

Гудит сортировочный паровоз "Щука" на железнодорожных путях, объявляя по округе тревогу. Короткий, отрывистый, пугающий, страшный гудок: "У-у-у-у-у!" Так же вторит ему гудок химзавода. Тревога. Ночь. Тьма. Меня одели и вывели в сад. Стою.

Слушаю шелест листьев. И гудки, гудки. Тихие разговоры. Небо прорезывают лучи прожекторов. Они мечутся по небосводу, то скрещиваясь в пучки, то разбегаясь. Далекий гул самолета. На крыше террасы мужские голоса: отец и соседи, братья Иван и Алексей Хлебниковы. Зачем они залезли на крышу? Мелькают дядиванины белые парусиновки. Высоко в небе натужный гул самолетов. Вдруг где-то далеко-далеко раздался удар, потом прокатился гул, затем дрожь пробежала в земле под ногами и холодком схватил страх внизу живота. Бомбят! Бомбят! - женские голоса. Кто-то хватает меня и тащит в убежище. Но успел запомнить еще один звук после дальнего взрыва: металлический, утихающий долго и медленно, словно кто-то ударил по стальному брусу, и он лопнул, как струна. И звук этой струны гаснет, гаснет. И ему в резонанс вибрируют связки в горле. Как будто он, звук, влезает в тебя навсегда. Все это осмыслилось потом, взрослым, не без влияния авторской ремарки в финале "Вишневого сада" А. П. Чехова.

Накануне 55-летия Победы по школам и детским библиотекам прошла организованная волна мемориальных мероприятий. Меня пригласили к первоклассникам для беседы о войне. Ехал и думал: есть у меня стихи и песни о военном детстве. Ну прочту отрывок из повести о школьном пайке, поэму "Камень и осколок", в ней герои - русский мальчик Иван и пленный немец Ганс. А как первоклашкам объяснить начало войны и свою память об этом? И вот в зале начал я вспоминать и сирену, и ночь, и гудки, и парусиновки, и этот звук. Поэтому оттянул на гитаре седьмую басовую струну и резко ее отпустил: слушайте звук войны, вот он сейчас будет замирать, тот самый, для меня памятный. Зал притих. А я раз, и другой, и третий рванул струну, и мы слушали, а потом сказал: вот этот звук, живет во мне всю жизнь. Я выхожу на даче ночью в сад, слышу шум листьев сирени и яблонь и слышу этот звук. А если ночью высоко в небе летит самолет, я просыпаюсь от далекого его рокота, он мне напоминает тот, военный, и я вздрагиваю: не война ли? И спускаюсь в сад, в ночь и вслушиваюсь, вспоминаю. А потом возвращаюсь в дом, поднимаюсь на мансарду, сажусь за стол и пишу о войне... Первачки слушали меня замерев. Встреча прошла замечательно.

И вправду, это звук достает меня всю жизнь. Мальчишкой после войны, почему-то летом чаще всего, по утрам просыпался в тревоге: гудит! Высоко в летнем утреннем небе летит самолет, моторный. И тревога в мальчишке просыпается раньше его самого.

И в степи на целине - та же реакция. И везде, где бы ни заставал меня этот звук, - то же самое. Он всегда рядом, потому что во мне. Лейтмотив войны.

Учительница подошла и сказала: не первый раз присутствую на такой встрече. Но никогда не слышала, чтобы писатель, не фронтовик, так интересно рассказывал о войне. Извини, друг-читатель, за самохвальство. Кто еще похвалит, если не сам себя.


* * *


Но о войне.*

От горя и тревог

На нашей улице булыжник темен.

И каждый дом не избежал, не смог

в ту пору обойтись без слез, без помин.

Я знаю, годы, годы пролетят,

но будут нам всю жизнь бомбежки сниться

и крики паровозов на путях,

пожаров и прожекторов зарницы...

Среди кюветов, сточных вод, колес,

гудков протяжных маневровой "Щуки",

травинкой бледной колыхаясь, рос,

свистя простудой, плача с золотухи.

А все война. Рвалась к Москве в огне,

на рельсы, на завод швыряла бомбы.

Но все ж судьба жизнь подарила мне

(так говорят, малой сам был, не помню).

Ударил враг в полградуса правей -

в серебряные баки нефтебазы.

Горела нефть, катаясь по траве,

и пять домов могилой стали сразу.

Остались жить по щедрости врага:

спасла нас всех тогда его сверхточность.

Полградуса - и радуйся пока,

а мать молись - что завтра будет ночью?


Меня втащили в бомбоубежище, положили на лавку лицом к стене. В ней было вырезано прямоугольное углубление, там стоял портретик Сталина, перед ним, как перед иконой, горела свеча. Дальняя бомбежка продолжалась. Немцы все целили в нефтесклады на Перовом поле да по Сортировочной - огромному железнодорожному узлу. Земля вздрагивала, и крошки глины или песка скатывались по стене, сыпались из щелей потолка мне на щеку. Вздрагивало и пламя свечи, и казалось, что боженька-вождь прищуривается, строго глядя на обитателей ненадежного укрытия. Женщины и дети - все молчали, боясь и слово молвить. Страшно вдруг ударило совсем близко, и мужиков сдуло с крыши, а дядя Ваня Хлебников в своих парусиновках задом, враскоряку втиснулся в убежище, а голова осталась снаружи, за тряпичной шторкой, прикрывавшей вход. Брюки на ягодицах натянулись - вот-вот лопнут. Кто-то из женщин, может, соседка хлопнула его ладонью по натяжке и сказала: ну че орудию-то выставил? И грохнул хохот, до истерики, до икоты. Тряслась земля от фашистских бомб, тряслись люди от смеха. А дядя Ваня полез наверх. Вдруг оттуда закричали: схватили, схватили! ведут! Вмиг бомбоубежище опустело. Высоко в небе в перекрестье прожекторных лучей двигался серебристый крестик немецкого бомбовоза. Он пытался падать, выскользнуть из света, но его вели твердо. А вокруг налетчика уже пенились облачка взрывов зенитных снарядов. Собьют! - сказал кто-то радостно. Сбили.

Наезжала к нам из Моршанска восемнадцатилетняя Маруська Бекасова, маминого дяди Грини дочь. Нянчилась со мной, помогала маме по дому. Задумала она шофером стать, тянуло ее к технике. И добилась-таки своего. Обучилась, экзамен сдала, стала водителем трехтонки на химзаводе. А как война-то напала, бомбоубежища не признавала, называла их могилой. И в доме во время налетов не оставалась - вдруг потолок рухнет? Стелила она свой тюфячок под кустом сирени и дрыхла там напропалую, и ничего ее не брало - ни гудки паровозов, ни вой сирены, ни тявканье зениток, ни дрожь земная от далеких ударов бомб. Выспится и утром - снова за баранку. И остался этот невымышленный факт легендой в семейной истории и позднее стал балладой в моих стихах.


БАЛЛАЛА О МАРУСЬКЕ


Из тамбовской черноземной глуби

К нам пожить Маруська прибыла.

Говорят, девахой доброй, глупой

В пору ту она еще была.

Уж чего она там загадала,

грея под периной телеса.

Привезла гостинцев: пышек, сала.

Заявила: сяду на ЗИСа!

Посмеялись над Маруськой, только

вскорости из заводских ворот:

Гляньте-ка, никак она - трехтонку

смело и отчаянно ведет!

А спала Маруська под сиренью,

Отвергая всякий сон иной.

Вспоминала, видимо, деревню

и любила запах травяной.


"Мань, а Мань?" - ночами очень скоро

кто-то звал и папироски жег.

А потом над стареньким забором

тень мелькала, слышался прыжок.

Вот он тихо шепчет ей: "Маруся!

Где ты, Мань? Ну выйди на момент!"

"Вань, уйди, ить я не промахнуся,

шоферской чижолый инструмент."

Шорох, шум, недлительная схватка.

Звук - как будто бьют по колесу.

Мчится тень через забор обратно,

искры рассыпая на весу.

Плыл июль над сорок первым годом

в черном прахе вспоротых ночей.

И зенитки, надрываясь горлом,

били зло в сплетение лучей.

Умотавшись за день за баранкой -

грузы, люди, грузы и опять... -

к вечеру, как будто все в порядке,

под сирень она ложилась спать.

"Шла бы ты в убежище, есть место,

или в дом хотя бы на ночь шла!"

"Мне в могиле этой с вами тесно,

а у дома крыша тяжела".


Над сиренью закричит сирена,

и свирепо загудит завод,

а она сопит уже смиренно,

будто нет войны и нет забот.


Разбудил ее не шум, а шепот,

тронул в сердце струночку одну:

"Прощевай, живи пока без хлопот,

завтрева иду я на войну!

Слышишь, я пришел к тебе, Мария,

Попрощаться навсегда, навек.

Чтобы обо мне ни говорили,

я к тебе не злой был человек".


Словно стон в земле раздался русской,

будто боль зажглась в ее груди.

Это тихо вскрикнула Маруська,

сжав траву руками: "Погоди!"


Все смешалось: стон, трава и ветви,

все сместилось, спуталось, сплелось.

Ветер набежал уже не летний,

над землею смертный дым пронес.

Визг осколка. Брызнув соком, хрустнул

веточки сиреневой сустав.

Под кустом сирени спит Маруська,

руки безмятежно распластав.


ОТ БОМБЕЖЕК


В первые же дни войны отец, как и все в ГАБТовском хоре, подал заявление - добровольцем на фронт. Ты, Иван, сиди пока, у тебя детей куча, ответили ему. Сколько народу из театра ушло воевать, сведений не имею. Технические работники, наверное. Певцам всем дали бронь. Спектакли в Большом шли регулярно. И отец, как и прежде, с утра ездил на электричке на репетиции (до Курского вокзала, а там на метро - до "Площади революции"). К обеду - домой, а вечером, когда шла опера, - на спектакль, по окончании его возвращался в Новогиреево или оставался на дежурство в театре. Если он приезжал ночевать - стерег вместе со всеми дом от зажигалок. Или увозил нас подальше от бомбежек.

Уезжали в Купавну. Рано утром - назад, с детьми, с узлами. Однажды, выходя в Новогирееве, в вагонной толпе забыли меня, чуть было не потеряли. Поезд тронулся. А где Юра? Отец дико закричал и свистнул так громко, по-паровозьи, что машинист услышал и электричка остановилась. А может, кто стоп-кран дернул. Меня из вагона по головам передавали к выходу.

Ездили мы прятаться от авианалетов и в Москву, в метро на станцию "Курская". Это наша родная станция и линия. По ней после войны мы добирались до Большого на генеральные репетиции "для пап и мам", фактически - на премьеры новых постановок: поезд тронется, и отсчитываешь сто фонариков под землей. И вот она, станция с бронзовыми скульптурами - "Площадь революции", приехали. А в войну метро сохраняло нам жизнь. Подземка - сильнейшее детское впечатление. Наверное, даже не впечатление, а потрясение. Сужу об этом по косвенным признакам - по снам, которые сопровождают меня с детства по жизни. В этих снах, всегда неблагополучные ощущения страха и непреодолимости ситуаций, образующихся в метро: то я не могу встать на эскалатор из-за крутизны штольни и проваливаюсь в нее, то не могу попасть на эскалатор из-за какой-нибудь преграды: или это непреодолимый барьер, или доска, под которую надо подлезть - и никак не получается, то переходы тупиковые, с глухой стеной, без выхода, то вагоны без стен, открытые платформы, то еще ка-кая-нибудь чертовщина - проснешься, втянешь воздух в испуге - слава тебе Господи, только сон, а не кошмар жизни.

Я, наверное, крепко испугался глубины и крутизны эскалатора при первом знакомстве с метро, возможно, и завалился на ступеньках, пытаясь, как многие дети, занять горизонтальное положение относительно перил, а не ступенек (это я наблюдал не раз), и увидел я, очевидно, глубину эскалаторной штольни в каком-то таком дурном и невероятном ракурсе, что мысленно полетел туда камнем и дух захватило, и страх от потери опоры въелся под корку навсегда. И вот являются в снах фантастические картины, в которых я падаю в бездну и перила выскальзывают из рук...

Рельсы в метро застилались деревянными щитами - на платформе и в зале места всем не хватало. Мы спускались на эти щиты по деревянным приставным лесенкам и устраивались табором. Детям стелили постельки и укладывали нас баиньки. Но какие там баиньки, когда столько всего вокруг да еще пугающая и манящая черная дыра тоннеля. И запах метро, запах, который никогда ни с чем не спутаешь.


Убежищем по всем ночам

метро служило москвичам.

И в нем детишки-крошки

спасались от бомбежки.

Тепло там, сухо и светло.

Для нас убежище - метро.

И деревянные щиты

положены на рельсы.

поспать на щит ложись-ка ты,

под одеяльцем грейся.

Я на подстилку лег ничком,

стучу в подушку кулачком -

Напал бронхит и кашель.

А враг мне и не страшен.

И теплым сладким молочком

меня поит из фляжки

дежурная в фуражке.

Сладкое молочко - это суфле, заменитель молока, подслащенная сахарином жидкость кремового цвета, назначенная нам войной взамен натурального продукта.


* * *


Как-то отъезжали в очередной раз из дому на ночь. Солнце малиновым шаром, как торец болванки на прокатном стане, зависло над горизонтом. Я оглянулся на дом, на улицу, на завод. В высоких окнах корпусов живым огнем полыхал отраженный кровавый солнечный свет. "Пожар! Пожар! - закричал я. - Война горит!"


СИРОТСКИЙ ПЕРЕУЛОК


Почти все отцы из восьми домов нашего переулка сразу были призваны в действующую армию. Только в нашем доме остались отец и братья Хлебниковы - дядя Ваня работал в аппарате ЦК ВКП(б), дядя Леша - партийный деятель метрополитена. А третий их брат из дома напротив, Генки Хлебникова отец, ушел воевать. Вслед за ним отправился и приятель отца, начальник станции Реутово (или Никольское?) Ивановский. Жену и троих пацанов оставил: Костю, ровесника моей сестры Лиды, и Леньку, моего одногодка. Третий его сын, Юрка, родился через полгода после начала войны. Из каждого дома ушли солдаты: Козлов, отец троих детей, Редовкин, Дубковский и другие. С войны никто не вернулся. Никто.


ОБЕЛИСК НА ЛАДОНИ


Детства дымные годы...

Взрывы в тысячи жал.

В мертвых окнах завода

Бил закатный пожар.

Ночью яркие стрелы

Между звезд вперехлест.

В парусиновках белых

Наблюдательный пост.

Обрывается нитка

Недосказанных слов.

Навсегда за калитку

Десять бритых голов.

Кинул за спину "тулку"

Твой отец у ворот.

Через год в переулке

Будет много сирот.

На растопку заборы -

Первый сорт, не дрова.

И одни разговоры:

- Ох, Москва, как Москва?

- Разве ж силу удержишь?

- Ох, Господь, помоги!

Восемь бомбоубежищ,

Словно восемь могил.

Боевые патроны -

Вот игрушки твои.

Память, надо ли трогать

Эти давние дни?

Столько лет уж, братишка,

Переплавлена сталь.

И по старым домишкам

Пролегла магистраль.

Ты не так уж и молод,

Только жизнь - впереди.

И хранишь ты осколок

Из отцовской груди.

Ты сжимаешь без риска

Грани прошлых смертей.

Он встает обелиском

На ладони твоей.

"Обелиск на ладони" - моя скромная книжечка стихов и поэм о войне, о военном детстве; обелиск на ладони для меня не метафора, а факт биографии: мне давал колючий кривой кусочек металла от фашистской мины заходивший в наш дом солдат. Их много у нас перебывало. Эшелоны-то, вот они, рядом, на железке. Солдат этот хранил извлеченный из его тела стальной кусочек смерти в тряпице, говорил, что вернется с войны домой - сыну подарит. Я потрогал осколок пальцем, почувствовал тонкий злой укол; страшно мне не стало: не понимал еще ничего. Но запомнилось.


БАЛЛАДА ОБ ЭСКИМО


Мощенная булыжником Пролетарская улица, место нашего обитания, текла из Перова мимо "керосинового" пруда, что перед кусковским химзаводом, делила завод на две территории и далее бежала вдоль Горьковской железной дороги до платформы "Новогиреево", где и благополучно заканчивалась возле пристанционных палаток. Наш переулок образовывался двумя рядами домов - N 203 (наш дом) и N 205 (Ивановские и другие жильцы-соседи), и стоявшими за ними в затылок строениями с индексами "а", "б" и "в", и через дом N 201 соседствовал с заводским забором. Между мостовой и железнодорожной насыпью протекала вонючая сточная канава - в нее сливались отходы химического производства. За домами и заводскими огородами - "поляной" - тоже была канава, больше напоминавшая ручей - с лягушками и мелкой рыбешкой, мы даже пытались иногда в ней купаться, на местах поглубже. Из заводских цехов перепадало и ручью разной отравы, но он сопротивлялся, жил. А из нашей канавы порой так несло нашатырем, что пьяненький прохожий, нанюхавшись, трезвел на ходу.

Когда началась всеобщая московская паника и казалось, немцы вот-вот войдут на окраины столицы, коснулась она и рабочих пригородов. Немец идет! И с перепугу на заводе слили в эту канаву спирт. Народ черпал хмельное пойло ведрами и тащил по домам. Кому что... Спирт - народная валюта.

Отец все-таки решил нас отправить в Моршанск, к Насте с Дуней. Не глубокий тыл, конечно, но ему стало легче: не надо никуда нас возить и прятать, недосыпать, мучиться, переживать.

Немцы так и не сбросили ни одной бомбы - ни на завод, ни на линию. Только одна угодила в "керосиновый" пруд.

Отъезжали в телячьих вагонах. Дорога не запечатлелась, не врезалась в память, но ярко вспоминается, как отец, когда тронулся поезд, вдруг догнал вагон и сунул нам всем по эскимо в золотой обертке из фольги. С тех пор это мое любимое мороженое. Но такого, увы, теперь не выпускают. И рецепт, наверное, не соответствует нынешним стандартам сладкого продукта. Я так и приехал в Моршанск, зажав в руке обсосанную до пресноты палочку, пока ее у меня не отняли, разжав пальцы. Зачем тебе она, ее есть нельзя, брось, она же грязная, живот заболит... А я горько плакал, лишенный памяти о доме, лишенный последней черточки, палочки-дефиса, связывающего меня с прошлым, с отцом...

Эскимо это долгие годы будоражило мои память и фантазию, пока я однажды не написал балладу.

Не только из столицы и не одним эшелоном разъезжались по стране эвакуированные, и не одним нам на прощанье приносили мороженое. А сколько эшелонов не прибыло к пункту назначения и было разбомблено в пути, кто подсчитал?


Черный дым над вокзалом плыл.

Эшелон отправлялся в тыл.


И шинель на отце колом,

а глядит отец соколом.

Говорит он жене:

- Глаш!

Улыбнись хоть разок, уважь!


Ребятишек беречь прошу,

а я с фронта вам напишу.

Прижимал он ее к сукну

и шептал ей:

- Не плачь, ну-ну!

А как вздрогнул состав и пополз,

Задохнулась она от слез.


И поплыл, и поплыл перрон,

а отец вдруг догнал вагон,

как прощальное детям письмо,

протянул он им эскимо -

золотистых пять эстафет,

мирной жизни последний привет.


Багровел и чернел небосклон.

Тихо шел на восток эшелон.

И на запад, к дождям из свинца

эшелон увозил их отца.

Словно коршун из мрачных туч,

будто жадный и хищный луч,

на вагоны в пике - бомбовоз,

а под крыльями - смерти гроздь.


Ждал на письма ответы солдат.

Не дождался - вернулись назад.

А в одной из кровавых атак,

когда пьяно накатывал враг,

"В бой за Родину! - крикнул. - За Ста!.."

И застыли его уста.

И упал. И легко, как игла,

пуля письма у сердца прожгла.

И торчала шинелька колом

над пробитым свинцом соколом...

Из далекого далека

все доносятся крики гудка.

И, зажатая в кулачке,

тлеет палочка на песке...

Мне посылку шлет память опять,

а в посылке - щепочек пять,

пять обугленных эстафет...

Нет! Нет! Нет!


Вы поняли, наверное, почему герои моих стихов о военном детстве - сироты. Я тогда стеснялся своего живого отца, глядя на окружающую меня и на улице, и в школе безотцовщину. И чувствовал себя виноватым перед осиротевшими друзьями. Глупый шкет, не понимал я, какое это счастье, когда у тебя есть отец.

Отправив нас, отец чуть ли не ночевал на работе, а вскоре Большой театр отбыл вслед за правительством и дипкорпусом в город Куйбышев (теперь снова Самара). Совсем недалеко от Моршанска.


В МОРШАНСКЕ


Не хочу писать о грязи и вшивости эвакуационных поездов. Этого добра в литературе предостаточно. Но подлых сих насекомых мы нахватались в пути и привезли теткам в Моршанск. Как добирались и сколько времени - ничего не помню; никаких следов в памяти от дорожных впечатлений. Однако прибыли. А здесь таких, как мы, уже полно. Особенно москвичей и ленинградцев - почти у каждого в столицах водилась родня. Вот она и свалилась неожиданно, именно как снег на голову, но не растаяла, а понуждала к тому, что ее надо было призреть и приветить.

Ай! Ай! Ой! Ой! - причитали Настя и Дуня. Живыя! Доехали! Ай не бомбили? А немец-то неподалеку, в Воронеже.

Как выяснилось, нас бомбили, но не разбомбили. Страсти-то какия!

У тети Насти - печь русская. Воды в чугунах нагрели, начали нас отмывать, грязь отскребать. В протопленную печь соломы наложили, таз туда с водой и нас туда же, в черный зев печи. Вот свечку натя, зажгитя. Мойтеся. Душно, жарко, страшно. От свечи свету мало. Свод черный, закопченный. Вылезли все в саже, нас домывали в корыте. Нет чтобы остричь наголо, и никаких насекомых. Но Юрочкины кудри каштановые пожалели, давай бяку вычесывать на белую наволочку. Юрочка у нас красавец да умница, да хворенький больно, легкие слабенькие, грудку сальцем помазать надоть. Тошнотный запах гусиного сала. Ух ты, сиротинушка наша! Насть, да что ты плетешь-то? Какой же он сиротинушка, я живая вроде, да и отец в Москве. Все равно он слабенький, как сиротка.

Дом тетушек одноэтажный, большой и просторный, построен, как и многие дома в Моршанске, граде купеческом, выгоравшем в старину регулярно и дотла, в две половины: передняя, в три окна на улицу - бревенчатый сруб. Это была половина Евдокии Николаевны Солдатовой, то есть тетки Дуни. Вторая, задняя часть дома - кирпичная, с толстыми стенами, на едином с передней частью фундаменте - эта половина принадлежала Анастасии Николаевне Желтовой, тете Насте. А тут Клавдия Николаевна, Клаша, с выводком прибыла. Проходитя в залу, располагайтеся. Зала просторная, диван, стол, комод. На стене черная тарелка репродуктора, под потолком люстра с трубчатыми тонкими висюльками. Тетя Настя показывала мне эти трубочки и приговаривала: Иван Павлович - то приедет, дык как эдак запоет, висюльки-то и зазвенят. Валентин, ну-ка, колыхни их чуток, пусть позвенят. Валентин колыхал, люстра звенела. Настя из-за роста до висюлек не дотягивалась. Из залы две двери вели в малюсенькие спаленки в одно окошко каждая, первое - в соседний двор, второе - в сад.

Как мы все разместились, не представляю. Да еще двоюродная сестра тетя Маруся Локтева с 14-летней дочкой Лерочкой, студенткой Моршанского текстильного техникума. Она занималась танцами в самодеятельности, ей сшили из марли юбочку, и вот в ней и в маечке она танцевала на кухне при слабом желтовато-красноватом электросвете от чахлой местной гидростанции. Ее мощности уже не хватало на город. Лерочка взмахивала руками и кружилась, от чего я в нее безумно влюбился и страдал, падая навзничь на стул, и болтал ногами, выказывая бурю своих чувств. Э-э-э! Жених, Леркин жених!.. А-а-а-а, Лидка дула, а-а-а-а!

Между половинами дома в сенях была дощатая перегородка с дверью, через которую мы шастали в тетидунину половину. Александра Филипповича, теткиного мужа, вечно небритого мрачного счетовода-очкарика, мы побаивались, а если он обедал за столом на кухне, молча усаживались на здоровенном сундуке. Дядя Саша быстро обедал и тихо уходил в спальню, и мы его больше не видели. Можно было болтать ногами и воровать горох. Сундук набит им доверху, а в крышке темнела дырочка от давным-давно выпавшего сучка. Пальцем дотянешься до горошины, прижмешь ее к крышке снизу и тащишь к дырке, пока не извлечешь наверх - и в рот. Дуня иногда поднимала крышку и щедро одаривала нас своим добром. Тогда мы сваливали весь горох в миску, мочили его и съедали наутро. А бывало и тете Насте предлагали на суп, но та отмахивалась, сама, когда надо, у Дуни возьму.

В теткидуниной зале, увешанной иконами в дорогих окладах и картинами непонятного для меня содержания, квартировались офицеры. На комоде стоял бюст Ленина из черного, блестящего, не знаю какого материала. Наверное, как защита от "агентов". Через много-много лет мы понаехали табором в Моршанск, и я с Женькой спал на полу у Дуни в зале. В тот год нас прибыло множество: Володька с женой Ритой, Лерочка из Ульяновска с сыном, я с Галей и ее братом Шурой, Лида, наш младший Сашка - куча родни. Семеныч, то есть Валентин, от такого наплыва гостей только радовался и улыбался.

Утром просыпаюсь рано. Рядом Женька-соня сопит. Любил он подрыхать, как и Валентин, часиков до двенадцати. Я встал, а он спит, молодой, красивый, усатый. Я снял с комода бюст Ильича, положил на свою подушку, одеялом прикрыл и помчался на Настину половину, растолкал спящих: идите скорей к Дуне, посмотрите, что там! Что случилось?! Ох, ох! Глянули - ха-ха-ха! Я говорю: Ленин - Сталин. Заржали. Женька приоткрыл глаза, скосил их на Ленина, буркнул: идите на фиг, повернулся на бок, обнял вождя правой рукой за шею и засопел дальше. В военное время о таких шуточках даже подумать страшно было.


АНТИХРИСТ


Брат Валентин решил вступить в комсомол. С тетей Настей случилась истерика. После семилетки Валя учился в строительном техникуме. Росту он уж был высокого. Тети Настины кулачки доставали ему до груди. Она молотила ими и кричала, что комсомольцы и коммунисты сгубили его отца и разорили всю их жизнь; она ничего не хотела слушать, тыкала ему в грудь кулачками и плакала. А он стоял в распахнутом суконном, сшитом матерью полупальто на меху, с косыми карманами, взблескивал очками и глупо улыбался. Взрослые кое-как оттащили мать от сына, угомонили. Ненавижу их, ненавижу их, паразитов! Они все у нас бульки отняли! - стонала тетка Настя в рыданиях.

Глубинная обида засела в ней на советскую власть, и надолго. Когда по радио славили товарищи Сталина, она грозила черной тарелке кулачком: Антихрист! И поясняла мне: с хвостом! Мне было четыре года. Важно, заложив руки за спину и ступая с пятки на носок ходил я по залу и соображал. Я понимал, что она поступает плохо и говорит нехорошее, страшно нехорошее, но и догадывался, что лучше об этом помалкивать. Потом, когда подросли, сколько раз мы на этих "бульках" обтачивали свои языки, изгиляясь в остроумии. Однажды я спросил: Теть Насть, о каких бульках ты кричала, когда Валентин в комсомол собрался? Помнишь в войну? Как это какие? Сдобные. Какие у нас раньше булочки пекли, а какой хлеб - и в Моршанске, и в Васильеве. Пышный, сдобный, с изюмом. Как коммунисты ваши власть забрали, все исчезло. Ни булек, ни колбаски, ни буженинки. Все как языком подмели. И сколько уже лет, а бульки все не появляются. Куда ж все девалось? Вот ты мне и разобъясни. Никогда потом такого хлеба в Моршанске не было. Это не тот хлеб. Одни сайки сухие. А такого хлеба, какой при царе пекли, такого я потом не встречала никогда. Даже в Москве. И не будет такого.

Переубедить ее было невозможно, спорить с ней - бесполезно. Мы отделывались шуточками и называли ее а?гентом анпериализма. Хоть кем называйте, а все равно от этого в магазине не прибавится. А ведь и икра была, а рыбы, рыбы всякой, прямо в селе можно было купить и семгу, и судака, и сазана. А где сейчас рыбки-то поесть? Вот только что в речке налавите. А и чего вы в ней налавите? Фабрика суконная дрянь свою слила, все потравила. Вы вот уже выросли, анжинерами стали, а булек-то нет. Где бульки-то? Хоть перед смертью наесться прежних, как при царе. А вы его убивцы. Да разве ж мы? А все ваш Сталин, антихрист! С хвостом!

Как хорошо, что я могу сейчас свободно писать об этом. Не весь народ, как ни старалась пропаганда, уверовал в светлое будущее. Какое ж оно будет светлое, если в настоящем сладких и сдобных булек нет. Только в столичных театральных буфетах да в буфетах ЦК КПСС.

У скольких же людей в России души закрылись навсегда, впотай, и никаким "а?гентам" не дано было заглянуть в них, узнать об этом. В то же время тетка Настя понимала: с немцем воевать надо, но маленькая и слабая, она надеялась, что дети ее не дорастут до призыва и что фашиста разобьют раньше этого срока, и она страстно молила Бога, чтоб война поскорее кончилась.


ТАЙНА ДЕЗЕРТИРА


Не могу вспомнить имя этой женщины. Кажется, звали ее Люба. Жила она в деревне Коршуновке, рядом с Моршанском. Бывала у теток часто, чуть ли не каждый день, дружила с ними, помогала Евдокии Николаевне нашей в торговлишке, привозила кое-какие продукты, самогоночку. И все шепталась с нашими, секретничала. А у меня сызмальства ушки топориком и нос по ветру. И я все усек. Но помалкивал, понимая, что об узнанном болтать не следует. Сыну этой колхозницы пришла повестка на фронт. Собрала она его и проводила на сборный пункт. Сюжет, в общем, банальный: отдала на войну единственную свою былиночку и надежду. А эшелон, в котором везли его на фронт, как раз шел через Моршанск и стоял на вокзале. Он и отпросись с матерью повидаться. Отпустили. Добрался солдат до родного дома, через два часа шагать обратно. Мать повисла на нем и не отпустила. История известная и в литературе, и в кино представленная. Но это нынче. А тогда это была страшная тайна. Утолкала мать сына в подвал, оборудовала ему там постель, и просидел он в своем схроне всю войну и после - долгие годы. И что удивительно - о Кольке-дезертире знали все. И никто, как говорится, не заложил.

Ведал об этой страшной тайне и я. Она распирала меня изнутри, споря с моим уже сложившимися понятиями о правде. Но я - ни гу-гу. А то ведь мог и сболтнуть ради всеобщей честности военным нашим квартирантам. Знал же я и об отцовской дьяконовской тайне. Когда в пионеры принимали, требовали говорить всю правду. Чуть было не сыграл я в Павлика Морозова. Но вовремя остановился. Потому что понял так: чужая тайна - не твоя собственность, ею распоряжаться не имеешь права. Это не консервная банка, которую ты нашел. Взял ножик и открыл. Чужая тайна - собственность ее владельца. Пусть ею хозяин распоряжается. А про свои дела секретные я по жизни пробалтывался частенько. И расплачивался горько за это.

Так и просидел подпольщик Коля всю свою молодость, выполз в 60-х после амнистии, с туберкулезом, работал где-то бухгалтером да вскоре и покинул белый свет, от которого прятался всю жизнь в подземелье.

А вот история другого Николая - Нестерова, отцова племянника, тетки Маши сына, двоюродного моего брата и крестного. Незадолго до войны он окончил десятилетку и добровольцем отправился воевать. И вскоре пришла похоронка. Покричали о сыне Степан и Мария, панихиду справили. А в похоронке и место было указано, где сын голову сложил и где земле предан. Ездила тетка Маша в Тверскую область, как немцев отогнали, нашла братскую могилу, порыдала на ней. А уж потом пришло письмо из госпиталя от Николая - жив! Тетка Маша кинулась в поезд, на свиданку покатила.

Из госпиталя Колю снова отправили в действующую. И вторая похоронка. Ну каково матери: на одного сына - две смертные бумаги. "Ваш сын рядовой Николай Степанович Нестеров... пропал без вести..." Хоть крохотная, но зацепка: не погиб ведь, а пропал. А вдруг живой? И молилась, и ходила в церковь, свечки ставила.

А он не пропал. Коля в бою в плен попал. И вернулся живой и здоровый в 1946 году. Я помню, как он навещал нас и стоял в саду разговаривал с Зоей и мамой. Молодой и совершенно лысый (тиф перенес в плену). Рассказывал скупо, да мне в память врезалось.

Его контузило и засыпало взрывом. Но он остался жив. И оказался в лагере для военнопленных. Водили его немцы на работы. Шаг в сторону - попытка к бегству: выстрел или штыком. Пленных косил тиф. Силы уходили, я держался до последнего. Идем в колонне на работы, слышим - бах! - стрельнули кого-то. А на столбах наши качаются в петлях. Я затифовал, не мог идти. Упал на мосту. Сознание потерял. Они на меня пули пожалели - кинули с моста в реку. В воде очухался малость. Чувствую, вот-вот утону. Стал я тогда молиться (а был Коля комсомольцем-активистом): "Мать крестная, спаси меня! Богородица, спаси!" - как мать наказывала.

Далеко его унесло, и какая-то крестьянка увидела с берега: эка невидаль, опять труп по реке плывет, да никак вроде хлюпает, булькает. Может, и живой еще. Кинулась в воду, подтащила к берегу: батюшки, дышит! Выходила она Николая, и он так и прожил у нее до прихода наших. А с ними пошел дальше воевать. И никакие особисты его не мучили допросами, не грозили, и в ГУЛАГе после войны не оказался. Вот как повезло. И ордена и медали получил заслуженные. Правда, после войны регулярно ходил в военкомат, отписывался, как и что с ним приключилось в плену. Наверное, на контроле стоял. Но с той поры, с той речки стал мой крестный глубоко верующим человеком. И прожил он жизнь полную и счастливую, и детей и внуков вырастил, и дом построил, и сад посадил. Вот такая нехитрая история.


ЗОРЬКА


Так звали корову. Ее тетя Дуня держала, кормилицу. Во дворе стоял душистый стог сена. От него пахло летом. Накинув на левое плечо солдатскую шинель и взяв подойник, Евдокия Николаевна спускалась с крыльца и, пригнувшись под притолкой сарая, исчезала в темном его чреве. Из сарая Зорькино мычание - нежное, тягучее, какие-то тетушкины слова, а потом раздавался звонкий звук ударов первых струй молока в подойник. Наконец Дуня появлялась на свет Божий с полным ведром парного молока. И старалась как можно скорее влить в меня целую кружку: пей Юрочка, поправляйся. Пользительно - добавляла Настя. А когда у Зорьки теленок народился, мы шастали в сарай поглазеть на него, погладить и дать ему ладонь пососать. Он сосал все, что попадало ему на губу. Дай ему руку, дай, - подначивала Лида. Я дал. Он тут же засосал ее по локоть. Я заорал и едва выдернул хилую ручонку. Щекотно. Подмывало попробовать еще. Попробовал. Смешно и щекотно. Но вот помнится же.

Вечерами на кухне у тети Насти собирались все "выкарированные". Приходила квартировавшаяся через два дома у ветеринара москвичка, пышная, интеллигентная дама артистического вида - Елена Аристарховна. Она беседовала с мамой о театре, об операх, расспрашивала ее о жизни артистов - как-никак, Клавдия Николаевна - жена артиста ГАБТ.

Накинув шинель на одно плечо, со своей половины являлась тетя Дуня. Сестер Голубевых я еще не описал, потому что время не подошло, я пока до тети Мани не добрался в своих воспоминаниях. Евдокия Николаевна женщиной была рослой и полной, пышнотелой, груда-а-астая и еще моложавая, 47 лет всего-то, с лица строгая.

Но неповоротливая какая-то, не то что юркая и шустрая сестра ее Настя. Войдет Дуня в Настину кухню, пару из сеней напустит, облокотится о дверной проем и начинает встревать в беседу. И пошли озвучиваться всякие смешные, гривуазные и даже непристойные истории, анекдоты, бывальщины и небывальщины. Охальница Дуня не стеснялась детей (большие уже все знают, а маленькие не поймут), любила пересказывать, и неоднократно и с превеликим удовольствием, один греховодный анекдот про молодого монаха, который повадился шастать в женский монастырь и всех монашек-праведниц брюхатил (маленькие кумекали и с интересом слушали). А они перед настоятельницей объясняясь, говорили, что это дьявол их посещает по ночам и соблазняет. Как все спать легли, зажгла она свечу и пошла послушниц проверять. Одеяло-то поднимет и смотрит: девка или кто. А монах лежит между двумя девками-то, загнул свой стручок под себя и ноги сжал, чтобы незаметно было, что там сквозь кудряшки-то светится. А настоятельница подняла одеяло, смотрит и ничего понять не может. Наклонилась пониже разглядеть, а монах стручок не удержал, дак тот как вырвется из-под него да по очкам ей как шарахнет! Ай-ай! Дьявол, дьявол! Ха-ха-ха! - смеялась тетка Дуня громче всех и шинель на плече поправляла.

Евдокия Николаевна, что уж вы при детях-то, укоряла смущенно Елена Аристарховна рассказчицу. Ничаво, отмахивалась тетка Дуня и опять за шинель, пущай знают. Умнее вырастут. Да, взрослые нас ни в чем не стеснялись. Вот мы и выросли. Умнее ли, не знаю.

Я смотрел, смотрел на тетку Дуню, на ее шинель, да брякнул: А шинели только на полтети Дуни хватает. Надо еще одну шинель. Давно, с мирного времени так не смеялись в моршанском доме. Смеялась и тетя Дуня, нисколько на меня не обидевшись. А две шинели легли в анналы семейной историографии.


ДОМАШНИЙ ХЛЕБ


Спал я на печке с тетей Настей. Обниму ее за шею, уткнусь лицом в ее маленькую грудь и улетаю в дрему. А она шепчет мне что-то сказочное. А на печке, если пошарить рукой, можно найти кусочек вкусного ржаного сухаря. Сушили сухари из остатков домашнего хлеба - самопека.

Тетя Настя затевала хлеб. В квашне замешивала опару. Деревянная кадка притягивала запахом, тянуло отколупнуть пальцем кусочек. Когда это разрешалось, тесто мгновенно исчезало во рту. Чмок-чмок-чмок, проглотил. Вкусна-а...

Топилась печь. За заслонкой метался огонь. В квашне подходило тесто. Потом выгребались угли из печи, подметался под, и на деревянную лопатку тетушка Настя выкладывала кислый ржаной колобок, оправляла и оглаживала его мокрой ладонью, придавая форму каравая, и отправляла в печь. По дому гулял сладковатый ржаной дух. И вот готовый хлеб на лавке, накрыт тряпицей. Тетя Настя открывает форточку и выставляет доску с хлебом на рамы, на морозный воздух, остудить. А я жду самого главного действа: когда она снимет теплый хлеб, отрежет горбушку, намажет ее розовым рыночным маслом и протянет мне: кушай, Юрочка! О-ох! Где тот хлеб, где то масло!

Годы войны в тылу - годы студеные, лютые и смертные. Пережившим их это разжевывать не надо. А молодым что, они о Великой Отечественной и знать ничего не хотят, потому что их уже развернули спиной к истории; СМИ посеяли заданное, а задано было стереть "совок". Вот и взошли всходы, которые заглушили, как сорняки, и память, и патриотизм, стерли духовность. Где-то в глубинке еще сопротивляются учителя, но загляните в школьные программы по истории: от Великой Отечественной там остались крохи. И очень мало уже тех, у кого от песни "Вставай страна огромная..." пробегают мурашки. Это по наследству не передается и ценным наследством не считается - не дача и не "Мерседес". Духовная недвижимость не передается, она перетекает от души к душе, от поколения к поколению.

Студеные годы в малых городах, в деревне, блокадные дни Ленинграда. Разве они не могут вызвать миг сопереживания и у молодого читателя? Откройте книги Федора Абрамова, Тендрякова, дневник умершей от голода ленинградской девочки Тани Савичевой. От их строк возникают те самые мурашки, рождаются гнев и протест против всякой войны и любого насилия над человеком. Чтобы понять это, не обязательно самому грызть мерзлую картошку, нашаренную в соломенной подстилке в сарае. Вот в таком сарае жили студенты-практиканты Моршанского строительного техникума когда их вывезли на село - то ли на практику, то ли на полевые работы. И когда кончились все харчи, которые матери навязали им в узелки, пришел голод, потому что о них забыли, а другие кормить не хотели - да и нечем было. Вот и шарили ребята по углам и опухали с голоду. Я узнал об этом от Валентина. Зима и мороз. Пятнадцатилетние мальчишки живут в сарае на соломе. Кипяточком прогреются у костра. Зароются в солому и дрыхнут. И опухают с голоду. Убежишь - дезертир. Тюрьма. Ва-а-аль! - кричит дружок Виталий из кучи соломы. - Булочку с изюмом хочешь? Дулдуру-раллаа-рак! - отвечает Валька на придуманном ребятами тарабарском языке. Я никак не мог постичь его, но понимал, что это слово означает дурак. Да ладно, кричит Виталий, я картошку нашел, держи. Сырую мороженную картошку грызли и причмокивали. Да, да, кто причмокивал, а кого тошнило. Как они только выдержали срок, вернулись опухшие, грязные и вшивые. Отмывали Валентина и отскребали всем домом да откармливали чем могли.

Хлеб тот волшебный тетка Настя не каждый день пекла, и масло в листе капустном водилось у нас не всегда. Голодуха всех доставала. Но был в Моршанске рынок, базар по-местному. Никто не говорил: я пошла на рынок, а всегда - я на базар. На базаре можно было купить или выменять все. Были б только деньги да товар. А тетки мои пускали на постой во двор крестьянские подводы с лошадьми. Выскочишь на крыльцо, глянешь - а во дворе сани и лошади стоят, сено жуют или овес из торбы. Пахнет снегом, сеном, сладким конским потом и мочой. Постоялый двор у теток. Малое предприятие. Подъедут сани с улицы, ворота настежь и загоняют вовнутрь, распрягают, привязывают к саням. Хруп-хруп - потаскивает савраска сенцо и жует. Или торбу с овсом к морде подвесят. Ну и мзда какая-то взималась, то мучкой, то маслицем, то молочком кислым или сенцом для Зорьки, картошечкой - у кого что найдется. Я помню эти масляные колобашки в капустных листах: сбитые в комок масляные шарики. А в санях и туши бараньи на продажу. Откуда что бралось. Или я лукавлю, что-то недоговариваю, недодумываю. Или в любой ситуации действует закон: спрос определяет предложение?

Заходили и пешие из далеких деревень, какая-нибудь родня - седьмая вода на киселе. Тетки всегда их угощали, одаривали, совали что-нибудь в руки...

Как же тетки нас содержали? Слал ли нам отец деньги? Имели ли мы как эвакуированные продуктовые карточки? Наверное. По сообщениям радио, а потом из писем отца узнали, что правительство переехало в Куйбышев, а с ним - и Большой театр. Иван Павлович в Самаре! Это ж рядом. Ждали, что он приедет и заберет нас к себе.


ПАДЕНИЕ ХРАМА


В конце улицы Карла Маркса, метрах в ста от крутого левого берега Цны стояла каменной свечой красивая церковь. От наших ворот далеко, но видно ясно. И вот пронесся слух, что ее должны взорвать. То ли щебень понадобился для каких-то военных работ, то ли местные атеисты недовыполнили довоенный план разрушения гнездилищ опиума для народа, но в тот день все высыпали за ворота: церковь рушат, антихристы! Взрыва в памяти не осталось. Только зрительно помню, как церковь вздрогнула, словно привстала на цыпочки, качнулась, и осев, рухнула в облаке пыли. Только что была - и тут же вот теперь нет. Все. Накажи их, Господь! Бабки крестились.

Удивительный город Моршанск. Всю жизнь Валентин мне наказывал: запомни, Моршанск - пуп земли, а ось закопана у тети Дуни в сарае! Я заскочил к ним на пару дней по командировке в Тамбов в 1972 году, в самую засуху. Гы, сказал Семеныч, Руя приехал. И поманил меня пальцем к тому месту, где когда-то был Дунин сарай с Зорькой, а нынче осталась только крышка погреба. Он поднял крышку и пригласил заглянуть внутрь: Хляди! (по-моршански гласная "гэ" смягчается почти до "ха", такой говор узнаешь сразу, его очень точно передала актриса Ирина Муравьева в фильме "Карнавал" о судьбе девчонки-провинциалки). Я заглянул во мрак погреба. Видишь? Я чистил погреб и откопал. Что? Как что, ее! Кого ее? Не кого, а что. Я ж тебе всю жизнь о ней твердил - ось! Какая ось? Пуп земли! А ось закопана у тетки Дуни в сарае. Валя! - закричала с крыльца постаревшая тетка Настя. - Отстань от Юрочки, дай ему отдохнуть с дороги!

Юрочка присмотрелся: черт, действительно, в яме, там, на дне, торчал, поблескивал кусок рельса. Во! - сказал брат. - Ось! И глаза его смеялись за очками оттого, что ось оказалась на месте. Какая на фиг ось! Это рельса, кусок балки от фундамента школы, в которой сейчас Валентин Семенович Желтов преподавал физику и математику и был завучем.

У нас на садовом участке под деревней Безобразово, что в Вороновском сельсовете, я вкопал столб для рукомойника. А мой шурин Александр Юдовский по прозвищу Шура Балаганов прибил к нему кусок вагонки и выжег лупой: Москва - 69 км, Париж - 2736 км, Моршанск (пуп земли) - 500 км. Только недавно она, истлев, треснула и свалилась с гвоздя.

Удивительный город Моршанск. Построен он на плоском ровном месте вдоль Цны. От паводковых вод, идущих сверху, с холмов, проложен вал. Улицы нарезаны строго вдоль и поперек, будто великаны какие расчерчивали гигантскую шахматную доску. В центре и до сих пор остались нетленные торговые ряды с подвалами и лабазами, в них множество магазинов и складов. Конечно, базар. При въезде в него стояла водокачка - башня артезианского колодца. Из нее нескончаемо лилась тугая струя подземной воды; замечательный водопой для базарного люда и лошадей. Поговаривали, что если водокачку забить, центр города подтопится и провалится. В 70-х один лихой исполкомовский деятель добился своего: убрали эту позорящую социалистический город архаику. Водокачку разрушили, скважину задушили раствором. Брат водил меня по улицам и показывал, как из-под ворот некоторых домов выбегают ручейки, впадая в откоски - в дорожные кюветы, и пробивают себе путь дальше самотеком к Цне. Вот, хляди, нарочно налегая на "гэ", говорил Валентин (так-то его речь была чистой, почти столичной), хляди, что этот дурак инициативный наделал. Подтопляется Моршанск, хород наш. Во дворах ключи прорываются, сами прорываются из-под земли. Давит вода изнутри, наружу рвется. Как жизнь из-под коросты всех военных бед. Во, Руя, это я тебя цитирую.

Я расскажу, сынок, о той войне,

Которая тебе не будет сниться,

Которая во снах идет ко мне,

По утру слезы оставляя на ресницах...

Эту песню я пел в новом здании его школы на встрече с учениками. Я пел, а Семеныч сидел перед сценой и гордился Руей.

Я был малец, такой, как ты сейчас.

Неважно, чуть моложе или старше,

Когда война обрушилась на нас,

Когда страна пошла на фронт солдатским маршем.


В атаку я не поднимал бойцов,

Не падал грудью я на пулеметы,

Но опален войной, в конце концов,

В нас, детях той войны, солдатское есть что-то.


Над нами тоже выли "мессера",

Земля над нами вздрагивала тоже.

Убежища могильная дыра,

Эвакопункт, обстрел, вагон в колесной дрожи.


На палочке разделенный паек.

Мне мама придвигала свой кусочек.

Из детства в жизнь к нам горький след пролег,

Но память потерять в годах его не хочет.

Травой зеленой в мир из-под корост

Всех бед войны пробились мы колюче.

Нам наградных не полагалось звезд.

Но шрам на сердце есть. Он на всю жизнь получен.

Валентин играл на гитаре и пел, у него был приятный тенор. А его друг по всей жизни Виталий Татаринов подпевал ему ломким баском под свою гитару. Они выступали в самодеятельности, пели на концертах в воинских частях и в госпиталях. И вот однажды Валя сообщил, что вечером мы сможем услышать их по моршанскому радио. Ну, весь дом собрался под репродуктором и, обмирая от удовольствия и гордости, мы внимали песне, опускавшейся на нас слово за словом из черной тарелки в простенке между окнами в зале у тети Насти. Она прослезилась: вот бы Сенечка сына послушал. Я не запомнил песни, но факт явления голоса брата из радиоточки произвел на меня магическое действие. Они исполняли, как теперь называют, авторскую песню, кем-то сочиненную и залетевшую неведомым путем в провинциальный городишко земли тамбовской. Такие песни рождались во время войны во множестве, и среди них были замечательные - "Серая шинель", "Давай споем, подруженька гитара", "В полку воздушном был отряд" и т.д. Не все осталось в памяти, но воспоминания о них греют душу.

Много позже, мне тогда было лет 14, мы снова собрались в Моршанске на летние каникулы. Каждое утро - гурьбой на рыбалку. До конца нашей улицы пройдешь - и ты на высоком берегу Цны, спускайся, переходи по мосту, дальше - за гидростанцию, за суконную фабрику - и там наше стойбище, весь день купаемся, загораем, ловим рыбу, варим на обед уху...

И каждый раз по пути на реку минуем руины церкви, порушенной в войну. Взорвали храм, пытались оторвать народ от Бога, но черное действо взрыва дало откатную волну на долгие годы, помогая людям торить свою дорогу к храму. Всякий раз, минуя груду святых обломков, мы вспоминали, что здесь стояла церковь. Толчок памяти - первый шаг к Богу. Да хоть убери все и разровняй, закатай асфальтом - память останется. И внуку скажет мой ровесник: вот здесь стояла красавица-церковь... И ее взорвали. Зачем?- спросит внук. Не ведают люди, что творят. Нет у них в душе Бога.

И домой - снова мимо святого места. А вечером во дворе мы строим совместно песенный храм из наших голосов, который невозможно ни спалить, ни взорвать. Раз воздвигнутый, он стоит, сияя куполами, в памяти моего сердца. Володька со своим могучим профессиональным басом, Лида - у нее поставленное в вокальных кружках контральто. Приехал гостивший у своих теток голосистый и озорной ленинградец Слава Колчин, который учился в войну с Валентином и Виталием в строительном техникуме.

В углу двора, между кирпичной школьной стеной-забором и дощатой стеной Настиного сарая, за кустом сирени стоял стол из неструганых досок и лавочки перед ним, все врытые в землю. На него ставила тетя Настя здоровенный таз с окрошкой из домашнего кваса. И сверху в нее огурчик с грядки натрет на терочке - аромат! И высыпает на стол из чугуна отварную картошку в мундирах. Горяченькую. А мы из куста выдернем бутылку вина - и тоже на стол. Соли горкой возле себя насыплешь, очистишь картофелину, макнешь в соль и - в рот, откусишь и туда же из деревянной ложки зачерпнутую в общей миске порцию окрошки душистой отправишь, это после глотка портвейна - благодать! Руя, тебе еще рано баловаться вином! Цыц! А потом несем из дома гитары и мандолину, Слава свой аккордеон достанет - и пошла песня:


Без любви и цветы сиротливо цветут.

Без любви и мечты не зовут, не поют.

Где любовь - там мечта соловьем пропоет.

Где любовь - красота пышным цветом цветет...

Настоящий оркестр, настоящий хор, настоящий концерт! Нежный, высокий голос сестры, мягкий тенор Валентина, крепкий бас Володи, низами рокочет Виталий, сладко поет ленинградец, я встреваю ломким неустоявшимся баритончиком... Мне бы поостеречься, помалкивать в то лето, дать связкам окрепнуть, но (какая там мутация!) я надрываюсь, срываю голос. Не в отца, знать. А он к нашим вокальным экзерсисам относился скептически: мне Бог дал голос, а вам - никому.

А песня идет, идет, поднимается вверх, отталкивается от школьной стены и улетает на улицу. Идут люди, останавливаются, слушают нас. Кончилась песня. За воротами аплодисменты и крики: еще! Из куста сирени достается припрятанная от тетки Насти очередная бутылочка с винцом. Распита и пошла военная тематика:


Серая, суконная,

Родиной дареная.

Разве может взять тебя

Пуля иль шрапнель?

Против сердца воина

Не бывать пробоинам.

Грудь украсит орденом

Серая шинель!

Пою, и мерещится, что вот все мы, здесь сидящие - солдаты, что и мы воевали, сидели в окопах и ходили в атаки на врага.

Ты пропахла порохом.

Но храню я дорого

Боевую спутницу

Фронтовых идей.

В ночь сырую длинную

Служишь ты периною,

Согреваешь ласково,

Серая шинель.

Песня завораживает самих певцов. Словно они шагают в шинелях серых, из моршанского сукна пошитых, молодые и бравые, все в орденах.

Вот вернусь с победою,

Выпью, пообедаю.

Мать постелит в горнице

Чистую постель.

Со слезами гордости

В лучший угол горницы

Мать повесит бережно

Серую шинель!

Уже связок не хватает на вторую часть куплета, голос мой звенит, срывается и вместе с песней улетает высоко-высоко, к моршанским звездам. Ах, как сладко на сердце! Поем до рассвета. Тетя Настя слушает, стоя на крыльце, поставив локти на перила и положив на ладони свою седую головку. Мама сидит рядом на ступеньках. У нее на коленях ерзает маленький Сашка, младший мой брат, последыш. С другого, со своего крыльца за нами наблюдает тетя Дуня. В паузах кричит нам: ребяты, идитя спать, поздно уже, хватит на ночь греховодничать. Завтра рано не вставать! А на рыбалку? А вы на речку-то за фабрикой не ходитя! А что, теть Дунь? Там анчутки и фиёпы! схватют еще вас, всех перетаскают. Какие фиёпы? ...пугается десятилетний Женька. Анчутки и фиёпы! настойчиво утверждает тетка Дуня и поджимает губы, но остается слушать.

Пение перемежается воспоминаниями о годах военных, моршанских. Доходит дело и до выступления на радио осенью сорок первого. Я заиграл, смотрю на Вальку, чувствую, мы невпопад начали, не то поем... Смеется Виталий...

Я сижу на лавочке, прислонившись плечом к теплой шершавой стене сарая. Ночь. Уже и дрема наваливается. Валентин-то и сотоварищи - уже народ взрослый, крепкий. После техникума - учительский институт, был такой в Моршанске, готовил кадры для семилеток, потом он с Виталием и Андреем Дюжевым доучивались в Тамбовском педагогическом. И вот сидят педагоги, наперебой вспоминают, смеются, перебирают струны инструментов. А я там, в прошлом, пробился сквозь дрему к тарелке репродуктора: ...Исполняет хор Большого театра Союза ССР... Вот сейчас, небось, Иван Павлович там поет. Слышишь, Юрочка, твой отец в этом хоре...

Пришел Валентин из радиоузла, выслушал поздравления. А давайте Ивана Павловича послушаем? - предлагает Маруся Локтева, - Валь, заведи. Извлекается из-под фикуса патефон, ставится на стол. Валентин копается в пластинках. Вот достал одну с темно-синей этикеткой. Поставил. Крутит осторожно ручку патефона, боясь свернуть пружину. Потом пускает пластинку, берется за адаптер. Тупая иголка рвет звуковую дорожку, патефон начинает шипеть... И вдруг в его нутре заиграл оркестр мелодию "Раскинулось море широко". Из патефона сначала зазвучал сипловатый голос Утесова. Потом его сменил тенор: ... Он напился воды, воды опресненной, нечистой. Дверь топки привычным толчком отворил, услышал он речь машиниста... И тут вступил мощный сочный бас, перекрывая шипение иглы. Это пел отец:


Ты вахты не кончил - не смеешь бросать.

Механик тобой недоволен.

Ты к доктору должен пойти и сказать,

Лекарство он даст, если болен.


Вот и вся вокальная сольная партия... Одна за всю жизнь... Слушай, слушай, Юрочка, это Иван Павлович поет, отец твой... Мама плакала.

Валентин снимает головку патефона и снова ставит ее на "машиниста". И снова поет отец. Валентин повторяет. Ну хватит, просит мама, душу рвать. Концерт окончен...

Через много лет после смерти отца Женька раздобыл у знакомых две таких пластинки с трещинами. Я примчался к нему на квартиру, мы сидели на кухне, слушали голос отца, пили водку и плакали, как малые дети, обо всем, что не свершилось...

А в Моршанске, в войну, мы эту пластинку крутили регулярно. Тетя Маруся, мамина третья родная сестра, хвасталась перед своими многочисленными ухажерами офицерами: это мой зять поет, вот мы какие! Да и разгрохал ее какой-то нетрезвый кавалер в узких медицинских погонах. Но я еще про Марусю, про ее появление в Моршанске не рассказывал.


МАРУСЯ ВЕРНУЛАСЬ


Маруся Голубева (фамилия у нее осталась девичья, все с Филиппом своим разводилась-сводилась, жили нерасписанные, но венчанные) появилась на дворе сестринского дома глубокой осенью 1941 года. Звякнула железная щеколда, заскрипела калитка и, пошатываясь, вошла седая старуха в лохмотьях и с котомкой. Вам чаво, гражданочка? - раздалось с Дуниного крыльца. Дуня, нешто не признала? Дуня пригляделась. Ай, ай, Настя, Клаша! Идитя скорее! О, Господи! Дуня тяжело сгрузила свое тело по ступенькам и успела подхватить готовую упасть сестру.

Сапожных дел мастер Филипп Иванович обнял крепко свою Матрену, уходя на фронт, и пообещал: Я, мать, быстро, мы его помолотим - и назад. Нам, сапожникам, все равно, что сапоги тачать, что фашиста кончать. А ты тут гляди у меня! Ты теперь солдатка, вдова соломенная. Не шали. Ну, прости уж и прощай! Не стучи подметками! Филя, ты тама не особенно... И не пей на войне-то, стыдно. Ты че? Бросил я, Матрена! Последнюю чекушку в опилках закопал - до победы. Вернусь, откопаю, вдвоем и выпьем. А лучше двигай - в Моршанск, к сестрам. Ну, прощай!

Наивная тетя Маня. Аккуратная, чистоплотная - до болезненности. Из тетьнастиных рассказов: идет Маруся с речки, несет корзину с прополощенным бельем на плече. По другой стороне улицы мужик прошел и харкнул наземь, в кювет. У Маруси аж лицо скривилось от такого безобразия. Будто он ей в корзину плюнул. Разворачивается она и назад, на речку, на мостки, переполаскивать. Во ведь какая была чистоплюйка-то! А потом... Война все привычки поломала.

Уходила Маня от немца из Ворошиловграда с народом и армией. Бежала в степи. За Дон переправилась. Все, что с собой прихватила, разошлось в пути на всякую нужду. Где пешком, где на телегу брали, где в машину - подвизитя, ради Бога... А где и поездом. И оборону копала, за раненными ходила, за больными. Кровь, гной, грязь, голод и вошь. Где-то Филя ее воюет? Обещал писать в Моршанск, сестрам. К ним она и держала свой душеломный путь. Попала в эшелон беженцев. В товарном вагоне везли. Держалась она ближе к дверному проему, воздухом чистым дышала, от духоты спасалась. Кругом-то одни бактерии заразные летают. Прислонилась к стойке, смотрит на российские осенние просторы, убогие деревни, печалуется душой, думы думает. Да закройте, наконец, дверь! Тепло выдувает и сквозняк невозможный! Больные здесь! - заорал кто-то из темного угла. И какой-то мужик, не долго думая, двинул сапогом по двери, толкнул ее с силой в сердцах. Та и покатилась, только ролики засвистели. Бах - и сдавило дверью Маруськину голову. Все думы-то враз и вылетели, одна боль осталась. Да потом на голове у нее шишка вздулась - то ли опухоль, то ли гематома. Мы ее, шишку эту, всем домом разглядывали и щупали.

Отмыли Марию, отскребли, отчистили, переодели в свежее, стираное. Живи, сестра.


ПОРТРЕТЫ


Теперь, когда все сестры вместе, пора представить их портретно, как уж получится. Старшая Евдокия - женщина, как упоминалось, дородная, про таких говорят пышнотелая. Волосы темно-русые, уже с проседью. Гладкие, прямые, забранные в косу и пучок под гребешок. Русское, слегка продолговатое лицо, прямой, правильный, чуть больше нормы нос, но длинноносой ее никогда не дразнили. Губы тонкие, она их постоянно поджимала, когда хотела в чем-то убедить или что-то рассказывала, слегка привирая. Говорили, что в молодости она выглядела царственно, Евдокия наша Николаевна. Голосом природа наделила ее высоким, когда разругивалась с сестрами в пух и прах, верхи брала знатные.

Анастасия, рожденная после нее, выросла маленькой, как говорила Дуня, махонькая была девчонка, куколка, ручки-ножки перевязанные. Маленькие темные острые глазки, аккуратные бровки, носик миниатюрный, ровненький, не курносый, а как бы тщательно вырезанный, но кончик заворачивался к губе чуть раньше положенного, словно кто-то на чертеже сделал от руки исправление, укоротил. Щеки румяные, губы среднего размера. С годами верхние губы у сестер покрывались вертикальными морщинками. Волосы она тоже собирала в пучок. Всегда повязывалась какой-нибудь косыночкой легкой. Эта маленькая мужественная женщина, рано потерявшая мужа, растила двух сыновей, шила, мыла, стирала, скребла, топила, готовила, убирала, помогала Клаше, возилась с ее детишками, то есть с нами тремя, а потом и с четырьмя.

Между Настей и Марусей родилась у Голубевых Марфуша, о ее красоте легенда рассказывали, а женихов-то богатых было - тьма. Но скосила Марфушу болезнь, до зрелых лет доросли только четыре сестры. И еще хорошо, говорили, в других-то семьях и больше на тот свет уходило. А у нас, слава Богу, только Марфуша да Павлушечка, мальчик, он в два годика помер.

Маруську, что мамы была постарше года на три, звали Цыганкой. Чернобровая, волосы черные, густые и прямые, рассыпные, нос точеный, в глазах озорство, зубы - жемчуга. А как танцевать пойдет да шаль на плечи накинет, возьмет ее за концы, пройдет павой да изогнется в талии - ну чистая цыганка. Стройная, длинноногая, гибкая, жаль, детей не было - бесплодной Бог уродил. Филипп Иванович-то переживал все, что нету у них никого, предлагал сироту взять какую-нибудь. Вот бы Клаша ей подарила кого из своих, хоть Юрочку, хоть нового, вот скоро и рожать ей, Господи, опять настругали с Иваном Павловичем...

Маме перед началом войны исполнилось 28 лет. Молодая цветущая женщина в интересном положении. Я всегда считал ее красивой. Тонкий изящный нос, глаза темные с прозеленью - ореховые, губы сочные, а улыбка! Что за прелесть ее улыбка с ровным рядом белых зубов. Все у нее было аккуратное; полноватая от регулярных родов, но походка замечательная, никогда не знал ее сутулой, горбящейся - не было в их породе этого изъяна. Не косолапили, не горбились Голубевы, ходили по жизни прямо. А какие ножки-то у Клаши! - приговаривала тетя Настя, - маленькие, как у царицы, 34-й размер! Лицо у Клаши белое, на щеках румянец, если смутится или засовестится - пионы расцветают. Темно-русые с прочернью волосы она забирала в две косы и укладывала их короночкой наверху, укрепляла округлой гребенкой, либо в одну, и тогда - в пучок. Удобно и просто. Причесок не заводила. Да и муж не позволил бы такого баловства. Это для кого? - спросил бы строго, мог и поколотить.

Мама носила под сердцем брата моего незабвенного Женьку, но никто еще не знал, кто родится. Все гадали да ко мне приставали: кого я хочу, братика или сестричку?


РУЯ


Валька меня донимал, учил букву "эр" выговаривать. Валя, да не тронь ты его, не терзай мальчишку! Подрастет и научится. Валька вертел мне пальцем дырку в груди, говорил "гы" и спрашивал, как меня зовут. Ну скажи, ну скажи. Я терпеливо отвечал: Юла. Ты язычок-то сильней подверни кверху и прижми к нёбу, а потом воздух выпусти сильно и фыркни, как лошадь: фыр-р-р-р-р! Вот-вот, получается, давай еще. Фыр-р-р-р-р! - ликовал я. А теперь скажи: Юр-р-ра! Юллл-р-ла! Ого! Пошло! Ну-ка, еще! Юр-р-р-ра! Теть Клав, Юрка рэ научился говорить! Ну-ка, скажи: трещотка! А рыба? Давай! Р-р-рыба! Ха-ха-ха! А теперь - крыльцо! Маруся! Лерочка! А теперь - Юра! И он стал приставать ко мне каждый день: скажи, как тебя зовут. Но ведь с одного раза не отстанет. Мне сначала нравилось. Потом надоело. Ну скажи, скажи, как тебя зовут? Юр-р-ра! А еще? Отстань! Ну ладно, скажи. Не буду! Ну пожалуйста, последний разочек. Я набрал воздуху в легкие, сколько мог, и выдохнул ему изо всей силы: Р-Р-руя! Ха-ха-ха! Руя, вот учудил. Руя, скажи: Юра. Юра, скажи: Руя. А-а-а-а-а-а!

Так у меня появилось семейное прозвище. И прилипло ко мне на всю жизнь. Но пользовались им только самые близкие мне люди: старшие братья и сестры и друзья. Ни в школе, ни в институте, ни далеко по жизни кличка эта не привилась. Как-то, ползая с сыном по карте мира, я наткнулся на остров Руя. Имени меня. Мало осталось тех, кто так меня величает. Ирина и Шура, дочки моего покойного друга Петра Ульяненко, который ездил со мной в 1965 году в Моршанск и очаровал теток, и они носились с ним, как с близким родственником: Петенька да Петенька, - вот они, девчонки, ласково называют меня дядька Руя. Домашние - нет. И Иван окликает нас с женой по имени: Юра, поди сюда, что ты тут накалякал (набирает мою рукопись на компьютере); Галя, не смотри ты эту муру (про советский фильм по телевизору). Ласково меня - Куст.


ЭТЮД N1


Морозно и солнечно. Снег искрится и пахнет зимой. На крыльце скрипнула зеленая дощатая дверь, и на свет из тьмы сеней явился ребятенок в валенках не по размеру и в накинутой на голову женской душегрейке. Топ-топ со ступеньки и на стежку, протоптанную по снегу до дальнего, в углу двора, туалета. Он для взрослых. А нам поближе. Просеменил по стежке, остановился, оттоптал в снегу у края площадочку, присел, запахнулся почти наглухо. Маленький этакий чумчик.

В узкую щелку виден двор: пара саней, клочки сена, распряженные лошади. Что-то зажурчало: конь писает. Пар идет. Сладкий запах смешивается с запахом снега и проникает в чумчик. Ой, какая пиписька конячья длинная! Посмотрел вниз на свой гвоздок, какая моя маленькая. Вдруг с треском отлетает дверь, и на крыльцо, раскорячась, выскакивает нетрезвый офицер - постоялец, безответно влюбленный в Цыганку. В галифе и сапогах, в нижней нательной рубахе. Глаза безумно вращаются, ищут что-то. А что это у него в руке? Ой, наган! Это капитан. Он вскидывает оружие и начинает палить из него по кромке кирпичей, обрамляющих верхнюю часть школьной стены. Бах, бах! Летят куски и кирпичное крошево. Выбегает старший лейтенант в гимнастерке, без ремня, хватает капитана за руку, уговаривает, кричит: ты что, капитан? В штрафную захотел? Дурак ты! Люблю ее! - вопит стрелок и отшибает последним выстрелом еще один кусок кирпича. Тот падает в снег на крыше Дуниного сарая. Капитана уламывают и уводят в дом. Там в зале накрыт стол с водкой, там малыш, игравший в уголке, на полу, видел, как этот капитан распускал под столом руки и лез тете Мане под платье, а ее рука сбрасывала капитанскую руку. А малыша угощали американскими консервами. Вкусная кубиком колбаска из банки, солененькая. Вот они уйдут на фронт, все там сгинут, останется в памяти вкус лендлизовской колбасы... Ребенок поднялся и потопал в дом. Все случилось так быстро, что он даже испугаться не успел. Сделал свое дело - оставил в лунке парящий на морозе кренделек и пошел. Потом эту ставшую ледышкой штучку лопатой перекинут в огород, а весной все перекопают.

На крыльце он остановился и внимательно посмотрел на кирпичную обечайку школы. Вот они, сколы от пуль. Надо запомнить...


ПОМИДОРЫ


Здание таранящей нас школы, дореволюционной богадельни, было тяжелым, массивным, внутри сводчатым, словно в Грановитой палате, с глубоким подвалом.

С улицы видны только полукружья окон, свод которых выложен поставленными на ребро кирпичами. Не знаю, как сказать иначе: будто огромные окружности, нижняя часть которых утонула в земле, как иллюминаторы корабля, притопленные на две трети. В подвале стояла вода - весной и осенью. И, как я соображаю теперь, там размещались какие-то склады. Если бы не так, то и не изведал бы я того, о чем пытаюсь рассказать.

Воду решили откачать. Поставили снаружи "лягушку" - чавкающую помпу, толстый, гофрированный шланг опустили через подвальное окошко вниз. И поехали: помпа порциями выбрасывала темную воду. С водой выскакивали на свет божий и соленые помидорины. Лида любопытствовала на улице, это заметила, позвала меня. А потом уже, пацаны налетели. Сидим на корточках возле помпы и ждем очередного подарка из нутра подвального. Раз - моя, два - твоя, не хапать без очереди! всем хватит! Так, следующий я. С опаской потянул ко рту серо-зеленый мятый комочек. Кусай, кусай, сказала Лида. Я кусанул. Во рту стало солено и вкусно. Ах, какой необыкновенный запах! Ммм! Говорят, на вкус и запах самая стойкая память. Да, так и есть. С той самой дегустации, от которой, слава Богу, не захворал, уважаю соленые помидоры, особенно магазинные, они потухлее. Незабываемое лакомство военного детства... Чем зеленее, тем вкуснее...


ВОЛШЕБНОЕ ОНО!


Валентин мастерил непонятное что-то. Когда он увлекался, делая что-нибудь, он высовывал набок изо рта кончик языка. И вот брат, посапывая от усердия и высунув язык, сколачивал из фанерок и реек ящик. В передней и задней его стенках круглые отверстия. Магические отверстия. Мои глаза были там, под его руками. Брат извлек из своей противогазной сумки, с которой ходил в техникум, электрический патрон со шнуром и лампочкой. Продел шнур через отверстие и зажал в нем патрон. Потом возился с передней стенкой, что-то там прикрепляя. У меня ведь никакого еще жизненного опыта нет, предел догадок ничтожен.

Я, сдерживая дыхание, поглядывал на манипуляцию брата. А он нет-нет да и ткнет пальцем в пузо и попросит произнести Руя или еще какое-нибудь слово с буквой "эр". В ожидании и нетерпении я томился, переминаясь с ноги на ногу возле стола. Вот брат принялся скатывать из картона трубку и сшивать ее тетьнастиной иглой с суровой ниткой, проталкивая иглу сквозь картон наперстком. Потом он сделал трубку поменьше, попробовал, входит ли она в первую. Входит! Стал вклеивать в трубку какие-то круглые стекляшки. Когда они лежали на столе, я потянулся было к ним, но Валька погрозил мне пальцем. Маленький Руя не выдержал долгого испытания и от нетерпения издал тоненький неприличный звук. Валька захохотал, отчего Руя обиделся и надулся. Это Дунин горох стреляет, не будешь воровать, вот он тебя и выдал, дразнился Валька. А потом вытащил из кармана винную пробку с продетой сквозь нее ниткой и привязал ее к Руиным штанишкам со словами: а вот я тебе сделал затычку. Руя пустил слезу от обиды. А Валька хохотал довольный. Ну все, сказал он наконец, можно начинать сеанс. Иди зови всех. Я побежал на кухню ко всем, запрыгал и закричал: сеанс, сеанс! Начинается сеанс!

Табуретки и стулья расставили в ряды, публика расселась.

Валентин вставил в коробку что-то шуршащее и воткнул вилку в розетку. В коробке вспыхнул свет, а на белой оштукатуренной и побеленной стене, отделяющей залу от кухни, расплылось непонятное пятно. Зоя, погаси свет! - скомандовал Валентин. Сестра погасила. Кино! - сказал кто-то. Валентин покрутил и подвигал трубку, и на стене возникло четкое прямоугольное изображение. Волшебная картина! Я замер. На стенке сидел уродливый человек с усиками; верхняя часть головы откинута в виде крышки чернильницы. Он туда макал ручку с пером. Гитлер, Гитлер... - зашептали взрослые. Под картинкой размещены строчки с буквами. Валентин стал их читать. Сладко запахло нагретым целлулоидом пленки. Это был запах КИНО! Я ничего не понимал, но оказался полностью в плену у этого волшебства.

Картинка поехала вниз, и на ее место встала другая. Сцены сменялись, на стене появлялись уроды-фашисты. Валентин читал смешные складные надписи. Иногда все смеялись и произносили всякие слова про изображенных врагов. Тетя Маня вспомнила своего Филиппа Ивановича, заплакала. Я ничего не соображал. Понравилось только слушать стихи. Я оцепенел и онемел от восторга и чуда. Откуда на стене картинка? Из ящика? И запах, дивный, волшебный запах кино остается в памяти навсегда.


В 1985 году я присутствовал на открытии выставки военного политического плаката в доме художника на Кузнецком мосту и увидел в экспозиции все картинки из детства, с тетьнастиной стенки на плакатах ведущих мастеров этого искусства Кукрыниксов, Бориса Ефимова, Виктора Корецкого. Из их произведений и составили тот военный безыскусный агитационный диафильм, который демонстрировал Валентин. Чародейство экрана потрясло онемевшего от восхищения малыша и зародило в его душе любовь и тягу к магическому экрану.


МЫЛО САМОВАРЕННОЕ


Тетя Настя варила мыло на продажу. Нащипывала большим секачом от сухого полена лучины, ставила на предпечье трехногий закоптелый таганок, разводила под ним огонь. В большой таз загружала "компоненты": вонючий нутряной жир, куски наколотого и сахарно блестящего каустика, что-то подливала, не упомню, может, и не добавляла ничего и водружала посудину на таганок. Через какое-то время по дому расползался гнусный запах, в тазу булькало и хлюпало. Валька меня припугивал: там Бубука плюхает. Вот вылезет из печки и тебя съест! С мылом, добавляла Зоя, и в темных углах дома мне постоянно мерещились эти бубуки и кукаши. Фантазии мне занимать не надо было. Если б знали об этом мои пугачи! Да будет вам, дураки большия, ругала их тетя Настя, заглядывая в таз, никого там нету, не слушай их, Юрочка, здесь мыло варится. Я знал, что такое мыло, но зачем его надо было варить, мне было непонятно.

Наконец она просила Валентина снять таз. Он ставил его на лавку, и я мог заглянуть, какая в нем кукаша. Кисель, говорил я, грязный. Тетя Настя разливала этот серо-коричневый кисель в два противня, прикрывала их тряпкой и выносила студить в сенцы. И все отправлялись спать.

Действо начиналось с утра. Приходила Елена Аристарховна. Масса в противнях застыла, можно было потрогать пальцем ее упругую глянцевую поверхность. Валентин, как главный в доме геометр, брал нож и разрезал мыльный торт вдоль и поперек на равные бруски, примерно так, как теперь хозяйка разрезает для гостей "Птичье молоко". Очень подходящее сравнение.

Мыло затвердело еще не полностью. Стороны брусков сверху и снизу стали уже плотными, а по срезам чернела студенистая сердцевина. Но наступало время, когда товар был готов для дальнейшей обработки. То есть маскировки под натуральное фабричное мыло. Бралась круглая жестяная коробочка с выштампованными изображением и текстом. Этой коробкой пытались надавить на брусок, чтобы получить отпечаток наподобие маркировки - хитрющий народ, эти мыловары! При этом надо слегка смазать оттиск, чтобы нельзя было прочесть надпись. Дурили, в общем, будущего покупателя моршанские коммерсанты военной поры. Жуткое дело: подпольный завод! Потом наступал черед Елены Аристарховны. Она брала кусок и внутри печати острой палочкой выцарапывала на бруске лихой вензель, похожий на подпись. Как на казначейском билете, говорила она, по-французски, фирма! Ну вот и готово мыло самоваренное!

На базаре это "американское" мыло шло нарасхват. Я пристально смотрел на самовар, ничего не понимая. Оно же не из самовара, а из таза, возражал я. Ух ты, какой умник, восклицала соседка, это мыло твоя тетя Настя сама варила? Вот и получается, что оно самоваренное. А твой самовар может варить только кипяток. Понял?

Иностранное мыло Настиного производства поручалось сбывать на рынке тете Марусе и Зое. И Настя отправлялась туда же. И Дуня. Частное, альтернативное государственному, безналоговое запрещенное производство. Теперь это называется бизнесом, капитализмом. А тогда за него можно было запросто загреметь в тюрьму.


ИНТЕНДАНТ


Эту историю я пересказываю со слов сестры Лиды. Она была уже тяжело больна и не вставала с постели. Я регулярно ездил к ней в Кузьминки, по очереди с Зоей и Сашкой, мы привозили продукты и все что нужно для ухода за больной, готовили поесть, кормили ее, стирали, убирали за ней все, что полагалось, помогал подняться и... нет, это описывать в подробностях я не в силах. Мы о многом беседовали, даже пели на два голоса: Лид, давай споем? Давай... "Старый клен, старый клен", начинал я одну из наших любимых песен, и она слабеньким, дрожащим голоском подтягивала, а я едва сдерживал слёзы и пытался о чем-то шутить... и как-то я поделился с ней, вот, мол, пишу "мемуары детства"; стал перечислять ей эпизоды, которые намеревался включить в книгу. И началось: а это помнишь, а это помнишь... Пересказал ей почти всю канву своего повествования. А ты помнишь, как тетя Маня ворвалась к Дуниному квартиранту? Нет, хоть убей. Полная тьма. Расскажи. Ну, слушай, Руя...

Тетя Маня получила известие о гибели Филиппа Ивановича. Воевал он пулеметчиком, отступая с боями. Его второй номер после переформирования следовал на фронт через Моршанск. Отправку задержали. А с дядей Филей они обменялись клятвами, что ежели что с кем случится, сообщить родне. И адреса записали. А Филипп Иванович, напомню, уходя на фронт, наказал жене к сестрам пробираться, вот и дал своему напарнику моршанский адресок. Тот и нашел дом 55 на улице Карла Маркса и принес в него черную весть. Рассказ его был краток: Филипп Иванович был пулеметчик отчаянный и храбрый. Стрелял по врагу стоя на коленях и орал диким голосом: "За Родину, за Сталина, за Матрену, вашу мать е...!". А дальше шли слова не для нежных ушей. И схватил он, стоя на коленях, пулю или осколок в живот. Из медсанбата погрузили его в госпиталь на колесах для отправки в тыл. Но состав немецкие самолеты раскрошили в щепу... Вот такая история... Тетка Маня повыла, покричала, порыдала на плечах у сестер и затихла, почернела вся и тенью передвигалась по дому.

А у тети Дуни квартировал капитан интендантской службы, смазливый чернокудрый и голубоглазый военспец по продовольствию. А как, видать, продовольствия под его началом было в избытке, то каждый вечер стол накрыт, женщины (блябли и мамошки, как определяла тетка Дуня), водочка и винцо сладкое, патефон - в общем, тыловой блуд и угар.

Тетка Маня входит тенью к Дуне на кухню, открывает дверь в залу, а там компания веселится и дым столбом. Как увидела она разгульную не по времени сцену: за столом красавец-капитан чернявый в обнимку с разодетой женщиной, а рядом еще офицера? с бабами, портвейны всякие на столе да закуски дорогие, так что-то у нее внутри оборвалось, струна лопнула, всю затрясло ее в истерике, закричала она: Сволочи! Вы тут жретя. А на фронте люди вместо вас гибнут! Гады! Паразиты! Ненавижу! Схватила из-под рукомойника таз, полный помоев, и ливанула их на стол, на пьяную компанию. А интендант вырвал у Маруси таз и саданул его краем по больной голове тетке нашей. Она и упала с глубоко рассеченным лбом на пол, кровью залилась. Интендантишко перепугался, вытаращил свои голубые глаза, засуетился. Женщины бросились поднимать Марию Николаевну, а она без чувств. А тут на крик весь дом сбежался. Послали за врачом. Приехала "скорая", доктор осмотрел рану - надо зашивать. Дело серьезное. Что случилось? Ему доложили. Он был дисциплинированный по военному времени, вызвал милицию. Явилась милиция, поглядела. Доложила в военную комендатуру. Пришли забирать компанию. А тетку Маню повезли в больницу швы накладывать.

Хана интенданту? Нет, не хана. Кто нанес удар? Женщина-красавица вышла вперед и заявила, что это сделала она из ревности. Но машинально. И умоляюще смотрела на всех, чтобы капитана не выдавали. А он молчал, подлец. Женщину увели. А интендант вскорости исчез куда-то: то ли на фронт, то ли в иные края. Тетя Маня ходила по дому с перевязанной головой и все охала. Вот эти бинты я помню.

Вскоре после войны гостила Лида на каникулах в Моршанске, как всегда. Наверное, был там и я. Ты помнишь, спрашивала она, рассказав эту историю, зашла к нам во двор женщина и говорит: здравствуйте, а вы меня не узнаете? Осунувшуюся, поседевшую, Лида все-таки вспомнила ее. Я была у вас в гостях, у капитана, был такой случай. А откуда вы? Вот, вышла из тюрьмы... Отсидела за красавца... Господи, ее, оказывается, за тетку Маню осудили, а никто и слыхом не слыхивал, не знал - не ведал. Отбыла срок и вот искала концы, нет ли у нас каких сведений - известий о красавце-интенданте. Да нет, уехал сразу после того, и все. Да...


ЖЕНЬКА


7 января 1942 года в Моршанском родильном доме эвакуированная москвичка Клавдия Николаевна Чичева благополучно разрешилась вторым живым младенцем мужского пола - моим братом Евгением. Женя, Женечка, Евгеша, Жендос-корявый нос, поросеночка унес... Весу в младенце было более четырех килограммов, басистый светловолосый. Мы его разглядывали: белобрысый, как Володька, сказала Зоя. Клаш, ты с кем согрешила, признавайся, муж темный, как цыган, сама темная, а этот в кого? - подначивали сестры. Клаша слабо отмахивалась от насмешников - да ну вас! - и совала в кричащий Женькин рот левую грудь, охая и хватаясь за правую. У нее начиналась грудница. Она вообще не могла похвастаться крепким здоровьем: росла слабенькой и болезненной, периодические роды ее подламывали, открылся ревматизм. Ей прописывали кагор, который брали в аптеке по рецепту. Лекарством считалось в то время сладкое темное вино.

Удивительно все-таки распорядилась природа. Первенца своего Витю, которого не донесла она до больницы из подтележного комфорта строителей светлого будущего, она родила 7 января, на Рождество Христово. Через три года 6 марта Клаша принесла из Перовского роддома Лиду. Прошло еще четыре года - пришел мой черед явиться на свет 5 января, за два дня до Рождества. Ну, отсчитаем еще четыре года - и снова Рождество, 7 января и рождается брат мой Женька. В марте 1946 должна была родиться еще одна сестричка, но мама ее не доносила и родила неживой. А в конце 50-го, 24 декабря, почти через четыре года наша семья выросла до семи человек, в качалке запищал последний сын - брат мой Сашок. Все мужики у нас в фамилии, кроме отца, - Козероги. А он Рак - в самой серединочке года, 5 июля. Мой сын Иван тоже Козерог, как и Сашкина дочь Маша. Для меня эти совпадения и ритм рождения нас у отца с матерью имеют символический и какой-то мистический смысл.


ОЙ, КЛАША ПОМИРАЕТ!


Никакие примочки и припарки, никакие капустные листы не помогали. Маме с каждым днем становилось хуже и хуже. Ее с Женькой разместили на печке, и она тихо стонала за занавеской. Мне запретили бегать, и я ходил по дому на цыпочках, понимая серьезность происходящего. Почему ее тогда не отправили в больницу, я так никогда и не выяснил. То ли не брали, то ли сестры боялись, что "ее там зарежут". Хотя врачи в Моршанске всегда были знаменитые.

От отца приходили короткие письма. Ему быстро отписали, что Клаша при смерти и от какой болезни. Как отцу удалось отпроситься, не знаю, но он примчался. На два дня. Его театральный друг дал ему адрес военного хирурга, который служил в расквартированном в Моршанске госпитале. Совпадение - как чудо. За два дня он все успел. Это были единственные в жизни дни, пропущенные им на работе по уважительной причине.

Приезд отца помню замечательно отчетливо. Открылась дверь из сеней, и в клубах пара вошел большой человек в черном кожаном пальто, от которого пахло морозом. В руках он держал большой темно-серый фанерный чемодан. Он поставил его на пол. Отвернул поднятый каракулевый пристяжной воротник, снял свою каракулевую папаху и заплакал: Д-д-етычки мои... Зоя и Лида завопили каждая свое и кинулись к отцу. Мама, услышав его голос, застонала за занавеской. Из-под нее показались мамины ноги в спущенных чулках в резинку.

Я стоял, замерев и сунув пальчик в рот. Мне стало жарко в шерстяном костюмчике, сшитом мамой еще до войны. И никак не мог понять: кто этот плачущий дядька. Забыл отца, забыл за время разлуки. Он схватил меня в охапку, поднял, смачно поцеловал, уколов щетиной, прижал к холодному пальто и выдохнул мне в ухо: сыно-о-к! Папка! Папка приехал! - заорал сын от радости, что вспомнил и что вот он, здесь, рядом.

Как помогали отцу раздеться, как он здоровался с мамой, что говорил и что делал - все это мимо детского внимания: им полностью завладел фанерный чемодан. А его уже положили на венский стул с гнутой спинкой. И вот отец достал ключик и вставил его в замочек: грум-грум. А потом щелк-щелк. Язычки замков отлетели, и поднятая крышка чемодана прислонена к спинке стула. И, наконец, с шорохом сняты газеты, прикрывавшие содержимое. Все ахнули: там по выгороженным из картона отделениям лежали конфеты, печенья, зефир, пастила, сухая колбаса, консервы и еще какие-то кулечки и пакетики - желтое, розовое, голубое, оранжевое! Все это из своего артистического пайка отец откладывал и копил для нас. Зайдясь от восторга при виде такого ароматного и вкуснейшего цветного богатства и задохнувшись от предвкушения, Руя выпалил: и это все мне?! Тетьнастина кухня затряслась от хохота. Смеялись сестры, гоготали братья, заливались тетки, даже мама улыбалась, придерживая больную грудь - ей-то уж смеяться было невмоготу. Смешно кхыкал отец, вытирая ладонью слезы. А ребенок стоял и не понимал, отчего они все смеются? Жадина ты говядина, Руя, отсмеявшись, сказала Лида. И тогда я заплакал...

Иван Павлович, заикаясь и жалостливо поглядывая на всех, заговорил о том, что вот надо как-то найти хирурга очень опытного и неловко вертел в руках бумажку с адресом. Так это ж рядом, надоть кому-то пойтить, боязливо сказала тетка Настя, и по голосу ее и по выражению лица всем стало ясно, что она идти опасается. Иван Палыч, а сам-то чего, в упор спросила Дуня. Иван начал что-то мямлить в ответ. Идти куда-то, кого-то искать- просить о чем-то - этого он никогда не мог, на такое у Ивана всегда духу не хватало, занять двадцатку на опохмелку у соседей он посылал меня, а я от него унаследовал это свойство характера. В итоге отправили Зою.

Страшно ей было бежать мимо кладбища, но еще страшнее было представлять, чем может кончиться мамина болезнь. И она нашла хирурга. Он мало что понял из бессвязного бормотания четырнадцатилетней девчонки, но прочитав записку своего знакомого, сослуживца отца, надел шинель и поспешил вслед за Зоей на Карла Маркса и все твердил на ходу, что она застала его совершенно случайно, потому что он сегодня отбывает на фронт. Господь помог.

Хирург вошел на кухню в шинели с узкими медицинскими погонами, снял ее, вымыл руки и приступил к осмотру больной. Грудь у нее превратилась в сплошной нарыв. Все произошло мгновенно и сказочно просто. Блюдце! - строго командовал военврач, и оно было немедленно ему подано. Мама даже не успела охнуть, как он проткнул пальцем тонкую ткань нарыва и подставил блюдце под струю хлынувшей из него зеленой вонючей массы. Потом потребовал второе. Выбросить! - протянул он назад первое. Чьи-то руки подхватили блюдце, полное смертельной дряни.

Маме тут же стало легче. Хирург вытер свои изящные медицинские руки полотенцем и стал объяснять, что делать дальше, что прикладывать, чем мазать, как лечить. Он спас маму. Отец не знал, как его отблагодарить, лез в пиджак за деньгами, но хирург остановил его: ничего не надо. Он очень торопился. Все это потом вспоминалось, переживалось и пересказывалось в долгие вечера во время маминого выздоровления. И вспоминалось как легенда. И его слова отцу при прощании: если бы вы меня не застали, она бы умерла...


МОРШАНСКИЕ МИГИ


Дальнейшие события нашего пребывания в Моршанске у меня затерялись в закоулках прошлого и ничем не высвечиваются. Я даже не могу твердо сказать, уехал ли отец и потом вернулся за нами или увез нас в Куйбышев в этот раз. Нет, ничего не мелькает.

Тогда я все-таки "достал" своими расспросами Зою и кое-что смог из нее вытянуть; картины моршанского бытия связывались в более последовательную цепь.

Нет, Иван Павлович не получил, очевидно, разрешения на перевоз семьи, невозможно было найти жилплощадь для такой кучи народа - во-первых; во вторых везти больную жену тоже никак не получалось, это казалось сложнее всего. Отец уехал, мы остались зимовать, и соединилась семья только поздней осенью 1942 года. Так что почти весь этот год мы прожили у тетушек.

И помидоры из школьного подвала ели весной, и зимние этюды с запахами сена, лошадей и морозного снега, и многое другое - все сложилось в целый год с хвостиком нашей моршанской эвакуации. И как Зоя со школой летом и осенью убиралась на колхозных полях и приносила ягоду позднику, черную, сладковатую, но с каким-то привкусом, за который ее звали бздникой; с ней пытались печь ржаные пироги.

И случай с теткой Дуней, над которой долго смеялась вся родня: вышла она на двор по малой нужде, пристроилась над межой, а дело летом стряслось, и в это время пролетел над городом низко-низко немецкий самолет-разведчик с крестами на крыльях, в аккурат над нашим двориком, точно над Евдокией Николаевной. Летчик вел машину так нагло низко, что увидел русскую бабу, растопырившуюся на грядках, и погрозил ей кулаком. Тучная тетка Дуня присела от страха, взвизгнула и пулей со спущенными штанами кинулась в дом, споткнулась на пороге и, падая к нам в кухню, заорала: немцы! Вначале - общий испуг. Потом Дуня хватается за живот и пулей обратно - в деревянный сортир. До самой его двери сопровождал незадачливую тетку Дуню всеобщий хохот. С тех пор " на двор" она ходила без штанов.

Шли бои под Сталинградом. Появились диафильмы на эту тему. Вечерами на кухне Володька их дублировал, озвучивал кадр: голый, в одних сатиновых трусах, с подрисованными углем усиками, с кочергой наперевес, он изображал Гитлера, наступая от двери на нас, сидящих как обычно за столом у самовара, перебирал кривыми ногами и кричал: на Сталинград! А потом от стола к двери, отступая: наза-а-д! Упирался в порог и повторял нашествие, потешая все домашнее население.

По весне угощались кугой. Володька притаскивал с реки охапки ее корней, выбрасываемых на берег половодьем. Их сушили на печке. Если потом похожий на куриную голяшку корень разломить, разодрать пополам вдоль, внутри обнаруживаются волокна с мучнистыми шариками на них. Вот эту мучелю и лопали с превеликим удовольствием. Наскребешь, натрясешь - будет кучечка мучной вкуснятины, хоть лепешки пеки. Никогда с той поры я не видел куги и не угощался ею. Во времена голодные чего только не добывал народ на пропитание.

Отправились мы к отцу в Куйбышев к зиме 1942-1943 г. Ивана Павловича за нами не отпустили. Прислал нам вызов. Кто-то до поезда проводил, подвез на подводе. Затолкали Клашу с четырьмя детишками и узлами в вагон: прости, ежели что не так, счастливого пути, Юрочку береги (ох, был же любимчиком у теток этот Юрочка!). Поехали! Слава Богу, дорога не дальняя, не в Ташкент.


НА ВОЛГЕ ШИРОКОЙ...


КУХ


Куйбышевский вокзал. Суета в темноте, голоса, блики света, меня куда-то несет отец, поднимает и опускает между узлами в кузов машины, тут же мама с Женькой на руках, появляются Лида и Зоя, тряска дороги, опять меня поднимают и ставят на землю. Снова куда-то идем, ступеньки какого-то здания, проход по коридору, гул голосов все нарастает и - ах! - яркий свет. Огромная комната - нет, комнатой это помещение назвать нельзя - как зал ожидания на вокзале, залитый электрическим светом. Но это не вокзал, это спортзал школы, отданной под жилье эвакуированным артистам. Как будто люди только что приехали вместе с нами и все тут сообща живут.

Вдоль и поперек зала натянуты веревки, на них навешаны простыни, шторы, занавески и все прочее, образуя колышущиеся стенки пенальчиков-комнатушек для каждого семейства. Все видно и все слышно. Хочешь посмотреть, как люди живут, - пожалуйста, иди по центральному проходу и поглядывай направо да налево. Люди бродят, дети носятся, шум, гвалт. Нашлось место и для нас. Как тут жить, отец? - спросила мать. А я что говорил? Не надо было ехать. Но куда денешься? Терпи. Найдем что-нибудь, пока здесь наш дом, ответил Иван. Как в Кучино под телегами, подытожила Клаша и покрепче прижала Женьку к груди. Да, против Моршанска здесь - дом сумасшедших.

Утро. Занавеска отдернута, отец ушел в театр. Всей семьей сидим на постелях - на застеленных наматрасниках, брошенных прямо на пол. Какие там кровати, столы и стулья. Табор цыганский.

Подошел и присел на матрас дядька. Я его испугался: бритый наголо, башка большая блестит, как череп из диафильма. Руки за спиной держит.

Ну, как, Чичи, разместились? С новосельем вас! Угощайтесь, молодой человек! Дядька вынимает руку из-за спины и протягивает мне ароматную тонкую дольку невиданного хлеба. Так нарезают арбузы и куличи. Ешь, это кух! Небось, такого и не едал никогда? Молодой человек с недоверием и опаской берет кусок куха. Ешь, ешь, не стесняйся.

Дядька угостил всех Чичей, и они сидят и уплетают невиданный хлеб. Такими вкусными, наверное, были тетьнастины бульки при царе. Когда я откусил кух впервые, мой рот наполнился благоуханной едой. Это немецкий хлеб, сказал череп. Я чуть не подавился куском, чуть его не выплюнул: фафыстский?! - выдохнул я через набитый вражеским хлебом рот. Никакой не фашистский... Череп повертелся зачем-то по сторонам, оглянулся, потом почему-то шепотом объявил не мне, а скорее маме: это наши немцы, поволжские, такой хлеб изобрели. А их вот всех - и он сделал выразительный жест рукой, как будто что-то смёл с наших постелей.

Таким кухом потом угощал нас и отец. И запомнился нам кух на всю жизнь. И не раз всплывал он в разговорах о нашей эвакуационной эпопее.

Мама оправилась от болезни, бойко хозяйничала на большой общей кухне, устроенной для эвакуированных в одном их школьных классов. Однажды заглядываю туда: мама стоит возле плиты спиной ко мне в своем пестром халатике, что-то в сковородке помешивает. По кухне растекается приманный запах котлет. Слюнки потекли. Я подбежал к маме, подергал за полу халата: мам, ма, ты котлеты жаришь? "Мама" повернулась ко мне и сказала чужим басовитым голосом: какая я тебе мама? Ты чей, мальчик? Как тебя зовут? Какой стыд, какой позор - чужую тетку принять за мать. Я оцепенел и не знал, что и сказать.

Вот с тех пор я, наверное, закомплексовал. Подойти даже к знакомой соседке, постучаться в чужую комнату в коммуналке и о чем-то спросить или (не дай Бог!) чего-то попросить - там, соли, хлеба в займы - для меня было невыносимо трудно, просто невозможно. Как с парашютом прыгнуть. Хотя я никогда с ним не прыгал. Ох, как сложно преодолеть себя, перешагнуть через невидимый барьер.


С ВРАГАМИ НАРОДА


Вскоре мы покинули спортзальный кагал. Нашли жилплощадь, ура! А все еще стояла зима лютая, волжская. Мы въехали в подвал, в трехкомнатное жилище с ледяными сенями. Окошки низкие, подоконник вровень с землей, стекла в плотной вечной наморозке, продышать невозможно. Посредине печь, а может, и не было никакой печи, не надо придумывать - не повесть пишешь. Мы разместились в большой комнате и маленькой спальне. В дальней комнате, где я ни разу не был, жила бывшая хозяйка квартиры русская тетя Катя с сыном Юркой, моим тезкой, подростком лет четырнадцати; с осени он учился в ремеслухе. Юркиного отца, поволжского немца, забрали в начале войны в лагерь как потенциального врага или шпиона, а затем выслали в казахстанские или алтайские степи. Я встречал потом на целине немцев-хлеборобов. Один, вполне русопятого типа, с фамилией Фабрициус, был асом комбайнерского дела, веселый и компанейский парень, слегка приблатненный, как и все первоцелинники. Жили у нас в совхозе, кстати, "Куйбышевском", еще два немца-механиза-тора братья Чепеки, жуткие драчуны и пьяницы с лошадиными лицами - прямо копии с фотографии вояк из альбома "Имя твое подвиг". Как напьются, так валтузят друг друга, катаясь в черной грязи. Но это было потом.

А сейчас я таращился на Юрку и пытался сообразить, похож он на немца или нет? Говорил он по-русски, чисто да всегда весело, с шуточками. Значит, власти посчитали его по малолетству русским и оставили с матерью. А старшего сына, 16-летнего Ромку, тоже забрали в лагерь где-то под Куйбышевом. Но он оттуда дал деру. И прятался неподалеку от родного дома. Его искали, приходили к матери. Допытывались, где сын. Не знаю. Вы же его от меня забрали. Это я должна спросить у вас, где мой сын. Взяли с нее подписку сообщить в органы сразу, как только Роман объявится. Угу, щ-щас-с-с, как теперь говорят дети.

Предупредили и наших родителей. Отец проклинал тот день и час, когда согласился сюда переехать, в этот туберкулезный подвал, трясся и молился на Иверскую Богоматерь. Эта икона стоит теперь у меня дома в нише мебельной стенки, без оклада, утерянного за годы, но не ставшая от этого менее дорогой для меня. Перед ней я прошу Господа упокоить души рабов усопших его - родителей, братьев и сестер, сродников и всех православных христиан - и простить им вся согрешения, вольная и невольная...

Ромка-немец как-то уловчился подать матери весточку; она встречалась с ним, передавала еду и теплую одежду. Чем все кончилось, мы так и не узнали. Через много-много лет Лида ездила в командировку по работе от издательства "Колос" и случайно в купе (везло же ей на эти случайные встречи в поездах!) разговорилась с попутчиком. Он работал виолончелистом в оркестре Куйбышевского оперного театра. Так что нашлась общая тема для душевной беседы. Она вспомнила отца, его службу в Большом и т.д., стала делиться воспоминаниями о нашей куйбышевской жизни. И что же оказалось, как вы думаете? Это и был тот самый Роман! Кто-то не поверит. Я и сам не верил, но пришлось.


ЛИДКА-АРТИСТКА


Лида, Лидочка, сестричка. Всю жизнь она мечтала о певческой карьере, но как-то ненастойчиво. Она замечательно, профессионально пела. Голосом обладала сильным, чистым. Знала много оперных арий, любила украинские народные песни, и я с удовольствием подтягивал: "Мисяц на нибе зироньки сяит..." А русские народные! Как заведет бывало на издательском вечере в концерте самодеятельности: "В низенькой светелке огонек горит..." Даже привередливая издательская публика, всегда критически настроенная к творчеству "своих" артистов, замирала и искренне аплодировала. "Восхищались!" - как говаривала героиня фильма "Приходите завтра" Фрося Бурлакова. Слушали Лиду внимательно и просили еще и еще... А она жила воспоминаниями детства о той, куйбышевской сцене Большого театра.

Детский хор эвакуированного ГАБТа нуждался в пополнении. Вот и пришлось, по команде начальства, работникам театра водить своих детей на отборочные прослушивания. Лидушке нашей скоро исполнится девять. Ее прослушали и взяли. И стала Лида Чичева артисткой детского хора Большого театра. С отцом ездила на репетиции, никаких проблем с доставкой ее в театр не возникало.

Дома сестра верещала от восторга, тараторила, торопясь передать нам свои детские впечатления от театра, репетиций, сцены, артистов и прочего театрального. Слов ей не хватало. И тогда она начинала петь все, что учила, и показывать действа: маршировала с палочкой-ружьем, готовясь к выступлению в "Пиковой даме": "Мы все здесь собрались на страх врагам российским!.." А потом и первый выход на сцену в спектакле, и радости, радости, Господи, сколько было радости у моей сестры! Она стала пленницей волшебства по имени Театр на всю жизнь.


СНОВА ОНО!


Русско-немецкий Юрка где-то раздобыл и притащил в дом непонятный мне агрегат и сообщил, что будем смотреть кино. Кино? И ярко вспыхнула в памяти белая стена тетьнастиной залы с кадрами диафильмов, коробка с трубой, сквозь щели которой вырывается свет, и пылинки мечутся в его лучах.

Юрка достал узкопленочный кинопроектор! На стену была прибита отцовскими сапожными гвоздиками и его же молоточком простынь врастяжку, поставлен на стол аппарат и включен.

На простыне вспыхнул магический прямоугольник кинокадрика. Юрка извлек из мешка, в котором принес аппарат, круг с дырочками, это была, конечно, бобина с кинолентой, закрепил ее на кронштейне, потом отмотал ленту и стал заряжать ее в аппарат, щелкая какими-то штучками.

На другой кронштейн, внизу, он поставил пустую бобину, запустил в нее конец пленки и подкрутил чуть-чуть. Готово! - сказал новоиспеченный кинщик, и закрутилась фильма. По экрану двигались люди! Я занервничал, заерзал на стуле. И сначала ничего не понимал. Почему они такие маленькие, разевают рты, а голоса не слышно. Я привыкал, вживался в параметры экрана. Со мной общался Великий немой, и душа моя затрепетала и подчинилась его власти. Я видел на простыне непонятную мне пустыню, скалы и битву двух людей: юноши и великана. Великан хватал огромные камни и швырял их в противника. А тот отскакивал и увертывался. А потом он поднял небольшой камень, вложил его в какую-то веревку с ремнем и стал быстро-быстро раскручивать над головой. Вжик-вжик (я слышал звук!) - и камень вылетел из пращи (это была, конечно, она) и ударил великана в висок. Лицо его исказила гримаса боли, он взревел (я снова слышал!), кровь заливала щеку. Он прижал ладонь к ране, а кровь сочилась сквозь пальцы. Гигант пошатнулся и рухнул оземь. Давид одолел Голиафа. Где мне было тогда понять, что на экране разворачивалась известная библейская история...

После сеанса мама вспомнила, как она в деревне смотрела впервые фильм в клубе, и снова рассказала историю про тройку лошадей, мчащихся с экрана на зрителей.

С детства влюблен в кино, повторю это еще раз. Понимаю все его слабости и болезни, знаю и ценю его победы. Не восприемлю телевизионную болтовню вокруг кино, беспомощное теоретизирование и лукавые посылы режиссеров, эпигонство многих отечественных лент, чьи создатели хотят делать кино "как в Америке". Ненавижу поток боевиковой киномуры, обрабатывающей в нужных заказчикам формах нестойкие и неискушенные души подростков-тинейджеров, чтоб пусто было тем, кто внедряет эту терминологию, в которой у нас нет ну никакой необходимости. Те, кто пытается с помощью дерьмового кино выполнить свою сверхзадачу: в массовом порядке превратить русского человека в манкурта, давно и прекрасно поняли суть высказывания В.И. Ленина о том, что "из всех искусств для нас важнейшим является кино". В эпоху безграмотности масс, не умеющих постичь печатное слово, кино становилось в руках большевистских пропагандистов замечательно действенным идеологическим оружием. Но одним и тем же камнем можно и огонь высечь для жизни, и голову проломить народу-великану, чтобы он зашатался и рухнул на колени перед Давидом с пращей из киноленты.

С интересом смотрю сериалы и не считаю их "мыльными" операми. Это очень искусное пропагандистское кино, сделанное по заказу власть имущих для воспитания и отвлечения от революционного протеста неискушенных в искусстве простолюдинов. И хотя такие фильмы полны "красивости и поддельного драматизма вымышленных интриг" (пользуюсь терминологией известного теоретика и историка кино С.И. Фрейлиха из его монографии "Теория кино"), это поддельное кино с верой смотрят простодушные люди, тот самый массовый зритель, в числе которых сейчас были бы и моя мама, и тетки Настя и Дуня, и теща моя Мария Ивановна, и еще миллионы доверчивых и простых людей, искренне верящих происходящему на экране.

Но я что-то далеко "уехал" от самого себя, пятилетнего, обмирающего на стуле перед киноэкраном в феврале сорок третьего года в подвале самарского дома. Голиаф упал к ногам Давида, обливаясь кровью. The end.

А где-то шла война, бухали пушки, пикировали самолеты, рвались бомбы и снаряды, строчили пулеметы, горели танки вместе с экипажами, кричали, падая на бегу, солдаты. А в Куйбышеве дипломаты и члены нашего правительства ходили вечерами в оперу или на балет. Медленно убирался реостатом свет, открывался занавес, и Лидочка Чичева, одетая в мальчишеский костюмчик, маршировала с деревянной палочкой на плече, обозначавшей ружье, в детском строю по сцене и пела: "Мы все здесь собрались на страх врагам российским!.."

А под Куйбышевым во рвах расстреливали "врагов народа" именем его же, народа, советской власти...


ГОЛУБАЯ ПИЛОТКА


(ЭТЮД N2)


Неработающих домохозяек обязывали трудиться на армию. Из госпиталя приходил солдат-инвалид с деревяшкой вместо ноги, выгружал маме из мешка урок, как она говорила: вот урок дали. Откуда она знала словечко времен крепостного права? Барыня девкам урок давала, пояснила мама, шить что-нибудь или ягоды собирать, малину да смородину. Или там вишню. И наказывала им петь во время сбора, чтобы ягоды в рот не совали. Такие вот строгости были...

Для мамы урок был другой: надо было стирать солдатское и офицерское обмундирование - гимнастерки да галифе.

Инвалид присядет на табуретку, выставит свою деревяшку так, что об нее хочется споткнуться, достанет кисет, газетку, разорванную на прямоугольные клочки, загнет край, насыплет махры из кисета и начинает скручивать цигарку. А пятилетний Руя наблюдает за ним и мысленно повторяет его действия, запоминает всю технологию сотворения самодельной папироски.

Вот дядька скрутил трубочку с махоркой не до конца, погрыз краешек газеты и послюнявил - размочалил, чтобы склеилось лучше. Потом вставил цигарку в рот целиком и медленно ее вытащил, сложив губы трубочкой. Готова. Извлек из кармана трут, кресало и кремень, начал искры высекать на трут да раздувать его до малинового цвета. От распаленного трута прикуривает. Сидит, синий едкий дым пускает да с мамой разговаривает. Мальчишка рядом, изучает добывание огня. Ему кажется, что он уже все знает: и как самокрутку смастерить, и как трут запалить (так оно потом и было на военных сборах - лихо я крутил и цигарки, и козьи ножки: военная практика).

А мама в это время гимнастерки перебирает да охает. То дырочку маленькую на груди увидит от фашистской пули с кровавым пятном вокруг, то рваную дыру с клочьями ткани - от осколка, полгимнастерки в крови. А вот обгоревшая с подола с танкистскими петлицами на вороте. Господи, что ж это делается, когда ж она, проклятая, кончится?! На войне без этого никак не получается, степенно поясняет солдат. А кончится, когда последнего добьем. Ты, Николавна, подшей-подштопай, где надоть, ладно? Он тяжело встает, кидает за плечи мешок с готовым уроком и уходит, напустив нам холоду из сеней.

Инвалид кроме одежды приносит и мыло для стирки, соду, чтобы можно было отстирать кровавые пятна на обмундировании. Мама загружает солдатскую одежду в большой цинковый бак, в корыто, греет воду на печке; за водой далеко ходить не надо - плоды городской цивилизации рядом: вон, в углу кран водопроводный и обколотая чугунная раковина, почти как в Моршанске.

А потом Николавна долго стирает, скребет гимнастерки да штаны воинов наших на гофрированной доске, отжимает, охая, все ей, молодой, но больной женщине тяжело, трудно - ревматизм. Выстиранная одежда развешивается на веревках по всей большой комнате. А когда "урок" подсохнет, гладит его утюгом с угольями. А раздувает уголья в сенях, высунет руку с утюгом за дверь, покачает его там из стороны в сторону и к столу. А вечером она сидит и штопает обмундирование, ловко орудует иглой - все-таки на портниху училась. А сын смотрит и вздыхает: когда же она ему костюмчик обещанный сошьет, еще до войны скроенный.

Однажды дядька на деревяшке вытряхнул из большого мешка маме на стол гору пилоток - очередной урок. Мама их отстирала и повесила сушиться на прищепках. А сын все ходил и, задирая голову, разглядывал их. И приметилась ему одна, голубая с красными кантиками. А звезды с пилоток мама перед стиркой снимала. Очень завлекла мальчишку эта пилотка, вот мне бы такую! А когда мама гладила, он стоял возле стола, только нос его любопытный над ним торчал, и следил, когда очередь дойдет до голубой. И глазами моргал и вздыхал специально для мамы в надежде обратить внимание на его страдания. А мама брала из стопки по одной пилотке, отглаживала и складывала готовые в стопку перед его носом, а которые чинить - в другую. Ой, вот и голубая под утюгом. Мальчишка стал вздыхать еще чаще и шумнее. Мама отгладила ненаглядную, взглянула на сына, достала из стеклянной литровой банки звезду, вставила ее ножки в дырку, разогнула ножки внутри пилотки - да что ж так медленно-то! - улыбнулась: ну что, заждался? - и надела ее сыну на голову. Пилотка опиралась ему на уши. Ура! Чудо свершилось!

Пятилетний мальчишка ликовал. Он взял свое игрушечное ружье, топал по комнате и орал: я пойду на войну! всех фашистов убью! я пойду на войну! всех фашистов убью! И так разошелся, вояка, что сестра Лида угомонила его шлепком пониже спины. И еще сказала: все равно пилотку сдавать. Мальчик вздрогнул, и все в нем перевернулось от негодования и внутреннего сопротивления. Не может быть! А сестра добавила, ехидная: не воровать же. Да, а вдруг дядька не заметит, он же их выгрузил кучей и не пересчитывал пилотки никто - ни он, ни мама. Ну, подумаешь, всего одну пилоточку!

Он снял свою гордость с каштановых кудрей, отнес ее в спаленку и спрятал под подушку.

Ах, как же он мечтал, как похвастается голубой пилоткой во дворе перед мальчишками. Они там бегают все в выстиранных вылинявших зеленых. А я один в голубой, летческой! Ну почему мне так не везет? Что ли одну нельзя - всего одну пилоточку скрасть? Может, попросить у дядьки? Или просто не отдавать и все.

Дядька пришел вечером, стуча деревяшкой, и опять принес гимнастерки. Пилотки для стирки после этого больше никогда не появлялись в нашей стылой подвальной квартире. Инвалид пересчитал пилотки, сложил их в мешок и, строго взглянув на маму, спросил: все, что ли? Мама зарделась - так он никогда ее не спрашивал, - кашлянула слегка, бросив извиняющийся взгляд на сына, ответила: конечно, все. Малый стоял ни жив, ни мертв с открытым ртом и выпученными глазами. Все намерения о просьбах вылетели вон из головушки. Дядька перевел свой строгий взгляд на мальца. Все, значить? - лучше бы он не смотрел - полуспросил он. Малец на ватных ногах пошел в спальню, достал из-под подушки свою голубую мечту, вынес ее в комнату и протянул дядьке красной звездой вперед. Он взял ее и сжал в ладони. Лицо у мамы пошло красными пятнами. Ну вот, сказал дядька, теперь все. И добавил, глядя мальчишке в глаза: там она нужнее, сынок. И пилотка нырнула в мешок, блеснув на прощание звездочкой.

Там - значит на войне. А сколько пацанов по всей земле нашей ходило в школу в солдатских пилотках? Не одну дивизию можно было в них одеть. Никогда потом не было у меня во владении ничего военного. И я все время храню в душе горький осадок и воспоминания о ней, голубой летной пилотке. И что стоило мужику одарить пацана? Но вот преподал он мне урок высшей справедливости. На всю жизнь. А я до сих пор не могу ответить себе на вопрос: почему я отдал пилотку? Из чувства патриотизма? От честности? Или от трусости? Или маму спасал от мнимого наказания? Н-да... Нельзя все-таки, наверное, годами носить такое в душе и накапливать подобное. Надо освобождаться от тягостных воспоминаний, не давать им превращаться в комплексы. Надо простить и себя, и всех, простить и улыбнуться. Вспоминать с улыбкой невесомой грусти. Не допускать, чтобы паучок сомнений оплетал душу паутиной угрызений. Гнать ткача, рвать паутину, не то поставишь однажды под сомнение все прожитое, а это беда. Надо вырыть яму и поведать ей тайну, и пусть потом вырастет тростник, и пусть из него потом делают дудочки и они разнесут вашу тайну людям. А вы только улыбнетесь, услышав ее из чужих уст.


ОБЩЕЖИТИЕ


Вскоре мы попрощались с тетей Катей и Юркой и выехали из подвала в театральное общежитие, где многодетному артисту хора выделили целых две комнаты на первом этаже. Тепло, сухо. Да и весна на дворе. Хорошо! Лиде исполнилось девять, Зое пятнадцать. Вся помощь по хозяйству на нее ложилась. От юной артистки какая подмога. С Женькой гулять только. Ну и со мной заодно.

Зоя полы драила, и в очередях за хлебом отстаивала с трехзначными номерами на ладони, и ездила куда-то карточки отоваривать. Хорошо, что не в Моршанске - в сбыте мыла не участвовать. Не сладко. Вот и не любит она ничего вспоминать: какие они, детство и отрочество. Не барские дети, и время не дворянское. Ни беседок, ни гамаков, ни крокета, ни катаний на лодках, ни чаепитий на террасах. Все мимо детства: житуха военного времени. И что нам по детской и маминой иждевенческой карточке полагалось?

Особенно не хватало хлеба. Оладьи из мучки мама какие-то стряпала, но хлеб есть хлеб. И отец подрабатывал починкой обуви, отдавая свободное время сапожной ноге. Инструмент он сохранил, прихватил с собой. Насадит на стальную лапу изящную женскую туфлю и тук-тук - постукивает молоточком, подметки набивает, косячки ставит, набойки на каблуки и потом их специальной деревяшкой лощит, в верхах дырочки да трещинки подклеивает.

Сидит Иван, стучит. А над ним на втором этаже другой Иван, товарищ по работе, тоже мастер по сапожной части; сверху слышно: тук-тук. Па, дядя Ваня уже стучит! Опа - хватает отец сапожную лапу, садится, зажимает ее коленями - и мне пора. Под нами подвал, докучать некому: тук-тук.

Заказчики у него были по большей части женщины - и хористки, и балерины. Худенькая тетенька войдет, проскользнет как лучик, раз-раз, носочки в сторону, принесет папе свои балетки, он их и приводит в божеский вид; любил обслуживать балерин - они расплачивались хлебом. При мне одна заказчица вручила ему целую буханку. Они хлеба не едят, пояснил он нам, фигуру берегут.

Трудно передать окраску отцовской речи. Тут надо не рассказывать, а показывать. Бог весть уж когда по телевидению шел концерт. Выступал артист Дудник, пародируя речь "под титлами". Мама смеялась, говорила, копия отец. Михаил Евдокимов и Владимир Винокур очень здорово это делают. Но пародировать отца мне не хочется. Он стеснялся разговаривать с незнакомыми людьми, предпочитал их слушать. Вот и балерина принесет ему работу, объяснит, что ей хочется. Отец повертит туфельку или пуанты, скажет, водя пальцем по обувке: тут так, тут вот так. И показывает, где тут и что так. Улыбнется: сделаем! И принимается за работу.

Дни шли за днями. Война бушевала там, на фронтах. В Москве фронтами руководил мудрый вождь и учитель И.В. Сталин. В Куйбышеве регулярно шли спектакли Большого театра. Как мы воспринимали значительные события войны? Не могу ответить на этот и другие вопросы. Детская память запечатлела факты жизни избирательно, по непостижимой логике: запоминалось, когда было больно или смешно, радостно или стыдно, страшно или удивительно. Наверное, конечно, в Моршанске известие о разгроме немцев под Москвой вызвало у всех радость, а у эвакуированных и облегчение - скоро домой! Не все, что мелькает за окном поезда, запоминается. А какие-то яркие детали: бабушка в лохмотьях с посошком у переезда; коза на длинной привязи, пасущаяся на выложенном из камушков лозунге "Вперед к победе коммунизма"; брошенный и почему-то перевернутый вверх колесами ржавый комбайн в поле... Только миги. Я был слишком мал, чтобы обладать в будущем солидным запасом воспоминаний о прожитом детстве.

Мелькают сюжеты, глаза ухватывают, затвор щелкает в памяти, как на фотоаппарате, что-то фиксируется на пленке. Но то ли что-то засвечивается, то ли проявитель с закрепителем не совершенны, когда пленка отматывается назад, она то чистая, смытая, то темная. Редкий кадр вышел удачно, "фотограф был неопытен в работе".

А вот мелькнул четкий кадрик - один из 36 неудавшихся.


* * *


В Куйбышеве: я падаю в подвальный приямок перед окном головой вниз - бухнулся с уличного трубчатого ограждения прямо на кирпичи, словно специально там для меня разбросанные. Конечно, расшиб лоб. Ору от боли и страха и помню руку, которую тянет мне сверху прохожий. Отец дома, наверное, это случилось в понедельник, театральный выходной. Он подхватил меня на руки и понесся в поликлинику, где мне наложили скрепки, забинтовали. Я перестал плакать, ожил на руках отца и на обратном пути гордился бинтами, как солдат. А сестры меня дразнили: Руя у нас теперь "с раной", с фронта пришел. Вся моя гордость испарилась, и я опять заревел. Как дела на фронте, много фрицев убил? Отстаньте от меня! - орал Руя. Не ори, швы разойдутся. На память где-то у правой брови вертикальный шов. Теперь уже и не заметен среди морщин.


* * *


Едем с отцом в трамвае в какую-то столовую обедать по талонам. Коль дадены талоны, надо их отоварить. Неуютный кормежный зал, грязные залитые столы. Щи серые, из верхних капустных листьев с нарезанной кубиками и обжаренной колбасой. Кубики с жирком, который я никогда в колбасе не любил, только в копченой. Там жир солененький, вкусный. Но здесь, в столовой, в этих бедных серых щах мне нравится все. И обстановка, и еда. Все необычно-таинственно. Вкус запомнился навсегда. Но больше в жизни я с такими щами никогда не встречался. Однажды на даче наварил постных щей из салата, ревеня и сныти, нарезал колечками сосисок, обжарил их, морковки с лучком зеленым на той же сковородке намутил и все - в щи. Угостил соседа - знатно! Сам попробовал - не те щи, не те.

Мам, свари щи, как в столовой. Отец, вы что там ели-то? Фу, из таких листьев только поросятам готовят. Что Руя-поросеночек, хрюшечка ты наша, наелся капустки? А-а-а-а-а!


* * *


Куда-то очень далеко, кажется в речной порт, отправились с Зоей и Лидой в самарском трамвае на какие-то склады отоваривать карточки. Домой везем в зеленых бутылках сливки. Зоя на обратном пути всю дорогу трясет пивную бутылку со сливками. Зачем это делаешь? Приедем, увидишь. А сестра и дома все трясет и трясет посудину. Потом вылила из нее белую мутную водичку, а на блюдце вытряхнула, постукивая ладонью по донышку, розовато-желтую колбаску сливочного масла. Что это? Кака-зе. Какая кака-зе? Какашка зеленая, смеется. Дали отведать на кусочке черного хлеба. Вот бы с кухом! Лопай, что дают... Вкуснятина.


* * *


Ниже по Волге - Саратов, потом Сталинград. Там немцев окружили и разбили, а в плен взяли - тьма! Это событие отмечалось как праздник. А на первое мая отец с соседом притащили бутыль с жигулевским пивом. Конечно, она обладала магнетизмом. Можно ее качнуть или нельзя? Так и притягивает. Хочется покачать. Покачал. Превратилась комната в озеро жигулевского. Ухо правое горело...


* * *


Поползли слухи о скором возвращении домой. К тете Насте в Моршанск? - спросил я. В Москву, в Новогиреево, дурачок. Дома родного я не помнил. Не помнишь? А Дельту, собаку помнишь? Не-а. А бомбоубежище? Бомбежки? Это я помнил. Но я не мог понять, что бомбоубежище - мой родной дом. Мы в бомбоубежище вернемся жить? Глупенький ты еще у нас, Руечка. Не мешай. И начались, конечно, воспоминания о доме, о довоенной жизни. И цел ли отцовский велосипед, он его на чердак отнес, и вернут ли приемник СИ-235, который по военному приказу сдали куда-то в Перово, и что там с мебелью стало, и как там сад, сирень и две яблони, и жива ли Дельта, и, конечно, что с соседями...

Мам, в Москве ты мне костюмчик сошьешь? Руя, ты уже из него вырос, ма, сшей лучше Женьке. А мне?! Это мой костюм! А-а-а! Здесь память была цепкая.


КОСТЮМЧИК


(ЭТЮД N3)


Собиралась мать сшить трехлетнему сыну костюмчик. Материал к случаю подвернулся больно хороший: темно-вишневый, в рубчик. Она представляла, как с белой рубашечкой костюмчик будет сидеть на ее любимом сыночке, которому 5 июля три с половиной годика исполнится, и как она пойдет с ним по переулку, и все соседи будут любоваться и ее сыном с каштановыми кудрями, и ее работой.

Портновскому делу она была обучена еще в родном селе, да и от старшей сестры кое-чего переняла.

Она стала обмерять сына, поворачивать его из стороны в сторону, а он пыхтел, сопел и спросил, наконец, что это она с ним делает и зачем. Обмеряю, она поцеловала его в щеку, костюмчик тебе буду шить. Новый?! восхитился сын. Вот, смотри, какого он будет цвета. Она спустила ему на грудь с плеча кусок ткани, размотав отрез. Видишь, какой? Малыш тоже представил себе, как он выйдет на улицу в новом костюмчике и пусть рыжий и конопатый драчун Ленька Ивановский лопнет от зависти. А я ему еще кулак покажу. И язык.

И будешь ты у нас в новом костюмчике красивый и ладненький, каштанчик ты наш. Каштан без штан, сказала, завидуя, семилетняя сестра. Брат показал ей язык: бе-бе-бе, вот тебе. А я вам, девочки, платья скоро сошью. Отец отпуск получит, и все поедем на Цну отдыхать, успокоила дочерей мать и подумала, что пора ей уже для будущего младенца рубашонки кроить да пеленки обметывать. Рожать зимой, может, к новому 1942 году.

Она перенесла размеры на газетные листы, взяла у старшей дочери-школьницы красный карандаш, стала водить им по газете. Потом в руках ее блеснули ножницы. Сын смотрел, как работала мама. Иди, в палисаднике погуляй, погода, вон какая хорошая, послала его на улицу мама. Она толканула рамы окна - подышать свежим воздухом. Сын открыл дверь в коридор, вихрем ворвался ветер, сквозняком подняло над столом выкройку. Мама поймала листки, потом приметала к ткани, обвела мелом, принялась выкраивать детали костюмчика. Завтра сошью, подумала она.

А завтра было 22 июня 1941 года. И было не до шитья. Вся жизнь раскроилась и разлетелась, как листочки, ни обметать, ни сострочить. Ма, а костюмчик? - спросил сын, ничего не понимая в происходящем вокруг: почему в доме так тревожно и мама в слезах. Не до того сейчас, сынок, потом как-нибудь...

Ночные налеты, бомбежки, пугающие крики паровозов на линии, гудки завода, сумасшедшие ночи тревог и взрывов с протяжным долгим-долгим звуком ударов бомб, словно где-то далеко лопнул рельс - от этого звука поламывало внизу живота, - бешеное мелькание прожекторных лучей по небосклону, тьма бомбоубежища, разговоры, разговоры, вздохи, молитвы и томительное ожидание исхода: когда же все кончится. А потом телячий вагон, тесно, душно, пахнет, темно и страшно. Приехали, наконец, к маминым сестрам. Здрасьте, выкарированные! Ах, ох, слезы и разговоры. Перекладывание вещей при тусклом свете электрической лампы. И вот она, выкройка. Мам, ты будешь шить мне костюм? Погоди, сынок, не время сейчас, потерпи, и мать погладила обеими руками уже заметный свой живот. А пусть тетя Настя мне сошьет. У нее машинка. А я буду ручку вертеть. Я сейчас не могу, у меня заказ, вот, видишь, шубу шью. Сошью ее, а потом тебе костюмчик стачаю обязательно. И заветный материал в рубчик лег на дно чемодана.

А потом родился братик. Мама пришла из роддома, хлопотала над ним, пеленки меняла, стирала. И все вокруг новорожденного крутились, толпились, смотрели, разглядывали. Ничего не шилось в доме, только замачивалось, кисло, полоскалось, сушилось да гладилось. Сын понял, что маме не до костюмчика. Да еще беда грянула - заболела мама тяжело, грудницей. Выздоравливала она трудно и долго.

Мама поправилась, окрепла, повеселела. Как-то достала заветный чемодан, открыла его, стала перебирать вещи, искать какой-нибудь материал, чтобы сшить что-то младенцу, и нашла выкройку костюмчика; положила ее на колени, повздыхала. Сын подошел, встал рядом, глянул на маму вопросительно. Вот, сказала она, ты уже вырос из него, мы тебе другой сошьем как-нибудь. Кончится война, купим хороший материал... Я хочу этот, ответил сын. У него в горлышке что-то булькнуло, но он не заплакал, а горько, с дрожью, вздохнул. Этот придется маленькому сшить, когда подрастет. И убрала выкройку в чемодан. Крышка его захлопнулась, как у волшебного ларца, в котором спрятали счастье.

Вернулись домой из эвакуации, младший брат из ползуна превратился в крепкого бутуза; он бегал по дому, валял стулья и табуретки, крушил все, что под руку попадалось. Самый бы раз сейчас стачать тот костюмчик, ко дню рождения. Но не стачалось. Семейная жизнь расползлась по швам. Загрешила мама винцом зеленым, как - сама не заметила. Наезжали гости, сестра Маруся с дружками, привозили бараньи туши на продажу, закупали "товар" - химикаты для мыловарения и выделки кож, трикотаж. Все это увозилось в город на Цне. Мелкий послевоенный бизнес процветал, несмотря на запреты и опасность загреметь в тюрьму. Сопровождался этот товарооборот, как всякий русский бизнес, магарычом. Отец придет с работы, матюгаясь, перешагнет через спящих вповалку на полу гостей незваных - "бизнесменов", да и присядет к столу, тоже приложится к бутыли с левым заводским спиртом, дело-то привычное. И мама рядом под хмельком, щей ему нальет, мясца положит, присядет, рюмочку другую пригубит. И пойдет ссора, слово за слово, ревность вспыхнет, старые обиды вспомнятся, новые вырастут.

Сын в год Победы в школу пошел. Младший брат за ним тянется, вот-вот тоже учится пора настанет. И годы бегут. Откроет сын нижний ящик старого гардероба, отвернет ткани, глянет на бордовую выкройку несостоявшегося счастья, вздохнет печально и захлопнет ящик. Сестер просил, чтобы хотя бы брату сшили костюмчик-то, но те отмахивались, - не умеем, мама не научила... Многому не научила мама, уйдя в дымную жизнь... Младший брат уже в школу отправился, в первый класс.

А в доме ожидали прибавления семейства. Старшая дочь как-то сказала: вот если будет мальчик, подрастет, я ему тогда тот костюмчик сошью. Появился в семье последыш, растет незаметно как, вот уже по столу в красном капюшоне ползает, хватает пальчиками из тарелок недоеденную закуску... А костюмчик так и остался лежать в темноте гардеробного ящика несметанный, непростроченный, несшитый. Так и не облек он ничье детское тельце.

Выросли дети, дочери замуж вышли, сыновья старшие поженились, дом покинули, но тянуло все равно в родное гнездо разоренное.

Умер отец, осталась мать одна с младшим 13-летним сыном, дети, как могли им помогали. Прибегут, что-то принесут, обед приготовят, приберутся в доме, полы вымоют, денег оставят. Плохо помогали, только подымались, у каждого своя семья. Никто не взял мать с братом к себе. Некуда было, вот как.

Вырос младший, окончил школу, в армию ушел служить. Потом женился, мать одну оставил. Разбежалась семья. Остался альбом с довоенными фотографиями. Перебирай их да о прошлом печалься. А что там в нем, в прошлом, хорошего-то? Было ли оно? Было, было. Вот вся семья за столом в саду. Как славно-то, Господи! А когда же это? Накануне войны. Ох, война проклятая. Выдвинет мать ящик в гардеробе, достанет костюмчик, расстелит на коленях, гладит рукой и плачет. О чем плачешь, Разлука? Да обо всем. Полегчает от слез; оботрет щеки, уберет выкройку на место, подальше от глаз. Вдруг дверь открывается. Старший пришел. Здравствуй, сынок. Прости меня. За что, ма? За все...

Когда мать умерла, взяли из домашнего на память кто чего: сестра альбом, старший сын - икону, ею его с невестой молодой мать с отцом благословляли на свадьбе, ту икону, которой были благословлены сами когда-то, в годы далекие...

Средний и младший братья ничего не взяли, даже елочные игрушки довоенные забыли. Средний сын не успел перевезти мать на новую квартиру, которую получил и на нее тоже. Только проехала она мимо нового дома в ритуальном катафалке по дороге на загородное кладбище упокоиться рядом с мужниным холмиком.

Все отдали соседям по коммуналке, заселенной к тому времени матерями-одиночками. А им тоже ничего не понадобилось. Что брать-то? Все старое да ветхое, шкаф довоенный, 30-х годов, а на дворе 80-е. Катька - соседка - вывалила из ящика на пол барахло, увидела бордовую выкройку - может, ее мальцу сгодится? Подергала ткань за края, а она и расползлась. Выбросили заветный несшитый костюмчик вместе с остальным мусором на помойку. Где ты, счастье несметанное, несостроченное?


ПАМЯТИ МАМЫ


Не прижал я тебя к груди

И не крикнул: "Не уходи!"

Перед казнью безвестностью звезд

Слов заветных не произнес.

Вот он, в травах и мхах бугорок.

Как же я без тебя одинок!

Одинок! Одинок! Одинок!

Стон ли слышу оттуда: "Сы-но-о-к!"

Или это шумит трава?

Или ветер роняет слова?

Не отходит от горла комок.

Часто слышу ночами: "Сы-но-о-к!"

Или ночью ударит вдруг

В дверь мою незнакомый звук,

Или поздний ночной звонок,

Или шум за окном тополей,

Все мне чудится мамы моей

Безответный родной шепоток...

Ветер в окна стучится: "Сы-но-о-к!.."


ДОМОЙ


В конце лета 1943 года Большой театр двинулся в столицу. Отправили его водным путем. Не знаю, как добирались до Москвы солисты - народные и заслуженные, а балет плыл на теплоходе "Михаил Калинин", хор - на "Володарском". Деталей каютно-палубной жизни, убейте, не помню, в подробностях рассказывать не могу. Сцены пароходного бытия перебиты в дальнейшем похожими сценами из многочисленных художественных кинофильмов, перемешались с ними и представляются смесью пестрых видений ярких одежд, парфюмерных благовоний, вкусных запахов ресторана-столовой, бесконечной водой и дальними береговыми пейзажами большой Волги. Опять кадрами: колокольня на близком от берега взгорке и добела выжженные к ней тропинки по зеленой траве. Ярко: стоянка у какого-то причала. Глазеем с палубы на воду. Рядом - лодка, в ней дед ловит рыбу: к корме прилажен длинный шест с круглой, огромной, на проволоке сеткой. С боков сетки к концу шеста веревочные крепления протянуты. В руках рыбака веревка, также привязанная к концу шеста. Это подъемник, обыкновенный подъемник, но ведь надо еще много лет прожить, чтобы узнать, что это за снасть. Сначала я увидел, как дед потянул за веревку, и из воды вынырнула сеть, а в серединке ее прыгали серебристые рыбешки. Ой, что это прыгает? Рыба, не видишь, что ли. Ничего ты еще не знаешь, Руя. Знаю! Это вобла! Ха-ха-ха, потешается театральная публика.

Рыбак подтянул к себе сеть, вынул улов и снова "закинул невод". А сверху, с палубы публика глядела и ждала, когда он опять поднимет сетку. Ну, давай же, тяни! - закричали ему нетерпеливые хористы. Он их не слушал, степенно, не торопясь, сворачивал свою козью ножку. Как дядька-инвалид в подвале у тети Кати. Попыхтел, подымил и вытянул, наконец, закидушку. Пустая!

Дед выбрал якорек и отгреб подальше от назойливых глаз пассажиров. Я тоже не люблю, если смотрят, когда я что-то делаю. Упрут руки в боки, да еще и советовать начинают, подсказывать - участвовать. Поэтому никогда не играю в огромные санаторные шахматы: вокруг играющих сразу собирается куча специалистов - карповых и каспаровых. Мой товарищ художник Владимир Рукавишников любил приговаривать: знаешь, почему детей днем не делают? Не будет никаких детей, советами замучают. Крик души старого пейзажиста, проведшего немало часов на этюдах.

Рыбак отплыл подальше и снова опустил в волжскую водицу свою снасть. И поймал, да такую рыбищу! Я видел, как прыгала на сетчатом круге, словно циркачка на батуте, серебробокая пленница.

Невосторженное в памяти - шлюз. Черно-серые стены, жуткий мрак, напавший на каюту, шум воды, скрип буферных бревен и где-то далеко наверху живой свет. Пароход медленно поднимается к солнцу, как из преисподней. А потом палуба вровень с опалубкой шлюза. Смельчаки перелезали через поручни и бегали по деревянному настилу вдоль теплохода, бахвалясь своей отчаянностью. А между пароходом и стеной - узкая и глубокая страшная щель. А вдруг как зажмет кого-нибудь? Жутко. Безумная фантазия кидала меня вниз, в этот страшный простенок, и я представлял, как превращаюсь в лепешку между бортом корабля и стенкой шлюза.

В Рыбинском море запечатлелась накрепко вершина колокольни над безбрежным водным простором. Откуда? Кто-то на палубе объяснил, что когда строили канал Москва-Волга и создавали это море, затопили город Мологу. Я тогда не понял, не понимаю и сейчас. Зачем?

На "Михаиле Калинине" вышла какая-то поломка, и он последние километры шел на боку. И наш "Володарский" встал на рейде ввиду Речного вокзала, и мы ждали до ночи, пока кособокий пароход подводили к причалу и выгружали пассажиров.


ВОЗВРАЩЕНИЕ


ПРИЧАЛИЛИ!


Запечатлелся шпиль речного вокзала, который мне теперь всегда при встрече с ним напоминает о нашем аквапутешествии. Темнело. Зажигались огни на пароходах, бакены на реке и звезды в небе. А нас все не пускали к причалу. Только поздно ночью наконец-то, медленно шлепая плицами, "Володарский" отдал швартовые у конечной точки нашего путешествия. Все!

Швартовые концы намотаны на кнехты, сходни спущены. Здравствуй, земля московская!

А до Новогиреева ой еще как далеко! И как добираться? Добывание транспорта, чтобы что-то куда-то перевезти, для меня всегда представляло очередное преодоление комплекса, связанное с душевными адскими муками. Подойти к шоферу, открыть рот и сказать, что нужно, - работа не по мне. Сколько я по жизни натерпелся с доставанием транспортных средств для переезда на дачу, с дачи, на новое место жительства, из мебельного - диван доставить или холодильник - уф! А комплекс этот я унаследовал от отца.

Через годы понимаю его и сочувствую ему. Как удалось в тьме кромешной разыскать ту полуторку, что взялась нас доставить от Речного вокзала через всю Москву в Новогиреево - одному Богу известно. Я сидел на узлах рядом с Женькой, который ныл и требовал у матери грудь. Малому больше полутора лет, а от груди еще не отняли: мам, дай си-си. Вот бесстыдник, бычок лобастый. А Лида с Зоей советовали маме не баловать парня. Женька орал и получил, наконец, свою заветную титьку.

Что только ни делали, чтобы его отнять то груди: мазали ее горчицей - все равно сосет, уговаривали - кулачком отпихивался. И только в 2,5 года Лида нарисовала гримом на маминой груди рожу. Мам, дай! Мать распахнула халат: на! А-а-а - испугался рожи и больше не походил. Вот изобретательница!

Я сидел на узлах, вертел головой, разглядывал темные очертания кустов, каких-то строений, силуэты сидящих людей, всплески и звуки ночной портовой жизни. Темно, ветер шелестит листвой, и в памяти возникают наш сад, бомбежка... Тревожно и неуютно. Некомфортно, как приятно говорить теперь.

Загудел мотор, подъехала и остановилась машина. Из кабины выпрыгнул отец, веселый и довольный, что добыл транспорт. Полетели в кузов чемоданы, узлы, дети. Отец подсадил маму, Зою, одним махом Лиду и туда же, в кузов, подал Женьку, потом меня.

Поехали, затряслись по булыжному шоссе. Я сидел между узлами на чем-то мягком, мне было удобно. Только и помню Женькину голову в сине-белой полосатой шапочке с помпоном, который дергался на каждой колдобине. Ехали долго-долго...


ОТКРЫВАЙТЕ, СВОИ


Наконец остановились. Наш дом! - крикнул кто-то из сестер. Мне это едва заметное в темноте сооружение ничего не напоминало.

Иван Павлович долго стучал в дверь. За ней звякал от ударов знаменитый здоровенный крюк. А где же Дельта, наша собака, почему не лает? - удивлялись сестры. Наконец внутри мрачного дома скрипнула дверь, и послышался глухой мужской голос: чего надо? Домой попасть надо, весело ответил Иван Павлович, открывайте, свои, Алексей Дмитриевич, это мы, Чичевы, из эвакуации. Алексея Дмитриевича нет, он на дежурстве. А вы кто? Да мы здесь жили до войны, из Куйбышева вернулись, закричали девчонки.

Нам открыли, и выяснилось, что наша комната заселена, в ней разместилась семья сапожника: сам, жена и дети, мальчишка и девчонкой. А нам куда же? Вышла мать-старушка Хлебникова, узнала соседей, подивилась. Предложила пока разместиться в пустой шестиметровой комнате возле телефона. Там и ночевали. Все! Дома! Слава тебе, Господи! - сказал отец и перекрестился на распакованную Иверскую.


ПЕРЕУЛОК


А война еще не кончилась. Главнокомандующие, маршалы и генералы склонялись в ставках над оперативными картами и планировали противоборство противнику, намечали удары, рассчитывали, сколько огня и стали поглотят эти удары, и сколько солдат понадобится бросить в эти огонь и сталь, и сколько раз надо будет менять солдат, то есть каковы же могут быть реальные потери. А потери иногда бывали неожиданно выше штабной планки и выше всяких тыловых возможностей выкатить еще и еще эшелоны с живой силой - теплыми, добрыми, боязливыми мужиками с хилыми телами в х/б и сукне, с мыслями о доме, о детях... Вздрагивали или нет когда-нибудь сердца маршалов от таких результатов, дергались ли усы главнокомандующих и генералиссимусов, дрожала ли трубка в руке? Война, какая бы она ни была, как бы ни называлась - захватническая или освободительная, рожденная на волне алчности или жаждой свободы, - она всегда кровава, убийственна и безжалостна. Разве можно похвастаться тем, что в боях за независимость и свободу нашей Родины мы положили 30 миллионов человек? Только увешанный медалями и орденами фанатичный ветеран-политрук, почти полупомешанный, может быть, этим как бы и гордится. Это он гнал на немецкие танки безоружных ополченцев. Тяжела была плата за каждый метр задержки врага.

Гибель, гибель, гибель. Трупы на поле боя. А кто считал их в тылу? Кто мерил горе вдов и сирот? И чем мерить это горе. Нет еще такого прибора.

И пали все за Родину. Так, по крайней мере, объявляло радио голосом Левитана.

Погибли и все ушедшие воевать мужики из нашего переулка. Многое изменилось в нем за два года. Сожгли заборы на дрова, где их взять? Никаких границ участков. Их обозначали теперь плотные ряды сирени и акации. Так и стояли восемь серых домов безымянного переулка, выбегающего на Пролетарскую улицу, по другую сторону которой на железнодорожных путях, на линии, или на железке, суетились маневровые "овечки" и "щуки", паровозы марок "О" и "Щ". По четыре дома справа и слева, как стриженые новобранцы. И в каждом доме лежали похоронки, кроме нашего.

Через дом за нами билась в бедности и голоде мать Котика и Лелика Мухиных; наверное, их звали Коля, или Костя и Леонид, я так в детстве и не выяснил настоящих имен своих товарищей по улице, так их все и звали, как мать окликала: Котик и Лелик, которого мы прозвали Лялькосом. За ними жил Славка Редовкин, Лидин ровесник, крепкий и лобастый, тоже сирота, с матерью и бабушкой. На правой стороне переулка не было ни одного дома, куда бы не постучал почтальон и не извлек из сумки похоронку. Только отца Борьки Печкурова из третьего дома на войну не взяли по негодности. В последнем доме обитала странная женщина по прозвищу, или имени Марэна, которую все боялись: она никогда не выходила на улицу и редко появлялась на пороге в белой нижней рубахе до пят с распущенными седыми волосами, как колдунья. Она поджидала каждый вечер свою дочь, молодую одинокую женщину. Этот участок славился еще и тем, что возле него росла высокая старая черемуха, с которой мы пытались летом достать кисти терпких ягод. Мужчин в этом доме тоже не было - сгинули на войне.

Параллельно нашему переулку дальше по улице - еще один такой же, только три дома в каждом порядке. И там - сирота на сироте. В первом, в тесноте жуткой, как и все, ютилась семья Молочниковых. Родители наши сдружились с ними еще до войны. Наверное, потому, что дети в обеих семьях рождались ровесниками. Наша Зоя - их Валентина, наша Лида - у них Тамара, я и Славка Молочников, закадычные друзья-ровесники короткоштанные и т.д. Дядя Юзик, глава семейства, профессиональный шофер, войну прослужил в Москве, возя какого-то начальника. Имея бронь или инвалидность, в общем, он не воевал.

С Валентиной Иосифовной Молочниковой-Соловьевой мы теперь соседствуем домами в Сокольниках по чистой случайности и предаемся воспоминаниям при каждой встрече.

Вот таким ободранным, опустошенным, овдовевшим и осиротевшим встретил нас переулок. Да что переулок - вся Пролетарская улица, да и вся Россия были такими. К нам приходили соседки, приносили свои черные вести, мама охала и ахала, плакала вместе с ними и виновато смотрела на овдовевших подружек...

Анна Васильевна Хлебникова из дома напротив, жена брата дяди Леши Хлебникова, осталась с сыном Генкой, ее соседка тетя Лена Ивановская, тоже вдова, маялась с тремя сыновьями, в их же доме жила сиротой Валя Мешалкина, Лидина подружка; ее глуховатая мать тетя Нюра работала в Москве в столовой, им было полегче, а вот тете Лене пришлось туго. До войны она, как и многие тогда, жила при муже, он служил начальником станции "Никольская", через одну от "Новогиреева" остановку, рожала детей и горя не знала. А как война все отняла, стала она хлебать горюшко полной ложкой. Какая там зарплата уборщицы на химзаводе - триста дореформенных рублей. Маленькая, пухленькая (куколка до войны-то была), слабосильная, она убиралась по заводским цехам, корячилась в огородике при доме, пока мальчишки не стали подрастать да помогать...

Да, война продолжалась, надо было жить по законам военного времени. Отец сходил в домоуправление в Кусково, за линию, то есть за железнодорожные пути, так у нас говорили: за линию пойдешь? - это значит, что надо пересечь все сортировочные ветки, путей шестнадцать, и два магистральных пути, по которым сновали электрички, ходили поезда, двигались на фронт эшелоны и возвращались с обгорелыми вагонами и разбитой техникой.

Сходил Иван Павлович за линию, уладил дела жилищные как вернувшийся из эвакуации, но нашу комнату освободили не сразу, потолкались с месячишко в шестиметровке, что была напротив нашей, через коридор. Шикарное житье - по квадратному метру на человека. Зато в коридоре на стене - единственный в переулке телефон. Снимает ребятенок трубку, ждет ответа связистки: "Первый!" - говорит тетенька. Детский голосок пищит: дайте город, пожалуйста! Соединяю. И длинный гудок. А кому звонить? Можно набрать 100 и услышать время: шестнадцать часов тридцать минут. Жив в памяти номер: Ж-4-15-80, добавочный 1-40. Звоните, друзья.


"РАСКОЛ"


Друзья, звоните мне, звоните.

Ну отчего молчите вы?

Распались дружеские нити,

Сто лет мне не звонят, увы.

Друзья, звоните мне, звоните,

Сто лет мне не звонят, увы.

Ну что ж, я сам пошлю звонки им

По всем старинным номерам.

- Здесь не живут давно такие,

Да сколько объяснять мне вам!

Здесь не живут давно такие,

Да сколько объяснять мне вам!

Пускай с надрыва сядет голос,

И лопнет от него струна,

Кричу на крик: "Все раскололось,

И жизнь, и дружба, и страна!"

Кричу на крик: "Все раскололось,

И жизнь, и дружба, и страна!"

В ладони раскалилась трубка,

Но я отбой пока не дам.

Надежды белая голубка,

Лети к друзьям по проводам.

Надежды белая голубка,

Лети к друзьям по проводам!


К нам приходили соседи звонить, им звонили, и мы бегали звать: Анна Васильевна! К телефону! Радостное событие. Если б возможно было чудо - набрать номер, сказать: один сорок, пожалуйста, и услышать мамин голос, и поговорить с ней, и попросить у нее прощения за все, и за свои сочинения тоже, и позвать отца, Лиду, Женьку, а потом пригласить всех соседей... Всех, кого уже нет. И сказать всем: простите...


ДОМ И САД


Наутро по возвращении сестры и с ними я (вот привязался!) обследовали дом. Для начала познакомились с детьми поселенцев из нашей комнаты, выслушали историю пропажи собаки Дельты, она сбежала от бескормицы, сгинула где-то; вспомнили, как у нее в будке зимой окотилась кошка, и Дельта пустила ее к себе в трудный для животного момент и не подпускала маму, когда та пришла кормить собаку, рычала зло; пообщались со старушкой - матерью дяди Леши Хлебникова; слазили на верх (верхом называлась мансарда, но никто никогда не говорил: сходи на мансарду, сними белье, всегда - на верх, потому и написано раздельно). Там все было по-старому, те же керенки на фанерных стенах, старые не застланные кровати: ага! тут можно спать. Добыть бы только наматрасники. Нашли отцов велосипед: он обнаружился в пазухе чердака под крышей, целехонек. Им займемся позже.

Велосипед достал я, когда мне исполнилось лет двенадцать. Костя Ивановский помог мне его отремонтировать, и мы всем переулком научились на нем ездить и гоняли к магазину на Пятом проспекте за мороженым в пачках. Даже довоенный номер сохранился: маленький жестяной прямоугольник с пятизначной цифрой, прикрученный проволокой к пружинам сидения. В ту пору велосипеды регистрировались, и надо было получать номер в Перово. Отец обещал купить мне новый велосипед, если семилетку окончу с отличием, я постарался, и вот новенький зисовский велик у меня в руках, долгая канитель с получением номера... У старого велосипеда мне нравился прямой руль, а у этого какой-то крендель. Но дареному коню в зубы не смотрят. Мы продали старый Косте за символическую сумму. А, может, просто так отдали, не припомню...

Но продолжаем осмотр дома. Вылезаем на балкон. Вот здесь по праздникам прибивали знамя, сказала Зоя. А где оно сейчас? - это я спросил. Посмотрим. Есть! На старом месте нашлось знамя, именно знамя, не флаг - шито золотом, тяжелое, с серпом и молотом золотым, с бахромой и золотой звездой, древко грубо струганное, крашеное, внизу дырка, в ней здоровенный гвоздь. Надо же, сохранился. Будто сейчас держу его в руках. Вот бы вывесить в честь возвращения, посоветовала Лида-фантазерка. А отца в милицию заберут за такие шуточки. Будет праздник, тогда и знамя приколотим. А пока его надо убрать на место, приказала старшая сестра.

С балкона открылся вид на сад перед домом. Сирень и акация вдоль переулка, по улице клены и акация, по правой стороне - пусто, граница с соседним участком дома номер 201, и совсем справа, в край террасы угол черной крыши нашего сарая. Вон, слева, у забора, - двуствольная раздвоенная от корней береза в виде буквы V - высоченная! Перед ней яблоня - белый налив, два кривоствольных деревца белой махровой сирени. Толстая ветка у одного деревца росла почти горизонтально, и мы на ней кувыркались, полируя кору до блеска. В центре сада - старая яблоня, какой-то зимний сорт, мы не давали плодам вызреть, объедались кислятиной вопреки всем увещеваниям взрослых.

Незадолго до сноса дома я приехал из Москвы в гости к Зое и Олегу, ее мужу. Стоял теплый октябрь. С грустью прошелся по саду, ушибая носками ботинок густую траву. Возле старушки-яблони случайно поддел спелое упавшее яблоко. Поднял его, красно-зеленое, надкусил, приготовился по старой памяти сморщиться от кислоты. Но яблоко оказалось на удивление вкусным. Ох ты, нетерпеливость молодости! В своем саду на участке я приучил сына Ваню не трогать неспелое, терпеливо ждать, когда можно будет наслаждаться зрелыми плодами.

Дайте хоть чему-нибудь созреть! - вспомнил увещевание мамы. Но нас не останавливала даже дяди Лешина партийная строгость, хоть мы его и побаивались. Действительно: дайте хоть чему-нибудь созреть. Мудрость родительских слов познается позднее.

За яблоней виднелась изуродованная бомбоубежищем крокетная площадка.

Клены закрывали проезжую часть улицы, булыжник поблескивал на солнце сквозь листву, дальше канава и линия с паровозами, там эшелоны, солдаты бродят вдоль вагонов, жгут костерки на откосе насыпи, что-то варят в котелках.

Побежали смотреть место, где прятались от бомбежек. Но по пути пришлось в сенях поднять крышку погреба, чтобы заглянуть в его темное чрево. Стенки осыпались, пусто, ничего интересного. Зоя показала пальцем вниз и загудела: у-у-у, там бубука, кукаша. Я поежился. Этой самой бубукой меня припугивали все кому не лень.

Убежище оказалось ямой с водой. Конечно, накат разобрали на дрова. В стенке ямы зияла дыра, торчал кусок доски. На нем сидела большая противная зеленая лягушка. У, какая ляга, она тебя съест, опять припугнула меня сестра. Я кинул в страшилу комок глины, она нырнула в воду и исчезла. Вскоре отец засыпал яму, но былой ровности под игру в крокет не добился. Да и где он нынче, крокет. Тоже, наверное, спалили в печке. Какие претензии? Странно, но за все последующие годы никому, почему-то, не пришло в голову перекопать площадку под картошку. То ли глина сплошная не вселяла надежды, то ли рука с лопатой не поднималась на память о мирной жизни.

Шурша травой, бродили дети по саду. Осмотрели два чахлых куста крыжовника - нет ничего, урожай собран досрочно. Вот вишня с наплывами смолы; Зоя отломила, дала всем по кусочку пожевать. Ой, как вкусно! А вот ива! А под этим кустом Маруська спала во время ночных тревог, а здесь зенитка стояла...

От переулка к сирени подошел солдат, стал обламывать ветки. Мы к нему. Сухонькие, я только сухонькие, для костра, миролюбиво объяснил дядька в шинели, для растопки. Мы наблюдали, как он выламывал отмершие веточки и складывал их пучочком в ладони. Все было интересно, и все для детей было своим и незнакомым. Другая жизнь...


ПОШЛО-ПОЕХАЛО


В Моршанск ушло письмо с сообщением о нашем благополучном возвращении. И там созревала программа действий. И однажды поздней осенью по первоснежью прикатила тетя Маня с "товаром": заревел на улице студебеккер с кузовом под брезентом, завернул к нам в переулок, едва вписавшись в его границы, и, круша своими американскими колесами молодой снежок и проламывая глубокую колею, остановился напротив дома. Из кабины выпорхнула хмельная наша красавица Цыганка в шубе нараспашку, в пуховой шали, губы накрашены, зубы-жемчуга всем напоказ: здрасьте, гостей не ждете?! Мы были на улице, шарахнулись сперва от машины, потом кинулись к тетке. Ой, как Лидочка выросла, ой, как Юрочка вырос, а это кто же, неужто Женечка? - ах и ох. Вышла мама, выползли соседи напротив, ребятишки Ивановские полураздетые выбежали на крыльцо.

За теткой появился рослый капитан, шофер пошел расчинять задний борт. Бело-розовые бараньи туши потащили в сарай - "товар", гостей пригласили в дом. Появилось угощение, Цыганка благодарила офицера, твердила маме, что он - вылитый твой Мишка Благодарский, мама смущалась, краснела, сестра налила ей рюмочку: Клаш, выпей за встречу, за Мишку твоего. Мама махала на нее руками, стучала пальцем по языку, молчи, мол, ненормальная. А че? Иван Палыча ведь нет. Да будет тебе, балаболка, увещевала мама сестру. Маруська подмигивала капитану и оставляла его ночевать; он оглядел скудные метражи с кучей народу (мы уже перебрались в нашу комнату): где ж тут ночевать - отнекивался, надо в часть, у нас режим, мы поедем.

Да, другая стала Маруська Филатова за два минувших года, другая. Деловая ты, сказала мама. А без дела не проживешь, был ответ. Оказывается, она приезжала сюда до нас, нашлись связи в Моршанске, завела знакомых. Вспомнила Филиппа своего Ивановича, всплакнула, помянули. Приехал после репетиции из Москвы отец, глянул на компанию, разделся, представился капитану, чопорно и смешно представился, "официально". Это хозяин, зять мой, артист Большого театра, гордо сказала Маруська, слегка присмиревшая при отце. Иван Павлович пить отказался - вечером спектакль, скоро обратно надо ехать. У нас с этим - ни-ни. Мы тебе на вечер оставим, пообещала Цыганка.

Пошли разговоры о житье-бытье, о том, как обретались в Куйбышеве, как сюда добирались, как соседи наши страдают. Все вдовы, говорила мама, я вот одна с живым мужем, иду по улице - глаза отвожу, что такая счастливая да везучая, слава Богу. И все голодают. Вот Лена Ивановская, да ты ее помнишь, маленькая такая, как Настя, до войны вместе в Гай ходили, - с тремя мальчишками мается, мал-мала меньше, уборщицей на заводе...

Тетка Маня встала, взяла большую эмалированную миску и отправилась в сарай. Надрала там из туш нутряного жиру и почек полную посудину, с верхом, пошла в дом напротив к Ивановским, отнесла все тете Лене. Та только что ей руки не целовала, так, по крайней мере, отрапортовала Цыганка, хвастаясь поступком. Картошки, говорит, нажарю, накормлю ребят досыта. Ох, вздохнула мама, всем сала не надерешь. Я им говорю, только холодной водой не запивайте, а то заворот кишок будет. Чаем горячим. Где его взять-то... Ну тогда кипяточком, обязательно. И потом всякий раз до прекращения своих челночных рейсов по приезду из Моршанска она повторяла это благотворительное действо. Жалостливая была Маруся, да и стыдилась, видно, своего бизнеса в такое-то время...Деталь памяти. Детали с годами становятся основами нравственности.

И пошло-поехало. Баранину реализовывали на рынке. Деньги на нее ссудила, конечно, Дуня. И в Моршанске она ждала не выручку, а "товар". Надо товар доставать, твердила тетка Маня, Иван Палыч, поискал бы в магазинах нигрозину. Иван Палыч от таких просьб мрачнел, становился злым, закуривал "Беломор", держа папиросу как цигарку, между большим и указательным пальцем, и рука его подрагивала. Но все-таки он начинал хождения по московским магазинам, скупая понемногу - по пять-десять пакетиков черного красителя, чтобы не заподозрили, "себе на ремонт кожаного пальто". Товар накапливался.

Откуда-то возник новый знакомый Валентин Петрович, химзаводской работник. агент, шепотом, с ударением на первом слоге говорила тетка Маня и делала при этом "секретные" глаза. В комнате повисала тревога. Я ощущал холодок опаски, глядя на Агента. Откуда-то (с химзавода, конечно) притащили бутыль с красноватой жидкостью. Ее называли "дупель-купель" и пили, похохатывая при этом и закусывая хамсой. Это был подкрашенный технический спирт. Бутыль стояла под столом.

Если искать для кино образ агента, то лучше Валентина Петровича не найти. Рыжий, лицо в оспинах, голос сиплый, пропитой, на ногах сапоги. Одет в гимнастерку и диагоналевые галифе. Он был веселый и добрый. Сидел на стуле, играл с кошкой, угощал нас конфетами; кошка забиралась к нему на растопыренные в натяжку галифе и мурлыкала. Обсуждался план добычи хромпика и "барабана" с каустиком. Как выяснилось, барабан - это бочка с товаром. Ее перебросили через заводской забор втихаря от охраны, притащили к нам в сарай. Там и кололи каустик, как сахар, заворачивали куски в тряпки и распихивали по чемоданам. Все операции обмывались "дупель-купелем". Только через тридцать лет я увидел в магазине немецкую охотничью водку "Доппель-кюммель" красноватого цвета и понял, откуда приклеилось это название чертову питью в бутыли. Змий был не зеленый, а краплачный.

Наконец, Цыганку проводили в Москву, посадили в поезд. Поехал товар в Моршанск. Да здравствует кожевенное производство и мыловарение!

Слава Богу! - сказал отец, перекрестился на икону и вытащил из-под стола бутыль с остатками "дупеля-купеля". Наутро с дурной головой и перегаром, зажевывая его припасенной для таких случаев сушеной мандариновой корочкой, матерясь и постанывая: ведь унюхают - уволят, поехал в театр на репетицию. В доме наступило затишье. Надолго ли?

Я частенько простаивал возле двери закрытой шестиметровой комнаты и никак не мог уразуметь, почему ее не отдали нам? Мы бы там с Женей спали! А под ночлег нам отводили старый сундучок в ногах родительской кровати: его втиснули между перегородкой и спинкой (комнату разделяла легкая перегородка с проемом без двери). У, говорили нам, у вас целых две комнаты, шикарно живете! Ага, всего шестнадцать метров на шесть человек. А вот Пузаковы возле поликлиники в двухэтажном бараке, у них на двенадцати метрах восемь человек ковырдаются, и ничего. Вот там настоящая теснота, а у вас тут просторно...

Руя, отойди от двери и ничего там не трогай, она опечатана, арестуют! Ох, слово страшное. Про аресты говорили вполголоса.


КУТИНИХА


Мама тоже пыталась заниматься "делом". Отец покупал в театральном буфете калорийные булочки с изюмом или кремом, вложенным в надрезанную с боку булку, - вкуснотища! С той поры для меня это лакомство стало единицей измерения наслаждения от еды. Нам - по одной, остальное в сумку и на станцию; там попадались охотники до выпечки, какой в булочной не купишь.

Валит народ из электрички, а тут с рук можно отовариться за наличные, не по карточкам, и кружечку пивка с прицепом пропустить в пивнушке. Иван Павлович, с работы едучи, сюда захаживал все чаще. И мама его встретит у платформы, и весь навар от торговли булочками остается в пивнушке.

Сестрам порой удавалось сделать перехват и привести отца домой. Когда подрос я, эта работа перешла ко мне по наследству.

Где-то здесь, наверное, на пристанционных тропках "стакнулись" Клаша и Маруська Кутинцева по прозвищу Кутиниха. А может быть, Цыганка наша нашла себе подругу по несчастью: в толчее Новогиреевского рынка встретились две солдатские вдовы, пробавлявшие общим делом - торговлишкой, попечалились, рюмочкой согрелись, за сугревом и выяснили, что живут рядом, да и челночное дело обоим знакомо. Ой, как знакомо, особенно Кутинихе. Судьба ее типична и не оригинальна для тылового лихолетья. И печальна.

Михаил Кутинцев ушел воевать с первой волной мобилизации. Жену оставил с двумя детишками: Зоей и младшим Минькой. До войны Мария не работала, профессией никакой не владела, жила с мужем, детей рожала, дом содержала да мужа обихаживала - чего ж еще-то? Михаил - в эшелон, Мария - в голос: как жить дальше.

А тут кутерьма началась эвакуационная, кому Кутинцева нужна - не спец. А потом все кинулись в бега - немец идет! Москву сдадут! А Мария одна в панике сидела с детьми и подъедала остатки запасов.

Жили Кутинцевы рядом с нами: дойдешь по переулку до конца, попадешь на "поляну" - там огороды заводчан, повернешь налево, минуешь участок Редовкиных и выйдешь из-за сараев к двум заводским домам, поставленным лицом один к другому. Слева - бревенчатый двухэтажный одноподъездный, справа - двухподъездный оштукатуренный. За ним мост через канаву для транспорта, перед мостом слева одноэтажный барак. Между домами - двор с бельевыми веревками и дощатым столом, за которым вечерами и по выходным играли в домино старички и инвалиды, в картишки перекидывались. Кутинцевы занимали левое крыло на первом этаже деревянного дома. У них была застекленная терраса с выходом к сараям. Вот здесь Маруся Кутинцева осенью сорок первого решала сложную задачу на выживание. Быть или не быть? - сей гамлетовский вопрос вставал перед множеством семей, и способов его решить было не много, ежели профессии никакой: все, что можно обменять на еду, - в узел, узел за спину и поехали подальше, по селам выменивать на картошку, хлеб да сало. Хотя о слове "бартер" в то время никто понятия не имел.


МАГАРЫЧ


(ЭТЮД N4)


Наказала соседке Клавке приглядеть за детьми, с бартерным узлом втиснулась в какой-то поезд и поехала на восток. Я быстро, думала Маруся, туда и обратно, дня за три обернусь. А куда "туда", сама не ведала. В пути с такими же товарками, как и она, познакомилась, послушала, послушала да и пристала к новым подружкам, уже испытавшим себя в обменных делах. За компанию горе мыкать легче. Где-то вышли из поезда, куда-то шли, стучались в избы, предлагали мену. Все платья довоенные крепдешиновые променяла; в общем, набрала мешок харчей. Харчи, не тряпки, тяжеловат мешок.

Добрела, слава Богу, до станции, а сесть в Московский поезд не может -билетов нет. И паспорт показывала, и про детей голосила - ничего не помогло. Время строгое, военное. Скидывают проводники с подножки безбилетную молодую бабу. От страха за детей волосы шевелятся, внизу живота ноет, как быть? Как домой вернуться? Почернела вся. Стоит на платформе с мешком в ногах, слезы по щекам дорожки светлые пробивают. От спанья в зале ожидания вошь завелась.

И заприметил ее железнодорожник. Подошел здоровый мужик в черной шинели и фуражке с молоточками. Оглядел молодуху. А Мария красивая была: росту среднего, лицо чуть скуластое, глаза-миндалины, темные волосы стрижены "под фокстрот". Что, сладкая моя, ухмыльнулся железнодорожник, никак не уедешь? Мария покачала головой и залилась слезами, зарыдала. Дети одни, там, дома, двое... Оставила соседке на три дня, а уж сколько прошло. А куда путь держишь? В Москву. Помочь, что ли? Помогите, помоги, дорогой, я отблагодарю, у меня вот... И она полезла за пазуху в заветное место за тряпицей с деньгами. Деньги нынеча что? Пыль. Вот сало возьми. Нет, давай дашь на дашь. Ты мне, я тебя в поезд... Мария вся сжалась и похолодела. Верная жена, она никогда не о чем таком не помышляла. Слезы сразу кончились от испуга, она взглянула безумно на вымогателя и одними губами сказала нет. Ну, как хочешь. Другие найдутся. И ушел. И снова она безуспешно прорывалась в поезда.

А он к ней снова подошел. Ну что, стоишь? Не уехала? Не надумала? Так и будешь стоять, а детки твои с голодухи опухнут или помрут. Закрутились, завертелись у Марии перед глазами картины, которые ей этот бугай пророчил, и как она перед Михаилом на коленях стоит, прощения молит, и как он ногой ее отпихивает, а сын с дочкой в гробиках лежат бездыханные. Многое что еще промелькнуло в ее сознании; она теряла сопротивление, вспомнились чьи-то бабьи слова поездные по этому поводу: не смылится, хи-хи-хи...

Ну что? - пробился к ней голос железнодорожника. Куда идти, спросила Мария и едва узнала свой голос. Он отвел ее в сарай с углем и там, на куче угля взял ее нагло и грубо.

Он не посадил ее на поезд сразу, а еще пару дней таскал в этот сарай, всякий раз обещая, что вот на следующем, на следующем, на следующем уедешь, уедешь, уедешь. Надоела она ему, что ли, наконец, только втиснул он Марию в вагон, предъявил проводнику какой-то документ, и что-то ему наказал.

Доехала! Примчалась домой, все живы, слава Богу, обрыдалась и скорее в корыто: терлась, скреблась до крови мочалкой, стоя в горячей воде, смывая грех. Плакала у соседки Клавки на плече, открылась ей, каялась. Маруська! - ахнула соседка, да ты седая! Ну ничего, мы маганцовочкой закрасим и горюшко твое завьем веревочкой и водочкой зальем. Залили. Лед в груди растаял. Вроде все хорошо. Ну а что дальше? Надо снова ехать, пропитание добывать. Может, кому что поменять надо? Я помогу нуждающимся. И пошло-поехало. Загуляла, закутила Мария, вот тогда и приклеилось к ней прозвище Кутиниха. И попался ей через полтора года на пути в Моршанск еще один железнодорожник. Этот уже - на всю оставшуюся жизнь.


РАБОЧИЙ КЛАСС


Изложи я про все, что вспомнилось, лет пятнадцать назад, редактор сделал бы строгое лицо, большие глаза и, тыча пером в рукопись, спросил бы автора: а где же у вас руководящая роль партии? Где рабочий класс? Как-то получилось, что воевать супостата первыми ушли крестьяне да рабочие и коммунисты-добровольцы; конечно, многие из творческой и технической интеллигенции тоже встали под ружье, это истина азбучная. Остатки рабочего класса, лучшие спецы и нестроевые трудились на заводе. Брели поутру к проходной, созываемые заводским гудком на смену, и глухо вторил их шагам булыжник Пролетарской улицы и цокал под протезами отвоевавшихся. А кто и с пустым рукавом шел на рабочее место.

По вечерам и выходным в теплое время копались на огородах, поигрывали в картишки и домино. И во многих семьях уже не было отцов и мужей, и вдовы из последних сил поднимали детей. Рабочий класс вкалывал в цехах, в заводском коллективе, были и собрания, и соцсоревнования, и доски почета, и вымпелы, и крошечные премии и грамоты почета. Там велась партийная и профсоюзная работа, идеологическое воспитание масс. А на улицу оно, увы, не распространялось.

Сосед наш Алексей Дмитриевич Хлебников, дядя Леша, функционировал по партийной науке где-то в Московском метрополитене. А когда приезжал домой, отобедав, разворачивал "Правду" и читал вслух громко и внятно передовицу и матери приказывал слушать. Бабка кивала в такт словам седой головой и радовалась, какой у нее сын умный. А однажды она, позабывшись, поставила на горячую плиту его валенки подсушиться, а они сгорели, напустив вонючего чаду на весь дом. За это сын отчитал ей такую передовицу, что ее с перепугу хватил удар и она уже не поднялась.

Это была первая смерть в моей жизни, которая предстала передо мной в виде сморщенной старушки с острым носом и проваленным ртом, лежащей в просторном гробу, отчего мне стало страшно на долгое время. Это был даже не страх, а ужас, потому что передо мной разверзлась ледяная бездна вечности и я понял, что я тоже смертен. И явятся ко мне бессонные ночи, улеты в вечность и в бесконечность, от которых сжимается и заходится в тахикардии сердце и покрываешься потом: как это так, как понять, что меня не будет никогда, никогда? Душа подростка работала в режиме крайнего напряжения, представлялась оледеневшая Земля без жизни, без людей и лесов, рек и цветов. И меркло солнце, и миллионы ледяных лет надвигались космическим холодом. Ладно, успокаивал я себя безнадежно, ученые что-нибудь потом придумают. Мысль о том, чтобы придумать что-нибудь самому, не приходила...

Мы, переулочные, водились с заводскими ребятами, играли у них во дворе - и в волейбол, и в попа-гонялу, и в двенадцать палочек, пряталки, салочки, колдунчики. Опять же это было уже в послевоенные школьные годы. А работяги за нами приглядывали, разнимали драчунов. Вот и все влияние рабочего класса.


ЛИНИЯ


Еще была линия, железная дорога, сеть путей, куда приходили эшелоны и составы на переформирование для дальнейшего следования - восточный угол большого транспортного узла с центром на станции Сортировочная Казанской железной дороги. Десятка два путей закрывали от нас "ту сторону". Пойдем на ту сторону купаться? - это означало поход в Кусковскую графа Шереметева усадьбу на пруды. На той стороне были и сад Гай, и летний деревянный кинотеатр, и танцверанда, построенные еще до войны.


Все чаще я припоминаю годы

Послевоенной непростой поры,

Железную дорогу с химзаводом

И наши небогатые дворы.

А за дорогой жизнь была иная:

По вечерам плескалась через край.

Там в зелени и в звуках утопая,

Нас зазывал афишами сад "Гай".

"Гай", "Гай", "Гай", кино и танцплощадка,

"Гай", "Гай" - сожмется сердце сладко.

"Гай", "Гай", молодость прощай,

Только ты не забывай

"Гай", "Гай", "Гай".

Сюда с печалью приходили вдовы.

Поплачет вдоволь, погрустит вдова:

"Вот здесь отец твой танцевал, бедовый!

Вон там он мне шептал свои слова."

А нас в сад "Гай" манила постоянно

Трофейных фильмов буйная волна.

И много лет носила "под Тарзана"

Прически вся перовская шпана.

"Гай", "Гай", "Гай"...

В очередях стояли мы ночами,

Стереть боялись номер на руке.

Но все печали прочь, когда звучали

Аккорды стильных танцев вдалеке.

В пятнадцать лет любовь не понарошку,

И музыка с лица сгоняла кровь.

Растаял номер мой в твоей ладошке,

Венчая нашу первую любовь.

"Гай", "Гай", "Гай"...

Не фирменно, но чистенько одеты,

Девчонки шли на танцы не спеша.

А я стоял у входа, сжав билеты,

А сзади потешались кореша.

А музыка, а музыка гремела,

Качались над верандой фонари,

Переступали ноги неумело

И сердце колошматилось внутри.

"Гай", "Гай", "Гай"...

"Верни хоть на мгновенье!" - память трону.

Сад "Гай" давно сломали на дрова.

И может, только в лиственничных кронах

Та музыка жива и те слова.

За далью жизни светлой полосою

Остался "Гая" пестрый хоровод.

Глазастую, с тяжелою косою,

Девчонку там всегда мальчишка ждет.

"Гай", "Гай", "Гай"...


Но я что-то далеко забрался за последнюю линию путей моего повествования, в послевоенное время, где ждет меня финал книги, и надо вернуться. Военные новости нам тогда по телевизору не показывали - кинохронику можно было смотреть только в сезон работы "Гая", беспроводные приемники пока лежали на пункте сдачи, действовали только черные тарелки проводного радио. Картины войны до нас доходили опосредованно, через линию, эшелоны, прибывшие с фронта. Обгорелые вагоны, пропущенная через жернова войны техника, платформы с морожеными трупами пленных немцев (видел зимой), новое воинство в теплушках, зачехленная техника: видно, что танки, заметно, что пушки, но близко не подходи, там - вохры, могут и пальнуть. Война дышала на нас огнем и болью, гарью и порохом, доставляла свои осколки и пепел, смерть и ее отметины, свой отработавший человеческий и металлический материал.

И другую функцию несла линия, - она служила школой воровства, хотя и строго охранялась. На уровне нашего дома ее нельзя было перейти: или прогонят или задержат. Одного охранника прозвали Угостем. Он иногда выходил на край насыпи, подзывал кого постарше из ребят и просил: угость папиросочкой, на линии поймаю - отпущу. Так и прилипла к нему кликуха Угость. Атас, Угость! Кто посмелей да пошустрей, шныряли мимо составов, принюхивались к вагонам, толкали двери - вдруг откатится? Если удавалось что-нибудь хапнуть, то быстрей, быстрей, под вагонами, через тормозные площадки - к насыпи, вниз, через канаву, через дорогу - и в кусты. Меня привлекали тормозные площадки и надпись "Тормоз Матросова". Вот бы я катился на площадке с сортировочной горки, уж я бы покрутил ручку тормоза и остановил вагон. Лет в двенадцать я забрался на одну площадку и у меня не хватило сил крутануть ручку, хиляк.

Витька Антонов по прозвищу Коса и его двоюродный брат, тоже Витька и тоже Антонов, известный шпане как Цыпа, этим занимались, я думаю, точно, поворовывали. Цыпин отец дядя Леня работал на линии стрелочником, он припрятывал краденое в своей будке.

Я любил смотреть и слушать работу дороги. Вот "Щука" тянет состав в сторону новогиреевской платформы, на сортировочную горку. Составитель поездов гудит в рожок: ту-ту, ту-ту-ту, ту-ту-ту! Это значит, сколько вагонов и на какой путь сейчас толкнут. Я в этой азбуке не разобрался, но сигнал отчетливо врезался в память.

Стрелочники переводят стрелки, башмачник хватает со стойки стальной башмак и изготавливается поставить его на рельсы под колеса летящих с горки вагонов, если их скорость чересчур велика. Вот пара отцепленных вагонов покатилась намеченным маршрутом. Скорость нарастает. Если формируемый состав близко, башмачник кидается к вагонам и ставит на рельс башмак, а сам вспрыгивает на подножку вагона: он ведь не только башмачник, но еще и сцепщик.

А может быть, эти обязанности были разделены? Не знаю. Пусть спецы меня поправят.

Башмак зажат между колесом и рельсом, свистит, скрежещет, искры летят. Скорость падает, пара вагонов тихо подкатывается к хвосту состава: удар буферов, автосцепки нет, бывает откат. Тогда все наваливаются на вагон и подталкивают его до соприкосновения буферных тарелок. А сцепщик уже стоит между буферной тарелкой и сцепкой, держит в руках стальную петлю сцепки. Звяк буферов, и р-р-аз - петлю на крюк и выпрыгивает из межвагонной клетки, подныривает под буферами. А там уже новый сигнал, беги на следующую линию.

Я знал тайну одного сцепщика или башмачника, это был Яков, кажется, брат дяди Степана, мужа тетки моей Маши по отцу. Они жили на Фрезере, огородик при доме небольшой, но тетка Маша умудрялась с него брать много зеленных, приторговывала пучочками и после войны купила дочкам, моим сестрам Шуре и Нюре, дом в Кучино за сто тысяч дореформенных рублей. Так вот, дома шепотом рассказывали, что этот Яков подложил на рельсы под колесо указательный палец правой руки, чтобы на фронт не взяли: нечем на курок нажимать. Эта история у меня в повести "Женькина война" описана, а вымышленного недоброго соседа моих героев я назвал Яковом.

Антонов-старший вагончик присмотрит поближе к будке своей, а ночью Коса и Цыпа найдут в него вход. Опасная работа, смертельная. За кражу военного добра карали сурово. Но груз, линия, как магнит металлическую пыль, притягивали вороватых людишек.

Однажды сортировали вагоны с патокой. Она подтекала сквозь щели, наплывами оставаясь на рельсах. Мы как узнали, а вагоны стояли на крайнем у насыпи пути, кинулись к ним и давай пальцами счищать с рельса патоку и в рот вместе с тавотом и пылью; сосали сладкую липкую массу и плевались, пока нас не прогнали.

Через несколько лет сортировку вагонов реконструировали, на линии поставили микрофоны, развесили динамики на столбах, и диспетчер кричал: шашнадцатая три вахона! А в паузы кто-то пел упоенно. "Замела метель дорожки, запорошила..." - лилась ночью песня над уснувшей Пролетарской. Здорово пел, чертяка, приятного тембра баритон. Но кто-то нажаловался, и "концерты" прекратились. Микрофон стоял на двух железных ножках среди путей и смахивал на почтовый ящик. Идешь через линию и, если никого нет, подскочишь, кнопку нажмешь и созорничаешь - пискнешь что-нибудь в мелкие дырочки в стенке ящика.

Я линии боялся, потому что видел, как одного мальчишку, шедшего с той стороны, насмерть сдавило буферами. И зачем он полез между ними, а не поднырнул под вагон, как все всегда делали? А одет он был в коричневую клетчатую рубашку, такую же носил Борька Печкуров. И кто-то заорал: Борьку Печкурова задавило! И кинулся к нему в дом: тетя Нюра, вашего Борьку на линии задавило! Бедная мать, как она кричала, пока бежала по переулку! У насыпи она потеряла силы, упала на колени и поползла к погибшему. И только над ним она поняла, что это не ее сын. Вот испытание. Черные цветы детской памяти.


ЧЕРНЫЕ ЦВЕТЫ


Детство у человека должно быть украшено радостными цветами воспоминаний. Это естественно и нормально. Солнечный день, сильные руки отца, песни матери, радостные подарки, впечатления от цветов, травы, всего живого, любимые игрушки, праздники, открытия мира: дождь и снег, зверье - телята, щенки, котята, музыка и флаги, родные лица. Нам военное детство оставило в памяти черные цветы войны: тьма ночей, воздушные тревоги, бомбовые удары, обгорелые вагоны, окровавленные и обожженные гимнастерки, открытая платформа с мерзлыми трупами немцев и сверху этой кучи торчащий онемевший мужской член, пьянство и воровство, драки и грабежи... Так на какой же "радужной" основе формировалась душа ребячья? Эти черные цветы с годами не завяли, они продолжают цвести в памяти, и семена их были черными, и посевы. А какие проростки дали они в душах многих моих одногодков? И все-таки среди этих цветов были и другие, они пробивались и защищали нас своими благородными оттенками.


РОДИНА


Если вдруг тебя к родному дому

Память позовет, не возражай.

Подчинись обычаю святому,

Далеко ли, близко ль, - поезжай.

Но билет мне несчастливый выпал:

Там, где плыл кленовый палисад

И дремал наш старый дом под липой,

Заводские корпуса дымят.

Ничего не связывает с прошлым,

От начальной школы - ни следа.

Под асфальтом детства все дорожки,

Что же тянет так тебя сюда?

Под бомбежкой начиналось детство.

В школу мы пошли в победный год.

Помнит все и сберегает сердце,

Детство в сердце до сих пор живет.

На бечевке драная подошва,

Голодуха крутит животы.

Много ль было в детстве дней хороших,

Что их часто вспоминаешь ты?

Смысла нет у этого вопроса,

Я сюда приеду все равно,

Лишь из детства липа осторожно

Постучит под утро мне в окно.

Все там, в прошлом, близкое до боли,

И беда, и сладкое ситро...

Родина моя, Перово поле,

Я к тебе приеду на метро.


Детство наше переулочное прошло без потерь на линии. Потери были другие.


ОГОРОД


Огороды готовили с осени. Вычерпывали содержимое сортиров и разливали по грядкам. Душистая работа. Идущие на завод зажимали носы, минуя наш переулок.

Странное дело: отец из крестьянской семьи, а никакой тяги к работе на земле я у него не замечал. Возле широкого крыльца он в год переезда в дом посадил липу. Она выросла быстро, и я, когда подрос, залезал по ней на крышу крыльца и дальше - по доске с поперечинами, укрепленной на коньке для кровельных работ, забирался на верхотуру, со страхом (высоты боюсь с детства) садился верхом на конек и обозревал окрестность. Вот внизу наш огородик, как раз напротив крыльца. Четыре грядки от соседской границы - дяди Леши Хлебникова, три справа - наши. Это он нам уступил. Весной время придет копать, Лида канючит: пап, вскопай огород. Наконец, выпадет минута, отец схватит лопату, вылетит на грядки и с криком ас-са-на-халя! - хоп, хоп, хоп - единым махом взметет их, не нажимая на лопату ногой, плюнет и уйдет в дом. А Лида их граблями разрыхлит и грядки наметит. Делал эту работу и я, когда стал постарше, отсюда у меня огородная школа.

Мы между грядками ничего не разливали. На дядилешиной части осенью выкапывалась траншея, и все выгребалось в нее и засыпалось землей: не ходи - провалишься. Раз одной ногой шагнул - притягивало, так и тянуло перепрыгнуть. Прыгнул - по колено увяз, отмывали, браня, говенного Рую.

И вот наши визави по осени устраивали в своем огороде море разливанное. По весне грядки перекапывались, высаживалась капуста, свекла, морковь, редька. Это как раз напротив нашего огорода. А за своим домом и перед ним соседи все занимали под картошку. Вскапывали под самые кусты сирени и акации и фундамент.

А какие кочанищи осенью срезали! Нам разрешалось выдернуть зеленую кочерыжку. Обрежешь ее, ножом остругаешь и слопаешь белую сердцевину. А потом мы ходили смотреть, как соседи рубили капусту в деревянном корытце и квасили с тертой морковью в бочках. У каждой семьи - своя. Дядя Леша тоже готовил бочку на кухне, которой никто никогда не пользовался - старая печь не работала, холодно. Только ведра с водой оставляли. И еще там стояла обветшавшая с былых времен тумбочка, обитая изнутри толстым войлоком, - термос, в нем долго хранилась горячая пища в кастрюлях. Все готовили на керосинках, а в холодное время - каждый на своей печурке, сложенной в комнате, с крохотной плитой.

Квасить капусту для дяди Леши приходили Анна Васильевна Хлебникова и тетя Лена Ивановская. Бочку набивали, уминали и уталкивали капусту, прикрывали деревянным кругом и сверху на него наваливали гнет - здоровенный булыжник. Анна Васильевна работала и все поглядывала на зятя, улыбалась. Соседские бабы имели мнение, что он должен жениться на ней, вдове его погибшего старшего брата. А когда он через несколько лет привез из Москвы молодую блондинистую красавицу Нину, которую взял в жены, Анна Васильевна, рассказывали, упала дома на постель и горько и долго рыдала. Не судьба.

Капуста давала розовый сок, он поднимался над кругом, пенился. И мы его втихаря попивали. Я это и теперь делаю, когда с женой квасим капусту в семилитровом фаянсовом бочонке. И Руя, как в далеком детстве, получает по шее. В те годы я не понимал, почему мои-то ничего не квасят? И сожалел об этом. А сосед ни разу нас капустой не угощал. Голодно - самим не хватало.


"АРТНАЛЕТ"


И стряслась вот какая беда теплым майским воскресеньем. "Путя" на линии были забиты эшелонами с армейскими частями, техникой и продовольствием, цистернами с горючим. Солдатики подголадывали, один и рискнул, в вагон за тушенкой полез. Угость увидел, а у него был приказ стрелять без предупреждения, и выстрелил в воришку. Да промазал, пуля угодила в другой вагон, что-то в нем загорелось, затрещало, вспыхнул порох, начали рваться патроны. Какие они там были, те патроны, трассирующие, разрывные или для ракетниц? Как теперь узнаешь? Только пожар разгорался, патроны рвались, и огонь начал перекидываться на другие вагоны и составы. Запылали цистерны, вагоны со снарядами, снаряжением. А там и ахнул первый взрыв. Загугукали, как в сорок первом, паровозы, к ним присоединился химзаводский гудок. Тут линия горит и стреляет, бок о бок с ней химзавод с опасными всякими горючими жидкостями в громадных баках. И вся эта страсть - под окнами наших домов.

Из взрослых в доме был один дядя Леша. Отец с утра уехал в театр на репетицию, мама ушла на рынок. Сосед приоделся: в костюме, в белой рубахе с галстуком, куда-то собрался в Москву. Когда грянул первый взрыв, мы подумали - гроза, но потом началась канонада, и мы поняли, что это беда. - Закройте окна! - закричал из-за дощатой стенки дядя Леша. Будто стекла спасут. У нас была открыта одна форточка на террасу. Зоя ее захлопнула и накинула крючок. Отойдите от окон! Марш в сени! - опять закричал сосед и кинулся в коридор к телефону. Але! Дайте милицию! Милиция?! Химзавод немцы бомбят! - заорал он в трубку и выскочил в сени, где уже скопились мы, все четверо. Ахнул очередной взрыв. Ложитесь! - крикнул сосед, схватил от стены фанерный светомаскировочный щит, бросил его на пол и рухнул на щит сверху.

А мы поползли в свою комнату - очень хотелось посмотреть, что же делается на линии. Не подходите к окнам! - предостерег нас дядя Леша с фанерного листа. У себя мы, конечно, полезли не под кровать, а к окну. Ой, тихо проговорила Лида, форточка... Форточка была открыта. На линии полыхали вагоны. Один, объятый пламенем, оттаскивала маневровая "Щука". На дороге стояли пожарные машины, бегали солдаты, крики, ругань... Пожарные раскатывали рукав и пытались качать воду из канавы.

Слава Богу, что рвались, как потом выяснилось, не снаряды, а гильзы, начиненные палочками с порохом. До боеголовок огонь не добрался. Люди на путях одолели беду. Все горящие вагоны удалось прицепить и оттащить. Их гасили как могли в стороне на путях. Невзрывоопасные оставили догорать.

Вспоминая с годами об этом случае, я всегда восхищаюсь ловкостью железнодорожников и пожарных: подать паровоз к "стреляющему" вагону, подцепить его и оттащить на двести метров, переведя на свободный путь, - требовались и смелость, и мужество. Дядя Леня Антонов потерял в этом "бою" два пальца на правой руке, потом его наградили медалью. Никто, к счастью, больше не был ранен, никто не погиб.

От огня остались гарь и дым. Кто-то во время происшествия бежал куда подальше. Матери неслись с рынка и огородов к огню - к своим домам, к детям. Маму остановили, заставили пересидеть под деревом на задворках наших переулков. Она потом с нервным смехом рассказывала, как одна женщина с причитаниями - ой, детки мои! - бежала с пруда, накрывшись тазом, в котором полоскала белье. Да разве ж таз спасет от бомбы? Да не было никаких бомб, это гильзы. А что, гильза только по головке погладит? Гильзы падали в огородах, зарывались в землю, шлепались на булыжную мостовую, пробивали крыши домов. Наш дом не зацепило. Дядя Леша поднялся с фанеры, почистил ладонями костюм и уехал.

Солдаты под руководством офицеров раскладывали на откосе насыпи снарядные головки - рядами, один к одному, ящики с консервами. Пацанье высыпало на мостовую поглазеть. Оцепления не было никакого, только на путях стояли часовые. Солдатики втихаря припрятывали под лопухи консервные банки. Их тут же "определяли голосом". Товарищ командир! А вон тот спрятал банку! Где? - спрашивал товарищ командир. Пацан наводил. Офицер матерился, грозил солдату кулаком, и банка с тушенкой летела через канаву к мальчишкам. Кто пошустрей, хватал ее на лету и, увертываясь от корешей - уйди, гад, отстань падла, убью! - мчался с добычей домой.

А уж потом, когда все стихло и было убрано, шкеты и пацаны постарше полезли на насыпь мародерствовать - собирать трофеи. Появились у многих патроны, порох и кое-что еще. Где уж мне-то, в пять лет, поживиться боевой находкой. Помню круглые палочки пороха - как зеленые макаронины, только без дырочек.


ОПАСНЫЕ ЗАБАВЫ


И начались опасные забавы: мастырили поджигные наганы из загнутых пистолетом трубок. Нижняя часть расплющивалась, становилась рукояткой, еще лучше - прикручивалась проволокой к деревяшке с желобком под ствол. В стволе ближе к месту изгиба пропиливалась щель, в ствол набивался порох, загонялась "пуля" - дробина или кусок гвоздя, шарик от подшипника. На щель стрелок клал кусочек пороха и подносил горящую спичку, направив наган в цель - дерево, пустую бутылку или консервную банку. Бах! И если целился метко, бутылка разлеталась вдребезги. Жуткое дело. Трубка могла взорваться в руках. Я по малолетству такого оружия не имел. Когда подрос, наганы мы уже набивали серой от спичек, щелей не прорезали, а вставляли в ствол длинный изогнутый гвоздь на резинке. Оттянешь гвоздь, поставишь на излом, жмешь на резинку, как на курок, гвоздь срывается, бьет в серу - выстрел, гвоздь вылетает, резинка пружинит и гвоздь больно бьет по руке. Наган стрелял не сразу, надо было повторить операцию несколько раз, пока сера от удара гвоздя не взорвется. Чтобы не пораниться, стреляли из рукава - техника безопасности. Находились умельцы мастерить мощные самопалы с огромным гвоздем и упругой противогазной резинкой. И бывало трубу разносило взрывом и гвоздь-боек под действием пружины рвал сухожилие между большим и указательным пальцем, уродуя руку на всю жизнь.

Другая забава - выкопать лунку под консервную банку, пробить гвоздем в ее днище дыру, заложить в лунку пороху, вбить банку в землю ногой, утрамбовать края, вставить в дырку макаронину пороха, поджечь на проволоке концы в тавоте, выкраденные на линии из вагонной буксы, поджечь порох и успеть отвалить подальше. Взрыв! И банка летит вверх метров на тридцать. Примитивные военные игры. "Боевые патроны - вот игрушки мои..."

Кидали в костер тупорылые патроны с красными головками, отбегали, ложились на траву, зажимали уши ладонями и ждали взрыва. Бах-бах-бах! Здорово, как на войне!


* * *


Я катался на своем довоенном трехколесном велосипеде со стальным седлышком по тротуару вдоль "забора" Ивановских и надыбал в кусте сирени какую-то круглую железяку; остановился, подошел к находке. Непонятная штука, как колбаса с железным хвостиком. Поднял - тяжелая. Понес к велосипеду. Когда садился, уронил находку на землю. Поднял ее, водрузил на колени и поехал к дому. Колени вверх-вниз, вверх-вниз...Колбаса железная на коленках переваливается. Везу добычу, поддаю ее коленками, приловчился, рационализатор. Сворачиваю на дорожку к крыльцу. А на нем мама беседует с высоким немолодым солдатом. Его помню четко: лицо сухое, узкое, небритый, глаз один красный, прищуренный и слезится, словно в него соринка попала. Ма! Смотри, что я нашел! И стоп у крыльца. У солдата больной глаз расширился, лицо еще больше вытянулось. Он схватил мою "колбасу". Где взял? Нашел, моя! Это тебе не игрушка. И суёт её в карман шинели. Где нашел, покажи. Поехал, показал. Он пошарил под кустом, осмотрел другие и пошел через дорогу, перебрался через канаву и полез на насыпь к эшелону...

Вечером мама доложила отцу, что я нашел мину от миномета и таскался с ней по улице. Война подула в затылок смертельным ветерком...

"Артналет" не забывался долго. И с каждым разом этот жуткий случай, который слегка обозначил нам лицо войны, вспоминался исключительно в смешных картинках: и форточка, и дядя Леша на фанере, и тётка с тазом, и звонок в милицию: "Немцы бомбят химзавод!.."


ЯМА


Между мостовой и канавой выкопали огромную противопожарную яму с холмами вынутой глины по краям и залили ее до верху водой - мало ли что еще может случиться на линии. Через несколько лет ее засыпали за ненадобностью. Как говорится, обжегшись на молоке... А яма стояла пока, обрастая пучками травы, поджидала меня... Как-то в конце лета я играл в одиночестве над ямой на куче глины. Как играл? Кидал в воду комки и камешки. Плюх-плюх. Потом стал пихать вниз глину ногой, другую поджав под себя. Яма, куча. И я на вершине. И никого вокруг. Ни в палисадниках, ни на улице, ни на линии. Даже паровоз не пыхтит. Ни звука. Пихал, пихал глину и незаметно сполз чуть-чуть. Испугался, встал на колени - очень наверх захотелось, и вместе с глиной поехал вниз. Я цеплялся руками за грунт, извивался, болтал ногами. Все больше помогая этим самым движению к краю ямы. И вот сандалетки коснулись воды, я заорал и в последний момент ухватился за пучок травы, выросшей из глины на краю ямы.

За кучами грунта меня не видно и не слышно. Но все-таки услышал и заметил бедолагу рыжий агент Валентин Петрович, вышедший с территории завода. Он успел подбежать, схватил Рую за руку и выдернул, как морковку. И отвел его домой, захлебывавшегося от рыданий. Там и получил любимый сыночек взбучку от отца, выслушал все поучения и назидания. Но в них уже не нуждался, я все понял и так, Руя-утопленник. Ангел мой хранитель дал мне этот пучочек травы, за который я ухватился. Сколько таких пучочков было потом по жизни. Ангел Христов! Спасибо тебе за спасение и прости меня за вся мои прегрешения, аще совершил я в жизни моей.

"Дупелю-купелю" за мое спасение и второе рождение было выпито потом немереное количество.

А на фронтах продолжалась битва, гигантская сшибка нашей и вражеской стали, русской и немецкой силы... На Пролетарской улице - свои страсти и битвы, действия жизни, вроде бы с той, главной битвой не связанные. Нет? Но в жизни все взаимосвязано, все предопределено.


СИМКА


Шестиметровую комнату заняли. У нас появилась новая соседка тетя Сима Гирш. Полная в теле, большеротая, молодая, веселая и говорливая. Ко всем имела подход, быстро входила в доверие, советовала, гадала на картах, а для себя приглашала тетку-гадалку. Эта красивая тетенька, деловая и суетливая, вызывала у меня интерес, меня как магнитом тянуло к ее двери. И все хотелось выяснить, где же она работает? Нигде, ответила мне Зоя, шахер-махер. И не лезь туда.

Халат у тети Симы, или Симки, как ее все стали называть, был шикарный, черный шелковый в цветах - георгинах. Из немецких трофеев. Под ним - розовое, тоже немецкое шелковое белье. Она не стеснялась детей и взрослых, носила халат нараспашку, ходила к нам поболтать, садилась на стул, широко расставляла ляжки и та-та-та - как из пулемета - обо всем. Все знала, всему спешила научить первого встречного-поперечного.

Симка, ты бы закрылась, упрекала ее мама. А, Симка махала рукой, какая разница. Так ведь дети же! - пыталась урезонить ее Клавдия Николаевна. Он еще ничего не петрит, махала Симка рукой в мою сторону.

Ой, как она ошибалась! Мы уже давно все "петрили", как себя помнили, так и петрили во всем, в чем нам петрить еще не полагалось, во всем, что вокруг нас происходило, куда глазенки и уши детские доставали, вплоть до того, чем и как делают детей. И свои будущие "орудия производства" тщательно исследовали и изучали по инициативе Славки Молочникова у нас под терраской в компании с соседскими девчонками. В свой час и Женька освоил эту исследовательскую лабораторию, в которой гладил девчонкам животы холодным утюгом, за что получил прозвище Доктор. Он и стал врачом, замечательным хирургом, незабвенный брат мой Женька.

"Петрил" я и по поводу шахера-махера. Им занимались и наша тетя Маня-Цыганка и Кутиниха. А вот тетя Лена Ивановская не занималась. И Анна Васильевна Хлебникова - нет. И я уже начал понимать и постигать азы экономики социализма и криминальной экономики. И почему тетя Сима ест копченую колбасу, а Ивановские - холодную картошку в мундире без масла. Обколупливают коготками кожуру и едят без соли, а Юрка Ивановский сидит с голой попкой на окне в драной рубашенции до пупка, лижет эту картофелину, и не только лицо в картошке, но и пиписка. Я видела разницу в жизни, и мне было стыдно и горько, и находились неожиданно злые слова, и тогда, и сейчас.

К Симке хаживал хахаль Ефим Абрамович, заведовавший где-то в Перово овощной палаткой или магазином. Хахалями в те времена называли любовников. По-нынешнему - это бой-френд. Скажи я тогда, что Ефим Абрамович бой-френд, дядя Леша принял бы меня за шпиона.

Встречались они открыто, не таясь: крадучись в наш дом бой-френд не пробирался.

Симка, конечно, все объяснила, у него, конечно, жена больная, а он, конечно, мужчина, он без этого не может... и т. д. Все согласно и понимающе кивали головами, делали вид, что сочувствуют Ефиму Абрамовичу, но принимали его равнодушно. Бой-френд был приветлив, общителен, небольшого роста (под размер палатки, сказала Лида), голосом обладал сиплым, за что я его прозвал Утесовым. И когда Ефим появлялся в доме, я ходил по коридору и пытался своим голосом сипеть под знаменитого певца: "Парень я молодой, а хожу я с бородой. Я не беспокоюса-а-а, пусть растет до пояса..."

Симка быстро прибрала к рукам обеих Марусек, стала крутить с ними дела и ездить в Моршанск. Спекулянтский бизнес процветал. Вот тогда, наверное, закладывались в рыхлую почву наших военных бед семена перестроечных времен, начальной капитализации... А может, и нет, они в почве жизни были всегда, только дожидались удобного часа, чтобы дать всходы. Вот и взошли.


* * *


Дело шло к зиме. Сообщения Информбюро из черной тарелки были торжественно-победными: "Наши войска с боями освободили город..."

Тетя Маня и Кутиниха однажды заявились из Моршанска без товара и без Симки: прогорели, а Симку с мануфактурой взяли в Ряжске... Милиция. Несколько раз прибегал Ефим Абрамович, охал, ахал, кряхтел и сопел, хватался за голову, в общем, выказывал страдания. Потом порылся в Симкиных вещах, что-то сунул в сумку и исчез. Дверь тети Симиной комнаты пугала молчанием. Я отчетливо ощущал пустоту за нею и печаль покинутого жилища. Б-р-р! Жутко. Дядя Леша молчал. У нас шла дискуссия шепотом - по поводу Симкиной судьбы. Уши я держал топориком, ловил каждое слово и понял, что, возможно, соседку отпустят, так как она была в интересном положении от Ефима Абрамовича.

Только стаял снег, по весне Симкину комнату обчистили. Утром Анна Васильевна вышла на крыльцо, глянула на наш дом и увидела черный провал вместо стекла в маленьком тетесимином окошке. Подошла к дому, а стекло на завалинке стоит. Она и давай нам стучать - у нас еще никто не выходил, все спали как сурки. Потом позвонили в милицию, явился участковый, опросил взрослое население, составил акт. Шестиметровая комната была пуста, как и Симкины шкаф, и кровать, и стол. Барахло, одежда, шмотье - все исчезло: шуба, пальто, плащи, платья, постель, скатерти, занавески, знаменитый халат - все улетело через оконную створку. Тетю Симу обчистили полностью.

Как же вы не слышали, что жулики лезли? Так и не слышали, спали крепко. Грабили, наверное, на рассвете, самый сон. Жулики знают, когда грабить. Милиционер недоверчиво слушал и подозрительно поглядывал на жильцов. Проверил документы - дяди Леши, у отца и матери... Хорошо, что у нас никто в это время не гостил. А документы, удостоверения, должности и места работы мужчин слегка охолонули следовательский пыл участкового. Ну, обчистили, так обчистили... Примерно через месяц явилась Симка. С большим животом. Отпустили, пожалели как беременную. Иди, говорят, рожай да больше не попадайся. Открыла комнату, глянула - ноги подкосились, плюхнулась она на пустую кровать и заголосила, головой замотала. Кричала, будто похоронку получила. Покричала, покричала, ни одной слезинки не выпустила, встала, начала прибираться. Мама ей помогала, полы вымыла - тяжелая ведь соседка, дело знакомое, жалко бедолагу. Вскоре и Ефим Абрамович обозначился. Ничего, все наживем. Наживут, конечно. Как наживали - этого я не узнал, меня в Моршанск увезли.


ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА


Увезли меня в конце лета, не сказав, что жить мне в Моршанске придется почти год, до мая сорок пятого. Это чтобы я не огорчался сразу и ногами по полу не молотил.

А когда оставляли у теток хворого (ухо заболело, покрылось болячками, золотуха, что ли?), приврали: вот тетя Настя тебя вылечит, и мы за тобой приедем. Я орал. А Валентин будет тебе кино показывать. Слезы сразу высохли. Кино я любил. Тогда пусть показывает сейчас. Сейчас нету. Завтра, Руя. Будет тебе кино.

И остался я зимовать в Моршанске. Тетка Настя намазала мне ухо топленым гусиным жиром с тошнотным запахом, приложила капустный лист, примотала его к моей бедной кудрявой головушке белым платком и велела ходить, гулять по двору и спать с этой противной повязкой. Целительно, сказала Анастасия Николаевна, все как рукой сымет. И действительно, не сразу, но болячки прошли. А Валька каждый день говорил: ты, Руя, с раной.

А вот малиной со сливками тетка меня перекормила. И я переусердствовал: уплетал и уплетал - ешь не хочу, благо своя. Какой-то клапан открылся, и я не мог остановиться, уписывая эту вкуснятину, ну никакой культуры жранья. Я ем - вкусно, а она все подкладывает, а я все ем. Облопался до того, что ночью меня вывернуло наизнанку этой ягодой в постели. Настя прибежала на звуки, зажгла свет, увидела, что подушка моя облита чем-то красным, и закричала: Юрочка умирает! Сонный Валентин вскочил, глянул на меня сквозь очки и поставил диагноз: это Руины тошнутки от малины. А что тут ставить, если малиной воняло на весь дом. С того лета я малины не ел до 15 лет. На дух не выносил. А теперь - пожалуйста, ем да тетку Настю вспоминаю.

Пришлась мне по душе в Моршанске и каша пшенная с кислым молоком. И доныне нет-нет да закажу жене Галине эту кашу с ряженкой. Попробуйте, пальчики оближете. Каша должна быть постной и холодной.

Я там не бездельничал. Любил слушать разговоры взрослых и встревать. Или комментировать. О чем бы ни шла речь, Руя свое слово вставит. По всем вопросам.

За мои выступления "по правде", по справедливости Валька прозвал меня прокурором и дразнил: Руя, Руя, отгадай загадку: кругом вода, а в середине закон? Отстань, не знаю я! Это прокурор в проруби, эх ты, Руя, такая простая загадка, а ты не угадал. Что ж не угадал-то? Ты ведь у нас все знаешь. А знаешь, что черти по ночам прилетают, если их приманить?

Я со страхом смотрю, как брат рисует на тетрадном листке рогатых чертиков, вырезает их ножницами и слюнями приклеивает к оконному стеклу, повыше, чтобы я не достал с подоконника. Вот, ночью за тобой прилетят. И защекочут. Мне шел седьмой год, жених уже, а бояка, набитый суевериями.

С моей кровати из комнатушки-спаленки это окно видно замечательно. Я лежу ночью, вытаращившись на него, и пытаюсь что-нибудь увидеть при лунном свете. До окна далеко, рисованных чертей не разглядеть, но что это мельтешит и прыгает в глазах ни спинке железной кровати? Холодный пот. А потом мне становится жарко. Чертенята! Я сжимался от страха и, в конце концов, не выдерживал. А-а-а-а! - разносилось по дому. Тетя Настя скатывалась на кухне с печи, прибегала и зажигала свет. Что ты, что ты, Юрочка? Черти, черти на окне! Да никого там нет. Вот они, наклеены! Валька наклеил! Валька с Володькой давились от смеха в зале под одеялами, а потом их прорывало: га-га-га! гы-гы-гы! Тетка Настя хлестала по одеялу полотенцем, а из-под него: га-га-га, гы-гы-гы!

Все-таки мои ночные испуги принесли плоды: пальцы на руках покрылись прозрачными пузырьками с соленой жидкостью, если их прокусить. Экзема! Ой, как у Лерочки! И пошло лечение тем же способом: гусиный жир и капуста. Но не помогло. Это оказалось пожизненно. Как попсихуешь, нет-нет, да и вскочит пара-тройка пузырьков, напоминая о чертенячьих моршанских ночах. Да пусть их, лишь бы услышать сейчас Валентиново: "Гы, Руя..." Да нет уж...

Кто в детстве не становился воришкой хоть раз? Нет таких, наверное. Володька совершил тайный налет на школьную библиотеку и притащил улов домой. Случился скандал, потому как по наивности Володька скрыть этого не смог. Тетка Настя колотила его кулачками по спине, тыкала костяшками пальцев в голову и охаживала мокрым полотенцем. Валька пообещал брату повыдергать руки и ноги, если еще раз покусится на чужое. Угроза брата оказалась сильнее полотенца. Володьке было велено вернуть книги также втихаря, то есть забраться в библиотеку еще раз и уворованное положить на место. Но одну, в зеленом коленкоровом переплете с таинственным и вкусным типографским запахом книжку, подаренную мне Вовкой, я не отдал. Вцепился в нее и заявил, что я ее читаю.

Ну да? Беспредельное удивление. А ну-ка почитай, вот здесь. Книжка с хрустом открыта и положена на стол перед моим носом. Я забрался коленками на стул, наклонился над строчками и начал. Все заржали. Давай еще, Руя, давай! - подзадоривал Валентин. Я давал, и опять все хохотали. Это были стихи какой-то пьесы, кажется Гольдони. Вспомнить ее не в силах. А смеялись не над содержанием, а над тем, как я расставлял ударения: безо всякого понятия о правилах.

Дело в том, что Валентин, отмаливая свои чертенячьи грехи передо мной, быстро научил меня читать, разбирать слова по слогам и писать печатными буквами. Это не подвиг к семи годам, но все равно читать я начал до школы. А мог бы и раньше, возьмись кто-нибудь из взрослых за это.

Ты че читаешь-то, Руя? - спросил Валентин, вытирая слезы от смеха. Я отвернул обложку: Гольдони?. Смеха не последовало, потому что фамилия была незнакомая, не из школьной программы. Ну-ка, гольдони еще разок, попросил Володька. Я гольдонул, и братья снова схватились за животики (в 1945 году Валентину шел 18 год, Володьке - 13-й).

И была зима, и военные-квартиранты, и лошади, и сани, и колхозники, и четверти с молоком и самогоном, тетьдунины рубленые котлеты и печенка жареная, и застолья теткиманиных гостей-офицеров с лапаньем баб под столом, и ревность со стрельбой по кирпичной кладке на школьной стене, и многие другие картинки тылового нашего бытия. Являлись Цыганка с Кутинихой из Москвы с товаром, привозили мне приветы от родителей и сестер, уезжали обратно с бараньими тушами; к теткам шныряли клиенты - кожевенных дел мастера: товар развешивался, заворачивался в тряпки и старые газеты; варилось мыло, пекся хлеб... И я читал стихи непонятного для меня сюжета из далеких времен, ничего не запоминал, но сам процесс чтения меня завораживал: это чудо, когда из неясного ряда букв одно за другим выплывают слова... И, замирая, смотрел диафильмы, вдыхая сладкий запах целлулоидной пленки...

А война продолжалась и уже переползла в Европу. Близилась весна сорок пятого...

Вот тогда я, наверное, наблюдал разрушение церкви. Там же, в Моршанске, но уже летом 1946 встретил пленных японцев. Японцев-коммунистов расконвоировали, они слонялись по городу с красными пятиконечными звездами на пилотках с козыречками, они стучались в калитки и заходили во дворы, предлагая обменять махорку на хлеб (им выдавали нашу знаменитую моршанскую махорку). Один симпатичный японец, не очень скуластый, с добрыми лучистыми глазами, смеялся и приговаривал: домой, домой, скоро домой. Я коммунист. Война капут, добавлял он по-немецки и показывал щербатый рот, улыбаясь.


* * *


Но вот и пришла пора проститься с моршанским домом. Не в жизни и памяти, а в этих записках. Разве можно его забыть! Все уголочки и досточки, кирпичики, вещи и запахи, предметы - все могу обрисовать подробно, до сучка в двери, до трещинки в стене - все со мной. Вот проводы. Тетка Дуня напекла пресных сдобных пышек (есть их лучше всего горячими, с молоком), нажарила рубленых котлет, завернула в тряпицу кусок рыночного сальца. О, Евдокия, самое время сказать о тебе!


О, ЕВДОКИЯ!


(ЭТЮД N5)


Достойна ты, тетка моя Дуня, чтобы воспеть тебя, русская женщина!

Красавица смолоду, пышнотелая и сильная, просто лакомый кусочек, смущавший многих сельских знатоков амурных дел, ты разделила свою судьбу с женатым богатым человеком. Уж чего он там тебе насулил, да и сулил ли, теперь можно только догадываться и предполагать. Может, ты и соблазнилась, может что-то и в расчет взяла, да все прахом пошло. Прибрал Господь и мужа невенчанного, и доченек твоих малолетних, и осталась ты одна, только и радости - сестринских детишек пестовать, что ж еще. Второго мужа нашла, законного, да детей с ним не завела. Так и отцвела ты на своей деревянной половине моршанского дома, прошли твои годочки сильные при племянниках, да при корове, да при мелкой торговлишке, ставшей твоей страстишкой и поденной целью.

Ты была доброй и прижимистой, смелой и трусихой, простодушной и хитрованкой, расточительной и расчетливой, хлебосольной и скопидомной, верующей и безбожницей, наивной и подозрительной и т.д., и пр. Первое - для родных и близких, второе - для чужаков.

Копеечку к копеечке откладывала ты от малых своих барышей, денежки прятала. И так далеко, что забывала, сколько и где. И в сталинскую денежную реформу сгорела в дымоходе голландки изрядная сумма. Ох, и крику было в доме, все оказались виноватые.

А не жадай, не жадай, тыкала пальцем в сторону сестры подвыпившая Цыганка.

Дуня помогала Насте растить Володьку и Валентина, а потом в экстазе очередной ссоры кричала, что она им всю жизнь совала, пихала, как в прорву. Да угомонись ты, тетя Дуня, тихо уговаривал ее Валентин, глядя укоризненно сквозь очки. Вот уж кому Дуня совала, так это Цыганке; снабжала ее деньгами, когда та "загорала" в Моршанске, чтобы накупила товару и отправлялась с ним в Москву. А то вдруг срывалась сама на помощь Клаше в болезни, в родах или просто побыть с младшей сестрой, помочь по-домашнему хозяйству, пожить возле любимой племянницы Лидочки, которую боготворила, считала за дочку. Ей не хватало детей, семейных забот. Хворый Александр Филиппович никак не компенсировал своим теневым присутствием ее тяги к большой семье. Возле Дуни всегда крутились нищие, монашки, убогие, "слющенные", как она говорила, позднее - бомжи и бездомные старые мастера кожевенного дела. И всем она что-то "совала", всех потчевала.

Племянниками своими гордилась. Валентина, после того как он стал завучем, величала Валентином Семеновичем, по отчеству обращалась к его друзьям, учителям, хотя всех знала мальчишками. Но трояк на портвейн у нее выпросить было невозможно. Мы пели ей серенады, вставали на колени и подлизывались всячески - дураки большия! - выманивая трояк на поход в горсад летним вечером. Нету у меня ничаво, где я вам возьму, иждивенцы беспортошныя, у меня пенсия 19 рублей. Что ж вы без денег приехали и ничаво не привезли дорогу оправдать? Под "ничаво" подразумевались всю жизнь дефицитные в Моршанске дрожжи, на которых можно было немножко подзаработать.

Подтрунивать над Евдокией - наше любимое занятие. Теть Дунь, голова замерзла, дай лифчик поносить! Атайдитя, антихристы, анчутки проклятыя! Бюстгалтеры она шила на заказ, потому как в столице ее единственный зять Иван Павлович не мог отыскать в магазинах изделие нужного ей размера.


Не дашь трояк? Сейчас ославим. И хором:


Распустила Дуня косы,

А за нею все матросы.

Дуня шлепает по грязи,

А за ней начальник связи!

Телевизор, который купил Валентин, потряс Евдокию Николаевну. Никак не могла понять своим древним деревенским сознанием, как же засунули в ящик человечков, говорящих и танцующих на экране. Она топталась возле телеприемника и все норовила заглянуть за его заднюю стенку. Ой, срам-то какой, девки телешом прыгают, как прынститутки, бессовестныя.

Она верила во всю бредятину, слухам, монашкам, болтовне истекающих иронией племянников. Телевизор открыл ей ранее невидимый мир, влезал в ее душу, оставляя сомнения, - она ему не верила. И все переспрашивала: а чаво это он? И все ждала, когда будет петь Мордасова или Зыкина, их пение - праздник ее души. Про эстрадных певцов говорила: ишь, как выкобенивается, торчок.

Во дворе, подпирая оба крыльца, много лет лежали неошкуренные бревна. Черти, паразиты, инженера беспартошные, вы когда-нибудь ошкуритя их? Валентин Семенович, Валя, Володя, Юрочка! Женя, ты же доктор, ну хоть ты их вразуми. Теть Дунь, трояк! И все мигом сделаем. И Дуню тут же сдувало с крыльца. Мы поржем да и забудем. Бревна были куплены для ремонта дома и все никак в дело не шли.

И вот я привез в Моршанск нашего с Женькой друга Петра, будущего медика-психиатра. Как он с тетками враз спелся! Они ему нашептывали про свои болячки, он беседовал с ними подолгу, входил в положение, успокаивал, давал советы. Ну, у вас любовь, ревниво подначивал я Петьку. А ты, Руя, говорил он мне, в наши дела не суйся.

И однажды Петр, найдя в сарае обдирочную скобу, принялся раскатывать бревна. Мы тут как тут. И скобой и лопатами, поигрывая мускулами, бревнушки покатывая да похохатывая, вмиг их оприходовали и накатили на место. Дуня вышла на шум и ахнула: работа уже сделана. Дуня, трояк! - заорали мы. Она глянула на Петьку. Он подмигнул ей и сказал: ладно, чего уж там, неси, мать. Дуня вынесла два трояка. Эх, хороша была окрошечка с горячей картошечкой!

Ребята, вы куды собираетеся? На речку, рыбу ловить. За речку не ходитя. Почему, теть Дунь? Там анчутки и фиёпы. Какие там фиёпы? Да мы их... Фиёпы, тихо говорила Дуня, и поджимала губы, обижаясь на нас, таких бестолочей, не разбирающихся в анчутках и фиёпах.

Теткам из Москвы мы привозили кроме дрожжей по палке вареной колбасы. Тетя Настя быстро скармливала ее нам же, а Дуня свою прятала. Холодильников не было. Дуня, кричали мы из беседки, давай колбасу сюда, протухнет! Черти, инженера беспартошные, пост ведь нонича, грех!

Заглядываю к Дуне на кухню. Она живехонько захлопывает ящик стола. Ну-ка, ну-ка, что ты там прячешь? Не надоть! - упирается она одной рукой в ящик. Другой утирает губы. Дергаю за ручку, ящик вылетает, в нем - три толстых колбасных кружка, и каждый надкусан. Ах, так ты постишься? Отвари и съешь, а то отравишься!

Отравиться не отравилась, но бегала дай боже от крыльца до туалета. А однажды мы привезли ей нототению горячего копчения. Эту несчастную рыбу она-таки довела до зеленого состояния и в конце концов опять маялась животом.


По двору брожу я тению,

Съел у Дуни нототению!


Новая статья Дуниного бизнеса - шпульки с грубой шерстью. Построили в Моршанске камвольный комбинат, вот и дело прибыльное открылось. Понесли с комбината продукцию в народ. Я этих шпулек накупил у тетки полмешка - Галя как раз увлеклась вязанием. Как Дуня радовалась, что заработала на племяннике!

Позвонил из Моршанска Валентин (у них в доме поставили телефон, и наша любезная и веселая переписка на этом закончилась). Брат сообщил, что Дуня плоха, атеросклероз, никого не узнает. Я выхлопотал командировку в Тамбов и заехал в Моршанск. Ах, Юрочка приехал! - защебетала тетя Настя. А Дуня-то уже совсем ничего не соображает, иди, поздоровайся с ней. Я прошел в Дунину половину, заглянул в залу. Дуня сидела на кровати и мотала здоровенный клубок из старых чулок. Теть Дунь, здравствуй! - заорал я с порога. Она вскинула на меня удивленные глаза: чего, мол, кричишь, не глухая, и кокетливо проговорила: я вас ни зняю... Ни зняю я вас... Это же Юрочка, Юрочка приехал, ты, что, не помнишь разве, Клаши покойной сын, брат Лидочки. И опять взгляд и слова: я вас ни зняю...

Мы сидим заполночь с Валентином, распиваем бутылочку и всласть беседуем и не можем наговориться. В кухне скрипнула входная дверь, послышался шепот тети Насти: да куда ты лезешь! Не мешай ребятам, пусть посидят, они не виделись сколько. И голос Дуни: я только на Юрочку поглядеть... Узнала, узнала! Теть Дунь, иди к нам, рюмочку нальем да споем твою любимую клятьбу. В соседней комнатушке от моего вопля заворочалась в постели жена Валентина. В дверном проеме возникла дряхлая теткина фигура. Она шла по стеночке и улыбалась мне. Настя ее придерживала, не пускала. Я только посмотрю, на Юрочку... Я поднялся, подошел к тете Дуне и мы обнялись, как прежде: здравствуй, Евдокия Николаевна!

Она любила посидеть с нами, поддержать компанию. Как-то съехалось на Карла Маркса множество родни. Лерочка привезла из Ульяновска "свой коньячок" - самогонку, подкрашенную кофе, крепчайший напиток. Сели за стол. Теть Дунь, беленького? Она замахала руками, показала на Лерочкину бутылку; вот этого, красненького. А там градусов семьдесят. Этого? Ну ладно. Налили ей стопку. Дуня ее залпом - хлоп! И рот закрыть не может, в глазах слезы. Ха-ха-ха, красненькое, ржут племянники-фулюганы. А Дуня подставила под щеку ладонь, уронила на нее голову и враз запела: "Мой миленькай жанился, нарушил клятьбу он!". Эта клятьба осталась с нами навсегда, как и письма тетки Дуни.

Почерк у всех сестер был одинаковый, не различишь, кто писал: Дуня, Настя, Маруся или Клаша. У всех малограмотных почерк одинаков. Только по конверту можно разобрать, от кого депеша. Письма от Евдокии Николаевны приходили редко, может быть, за все годы - раза три-четыре; мало грамотешки, не шибко на руку скора, но какие это были письма! Исторические! Замечательные эпистолярные произведения. И в каждом письме Дуня сообщала, что "мине уже не долго осталось. Приезжайтя к моим холодным ногам. Привизитя четыре флакона восстановителя для волос". И мы ехали и привозили.

Осенью 1976 года проводил я тетку Дуню в последний путь. Было сухо и тепло. Всю ночь читали монашки. Покойная лежала под своими образами в платке горошком, строгая и праведная. Народу собралось множество. Женщины занимались готовкой, варили кисель, кутью, пекли блины, затирали лапшу. Мужчины курили во дворе. Дуня порадовалась бы такому сбору, коли довелось бы взглянуть на процессию со стороны: машина с откинутыми бортами, на ней гроб и сваренный заранее из металла памятник, уже покрашенный. Процессия медленно проследовала по Карла Маркса от дома номер 61 (бывший 55), повернула налево к кладбищу. Мне пришелся по душе моршанский поминальный обычай: дают выпить три раза, потом нальют тарелку лапши, чтобы не хмельно было возвращаться с поминок - не праздник, и садится за столы следующая смена родни и знакомых...

Мы прощались с детством, с прошлым, с частью своей жизни. А до этого - с отцом и мамой, а потом с Володей, Валентином и Женей, с Лидой, с кем плотно росли рядышком на земле отчей. А жизнь продергивала нас, как морковку на грядке... Черная работа незавершившейся войны.

Прости нас, Евдокия Николаевна, и прощай, пусть земля тебе будет пухом.


В МОСКУ, К МАМЕ!


Но опять - в Моршанск поры военной. Я так прижился там, что потерял всякую душевную привязанность к новогиреевскому дому, отцу с матерью, к сестрам и брату; что-то сдвинулось в детском сознании, какая-то произошла переориентация, я сердечно привязался к теткам, к двоюродным братьям, все мне стало здесь родным и близким, дорогим, словно бы я жил тут всегда. И это осталось на всю жизнь. Две малых родины в моей душе соединились в одну. Только старый дом в Новогирееве мне снится до сих пор, а моршанский я не видел во сне никогда.

Сон повторяется один и тот же: я в старом доме с его обстановкой, бедность и запах праха, но все до восторга близкое. И я иду к дому по переулку, все узнаваемо, всхожу на крыльцо, открываю дверь, через сени прохожу в комнату. Обои, потолок - все, как прежде, скудная, тех еще времен обстановка. Только я взрослый, и живу здесь вместе с женой Галей и ее мамой Марией Ивановной. Все хорошо, лишь страх один тревожит: не рухнет ли потолок?

А в одном из снов я шел к нашему переулку от заводских домов и в ямке возле забора увидел играющего себя самого маленького и кудрявого, не удивился, а поздоровался: здравствуй, Руя! Я Юра. Ну, здравствуй, Юра. Как поживаешь? А вы кто? А я ты. Папа и мама живы? Я маленький не понял и уставился на меня большого. Испугался и ответил осторожно и тихо: папа на работе, а мама у Кутинихи на терраске разговаривает. И заплакал... Я не знал, что сказать и что сделать, потрепал его-себя по каштановым кудрям и проснулся в слезах...


* * *


В разговорах двух Марусек - Цыганки и Кутинихи - стало мелькать новое имя: Мишка-хохол. Мишка поможет, Хохол довезет... Я вычислил, что у Кутинихи обозначился постоянный ухажер.

В конце апреля сорок пятого меня, наконец, отправили в Москву. Загрузились в Моршанске в жесткий вагон. Полки в нашем отделении-купе почему-то смыкались вплотную, встык. Мне объяснили, что вагон госпитальный. На таких полках перевозили раненых. Я не поверил: как же к раненым подходить?

Вся моршанская компания разместилась в этом гнезде. Как на нарах, сказала Кутиниха. А где билеты, поинтересовался я. Тетя Маня подмигнула мне: доедем. По проходу двигался высокий черноволосый дядька в форме, с портупеей и планшетом. Железнодорожная милиция, опять растолковали мне. Он повернулся к нам и строго потребовал: ваши билеты. Цыганка театрально развела руками и фальшивым голосом ответила: а у нас их нету, не достали, вот племянника везу в Москву к родителям, у него отец артист Большого театра... Ваши документы, потребовал черноволосый. Тетки радостно вручили ему свои паспорта. Это и был дядя Миша-хохол, прилепившийся по своей военной железнодорожной судьбе к Марии Кутинцевой. Мобилизованный на Украине, он сопровождал эшелоны, уходившие на восток с ридной маты Украины, и зацепился в милиции Московской железной дороги.

Я постоянно просился вниз и бродил по проходу, наблюдая путевую непутевую жизнь. На одной полке лежал военный, укрывшись шинелью. У стены торчала его голова, а над проходом нависали ноги в сапогах. Но уж очень он мне показался толстым. А когда я разглядел еще две женские ноги в чулках, громко откомментировал: во! голова одна, а ноги - четыре, и пошел к себе. В купе будто граната со смехом взорвалась.

Одна ночь, и мы в Москве. Встречали нас отец и Зоя. Он поднял меня на руки, поцеловал и понес, как маленького, а мне уже - ого - шел восьмой год, через толпу в зале ожидания Казанского вокзала. Зоя поспевала рядом, а я гордо продемонстрировал, как научился в Моршанске складывать буквы в слова, и прочитал надпись над стеклянной стенкой касс: кассы? дальнего? следова?ния. Зоя захохотала и потом долгие годы подтрунивала надо мной, вспоминая мое несклепистое чтение.

Добрались до Курского, наверное, на трамвае, потом - электричка, и вот я дома. Мама! Лида! Жендос-корявый нос! Я их узнавал и не узнавал. Как хорошо все-таки дома, даже если в нем и не все хорошо! Ура! Перезимовал и вернулся! Надо было заново осваивать родную землю, дом, сад, признавать друзей и соседей. Понятия времени и места у меня сдвинулись и смешались, мне было нелегко привыкать к родным пенатам.

А потом грянула Победа.


ГИТЛЕР КАПУТ! ВОЙНЕ КОНЕЦ!


Едва успел очухаться после долгой разлуки, как однажды ночью, всех перепугав, заколотили в дверь, заколошматили в оконные рамы. Вставайте. Вставайте, выходите, войне конец! Война кончилась! Победа! Победа! Победа!

Повыскакивали из постелей, оделись и выбежали в темноту. Мигают фонари на линии, чиркают спичками, кто-то запалил костер, где-то взвилась ракета... Бегают, толкаются, обнимаются, целуются, плачут и кричат. Мы, мелкота, взвинченные всеобщим восторгом, радостно визжим и носимся, больше от передавшегося возбуждения взрослых, чем от сознания случившегося. Но все равно здорово.

А потом, не в тот же день, толпой собрались на поляне и, стоя лицом к столице, смотрел салют. А я все никак не мог понять, почему же из Моршанска виден московский салют? Как это так, Зоя? Чудак ты Руя, ты же не в Моршанске, а в Новогирееве, под Москвой. Не соображаешь, что ли, Прокурор? Голова твоя садовая...


Добит злодей. Закончилась война*

У новой жизни с прежней нету сходства.

Написана уж повесть не одна

И фильмы сняты про войну, сиротство.

А время шло. И паровоз кричал

О чем-то радостном, о том, что выжил.

Но память приходила по ночам,

Ждала шагов по мостовой булыжной.

И по утру рассветная роса

Настывший камень улицы омочит,

И день заботой высушит глаза,

Уйдет печаль до следующей ночи...

Среди кюветов, сточных вод, колес,

Гудков протяжных маневровой "Щуки"

Я закалялся все-таки и рос

И кой-какие постигал "науки".

Для лирики пейзажной здесь не та,

Конечно, обстановка - дым и свалка.

Но пацанам тут в ловкости закалка:

Утильсырья на свалке до черта.

Мы не кляли тогда свою судьбу

И у палатки с деловою рожей

Еврею старому свинцовую трубу,

Набив песком, сбывали подороже...

Сюжет ночной. Тебя колотит дрожь.

И храбрый ты и, как сурок, трусливый:

Решился на отчаянный "грабеж" -

Ползешь к дядь Яше за незрелой сливой...

А вот у школы маешься с тоски.

День длинный-длинный, и конца не видно:

Два дня всей школой ждали пирожки,

Нам обещали вкусные, с "павидлой"...

Морозом грязь сковало. Как паркет

Была б она, да, жаль, полно колдобин.

В одной руке - "подушечек" пакет,

В другой - буханка. Запах бесподобен.

Ну как же, школьный выдали паек:

Хворал - скопилась норма за неделю.

От радости сердечко ек да ек -

Вот дома похвалюсь, на всех разделим.

Шел да мечтал. А как заметил - жуть! -

В руке осталась тонкая горбушка...

(как многое нам хочется вернуть

и повторить, но чтоб без малодушья!).

И без конца играли мы в войну,

Из медных трубок гнули самопалы

И, походить желая на шпану,

Блатным старались щегольнуть вокалом.

И воры были, что теперь скрывать.

За счет войны судья не делал скидки.

И не одна у нас рыдала мать:

И муж погиб, и сына нет, в отсидке...

И все-таки была она сильна,

Та улица, простая работяга.

Я в доказательство одно скажу хотя бы:

Моей судьбой продолжена она...

И в день сегодняшний, в судеб лихой черед

Нет-нет, да оглянись с пригорка,

Не забывай, как вытянул народ

На жмыхе, на очистках да на корках...

Качнулся шар земной в двадцатый век,

Сместились вдруг планеты и созвездья.

Вернула нам война двух-трех калек.

Кем восстановилось равновесье?

Не вздыбилась булыжная война,

Шла Пролетарская, беду свою сжимая.

Как будто тризну правила она,

Садами побелев в победном мае.

А на "железке" гукали гудки,

Кричали работяги-паровозы.

Шла смена на завод -мои годки

Шли, по-отцовски разжигая папиросы...


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.


ПОСЛЕ


ЗДРАВСТВУЙ, ШКОЛА!


Осенью победного года я должен был пойти в первый класс. А зачем? Я умею читать! Читал все подряд: мамины довоенные учебники из серии "Школа взрослых", какие-то детские и недетские книжки. А считать ты умеешь? Умею: раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. А сколько будет пятью-пять? Чево это? У, грамотей, арифметики не знаешь. Будешь учиться в одной школе с Лидой. Я представил себе, как шагаю рядом с сестрой, в одной руке - золотые мне обещанные шары, в другой - портфель: значит, почти как взрослый, и это мне понравилось.

Первого сентября 1945 года, за два дня до Победы над Японией и окончания Второй мировой войны мои фантазии стали былью. Я стоял во дворе Перовской начальной школы N8 в рядах будущих одноклассников с золотыми шарами и портфелем в руках перед духовым оркестром восторженный, удивленный и взволнованный. Слушал непонятные речи инспектора гороно, директора школы Филиппа Гавриловича, дивился его наряду: серые галифе и гимнастерка без воротничка, черные сапоги, тонкий ремень с чеканкой, и ничего не понимал.

А потом учительница Вера Георгиевна Токман повела нас парами в двухэтажное бревенчатое здание школы. Мы взошли на крыльцо, перешагнули порог и окунулись в свежие запахи масляной краски, протопали по коридору и оказались в классе. Все блестело и пахло ремонтом (победный год как-никак!).

Нас рассадили по местам. Вера Георгиевна сначала представилась, потом начала вызывать нас пофамильно, обязывая вставать по очереди и не стучать крышкой парты, не хлопать ею при посадке. Парты оказались замечательные, не то что нынешние: наклонные, с откидными крышками для каждого ученика, с отверстиями под чернильницы-непроливайки и желобками для ручек, нишами под портфели и сумки. Скамейки соединены с партой - не сдвинешь, и со спинками.

Нас учили сидеть: не развалясь, а прямо, локти на крышку, ладонь на ладонь. Увидел в учебнике, как нарисован Ленин-гимназист за партой, и все пытался сидеть в такой же позе, тайно надеясь на похвалу Веры Георгиевны.

В углу класса возвышалась круглая кирпичная печь, облицованная крашеными черными листами железа - для зимнего отопления.

А вы умели ездить на партах по классу? Позже, когда стали постарше, мы эту езду освоили знатно: подсунешь колени под парту в упор, поднимешь мысочки - раз - парта вздыбилась. Теперь перебирай ногами в лад с соседом и поехали! В атаку на врага! А на тебя другая парта несется - трах! Чернильница вылетела и плеснула на тебя каплями. Дави, дави его! Кто кого? Атас, Вера Георгиевна! Если парту повредили - могут строго наказать за порчу социалистического имущества, вплоть до исключения из школы и принуждения родителей к ремонту.

Стали выяснять наши таланты: кто что любит. Я - выступать! И когда во мне возник этот зуд? Просто комплекс. И хочется, и страшно. Много позже, когда я посмотрел фильм "Приходите завтра", я назвал эту тягу комплексом Фроси Бурлаковой.

Назвался я артистом, и певцом (отец в ГАБТе, как же!), и художником (кто любит и умеет рисовать? Я!) и был записан и в самодеятельность, и в классную стенную печать; ветеран стенной печати, сорок пять лет пахал в ней, пока она не исчезла за ненадобностью для трудовых коллективов и демократии. Однажды в Сельхозотделе ЦК КПСС я спросил знакомого инструктора: а почему у вас в отделе нет стенной газеты? А в Политбюро ее выпускают? Он посмотрел на меня, как на ненормального. Потом понял, что я имел в виду, и мы оба рассмеялись.

Свой талант рисовальщика я проявлял дома долгими декабрьскими вечерами, создавая к классному новогоднему утреннику двенадцать масок часов: цифры по кругу, стрелки, дырочки-глаза, щель для рта и сверху намалеваны усы. Мне все хотелось нарисовать их такими, как на портрете товарища Сталина Иосифа Виссарионовича.

Двенадцать первоклашек, в том числе и автор-изготовитель, нацепив эти маски, водили хоровод вокруг елки в школе, что-то пели и тикали громко: тик-так. А потом пел я, стоя на стуле, в белой рубашечке, застегнутой на пуговичку под горлом. Ворот душил меня, давил на горло, а я, пытаясь преодолеть взятую по неумению большую высоту в мелодии, пел, задыхаясь и хрипя, безо всякого аккомпанемента: "Солнцу и ветру навстречу, на битву и радостный труд, расправив упрямые плечи, вперед комсомольцы идут!" Гром аплодисментов. А затем исполнил жалостливую военную балладу на популярный и очень знакомый мотив с отцовской пластинки:


Я видел его близ Одессы родной,

Когда в бой пошла наша рота.

Он шел впереди с автоматом в руках,

Моряк Черноморского флота.

Он шел впереди и пример всем давал,

Он был уроженец Ордынки.

А ветер играл за широкой спиной

И в лентах его бескозырки.

Я видел его после боя в селе,

В одной чистой, беленькой хате.

Лежал он на белом хирургском столе

В военном защитном бушлате.

Двенадцать ранений хирург насчитал,

Две пули засели глубоко.

А бедный моряк все в бреду напевал:

"Раскинулось море широко..."

Очнувшись от ран, он хирургу сказал:

"Быть может, зайдешь на Ордынку.

Жене передай мой прощальный привет,

А сыну отдай бескозырку".


Таких песен я знал немало. Отчетливо и живо вставали в моих глазах сцены этой песни, занесенной войной в Моршанск, и от сопереживания на глазах появлялись чистые искренние детские слезы. Присутствующие на утреннике мамы, глядя на меня, доставали платки.

Позднее во мне проснулся дар сочинителя, да в рифму все, складно:


Вы присядьте на скамейку

Под бочок к Проскуряку.

Проскуряк вам за копейку

Пропоет ку-ка-ре-ку!


До сих пор каюсь и не могу понять, за что я так приложил своего друга Витьку Проскурякова, хорошего и доброго толстогубого мальчишку. Он обиделся, заплакал и полез драться. Попался я на поиске рифмы. Как говорится, от рифмы не уйдешь. Ох, беда с этими поэтами.

Нам полагался бесплатный школьный паек. Большая перемена. Мы выстроились перед окошком буфета, как перед кассой во время получки. И каждому из окошка подавались осьмушка черного хлеба, присыпанная ложечкой сахарного песку или нагруженная двумя-тремя конфетками-подушечками, моими любимыми, или разноцветными горошинками, "голенькими". И мне всегда хотелось сохранить конфетки для мамы, и всякий раз они исчезали у меня во рту. Однажды я долго болел и получил за пропущенные дни буханку черняшки и кулек из газеты со сладким горошком. Домой принес общипанную буханку и пустой кулек. И то хлеб, сказал кто-то, эх ты, Руя!..


Помню класс с железной печкой,

Школы старенькой тепло.

Помню первое словечко,

Что в тетрадку с губ сошло.

И скрипел пером упрямо

По линеечкам косым,

Выводил старался: "Мама"

Стриженный под нолик сын.

А в кармане, в хлебных крошках,

Ждал остаток от пайка:

Три конфетинки горошком -

Маме к чаю от сынка.

Школу ту давно сломали,

Но сквозь жизнь как боль-слезу

Три конфетинки я маме

Все несу - не донесу...


Я любил, и сейчас люблю, только уже в памяти, нашу двухэтажную бревенчатую школу, ее двор и сад, разбитый перед ней. Яблочка из него не попробовал ни разу. Так и вижу ее в глубине сада, родную деревянную сквозь красные яблоки на ветках... Ее уже давно нет, как и нашего дома. "И по старым домишкам пролегла магистраль", а живы ли деревья, которые мы сажали вдоль Седьмого проспекта перед ней? А потом и вдоль Пятого перед Перовской неполной средней школой номер семь?

Но хочу вернуться в переулок, в наш дом.


ДЕЛА ДОМАШНИЕ


Когда я прибыл из Моршанска, в комнате тети Симы пищала малютка Дора, тайный плод любви Серафимы и Ефима. О краже и не вспоминалось: следы ограбления заместились следами благоденствия. Да много ли трудов надо потратить, чтобы набить добром такую комнатуху? А Дорины родители делать дела умели. Бой-френд тети Симы так и остался приходящим папочкой, жена, наверное, все болела, но вклады он сделал немалые, потому что впоследствии Симка выменяла где-то на первом или втором проспекте свою конуру на полдома с террасой, с хорошей, конечно, приплатой, и распрощалась с нами. Но вот мне помнится.

Дорка росла капризным и закормленным дитем, икру черную отвергала с воплями, шоколад выплевывала. Мать ее нашлепает до ора, а она все равно не ест. Но девчонка она была добрая, общительная, любопытная, веселая и по малости лет простодушная.


ТЮРЯ


Тетя Сима кормит Дору

Шоколадом да икрой.

Мы столпились в коридоре,

Наблюдаем за "игрой".


- Мой брильянтик, мой алмазик,

Мой хрусталик, мой глазок,

Ну глотни хотя бы разик,

Ну глотни еще разок.


Доре в горе это слушать,

Возит ручкой по лицу

И на мамины воркуши

Отвечает: "Не хоцу!"


Нет терпения в запасе -

Симку ждут ее "дела".

Симка в трансе и в экстазе

Закусила удила:


- Ешь, негодница, мерзавка!

Ешь, отродье, ешь, шпана!

Заточу в чулан до завтра!

Ешь, тебе сказала, на!


Дора выпустила слезы,

Возит ручкой по лицу

И на мамины угрозы

Отвечает: "Не хоцу!"


Мы - тетьсимины соседи,

На штанах - шпагат узлом.

Нам с такой шикарной снедью

Сроду в жизни не везло.


Симке не переносима

"Сцена мертвая" в дверях.

Смотрит косо тетя Сима

На соседкиных нерях:


- Прокорми такую свору.

Накашляли нищеты...-

И с колен сгоняет Дору:

- Поиграй-ка с ними ты...


Вроде пир горой и не был,

И не пичкали красу:

Лупит Дора с черным хлебом

Подржавевшую хамсу.


Тетя Сима трехдюймовкой

Вдруг бабахает в дверях:

- Ну-ка марш домой, чертовка!

Отравилась!... - Ох и ах...


- Вот за все твоя награда!

Я несу, рискую... Вот!

Ты же всяческую падаль

Норовишь засунуть в рот!


И за что только Всевышний

Наградил меня тобой!.. -

Битый час за стенкой слышим

Мамин крик и дочкин вой...


И в тепле они, и в тюле,

А у нас в меню всегда

Завлекательная тюря,

Преотменная еда.


И опять качает в дочку

Тетка черную икру...

Вспомню все. Поставлю точку.

Тюрю съем. И рот утру.


Дядя Миша-хохол прижился у Катинихи, она родила ему Юрку. Он рос малюсеньким болезненным лилипутообразным человечком. Вот, говорили бабы, водочка-то до чего доводит, не растет малец совсем. А впоследствии появился у них на свет Витька, тот вовсе был гномиком. Зачем же пьют и рожают, пьют и рожают, сладу с ними никакого нет... А до войны-то какая была красавица, справных детишек приносила...

А на Украине у хохла остались жена и дети, но тогда была война и село его находилось под немцем. Война протянула свою черную завесу между Мишкой и семьей. И он не выдержал испытаний разлукой, как и многие. Этот факт жизни отложил на его лице печаль угрюмости, я никогда не видел его не то что веселым, но даже улыбчивым. Две глубокие складки на его щеках как бы вдавили их внутрь, прижали к зубам, натянув до блеска смуглую кожу на скулах. Он не поддерживал в компаниях песен, только пил и мрачнел еще больше да усмехался чему-то порой.

Так и остался он с Кутинихой, ушел из милиции (или ушли?) и тоже совершал челночные рейсы Москва-Моршанск-Москва и другие. Как-то возвращался домой на крыше вагона - сесть в поезд не удалось. Его попытались ограбить. Мужик здоровый, он одного налетчика сбросил с крыши, а другой ударил его финкой сзади в сердце, но лезвие только чуть задело его.

Мишку-хохла зарезали! - полетело по домам. Но он вернулся из Ряжской больницы месяца через два исхудавший, почерневший и поугрюмевший еще больше.

Оправившись от ранения, он бросил отъезжий промысел, устроился на химзавод слесарем, перейдя в рабочий класс. Однажды в отпуск отбыл на Украину, взяв с собой Миньку. Вернее, это Маруська навязала ему сына, боясь, очевидно, что он не вернется. Как Минька радовался, что едет в дальние края, да приплясывал от восторга и хвастал. А уж когда вернулся, разговоров-то было! А яблоки там с Юркину голову - во! А вареники с вишней - вкуснота, это пельмени с ягодой. Особенно его поразил украинский язык. А бабка меня просит: Минька, полезай на гору, достань грабли, а я спрашиваю, а где она, гора-то? А это чердак по-нашему! И так далее - несколько дней без умолку при каждой встрече.


ДЫМ КОРОМЫСЛОМ


Война кончилась. Но ни в один дом нашего переулка не вернулся с победой солдат. Только у Клавки, соседки Кутинцевых, шла гульба - явился с фронта Клавкин муж дядя Петя. Весь в орденах и медалях, с нашивками ранений на офицерской гимнастерке, в портупее, с капитанскими погонами, маленького росточка, крепенький, симпатичный, белозубый мужичок с длинными, прямыми, рассыпчатыми волосами. Он громко смеялся, широко раздвигая зубастый рот, пил и плясал, фордыбачился и выкобенивался, но ему все прощалось. Маруська Кутиниха плакала, вспоминая своего пропавшего без вести мужа Михаила, прижималась головой к плечу Мишки-хохла и, напрягая горловые жилы и стягивая губы, заводила дурным дребезжащим голосом песню про любовь:


- Что ты грустен, мой маленький мальчик,

Если хочешь, врача позову.

- Мама, мама, мне врач не поможет,

Я влюбился в девчонку одну.


И бабы подхватывали:


У нее, мама, черные косы,

Голубые большие глаза.

Платье носит она чарлистона

И вертлявая, как стрекоза...


Дальнейшее содержание песни затерялось в потемках моей детской памяти. Могу только отметить, что "чарлистона" - не ошибка, а точная передача исполнения.

Потом женщины на тот же мотив затягивали другой слезливый шлягер о любви:


Что грустишь ты одна, Коломбина?

Жан с другою у сада сидит.

Про тебя он совсем забывает,

Про любовь чтой-то ей говорит.


Бабоньки пели "Колондбина", душевно опираясь на твердое "дэ", что придавало запеву особенный трагизм. А мне нравились эти песни, я живо представлял их печальных героев и героинь - чернокосых и голубоглазых таинственных красавиц и красавцев, сидящих на траве у высокого забора нашего "Гая".

В этот дым коромыслом Цыганка затащила и зятя Ивана Павловича, и сестру Клавдию Николаевну. Конечно, увязался за ними и я. А ты куда? А я к Миньке в гости. Тетка гордилась родством с артистом Большого театра и хвасталась отцом, как собственным капиталом, при каждом удобном случае. Отцу наливали полстакана водки, он обижался: я из пустого не пью, ты мне лучше в стопку налей, но с верхом. А потом его просили спеть. И он пел, сотрясая своим могучим басом стены и стекла. А уж когда входил в кураж, начиналась мелодекламация. Дорого бы я заплатил, чтобы сейчас услышать его голос, как он торжественно объявляет: "Плач русского воина!", из первой империалистической войны!" В голосе появлялись дрожь и высокое напряжение. "Уж солнце померкло и дым расстилался..." - дальше не вспомнить, оживают только отдельные слова: "А там... в крови умирающий воин лежал... Противник, штыком он меня проколол... я встать постараюсь..." И что-то очень жалостливое про жену и детей, "... а битва кровавая все не смолкала..." и в конце - проклятье войне. Компания немела от его голоса, а у меня по спине бегали мурашки. Клаша смущалась, ей все казалось, что он поет и читает не так, она пыталась ему подсказывать и дергала за пиджак, осаживая отцов темперамент. Он злился, иногда в сердцах ругался.

Наш домашний туалет был чем-то утеплен и, как я теперь понимаю, оклеен агитационными лубочными картинками времен русско-японской войны 1904 года. За годы они пооборвались и обветшали, но многие сцены рукопашного боя русских воинов с самураями просматривались отчетливо: искаженные рожи врагов, лихие физиономии русских солдат, кровь на штыках, трупы япошек, взрывы, огонь - наши побеждали. И какие-то стихотворные подписи... Ну просто Агитпроп, сказал бы кто-нибудь из отдела пропаганды ЦК КПСС, побывав в нашем сортире. И то правда. Есть идеология - есть пропаганда. Нет ее, как сейчас, - нет и агитпропа, нет политического плаката, один разброд и говорильня да разруха... Когда Иван Павлович декламировал свой стих, передо мной вставали те самые картинки "кровавой битвы".

Гуляли до поздна и часто. А потом мои шли, переругиваясь, хмельные домой.

Наверное, дядя Петя принял мирную жизнь как сплошное празднование победы. И был вечный праздник. Как-то собралась у нас вся мужская часть компании. И сидели тихо наверху, на балконе, позвякивая стаканами. А мы играли в саду в колдунчики. Прибежал кто-то из Ивановских ребят и сообщил, что на огороде у Антоновых местные "лбы", кандидаты в КПЗ, привязали нашу кошку проволокой за шею к железному колу и хотят намазать скипидаром ей под хвостом. При этом кошка должна с воплями носиться по кругу. Была такая у шпаны игра-забава, "Поле чудес" 1945 года. Я помчался, увидел, как наша Мурка тигровой масти рвется с провода, задыхаясь и хрипя, кинулся назад к террасе и, соря слезами, закричал снизу, что кошку убивают.

Вмиг мужики слетели по лестнице с мансарды. Впереди мчался дядя Петя с орденами и медалями на черном пиджаке. Он как граната влетел в круг шпаны и взорвался там кулаками, положив всех "лбов" на перекопанный после уборки картошки огород. И орал при этом: сволочи, хуже фашистов! Перестреляю всех из автомата! Остальные его товарищи успели только добавить "лбам" по паре затрещин. Кошку освободили немедленно, и она с воем исчезла в кустах...

Праздники продолжались долго...


ФРОНТОВАЯ...


Перед дядей Петей с фронта явилась Нюрка, Клавкина сестра. С пузом! - тут же разнесли соседки. И сразу к ней приклеили кличку Фронтовая... Ма, а кто такая фронтовая? Подруга, да? Сиди, торчок, ткнула меня пальцем в голову Цыганка, все тебе надо знать, как прокурору. Подруга... И она хмыкнула многозначительно. И все засмеялись. Ты еще при ней не ляпни.

Нюрка участвовала в застольях, но выпивала по чуть-чуть. Ходила она в раскоряку, в гимнастерке и сапогах с медалями, но главная ее награда, трофей, как трепали злые языки, все больше и больше выпирал из-под военного обмундирования.


- Ах ты, Нюрка, фронтовая...-

Бабы блякали,

В твою сторону кивая:

- Были хахали...

Что с войны пришла живая

Да с прибытком -

Будто рана ножевая,

Словно пытка.

А подружки, как старушки,

Стали вдовами,

Похлебать из горькой кружки

Было вдоволь им.

Были ночки у любви

Ох, короткими.

Очи выплаканы их

Похоронками.

Где ж соколики лежат,

В дом не прибыли...

Только Нюрка с горьких жатв

Ходит с прибылью.

Хоть до старости говей -

Кличут тертою.

И прикрыт ее "трофей"

Гимнастеркою...

И шагает, как сквозь строй -

Где уж прятаться.

Была Нюрка медсестрой,

Станет матерью...


Сколько лет промчалось уж,

Не аукали...

Как живется-то, теть Нюш,

Нынче с внуками?


Она родила первой. За ней пришел Клавкин черед явить на белый свет послевоенного младенца. И вот уже ее старший сын Славка, Минькин ровесник, качает на руках братика, а в комнате дым коромыслом - опять гульба, звенят стаканы... И нам по глоточку давали сладенького.

Малый орет, голодный, надрывается, у Клавки молока нет, в доме шаром покати, одна водка. Бабка пьяненькая нажует мякиша черняшки беззубым ртом, выплюнет в марлю, свернет ее дулей и сунет в рот младенцу. Тот затихнет, всосет хлеб, который всему голова, и уснет. Так и не проснулся он однажды, загибло дите, не увидев, как после войны жизнь образовалась.

И помнится сюжет-картина: идет по переулку процессия - вся компания протрезвевшая, но с похмелья, женщины в черных платках, а впереди театрально приосанившись и сделав скорбное лицо, вышагивает отец-удалец упокоившегося младенца с гробиком крохотным на белой повязке из простыни через плечо...

Никого эта смерть не потрясла, не остановила. Мне скажут: не типично. Страна поднималась, рекорды, трудовые подвиги, стахановцы, возрождение из руин, стройки, нивы, герои труда... Да. Конечно. И я слагал высокие слова об этом времени, было дело. Но эти нетипичные моменты истины нашей жизни - как раковые опухоли с метастазами в будущее. Нет ли в них корней наших нынешних бед - и экономических, и духовных? Не только радость победы досталась нам в наследство. Может, и мы творим порой нечто злокачественное, метастизирующее в будущее? Чашу с вином от уст моих отжени, Господи!


ЖУЛИКИ


Зимней ночью наехала на наш переулок воровская банда. На розвальнях, в полушубках, с автоматами ППШ - как разведчики из кино. Только бандиты. Постучали к нам в дверь. Хорошо, она была закрыта на здоровенный крюк с вкрученной в стену кованой петлей. Открывай, мать-перемать... Кто там? Открывай, стрелять будем!

Нас, детей, - на пол. Но любопытство порой сильнее страха. И мы, пуганные "артобстрелом", - к окнам: сквозь занавески и разглядели лошадей, сани, людей в полушубках и при оружии.

Кто-то за телефон: милиция, жулики! С автоматами, грозят перестрелять! Ждите, высылаем наряд.

У Симки ночевал Ефим Абрамович. Он суетился, искал выход. Наконец предложил: берем топоры, поднимаем крышку погреба и открываем дверь. Они входят, а мы их туда валим. Сидите вы уж, Ефим Абрамович, у вас вон руки трясутся. Промахнетесь, они вас первым в погреб и завалят.

А бандиты уже в дом напротив стучат. Дядя Леша закричал в слуховое окошечко в коридоре, забранное металлической сеткой: Анна Васильевна! Не открывайте, жулики! Хресь - удар штыком или кинжалом в сетку...

Анна Васильевна потом рассказывала: а куда было деваться? У нас полон дом ребятишек и окон-то сколько! Полоснули бы очередью... Я открыла. Они ввалились в мою комнату, потом к Ивановским, а там трое ребятишек. Посветили фонарем, поглядели - что у вас брать? Одни тряпки. Потоптались на пороге, о чем-то пошептались да и ушли вон.

Как жулики налетели, так и уехали. Слава тебе, Господи! Отец перекрестился на Иверскую. Когда миновала опасность, начали вспоминать и заново переживать моменты: А Ефим Абрамович с топором! Ха-ха-ха! Поднялся во всем доме истерический смех. Коллективная ржачка. От этого проснулся под столом Женька Бекасов, гостивший у нас. Он уже работал в Моршанске помощником машиниста на паровозе и вот доехал до Москвы родню повидать, столицу поглядеть. Из-за тесноты ему постелили под столом, откуда он вылез в тельняшке, заспанный и взъерошенный со сна: в чем дело? Что случилось? Жулики ломились, да все в погреб попадали, ха-ха-ха! Че ж меня не буданули? Я бы их всех... И он согнул руки и надул мышцы. А молодой, худенький еще. Мы вспомнили Володьку, его артикулы с кочергой и заорали: на Сталингра-а-ад! И повалились со смеху на постели.

А наряд милицейский так и не прибыл. До сих пор едет. Сообщаю это без злорадства, но с горечью.


ВЫСШЕЕ УЛИЧНОЕ


СЫГРАЕМ?


Дома не сиделось. В школе хорошо: тепло, светло, весело, интересно. Продленок не было. Учились в две смены. Но как-то находили место после уроков выпускать стенгазету, репетировать сценки к праздничным утренникам, разучивать песни. В школе и на улице проходили мы свои университеты. Домой прибегали только поесть. Сделать уроки да переночевать. Где собраться? Ни комнат, ни клубов. В зимние вечера, наигравшись в казаков-разбойников с закапыванием в снег, прыганьем с сараев, мы иногда набивались в узкую, как пенал, комнатушку Ивановских и с азартом играли в лото. Для него копились игровые денежки - медяки. После игры, подсчитав выигрыш-проигрыш, забавлялись тем, что кидали монетки в кроватные ножки и слушали, как они звякали при ударе о крепежные стяжные прутки. "Пятак падал, звеня и подпрыгивая". А Юрка или Ленька Ивановские подначивали: ну брось еще, ну брось еще монетку, слабо? Мы понимали и бросали. И однажды они сняли постель, перевернули кровать, вытрясли из ножек горку монет и купили на эти деньги хлеба.

Играли в шахматы; я долго упрашивал отца купить их нам, и однажды, во время затяжной моей болезни, он сжалился и привез из Москвы подарок, новенькую шахматную доску с крючочками, сладко пахнущую лаком. А внутри - заветные фигуры. Играть научились всем переулком и устраивали турниры.

Напала на нас футбольная эпидемия. Самодельная настольная игра, где поле - расчерченная фанера, окантованная штапиками, ворота с клочком марли вместо сетки, игроки - пуговицы от мужского пальто, причем чем тоньше пуговица, тем точнее удар "футболиста", выше его класс; вратарь - фигуристая толстая пуговица от пальто женского, чтобы с выемкой внутри - накрывать мяч - крохотную пуговицу от рубашки. А тренер - среднего размера тонкая пуговица с гладким ребром. Вы не знаете, сколько нужно проявить умения и соблюсти тонкостей, чтобы подобрать "команду" из пуговиц, точно нанести удар по воротам, взять мяч вратарем! Пуговицы носили имена великих футболистов. Непосвященный взрослый ничего не мог понять, если слышал с крыльца "разборки" играющих: отдай моего Башашкина! Давай меняться: я тебе - Гринина, ты мне - Никанорова. Лет через тридцать я увидел подобную игру фабричного производства в "Детском мире" и подивился: наверное, автор- изготовитель, как и я, тосковал по детству.

А сколько споров возникало во время игр, хитрили и жульничали, обманывали и завирали. Я этого не любил, отжуливать было противно и видеть, как отжуливают - неприятно. Бывало, что бросал игру и отказывался продолжать из-за вранья. С души воротило от неправды спорщика.

Главным спорщиком и вруном у нас был Юрка Ивановский по прозвищу Ляма. Одно время все увлекались игрой в лямку, по-Моршански - в жесточку, или чеканку. За неимением кусочка меха вырезали кружки из нескольких слоев тряпок, прорезали почти до центра их ножницами на полоски, чтобы лохматились, в середину клали несколько пятаков или свинцовый кружок, затягивали шпагатом, и вот вам - готовая лямка: набивай по очереди щечкой ноги, кто больше, до тысячи или до пятисот. А кто последний, того мают: он накидывает вам на ногу лямку, а вы отбиваете ее подальше, чтобы не дать ему ее поймать. А как игра начинается заново, проигравший уже набивает первым.

Юрка любил эту, нынче вновь популярную игру и приставал с просьбой сыграть в лямку, за что его и прозвали Лямой. Так вот, он врал классически. Верхняя губа у него была толстая, красная, как насосанная. И всегда влажная. Когда он врал, у него сводило верхнюю губу, и она дергалась при вранье. И я сделал вывод, что такое происходит со всеми врунами, будь то слесарь или профессор, тележурналист, адвокат или президент. А некоторые от вранья носом шмыгать начинают, совсем как Ляма в детстве. Я вижу, когда врут с экрана, и не верю им. Их лица смущаются судорогой остаточной совестливости, что ли, или страха перед враньем, вернее, перед ответственностью за него. Так с детства возникают ориентиры на всю жизнь, с помощью которых мы потом преодолеваем болота и чащи жизни.

Улица и переулок, палисадники и двор в заводских домах, поляна - вот наши детские площадки, полигоны, где мы росли и набирались жизненного опыта. Здесь мы играли в отмерного, на деньги - в расшибалку и пристеночку, в чижика и попа гонялу, штандер и двенадцать палочек, городки, салочки, колдунчики, пряталки. Вот сколько насчитал простых игр, которые развивали силу и ловкость, глазомер и меткость, мускулы и соображаловку. Конечно, футбол, хоккей и волейбол, хотя не было ни площадок, ни сеток. Набегаешься, накричишься, наиграешься и спишь сладко. Это вам не болванчиков гонять по экрану компьютера.

Делясь на футбольные команды, мы "сговаривались": разбивались на пары, придумывали себе прозвища-пароли посмешней и позаковыристей, похулиганистей, подходили к "маткам" - капитанам, составляющим команды, и спрашивали: кого выбираешь, хрен или ж...? Иногда называли такие, что неловко и написать, не для читательского культурного ока.

Мне всегда хотелось попасть в команду Тольки Козлова по прозвищу Гам. А образовалось оно из стихотворения Тютчева, единственного выученного им в школе, которое он любил цитировать и дома, и на улице: "И гам лесной, и шум нагорный - все вторит весело громам!" Так он и остался для нас на всю жизнь Гамом.

Я привязался к Гаму, хотя он был старше меня на год и сильнее, взрослее; мне всегда хотелось быть около него: я с Гамом! Футболист азартный, он носился по полю, покрикивал на нас, раздавал подзатыльники и тычки за плохой пас, неточную игру, обижался, ругался, заикаясь. А если вдруг проигрывали, он переживал так бурно, что плакал и награждал нас оплеухами. Но все равно к нему тянуло, какая-то магическая сила крепкого духа, доброты и надежности исходила от него, что в следующий раз я без колебаний, нарушая свой принцип, шел на обман: заранее шептал свой пароль, чтобы оказаться в его команде. И хотя футболист я был неважнецкий, он не отказывался от меня и орал в атаке: Юрец, пас! Юрец, бей по воротам, по воротам, за...ц! И попробуй я промажь. Но мяч я катал скверно; может быть, ему и не хотелось выбирать меня, может быть, мы из-за меня проигрывали, но он был верен нашей детской дружбе и тяге друг к другу.


МЕЧТА


Мне нравилось бывать у них дома, смотреть, как Толькина мать тетя Нюра Козлова, работавшая в охране химзавода, трудится за ножной швейной машинкой, сострачивая трусы, байковые куртки и штаны на резинке, в том числе и для нас с Женькой. Она обшивала всю округу на один фасон, добывая свой хлеб насущный. Кроме сына у нее росли две дочери: Вера, Зоина ровесница, и востроносенькая Галя, Лидина подружка, по прозвищу Галёна Козлиха. Дед Семен их - высокий, кривоногий, седой и коротко стриженный, работал в Москве на кондитерской фабрике, иногда привозил в алюминиевом бидончике что-то вязкое и вкусное, шоколадное на донышке, ореховый жмых, угощаясь которым, мы накалывались языками на острые кусочки абрикосовых косточек. Обычный зелено-серый подсолнечный жмых нам порой тоже перепадал; грызть его и посасывать - одно удовольствие.

Футбольную страсть мой кореш Гам утолил впоследствии, вдоволь наигравшись в мяч на Тихоокеанском флоте.

Но самое высокое, что дала ему эта улица, окружающий его мир, - это любовь к паровозам. Он знал все их марки и характеристики, он готов был нежно гладить, обнимать и целовать каждую встречную машину, катящуюся по рельсам силой пара.

Жаркий летний день. Душно. Мы бежим босиком по булыжной Пролетарской и кричим машинисту "Щуки", стоящей на крайнем пути: дядь, дай пару! дядь, дай пару! Черномазый машинист, осклабившись белозубой улыбкой, чуть наклоняется, сует руку вниз, дергает за невидимый нам рычаг, и облако стравленного пара вылетает из трубки, достает до кустов акации. Нас окутывают мельчайшие капельки влаги - в жару паровозный пар охлаждается мгновенно, покрывая нас водяным бисером. Ах, прохладно! Дядь, дай еще! Нельзя, давление в котле упадет ниже нормы, объясняет нам Толян.

Он нашел в Москве железнодорожную библиотеку - напротив Театра транспорта, записался в нее, выпросив у матери десять рублей на залог, привез домой альбом с чертежами паровозов, раскладывал его на столе и показывал их мне, водя пальцем по кругам и линиям. Он изучал устройство машины, готовясь к профессии машиниста. Представлял, как поедет на паровозе за границу, фантазировал, лежа рядом со мной в шалашике, построенном в саду под яблоней, обещая и меня научить водить паровоз - это же запросто, вот, гляди... И он чертил пальцем в воздухе какие-то детали управления, объясняя их назначение и устройство...

Он и меня приобщил к библиотеке. Она находилась на правой стороне улицы Казакова, наискосок от театра в доме с башенкой, похожем на путейское строение. Внизу за библиотекой блестели рельсы и вагоны подъездов к Курскому вокзалу от Каланчевки. Внутри книжного храма пахло, как мне казалось, вокзалом, шпалами и книгами одновременно. Высокие стеллажи, старушка на абонементе со строгим взглядом из-под очков: смотри, книги надо возвращать через две недели. Ну, какую тебе подобрать? Я не знаю... Возьми вот эту. Она дала мне "Белого пуделя", потом были "Удивительный заклад", "Слепой музыкант", "Дети подземелья". Я пытался навязать эти книги сыну - нет, в их классе такое не читалось, они балдели от пародии на Штирлица, и на вопрос: ты читал "Белого пуделя"? отвечалось: не-а, я "Белое солнце пустыни" смотрел.

Дисциплинированным читателем я продержался полгода, потом просрочил месяца два. Ехать было стыдно. Отправился, наконец, в августе, сдал книги, наврал, вопреки своим принципам (а, не любишь, когда другие врут, а сам?), наврал, что болел, и неожиданно для себя заявил, что хочу выписаться, далеко ездить, а у нас рядом с домом библиотека есть...

Старушка вернула мне десятку, я зажал ее в кулаке и направился к выходу. На пороге оглянулся, прощаясь с шуршащей тайной тишиной библиотеки, с ее высокими, до потолка, стеллажами, втугую заставленными томами, и хранящимися здесь "знаниями всех тех богатств, которые выработало человечество" и которыми мне и за жизнь не овладеть. Толканул тяжеленную дубовую дверь и оказался на улице. Дверь медленно закрывалась. И так захотелось вернуться, юркнуть в щель. Но она все уменьшалась. Все. Закрылась. Если бы я вернулся, то, может быть, и до сих пор оставался бы читателем той старинной библиотеки, не знаю, цела ли она или нет.

Возле Курского я купил на злополучную десятку здоровенный ломоть арбуза (вот он соблазн, главная причина моей разлуки с библиотекой) и слопал его в электричке, слопал мстительно и с азартом, словно в отместку за эту разлуку. Так я впервые променял пищу духовную на пищу телесную. Бес ли одолел, или глупость, кто ж знает. Грешим и каемся, грешим и каемся, извлекаем уроки...

Да, жизнь, как и улица, подбрасывала нам искушения сплошь и рядом.

Искуситься плохим - это запросто. Порок слаще добродетели по первому, поверхностному восприятию, доступней нестойкой душе. Чтобы вкусить всю сладость добродетели, нужна работа души - долгая и сложная. А тут - нате вам, пожалуйста, радуйтесь и вкушайте, ух, как сладко! Вкусно! Вот говорят: улица виновата, улица привила, улица воспитала, это ребенок с улицы принес - словечко или привычку, новую черту характера, поступок или порок. А откуда оно взялось на улице и что такое улица? Она, как сточная канава, текущая мимо наших домов, мы из них выбрасываем в эту канаву мусор и отбросы, они там накапливаются, сливаются в общий поток. Там оно, дурное бродит, прорастает и плодоносит, а потом, как грязь на подошвах, как зараза, вирус, попадает в наши чистые дома и в души.

Улица - отхожее место семейного мусора, общая помойка, свалка. Мы сами наполняем улицу дурным, а потом в ней, в канаве этой купаются наши дети. Может быть, и я вынес на улицу что-то такое, что приволочет в дом мой внук. И будем удивляться: откуда? Это улица виновата! Нет, это я виноват. Ту свалку надо сообща и расчищать да заваливать. Вот такая диалектика. Улица всемогуща, улица - добро и зло, окунувшись в нее, можно нахлебаться всеобщей дурноты. Но мне улица дала возможность глотнуть и чистого, светлого, доброго. Спасибо ей.

Улица - река с двумя течениями: одно чистое, радостное, другое - мутное, истекающее из гиблых душ. В какое войдешь, тем и омоешься. Выбор есть всегда. Господь удержал меня от шага в мутное.

А Толяна в паровозное училище не приняли, он даже лицом почернел и захворал, а потом поступил в электротехническое ремесленное училище и впоследствии стал классным специалистом по электромонтажу и даже за границей поработал, в Африке.


ЛИЦЕДЕИ


Толянова мечта ездила по рельсам напротив наших домов и зазывно гудела в окна. А моя мечта мигала экраном в огромном зале деревянного кинотеатра в "Гаю". Когда Лида собиралась с подружками в кино на очередной фильм, я пронюхивал про это мгновенно и начинал сперва хныкать и канючить, а потом рыдать и орать, чтобы взяли и меня. Но кому нужен был этот кудрявый довесок. Кинематографическая страсть охватывала меня до дрожи и отчаяния, до спазмов в животе. Иногда удавалось уговорить мать или Зою сводить меня в "Гай"; одного за линию пока не отпускали (взрослые проводили меня без билета под полой пальто).

Чаще всего я все-таки увязывался за Лидой. В зрелые годы ее подружка, одноклассница Галина Елизаветская, с которой свела нас судьба в издательстве "Колос", любила вспоминать, потешаясь надо мной, как Руя бежал за ними и орал: "Хочу в кино!" Став постарше, я уже отправлялся в "Гай" со стайкой дружков, прихватывал с собой и Женьку, понимая, как ему будет горько не пойти вместе со всеми.

А сюжеты просмотренных фильмов мы потом разыгрывали у нас в саду перед террасой, представляя театрализованную инсценировку запомнившегося сюжета, например, киносказки "По щучьему велению".

Замечательная развивающая игра. Режиссером и Емелей была Лида, она умела свистеть по-мальчишески и ей нравились роли иванушек-дурачков и царевичей. Несмеяну исполняла ее подружка Нинка Пышкина, Пышечка. Руя был тайно в нее влюблен, цепенел и обмирал в ее присутствии, мечтая на ней жениться, когда вырастет. Ему была доверена роль генерала, и он перевоплощался, забывал жениховскую робость и этаким молодцом изображал своего героя, скакал на палке с коняжьей головой из папье-маше и размахивал деревянной сабелькой. Соседка Валька Мешалкина представляла поочередно то мать Емели, то царя. Подбирались из обносков костюмы, какие-то шляпки, пальто.

Сценой служила терраса, а потом действо стекало с нее по ступеням крыльца на траву и разворачивались по всему палисаднику. А кто же был зрителем? А никто, мы же сами, весь актерский состав, иногда и соседские ребятишки, наши друзья. С упоением перевоплотившись в киногероев, мы одолевали азы театрального искусства, упиваясь собственной игрой. И чувства, пережитые полвека назад, во мне не истлели, не растопились во времени. Тогда-то, наверное, и родилась мечта стать актером и театра, и кино. Потом была самодеятельность в школе и институте, уроки мастерства у Ролана Быкова, И.И. Соловьева, Сергея Юткевича и Джеммы Фирсовой в студенческом театре МГУ, обучение в его годичной студии, учебный спектакль по пьесе Киршона "Чудесный сплав", в постановке Всеволода Шестакова и гастроли с этим спектаклем по Рязанской области летом 1961 года. И хотя судьба увела меня от мечты, теперь, когда я выхожу на сцену с гитарой и со своими стихами и песнями, я сам себе и сочинитель, и лицедей, и режиссер, и композитор. И аккомпаниатор. И все, чему я научился за годы, все при мне.

А Толька Козлов мечтал о паровозах...


Мечта, мечта, ты с детства негасима,

Как звездочка в кромешной темноте.

И кто достал, а кто проехал мимо,

А кто еще летит к своей мечте.

А Толька Козлов мечтал о паровозах,

Они гудели с детства нам в окно.

А Толька Козлов теперь мужик серьезный,

Электромонтажный начальник он давно.

Ах, как он нам всем головы морочил

И чертежи раскладывал всерьез.

И в шалаше просил я среди ночи:

- Толян, давай еще про паровоз.

А Толька Козлов мечтал о паровозах,

Они гудели с детства нам в окно.

А Толька Козлов теперь мужик серьезный,

Электромонтажный начальник он давно.


А помнишь, как дрожали у откоса

И ветер нас выстуживал до слез.

- Эй, догони, - дразнили нас колеса,

И вихри мчал зеленый паровоз.

А Толька Козлов мечтал о паровозах.

Они гудят, гудят издалека.

Ах, Толька Козлов, ну неужели поздно

Разжечь уголек под котлом паровика?

Ты так мечтал по колее железной

Хоть раз умчаться в дальние края.

Ты пожил в них, и, размышляя трезво,

Мой старый друг, сбылась мечта твоя.

А Толька Козлов давно мужик серьезный,

Мир повидать по жизни довелось.

Но в сердце не молкнет гудок паровозный,

И мчится, мчится зеленый паровоз...


СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО


Нет, не сиделось нам дома и в дом не тянуло, если только набиться в него всей ордой, что мы порой и устраивали, вот тогда будет тепло и весело. А так дома нечего было делать, кроме уроков. Мы - пролетарии улицы. Она в одних рождала мечты, в других пробуждала страстишки. Мы сбивались в стайки, образовывая свой мирок. В нем были цари и холопы, законы и судьи, вожди и рабы, войны и перемирия, раздел территорий, разбой и грабежи, дипломатия и отношения, принуждения и сопротивление, правила и принципы, за нарушение которых полагалась кара, и многим страшно было вырваться из этого мира, если он оказывался жесток, за ним царил вечный холод изгнания и забвения. В общем, все, как в государстве.

Школа, радио, газеты, которых мы еще не читали, книги и театр (читали немногие, театр - редкость), кино, заезжие артисты на школьных праздниках внушали нам, что у нас счастливое детство.

В школе чисто и светло, тепло и завтрак, игры и забавы, увлекательные мероприятия - все, как в счастливом детстве. Мы пыхтели над стенгазетами, разучивали песни и танцы, рисовали, клеили, лепили и были счастливы. Но таких были единицы от общей массы. И мы расходились из школы поздно и несли свое счастье в наши серые тесные холодные и голодные дома с дырявыми простынями и одеялами без пододеяльников, с душным воздухом, с клопами и мышами, с полными помойными ведрами. И миф о счастье разбивался о рифы нашего убогого и угрюмого бытия, устроенного нам войной. Таких было большинство. А если у тебя дома еще и нетрезвые гости с табачным дымом и матом?..

А улица открывала для нас мир. С небом и солнцем, травой и сиренью, яблоками и вишнями, сладким турнепсом в чужом огороде и с вонючим и вязким отстоем в сточной заводской канаве, с тропинкой к школе и в кино, с играми и драками, дружбой и ненавистью, с первой любовью, с песнями под гитару и костром из сухой картофельной ботвы на поляне, с прыжками через огонь и печеной картошкой на угольях...

Теплая осень. Мы идем по переулку с лопатами и ведрами. Куда? "По ко?пушкам!" С огородов убрали урожай, и тут высыпаем на поляну мы, встаем на краю в ряд - места для всех хватит - и перекапываем ее. Вот картофелина блеснула, вот вторая. В ведро! Ой, морковка вывернулась - туда же! С полными ведрами возвращаемся домой, добытчики. Не забава - работа. Все к скудному столу прибавка. Второй урожай сняли. А вы никогда не ходили "по копушкам"?..

Улица - обоюдоострый нож. Одна режущая грань - воровство, другая - пьянство. Кого слегка только задело, кого полоснуло на всю жизнь. Жили мы, как в деревне, зная всех, кто промышлял воровством. Их было не много. Но вокруг них всегда вертелась пацанья мелюзга - восторженные поклонники их подвигов, о которых взрослая шпана любила рассказывать, смакуя детали и подробности. У мальчишек не было отцов, которым бы хотелось подражать, брали пример с верховодящей мелкотой шпаны. Под ее руководством мы опустошали по ночам новогиреевские сады и притаскивали добычу девчонкам в палисадник к Метелкиным, где устраивались стильные танцы под радиолу. Особенно доставалось саду мадам Ковалевской, как ее называли, старой большевички. Так про нее говорили, хотя я тогда предпочел бы для оправдания собственного участия в разбойных яблочных налетах, чтобы она была эсеркой или меньшевичкой, а еще лучше - врагом народа.

В сад забраться - дело нехитрое и уголовкой не считалось, а вот стянуть у государства - это куда опаснее. Но вот, случилось, пошли и на это.

Мы постоянно рыскали по свалкам, добывая цветной металл на утиль. И однажды ночью наша переулочная компания подлезла по сточной канаве под заводской забор и забралась в какое-то недостроенное помещение. Прокравшийся туда днем на разведку Лялькос доложил, что там на каких-то крюках полно незакрепленных медных труб. И вот ползком, гуськом, хоронясь в зарослях иван-чая, мы проникли вслед за Лялькосом к трубам, схватили кто по две, кто по три, а я одну, да длиннющую какую-то хапнул, и вынесли все наружу, не потревожив охрану - тетю Нюру Козлову в проходной. Свою воровскую добычу затолкал под наше узкое широкое крыльцо. Утром (я почти не спал от страха и возбуждения - вдруг засекут) выволок добычу наружу. Это оказалась двухметровая дюралюминиевая труба. Что с ней делать? Не тащить же в утиль по улице на плече. Поймают. Надо согнуть! Но где мне, хиляку, силы для этого найти? Положил ее одним концом на крыльцо и прыгнул на середину. Труба чуть прогнулась. Но не более того.

По переулку прошел какой-то длинный дяденька и глянул в мою сторону. Я обмер, бросил трубу (она предательски звякнула) и метнулся за дом. Тоже мне прикрытие, в страхе думал я, сидя на завалинке. Сердце колотило через старые штаны об завалинку так, что я подпрыгивал. Сарай! Там спасение! Я нырнул в сарай, прихлопнул щелястую дверь и накинул крючок. Ага, так тебя тут и не разыщут. Сидел на куче брикета, ждал чужих шагов и разоблачения. Я и не знал тогда, что нельзя никуда спрятаться от содеянного, если ты его осознал. Было страшно и стыдно, отчего больше, не могу и сказать. То ли от боязни наказания, то ли от совести. Наверное, все-таки от первого. Но это отбило охоту покушаться на чужое на всю жизнь. Спасибо, Господи!

С трубой я так и не справился и кому-то ее отдал. А медные трубы мы погнули, половинки набили песком для тяжести, заклепали концы, отвезли на тележке на станцию в палатку вторсырья и сбыли старенькому еврею, подслеповатому утильщику, покидав ему на весы - мы поможем! - нашу добычу. Юных махинаторов он так и не разоблачил. Прости нас, старичок в кругленьких очечках.

Где и у кого мы научились мошенничать? - иронически спрашиваю сейчас самого себя.

Подворовывали все. Кто-то этим гордился и хвастал, выпячивая свою цыплячью грудку. У кого-то дальше дело не пошло, хватило ума тормознуть. Но для многих, увы, это была только начальная школа.

К тому же еще и голуби. Я не утверждаю, что все голубятники - уголовники, но с этой птицей связано столько криминального, что меня никогда не тянуло в голубятники. А пацаны балдели, если им доверяли поносить голубя за пазухой, попоить его водой изо рта и подкинуть белую птицу, когда в небе вдруг появлялся чужой.

Цыпа, чужой! Тряхай! Тряхай! Цыпа тряхал, его стая, стуча крыльями, взметалась над березами, а огольцы, задрав головы в небо, авторитетно комментировали: Монах... Сам ты монах в драных штанах - плекий! Сам ты, плекий, это крестовый! Не-а, почтарь... Стоят, врут, глазом не моргнут. Каждый хочет доказать, что в мастях разбирается не хуже Цыпы. С ним ездили на птичий рынок, кидали на ходу из дверей электрички своих прирученных голубей где-нибудь за Чухлинкой для проверки: придет к себе или нет. Привезут с рынка новых, обгоняют их, иногда куда-то отправляются по ночам на промысел. И когда у Цыпы появлялись новые крылатые - не с рынка и не с неба чужие, я догадывался, откуда - по их секретным рожам и тайным перешептываниям.


ЖАЖДА КОЛЛЕКТИВИЗМА


Мы были дружны, но порой вспыхивали споры, разборки по пустякам, и когда слов не хватало, чтобы выяснить отношения, противникам предлагали "стыкнуться". Стыкаться, стыкаться! - радостно вопили огольцы, - до первой кровянки! И тащили спорящих на поляну или на ближние огороды.

Никакого вооружения, только голыми кулаками. И мне довелось однажды стыкнуться с Борькой Печкуровым; по поводу чего, уже и не помню, но до сих пор не ловко. Он пошел на меня, зажмурившись и часто-часто тыкая вперед кулаками. От волнения меня колотила трясучка и я никак не мог пробиться к Борькиной физиономии через его кулаки, но все-таки ткнул его раз в нос. Появилась кровь, все заорали - кровянка! Борька открыл глаза, мазанул ладонью по лицу, глянул на нее, увидел "кровянку" и заплакал... Честные бои, не то что нынешние.

Как молодые воробьи, мы сбивались в стайки и нуждались, нет, просто страдали без руководства. Особенно летом. Мы знали, что есть пионерские лагеря, а некоторые дети исключительных родителей в нашей школе побывали в Артеке. О пионерских лагерях рассказывали много заманчивого. Но из нас только Валерка Дубковский был там разок, бабушка его расстаралась. Мы завидовали. Не знаю, почему отец ни разу не подал заявление на путевку в Большом театре. Может быть, стеснялся бедности наших одежд, а справлять обмундировку для такой поездки - в копеечку станет. Потому либо в Моршанск, либо все каникулы - бегай в одних трусах с утра до вечера, загорай и закаляйся, какие расходы.

И вот Зоя Кутинцева, старшая Минькина сестра, предложила нам организовать отряд, как в лагере. Нет, лучше, как в кино "Тимур и его команда". Ура! Все согласились сразу.

Как только в конце мая кончались занятия в школе, мы сбрасывали наши серые одежды и оставались в черных трусах до конца лета. Эта привычка въелась в меня настолько, что однажды подвела до конфуза. Живя уже в Москве, летним днем после окончания девятого класса - юноша как-никак, отправился в метро в одних брюках. Голый по пояс, спустился на "Кировской" по эскалатору на платформу, вошел в вагон, и только когда оказался окруженным одетыми пассажирами, вдруг ощутил всю нелепость и глупость своей обнаженности. Меня словно прилюдно раздели догола. Я смутился, мне казалось, что на меня смотрит весь вагон. Выскочил из него на "Дзержинке", бегом по эскалатору наверх и помчался к своему Девяткину переулку через Кривоколенный и Армянский. А ехал-то! Грудь выпячивал и живот втягивал, юноша кудрявый, Руя бестолковый...

С Зоей Кутинцевой было занятно. Мы ходили в "походы" на графский пруд в Кусково с харчами, добытыми дома, брали с собой всех младших братьев и сестер - табором располагались на прихваченных одеялах. Купались и загорали, пили ситро и закусывали, как взрослые. Любимая еда - сырок соевый в томате. Чтобы купить эту прелесть, ковырялись на свалке, добывая утиль. А вечером собирались на заводском дворе, слушая сказки в исполнении Зои, она читала нам книги вслух на ступеньках подъезда их дома, вела с нами воспитательные беседы, намечали планы на следующий день. А однажды она повела нас на Перово поле к трамвайному кругу. Там мы сели на второй номер и доехали до центра Москвы, до площади Дзержинского, а оттуда на 5-м троллейбусе в зоопарк! Необыкновенно интересное мероприятие. По одиночке никто бы из нас не попал, а всем отрядом - пожалуйста. Здорово, у нас отряд!

Но однажды у Кутинихи пропал паспорт. И она обвинила в этом Клавдию Николаевну. Клавдия Николаевна смутилась и покраснела. Ага! значит, это ты! И Минька мне на улице прокричал при всех: твоя мать паспортистка, паспортистка, паспортистка! Мы сцепились, а потом дело дошло до дуэли на камнях. Прицельно я попадал в лампочку фонаря, в воробьев, в изолятор на столбе, а уж Миньке-то в коленку - запросто. Он заныл, заорал, заматерился, пошла из раны кровь. В испуге и жалости я бросился к другу, проклиная свои меткость и злость. Он отверг все излияния вины и дружбы и, плача, ухромал домой. И как-то наша отрядная жизнь пошла на рассыпку. Я перестал ходить на сборы, крутился возле заводского двора, но к террасе Кутинцевых не приближался. Чего уж там. Мишка с Юркой подрались, и отряд рассыпался. Мишка с Борькой подрались, и страна развалилась...

И к винцу нас улица приучила. Дома по праздникам запросто давали лизнуть где кагорчика, где портвешку. А по большим торжествам, на майские или ноябрьские да на Пасху денежкой одаривали на мороженое и сладости.

Ах, мороженое! Прикатит в жаркий день дядька к нам в переулок со станции голубую тележку. А в ней во льду - бачок с прохладной массой. За 25 копеек - маленький кружок, за 50 - большой. Ну мам, ну дай на мороженое, скорей, а то уйдет! Стоишь замерев, монеты в кулачке взмокли, смотришь, как дядька вставляет в прибор вафлю, черпает ложкой и накладывает мороженое, сверху еще один кружочек вафельный и нажимает на шток, выдавливая заветное прохладное сладкое колесико тебе в руки. Крутишь его вокруг языка и слизываешь, слизываешь, захлебываясь, сладкий шершавый холод, зажатый между вафлями, под конец умнешь и хрустящие кружочки.

В ноябрьские - все на демонстрацию; от школы до трибуны в центре Перова, на которой нас приветствовала вся местная власть - пешком! Ура! Ура! Однажды Юре Чичёву в награду за отличную учебу и общественную деятельность доверили нести большой портрет Карла Маркса. Почетное дело! Мальчик-пятиклассник стоял в колонне, держался за толстое древко и гордо поглядывал на всяких троечников. А потом колона тронулась. И "...ветер нам дует в лицо" запели ученики под руководством классного руководителя. Ветер действительно так напирал на портрет, что бедному Руе едва хватало сил удержать древко в руках. Вот намаялся отличник! К середине пути он пожалел, что не ходит в двоечниках. Их в наказание за плохую учебу вообще на демонстрацию не брали.

После демонстрации переулочная компания отправилась к Новогиреевской платформе. Состоялась складчина, но купили не мороженого и не конфет, а две бутылки портвейна и несколько горячих кружков вареной колбасы из козлятины. Оттуда - к нам на мансарду. Там, в оклеенных керенками фанерных стенах и состоялся первый в жизни междусобойчик, праздничный банкет огольцов.

Пил вино мальчишка, страшно ненавидящий пьянство и пьяных, как и все, что с ним было связано. Я кричу в прошлое: ребята, остановитесь, что вы делаете! Чашу с вином от уст детей отжени, Господи! Почему так? Почему же и друг мой Минька припас ко дню своего рождения восемь четвертинок водки (!) и мы отмечали его всей толпой зимой у Кутинцевых в сарае? И в 30 лет пришел Минька с работы домой хмельной в хлам, упал поперек кровати, как был в пальто, и не проснулся...


ТЕАТР!


В школе объявили: принести деньги на билеты в Детский театр. Это не дорого, но десятку выпросить дома по силам не каждому. Но вот деньги сданы, день культпохода назначен. Собираемся у школы, и Вера Георгиевна с мамами-активистками, членами родительского комитета ведут нас к нефтебазе на Перово поле, на конечную остановку трамвая N2. На нем доберемся знакомой уже дорогой до площади Дзержинского (трамвай делал круг у края площади перед Политехническим музеем) и оттуда пешком вниз до ЦДТ.

А какая была проведена подготовительная работа! Все свалки вскипали, взрытые проволочными крючками. Если из заводских ворот выезжала машина с мусором и отходами, мы кидались к свежей куче и вмиг растерзывали ее в поисках медных, латунных, свинцовых и алюминиевых деталей, обрезков бронзы, проволочек, стружки - всего, что можно сдать в утиль. В театр надо было взять не менее десятки на буфет. В нем - заветное, это все знали точно.

Сидя в зале, следя за разворачивающимся на сцене действием, я забывал о буфете и обо всем - сюжет пьесы меня поглощал полностью. Декорации, актеры, представлявшие добрых и злых героев, - все вызывало восторг, замирание, негодование и слезы - мир театра, неповторимая сказка для детской души. Помню, как же я плакал, сопереживая страданиям седой, в рубищах женщины с черными провалами глаз, не подозревая, что это театральный костюм, парик и грим. Бедняжку приковали бутафорскими цепями к декорациям подземелья, куда она попала в поисках детей, похищенных злым колдуном или ещё кем-то плохим. Слёзы лились. Мы потели и ёрзали в креслах, ожидая развязки.

А потом закрывался занавес, вспыхивал свет, и мы летели, катясь, как по льду, валенками по вощеному паркету, в буфет, в очередь! И вот они, долгожданные рублевые булочки с кремом! Мечта, добытая трудами на свалках. И надо было заранее выяснить, сколько антрактов в спектакле, и вычислить, с учетом принесенной суммы, сколько булочек можно слопать в каждом перерыве.

В Большом театре начали восстанавливать и обновлять старые постановки, готовить новые спектакли, и отец приносил билеты - их в хоре разыгрывали по группам голосов: тенорам - столько-то, басам - столько-то. На генеральные репетиции, "для пап и мам", ходили сестры, но иногда брали и меня. А случалось, что отправлялись в Большой мы с Толькой Козловым. Я прослушал классику: "Садко" (во море-то колышется, как настоящее!, хотя настоящего никогда не видел), "Евгения Онегина", "Руслана и Людмилу" (как же Карла летает с Русланом над сценой?), "Хованщину" (сцена пожара в скиту меня потрясла техническим решением - взаправдашний огонь!) - знатный репертуар, посмотрел балеты "Спящая красавица" (мам, мам, лес вдруг начинает расти и всех закрывает!), "Лебединое озеро".

Когда я привез Тольку в Большой, билеты у нас были на разные места. Себе, конечно, я выбрал партер, а друга отправил на последний ярус. Оттуда я, даже стоя у барьера, не видел сцены из-за малого роста. А в партере... смотрю, передо мной возникает огромная спина дирижера Голованова, видны только краешки сцены слева и справа. А он еще шевелится, потому что дирижирует, поворачивается к оркестру то одним плечом, то другим, и бедный Руя только слушал, но ничего не разглядел, что там делалось на сцене. В антракте примчался Толька: я сверху высмотрел два пустых места в седьмом ряду, пошли! Но сначала мы протырились в буфет за булочками и сидели второй акт в седьмом ряду, давясь выпечкой. Но и там по малости роста мы ничего почти не видели, пришлось к финалу перебраться на галерку. Я боюсь высоты, смотрю в провал зала стоя, облокотясь локтями на бархатный бордюр яруса, и мне страшно, и тянет туда, в эту черную яму. Огромная люстра парит над партером. Я представил себе, как она вдруг обрывается и падает, и в кишках у меня тоненько заныло. До сих пор меня посещают жуткие сны: я на качелях падаю к этой люстре и никак не могу вернуться и обрести опору. А снизу летят навстречу блики света и звуки оркестра, я кричу и просыпаюсь в поту и страхе, с бешено колотящимся сердцем.

Довелось побывать и на генеральных репетициях новых советских опер. "Великая дружба" запомнилась декорацией гидростанции: водосброс плотины имитировался вращением на валах шелковых голубых полотен. Одно полотно сбилось, собралось в жгут, и "вода" свилась в ручеек, обнажив механизм привода. "Великая дружба" - зрелище грандиозное, музыка громкая, слов, как всегда в опере, я разобрать не мог: что это там поют ряженые и крашеные дядьки и тетки. Оперу, как известно, партия осудила, не за валы, конечно, но до сих пор трудно понять, за что можно ругать композитора? Какую политику по силам зашифровать в звуковые сочетания и обнаружить ее в них? Надо быть большим талантом в музыке, чтобы в организованном потоке звуков услышать вражеские интонации. Политика - в словах и делах, и нынче мы прекрасно ощущаем и понимаем это.

Слушал и оперу по роману Михаила Бубеннова "Белая береза". Что хорошо - четко разглядел отца: он прохаживался вместе со всеми по сцене намеченным постановщиком путем, был без приклеенных усов и бороды, я даже его родинки разглядел на лице, в просторной крестьянской рубахе и полосатых брюках, заправленных в мягкие сапоги, останавливался в нужных местах и пел вместе со всеми по команде дирижера, родной и понятный.

Когда ставили оперу про бронепоезд 14-69, отец вдруг стал приносить домой ноты и разучивал партию хора дома, чего раньше никогда не случалось. Объяснял он это сложностью музыкальных трудов современных сочинителей опер. "Чу, застучали по рельсам колеса, - начинал Иван Павлович речитативом, сплевывал на пол, нехорошо при этом выражался по поводу мелодии и продолжал. - Парень спустился с крутого откоса", тьфу, лоп их перелоп, так и разэтак, "Речка, лесочек, поля...", тьфу, лоп-перелоп, так их и разэтак, "... спрячь его матерь земля"... и т.д. Вот так рядовой артист хора воспринимал новаторское оперное искусство.

Так и не научился я понимать, о чем поют оперные герои, то есть артисты, разбирать содержание слов; слаба драматическая школа оперных актеров, они казались мне чересчур замазанными гримом, я стеснялся их неестественных жестов и поз, и мне было стыдно, как представляют взрослые люди, что они не разговаривают, а поют. К оперному искусству я душой не прикипел, но драматический театр в ней занимал главное место. Ребенком я тонко чувствовал фальшь сценического поведения, я смущаюсь и переживаю за актеров до сих пор, находясь в зрительном зале. Что поделаешь, такова натура. Потому и не особенно тянет меня в оперу, хотя мимо Большого театра, его знаменитого 21-го подъезда, возле которого частенько приходилось ждать отца и наблюдать суету и возню лемешисток - поклонниц Лемешева С.Я., всегда прохожу с трепетом. Все-таки тогда, наверное, и родилась во мне любовь к театру, к профессии артиста, неутоленная до сих пор.


КАДРЫ ПАМЯТИ


А жизнь продолжалась, куда деваться. Участки наши постепенно обросли новыми заборами, явив миру свой первозданный довоенный вид. Весной цвели акации, яблони и вишни, бушевала сирень; вдовы вздыхали и роняли слезы, перелатывая в очередной раз платьица и штаны подрастающим детям. И как стоп-кадры в кино, память дискретно фиксирует миги нашей скоротечной послевоенной жизни, которые послужили опорами моих духовных нравственных основ или характера, может быть, взглядов на жизнь, не знаю, как сформулировать.


"ИЗ ЛЕСУ, ВЕСТИМО..."


Вот тетя Лена Ивановская и Анна Васильевна Хлебникова отправились в лес за дровами в Горенки на электричке. Вижу, как, возвращаясь, соседки волокут сушняк - здоровенные оковалки веток, и они оставляют на земле зигзаги линий-следов, как самописцы, чертящие диаграмму бедности людской. А за плечами у соседок на спинах в рваных тряпках огромные связки хвороста. Сколько же еще раз им придется возвращаться в лес за топливом на зиму? Где им добыть денег, чтобы оплатить дрова или торф-брикет и привезти их с ближайшего, возле станции, склада? Я во все глаза смотрю, впитываю сердцем эту картину, укладываю ее в запасник памяти навечно и встречаюсь взглядом с Анной Васильевной. Наверное, у меня на лице все было написано, она поняла, и лицо ее исказила гримаса горечи пополам с виноватой улыбкой: да, мол, вот такие мы, смотри, мальчик, и запоминай. Я запомнил, дорогая тетя Нюра, запомнил.


ПЕСНИ ВОЙНЫ


У нас гости: два молодых офицера, Зоины ухажеры, выпивают не жадно и поют под гитару:


Не был я в Чернигове, не был я в Саратове,

И в Москве я тоже не бывал.

Жил в деревне Каменка, вел комбайн я по полю,

На Сталинградском фронте воевал...


И мне хочется, чтобы у сестер были такие же статные и красивые мужья-военные. И тогда бы мы всегда пели вместе:


Родина чудесная, вся полна невестами,

Я люблю тебя только одну.

С черными ресницами, с косами и песнями

Ты одна мне снилась всю войну.


А я вспоминаю Моршанск и двух тетидуниных постояльцев-артиллеристов Виктора и Сергея, молодых красавцев-офицеров. Во дворе стояли их кони, они седлали их, выводили на улицу, впрыгивали в седла и мчались, мчались, уменьшаясь, до конца улицы, а потом там круто осаживали коней и - марш, марш - назад, на нас и мгновенно останавливались рядом с нами, так что кони приседали на задние ноги и вздыбливались. А потом Виктор сажал меня к себе в седло и катал, и Лиду тоже. А Зоя стеснялась, барышня уже. А после с фронта пришло письмо от Сергея, и я запомнил прочитанную вслух фразу на кухне при свете керосиновой лампы: "Виктор оказался трусом..."


Как пойду по улице, ты мне улыбаешься,

Радость нашей встречи не тая.

Не найду в Чернигове, отыщу в Саратове,

Отзовись ты, ласточка моя!


Кто сочинял такие песни, откуда и как прилетали они к нам, то мне неведомо. Я никогда не слышал их больше, но спасибо им.


РЕФОРМА


Снижение цен ждали как манны небесной. И разговоры: реформа, реформа. Пап, что такое реформа? Денежки новые. Поменяют. Старых у жуликов накопилось много. А нам-то что... От получки до получки...

У Дуни в Моршанске трагедия: пропадают деньги. Много менять боится. Откуда столько? спросят, а-а-а... Как объяснить? А пусть всем раздаст по чуть-чуть, обменяют и отдадут. Вот то-то и оно. Боится, что не вернут. Прятала, прятала, да сгорели в дымоходе. А нам прятать нечего. А она жулик? Дуня-то, тетка твоя? Скопидомок! Копит, копит, а для кого? Для Лидки! Разве что...

Пойди, сынок, постригись, вот тебе тридцать рублей. В руках у меня хрустит бумажка. А постричься стоит три рубля. Это до реформы. А теперь старые деньги подешевели. Тридцать рублей на новый трояк меняют. Постричься стоит три рубля, а старых возьмут тридцать. Ох, какие хитрые. А почему? Так надо. Реформа.

Карточки отменили, можно все покупать без них, только деньги давай. А где их взять? А все воруют! - сидим дома за столом, обсуждаем эту тему. Все тянут потихоньку. Нет, не все, папа наш не ворует. А задницу ты чем вытираешь, когда с горшка встаешь? Лигнином. А он откуда? Из театра, отец приносит. Так-то! Весь народ с работы несет в дом, тащит; так всегда было, даже при крепостном праве у барина тянули. Боялись, страху полные штаны, а воровали. А можно, чтобы никто не воровал? Если никто воровать не будет, тогда наступит коммунизм. Тогда и денег никаких не понадобится. Как это? А просто. Идешь в магазин и берешь что нужно, только не хапай много. Ага, а в магазине пусто, взять нечего. Это сейчас нечего, а тогда все будет. А откуда? Откуда-откуда...откуда я знаю. Иди спать...

В момент реформы появились папиросы "Бокс". Их название сразу расшифровали: "Будет опять карточная система". И наоборот: "Система карточная опять будет".

От реформы до реформы выполняем по три нормы!

А ведь дожил-таки до талонов на табак и вино, до визиток Гавриила Попова...


ЛЕНИН ШИШЕК НЕ НОСИЛ!


Тетя Сима обменяла свою шестиметровку на дом с приплатой и распрощалась с нами. У нас появилась новая соседка, молодая, похожая на Любовь Орлову красавица Елена Михайловна с двумя детишками Сережкой и Катюшкой; ее репрессированный муж отбывал ссылку в Казахстане.

Вернулся после небольшой отсидки Витька Антонов - Цыпа, заявился к нам во всей своей шпанской красоте навестить Зою, ровесницу свою; вот еще ухажер нашелся: брюки с напуском по моде тех лет забраны в носки, штиблеты на тонкой подошве, ворот белой тенниски выпущен на пиджак, на голове - кепка-шестиклинка, верх ее пришит к короткому козырьку, тряпичная пуговка с макушки оторвана - тоже мода, которой мы, пацаны, подчинялись. Если кто появлялся в новой кепке с пуговкой, убор тут же срывали с головы и с криком: Ленин шишек не носил! - отчленяли, иногда с "мясом", пуговку от кепки, да еще бросали ее наземь - обновить! Один столичный мальчик приехал в гости к соседям в дом, стоящий за нашим, и явился на улицу с бутербродом и в новой светлой кепчонке. Вмиг бутерброд вырвали из рук, разодрали на части и сожрали, а кепка с оторванной шишечкой взмыла вверх и упала в грязь. Так и вижу карие глаза гостя, полные изумления и слез.

Цыпа сидит на диване, фикстулит фиксой, курит папиросу и сипло похохатывает, отвечая на вопросы. Витька, скажи, а Симку вы обчистили? - спрашивает мама и краснеет от смущения. Ага! И Цыпа хохотнул: мы, конечно. А вы дрыхали и ни хрена не почуяли.

Я трухал, вдруг дядя Ваня проснется, у него кулаки пудовые. Отца шпана побаивалась, уважала и не трогала. Вона как... А куда ж вещи-то девали, что их милиция найти не смогла? На линию отцу в будку отволокли. А уж потом, когда все утихло, сбагрили, куда надо...

Вот так раскрылась тайна ограбления Серафимы Гирш. Цыпа рассказывал и смеялся, а я глядел на живого жулика разинув рот и не мог понять, как же он так, без зазрения совести выкладывает все и не горит от стыда?


ИНСПЕКЦИЯ


Сколько же мне подобных уроков подарила жизнь! Обостренное с детства чувство справедливости и правды, лжи и фальши, способность подмечать их в людях, в товарищах приводили к конфликтам, в том числе и с самим собой. Если замечаешь в ком-то ложь, не лги сам! Это труднее всего. Одинаково не приемлю фальшь в речах политика и телеведущего, начальника и коллеги, арапника на митинге или в очереди, академика или первоклашки. Что поделаешь, меня с детства готовили к встрече с фальшью в облике праведника. Готовили в школе, сами не догадываясь.

В каком большом педагогическом уме гороно или наробраза родился тест на проверку воспитанности учеников? Вера Георгиевна оставила нас после уроков и таинственно сообщила, что нас посетит ИН-СПЕК-ТОР из ГОРОНО! Мы должны быть готовы не ударить лицом в грязь и показать себя с самых лучших сторон образования и воспитания.

И Вера Георгиевна изобразила, как инспектор войдет, и репетировала с нами вставание, выходя за дверь и появляясь в классе, и где она, инспектор, будет стоять, и как она возьмет в руку ручку и как бы случайно ее уронит, и Вера Георгиевна роняла ручку на пол и дрессировала нас кидаться за ней пулей, поднимать и возвращать ее инспектору. Потом таким же манером ронялся носовой платок и т.д.

И вот этот день настал. В класс вошла женщина в черном костюме и белой блузке, с прической революционерок из кино, крашеная, как я теперь понимаю, с плоским невыразительным, "никаким" и злым лицом надзирательницы концлагеря (тоже образ из кино). Она громко хлопнула дверью, и мы моментально встали. Она поздоровалась с нами, и класс четко ответил: здравствуйте, товарищ инспектор! Из щели ее рта понеслись призывные слова о долге учеников перед родиной, о партии, любимом вожде. Ну надо же быть такой набитой дурой, чтобы на словах о Сталине ронять ручку. Грохот парт, топот ног и ручка перед ее глазами. Она продолжала говорить, а слова звучали механически, фальшиво. Вот она полезла в рукав пиджака за платком. Мы напряглись в изготовке. И не успел он коснуться пола, как Витька Соловьев поймал его на лету и вручил слегка опешившей от такой прыти инспекторше. Она говорила еще что-то долго, но я ее не слушал. "Врешь, врешь, врешь", - стучала кровь в висках, хотя что она могла мне врать про вождя? Она потом бывала у нас еще несколько раз, пока мы переходили из класса в класс начальной школы, и все с тем же набором педагогических хохм. Дура, хоть бы что-нибудь поменяла в своем арсенале. Нет, все те же костюм и блузка, ручка и платок, все те же слова. Вот где надо искать корни будущего неверия в партийные лозунги, корни диссидентства и развала страны.


НЕ КАЧАЙ ПРАВА


Этой заповеди меня научила улица. Зима. Мы играем, носимся по пешеходной части Пролетарской улицы неподалеку от заводской проходной. Справа - участок дома номер 201, слева - незамерзающая сточная канава химзавода. Из заводских ворот выезжает лошадь с санями. Возчик, изрядно нетрезвый, спьяну направил лошадь на тротуар, чего никогда не бывало. Мы заорали, замахали клюшками. Лошадь шарахнулась в сторону и залезла в канаву по брюхо, возчик чуть не вывалился из саней в вонючку. Растудыт вашу так! Вытянул кобылу под уздцы и заорал на нас, что мы мешаем движению и нарушаем. Тут я выступил как правозащитник вперед и заявил, что ездить надо по проезжей части и желательно трезвым. Ах ты так?! - заорал возчик, сорвал с меня ушанку, кинул ее под себя и стеганул лошадь вожжой: но, пошла, твою... Я бежал рядом с санями и требовал вернуть мне имущество: отдай шапку! Никакой реакции. Я в милицию заявлю! Ах ты вот как? - удивился возчик, - вон ты какой, шибко грамотный. Садись, поехали в милицию. И сяду, и сяду! И поеду! Я сел, и он привез меня в отделение и сдал дежурному.

Возчика там приняли как своего, чуть не расцеловали, а пацана без шапки - как врага народа. Давясь слезами, я рассказал все по правде, уверенный, что сейчас она восторжествует и я победителем отправлюсь с шапкой домой, а дворника запрут в камеру. Но ничего похожего не случилось. Меня пугали, доставали пистолет, дважды всовывался дворник с топором и приказывал казнить меня, отрубить ему, сукиному сыну, башку, фулюгану. Сцена воспитания была разыграна замечательно, я рыдал и невпопад отвечал на вопросы. Когда спросили про отца, я гордо назвал место его работы, надеясь в душе, что запугаю их ответом. Но не подействовало, а может, и сработало, потому что допрос прекратился. Меня отпустили. Пригрозив, что в следующий раз оформят мне привод и испортят биографию, вернули ушанку и выставили на улицу. Пока шел до дома, слезы высохли, и в переулок я завернул с лицом победителя, но, увы, все уже разошлись по домам, и свидетелей торжественного явления триумфатора не оказалось. А вот подзатыльник от Лиды правдолюб Руя схлопотал.


МАЖЬТЕ ГУЩЕ БЛИЖНЕМУ СВОЕМУ


Крайний участок по Пролетарской улице, прилегающей к заводскому забору, принадлежал Аносовым. Когда-то эта фамилия владела всем двухэтажным с теплым верхом особняком, построенным в глубине участка.

После революции Аносовы остались в двух комнатах с терраской на первом этаже. Дядя Женя Аносов, московский инженер по прозвищу Бу-бу, был знаменит тем, что выходил в свободное время на свои грядки в трусах, в носках на подтяжках под коленками и тяпал картофельные рядки, сверкая лысиной и очками, а если замечал непорядок по вине соседских ребятишек, ругался, гундося неразборчиво: бу-бу-бу... за что и получил такую кликуху. Их старшая дочь стала актрисой, а младшая, на год меня моложе, иногда привлекалась для игр в нашу компанию. Но была хила и болезненна, капризна и плаксива и уж больно опасалась за свои платьица, в избытке шитые интеллигентной мамой для своей любимицы.

Наверху обитала то ли мордовская, то ли татарская семья, без хозяина-отца, сложившего голову на войне. Мать держала козу и часто кричала в форточку старшему сыну: Симка, поди найди кози! Мы его так и дразнили этой знаменитой фразой, коренастого чернобрового парня Симку. А еще на втором этаже обитала семья Привиных, также без хозяина. С его ролью управлялся старший сын Митька Привин, ровесник Лиды. Он отладил старый велосипед и приводил нас в восхищение и зависть виртуозной ездой: прыгал через канавы, съезжал из комнаты со второго этажа во двор по крутой лестнице, гонял без ручек в магазин и обратно, держа в руках полные авоськи, катал нас, по восемь человек за раз усаживая на велосипед, - одним словом, ас.

Он был настойчивым, упрямым и независимым, шпане не подчинялся и не заискивал перед ней, за что его и поколачивали - за независимость, а не за национальность. Для нас, пацанов, национального вопроса не существовало, кроме немецкого.

Так вот, к Аносовой приехала сестра из голодной деревни и оставила у них до весны среднего сына Шурку Гусева. А к лету собирались перебраться под Москву всей семьей на постоянное жительство.

Мой новый приятель, как и все мы, стриженный под нулёвку, лопоухий Шурка Гусев прилип ко мне, привязался, приходил к нам поиграть и делать уроки - это в нашей-то тесноте. А у нас есть сепаратор! - сообщал он загадочно и пытался объяснить, что это за агрегат такой и как в него заливают молоко, а из него вытекают сливки. А из сливок потом сбивают масло в маслобойке. И Шурка чмокал и закатывал глаза, вспоминая масло.

Утром, напившись кофейного напитка с молоком, я отправлялся в школу, заходя за Шуркой к Аносовым. Стучался, входил и ждал у двери, наблюдая, как тетя Нина кормит дочь и племянника. Кофе с молоком, как и у нас, - из чайника, дочке в стакан - три куска сахара, Шурке - один. Дочке белый хлеб намазывает густо-густо, взглянет на меня: кофе будешь? Не-а, я уже попил, Шурка, давай быстрей, опаздываем! Шурке намазывался черный кусочек хлеба так жиденько, что сквозь масло видны поры черняшки. Мазала тетя Нина быстро и ловко, я не мог уловить, как она успевала затормозить на масле, как умудрялась, не снижая темпа, накладывать его по-разному дочери и племяннику. Ах, тетя Нина, и невдомек вам было, что я все вижу и на ус мотаю...

О своем открытии я поведал домашним. Мама вздохнула только и почему-то назвала тетю Нину Аносову несчастной бедняжкой. Она не бедная, она жадная! И тут Лида дала мне затрещину и добавила, что я в каждой бочке затычка и чтобы перестал шастать к Аносовым по утрам.

Не вступая в дискуссию с Академией педагогических наук, вскользь замечу, что своевременно и к месту полученная в детстве затрещина обладает неоценимым воспитательным эффектом, не сравнимым с чтением классиков всемирной литературы.


ДРУГУ - КАК СЕБЕ


Весной прибыло из деревни великое семейство Гусевых, они соорудили пристройку к аносовскому дому и поселились в ней. Иван Гусев записался в нашу семилетку, попал в мой класс и как эстафету принял мою дружбу с Шуркой. Мы стали с ним такими неразлучными, что задание по физике -построить электромоторчики - решили выполнить сообща. И договорились, что сначала - мне. Работа закипела. Ванька ловко резал жестяные заготовки из консервной банки, распрямлял их молотком, я размечал, он кроил, вырезал, загибал края и плющил детали ротора и статора, обматывая их медной проволокой, доверив мне тонкую работу по изготовлению контактов якоря из кусочков жести и изоленты. Я умолил отца купить в Москве плоскую батарейку, и вот она присоединена к моторчику.

Чудо! Он заработал, зажужжал, подрагивая на деревянной дощечке. Есть изделие! Есть досрочный пуск!

Наутро моторчик был доставлен на урок физики и продемонстрирован Михаил Родионовичу, директору, который вел у нас этот предмет. В дневнике у меня красовалась пятерка.

Теперь давай делать мой моторчик, предложил Иван. Давай, согласился я не очень живо, только завтра, после школы. Как же мне не хотелось клепать второй движок! Я всячески отлынивал. Иван даже заплакал. Я работал нехотя, спустя рукава, не совпадали размеры. В итоге моторчик вышел крупнее первого, аляповатый, неизящный. Не то что мой, образцовый! Во какой получился! - фальшиво-радостным голосом сказал я Ивану. Повышенной мощности! Подключили батарейку. Якорь задрожал и начал медленно вращаться, постепенно ускоряясь. Опорная дощечка дрожала и перемещалась по столу. Как трахтор, сказал Иван. Но взял его домой. И тоже все-таки получил пятерку.

Честно говоря, через столько лет мне было трудно набрасывать на бумагу этот эпизод, засевший в памяти как заноза. Потому что стыдновато.


ДЕРИСЬ ПО СОВЕСТИ


Как только теплело и снег становился липким, мы раздетыми вылетали на школьный двор на большой перемене и закипал бой. Получить в лоб снежком - это геройство. Не так уж и больно. Больнее, когда в нос или щеку. Кто поздоровее да позлее, норовили схватить льдышку. Поэтому в классы являлись в крови, с синяками и ссадинами. Михаил Родионович все понимал, объяснял, что кидаться льдышками подло, что снежком до крови ранить невозможно и что он нас не выпустит в следующий раз во двор. Но...

Но в следующий раз директор ждал нас во дворе. Он прочертил две линии - границы, за которые запрещалось заступать бойцам, разбил нас на две команды и разрешил открыть огонь. Пораженных снежком он выводил из игры и отправлял в "госпиталь" - в класс. Так учил нас мудрый педагог простым правилам жизни: за нее надо бороться, не калеча ближнего и не нанося ему вреда.


ФРИЦЫ-ГАНСЫ


По утрам к заводским воротам подъезжали трехтонки с пленными немцами. В каждом кузове - по конвоиру. Немцы выгружались, строились в колонну и расходились по заводу. Они готовили площадки под новое строительство, ремонтировали старые корпуса, булыжную мостовую. Потом начали возводить постройки. Некоторые их начальники, наверное расконвоированные, свободно перемещались по территории, останавливались и заговаривали с работниками завода. Всех немцев мы называли Фрицами или Гансами. Гансов привезли! - кричал кто-нибудь из мальчишек, и мы высыпали на улицу поглазеть. Поначалу. А потом уж и не обращали на них никакого внимания. Пленных я не любил и особого интереса они у меня не вызвали, эти братцы-арийцы, хотя я еще не мог знать, что у славян и немцев одни предки - арии. Ветви, наверное, разные. Одни - простодушные простофили, как мы, другие - вероломные и воинственные. Выглядели бывшие вояки опущенно. Идут по булыжной Пролетарской и шаркают. Камнями в них не кидались, но многим хотелось. Ведь из-за них стал наш переулок сиротским. Я наблюдал за пленными из палисадника, слушал их речь, резкую, как клацанье затвора, и обрывистую, как гавканье овчарок. И собак этих я не люблю. И язык. Знаю, что это язык великих Гете и Гейне, но чьим языком отдавались команды детям шагать в печь крематория? И что перевесит? Этот протест зародился во мне тогда, более полувека назад, может быть, не без влияния фильма "Она защищает Родину", "Молодая гвардия" и других картин и не рассосался с годами, не смягчился ни песнями Эрнста Буша, ни драмами Бертольда Брехта.

Никогда ни на какую встречу с дойчами не ходил и не пойду. Преодолеть идиосинкразию на немецкое нет сил. Это не кокетство за столом перед двухсотой страницей рукописи своего повествования. Это образовалось и пришло из тех давнишних лет, когда детский разум, еще всего не понимая и не осмысливая, уже кричал вместе с сердцем: будь проклята война, вой бомбовозов, лай овчарок, топот немецких сапог, фашистская речь!..

Я наблюдал, как они, радуясь, уезжали домой, в Германию. Вернее, не уезжали, а их отправляли. И я понимал разницу. Как сейчас вижу тот эшелон на путях, пучеглазый рыжий немец, что-то напевая под звуки губной гармоники, льющейся из вагона за его спиной, рубит на дощатом столе кочаны капусты для походной кухни (научились варить щи по-нашему), а я стою внизу на насыпи и пялюсь на этого Ганса, а он подмигивает мне и пытается угостить кочерыжкой. Сцена так въелась мне в память, что не отпускала многие годы, пока я не разрешился поэмой "Камень и осколок", нафантазированной по этим воспоминаниям. И многое еще живет и зреет в душе, ожидая разрешения от бремени памяти...


ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ


Немцы строили цех, а нам нужно было переложить печь к холодам. Добыча кирпича возлагалась на меня. Я бродил по незакрытой еще заводской территории, заглядывал в углы и закоулки. И как надыбаешь кирпич, быстренько запихиваешь его в коричневую клеенчатую сумку. Два кирпича - груз для меня предостаточный. А надо их много. И набрел я на полуразрушенную печь со вмазанным в нее котлом для варки асфальта. Но много за раз не унесешь. Три кирпича в сумке - и ты уже в три погибели согнулся. А вдруг кто заподозрит недоброе? Я сказал о находке отцу, и в свободный вечер, когда в Большом шел балет, он заглянул в закуток на кухне, куда я складывал кирпичный запас, хмыкнул: маловато, сынок. И сказал: пойдем, покажешь, где брал.

Он прихватил мешок, и мы отправились. Сначала шли под фонарями, потом я увел его вправо, в темень. Спотыкаясь, добрались до печи: вот она. Иван Павлович, покряхтывая, стал хватать кирпичи и пихать их в мешок. Потом - о-о-па! - кинул его за спину, мешок затрещал. Я успел сунуть в сумку пару кирпичей, один схватить под мышку, и мы тронулись обратно. Мне было холодно от страха. Мимо проходной... Тише, подсказал я, и мы прошмыгнули как мышки. А вот и наш палисадник, сени, кухня - все! Зажигайте свет, принесли! Выгружай! С грохотом высыпали добычу на пол: половина облита варом. Это тебе на завтра работенка, сынок. На другой день я выносил по кирпичу к крыльцу и где сапожным молотком, где напильником, где отверткой отколупывал вар, очищая стройматериал для печки.

А потом пришел сосед - печник, разобрал печь, рассортировал кирпич, замесил глину в цинковом корыте и из старых и новых красных брусков сложил нам новую печурку с плитой. Доброй зимовки, Чичи-кирпичи!


ЦЫПЛОКО


(ЭТЮД N6)


Однажды весной отец вошел в дом, держа в руках шляпу как корзину. А потом осторожно вытряхнул из нее на стол два желтых комочка - цыплят. Стали мы всей семьей их выхаживать, от кошки оберегать.

Лето кончалось. Цыплята подросли, мы переселили их в дровяной сарай. Желтый пушок у них давно на белые перышки сменился. Гребешки красненькие начали прорезаться. Гуляют вокруг дома цыплята свободно, по-хозяйски осваивают территорию. От ласки не отказываются, вроде понимают ее: гладишь цыпленка по головке и по шейке, а он словно как мурлычет в ответ от удовольствия, будто кошка, вернее, курлычет...

В конце лета один цыпленок пропал. Все облазили, нет нашего дружка крылатого нигде. Только у соседей в саду, в кустах сирени нашли несколько белых перышек - и все.

Приятель пропавшего цыпленка словно осиротел, бродил по саду, печальные звуки издавал: "Клек-клек..." А потом вдруг длинно: "О-к-о-о-о-о!" За это дали мы ему кличку Цыплоко.

Начались занятия в школе. Приближались холода. Переселили мы Цыплоко в дом. С кошкой они подружились. Картина такая запомнилась: посреди комнатухи нашей стоит керосинка с чайником. Через слюдяное окошко и из-под корпуса свет от фитилей падает желтый, теплый. Возле кошка лежит на боку, дремлет. Тут же Цыплоко прилег, точнее - присел, а голову на кошку положил, шейку вытянул и глаза закрыл. Интересно, что ему снится?..

А бывало и так. Делаю уроки, а Цыплоко вспорхнет на стол и прохаживается вдоль тетрадки, потом остановится, глянет боком: что это за червяк из-под моего перышка на бумагу выполз. Клюнет буковку - пропало домашнее задание. Я в рев - туго было после войны с тетрадками, и оберточную бумагу приходилось линовать...

В понедельник отец дома - у него выходной. Приходим из школы - Лида, я и Женя. Где наш Цыплоко? Нигде не видать. Зовем: "Цыпа-цыпа-цыпа..." Зоя, она уже взрослая, смеется: улетела ваша цыпа! Куда? В лапшу! Она снимает крышку с кастрюли, что стоит на горячей печи. По дому расходится аромат куриной лапши, от которой нам становится дурно. Из кастрюли торчат две цыплячьи культи...

Мы не плакали. Мы рыдали. Мы вопили, орали. Обедать? Ни за что! У мамы на глазах слезы. Так и сели за стол только двое - отец и Зоя, хоть и голодное было время... а на другой день сдался я: похлебал бульону; ел и плакал, ел и плакал...


УРАН


(ЭТЮД N7)


Я его за пять рублей купил в старых деньгах. В заводских бараках Найда ощенилась. Красивая она была: серая, в черных яблоках, уши обвислые, черные - почти настоящая охотничья собака. Мне пацаны одного ее щенка показали - как антрацит весь, только на груди белое пятнышко и кончики лапок, как в снегу. Я в него так и вцепился. А пацаны говорят: или пятерку таранишь, или мы его топим.

А весна была уже в разгаре. Помчался я домой задами, чтобы покороче. Бегу, в снегу проваливаюсь до воды, промок весь. Мам, дай пять рублей! Я им дам, а то утопят... Передохни, сынок, на вот, кисельку попей. И объясни толком, кого утопят? Щенка! Какого щенка? Найдиного, за пять рублей...

Мы жили тогда без собачки, но, главное, добрая была мама. И вот уже бегу обратно, хлюпаю промокшими ботинками, в руке синеют пять рублей. Так вот за пятерку и выкупил я жизнь своему новому другу. Принес его домой. А Зоя уже приехала с работы. Глянула на щенка и говорит: у, рано ты его от матери оторвал. Он еще слепой и есть не может. У рано, у рано, заворчал я, пристраивая щенка в углу. А давай, говорит сестра, мы его так и назовем. Как? Уран. Смотри, какой он черный. И планета есть такая. Только все равно не выживет.

Я молча пошел на кухню, взял молока, налил в блюдце и подставил его к мордочке Урана. Какое там! Он скулил, широко расставил лапы и дрожал мелко-мелко. Нет, сказала Зоя, наверняка не выживет.

Я полез в комод, набрал старых чулок, сделал гнездо и сунул в него Урана отогреваться, потом выпросил у мамы мелочи и помчался в аптеку. Мысль у меня одна созрела, но для ее осуществления нужна была соска.

Я с трудом открыл тяжеленную дверь, робко подшаркнул к прилавку. Ну, что тебе? - строго спросила аптекарша. Дайте, пожалуйста, соску, попросил я и протянул ладонь с деньгами. Я тебе такую соску дам! Ишь, всю аптеку растащили! Снег еще не сошел, а они уже запасаются! Людям на дело понадобится, так не сыщешь! - загремела женщина в белом халате. Дело в том, что у нас была в моде такая игра: поливать друг друга из сосок - наберешь под колонкой, соска раздуется как груша, в ней добрый литр воды. Мне щенка кормить! Какого еще щенка? Слепого. Он из блюдца не пьет. А не врешь? Честное пионерское!

Примчался домой с соской. Согрел молока, налил в бутылочку, в соске ножницами дырочку проделал. Сую Урану соску, а он никакого понятия не имеет об искусственном кормлении. Только скулит, но уже тише, ослабел.

Что делать? Заметался я по дому. Придумал! Надо, чтобы все было почти по-настоящему! Как будто его и не отнимали от матери. Вспомнил я, что в шкафу лежат спорки - полоски меха от старого зоиного пальто. Достал их, замаскировал в куче чулок бутылочку, обмотал все мехом, выставил наружу соску. Подтащил Урана, открыл ему пасть, сунул в нее соску и нажал так, чтобы молоко брызнуло. Уран вздрогнул, словно проснулся, зачмокал, зачмокал и лапами в "кормилицу" уперся, уткнулся носом в мех, заурчал. Ура! Выживет!

Он вырос, белое пятнышко на груди превратилось в букву "Д". Я его динамовцем прозвал. Уран был не крупной собакой, среднего собачьего роста, но сильный, с широкой грудью. Когда он клал мне лапы на плечи, то свободно лизал меня в нос. Уши у него вставали торчком только тогда, когда он к чему-то очень прислушивался, а обычно слегка обмякали, кончики загибались. Жил он у нас свободно и привольно, хотя к ошейнику был приучен, летом ночевал под крыльцом, зимой - в холодной кухне за печкой, которая с войны не топилась.

Я приходил из школы и первым делом спускал его с цепи. До утра он был свободным, часто ночевал с нами, спал только возле топчанчика, на котором стелили нам с Женей. Летом дети переселялись в мансарду. По утрам Уран взлетал по лестнице, отжимал носом тонкую дверь и в два прыжка оказывался на моей постели. Тут же вытягивался рядом со мной, как человек, и дремал, обняв меня лапой. Если мама заставала нас, попадало обоим: пса - веником, сына - за вихор...

Зима. Я и Женя больше всего любили гулять с Ураном вечером, когда снег в палисаднике искрился от света уличных фонарей и прожекторов с железной дороги. Мы затевали борьбу в снегу, его свежий запах, смешанный с холодным запахом чистой собачьей шерсти я помню до сих пор. Потом мы впрягали Урана в санки и катались по очереди...

В мае Уран пропал. Случилось это так. Мама поехала в Кучино навестить родственников. Уран крался за ней до платформы, охранял, наверное. Но тайком - мама его не видела. Не заметила она, и как он шмыгнул в вагон. Обнаружила она Урана только перед самым выходом. Ахнула, схватила за холку (пес без ошейника был), вывела в Кучино на платформу. Прошла несколько шагов, отпустила Урана. В это время машинист подал гудок, электричка тронулась, и наш четвероногий в два прыжка оказался в тамбуре - двери в ту пору были обычными. Мама снова ахнула, а Уран, сидя в дверном проеме и помахивая хвостом - поехали, мол, хозяйка, домой, - проплыл мимо. Бедный пес не знал, что поезд увозит его от дома.

Мама так расстроилась, что забыла, куда и зачем собралась. Следующая станция была конечной. Мама доехала туда и до вечера кружила вокруг станции, ходила по поселку, искала, звала, окликала. Уран исчез...

Не стану рассказывать, как приняли мы горькую весть. Как одиноко стало всем нам, членам большой и шумной семьи...

Прошло несколько месяцев. Как-то поздним ноябрьским вечером, когда все уже были в своих постелях, я услышал странный глухой стук в наружную дверь. Или показалось? Нет, кто-то топтался на крыльце и неловко стучал в дверь. В потемках через сени я вообще боялся ходить, но тут вдруг какая-то радостная сила подняла меня с топчана, я сбросил одеяло и босиком по холодным доскам через кухню вылетел в сени, щелкнул выключателем. За дверью было тихо.

Уран! - глухо крикнул я, не понимая, как это и почему у меня получилось. И тут же за дверью кто-то забился, завизжал и дверь заходила ходуном.

Я мигом откинул громадный кованый крюк, толкнул тяжелую дверь, и черная молния кинулась на меня, обдав жарким собачьим дыханием. Это был он! Наш пес! Уран облизал меня и бросился в дом. Он ворвался в комнату, пролетел по всем спальным местам, целуясь с каждым, и даже умудрился дотянуться лапой через прутья качалки до годовалого Саши. Уран вернулся, наш бродяга, любитель катания на электричках!

Утром мы заметили, что у него поврежден правый глаз - затянут наполовину мутной пленкой. Знать, хлебнул пес лиха. А я еще взял в руки игрушечное ружье да и прицелился в Урана. Забыв, кто перед ним, он в один прыжок долетел до жестяного ствола и смял его клыками. И тут же отскочил, глухо зарычав, и спрятался за печку. А когда я решил проверить свою догадку и прицелился еще раз, он снова прыгнул в мою сторону, оскалив пасть, припал на передние лапы и тяпнул меня за ботинок.

Так вот, значит, что было с тобой, бедняга, друг мой лохматый! Вот отчего ты глаз потерял и ожесточился...

Больше я его не дразнил. Но понял тогда, что от злых людей и собаке добра не видать...


КАДРЫ ПАМЯТИ


(продолжение)


НЕ СУЛИТЕ ЗРЯ


Когда изнываешь от ожидания, хочется повиснуть на чем-нибудь и дергаться, дергаться, дергаться, пока не отвалится...

Над лужей торчит угол секции забора, сваренного из отштампованных стальных полос - отходов из-под пресса. Не все пошло на переплавку, из части полос сварили секции для забора. Сколько их, таких заборов, выросло по Руси вокруг огородов и участков. А эта секция оказалась, наверное, лишней, трактором ее вдавили в грунт, а один конец торчит над лужей. Если на него наступить, он пружинит. Значит, можно на этой штуке покататься. Ра-раз-раз, и еще, и еще... Качаемся по очереди весь день. Ждем не дождемся. Чего же мы ждем? Пирожки с повидлом, по пятьдесят копеек штука. Позавчера в школе велели принести деньги желающим полакомиться пирожками. Наскребли, выклянчили, высыпали из копилок, нашарили по карманам родительской одежды, принесли, сдали и вот... Ну и где они, наши пирожки, пекари-обманщики, куда вы их девали, кому продали? У школы - детский муравейник. Виснем на деревьях и заборах, прыгаем через канавы, играем в отмерного, в расшибалку и в "опристенок", проигрываем и умножаем пирожковую валюту. Нам сказали идти домой, объяснили, что пирожки будут завтра. Но мы не расходимся, мы продолжаем кишеть и тараканиться у школьных стен до сумерек. И только темнота разгоняет нас по домам.

Нет, все, не хочу никаких пирожков. Мам, испеки пирожков с "павидлой"? Пекут в печи, а у нас духовки нет. Можно только нажарить на сковородке. Вот и нажарь, жалко что ли? А давайте нажарим и будем продавать возле школы по рублю? Ага, ты, что ли, Руя, будешь продавать? И тебя посадят. И мы будем тебе передачи носить. Пирожки с рисом в платочке. Я не люблю с рисом, они воняют. Сам ты пукалка. Скоро майские праздники, мама и нажарит целую кастрюлю.

Ах, домашние пироги, пусть даже с рисом, проголодаешься, сунешь руку в здоровенную кастрюлю, схватишь пирожок и на улицу. Хвать-похвать, все в нее лазят, глядишь - к вечеру посудина пустая. Да что ж вы на завтра ничего не оставили?! А ты жарь побольше. Куда ж больше-то? Вот семейка, семеро по лавкам...

В предвкушении скорого праздника я и уснул, так и не отведав в этот раз школьных пирожков.

Их привезли на другой день. В больших алюминиевых баках, холодные, невкусные, с сиротской капелькой начинки. Полное разочарование. Я получил свои четыре темные и холодные, как земля, комка из горелого теста, пахнущие подсолнечным маслом. Раскусил один и где-то сбоку среди клеклой сердцевины обнаружил стыдливый мазок повидла. Хлопнул щеками пару раз - и готово, одного пирожка нет. И пока шел домой, сожрал в знак протеста и три остальные. Угощать этим кого-нибудь просто стыдно, успокаивал я себя.

Вечером Лида спросила: ну что, Руя, все пирожки сожрал? Отстаньте от меня! - заорал я и ушел в другую часть жилища спать.


АПЕЛЬСИН


Сын расхворался. Болел тяжело и долго. И попросил отца привезти из Москвы чего-нибудь вкусненького. У нас в буфете апельсины, привезу. Утром он уехал на работу, а сын весь день ждал отца и мысленно не один раз счищал с апельсина золотистую пахучую шкурку и дольку за долькой уминал экзотический фрукт. Снег за окном начал синеть сумерками, а отец все не ехал. Надежда угасла вместе с дневным светом, появилась тревога: а почему его так долго нет? Сын засыпал и просыпался, вздрагивая от каждого стука.

Он постучал с крыльца в дверь сеней во втором часу ночи, нетрезво переступил через порог комнаты. Его кожаное пальто было расстегнуто, пахло морозом и вином. Апельсин? - слабо спросил сын. Небритое лицо отца исказила слезливая гримаса, он сунул руки в карманы, вытащил их наружу, растопырив пальцы, и сказал, чуть не плача и заикаясь: за-забы-ыл! И наклонился к сыну, чтобы поцеловать его: де-де-ты?чка моя! А-а-а, закричал сын, врун, врун, обманщик! Вцепился пальцами в колючее лицо и оттолкнул его от себя. Отец чмокнул два раза воздух, выпрямился, криво и конфузливо улыбнулся: мать, забыл, как же это я ... Ты много чего забыл, сказала старшая дочь, иди, раздевайся и садись есть.

Он сидел за столом, хлебал борщ. Сын смотрел, смотрел на него из угла с дивана, потом тихо сказал: сам ты детычка. Повернулся на бок, уронил на подушку слезу-обиду и сладко заснул.

А сестры стали называть и отца, и сына детычками. О, детычка идет, шесть батонов и тридцать котлет везет. Руя, детычка, ты когда сядешь за уроки?


ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЕТСТВО

Годы катят чередой,

никуда не деться.

Как мне хочется порой

возвратиться в детство.

По дороге малышом

я бы вновь протопал,

в деревянный дом вошел

по ступеням теплым.


Я принес свою беду,

одолев ступени.


Тихо голову кладу

маме на колени.

И беда мне не беда -

отлетели беды...

Как вернуться мне туда?

Детство, слышишь, где ты?


Помню я еще про то,

как отец для сына

прятал в кожаном пальто

солнце апельсина.

Я тянусь к нему рукой,

мне не дотянуться...

Годы катят чередой,

в детство не вернуться.

Не вернуться никогда,

Заросла дорожка.

Можно обмануть года

Разве понарошку.

Эту песню напишу.

Запою порою -

Помогаю малышу,

Моему герою.


Приношу свою беду,

Одолев ступени.

Тихо голову кладу

Маме на колени.

И беда мне не беда -

Отлетели беды...


Не вернуться никогда.

Детство, слышишь, где ты?


СИ-235


Это марка приемника. Высокий оклеенный синим дерматином ящик. С прорезями на передней стенке под динамик и кольцо, градуированное на диапазоны волн. Крутишь ручку, и вращается шкала-кольцо, подсвечиваемая изнутри маленькой лампочкой. В начале войны все приемники было приказано сдать. А после Победы их вернули, как ни странно, и наш СИ-235 занял свое прежнее место на столе, рядом с книжной этажеркой.

Я воспитан радио, и моя любовь к нему, как говорится, до гроба. Я слушаю его и вижу! Вижу так, как подсказывает мое воображение, и никто не навязывает мне никакие картинки.

Магический океан эфира шумит и потрескивает. И вот сквозь фон до моего уха долетают слова ремарок передачи "Театр у микрофона": "Входит товарищ Сталин..." И далее разворачиваются сцены радиоспектакля, которые я вижу ясно и отчетливо. Я сделался радиоманом, воспитался и вырос на радиопередачах. А кино? - слышу вопрос. Да, и кино. Это две страсти-любви уживались во мне удивительно. Но тогда было другое кино, иной силы. В холодном, почти ледяном коробе "Гая" я смотрел "Молодую гвардию", не шелохнувшись, и лил слезы, веря каждому кадру, как верю и теперь. А на что сейчас смотреть? А слушаешь, и ничто не ограничивает фантазии. Все радиопьесы, литературные передачи, "Клуб знаменитых капитанов", эстрадные концерты - все мои. Время передачи последних я записывал и докладывал Зое, мы их слушали вместе, от чего в доме становилось весело и тепло.

Как хорошо дома! Даже в нашей тесноте. Все здесь, рядом, никто не ссорится, печка теплая, посередине комнаты горит керосинка, на ней греется чайник, я делаю уроки, одновременно слушаю радио и читаю взятую в новогиреевской библиотеке книгу - исторический роман "Московляне", умудряюсь слушать, о чем говорят в комнате и встревать в разговор, получая иногда подзатыльники. Ах, как здорово! В ногах у меня под столом лежит пес Уран и жует мою ногу, которую я засовываю ему в пасть; жует ласково, мне щекотно и я хихикаю. Это и есть счастье, честное слово.

Что грешить напрасно, счастливых, теплых мигов в жизни немало. Новогодний праздник. Или святки, когда с мороза вваливаются ряженые - Лида с подружками, - не страшные, а смешные, в вывернутых пальто с напяленными на голову шелковыми чулками: покричат, покуролесят и со смехом - в следующий дом...


ЛЕБЕДЬ ДЕТСТВА


На шестнадцати метрах от ЖЭКа

Проживало нас семь человек.

Сундучок нам был выделен с Женькой

Коротать на нем детский наш век.

В ноги ставили стул с табуреткой,

Мы локтями дрались за "метраж".

Иль, рифмуя экспромтом, нередко

Я впадал в поэтический раж

И в стихах пересказывал "кины",

Добавляя чуток своего -

Партизанские стряпал картины...

Нет, не вспомнить сейчас ничего.

Только помню, как смолкнувший Женька

В щеку мне дышал горячо,

Обнимал, засыпая, за шею

И шептал, подбодряя: "Еще!"


Спят мальчишки. Свят дух благоденствий.

Спят, свернувшись птенцами в гнезде.

Где ж ты, наш сундучок деревенский,

Где ж ты, брат, на какой ты звезде?


И еще об одном без умолку

Я могу вам рассказывать, как

Нам отец к Новогодию елку

Ставил в комнате - до потолка!

Что же там, в моей памяти пестрой,

За годами осталось вдали?

Вот со шкафа старшие сестры

Нам снимают коробку в пыли.

И реликвии прошлого детства

Довоенной счастливой поры -

Доставались со священнодейством

Красоты несравненной шары.

Первый - царский, блестящий, сверкальный -

Был в снежинках, второй - голубой,

Третий - желтый с каемкой зеркальной,

Бусы, лампочки, дождик волной...

Я на провод накручивал вату,

Форму лебедя ей придавал

И крахмалом ее комковатым

(Сам заваривал!) покрывал.

Женька тоже мастырил фигурку,

Что - припомнить сейчас не берусь.

"У тебя получается, Юрка, -

Он сказал мне. - Не лебедь, а гусь".

Мазанул его по носу клеем,

Он мне в лоб - своим ватным комком.


Что имеем, о том не жалеем,

О потерянном плачем потом...


С керосиновой лампой - как в келье -

Сушим с Женькой "гусей" на печи

И раскрашиваем акварелью,

И душа от восторга кричит!

А потом, заключая картину

Украшенья зеленой красы,

Мы пронзаем иглой мандарины

И поглядываем на часы...


Как мы бедно, но радостно жили!

Пусть еда не ахти - не беда.

Но на елке горит, на вершине,

Перламутровая звезда!

Время, время, как ты ни усердствуй,

Не получится выветрить прочь

Хвойный запах из праздника детства

В новогоднюю синюю ночь.


С той поры пролетело полвека.

Завитринный искуственный куст

В виде елки - пустая утеха

Для моих растревоженных чувств.

На губах моих сок горьковатый

Мандариновой кожуры...

Где ж ты, Женька, мой лебедь и брат мой?!

Где ж ты, лебедь мой белый из ваты,

Где волшебные детства шары?!


ТЕЛИК


Первый телевизор появился в доме моей одноклассницы Ларисы по прозвищу Риса. Их дом стоял во втором переулке у самой поляны. И вечерами мы страдали под их окнами в надежде как-нибудь попасть внутрь. Преодолеть себя, заставить свою руку подняться и постучать в чужую дверь или окно - выше моих сил, и до сих пор кара смертная просить что-либо для себя. Но за мной стояла команда оборвышей и надеялась, и я в конце концов стучал.

Нам великодушно разрешали войти. Мы рассаживались на полу и глазели в ящик, пялились в маленький экран со шторкой ленинградского телевизора, смутно разбирая, что там происходит в этом настольном кино. Удивление было не в том, что мы могли смотреть, а в том, что кино шагнуло в дом и оно может сегодня-завтра оказаться и в твоем доме.

Родной дядька ребят Ивановских жил в Москве напротив Курского вокзала в доме, где до сих пор сохранилась булочная. Как раз в ней отец каждый день покупал по шесть батонов за рубль тридцать штука. Вот в этот дом мы и наладились ездить зимними вечерами. Удобно: смотал на электричке за двадцать минут до Курского, перешел через Садовое кольцо - и здравствуйте, мы приехали. Мы - это все племянники Ивановские, да я с ними, брат мой Женька и кто-нибудь еще, Толька Козлов например. Поднимемся по лестнице, поскребемся в дверь, нас впустят молча, без оговоров, терпят весь вечер, а мы, сидя на полу, смотрим подряд все происходящее на крохотном экране телевизора КВН-1.

Домой возвращались поздно, тратя время дороги на обмен впечатлениями от просмотренного и обсуждение того, чем нас угощала родня Ивановских - бутербродами и чаем с печеньем.


ГУДОК


Вот "запел гудок заводской". Его голос трудно забыть, он и по сей день гудит во мне. А когда удается услышать (теперь - все реже) известную песню: "а мы не время с тем гудком, мы с ним судьбу свою сверяли...", я считаю, что она про меня, про нас. Да, "уж не сигналят поезда, и не гудят автомобили, и, между прочим, навсегда гудок фабричный отменили", но никто не в силах и не в праве отменить память о той далекой жизни, в которой день начинался с заводского гудка, привычно кричащего над округой. В деревне - петухи, у нас - завод и паровозы: эй, люди, вставайте, на работу пора!


СЛАДКИЙ ЗАПАХ ПАМЯТИ


Моему сыну Ване было восемь месяцев, когда на него напал коклюш. Потом на нас перекинулся. И мы все дохали по очереди и сидели дома на карантине. Наконец, начали выходить на свежий воздух, на прогулки. Жили мы тогда на Краснобогатырской улице. Через соседний двор, за домами я проделывал путь до Яузского лесопарка, где под сенью Лосиного острова дышалось легче и кашель отступал.

Дальний угол того двора оказался частью старой улицы, напомнившей мне новогиреескую: клочок булыжной мостовой и старый почерневший столб на пасынках из обрезков рельсов. К столбу прибита железная табличка; на ней сохранилась надпись по трафарету: "Керосин продается по вторникам". Чем не строчка для стихов. И пахнуло детством. Вот как! сюда, значит, привозили цистерну с керосином, и народ сходился с бидончиками и выстраивался в очередь. А как же, разве можно представить ту жизнь без очередей?

А нам керосин не подвозили. Мы топали за ним в палатку возле станции "Кусково" или за новогиреевский рынок. Стоишь, стоишь, ждешь, ждешь, мучаешься на морозе или на жаре. Подойдешь к палатке: дядь, дай покачаю. А из таких качальщиков у дяди отдельная очередь. Дождешься, схватишься за деревянный рычаг насоса, вдыхаешь благоуханный аромат керосина (кто же его не любил нюхать!) и качаешь, качаешь: бульк-бульк плещет керосин порциями в чан, из которого продавец разливает литровым ковшом топливо по бидонам. А потом скажет тебе: ладно, хорош, ты сунешь ему свой бидон, а рычаг уже в руках твоего товарища. Получишь керосин и домой, домой, бидоном по мослам колотишь.

А чаще бывало так: стоишь, стоишь, медленно движется очередь. Наконец дошло до тебя, протягиваешь бидон в окошко: пять ли... А мужик шторку сверху вниз грох - закрыто! На обед? Нет, керосин кончился. А когда привезут? А бог его знает! Подумаешь, подумаешь и айда в Кусково или, наоборот, из Кускова в Новогиреево. Вот и понюхали керосинчика.

Когда меня, случается, спрашивают, доволен ли я жизнью, счастливый ли я человек, я отвечаю: на мне в детстве керосин кончался. А спрашивающий в ответ: а на мне - лента в кассовом аппарате, а керосин - за одного человека до меня. Смеемся: значит, мы самые счастливые люди на свете.


СУП ИЗ РАЗНЫХ КРУП


(ЭТЮД N8)


Котька и Лялькос Мухины наладились за грибами ездить. Ведрами привозили, а мы завидовали. Решили поехать с ними. Но это на электричке, значит, надо отпрашиваться дома. Табуном явились к нам на крыльцо. Мам, отпусти завтра с утра в лес за грибами. Какой лес? С ума сошли, вы еще маленькие, опасно! Теть Клав, да мы уже ездили, в Железнодорожную, не заблудимся, там просто и мы далеко заходить не будем, ягод привезем! Ну, глядите у меня!

Конечно без билетов. Но каждый должен прихватить из дому что сможет: кусок хлеба, соль, лавровый лист, пару сырых картофелин, горсть-другую крупы. И ложку - обязательно. Будем суп варить!

Выпросил у матери денег на проезд, помчался в магазин, купил стеклянную банку с наклейкой: "Соус восточный, острый". Это для супа, потому что поваром назначили меня. Умеешь варить? Умею. Ну и будешь.

С платформы - сразу в лес, по левую сторону. Тут же вдоль дороги в елках братья Мухины начали выковыривать темно-коричневые грибки: отломи трубчатую ножку, видишь, водичка - это мочушка, если молочко - молоканка. Этими мочушками да молоканками мы с Женькой, пока шли, полное ведро натолкали. Показали нам братья Мухины и как выглядят сыроежки. Благородные грибы тут не росли, их можно нарвать только в военной зоне, за колючей проволокой: вон торчат подберезовики и подосиновики. Но там часовые с автоматами. Дядь, дай грибы сорвать! Не положено!

Впереди шел Котька. Он обещал вывести нас в Салтыковку или Балашиху. Из лесной чащобы выбрались в светлую березовую рощу с короткой травкой. Ой, ягоды! Налетай! И давай ползать на коленках да землянику уплетать; пакетов тогда не было, по совету братьев запаслись заранее алюминиевыми бидонами. Набрали мы с Женькой полбидона земляники и радовались, как привезем ее домой. Минька Кутинцев порукастей да попроворней оказался, полный бидон у него.

А когда привал, не пора? Под мощным дубом обнаружили родник, освободили ведро от грибов, начерпали воды. Разбежались за сушняком, приволокли, развели костер. Я расстелил рубашку, на нее высыпали все, что прихватили из дома: рис, горох, манку, гречку, пшено, макароны, соль, лаврушку, картошку. Чистим картошку. Вода уже закипает. Бросаю в кипяток весь припас, солю. Пробую - нормально. Густой супец в ведре томится, да не супец, а кулеш. Опять пробую - готово. Бухаю в него весь соус из банки. Острый аппетитный дух поплыл над поляной. Пацаны с ложками наготове сидят вокруг костра. Выкапываем под ведро ямку, ставим туда ведро, чтобы не опрокинулось. Садитесь, лопайте по очереди. Ложки согнули, черпаем, обжигаемся. Вкуснотища-то какая на голодный желудок! Ты, Юрец, у нас всегда будешь поваром. Не возражаю.

Вышли к платформе Кучино. Женька споткнулся на лестнице, и ягода вылетела из бидона на грязные доски. Давай собирать...

Отец глянул на грибную добычу, изменился в лице: что еще за поганки? Пап, не выбрасывай, это мочушки и молоканки, они съедобные! Котька и Лялькос едят, живые ведь! Я их сам посолю. Отварил под руководством соседки Елены Михайловны, бросил листья смородины, укроп, лавровый лист, чеснок раздобыл. Засолил, прикрыл марлей и на нее - тарелку верх дном, а на тарелку - банку с водой вместо гнета. Через неделю отец купил четвертинку, лег в саду под кустиком и навернул под водочку полную тарелку мочушек и молоканок. Вкусно, но в Карелях такие грибы не брали никогда.

Из земляники мама приготовила варенье, а один стакан ягод Елена Михайловна попросила оставить и научила делать мусс. Вот и сидел на крыльце и взбивал ложкой ягоды с яичным белком и сахаром, глядя, как красная земляника превращается в розово-голубой мусс. Через годы таким муссом угощал жену и тещу.

Юрка, поедем в Храпуново за грибами, на ночь, на паровике? Тут пришлось биться дома за право на ночную поездку. Сколько наставлений и предупреждений об осторожности, батюшки! Да, да, мам, мы аккуратно, только разреши. С нами Костя Ивановский едет! Пошла мама инструктировать Костю.

Гремя на ходу ведрами, вся переулочная команда топает по шпалам на станцию Кусково - в Новогирееве паровики не останавливаются. На Сукином сыне поедем, говорит Гам. Зеленый паровоз марки Су с огромными красными колесами подкатил состав к платформе, пухая паром. Сормовский усиленный, сукин сын, расшифровал Толька на бегу к вагону. Здесь проводники, без билетов не посадят, пришлось покупать заранее.

Сели - поехали в ночь. Вот и Храпуново. Идем колхозным полем. Что здесь растет? Картошка! Выдергиваем кусты, обираем наощупь клубни, они глухо бьют в дно ведра. Знаем, уже знаем, что за колхозное добро - тюрьма, но воруем.

Вот и лес. Черный, страшный. Куда идти, далеко ли - никто не ведает. Ломились, ломились - вода! Ага, болото. Вода нам нужна.

Набираем сушняк, разводим огонь, тащим воду - коричневая; ничего, прокипятим. Все жмутся к костру, отходить далеко боязно, но надо - дровишки требуются. Котька и Лялькос с топориком, вырубают колы для подвески ведра, перекладину. Технология закладки та же: выгружаем на телогрейку все, что прихватили из дому, сортируем, чистим картошку. Лишнюю в костер, печеной на второе побалуемся. Новое: банка сырка соевого в томате - хороша заправочка, и знакомый соус.

Сидят ребятки у костра, греются, рожицы малиновым светом огня облиты. Хорошо!

Светает. Тени в лесу отступают, выявляются стволы деревьев. Еще полчасика, и можно идти по грибы. Как раз супчику поедим. А он готов? - попробуй. Готов! Глотаем слюнки.

Вдруг Лялькос хватает ведро и мчится с ним в чащу. Все толпой за ним; р-р-раз ему подножку, и он падает, нелепо пытаясь и суп спасти, и не ошпариться. Полведра в луже. Ты куда побежал, зараза?! Я хотел в болоте остудить! - ноет Лялькос. Эх ты! Но поели все, что осталось, из костра горелой картошкой рожи попачкали, костер залили и пошли...

Встало солнце, загомонили птахи. Тепло. Вышли на просеку. Дед с бабкой на возу едут. На телеге две огромные корзины с лисичками. Ой, где собирали? Тама! - махнул дед рукой неопределенно. Где тама, кто его знает.

Набрели на малинник, накинулись на ягоды. В зарослях проходы, ветви малины сверху сомкнуты. Расползлись по этим тоннелям кто куда, аукаемся, ведра за собой подтаскиваем. Ух ты! - наткнулся на корзину, полную грибов. Кто-то потерял, малина увела. Чья! Эй, чья корзина? Ничья - будет моя. Ползу, ем малину, подтаскиваю ведро и корзину. Женька, ты где, ау! Лопал малину, лопал, оглянулся - нет корзины. Туда сюда на четвереньках по тоннелю - нет: как бы свое ведро не потерять. Эх, корзиночка ничья, вот досада! Малина увела.

Рассказал об этом случае Большому. Он помотал головой, подумал, помолчал. А потом изрек: от чужого ведра не будет добра. Вот так.


СТРАСТИШКИ


После Зои Кутинцевой мы прилепились к Большому. Я его раньше не знал. Стало быть, посадили его очень давно. Он вернулся из тюрьмы тихий, туберкулезный. Ходил наклоняясь вперед и переваливаясь с ноги на ногу, а головой как будто пытался держать прямую линию движения: так вдоль этой невидимой оси и ходил, покачиваясь, большой, сутулый, с рыхлыми ладонями и пухлыми пальцами, с землистым лицом. Как будто он дезертир, в подполе жил, подумал я. Он собрал нас, только мальчишек, вокруг себя, привлек тюремным фольклором: читал нам по памяти бестселлеры начала ХХ века о приключениях шайки Рокомболя. Балы, театры, автомобили, рестораны, свечи и "дамы в соболях, лакеи носят вина там, а воры носят фрак..." - картинки так и мелькали перед глазами. Жил он вместе с матерью в Минькином доме на первом этаже, потому кучковались мы всякий раз на крыльце или в подъезде на лестнице и, сидя на деревянных ступеньках, распускали свое воображение, представляя захватывающие эпизоды разбойной жизни. Пел он и песни: "А над отцовской могилой плакал молоденький вор..."

Большой следил за нашим поведением, запрещал выражаться, драться и озорничать. Зачем он это делал? Может, готовил из нас смену или, раскаявшись, искал в детях душевную утеху?

Открыл он нам и страсть карточной игры, по копеечке выигрывая наши утильные денежки. Я однажды собрался с Зоей Дворниковой (а Руя у нас влюбился!) и ее подружкой на графский пруд покататься на лодке, раздобыл денег, но в ожидании свидания заигрался на лужайке за Минькиным домом, продулся в пух и прах в очко, проглядел девчонок и потом, чуть ли не плача, носился по парку в поисках дамы сердца, роняя на бегу слезы отчаяния и обиды на самого себя. Ах, мальчик, бедненький ухажерчик, как же тебя бросили несчастненького, одного, не поманили ручкой, прошли мимо. А не режься в карты, так тебе и надо. С той поры карточную страстишку как рукой сняло. Не играю на деньги ни в карты, ни во что другое, ни в азартные игры с государством.

Но это уже не из детства, а из начинавшейся юности, где сирень, стихи, любовь и слезы... А детство кончалось.


ДЕТСТВО КОНЧИЛОСЬ


Мы выросли, мы вынесли войну!*

Прошли послевоенные мытарства,

И детство, незабвенную страну

На улице булыжной Пролетарской,

Я в памяти ревниво берегу,

Ироний и насмешек не прощаю.

На том оно осталось берегу.

Но я не расстаюсь с его вещами.

Давно я не живу в его стране,

Но память не скупа, мне память светит.

Рабочее начало есть во мне,

Хотя "из служащих" всю жизнь пишу в анкете.


Спасибо, улица, за то, что ты была

Наставницей для нас и педагогом,

Взрастила, научила, подняла,

Благословила каждого в дорогу.

И многих вразумила навсегда,

Дав крепкою рукою твердой встряску.

Я шлю тебе поклон через года:

Спасибо за рабочую закваску!

Когда-нибудь на шарике Земли

Мы будем жить, добро даря друг другу,

Так жить, чтоб если встать они смогли,

Погибшие в войне, то нам пожали б руку.

Но нет еще покоя для людей,

И тень вражды все над планетой кружит,

Находит почву для своих идей -

И снова пепел, кровь, и боль, и ужас...

И матери, баюкая детей,

Глядят с тревогой на телеэкраны,

Где каждый день из кадров новостей

Нам свежие показывают раны.

Я вспоминаю улицу свою,

Я думаю о будущем, о внуках

И в строй бойцов стихом своим встаю,

Чтоб внуки нам пожать хотели руку...

Когда ты слышишь чей-то злобный бас,

Когда ты видишь беззащитных тщетность,

Припомни всех равняющий фугас,

Тротила расточительную щедрость.

И если бьют в полградуса правей,

Стволы словес бесчестных целят в друга,

На трассу пуль бросай себя скорей,

Высчитывая отраженья угол.

И слава будет нам одна и честь.

Ты цели этой жизнь отдай и дар свой.

И, может быть, потомки скажут:

- Есть,

Есть доля с улицы булыжной Пролетарской!

Да, еще носится над землей микроб войны - заражает людей. Одни от него впадают в агрессию, жаждут огня и захвата, микроб гонит их в поход, обуревает страстью жечь и убивать и хватать чужое; другие пытаются убежать от него, но он достает человека в самом дальнем, глухом и тихом углу тыла и разрушает душу, растлевает ее. И может поразить не одно поколение. Его можно привести и с войны в себе, вернувшись победителем с фронта, где ты отчаянно, мужественно и честно, даже геройски сражался с ним. Синдром войны, раковая опухоль человечества. Поганые ее метастазы, как ядовитые змеи смерти, горя, разрухи и разложения, до сих пор не выползли из человеческих душ. Мы несем ее черный след по жизни, как роковое наследство, и нет на него алчущих претендентов. Такое не завещается. Война умирает вместе с ее свидетелями.


ПОСЛЕДНИЙ КАДР


Расцвела сирень, и поздно вечером я ломаю ее, "ворую" сам у себя, несу букет маме, 31 мая мы отмечаем ее день рождения, вернее именины. Мама, прости меня за все, что я не сделал для тебя по душевной своей слабости.

Прости, старый дом, в который я часто возвращаюсь в своих снах и боюсь, не упала бы крыша. Да, в кухне у нас рухнул потолок; мы с Женькой проводили отца до калитки, он уезжал в театр, побежали домой, влетели, толкаясь в комнату, грохнули дверью, и будто от этого удара последовал следующий, потрясший весь дом, - это упал на кухне потолок. Отец услышал, метнулся в дом, в сени, рванул на себя кухонную дверь, глянул на обвал и обломки, дико закричал, вбежал в комнату через коридор, увидел нас, замерших с вытаращенными глазами на диване, обнял, затрясся, начал целовать нас и причитать: детки мои, детки мои, слава тебе, Господи...

Прости, старый дом, и прощай. Мы уезжаем на постоянное жительство в Москву, в Девяткин переулок, дом четыре, пятый этаж без лифта, квартира семнадцать - коммунальная на десять семей, но с газом, с ванной и туалетом. Отдельную квартиру отцу не дали, хотя и стоял в очереди почти двадцать лет. Ее получил главный художник ГАБТа В.Ф. Рындин. Он освободил в этой коммуналке две комнаты - 27 и 19 метров. Большую дали Ивану Павловичу, на пятерых, взрослые дочери, совершеннолетние уже, оставались в старом доме, им площади не полагалось.

Прощай, улица Линейная, бывшая Пролетарская. Детство кончилось. А война - нет. Она осталась в моей памяти. Она живет там и выталкивает, как земля через вулканы, через мое сердце красную лаву воспоминаний и черные пепел.


Нет дома под липой

И не постучаться в окно.

Калитку со скрипом

Сожгли под котлами давно.

Разрушил бульдозер

Мое родовое гнездо.


О прошлом лить слезы,

Признайся, ну просто смешно.

Ах, липа!

Ты кроной медовой

Из прошлого мне погуди

До всхлипа

В уставшей от песен груди.

Ах, липа!

Тропинки веселой

По старому саду стежок.

Калитка,

Калитка, ну скрипни разок.

Отцом была липа

Посажена возле крыльца.

На крышу я лихо

Взбирался: "Держи сорванца!

Куда, окаянный!" -

И дали манили с конька

В туманные страны

Чумазенького стригунка.

Ах, липа!..

Но в дальние страны

Судьба не торила дорог.

Какой-то я странный,

Не тянет меня за порог.

Безмерно пространство

У космоса детской души.

В нем вволю постранствуй

И песню свою напиши.

Ах, липа!

Ты кроной медовой

Из прошлого мне погуди

До всхлипа

В уставшей от песен груди.

Ах, липа!

Тропинки веселой

По старому саду стежок.

Калитка,

Калитка, ну скрипни разок...


ЭПИЛОГ


Заканчивается мое странствие по космосу детской души, завершается песня. Все годы и дни, в которые укладывал на бумагу сцены военного и послевоенного бытия, меня не покидало ощущение, что нынешняя жизнь, последнее ее десятилетие напоминает многими гранями то ушедшее время. Аналогий множество, и как-то под впечатлением я написал стихи и показал их Алле Васильевне Панковой, директору Бюро пропаганды художественной литературы Союза писателей России (БПХЛ). Она их прочитала, поохала и тут же отправила факсом А. Крутову в "Русский дом". Но, увы... А стихи вот они:


Я как будто вернулся туда,

В те свинцовые злые года,

Сколько нищих, сирот и калек,

Словно вспять время крутит свой бег.

Но тогда была война.

Что с тобой, моя страна?

И шпана по ночам и ворье

Снова целятся в детство мое.

В заводских корпусах сквозняки,

Словно в тыл отгрузили станки.

Но тогда была война.

Что с тобой, моя страна?

И как в старых колхозах, народ

Голодает, без денег живет.

А в районной больнице котел

Я б гулаговскому предпочел.

Но тогда была война.

Что с тобой, моя страна?

И все думаю думу одну:

Мы тогда проиграли войну,

Мы в плену, и на белом коне

Маршал Жуков приснился лишь мне.

Но тогда была война.

Что с тобой, моя страна?

Неужели с чем жизнь начинал,

С тем и встречу я жизни финал?

Но была ведь Победа! Как быть?

Как самих нам себя победить?

Но тогда была война.

Поднимись, моя страна!

"Вставай, страна огромная!"


Я писал эту книгу для братьев и сестер, для жены и сына. Но давно уже нет Жени и Лиды, Володи и Валентина, давным-давно упокоились мои родители и тетушки, многие родные и близкие люди. Не прочтет моей книги Толя Козлов, Минька, брат Николай, и многая и многая... Поредел круг моих первых читателей. Женька, может быть, дал бы мне в зубы, как однажды чуть не сделал этого в Моршанске, когда спросил, для чего я пишу стихи. Для славы, ответил я. Для славы? - закричал брат, - я тебе сейчас зубы выбью, дурак! Сам такой. Я хочу фамилию нашу прославить! Все равно тебе полагается по зубам, чтобы выбить из твоей башки эту мысль. И вышиб, не тронув пальцем. Спасибо, брат.

Лида по своей профессиональной редакторской привычке разобрала бы каждую фразу, каждый факт, уличая меня в неточностях и ошибках: тут ты, Руя, наврал, это было не так и не тогда, а здесь коряво, разве так пишут и т.д. Спасибо, сестра. Я всегда чувствовал за плечом твой пристальный критический взгляд и одобрение моих усилий. Ты похвально отозвалась о моих намерениях написать эту книгу и, больная смертельно, дарила мне дорогие минуты своей угасающей жизни для обсуждения замысла, тратя их на воспоминания детства. И прости меня еще за то, что не успел. Простите все, о ком я вспомнил в своих записках.

Вдруг подумалось: почему мои дед и бабка Павел и Ульяна так рано ушли из жизни? А братья Володя, Женька, Валентин? А сестра Лида? А многие и многие, и среди них и ровесники мои, друзья детства? Жизнь оторвала Павла и Ульяну от привычного уклада, от родного дома и земли. Перегрузки души оказались не по силам, ускорилось развитие отрицательного: мелке царапины превращаются в кровоточащие и незаживающие раны, крохотные узелки - в опухоли, наступает досрочный разлом души и тела, как земной коры при 9 баллах по шкале Рихтера. А один балл никто не чувствует. От жизнетрясений обрываются нити жизни, сгорают сроки, отведенные людям на дела земные, и не справляются они с этим, и ангелы-хранители не в силах помочь. А сколько жизнетрясений обрушилось на людей за мой век: революция, Гражданская война, коллективизация, Великая Отечественная, Афганистан, разлом страны, Чечня... И чем тоньше душевные нити, тем скорей обрыв... И не все справились с перегрузкой.

Но есть и долгожители, прошедшие и ГУЛАГ, и Освенцим. И живы до сих пор. Им, наверное, горькие годы в зачет жизни не идут. И дано им жить за рано ушедших...

Меньше всего я старался кому-нибудь и чему-нибудь угодить: живущим родным и близким, читателям и редакторам, друзьям и критикам, в первую очередь, собственному самолюбию и амбициям. Я трудился по заказу своей памяти и души и вот с грустью расстаюсь с начатым восемь лет назад. Я освобождаюсь от бремени замысла. Рукопись рождена, и чувство опустошения посещает меня.

Чем заполнится образовавшийся вакуум? Дай, Господи, новое правильное слово. С чувством освобождения и тревоги я делаю глубокий вдох и ставлю последнюю точку в своем повествовании.


14 февраля 1994 года - 1 июня 2001 года.


Москва, Сокольники.


ОБЕЛИСК НА ЛАДОНИ


(поэтическое приложение)


НЕИЗВЕСТНОМУ СОЛДАТУ


Был, может, веселый, а может, суровый...

Высокий? Кудрявый? Лихой? Чернобровый?

Какой? Сероглазый, скуластый, курносый?

Любил он закаты? Ходил в сенокосы?

А может, любил он кипящий металл?

А может быть, звонкую рифму ковал

и в синие ночи томился стихами?

В дороги России укладывал камень?

Мечтал ли о небе в глубоких и узких

забоях, врубаясь в энергии сгустки?

А может, ведя самолеты на Север,

он думал о тучных и добрых посевах?

Что было по сердцу: дожди, снегопады,

осеннего, в золоте, леса наряды?

Как жизнь он любил, как врагов ненавидел?

Какую он землю в мечтах своих видел?

Когда он ушел от родного двора?

Когда он последнее крикнул ура?

Отцом ли он был или сыном и братом?..

...Остался для нас

НЕИЗВЕСТНЫМ СОЛДАТОМ.

Но в сердце, товарищ,

твоем и моем

Память пылает

ВЕЧНЫМ ОГНЕМ!


1970


ШУТКА


Однажды, в шутку, в час ночной прогулки

(хватило у меня тогда ума!)

в каком-то из арбатских переулков

я крикнул: "Мама!" в сонные дома.

И вздрогнул переулок вспышкой стекол.

Я замер. Слева, справа - каждый дом

вдруг форточками-крыльями захлопал,

как вспугнутая птица над гнездом.


И женские встревоженные лица -

как лики Богородиц из икон,

на них сейчас бы только и молиться, -

возникли в рамах вспыхнувших окон.

Ушли из дома мальчики-мальчишки,

кто тридцать лет назад, а кто вчера,

и в каждом доме, домике, домишке

печальней стали дни и вечера...

Да, "шутка" прозвучала странно, дико.

Я, скованный стыдом, шагнуть не мог.

И кто-то сверху ласково и тихо

сказал мне: "Ты ступай домой, сынок".

А ночи край истаивал в рассвете.

Я шел домой и думу нес одну:

сумей мой крик промчаться по планете -

все матери прильнули бы к окну.


1971

ПРЕЗИДЕНТЫ И ДЕТИ


Играют в войну

президенты и дети,

сдвигают полки

оловянных фигур.

Но плавится кровь

в огне на планете,

и что-то солдаты

кричат на бегу.

Ведь только солдаты

в войну не играют.

Они умирают

в дыму и в огне.

А дети победы

себе привирают.

А президенты

привирают вдвойне.

Последнее в жизни

промолвлено слово,

последнее солнце,

последний закат...

А вырастут дети,

разделятся снова

на президентов

и на солдат...


* * *


Опять приснилась мне война.

Но в ней не слышно грома пушек.

Ко мне является она

Фанерным холодом окна,

голодным детством без игрушек.


Война ходила по тылам,

Стучала в окна похоронкой.

Боялись все спросить: "Кто там?"

А вдруг не нам, еще не нам...

А вдруг да обойдет сторонкой...


Нам в сорок первом было пять

и три... улыбка не уместна.

И мы умеем вспоминать.

И вот опять, и вот опять

ко мне приходит наше детство.


Война грозит из-за годов

пожаров черной пеленою,

неизмеримым горем вдов,

безмолвием голодных ртов

и всем, что связано с войною...


Уходит сон, и вновь светло.

А клена ветка за окошком

(ах, сколько лет уж утекло!)

стучит застенчиво в стекло,

как будто просит хлеба крошку...

1976


СТАРЫЕ ДОМА


Мы рушим старое жилье.

Закон известный и всеобщий.

Мы рушим старое жилье,

но только прошлое свое

мы этим не разрушим вовсе.

Ломают старые дома.

Печальных стен молчат квадраты.

Ломают старые дома,


в них наша молодость сама

звенела песнями когда-то.

Следы портретов и картин

светлеют четко на обоях.

Следы портретов и картин -

все, что осталось от квартир,

где щебетали мы с тобою.

Мы рушим старое жилье.

Мы новым старое залечим.

Мы рушим старое жилье,

а горечь в сердце

от того,

что все былое - недалече...


И древней коммуналки дух

порывом ветра растворился.

И древней коммуналки дух

во мне давным-давно потух,

а может, просто притаился.

1976


ЧТО МЫ ЗНАЕМ О СЧАТЬЕ?


...В метро. Пожилой мужчина. Хорошо сложен.

Седой. С прической слегка взъерошенной.

Вид приличный. Совсем не пижон,

Но одет аккуратно. Костюм хороший.

Вскочил в вагон. Прижался к стене,

не мешая никому, у выхода.

Человек, как многие. Но вдруг мне

не понравилась его непонятная "выходка".

Я оценивал ее и так, и сяк

и уже приготовил язычок остер свой:

почему он вдруг виском о косяк

и раз, и другой, и третий потерся?

Ну до чего же некультурен еще кое-кто!

Деньги зарабатывают кучами,

а вот купить обыкновенный носовой платок -

этому еще не научены.

Уже целая речь у меня на мази

о внешнем облике и культурном виде...

Вдруг поезд затормозил, и я это увидел.

Какие мне здесь подобрать слова

самые великие и самые простые?


Галстук у него новый

и манжеты сахарные в рукавах,

и рукава... пустые.

Беспомощно дернулись в пространстве рукава,

и седая скользнула по стеклу голова.

И встал он на место поспешно.

Насмешка моя, ты была не права!

Глупая ты была, насмешка!

А капелька пота у него текла

по седой щеке соленой дорожкой.

И я смотрел на него из стекла,

мчащегося под землей,

извинительно и осторожно...

Что такое счастье? Порою часто

на эту тему дымим, долдоним...

А бывает, что счастье -

пот с лица отереть ладонью...

1977


МАРИЯ


В деревнях, в городах я встречал много раз

женщин тихих, святых, как Россия.

Я не знаю имен, только хочется вас

окликать почему-то: "Мария!"

Ты растила детей, провожала солдат,

рядом с ними шагала в шинели

и над Вечным огнем опускала свой взгляд,

и вплелись в твои косы метели.


Что судьба отпустила, одно к одному

испила ты из вдовьих колодцев.

Если кто-нибудь крикнет: "Мария!" - к нему

пол-России, считай, обернется.

Ну а в праздник никак без тебя не могла

расплясаться, распеться Россия.

И от песен твоих растворяется мгла,

дочь земли нашей русской, Мария.

В деревнях, в городах повстречаетесь мне,

до земли поклонюсь вам, родные.

Вечно имя Мария в родной стороне

будет рядом со словом Россия.

1980


АРИФМЕТИКА


Лежат под лестницею ровно

пронумерованные бревна,

точней - полешки, сушь да жар,

соседа жадного товар.

Рецепт добычи - засекречен.

А нам топить сегодня нечем.

От холода - и дрожь, и зуд.

Когда ж дровишки привезут?

У матери радикулит.

И младший брат с утра скулит.

Молчит холодная плита.

Сестра слезами занята,

легла одетою в кровать.

Белеет школьная тетрадь,

в чернильнице, что возле,

все суффиксы замерзли.

Домашняя работа

не клеится чего-то.


- Дровишек дай взаймы, дядь Петь?

- А чем, щенок, вернешь, ответь?

Ты брысь отседа, малый,

не шастай тут, не балуй! -

Обрубком пальца погрозя,

садится в сани и, скользя

и голову набыча,

за новой мчит добычей.

Я в арифметике хитер.

Беру из-под печи топор,

хозяйственно без спешки

колю его полешки.

Колю их вдоль. Мне в аккурат

пяти полешек хватит.

Чтоб перестал канючить брат,

чтоб встала мать с кровати...

Колю нахально - на крыльце,

Но так, чтоб жирный на торце

Остался целым номер,

Чтоб жадина не помер...

От каждого полешка

Я отколю, конечно,

Чуть-чуть.

Согреемся мы всласть...

А это называлось красть.


Был за эту математику

Бит соседом я и матерью.

На ушах моих отметиной

Та пылала "арифметика".

1982


* * *


В палисаднике холмик,

обелиск и звезда.

Мало кто уж и помнит,

почему и когда...

А в домишке старинном

проживает один

офицерского чина

обладатель седин.

А мундир заутюжен,

и видать по всему:

отдых честно заслужен

и положен ему.


Он награду к награде

раз наденет в году

и замрет при параде

в день Победы в саду.

В карауле печали

ветеран-командир.

Тяжелеет плечами

с каждым годом мундир.

Был он храбр и отважен.

не зазря ордена.

Не царапнула даже,

"пожалела" война.

Возле звездочки алой

головою поник

боевой и бывалый

офицер-отставник.

Здесь убежище было

мирных жителей. Здесь

в сорок первом срубило

корень-род его весь...

И никто не услышит,

как он стонет в ночи...

Эту рану не впишут

ему в карту врачи.


1982


СОН


Приснился сон (сильней не знаю довода

за то, чтоб встать и крикнуть: "Нет и нет!") -

летит Земля - планета взорванная, вдовая,

сравнявшись с миллионами планет.

Земля - пустыня. Не песок, а пепел.

И нет вопроса: быть или не быть.

Распались миллионолетий цепи,

и жутко на тот пепел наступить.

И как ступить ты сможешь на планету?

В том пепле - ты и близкие твои.

Все - пепел. Ничего живого нету:

ни зверя, ни людей - лишь муравьи.

Планета - муравейник, чудо космоса

в тумане сером свой вершит полет.

И в космосе тряся седыми космами,

она проклятья в бесконечность шлет...

Кошмарный сон разбит трамвайным звоном.

Окно - враспашку. Свежий ветер в грудь.

И муравей на лепестке зеленом

Мне улыбнулся, кажется, чуть-чуть...


1982


СИРЕНЕВЫЙ КРАЙ


В мае, когда-нибудь, утречком, с Курского

сядь в электричку и поезжай

в Новогиреево, как на экскурсию

в детство, в зеленый сиреневый край...

Новогиреево, ты обогрей его,

гостя, прими своего земляка.

Новогиреево веткой сиреневой

машет из прошлого, издалека...

Были проспекты, как просеки, ровными,

лился московский с террас "гаварок",

киноафишы с Любовью Петровной,

Козина из-под иглы тенорок.

Сон обрывая, падали яблоки -

вот здесь какая была тишина.

А по ночам кто-то вскрикивал жалобно -

это себя убивала страна...


Жизнь пережита, не станется прежнею.

Песню другую об этом спою.

А про сирень по лимиту приезжие

ведать не ведают в нашем краю.

Дальше и дальше от прошлого времени.

Тем, кто моложе, - как призрачный сон.

Нет ни сирени, ни яблонь кипения,

только асфальт да железобетон...

Новогиреево, ты обогрей его,

гостя, прими своего земляка.

Новогиреево, веткой сиреневой

машет из прошлого издалека...

1986


* * *


Не отдавайте память о войне

начавшим лгать о ней -

на переплавку.

Нет, не по совести (заказ идет извне)

строчат они угодливую главку.

Солдатских сил почуяли исход,

заводят о победе злые речи.

Но памятью руководит Народ,

совсем не те, кто влез ему на плечи.

Пока мы живы - в шрамах и рубцах -

не троньте нашего о ней понятья

и не толкайте ко врагам в объятья,

на то согласья нет у нас в сердцах.

И на исходе нам достанет сил

схватиться с тем, кто праздник гнет на тризну.

Пускай шипят: "Никто вас не просил

спасать Европу..." - мы спасли Отчизну.


1990


ПЕРОВСКИЙ РЫНОК


В эпоху керосинок и власти КГБ

гулял Перовский рынок

с окурком на губе.

Дурили инвалиды

прохожих в три листа.

Стакан у Соньки-Гниды -

всегда пожалуйста!

Отстегивай косые,

пока живешь - живи!

Гуляй, гуляй, Россия!

Воруй, воруй, Россия!

Торгуй, торгуй, Россия!

но не продешеви!

Идет с "пером" фиксатый,

в шесть клиньев кепор - тать!

И никаким Усатым его не запугать.

Весь мир - его заложник, ничем не обороть.

Скажи, скажи, за что же

забыл ты нас, Господь?!


Казалось, два народа

в одной стране живет.

Один, с лицом урода,

ворует, пьёт и жрёт.

Другой, с лицом героя,

сгорает на войне,

чтоб мы людьми с тобою

росли в родной стране.


Мы выросли. И что же?

Ты на экран взгляни.

Все воровские рожи,

опять кругом - они

И снова инвалидам

три карты крутит бес.

И внучка Соньки-Гниды

Сбашляла "Мерседес".

Куда же ты, Россия,

телегу прёшь свою?

Зачем же мы растили

детей в твоем "раю"?


Хоть пожалей былинок,

с похмелья голося.

Ты, как Перовский рынок,

Россия, стала вся.


Отстегивай косые,

пока живешь - живи!

Гуляй, гуляй, Россия!

Воруй, воруй, Россия!

Торгуй, торгуй, Россия,

но не продешеви!

1992


СНЕГ


Я вернулся с чеченской войны,

ни судьбы, ни жены, ни струны...

и пустые висят рукава,

и большие сулят мне права...


Во сне, во сне

стучит, пулемет,

и снег, и снег,

идет, идет...


Маме сорок. Отцу сорок пять,

но с порога смотрю - не узнать:

две седые как снег головы... -

неужели, родимые, вы?


Ты прости меня, слышишь, отец,

я, как дед наш, теперь не боец.

Ты прости, постаревшая мать,

нечем мне вас при встрече обнять.


Я живой. Ну а вспомнят ли тех,

кто упал в окровавленный снег?

И живые-то мы - наравне

с перебитыми в отчей стране.


Не уходит из сердца зима.

Я боюсь, не сойду ли с ума:

снится снег, а под снегом все мы,

как холмы, как холмы, как холмы...


Во сне, во сне

Стучит, пулемет,

И снег, и снег,

Идет, идет...

1995


ЗАЧЕМ?


Я родился в 38-м,

И военная память свежа.

Но от памяти в сердце моем

рана свежая, как от ножа.


Сколько покалеченных

повстречалось мне

от войны Отечественной

до войны в Чечне...


По вагонам рыдала гармонь,

и кричали калеки: "Подай!.."

Той войны негасимый огонь

в мою душу вмурован впотай.


Был бросок по пескам на Кабул.

За Афганом - Тирасполь, Кавказ...

Кто ж, ребятки, в кирзу вас обул

и на кой же сюда кинул вас?

Ваши деды полвека тому

за Отчизну хватали свинец.

Ну а вы-то служили кому?

Кто вручил вам терновый венец?


И какою закончится век -

то ли малой, а то ли большой?

Сколько ж нас у России калек -

коль не телом, так, верно, душой?


Сколько покалеченных

повстречалось мне

от войны Отечественной

до войны в Чечне...

1995


КАМЕНЬ И ОСКОЛОК


(поэма)


На запасных путях - банкет,

обед прощальный, то бишь.

В домах у вдов такого нет -

колдуй, не приготовишь.

Ножи над белым кочаном,

как бабочки, порхают.

Мальчишка с русым хохолком

за Гансом наблюдает.

Журчит, мурлыкает в ладонь

гармоника губная.

А Гансу кухонный огонь

камин напоминает.

Как в фатерланде он давно

поленья жег в камине,

и пил он рейнское вино,

и водку пил на тмине...

Потом повесил автомат

на жилистую шею.

Потом притопал в Сталинград

и вмерз с дерьмом в траншею.

Потом он брел через Москву,

глаза в брусчатку пряча...

Потом, грызя свою тоску,

задумываться начал...

И вот пришел тот самый час,

еще чуть-чуть осталось,

когда колеса застучат:

"Нах хауз, Ганс, нах хауз..."

И Ганс, за много лет впервой

почуя вкус надежды,

трясет в такт песни головой,

к борщу капусту режет.

Стоят вдоль насыпи столы,

гудит веселья хаос.

Кипят походные котлы:

"Нах хауз, Ганс, нах хауз..."

И сердцу хочется добра.

И, увидав мальчишку,

Ганс извлекает из ведра

большую кочерыжку.


Встряхнув в ладони сладкий груз

и дернув челкой рыжей,

он крикнул: "Битте! Кушаль, рус!" -

и бросил кочерыжку...


Ванюшка вырос без отца...

Январь сорок второго.Роддом.

Веселого мальца

Бог дал тебе, Петрова! -

сказала няня, принеся

басистого младенца.

- Не плачь. Ведь жизнь еще не вся.

- Куда ж мне с ними деться?

Ведь он - седьмой!

А мой-то, мой

ушел сам, добровольно...

- Ты, мил-подруга, тут не вой,

и так кричат довольно.

Всех бабьих слез не оботрешь...

А парня как же назовешь?

Малец-то без изъяна!

- Пусть в честь отца - Иваном...

Он вырос в бедности войны

и голода знал страхи.

С братьев донашивал штаны,

донашивал рубахи...

Случалось, и не раз, хлебать

такую затируху,

Что нынче даже вслух назвать -

не то, чтоб съесть, - нет духу.

Едва сумел сойти с крыльца

ступенькою крутою,

а знал уже, что без отца

растет он сиротою.


Иван однажды мать спросил:

- А папка где наш, мама?

- Погиб...

- Неправда!

- Правда, сын...

Не верил. Ждал упрямо.

Встречать ходил все поезда,

мерз, стоя у откоса.

Стучало сердце: "Да, да, да..."

"Нет, нет..." - в ответ колеса...

А если окликал: "Сынок!"

его солдат проезжий,

к нему кидался со всех ног

с отчаянной надеждой.


И снова мчались поезда,

и снова у откоса

стучало сердце: "Да, да, да..."

и нет-нет-нет - колеса...


И получил на свой вопрос

Иван ответ суровый.


Друг батькин фронтовой привез

известие Петровым.

Все рассказал он про отца,

табак на кухне тратя,

как был до самого конца

с Петровым в медсанбате,

как тот стонал:

"Не выжить мне!.."

и прошептал, слабея:

- С-под сердца вот,

свези семье...

Даю наказ тебе я...

И вынул из тряпицы гость

кривой кусок металла.

Вложил его Ванюшке в горсть,

и горсть горячей стала...

Он рос. И мысль росла одна,

и в ней он укреплялся:

все беды принесла война,

фашисты, фрицы-гансы...

А "гансы" возводили цех,

ходили без конвоя,

и долетал их резкий смех

до нашего героя.

И с перетянутой струной

растущей в тайне мести

бывал он как глухонемой

и цепенел на месте.

На первый ряд садился он

в кинотеатре душном,

сжимая в кулачке патрон -

любимую игрушку.

И если погибал герой

военного сюжета,

рождался у Ивана свой

сюжет в ответ на это.

И в нем, конечно, был он сам

отчаянным героем,

и пулемет его чесал

фашистов строй за строем...

А после пленных видел строй,

совсем не страшных "гансов",

сжимал патрон в кармане свой,

и сам в комок сжимался.

Шагал в колонне пленных Ганс,

худющий - глянуть тошно...

И мать Ивана как-то раз

дала ему картошки.

И бабы с русской простотой,

презрев войны разлуки,

совали что-то им порой

в протянутые руки.

И в детской раненой душе

мешалось все, болело.

Не знал он, как свершит уже

обдуманное дело.

И сон, один и тот же сон

преследовал Ивана:

Ганс, до зубов вооружен,

палит в него с экрана.

И защищаясь от свинца

единственным патроном,

он звал, безгласно звал отца,

будил полдома стоном.


И наступил тот самый час.

Гудит веселья хаос.

Колеса скоро застучат:

"Нах хауз, Ганс, нах хауз..."

И вот, в приливе добрых чувств,

увидел он мальчишку

и крикнул: "Битте! Кушаль, рус!" -

и бросил кочерыжку.

Упал у грязных ног босых

презент граненый Ганса.

Иван нагнулся.

Мир затих,

когда он поднимался.

И Ганса детский взгляд ожег.

Он растерялся, замер.

Мелькнуло что-то,

и в висок

его ударил камень.

Иван не бросился в бега.

Поддал капустный откуп

босой ногой и зашагал

отцовскою походкой.

А Ганс прижал ладонь к виску.

И боль стучала тонко.

И вдруг он ощутил тоску,

припомня взгляд ребенка.

И вдруг он ощутил вину,

пришедшую мгновенно,

и стыд, молчавший вся войну,

и совесть, что нетленна,

пока не умер Человек

в тебе, каким бы страхам

режим какой бы ни подверг

тебя за хлеб и сахар...

...Тянул на запад паровоз,

тревожа ночь гудками.

Домой, на Рейн он Ганса вез,

а Ганс домой вез камень.

Тот самый камень, что с виска

содрал до крови кожу,

тот самый камень, что слегка

царапнул душу тоже.

Впервые крепко спал Иван,

мать стоном не тревожа.

И без войны киноэкран

впервые снился тоже...


Живет в одном из городов

семейством дружным очень

Иван Иванович Петров,

потомственный рабочий.

Сам пятый - не мала семья

по нынешним-то меркам.

И в том семействе есть своя

для памяти поверка.

Когда весна приблизит ход

к победному салюту,

когда вдова слезу прольет

в молчания минуту,

выносят внуки на балкон

портрет Ивана-деда,

чтоб видел он, чтоб слышал он,

как вновь трубит Победа!

И в День Победы каждый год

из недр сервантных полок,

всегда волнуясь, достает

Иван стальной осколок.

И вновь горит его ладонь.

Несет, как эстафету,

сын вечной памяти огонь

к отцовскому портрету.

И рюмку, полную вина,

перед портретом ставит.

Все это Память. И она

душой Ивана правит.


Мы все поранены войной.

Боль-память здесь, у сердца.

Нас излечить от боли той

нет у науки средства.

Война - трагедия для нас.

Но предстоит извлечь нам

ее из памяти не раз,

а память наша вечна!

Она не камень, а родник,

как взгляд дитя, прозрачный.

И кто к нему хоть раз приник,

тот человек незряшный.


Она не камень, а набат,

извечная тревога,

с которой женщины глядят

солдатам вслед с порога.

Она не камень, а звезда,

что с сердцем по соседству,

она горит во мне всегда,

мое второе сердце.

Она не камень, а броня,

и мужества кристаллы

в ней пламя вечного огня

с людской слезой спаяло...


Стоит на Рейне крепкий дом.

Его построил Йоган.

Семья живет, конечно, в нем

в немецком нраве строгом.

Средь хрусталя хранят в дому

простой булыжный камень.

Не разрешают никому

тот камень брать руками.

И только старый Ганс порой

к виску его приложит

и слышит бомб протяжный вой,

и дрожь бежит по коже.

И видит детские глаза,

прислушиваясь к звукам...


Он этот камень приказал

И детям чтить, и внукам...

Москва, 1982-1984


СОДЕРЖАНИЕ


ОТ АВТОРА 3

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Тамбовские корни. 6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Багровые наброски 27

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. После. 127

ЭПИЛОГ 183

ОБЕЛИСК НА ЛАДОНИ

(поэтическое приложение) 186

Тех. редактор Вьюнник М.Л.

Компьютерная вёрстка Акмалова Е.Ф.

Компьютерный набор Чичёв И.Ю.

Обложка Бабина Г., Герман А.

Корректор Краюшкина Н.


Книга выходит в авторской редакции.

Некоммерческое литературно-художественное издание

ЧИЧЁВ Юрий Иванович

Но тогда была война

Роман-воспоминание (Хроника военного детства)


М.: Московская городская организация

Союза писателей России


Сдано в набор .01.08.2002г.


Подписано в печать 25.12.2002г.


Формат 60х90 1/16


Гарнитура Times. Печать офсетная.


Тираж 200 экз.


Отпечатано в МЦ МПО.


1 Здесь и далее стихи, помеченные звездочкой, - фрагменты поэмы автора "Я с Пролетарской улицы".


135