Данилюк Семен
Дилогия. кн.1 "Сделай ставку - и беги";кн.2 "Москва бьет с носка"

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 1, последний от 07/04/2013.
  • © Copyright Данилюк Семен (vsevoloddanilov@rinet.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 1076k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Оценка: 7.63*8  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Об авантюристе, мастере уникальных финансовых комбинаций, который проходит путь от кооператора до крупного бизнесмена, сметая всех, кто оказывается на пути к цели. Вопрос – достаточно ли он циничен и беспринципен, чтоб стать своим среди бизнесэлиты 90-х.


  •   
      
      
      
      
       Семен ДАНИЛЮК
      
       Дилогия
      
       СДЕЛАЙ СТАВКУ И БЕГИ
       (Книга первая)
      
       МОСКВА БЬЕТ С НОСКА
       (Книга вторая)
      
       М. Издательство АСТ, 2008 г.
       vsevoloddanilov@rinet.ru
       Семен Данилюк - юрист по образованию, кандидат юридических наук, работал в МВД оперуполномоченным, начальником следственного отдела. Член Союза писателей, автор романов "Банк", "Милицейская сага", "Бизнес-класс", "Рублевая зона", "Мужские игры", "Арбитражный десант". Лауреат всероссийского литературного конкурса "Жизнь состоявшихся людей".
       Дилогия "Сделай ставку и беги" - "Москва бьет с носка" издана под псевдонимом Всеволод Барич.
      
      
       СДЕЛАЙ СТАВКУ И БЕГИ
       (Книга первая)
      
      
       Новое время. Новые люди. Год 2007
      
       Кукушка за спиной надрывно вздохнула и принялась отсчитывать время. Антон Негрустуев, первый вице-президент корпорации "Юнисти", отпихнул от себя документы и откинулся в кресле, замкнув руки за головой. Пересчитывать за кукушкой не было необходимости, - она прокукует ровно одиннадцать раз и замолкнет, - ходики, подаренные подчиненными на сорокалетие, за два года не убежали ни на минуту. Начался отсчет одного часа, в течение которого преуспевающий топ-менеджер крупнейшей российской компании полностью изменит свою судьбу. В одиннадцать десять в кабинет войдет корреспондент Би-би-си. Около двенадцати он выйдет. И после этого пути назад уже не будет. Антон поднялся, подошел к окну.
       Далеко внизу простирался забитый крошечными иномарками широченный проспект Сахарова. Впереди машины утыкались в бурлящий поток на Садовом кольце и медленно, с трудом втискивались в него, - транспортные артерии столицы в часы пик отчаянно пульсировали. На растяжках поперек проспекта полоскались рекламы - "Квартиры от застройщика", "Последние шесть свободных квартир на Рублевке. Звоните срочно." После кризиса девяносто восьмого года Москва переживала строительный бум. Все, кто сумел заработать деньги, спешили приобрести недвижимость, поскольку других надежных вложений в стране так и не появилось. И цены на жилье, и без того зашкалившие, упрямо продолжали расти, будто температура у тяжелобольного.
       Замигала селекторная связь с секретаршей. Антон вернулся в кресло:
       - Слушаю.
       - Антон Викторович! К Вам господин Венгеров из Би-би-си. Говорит, что время согласовано.
       - Пусть заходит.
       Ну, вот и всё.
       Антон привычно скосился на фотографию, стоящую сбоку, на компьютерном столике.
       На фото было двое. Юный, с персиковым пухом на щеках Антон и облапивший его сверху, нахально косящий в объектив Иван Листопад. Лучший друг. И подпись наискось - "Херувимчику от Ивана".
       - Давненько не виделись, Антон Викторович, - в кабинет вошел нескладный, сильно облысевший человек далеко за пятьдесят с всклокоченными волосами на затылке и на бороде. Одетый не по возрасту - в клетчатой рубахе и потертых джинсах. Антон с чувством пожал руку журналисту. Он не случайно выбрал для сегодняшнего интервью именно его, - в отличие от российской прессы, прежде буйной, а в начале двухтысячных прирученной, Венгеров в своих аналитических материалах для западных изданий оставался независимым и остро критичным, что вызывало глухое раздражение как среди власть предержащих, так и в журналистских кругах.
       - Любопытно, что такого понадобилось вбросить в прессу компании "Юнисти", если решился заговорить вечный молчальник? - опускаясь в кресло, съехидничал журналист.
       - О компании "Юнисти" мы не будем говорить вовсе, - расстроил его Антон. - Я хотел поделиться с Вами своими соображениями о том государстве, в котором мы сегодня живем.
       - Соображениями о государстве, - недоуменно повторил Венгеров, пытаясь осмыслить, что может скрываться за столь диковинным, прямо-таки платоновским зачином. Его профессионально рыскающий взгляд скользнул по фото на компьютерном столике, удивленно обострился.
       - Чтоб сэкономить время, заранее накидал тезисы и даже подписал постранично. Можете пробежать, - Антон протянул через стол несколько листов. - С нашим удовольствием, - Венгеров, отвлекшись от фотографии, подтянул под нос текст, извлек из кармашка рубахи узенькие очочки, водрузил их на кончик носа и погрузился в чтение.
       - Угу, - принялся бормотать он. - "В стране олигархический капитализм"...Как говорится, кто бы спорил... "Ярких идей и имен за Путиным нет...Каковы пределы самостоятельности человека, которого во власть привел тот же олигархический капитал?... Пресловутая вертикаль власти хороша как аппарат для полицейского подавления инакомыслящих, но совершенно не пригодна как механизм для осуществления антиолигархических реформ, поскольку стволовая часть такой вертикали - чиновники "на кормлении", личные интересы которых состоят в сохранении существующей системы...Сращивание крупного бизнеса и чиновничества дало метастазы...Те же олигархи давно представлены в партии власти, потому и отпала необходимость в СПС...В начале девяностых в стране уничтожили его будущее - нарождающийся средний класс. И теперь есть либо очень богатые, либо бедные. Два разнополярных заряда. И если они сомкнутся, неизбежен социальный взрыв... Страна продолжает сидеть на сырьевой игле. Промышленный потенциал не создан... Возрождение среднего класса - единственный способ сохранить стабильность в обществе. В противном случае - тоталитарный режим, все признаки которого уже сформировались".
       Чем долее бормотал Венгеров, тем большим недоумением наполнялся его голос. Он оторвался от записей:
       - Круто. Скажите, а Вайнштейн, он в курсе?
       - Нет, ни с президентом компании, ни с кем- либо другим это не согласовывалось. Здесь моя личная позиция гражданина и, если хотите, обывателя.
       - Обывателя, - бесцветно повторил Венгеров.
       - Именно! Как обыватель я хочу от государства, чтоб оно защищало меня от произвола, лечило, давало возможность достойно зарабатывать и безбедно доживать в старости. Как гражданин хочу гордиться своей страной. Ни того, ни другого я не имею. Потому желаю, чтоб мой голос был услышан.
       Под ироничным взглядом Венгерова Антон сбился с пафосного тона. Оба они понимали, что слабый голосок некоего обывателя Негрустуева для государства что докучливый комариный писк. А вот выступление топ-менеджера олигархической, обласканной властями компании против этих же властей, а значит, и самой компании, - эффект будет оглушительный.
       - Антон Викторович, - дошлый репортер приспустил очочки и маленькими глазками впился в Негрустуева. - Мы ведь с Вами не первый год замужем и понимаем, что такие вещи просто так не делаются. Давайте напрямую, - кто за Вами стоит?
       Антон засмеялся:
       - Клянусь, никто. Вы-то сами с прочитанным согласны?
       - Да при чем тут?.. Конечно, согласен. Но говорить об этом моя работа. А Вас-то что подвигло?.. Стоп! Понял - не дурак! - Венгеров радостно прихлопнул крышку стола. - Вы собрались уйти в политику. Создать какую-нибудь партию среднего бизнес-класса! Ведь так?
       Отрицательный кивок Негрустуева заставил его озадаченно почесать бороду: - Тогда не понимаю. Уважаю, но не могу понять. Вы-то не некий обыватель Вася Пупкин, чтоб ломиться за социальной справедливостью. Без нее обходитесь. Не самый бедный человек. Имеете устойчивое положение, связи. Насколько знаю, жена в каких-то попечительских советах. Почет, фимиам. И самому одним махом порубить всё это? Понимаете же, что с Вами станется после выхода нашего интервью. Уж во всяком случае с этого этажа точно пулей... - он изобразил рукой планирующее движение и вновь невольно наткнулся взглядом на фотографию.
       - Послушайте! - вскричал он. - Но ведь это же рядом с Вами - Листопад, да?!
       - Вы с ним знакомы? - удивился Антон.
       - Ха! Врагу бы такого знакомства не пожелал. Сто пятьдесят километров в багажнике его "Жигулей" проехал.
       - Как это?
       - От Москвы до Твери, - объявил Венгеров, отчего-то повеселевший. - О тверском деле модельщиков в конце восьмидесятых приходилось слышать?
       Антон напряглся. Слышал ли он о деле, по которому сидел, арестованный, в следственном изоляторе и лишь чудом избежал суда и колонии?
       - Бригаду работяг, которые своими золотыми руками предприятиям, можно сказать, план спасали, пытались осудить за то, что работали не по госрасценкам. На всю страну тогда прогремело. Неужели не вспомнили?
       - Вспомнил, - скупо подтвердил Антон.
       - Даже не сомневался! К работе их привлек тогда этот самый злодей Листопад, - Венгеров для убедительности погрозил фотографии пальцем. - И он же потом спас.
       - Он спас?! - на сей раз реакция Антона была неподдельной.
       - Вот те раз! Уж этого не знать. Он же, как всех арестовали, в Москве такую волну поднял! На свои деньги лучших адвокатов нанял. Прессу напустил. Ходил по редакциям. Убеждал, что на этом перестроечном деле тираж сразу поднимется. И ведь уломал! Половина московских изданий спецкоров на процесс прислали. Так мало ему! Захотел, чтоб по Би-би-си протрубили. Специально для Горбачева. А я уже тогда их представлял. Но чем-то был занят. Никак не мог. Так этот амбал в багажник впихнул - и повез. Довез прямиком до ресторана, как сейчас помню, - "Селигер". Там и помирились. Да, поразительного темперамента человек!
       Венгеров растекся в улыбке, - видно, что эпизод этот остался в памяти занимательнейшим приключением.
       Антон слушал, пораженный. Выходит, чудо, спасшее тогда и модельщиков, и его самого, звалось Иван Андреевич Листопад. Но ведь ни разу не упомянул! Даже в тот период, когда отношения меж друзьями испортились, казалось, безвозвратно.
       Венгеров, подметивший, что хозяин кабинета насупился, заторопился:
       - Извините, отвлекся. Но, возвращаясь к интервью, - должна же у Вас быть какая-то особо весомая причина для публичного харакири.
       - Как раз такая и есть, - подтвердил Антон. - Накипело!
       - На-ки-пе-ло, - посмаковал во рту диковинное словечко Венгеров. - Что ж, наверное, так тоже бывает. И чем, если не секрет, после всего этого собираетесь заняться? - Открою какую-нибудь консалтинговую фирму. Чтоб ни от кого не зависеть.
       Антон хмыкнул, - он вдруг вспомнил, что в семнадцать, выбирая профессию юриста, руководствовался тем же самым наивным предположением.
       - Что ж, если больше добавить нечего, честь имею. В начале следующей недели будет опубликовано. Готовьте, как говорится, спассредства.
       Венгеров поднялся, прощаясь. То есть руки, ноги, тело вроде бы прощались, а душа всё не хотела уходить, не распознав самого важного, - во имя чего человек вдруг решился разрушить блестящее своё положение.
       - А может, за границу собрались отъехать? - предположил он уже от двери. - Так чтоб погромче хлопнуть!..Тоже нет? Тогда прямо не знаю. Впрочем у каждого свой экстрим. Кто-то в Куршебеле оттягивается, кто-то с парашютом с гор прыгает, а кто-то...
       Он повторил планирующее движение рукой и вышел, крепко озадаченный. "Теперь уж точно всё", - Антон подмигнул фотографии, - я-таки это сделал, Ваня.
       "Надо же, - херувимчик"! - глядя на надпись, умилился он выпорхнувшему из далекой юности словечку.
       "Хотя впрочем не Ванька меня херувимчиком прозвал", - припомнил Антон. Листопад только подхватил. А первой окрестила так соседа-десятиклассника Жанночка Чечет, за которой в начале восьмидесятых пришибал юный Антон. Она, кстати, их и познакомила.
       Антон вспомнил обстоятельства знакомства и против воли улыбнулся. Теперь это казалось смешным.
      
      
       ПРЕЖНЕЕ ВРЕМЯ. ПРЕЖНИЕ ЛЮДИ. 1982-1988
      
       Битва над телом Патрокла
      
       Херувимчик лежал на асфальте, свернувшись калачиком и уютно подобрав под себя ноги. Тело его непрерывно содрогалось, и сам он постанывал в такт сотрясениям - тихо и немузыкально.
       Херувимчика били. Не слишком элегантно, зато без затей, - толпой и ногами. Били добросовестно, но неумело. Поэтому сил оставалось полно. Можно было бы вскочить и шутя уйти на рывок - в жизни не догнали бы они чемпиона межшкольной олимпиады по бегу. Но как раз на рывок он не мог. И защищаться не мог. Потому что всего пять дней как вырезали из него гнойный, едва не прорвавшийся аппендикс. Соседи по палате только с коек вставать начали. А его к вечеру выкрали из больницы и привезли сюда, в загородный мотель "Тверь", на собственное семнадцатилетие. И вот теперь он бессильно извивается в грязи, уворачиваясь от ударов. Что и говорить, - День рождения удался. Хотя "выкрали" - сказано чересчур громко. Поздравить новорожденного заехала соседка по подъезду двадцатилетняя Жанночка Чечет, которая вот уж второй год была предметом Антоновых вожделений и причиной ночных поллюций. Жанночка охотно кокетничала с хорошеньким Херувимчиком, которого сама же так и прозвала - то ли за юношеский румянец, то ли за повышенную стеснительность. Иногда снисходила до шутливого поцелуя. Но дальше пока не допускала. Правда, в последний год удерживать поклонника на дистанции ей стало не просто, - робкий Херувимчик незаметно возмужал до полноценного, требовательного Херувима. Прямо с порога палаты словоохотливая Жанночка сообщила, что заскочила буквально на минутку, а вообще-то торопится в загородный мотель, где накануне познакомилась с двумя классными парнями. Услышав про парней, ревнивый Антон увязался следом, благо одежда лежала здесь же, в тумбочке.
       В такси по дороге Жанночка успела протараторить всё, что сама узнала про новых знакомых. Оба взрослые - по двадцать три года. Один - здоровенный такой! Иван Листопад - сын профессора. Другой, Феликс Торопин, тоже не из простых. Вроде даже вор. Оба когда-то жили в одном дворе. Потом разъехались. Иван в Краснодар, где его отцу предложили кафедру, Феликс - в колонию для несовершеннолетних преступников. Но друг друга, как оказалось, не потеряли. В Калинин они приехали по каким-то мутным фарцовочным делам. Кажется, в Москве не совсем чисто прокрутили валютную сделку и решили "отлежаться" в провинции.
       Последнее Жанночка произнесла с придыханием.
       - Мужики что надо. Вторые сутки мучаюсь, на кого из двоих запасть. Прямо не знаю. Может, ты чего присоветуешь, - к полному расстройству Антона, Жанночка, наивная в своей корыстности, сокрушенно покачала головой.
       Впрочем новые знакомые понравились и самому Антону.
       В гудящем, забитом под завязку мотеле оба они выделялись среди прочих. Могучий Листопад царил за столом, мягким кубанским говором без усилия покрывая грохот надрывающегося оркестра. Едва заметно косящий правый глаз придавал всему, что говорил и делал Иван, оттенок легкой победительной насмешливости. Пьяновато улыбаясь, слушал его байки тонколицый красавчик Феликс Торопин. Длинные, унизанные перстнями картежные пальцы Феликса поигрывали золотой цепочкой. Время от времени он приподнимал указательный палец, и тогда подруга Феликса официантка Нинка Митягина, бросив прочие столы, подлетала к ним, предвкушающе косясь на "рыжьё". А робеющий, покрытый золотистым пушком именинник Антон Негрустуев с восторгом внимал многомудрым новым товарищам. Всё кругом было насыщено особой, дружеской негой. Уже ближе к закрытию Антон вышел подышать на воздух. Тут-то всё и случилось. Собственно на асфальт он свалился сразу, еще от первого, по касательной удара. И тотчас устрицей закрылся, пытаясь спрятать разрезанный живот. Особенно досаждали две страусиные девичьи ноги. Про такие говорят, - от шеи. Но он-то снизу хорошо видел, откуда они на самом деле начинались. Впрочем, реагировал он только на ступни. Маленькие такие ступни, обутые в изящные туфельки, остроносые и неотвратимые, будто атакующие эсминцы.
       В отличие от толпящихся в беспорядке парней, бьющих бесцельно и наугад, владелица туфелек всякий раз примерялась ударить именно в то место, что закрывал он обеими руками, оставив незащищенной даже голову. Почему и пострадал. От увесистого попадания по виску он обмяк, заволакиваясь прощальным туманом, и скорее рефлекторно, чем с надеждой, прошептал: "Листопад". И тут же слово это пронзило обманчивую тишину загородного мотеля призывным кличем боевой трубы: " Ли-сто-пад! Феликс! Антошку убивают!".
       То кричала, вопила, визжала на все двадцать тысяч доступных человеческому уху децибел выбежавшая на крыльцо Жанночка Чечет.
      
       Антон очнулся от каких-то непрерывных криков. И первое, что увидел, открыв глаза, - нависшая над ним огромная тень.
       "Ваня", - умиленно пробормотал Антон, поняв главное: больше его бить не будут.
       Осторожно, придерживая живот, он сел на асфальт.
       - Как ты? - запыхавшийся Иван присел подле Антона. - Вроде жив, - Антон неуверенно ощупывал живот, пытаясь распознать источник глухой боли.
       - Который начал?
       - Во-он патлатый! - Достану, - зловеще пообещал Листопад. Он разогнулся - грозно. При внезапном появлении массивной, за метр девяносто фигуры нападавшие оробели. Отбежав (чуть назад) на несколько метров, они переминались, нерешительно косясь на вожака - толстогубого парня с длинными несвежими патлами, перетянутыми по лбу махеровой повязкой.
       Прищурившись косящим глазом, Листопад быстро шагнул вперед, ухватил за ворот патлатого, выдернул из общей кучи, резким движением скрутил, посадив на колени, и с аппетитом поднес к его носу кулак, увесистый, будто хорошая дынька - "колхозница". - Башку тебе, что ли, об асфальт разнести? - задумался он. - Да кто его бить-то хотел, сопляка этого?! - тонко и пронзительно закричал патлатый, пряча за возмущением охвативший его испуг. Но страх выпирал наружу, - вывернутые губы покрылись пузырьками слюны. - Сам напросился. Мы в баре мой приезд из Москвы отмечаем. Ну, я на улицу покурить вышел. Вдруг гляжу - чебурек!
       - Какой еще чебурек? - недоумевающе переспросил Листопад, слегка ослабляя хватку. - А я почем знаю какой? Может, узбек. Может, туркмен. Я в них, чебуреках, не разбираюсь! - поняв, что сразу бить не будут, патлатый слегка приободрился, и тут же в голосе добавилось скандальности. - Чурка, он и есть чурка. Я ему и говорю, а ты чего-й-то тут, чебурек, по нашим фойе шастаешь? Что тебе здесь, Фергана какая-нибудь, что ли? Ну, он лопотать чего-то. Я его, естественно, за хобот, - налицо нарушение суверенной территории. А тут этот ваш, мешком прибитый, откуда-то нарисовался: "Не трожь. Он, мол, тоже людь". Я, грю, может, он там где-то у себя и людь, только чебурек этот по праву первого мой. Хочешь пометелить, найди себе другого. А ваш заблажил чего-то! По физии мне, вон, заехал! Тут и наши подоспели. Ну скажи, если по совести, кто его звал за каждую косоглазую сволочь встревать?
       Тараторя без продыху, парень непрерывно поглядывал на подрагивающий у лица кулачище.
       - Другие, между прочим, тоже били, - без стеснения напомнил он.
       По счастью для перетрусившего патлатого, со стороны мотеля к ним бежала официантка Нинка Митягина. Упругие Нинкины груди без лифчика колыхались в такт бегу, будто рессоры вагонетки.
       - Ваня! Ванечка! - задыхаясь, выкрикнула она. - Только что Феликса с валютой на кармане взяли. Теперь тебя ищут. Беги! Листопад огляделся, двинулся к обочине. Уже из-за кустов, скрываясь, погрозил патлатому:
       - Гляди у меня, если что!
       - А вы чего раззявились, уроды? - Нинка зло оглядела остальных. - По вашу душу тоже ментов вызвали. Дуйте отсюда! Поздно!
       Площадку у мотеля разом осветили с трех сторон фары ПМГ(сноска - "передвижные милицейские группы"). Нападавшие брызнули врассыпную. Началась ловля. Подъехавшие милицейские наряды без разбору "окучивали" пойманных по машинам.
      
       * Антон отполз за куст сирени. Оттуда расслышал презрительный выкрик патлатого, оборвавшийся внезапно, - должно быть, от хорошего пинка или от удара. Потом одна за другой хлопнули дверцы, УАЗы газанули и, похлопывая "сечеными" глушителями, уехали.
       Потом он забылся. А когда очнулся, мотель погрузился во мглу, - похоже, разъехались и официанты.
       Внезапно Антон остался один. Живот болел нестерпимо. - Аки Робинзон Крузо на острове, - вслух, чтобы подбодрить себя, произнес он.
       Рядом сокрушенно вздохнули. Из кустов высунулась знакомая туфелька.
       - Опять ты?
       - Ну, я, - девушка подползла к Антону. Голос ее дрогнул. - Холодно. - Еще бы! Теплые трусы надевать надо. - А ты бы не подглядывал. - Так мудрено. - Все равно. Был бы джентльмен, отвернулся.
       - От тебя только отвернись. Вмиг наваришь. И чего тут делаешь?
       - Да то же, что и ты: от ментов прячусь.
       - Я не от ментов. Я - от боли. Живот у меня больной, - Антон застонал.
       - Сказать, что ли, не мог?
       - Ну да, тебе скажешь. Как раз туда бы и звезданула, - огрызнулся Антон. - Туфли напильником, поди, затачивала?
       - Нету туфель. Сломался каблук, - она всхлипнула.
       Антон с невольным облегчением всмотрелся, разглядев смоляные всклокоченные волосы вокруг распухшего от слез лица.
       - Ты мне только ответь, - он осторожно перевел дыхание, прикидывая, сможет ли подняться. - Ну, эти идиоты ладно. А ты за что меня гвоздила?
       - За дело, - девчушка насупилась. - Я тебя танцевать приглашала, а ты не пошел. Да еще мокрощелкой обозвал. А мне, между прочим, скоро пятнадцать. И я в музучилище поступила.
       - Да? - Антон потянулся, припоминающе провел ладонью по безнадежно перемазанному личику. - И как зовут? - Лика.
       - Нет, не припомню.
       - Потому что сволочь и есть. Об такого гада еще новые туфли испортила!
       - Шкуру ты мне точно попортила, - Антон перевернулся на спину. - Слушай, лягастая. Погляди-ка живот. Не распороли?
       - Еще чего?! Сынок маменькин. Я тебе и попала-то один разок. Да не дергайся... Ой, мамочка! Чего-й-то?
       Она осела рядом, в одной руке сжимая растерзанную туфлю, а другую руку, перевернутую ладонью кверху, изумленно разглядывала.
       - Кровь, - определил Антон.
       - Увечный, что ли?
       - После операции, - он попытался хохотнуть. Вместо этого скривился.
       - И ты такой в ресторан поперся? Правильно я поняла, что у тебя не все дома. Это кому скажи, не поверят. Натуральный придурок. Тебя ж в больницу срочно надо! - поднялась, повертела туфлю, раздраженно отшвырнула. - Ладно, вставай. К дороге пойдем. Может, кого остановим. Или тебя поднимать?
       - Как-нибудь без детского сада обойдусь! - Антон вскочил. Но живот полоснуло такой резкой болью, что, ойкнув, тут же свалился на траву и потерял сознание.
       Когда вновь очнулся, то обнаружил себя на обочине шоссе. Рядом с всхлипываниями и завываниями рыдала перемазанная в грязи Лика.
       - Где я? - поинтересовался Антон.
       - Сам не видишь? Трасса Москва-Ленинград.
       - Это ты что ж, меня на себе двести метров протащила?!
       - Ни одна сволочь не останавливается. Жлобье!.. - тело ее сотрясалось то ли от злости, то ли от холода. - Господи! Ну что ж мне с тобой делать-то? Не бросать же такого. Подохнешь ведь.
       Она вздрогнула: прямо за их спинами кто-то с разухабистым матом ломился сквозь кусты. Через минуту из чащи показался огромный леший - в двубортном костюме, обросшем репеем и мокрыми листьями.
       - Ванюшка, - обрадованно пробормотал Антон.
       - Ну, ты подумай, - Листопад с досадой разглядел силуэт мотеля. - Я раньше учителям не верил. Думал, врут, будто земля круглая. По моим подсчетам, она выходила в форме чемодана. А теперь доподлинно убедился - круглая, паскуда! Проверил, можно сказать, эмпирическим путем. Полчаса по какому-то болоту проблукал. И опять сюда же вынесло! За это время до канадской границы добежать можно. А я тут меж двух берез кружу. Аж хмель вышел. А вы здесь чего разлеглись? Трахаетесь?
       - Угу! Аж утрахалась, - Лика зло кивнула на постанывающего Антона. - У него живот прорвало. В больницу срочно надо. И - ни одна сволочь!.. Мне что, до гола раздеться и поперек дороги лечь, чтоб машину остановить?!
       - Этим ты вряд ли кого соблазнишь, - Листопад пренебрежительно крутнул субтильную, длинноносую, с выступающими ключицами девчушку. - Понимал бы чего в женщинах, - огрызнулась уязвленная Лика. - Обаяние в красоте не нуждается. Но Иван, не обращая на нее внимания, склонился над Антоном, всмотрелся озабоченно: - И впрямь зенки закатились. Никак, к верхним людям собрался. Одним прыжком он перемахнул через кювет.
       - И ты тоже дристануть собираешься? - безысходно сообразила Лика.
       - Надо бы, - подтвердил, всматриваясь вдаль, Листопад. - Меня сейчас вся ваша ментовка разыскивает. Минутка, что называется, дорога. Но, с другой стороны, как не порадеть родному человечку?.. Ништяк, прорвемся!
       Он увидел свет приближающихся фар и встал посреди дороги.
       - Осторожно, задавят же! - вскрикнула Лика.
       - Оно вряд ли! Это ж, судя по звуку, частник. Машину пожалеет, - Листопад расставил руки наподобие шлагбаума, на две трети перегородив шоссе.
       Не сошел с места, несмотря на прерывистые, истеричные гудки и моргание. Так что мчавшийся на скорости "Жигуль" начал тормозить со свистом в опасной близости, пошел юзом и - остановился едва не в метре от стоящего, будто скала, силуэта.
       - Тебе чего, оглобля, жизнь надоела?! - заорал выглянувший из окошка водитель. - Отойди, а то снесу к черту!
       Иван меж тем неспешно подобрал с обочины подвернувшийся булыжник, многозначительно подбросил: - Машина твоя? - Ну, моя. Собственная. - Ох, и завидую я тебе, мужик. - Чего-о?! - Счастливый жребий, говорю, тебе выпал - жизнь человеку спасти. Парня надо до больницы довезти.
       Водитель скосился на кювет, через который, навалившись на обессилевшую Лику, пытался перебраться Антон.
       При виде перемазанных фигур к водителю вернулась прежняя ярость. Подхватив монтажку, он вылетел на асфальт. - А ну, отойди к едреней фене ... А то!
       - Что " а то", глупыш? - гигант нежно приобнял его за плечи, заглянул сверху вниз. В косящем его взгляде водитель прозрел главное: от ЭТОГО не уйти. Монтажка сама собой опустилась. - Сколько платишь? - привычно ступил он на стезю стяжательства. - Это ты о деньгах, что ли? - незнакомец удрученно покачал головой. - Какую школу заканчивал, друг? - Н-не понял.
       - А вот позволь, угадаю: нашу, советскую. И тебя в нашей советской школе не учили, что человек человеку друг, товарищ и брат? Не слышу!
       - Да причем тут!
       - Или, може, ты не советский человек? - последнее было сказано столь проникновенно, что водитель как-то разом оробел и даже скользнул взглядом по плечам, не проблеснут ли погоны. Погон не было. Но взгляд незнакомца все больше косил дикостью.
       - Так ведь машину кровью перемажет!
       - Зато не твоей кровью, - во вкрадчивом голосе сквозанул вдруг такой беспредел, что водителя перетряхнуло.
       - Да я ничего. Я, если что ... в комсомоле состоял. И в дружину три раза ходил, - помимо воли забормотал он.
       - О, видишь. А скрывал. То есть простой советский человек? Как он, как я? Чего ж тогда стоишь, дурашка? Бегом подсоби девушке. Видишь, надрывается. А ты, здоровый бугай, вместо чтоб помочь, херню тут какую-то о комсомоле завел. Делом, делом надо доказывать!
       - А сам-то чего ж?
       - Я б, само собой. Но кто тогда машину посторожит? Пшел! Ошалевший автовладелец метнулся к кювету.
      
       * Через несколько минут "Жигули" свернули к многоэтажному зданию областной больницы.
       - Только до ворот, - со скрытым облегчением предупредил водитель. - Дальше проезд запрещен.
       - Кого везешь, зяма?! Давай прямо под шлагбаум, - сидящий рядом Иван надавил лапой на клаксон, другой рукой энергично принялся крутить ручку стеклоподъемника. Усилие оказалось чрезмерным, - ручка осталась в Листопадовой лапе. - Не научились делать. Всё на соплях, - Иван отшвырнул ее на "торпеду". Водитель тихо заскулил.
       Из будки показался сонный сторож.
       - Живо подымай свою палку, тетеря! - не давая ему открыть рот, закричал Иван.
       - Так чего это? Тут по пропускам, - сторож, пытаясь встряхнуться, всмотрелся в представительное лицо. Машина была незнакома. Лицо тоже. Но - было оно, несмотря на молодость, явно значимым и очевидно недовольным.
       - Я замзавоблздравотделом Листопад! - напористо объявило лицо. - Везу героя Афганистана в коме! Что стоишь, раззява? Секунда дорога! Никак спал на посту! А ну!..Или уволю!
       Шлагбаум начал подниматься прежде, чем сторож окончательно проснулся.
       - Прямо из Афгана автостопом везешь? - съехидничал водитель.
       - Мы своих героев на дорогах не бросаем. Во-он туда! - вдалеке светился подъезд с застывшими подле машинами скорой помощи.
       Иван выскочил едва не на ходу, легко, будто морковку с грядки, выдернул наружу подрагивающую девчушку, вытянул впавшего в забытье Антона, подбросил на руках, ногою захлопнул дверцу, отчего машина вздрогнула. - Надеюсь, теперь свободен? - водитель с отвращением разглядывал перепачканные чехлы.
       Иван обернулся. - Ты вот что: прямо сейчас, пока буду отсутствовать, достань из ранца пионерский дневник и запиши себе хороший поступок. Вернусь, распишусь.
       - Вот это вряд ли, - пробормотал водитель. - Ну, блин, видал ухарей!
       Машина рванула с места, словно на раллийном старте.
       Решительным шагом Листопад направился к двери с надписью "Травмпункт". Сзади семенила расхристанная Лика.
       Стояла ночь с субботы на воскресенье. Советские люди в соответствии с Конституцией отдыхали. Как умели, так и отдыхали. С задоринкой. А потому травмпункт оказался переполнен пробитыми головами и переломанными конечностями. Единственно, в уголке на кресле постанывала беременная женщина с обваренной рукой. Поглаживающий ее муж нервно поглядывал то на снующий медперсонал, то на загадочный плакат напротив - "Курящая женщина кончает раком". Зато остальной народец, судя по всему, подобрался огневой: в воздухе стоял устойчивый запах портвейна "Солнцедар", настоянный на йоде и крепком мате.
       - С дор-роги! - дверь распахнулась от удара ногой. В помещение вошел перепачканный гигант с обвисшим на руках телом.
       - С дороги! - напористо повторил он, рыком своим разгоняя замешкавшихся.
       - Так тут очередь! - блаженствовавший у окна мужичок с рассеченной бровью с внезапной резвостью спрыгнул с подоконника и двинулся наперерез. - Я - первый!
       - Шо? Жена сковородкой заехала? - с ходу определил Иван. - И дело: не шкодничай по чужим спальням!
       - Да я, может, сам кровью истекаю!..
       - Так истеки! Кому ты такой плюган вообще в этой жизни нужен? Я смертельно раненого героя несу! - яростно объявил Листопад, отодвигая пьяного упрямца плечом. - Человек девчонку от изнасилования спас.
       Тут все разглядели за его спиной босоногую, растерзанную девушку.
       - И как спас! Пулю в упор в живот принял. А не отступился! Очередь у них. За (водкой)колбасой, что ли?! - гигант приостановился, презрительно оглядел смешавшихся людей. Демонстративно принюхался. - Крысы тыловые!
       - Где врач?! - потребовал он у выглянувшего на крики крупного, под стать ему самому, усталого мужчины в халате.
       Не отвечая, тот подошел, отодвинул вниз веко Антона, что-то определил:
       - Заноси и клади на кушетку.
       Вернувшись в предбанник, Иван скорбно прижал к себе притихшую Лику:
       - Ничего, ничего, девочка! Он выдержит. Он прорвется. Он настоящий. Не то шо эти бытовые разложенцы. Мы ему еще орден дадим.
       Глянул на женщину:
       - Тяжело?
       - Куда хуже, - неприязненно ответил муж. - Если б не ты, уже приняли.
       - Скажи, пусть потерпит. Сын, богатырь, родится, Антошей назовете. В честь героя.
       Не найдясь, что ответить, тот угрюмо смолчал.
      
       Минут через двадцать в приемный покой вышел врач.
       - Ну как, доктор, наш герой? Жить будет? - Иван охватил его за плечи, пытливо заглянул в глаза.
       - Будет, будет. В упор, говоришь, стрелял? Что-то я там пули не обнаружил.
       - Да ты шо?! От спасибо за новость. Стало быть, все-таки не попал проклятый бандюган. Исхитрился, стало быть, увернуться. В упор и - исхитрился. Вот ведь реакция. Шо значит воинская выучка. Какой человек! Один на тысячу! - Иван восхищенно зацокал, взглядом предлагая окружающим восхититься вместе с ним. - Вы сберегите его, доктор! Для всех для нас. Для всего человеческого общежития!
       Ни мало не обращая внимания на наступившую ошалелую тишину, он прижал к бедру заторможенную Лику и направился к выходу.
       - Эй, орёл! - окликнул врач.
       Иван обернулся.
       - Вообще-то молодец, что пробился. Там швы разошлись, и грязи набилось. Так что, если б не успели...
       Тыльной стороной ладони отер воспаленные глаза. Огляделся:
       - Давайте беременную.
      
       На улице Лика тихонько отстранилась. - Я, пожалуй, вернусь. Посижу до утра.
       Под удивленным взглядом Листопада она смутилась:
       - Мало ли что? Хоть будет кому родственникам сообщить.
       - А ты что, знаешь его родственников? - Нет, но... - Жанка говорила, что мать у него одиночка. Вроде фабричная ткачиха, - с усилием припомнил Иван.
       - Тем более дождусь, - отчего-то обрадовалась Лика. - Да и куда по ночи?
       - Ну что ж? Тогда давай прощаться. Засветился я тут в вашем захолустье. Пора срочно когти рвать, пока и впрямь не отловили.
       Приветственно махнув лапой, Иван шагнул в темноту, в сторону моста через железную дорогу, за которой собственно и начинался старинный город Тверь, унизительно переименованный в безликий Калинин.
      
       * Глубокой ночью на кольце трамвая, откинувшись на витой скамейке, в одиночестве сидел полнотелый молодой мужчина в тянучках и тапочках на босу ногу. Рядом стояла опечатанная бутылка водки.
       Усмотревший в этом намек судьбы, Иван подошел. Мужчина приоткрыл глаза, оглядел неизвестного.
       - Чего здесь? - строго спросил Иван.
       - С женой поругался.
       - На хрена?
       - "Стенку" румынскую требует. У нас и без того новая. Так ей, видишь ли, непременно импортную подавай.
       - Зачем?
       - Прорва, - исчерпывающе объяснил сидящий.
       - Это часто бывает. Тогда чего не пьешь?
       - Не пьется что-то одному. Привычки нет.
       Босоногий вопросительно поглядел на нового знакомца.
       - Да уж выручу. Не бросать же в беде, - успокоил Иван.
       Он поднял с земли бутылку, ловко свернул пробку. Повертел головой.
       - Стакана не захватил, - мужчина сокрушенно пожал плечами.
       - Тогда из горла! - Иван раскрутил бутылку и, к восхищению босоногого, единым махом осушил треть. Протянул:
       - Давай. Как говаривал мой кубанский корешок Витька Рахманин, ломани, пока при памяти. Ты сам-то вообще кто?
       - Я-то? - босоногий сделал неопределенный жест куда-то вверх, усмехнулся, видимо, сопоставив свое положение с тем видом, в каком находился сейчас, и молча потянулся к бутылке.
       Минут через пятнадцать, непривычный к выпивке из горлышка, да еще без закуски, он сильно опьянел. Иван отошел отлить за угол, а когда вышел вновь, то возле скамейки стоял милицейский УАЗик, и двое милиционеров, сопя и матерясь, затискивали внутрь машины отчаянно отбивающегося незнакомца.
       - Я ничего не нарушил! - протрезвевшим от страха голосом, кричал тот, упираясь. - Говорю вам, я - из обкома комсомола! Балахнин моя фамилия! Можете позвонить, проверить! Это произвол! Завтра же всех повыгоняют к чертовой матери. Заслышав угрозы, стоящий поодаль старший наряда - сержант - зловеще ухмыльнулся. Какой армейский сержант не мечтает стать генералом? Какой милицейский сержант себя генералом не ощущает? А генералы - народ гордый. Если, конечно, не против маршалов. - Вот чтоб не повыгоняли, мы тебя в вытрезвиловку и доставим, - с усмешкой процедил он. - Да я ж не пил почти! Ребята! Вот же мой дом, - услышав про страшный вытрезвитель, Балахнин с удвоенной силой уперся в створки. - Ну, поднимитесь, я документы покажу! Жена же волнуется, дети! Что ж вы, как нелюди! Выкрикнув последнюю фразу, Балахнин извернулся и увидел стоящего на углу собутыльника. Встрепенулся, собираясь, видно, обратить на него внимание. Но тут же, устыдившись, отвел глаза и сам полез в машину.
       Колебавшийся дотоле Иван подобрался, - от выпитого в голове у него шумело, - и шагнул к машине, отряхивая на ходу загаженную "тройку".
       - Развели тут грязюку! Нормальному человеку пройти, не упав, невозможно. Взгреть бы коммунальщиков, - пробурчал он и - будто только теперь заметил происходящее.
       - Здравствуйте, товарищи! - весомо произнес Иван.
       К нему обернулись и посмотрели - недоуменно.
       - Здравствуйте, товарищи, - Иван слегка нахмурился и требовательно оглядел сержанта.
       - Ну, здрасте, - осторожно поздоровался тот.
       Листопад в упор продолжал разглядывать его - с нарастающим, легким пока неудовольствием. Сержант, спохватившись, поспешно застегнул распахнутый китель. Незаметно принялись оправляться остальные.
       - Заместитель заведующего отдела административных органов горкома партии Листопад, - представился Иван. - Шо здесь происходит?
       - Да вот... - при виде высокого начальства сержант подобрался. - Пьянствует в общественном месте.
       Иван начальственно пошевелил пальцами, и догадливые милиционеры выволокли задержанного наружу.
       Неприязненно косящим взглядом Листопад вгляделся в переминающуюся фигуру в тянучках.
       - Так! То- то мне голос показался знакомый, - определил он. - Балахнин, кажется? Из сектора учета?
       - Балахнин, - пролепетал тот, ошалелый. - Кажется.
       - Почему ночью в таком виде? Отвечать! - рявкнул Иван, заставив вздрогнуть и самого Балахнина, и милицейский наряд.
       - Да я, понимаете... С женой я... Вот вышел...А тут они налетели.
       Иван принюхался. - Да от тебя, стервец, и впрямь разит! - определил он, заметив впрочем, что стоящий подле старший наряда поспешно отодвинулся, непроизвольно прикрыв рот. - Тогда какие претензии к товарищам из милиции? Почему позволяете себе угрозы, оскорбительные выкрики на всю улицу? Люди в отличие от Вас на посту!
       - Да я не в претензии! Мне бы только...Дом-то вот.
       - Водку в одиночку пьянствовать! Комсомол непотребным видом позорить! - недобро отчеканил Иван. - А ну марш отсыпаться. И завтра к десяти чтоб ко мне в кабинет! Я тебе покажу пьяные променады в тапочках. Ну!
       Балахнин опасливо скосился на сержанта и увидел физиономию, полную злорадного блаженства.
       Подыгрывая, он угрюмо опустил голову и, все еще боясь быть окликнутым, торопливо зашагал к дому.
       - В народное хозяйство у меня пойдешь! - пообещал вслед Листопад.
       - Совсем кадры загнивают! - пожаловался он. Протянул руку сержанту. - Можете быть свободны, товарищи! Нужное дело делаете. Трудное, неблагодарное - но необходимое! Удачи!
       Старший наряда коротко козырнул, прощаясь.
       Но тут Ивану пришла в голову новая мысль.
       - А подвезите-ка меня, пожалуй, до центра, - спохватился он. - Засиделся в гостях. Думал прогуляться по ночному городу. Но теперь в таком-то виде... - Так э... Куда прикажете!
       Перед Иваном предусмотрительно распахнули створку.
       Переоценил себя Ваня Листопад. В наполненном бензиновыми парами, потряхивающемся УАЗике алкоголь быстро добрал своё, так что вскоре Иван попросту и без затей заснул.
       На Тверском проспекте машина остановилась.
       - Товарищ! Товарищ! - сидящий рядом милиционер боязливо потряс его, склонился внимательно. - Похоже, в отрубе! - он озадаченно поглядел на старшего наряда. - Чего делать-то будем? Разве что выгрузить вон на скамейку, да и всех делов?
       - Я тебе выгружу! - ругнулся тот. - Что это тебе, пьянь подзаборная? Потом начальник УВД всем бошки поотворачивает. Давай-ка пошарю аккуратно, чего у него там в карманах. Может, паспорт с адресом есть?
       Он опасливо сунул руку, извлек что-то, склонился:
       - Мать честная! Чего это? Ну-ка посвети!
       Водитель осветил салон, и склонившиеся милиционеры разглядели в сержантских ладонях увесистую смятую пачку долларов.
      
       Коловращение судеб
      
       Заместитель начальника Центрального райотдела милиции по политико-воспитательной работе капитан Звездин отодвинул протокол задержания и предвкущающе потер взопревшие ладони, - кажется, переменчивая удача скупо подмигнула нелюбимому пасынку.
       А ведь всего три года назад судьба улыбалась молоденькому инструктору райкома КПСС, выдвиженцу от завода "Серп и молот" Жене Звездину во всю свою широкую пасть. Освобождалось место заместителя заведующего отделом пропаганды, и перспективный инструктор числился кандидатом на повышение.
       Но лишь одним из нескольких.
       Не полагающийся на случай Женя решил подпихнуть фортуну.
       Будучи в очередной командировке - в Биробиджане, Звездин попросил местных товарищей заказать для него полное собрание сочинений Ленина и наложенным платежом отправить в Калинин. Но адрес дал не домашний, а райкома партии. Якобы по ошибке. Не представляло сомнений, что факт этот станет известен в райкоме, и рвение молодого сотрудника в постижении марксизма-ленинизма будет отмечено.
       Действительность превзошла ожидания, - о нестандартном заказе доложили лично первому секретарю, и тот пригласил Звездина к себе. На углу массивного стола громоздились перевязанные бечевкой книжные пачки.
       - Вам что, Евгений Варфоломеевич, мало тех собраний, что имеются в райкоме? - внимательно глядя на Звездина, поинтересовался секретарь.
       - Виноват. Не удержался, - с приготовленной скромностью объяснился Женя. - Зашел, стал быть, в магазин, раскрыл наугад "Шаг вперед, два шага назад" и чувствую, не могу оторваться. Так всё ясно, так пронзительно! Вообще-то тут почта, должно, ошиблась или я машинально...Купил-то за свой счет для домашнего пользования. На работе, сами знаете, текучка, а хочется хотя бы перед сном припасть, эта самая, к истокам.
       - Похвально. И давно читаете на идише? - секретарь кивнул на раскрытый томик.
       Звездин обомлел. Такой подлянки от Еврейской автономной области он не ожидал.
       - Учу! - брякнул он первое, что пришло на ум.
       - Похоже, давно учите. Много у вас родственников в Израиле? - секретарь недобро прищурился.
       - Да вы что! Да за кого вы меня! Я аз есмь потомственный русак! - в ужасе от совершенного прокола выпалил Женя. Окончательно смешавшись под тяжелым начальственным взглядом, понес полную околесицу. - Исключительно дабы внедриться, если партии понадобится. Да мы, исконно русские Варфоломеи, этих жидяр на дух!.. Да я, если что, топор в руки и первым пойду. Как деды!
       - Хочу напомнить, что в Советском Союзе с проявлениями антисемитизма ведется беспощадная борьба, - холодно оборвал его секретарь. - Ступайте и - заберите вот это своё.
       Он брезгливо отодвинул запачканного идишем Ильича.
       Через неделю Звездин разделил участь спившихся или морально разложившихся совпартработников - его сослали замполитом в милицию.
       Шли месяц за месяцем, год за годом, появлялись и исчезали вакансии, а о бывшем инструкторе райкома, казалось, забыли напрочь. Звездин чувствовал, что погружается в будничную рутину, исход из которой виделся лишь один - унылая майорская пенсия.
       Ночное задержание валютного фарцовщика, да еще сынка знаменитого профессора, могло эффектно прогреметь по области и заново перевернуть судьбу опального замполита. Конечно, если все это грамотно оформить и подать. А оформить пока не получалось, - доставленный подозреваемый Листопад упорно отказывался писать явку с повинной.
       Звездин поднялся со своего места и уничижительно оглядел нахохлившегося верзилу с пасмурным, косящим взглядом.
       - Долго будем в молчанку играть, голуба? - строго произнес замполит. - Ты ж понимаешь, что влип, взят с заграничными долларами. Твой подельник Торопин арестован еще вчера. Сейчас, стал быть, дает показания в КГБ. А КГБ - это тебе, понимаешь, не фунт изюму. Или тоже туда торопишься?
       - А что, у меня есть выбор? Так и так там окажусь.
       - А вот и нет! Я ж тебе, голубе, битый час толкую, - Звездин подсел поближе. - По валютным спекуляциям дела, они и комитету подведомственны, и нам, стал быть, - милиции. Пишешь на мое имя явку с повинной, так дело твое в этом случае мы сами вести будем. А с нами-то тебе куда как веселей. Тогда для тебя всё с широкого плеча: и свидания, и в камере чтоб тип-топ. Место там у окна, параша чистая. А может, еще договорюсь, чтоб не сажать до суда. Чистосердечное признание в мой адрес - это очень зачтется. Ну! Раз уж такой для тебя форс-мажор приключился. А то я и так злоупотребляю, - давно бы пора в комитет позвонить о твоем задержании. Да вот жалко тебя чего-то! Из интеллигентной вроде как семьи. Одной, стал быть, крови. Листопад повнимательней пригляделся, приподнялся: - Твоя правда. Давай-ка поговорим!
       - Давай. Только сначала на место будьте любезны, - Звездин опасливо отодвинулся. - И извольте обращаться по званию и на "вы".
       - Как скажете, товарищ капитан, - несмотря на грозное предостережение, Иван придвинулся вплотную, доверительно положил лапу на плечо собеседника. - Ты мне только ответь - на хрена тебе это надо?
       От неожиданного поворота в разговоре Звездин несколько опешил:
       - Вот в КГБ сообщу. Они всё тебе, наглецу, растолкуют.
       - Они-то, может, и растолкуют. Только тебе с того шо за польза? Ведь никто ничего, считай, не знает. Сержанты - так они под тобой. Порвал протокол и - как не было. А баксы себе возьми. Это ж какие для тебя деньжищи. Если в загранку случится, ты на них весь упакуешься. А?
       - Да вы это что это? - Звездин вскочил. - Вы это кому это? Вы - взятку?! По себе меришь?
       - Ты остынь. Не хошь сам - не бери, - сержантам отдай. После этого они для тебя всегда с открытой душой. Очевидная польза. А с тобой еще лучше рассчитаюсь. Небось, обрыдло замполитствовать в этом клоповнике. Так за нами, Листопадами, не заржавеет: отец с дядькой тебя отсюда мигом наверх в люди подымут. У меня ж дядька - вице-президент Академии наук. Одной левой тебя куда хошь подбросит.
       В глазах совращаемого капитана, до того по-рыбьи бесцветных, зародилась жизнь. В самом деле, из этого мог выйти вариант. Отметят ли, нет ли роль Звездина в выявлении еще одного фарцовщика, - это все-таки вилами на воде. Да и как еще отметят? Может, наградными часами в морду плюнут? А вот если протокол действительно припрятать, а после подъехать с ним к вице-президенту Академии наук - из этого большущая польза может произрасти. - Ведь не уголовник, не вор-рецидивист, - поднажал заметивший его колебания Иван. - Шо? Или без меня в тюрьме охранять некого? Сам же говоришь - мы с тобой одной крови. Тем более риска-то никакого. Вся ситуация под тобой: с ментами рассчитался, протокол заныкал и - с концами. Зато сам весь в шоколаде. Давай: по рукам и - побежали.
       Звонок внутренней связи с дежурной частью отвлек Евгения Варфоломеевича от сладких мечтаний, в которые он начал погружаться.
       - Слушаю, - Звездин недовольно нажал на кнопку.
       - Товарищ капитан, - разнеслось по кабинету. - Только что позвонили из КГБ. Они уже прослышали насчет фарцовщика нашего. Велено передать - выезжают. И - вас просил Мормудон...то есть виноват, - начальник отдела зайти.
       Звездин со злостью отключился, поднялся. С особым, непримиримым прищуром глянул на задержанного:
       - Что мне за польза, говоришь? А та самая, за ради которой я, слесарь - инструментальщик, пацаном в партию вступил, погоны вот эти надел. Нечисти на нашей, советской земле меньше станет, - вот моя польза. А ты, профессорский сынок, полагал, что таким как ты всё дозволено? Нет уж. Законность у нас одна. Сейчас КГБ подъедет, тебе её полной ложкой отмерит. И не заблуждайся: не одной мы крови! А разных классов. Всё ясно, голуба? Листопаду всё стало ясно: именно невозможность взять на лапу определяла глубину классовой ненависти, что испытывал бывший слесарь-инструментальщик к профессорскому отпрыску.
       - Я пока выйду, а ты - либо пишешь на мое имя явку с повинной, либо тебя отведут до приезда КГБ в дежурку, и тогда уж всё. Ну? Будешь писать или?... - Буду! - рявкнул Иван.
       Что-то в лице задержанного Звездину все-таки не понравилось.
       - Если чего задумал, так имей в виду, - добавил он, - на окнах решетки, у кабинета ждут пара милиционеров, документы твои в дежурной части, - так что насчет смыться и думать не моги.
       Дверь за замполитом закрылась. Ни секунды не медля Иван рванул к телефону. Дядька! Вот спасение. Конечно, вздрючит после. Так то после! Увы! Спасительная восьмерка не набиралась, - межгород оказался заблокирован. - А! Падлы! - Иван в бешенстве долбанул кулаком по стеклу на замполитовском столе, разогнав во все стороны паутину. Вот такой же паутиной пойдет теперь и его собственная жизнь. Иван представил себе отца, заслуженного деятеля науки, профессора Кубанского университета, которого лишь месяц назад отходили после гипертонического криза. Зримо представил, как завтра отцу с притворным сочувствием сообщают, что единственный сын арестован. И чем это для него кончится? А чем племянник - валютный спекулянт обернется для дядьки? Иван быстро просчитывал варианты. Считать он умел. Умел находить и нестандартные решения там, где другие впадали в панику и ступор. Может, потому теперь, когда едва не все кубанские дружки, с которыми "гужевался", сидят по зонам, сам Иван к своим двадцати трем закончил университет и, правда, волею папеньки, но и по собственному хотению, подумывал о поступлении в аспирантуру. Наука влекла его тем же, чем когда-то шахматы, а позже - преферанс и бильярд, - возможностью неожиданных, переворачивающих партию комбинаций. Но все это оказалось ничто по сравнению с валютными сделками, в которые втянул его вышедший из заключения старый друган Феликс. Вот где адреналин! Вот где истинное наслаждение! Когда ты, зная, что за тобой охотится всесильный Комитет государственной безопасности, проходишь по лезвию, даешь вроде загнать себя в угол, а потом неожиданным, элегантным финтом ускользаешь, как тореодор от быка. Один против целой государственной махины! Впрочем не один, конечно. Судьба, благоволившая своему шелопутному любимцу, всегда присылала ему на помощь счастливый случай. Но здесь, похоже, отступилась. Он задержан в чужом городе с долларами на кармане, да еще с подельником - рецидивистом, - готовое обвинение для прокурора в хрустальной чистоте. Статья 88 УК РСФСР - "Нарушение правил о валютных операциях" - от трех до восьми лет лишения свободы. На Ивана Андреевича Листопада неотвратимо надвинулась безысходность.
       Телефонный звонок прервал невеселые раздумья. Иван поднял трубку, намереваясь отматюгать звонившего и хотя бы тем слегка досадить паскудному капитанишке.
       - Д-ээ! - произнес он в нос, стараясь подражать голосу замполита.
       - Здравствуйте! Это Евгений Варфоломеевич? - раздался взволнованный голос. - Евгений Варфоломеевич, мы так не договаривались! Листопад, набравший побольше воздуха для полноценного мата, при последней фразе сдержался. Что-то в этом звонке проклевывалось.
       - Ну! - он чутко сбавил тон.
       - Так кто это? - недоверчиво повторил абонент.
       - Да я, я, голуба. Простудился немножко. Но теперь уж, стал быть, полегче, - Листопад нарочито прокашлялся. - Так вы узнали меня? - А то! - Просто мы ж раньше напрямую не встречались. Я от Сан Саныча.
       - Так от него и знаю. Само собой, голуба. Слушаю.
       - Да это нам в пору слушать! Вы, конечно, извините, что я на свой риск напрямую. Но Сан Саныч отъехал, а надо срочно решать. - Так и порешаем. В чем проблема?
       - Да в Кларе Цеткин, конечно! Иван озадаченно притих, - разговор начал отдавать дурдомом. Таинственный собеседник понял паузу по-своему. - Мы, по согласованию с Вами, открыли овощную палатку на углу Клары Цеткин и Гарибальди, - осторожно напомнил он. - Завезли товар. А сегодня вдруг набежали, как саранча, ваши пожарники, и - опечатали! Пожароопасное, видите ли, состояние. Можно подумать, оно другим бывает. Вы же заверили!.. Послушайте, Евгений Варфоломеевич, мы понимаем, - Вы человек занятой, но товар-то скоропортящийся. Если за день не распродадим, это одних убытков немеренно. А с утра еще подвезут. Мне ж после Сан Саныч кердык сделает.
       - Не надо! Не надо давить на слезу! - Листопад, отгородившись носовым платком, вовсю импровизировал. - Произошел нормальный форс-мажор. Плановый пожарный рейд. Он судорожно припоминал, как называли при нем начальника райотдела. Вспомнил: - Лично Мормудон приказал. А это не фунт изюму.
       - Что? Сам?! Вы ж вроде говорили, что это ваш участок. Слушайте, мы понимаем ваши проблемы. Но в конце концов вы тоже с этого имеете.
       - Да вы это кому это?! По телефону такого не надо. Раскол не есть путь к единению, - при упоминании о деньгах Иван почувствовал вдохновение. - Давайте мыслить конструктивно, а не попрекать друг дружку за ради каждой жалкой десятки.
       - Ну, знаете! Хороша десяточка! Четверть дневной выручки. А главное, если вы не в силах повлиять на собственных пожарников, так зачем же было, извините, браться?.. Вы поймите, это скоропортящийся товар! На часы счет. И что мне прикажете делать?
       - Тебе? - Листопад быстро прикинул. - Через час чтоб быть у меня. При себе иметь... - он прищурился, - сто пятьдесят.
       - Рублей?! - абонент задохнулся.
       - Ну не долларов же окаянных. Мы, слава Богу, патриоты.
       - Да вы, Евгений Варфоломеевич, в себе?! Даже если всё распродать за день... - Распродавать вы будете регулярно, а решать надо сейчас. Тем паче предназначается не для меня. Вам тоже крышу укрепить не помешает. Улавливаешь? В общем, жду у себя в кабинете. - Может, лучше как обычно? Сан Саныч вернется и...
       - Не лучше, - Листопад прислушался к нарастающим звукам в коридоре и заторопился. - Мормудон через час пятнадцать уезжает. И если опоздаете...
       - Еду. Но это против правил. Надеюсь, в первый и последний раз...
       - Жду. Да, если будут люди, просто зайдешь и передашь конверт. Скажешь, корреспонденция от Сан Саныча. Конверт есть? - Да найду... Вот хоть - "С 1 мая".
       - В него и положи. Да чтоб все по двадцать пять! А то знаю я Вас: насыплете мелочи начальству, так Мормудон меня самого выкинет. Всё! Ко мне люди... Заходите, товарищи, заходите.
       Он швырнул трубку на рычаг, - в кабинет вернулся замполит Звездин.
       - Кто позволил? На минуту оставить нельзя. Куда звонил?
       - В метеослужбу.
       - Интересовался погодой на Магадане? - довольный шуткой, Звездин подмигнул. - Где явка с повинной? - Передумал. Звездин побагровел. Заметил разбитое вдребезги стекло. - За это ты мне отдельно ответишь как за мелкое хулиганство.
       - Угу! Могучий довесок к валютным операциям. Ну, чего дураковать, замполит? Отпусти, пока не поздно. В долгу не останусь.
       - Долги ты Родине отдашь. На зоне.
       - Ой, упертость наша российская, - Листопад сокрушенно помотал головой. - В преф не играешь? Оно и видно. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты уверен, что у тебя на руках козыри и даже не задумываешься о ходах противника. - Это ты-то противник? Ты с этого дня - считай, зэк. И не просто. Думаешь, если бугай, так всё нипочём? Не таких в тюрьме опускали, - раздосадованный Звездин демонстративно послюнявил и оттопырил средний палец. - Уж я позабочусь, раз ты ко мне без понимания. Ясненько? Листопад вздохнул:
       - Куда ясней. Потому в последний раз предлагаю: давай по-доброму. Ты меня отпускаешь. А я тебе даю возможность доработать до пенсии.
       Звездин от души захохотал:
       - Сильны вы, кубанцы, как погляжу, на хапок брать. Только здесь пужливых нет и твои штучки-дрючки, стал быть, не проходят. Эх, жалко, что комитет быстро прознал, а то б мы тебя, голуба, от души поучили... А вот и похоронная команда по твою поганую душу. Прошу, прошу!
       Впрочем вошедший без стука русоголовый крепыш в черном костюме особенно приглашения и не дожидался.
       - Привет смежникам, - он вскользь прошелся цепким взглядом по задержанному.
       - Можно сказать, готовое дело отдаю, - поплакался Звездин. - От себя оторвали. Всех забот осталось - кинуть в камеру да оформить раскрытие.
       - Начать да кончить, - комитетчик хмыкнул. - Куда мне с ним?...Как обычно? В тринадцатый? Он принял от замполита пачку документов, отмахнулся пренебрежительно от предложения вызвать сопровождающий наряд, кивнул задержанному и, не оборачиваясь, шагнул первым.
      
       * Идя следом по пустынному райотделовскому коридору, Листопад оценивал ядреного, будто крепкий орешек, поигрывающего мускулами комитетчика. По коридору тот не шел, а, расправив широкую грудь, стремительно рассекал воздух. Должно быть, ощущал за спиной крылья Родины.
       - Ну что? Давай знакомиться? - войдя в пустой кабинетик с единственным столом и двумя стульями, комитетчик радушно протянул крепкую ладонь. - Разница в возрасте у нас небольшая. Так что предлагаю - без чинов и на "ты". Юра меня зовут.
       - То есть вот так запросто? Друган, товарищ и братан? - прищурился Иван.
       - А это смотря до чего договоримся, - в голосе Юры скрежетнул державный металл: шальная веселость загнанного в угол валютчика ему не понравилась. - Расскажи лучше, как дошел до жизни такой? - Шагал, шагал к коммунизму в стройных рядах строителей, рванул вперед, да и... Заплутал, наверное.
       - Похоже на то, - в тон ему подыграл комитетчик. - Увлекся и - попал во вражеский окоп. А ты, вижу, парень не промах - силен пошутковать. Ну, компания, в которой ты шагал, нам хорошо известна. Тот же Торопин, за ним ведь и мошенничество, и карманные кражи. Это тебе не стройные ряды строителей коммунизма, а натуральный штрафбат. Тебя-то, сына знаменитого профессора, как туда занесло?
       Иван уныло насупился.
       - И как дальше жить будем? - все так же лучезарно поинтересовался Юра.
       - Хотелось бы регулярно.
       - Всем бы хотелось. Но не всем дано. Тут весь вопрос, где дальше жить. И с кем. Надеюсь, против Советской власти ты ничего не имеешь? - округлое Юрино лицо озарилось хорошей открытой улыбкой, - родина-мать излучала готовность к всепрощению. "Стало быть, будет вербовать", - сообразил Листопад. Он глянул на часы на стене и доверительно пододвинулся поближе:
       - Хочешь предложить стучать?
       - Так это... В общем-то сообщать об имеющихся фактах - гражданский долг каждого,- от нежданного напора комитетчик оторопел. Но тут же устыдился собственного мельтешения. - Да и куда тебе теперь деваться? Либо - так, либо - зона.
       - Во-первых, имей в виду: я до последнего стоять буду, что доллары поганые мне, пьяному, менты подсунули. И потом - на хрена я тебе? Всё одно не местный. Так что пользы от меня как от агента никакой.
       - Оно, конечно, пользы с тебя не слишком, - согласился Юра. - Но, с другой стороны, какая-никакая учетная "палка". Мне и то на днях втык сделали, - за полгода ни одной вербовки. А вот тебе прямая выгода. Соглашаешься на сотрудничество - пойдешь прицепом. На минимальный срок. Так что, дашь подписку?
       - Так уже дал.
       - Когда?! - Юра на глазах расстроился. - И - кому?
       - Директору школы. Когда в пионеры вступал. - Да ты!..
       - Не пыли, - нетерпеливо перебил Листопад. - Поговорим как разведчик с разведчиком. Хочешь обменять? Меня на замполита.
       - Н-не понял, - Юра незаметно утратил привычную снисходительную улыбчивость и как-то незаметно, ерзая, принялся отодвигаться, напряженно вглядываясь в дико косящий глаз.
       - Не тушуйся, не сбрендил. Имею информацию, что через... - Листопад сверился с часами, - сорок минут будет происходить передача взятки Звездину за разрешение поставить дополнительную торговую палатку.
       - И знаешь, кто и где? - недоверчиво уточнил Юра.
       - И даже, сколько и в чем будут деньги. Да этот давала сам, чуть прижмете, расколется. Так что? Торопин у тебя и без меня упакован. А капитан-то милиции пожирней будет пожива, чем хилая вербовка вчерашнего студента.
       - Это бы точно. Только - не по линии моего отдела.
       - Тем хлеще. Масштабность подхода проявишь.
       - Это да, - мечтательно согласился Юра. Он решительно стукнул кулаком по собственной ладони. - Ладно, - попробуем. Если не соврал, - от вербовки ты, конечно, не уйдешь...
       - Да ты чего?! Оборзел?
       - Не уйдешь. Без этого "отмазать" тебя от валютного дела не смогу. Но зато "стучать" на своих не заставлю. Даешь подписку о негласном сотрудничестве и - исчезаешь из города. Единственный, на кого напишешь, - замполит. А вербовку со временем похерю. Как неоправдавшуюся. Так что - по рукам и побежали? А то мне еще группу захвата надо успеть подключить.
       - Ладно, умеешь уговорить, - Листопад неохотно пожал протянутую руку. - Но гляди, если вложишь. Не посмотрю на ксиву...
       - Жену стращать будешь, когда женишься, - азартно перебил его комитетчик.
       Он протянул чистый лист.
       - Значит, в центре строки - "Подписка о негласном сотрудничестве"...
      
       * Потрясенного замполита Звездина вели по райотделовскому коридору двое в штатском, слегка придерживая за обвисшие руки. Шел он сквозь строй сбежавшихся сотрудников, дико вращая вкруг себя ошалелым взором.
       - А ведь тебе, голуба, предлагали по-доброму, - расслышал Звездин свистящий шепот из приоткрытого кабинета. Резко обернувшись, успел разглядеть торжествующую разбойничью физиономию. Столкнувшись с ним глазами, Листопад ме-едленно приблизил средний палец ко рту, неспешно послюнявил и показал поверженному, уничтоженному (противнику) врагу.
       Обмякшего замполита повлекли дальше.
       - Не знаю, как ты ухитрился все это сорганизировать, - следующий за траурной процессией комитетчик Юра Осинцев задержался возле свежезавербованного агента. - Но, похоже, заповедь о милосердии к врагам ты пока не постиг. Чего собираешься делать?
       - Так чего? Потусуюсь в Твери денек- другой. Не вся ещё водка попита.
       - Не потусуешься. Дуй в Москву к дядьке. - Откуда о дядьке-то узнал? - Иван почуял недоброе.
       - Кто ж не знает вице-президента Академии Наук СССР? Потом он тут первым подписался. - Где?!
       - На некрологе. Профессор Листопад Андрей Иванович тебе?..
       - О-отец.
       - Тогда держи. И - прими, как говорится, соболезнования, - Осинцев выдернул из кармана сложенный номер "Известий", с разворота которого на Ивана глядел обведенный траурной рамкой отец. - Вчера похоронили.
      
       * Через полчаса в скорый поезд Архангельск - Москва, отходивший от платформы, влетел, разметав провожающих, здоровенный парень. - До Москвы, - он отодвинул долговязого проводника и протиснулся в тамбур. - Билет взять не успел.
       Поезд медленно тронулся от перрона.
       - Деньги вперед, - присмотревшись наметанным глазом, потребовал ушлый проводник.
       Не возражая, безбилетник равнодушно залез в карман и пересыпал в подставленную лодочку горстку монет.
       Проводник остолбенело оглядел содержимое собственной ладони.
       - Это что?
       - Всё, что есть. Доллары, извини, отобрали. В Москву мне срочно надо, - пассажир квело пожал плечом. Что-то припомнив, забрал назад из потряхивающейся ладони пятачок.
       - На метро, - пояснил он и тем привел проводника в чувство.
       - А ну давай нормально или я тебя сейчас к бригадиру! - зашелся он.
       - Та зови кого хошь. Мне теперь всё едино.
       И тут произошло то, чего в многообразной проводницкой практике до сих пор не случалось. Ражий детина вдруг замотал головой, сполз по стене на пол и истошно, навзрыд зарыдал. Пятидневный вояж Ивана Листопада бесславно завершился.
      
       Листопадово семя
      
       Несмотря на то, что было крепко за полночь, в квартиру звонили. И - пренастойчиво. Тринадцатилетняя Таечка Листопад, выдернутая звонком из постели, открыла входную дверь и - зарумянилась от удовольствия, - на пороге стоял пропавший двоюродный брат. Рядом с огромным Иваном миниатюрная Таечка казалась тростиночкой, проросшей рядом с крепким камышом.
       - Ванечка! А мы все так беспокоились, так беспокоились...Ах, да!
       Она старательно изобразила подобие скорби, как сама ее понимала. Впрочем, скорбь не удерживалась на её подвижном личике. Понимая неуместность собственной радости и в то же время не умея удержать ее, Таечка виновато улыбнулась:
       - Да раздевайся. Папа, похоже, тоже проснулся.
       В самом деле, в прихожую, позевывая и натягивая на ходу цветастый халат, входил пятидесятилетний человек с плотной подбитой фигурой и упрямо оттопыренной нижней губой - Петр Иванович Листопад. Младший из двух братьев Листопадов. Отныне, впрочем, единственный. - Объявился, наконец, племяш! - он раздвинул руки, и Иван с виноватым видом склонился навстречу, осторожно водрузив голову на покатое дядькино плечо.
       Судьба оделила братьев Листопадов полной мерой. Одной на двоих. Старшему, Андрею, достались живость и пытливость ума, но и непритязательность. Что сделало из него знаменитого на весь мир ученого - селекционера и профессора Кубанского госуниверситета, воспитавшего добрую половину краевых руководителей. Однако всякая попытка благодарных учеников выдвинуть учителя на начальствующую должность вызывала в Андрее Ивановиче непреодолимые приступы идиосинкразии, переходящие в сердечную аритмию. Так что от него-таки недоуменно отступились. Весь отпущенный на семейство административный пыл достался Петру. Был он, как деликатно выражались на банкетах, "крепким" ученым. Но не обладая выдающимися задатками естествоиспытателя, младший брат сумел доказать важнейшую из гипотез - предприимчивость в науке стоит таланта. Свои усилия Петр сосредоточил в сфере методологии руководства научными исследованиями со стороны советско-партийных органов. И преуспел - к сорока семи годам стал вице-президентом Академии наук СССР. Может, именно потому, что делить братьям оказалось нечего и славу каждый обретал на собственном поле, они пронесли через всю жизнь нежную, не подгаженную "бытовухой" привязанность друг к другу. А еще общую любовь и боль, предметом которой стал единственный продолжатель Листопадова рода по мужской линии - Иван.
       Вот на ком природа порезвилась не на шутку, соединив пытливый ум отца с живостью и приспособляемостью дяди. Но всего этого подкинула с избытком, не дозируя, добавив сюда же неуемной фантазии и для остроты - диких казачьих кровей. Так что старшие Листопады с тревогой ждали, чем разразится эта взрывоопасная смесь, - поразительными научными откровениями либо невиданными аферами.
       - Где ж тебя в этот раз черти носили? - Петр Иванович с усилием отстранился, цепким глазом прошелся по помятой племянниковой физиономии, всё для себя определил. - Ладно. Объявился наконец и - на том слава Богу. Он задвинул ногой в угол клетчатый чемодан, испещренный яркими этикетками "Рим", "Париж", "Барселона"... - визитная карточка хозяина дома.
       - Сами только с похорон вернулись. Мать-то извелась вся. И так горе. А тут еще о тебе, непутевом, голова болит. Ведь ни слуху ни духу. Тайка! - повернулся Петр Иванович к застывшей дочери, - дозвонись живо тете Даше, скажи, что нашелся. А ты - пошли в гостиную!..
       Тридцатиметровая гостиная академика, как и вся пятикомнатная квартира на Котельниках, блистала изысками спецраспределителей - от немецкой люстры до чешского хрусталя на румынской "стенке". - Как это случилось? - прохрипел Иван.
       - Обширный инфаркт, - Петр Иванович выставил вазу с фруктами, неспешно разлил по рюмкам "Камю". И все-таки дрожь в пальцах скрыть не сумел. - На руках у меня, можно сказать... Вот до сих пор и не оправлюсь. Ну, помянем!
       Крохотную рюмочку, затерявшуюся меж пальцами, Иван запрокинул в себя, будто стопку валокордина. Выдохнул:
       - Отец, он что-нибудь сказал? Для меня?
       - Для тебя - нет. Про тебя сказал. Завещал мне, чтоб в люди, понимаешь, вывести. Так что, Ваня, отныне для тебя здесь, можно сказать, отчий дом.
       - Спасибо, дядя Петь.
       - Спасибой в этот раз не отделаешься. Да, задал братан задачку, - Петр Иванович скептически оглядел схудившегося племянничка. - Но - какова бы ни была последняя воля, а выполнить придется. Что делать думаешь?
       Думать сейчас Ивану хотелось меньше всего. Потому неопределенно пожал плечом:
       - Может, в армию офицерствовать загребут.
       Но дядьку тем не сбил.
       - От армии - это я тебя отмажу. Но и от друганов твоих криминальных тоже! Ты как к науке относишься?
       - Дэк... - Иван поперхнулся.
       - Отец хотел тебя в аспирантуру. Туда и пойдешь. Преемственность поколений. Да и перспективно. Через науку на большие высоты выйти можно. В общем, считай, Иван, мы посовещались, и я решил: в Москве тебе болтаться нечего. Мне тут шепнули: большое дело по валютчикам готовится. На контроле! Он заметил, что при этих словах косящий взгляд племянника заметался, будто стрелка компаса, под который подложили топор. - Правильно опасаешься. Торопин - твой дружок? Так вот, знаю, - разыскивают его. А там и до тебя недалеко. Надо тебе затаиться. Съезди на лето к матери в Краснодар. Помоги отойти от горя. А к осени перебирайся-ка в Калинин. - В Калинин?! - Бывшая Тверь. Если точнее, - в поселок Перцов. В тамошний сельхозинститут. Открылся несколько лет назад. Ректором мой корешок, Боря Демченко. Он, кстати, когда-то у твоего отца защищался. Я уж переговорил, - возьмет в аспирантуру. Учись, защищайся. Дурь из головы за это время, глядишь, повыветрится. А после поглядим, куда двинуть. Кстати, там тебя и в партию примут. Надеюсь, нет возражений?
       Иван безысходно вздохнул, - спорить не приходилось. Каждый из братьев обладал собачьими качествами, без которых не смог бы добиться успеха в жизни: если отцу был дан нюх ищейки, то дядя Петя имел редкую, бульдожью хватку.
      
       Номенклатурный лопух Вадичка
      
       * Сказав, что мать Антона обычная фабричная ткачиха, Жанночка Чечет воспользовалась устаревшей информацией. Как раз за два года до того Александра Яковлевна Негрустуева стремительно пошла "в карьерный рост". Сначала передовую, к тому же привлекательную еще крутильщицу избрали в профорги цеха, а затем и вовсе размашисто, ладьей двинули через несколько клеток, - председателем профкома комбината "Химволокно".
       Когда Ленин говорил о кухарке, что станет управлять государством, он наверняка имел в виду Александру Яковлевну. Во всяком случае Антон был искренне в этом убежден. И оттого государству сочувствовал. Это до какой же скудости надо дойти, чтобы, перебрав десяток тысяч комбинатовских работников, вознести наверх его матушку, с ее заушными семью классами. Как ни странно, именно карьерный рост Александры Яковлевны стал причиной трещины, образовавшейся в нежных дотоле отношениях сына и матери.
       И даже не сам рост. Отношения испортились, когда в школе при Антоне мать назвали бреховской подстилкой. Кто такой Брехов, он знал слабо, - кто-то из областного начальства. Но что подстилка и через это двинулась, понял досконально. И оттого морду сболтнувшему набил чувствительно. Однако к матери с того дня возникло брезгливое чувство, с которым боролся, но победить в себе не мог.
      
       Сегодня Антон проснулся от резкого материнского голоса, - Александра Яковлевна кого-то привычно распекала по телефону. В последнее время она усвоила этот начальственно - покровительственный тон.
       - Что значит, в товарищах согласья нет? - вопрошала она. - Раз их в бригаду поставили, так и согласие должны найти... Причем здесь Крылов?.. Не знаю такого. Но надо будет, поставим на место и Крылова. Вызовем на профком, объясним задачу и всё сделает, как шелковый. Из какого он цеха? Ишь моду взяли - с начальством спорить.
       Антон вскочил с кровати, пулей пролетел в соседнюю комнату, не церемонясь, вырвал у матери телефонную трубку и бросил на рычаг.
       - Матушка! Господи! - простонал он. - Уж лучше б ты шпульки свои, как прежде, вставляла. А то позоришься перед всем миром. Стыдуха сплошная. Иван Андреевича Крылова она на профком вызывать собралась! Да он еще в девятнадцатом веке умер! Слышала хоть: "Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник"?
       - Знаю, басня, - снисходительно подтвердила Александра Яковлевна. - Ее на днях на активе Первый как пример приводил. Она горько поджала губы. - Оно и видно, что матери стыдишься, - недостаток образования Александра Яковлевна восполняла тонкой чувствительностью. - А чего стыдишься? Что одна-однова тебя на ноги подняла? Что квартиру вот эту трехкомнатную заслужила, когда другие по коммуналкам ютятся? Что колбаса в холодильнике не переводится? Между прочим, ЗИС, двойная камера, тоже не с неба свалился. А раз дают, стало быть, есть за что. Небось, когда тебя малолеткой посадить хотели, так я в кабинете начальника милиции на карачках ползала, чтоб прощение для тебя вымолить. И ничего - не стыдилась. Просто - сына спасала. Хоть и дура тебе мать, а не чужая. Так неужто взамен такое заслужила? - Да не о том же я, - Антон смешался.
       - А то не знаю, о чем! Да, не доучилась. Что ж? Зато, если мне чего из знаний не додано, то я партийным чутьем добираю. Со мной директор комбината не гнушается советоваться. Один родной сын, как нелюдь. Да где б ты щас был, если б меня на пироги-сапоги эти не выдвинули? Она пригляделась к сыну. Примирительно ухватила за волосы:
       - К матери у него придирки. Ткачихой - бабарихой при людях обзываешь. На себя лучше глянь. Неделю как из больницы. Спасли едва. И, пожалуйста, - веки-то вон, как у вурдалака. Опять с дружками гулял. А тебе про институт думать пора. Вступительные на носу. Куда надумал-то? - На юридический. Надежная специальность. Опять же никаких карьерных перспектив.
       Последнее почему-то рисовалось Антону немыслимым благом. - Юрист, конечно, - тоже чистая работа, - нехотя согласилась мать. - Но все-таки не магистральная. Так, обслуга при начальстве. Ты лучше не тушуйся, - выбери, что попрестижней. А я помогу. - Да уж как-нибудь сам.
       - Ну-ну, - Александра Яковлевна тяжко покачала головой. - Ты у нас во всем сам. И за что мне такая напасть, что сын во всякой бочке затычка? Что тебе этот узбек в ресторане был? Сват? Кум? Ведь никто и звать никак. Сам полуживой! А полез заступаться. Ох, дорого мне, Антошка, твое правдолюбство дурацкое выходит! Надеюсь, в милиции опять хлопотать не придется? Антон насупился.
       Мать не раз пеняла ему историей, произошедшей за пять лет до того. В одном из дворовых полуподвалов размещалась радиомастерская, незарешеченные окна которой выходили во двор. По вечерам, после окончания рабочего дня, мальчишки скапливались перед окнами и жадно разглядывали брошенные на столах дефицитные приемники, - неохраняемое, без сигнализации помещение словно напрашивалось, чтоб его обокрали.
       Двенадцатилетний Антон явился к директору мастерской.
       - Тебе чего, пацан? - буркнул запаренный человек в линялом халате, с чахлым пучком слежаных волос, будто нашлепнутых на потную лысину.
       - Надо технику после работы убирать и потом решетки бы на окна, - строго сообщил Антон. - А то как бы бесхозяйственность. Нельзя так. Вам все-таки чужое доверено.
       Из мастерской нахального шкета выдворили легким пинком под зад.
       В ту же ночь Антон аккуратно отогнул гвоздики, через форточку влез в подвал и сгреб в сумку несколько приемников "Спидола" и магнитофон "Весна".
       Утром принес добычу в милицию.
       - Это я всё украл, - с гордостью сообщил он. - Чтоб доказать, что бесхозяйственность.
       От наказания начинающего правдолюба спасли юный возраст, материнские слезы и заступничество директора школы.
       Правда, на окнах радиомастерской появились решетки.
       - Ладно, умник, давай прощаться, - Александра Яковлевна вздохнула.
       Только сейчас Антон вспомнил, что мать вновь уезжает.
       - Не надоело по семинарам-то шляться? - буркнул он.
       - Семинары - это тоже моя работа, - отреагировала Александра Яковлевна, едва заметно смутившись. - Вернусь через два дня. И - гляди, чтоб без гулянок. Позорище ты мое. Всё, Антошка, пошла! - Александра Яковлевна энергично подхватила сумку. - Квартиру сдал!
       - Квартиру принял, - Антон чмокнул мать в щеку, закрыл за ней дверь.
       - Дура дурой! А ведь и впрямь поднимется. Вот она, загадка марксизма-ленинизма, - недоуменно поделился он впечатлением со своим отражением в зеркале. Заглядевшись, ударился коленом о сложенные в углу книжные полки. За полками этими ломились, писались по ночам в очередях. Матери их предложили по большому блату, и не взять она сочла неприличным. Теперь, в ожидании огородного сезона, Александра Яковлевна выращивала в них рассаду.
      
       * Антон бросился к телефону, поспешно набрал номер.
       - Жанночка, - прощебетал он. - Не хочешь в гости зайти? У меня журналы западные есть. Матушка из загранки привезла. Там моды - купальники всякие. Фото цветные - отпад. А?
       - И тебе мама разрешает их смотреть? - Жанночка хихикнула.
       - Матушка уехала. На два дня, - Антон горячо задышал. - Приходи, а? Картинки полистаем. Под шоколадный ликер. Моё выздоровление отметим. - А выздоровел? - Так сама оценишь. У меня еще торт "Птичье молоко" есть, - подрагивая все сильнее, интриговал Антон. - Придешь, да?
       - Вряд ли. У меня вообще-то планы.
       Антон облизнул пересохшие губы. Набрался смелости. - Так отложи! Я тебе большую правду скажу: мне так тебя хочется. Аж по гланды. - А то без тебя некому, - выпалила Жанночка и - зарделась. Ну что поделать, если резвый язычок ее был проворней неспешных мыслей. - У меня еще двадцать рублей есть, - припомнил отчаявшийся сладострастец. - После в ресторан бы сходили, а? - Двадцатник? - собиравшаяся повесить трубку Жанночка заинтересовалась. - Слушай, а я как раз кофточку присмотрела. Может, займешь? Буквально на два-три дня.
       - Да чего занимать? Бери и всё. Так я пошел открывать?
       - Ладно. Разве только купальники глянуть.
      
       Через минуту в дверь позвонили. Антон отодвинул задвижку и - недоуменно отстранился. На пороге стояла молоденькая девушка в кримпленовом сарафанчике. Короткие пышные смоляные волосы, взбившиеся вкруг худенького бледного личика придавали ей сходство с крашеным одуванчиком.
       - Я - Лика, - смущаясь, произнесла она.
       - Да, конечно, - узнал Антон. Он смутился, услышав звук запора на нижнем этаже, постукивание шпилек, - Жанночка вышла из квартиры и начала подниматься.
       - Я вообще-то узнать, как ты, - пробормотала Лика. - Проходила мимо. Подумала, может, тебе чего надо.
       Признаться, чего ему сейчас было надо, Антон бы ей все равно не смог. Тем более, в лестничном проеме показалась Жанночка, - прямо в наброшенном домашнем халате.
       При виде ее Лика оцепенела.
       - О! - Жанночка слегка удивилась. - У нас тут детский сад? - Да нет, это так, - смешавшийся Антон отстранился, пропуская ее в квартиру, нетерпеливо посмотрел на нежданную гостью.
       - Да, я просто так, - в спину Жанночке подтвердила Лика. Личико ее сморщилось. - В общем, рада, что ты выздоровел. Боясь расплакаться, она резко повернулась и припустила вниз.
       - Эй! - спохватившийся Антон бросился к проему. - Спасибо тебе!
       Дробот ножек был ему ответом.
      
       * Под вечер, проводив истомившуюся Жанночку, Антон в адидасовских тянучках курил на постели, бессмысленно улыбаясь в потолок. Он наконец стал мужчиной.
       В квартиру вновь позвонили. Он отпер замок и в недоумении отступил, - на пороге стоял патлатый.
       - Вадимом меня зовут, - сообщил патлатый и лучезарно добавил, - для особо приближенных можно запросто - Вадичка. С нечаянной тебя радостью, хозяин, приглашай в дом дорогого гостя. Он сделал попытку протиснуться внутрь. Но уткнулся животом в ногу, шлагбаумом перегородившую косяк. - Ты с чем приперся? - Так замириться пришел. Внезапно Антон догадался. - А! Похоже, в милицию замели и очко заиграло. - Было бы из-за чего, - Вадичка снисходительно фыркнул. - Вот если б ты коньки отбросил, тогда б неприятно. А так... - Тогда чего надо? - монголоидные глаза Антона недобро сощурились, на выступающих скулах заиграли желваки.
       - Не хочется, чтоб папаша узнал. У меня папаша, между прочим, секретарь вашего обкома. Непомнящий, - слышал, конечно?
       Антон безразлично повел плечом.
       - По-дурацки тогда вышло, - посетовал Вадичка. - Но, если подойти к происшедшему с философической точки зрения, то во всем виноваты черные. - Что за черные? Негры, что ли? - не сразу сообразил Антон.
       - Без разницы, - негры, армяне. Белому человеку из-за них по средней полосе России пройти невозможно. Я тебе как славянин славянину скажу: если мы их сегодня не задавим, завтра они нас давить начнут. Закон селекции. Улавливаешь?
       - Улавливаю, кажется. Расизму-то папочка обучил?
       - Не, папаше такое вслух говорить нельзя, - из-за должности. Это я сам дошел, - без стеснения признал Вадичка. - А насчет папаши, он по другой части нужен. Если после шкоды какой отвертеться, - да вот хоть как у нас с тобой, - отмажет. Погундосит, но отмажет. Ему судимый сын не с руки.
       Вадичка не солгал, - проросший, словно лопух среди декоративной номенклатурной травки, он давно превратился в головную боль своих родителей.
       Непутевый сын высокопоставленного партийного функционера, пристроенный отцом в МГУ, демонстративно вел богемный образ жизни, пропадая неделями то на каких-то несанкционированных Грушинских фестивалях авторской песни, то в общаге ВГИКа или среди художественного поп-арта, хотя сам не пел, не играл, не рисовал. Зато слыл за нужного человека. Деньги, в которых отказывали родители, научился добывать, приторговывая аудиокассетами, джинсами "Левис" и часами "Сейко". А к началу восьмидесятых и вовсе выдвинулся, - стал заметным по Москве театральным спекулем. Дважды попадался и дважды отец, скрипя зубами и чертыхаясь, отмазывал его от уголовной ответственности.
       И единственно, о чем Непомнящий-старший втайне от всех молил Всевышнего, - чтобы грех богемности не перерос в несмываемый позор диссидентства.
       - Если б еще и "бабок" подкидывал , цены б ему не было, - посетовал Вадичка. - Так нет! Сам-то привык на всем готовеньком. Ему в голову не приходит, что для других жизнь без "бабок" пуста и уныла. Тургеневская проблема - детей и отцовских денег. Покоробленный Антон поморщился:
       -А слышал такую поговорку: "Не имей сто рублей, а имей сто друзей?".
       - Еще чего, - Непомнящий пренебрежительно сцыкнул. - Когда "бабки" есть, и друзья отовсюду сыпятся. А нет, так и борщецу Вадичке налить на халяву некому. Антон озадаченно взъерошил курчавые волосы. Всё, что вещал этот толстогубый малый с тонким скандальным голосом, вызывало в нем протест. Но ёрническая, бесстыжая манера, в какой это подавалось, отчего-то притягивала.
       Топтаться в дверях Вадичке надоело.
       - Я, между прочим, коллекционный "Мартель" примирительный прихватил, - объявил он. - У папаши из бара стибрил. Так что? Или уносить? - Кто ж коньяк целым уносит? - Антон посторонился.
       - Вот так-то лучше, - захлопотал, протискиваясь, Непомнящий. - Вадичку в корешах заиметь - это, я тебе скажу, большая удача. Человек я штучный, яркий.
       - Точно. Как мухомор.
       - Что ж? Не без того. Ядовит. Зато обаятелен, - будто сказав что-то очень остроумное, Вадичка заливисто захохотал. Спохватился. - Дома-то никого?
       - Никого. На два дня сиротой остался, - в тон ему поплакался Антон, незаметно подпавший под влияние нового приятеля.
      
       Деньги из асфальта
      
       В воскресный сентябрьский полдень в старинном ресторане "Селигер", расположенном в центре Калинина, Иван Андреевич Листопад вкушал солянку. Золотистую мясную солянку на почках, приготовленную стариком Демидычем, о котором шла слава, что секрет необыкновенного блюда перенял он аж от шеф-повара императорской кухни, при которой состоял поваренком. Слава Демидыча и его удивительной целебной солянки растянулась во всю длину Октябрьской железной дороги. Нередко из поездов Ленинградского направления вываливалась угрюмая артистическая братия и спешила к Демидычу подправить самочувствие соляночкой, после чего, сытая и остограмленная, растекалась дальше - кто на съемки в Питер, кто на спектакли в Москву.
       Впрочем Иван сегодня не испытывал ни гордости от приобщения к избранному кругу ценителей, ни удовольствия от самой соляночки, - хлебал себе, будто суп-лапшу из военторговской столовой, изредка разбавляя стопарем водки.
       Худо было Ивану. Как всякому, кому было уж очень хорошо накануне. Что же впрочем произошло накануне? Иван напрягся, припоминая. Ну, то, что надрался без затей, - так это ничего нового. Кажется, какой-то упертый швейцар никак не хотел пропустить его в ресторан "Центральный". Де, не могу-с в пьяном виде. Тогда он многозначительно пошуршал завалявшейся в кармане оберткой от шоколадки, и растроганный швейцар отодвинулся с дороги и даже поддержал под ручку. После, уже за полночь, шел посреди Советской и, расставив в стороны руки, пытался загрести всех встречных барышень. При этом почему-то кричал: "Хрюшки! Отдаюсь задаром. Доставлю немыслимое блаженство!" И - что ты думаешь? Все-таки отловил какую-то разудалую деваху. И, конечно же, насчет блаженства надул, - добравшись до койки, захрапел, будто обессилевший, достигший берега пловец.
       Лишь наутро он разглядел, что пригрела его не кто иная как подруга Феликса Торопина Нинка Митягина. Сама Нинка, оказавшись в постели с дружком любовника, по этому поводу не слишком комплексовала. Она бы выглядела вполне беззаботной, если бы не естественная хмурость неудовлетворенной женщины. Нинка оставалась всё той же: взрывной и сентиментальной одновременно. Она по-прежнему работала официанткой. Лихо обсчитывала клиентов. Если требовали счет, обижалась и впадала в слезливость. И тогда крупные слезы выкатывались одна за другой, будто вагоны метро из тоннеля - в часы пик. При виде крокодиловых Нинкиных слез клиенты впадали в ступор и - платили беспрекословно.
       - Феликс-то пишет? - смущенно поинтересовался Иван. - Да от него разве дождешься? Так, получаю весточки, - Нинка огладила золотую цепочку. - Чего ж меня-то тогда в постель затащила? - А что тебя? Господи, нашел о чем. Я ведь ему верная. Нинка говорила вполне искренне. Она и впрямь оставалась верна своему Феликсу самой надежной женской верностью: не телом, - душой. - Говорят, за него проплатили, чтоб досрочно выпустить. Так что со дня на день вернуться должен! - сообщила Нинка. - Может, в Сочи отвезет. - А может, отметелит, если про гульки узнает. - Это уж не без того, - она улыбнулась чему-то своему - приятному. - А потом все-таки в Сочи. Вот погляди, чего доканчиваю. К возвращению Феликса искусница Нинка вязала ему махеровый джемпер. Собственно именно Митягина, торопившаяся на смену, и соблазнила Ивана пресловутой соляночкой с почками, над которой он теперь корпел, ощущая себя худо и скверно. Худо ему было от вчерашнего. А скверно - от всего года, прожитого в ставшем ненавистным Калинине. Скука и однообразие владели Иваном. Он, конечно, помнил о необходимости поскорей написать кандидатскую диссертацию, но - странное дело: оказавшись в обстановке, когда всё, казалось, к этому подталкивало, Иван не мог заставить себя сесть за работу. То есть поначалу взялся он азартно. Проводить эксперименты, сопоставлять данные их с имеющейся литературой и выстраивать собственные гипотезы показалось любопытным. За каких-то полгода он "влегкую" написал три четверти положенного объема. Собственно оставалось лишь грамотно скомпоновать текст и подготовить практические предложения. Но на предложениях его и застопорило, потому что увидел то, на что поначалу не обратил внимания. Он решил поставленную задачу. Но реализовать предложения на практике было заведомо нереально. В Советском Союзе просто отсутствовала техника, на которой можно было бы испытать предлагаемые нововведения. Получилось, что он собрал кубик Рубика, - вроде как шахматную композицию решил. И Иван затосковал. Не то, чтоб он вовсе охладел к науке, не то, чтоб забыл, ради чего оказался в провинции, но все это стало казаться пресным, дистиллированным. Напрасно сам ректор Борис Анатольевич Демченко уговаривал Листопада быстренько скомпоновать написанное и вынести на обсуждение. Одна мысль о бесполезной работе стала вызывать у него рвотный рефлекс, как после перепоя. Перепои тоже не заставили себя ждать. Поначалу Иван попробовал сблизиться с соседями по общежитию - иногородними аспирантами и неженатыми ассистентами кафедр. Но они оказались скучны и скользки. В их обществе можно было выпить, но не стоило напиваться, - непиететные Ивановы высказывания сами собой становились известны на кафедре. А напиться хотелось, - и чем дальше, тем сильнее, так что в какой-то момент он перестал отказывать себе в этом удовольствии. В институте заговорили о громких загулах московского аспиранта. После гулянки с двумя мутноглазыми подружками, которых Иван подобрал на вокзале, уборщица обнаружила в его комнате закатившийся за кровать шприц. В ректорат стал заглядывать местный участковый. Собственно, если называть вещи своими именами, только благодаря ректору Ивана еще держали в институте. Сначала Борис Анатольевич Демченко поддерживал молодого аспиранта в силу обещания, данного дядьке. Но, ознакомившись с первыми наработками, вызвался стать научным руководителем. И с тех пор опекал Листопада, неустанно внушая ему, что зарывать такой талант - преступление. - Не откладывай работу на будущее. Запомни, Иван, научная мысль - она тоже свежесть имеет, - твердил он. - Либо ложится на бумагу, либо вытекает со спермой. А из тебя, судя по жалобам, уже не меньше двух диссертаций вытекло. В конце концов, дабы сбить страсти, Демченко попросту договорился с Калининским университетом и откомандировал аспиранта Листопада на кафедру прикладной математики - якобы для завершения работы над теоретической главой, а на самом деле - от греха подальше.
       Но для самого Листопада это мало что изменило. Иван чувствовал, как увядает, погружается в топкое, беспросветное болотце, из которого - еще немного и не будет выхода. Все было кисло, мелкокалиберно. Его деятельной, бурной натуре не хватало борьбы и преодоления.
       Листопад потянулся к графину. - Здорово, Ваня, друг старинный! - послышалось сзади.
       Иван круто развернулся. Подле стола, опираясь лайковыми перчатками на витую, мореного дуба трость, ему улыбался - легок на помине - Феликс Торопин. В кремовом, ловком на нем костюме и шикарных, остроносых шузах.
       - Феликс! Друган! - подогретый выпитым, Иван вскочил, шагнул, распахнув объятия, и - остановился. Улыбочки Феликса были, как фирменный набор его отмычек и "писок", - на все случаи жизни. Нынешняя улыбочка казалась острой и опасной, будто лезвие отточенной монетки, которой вспарывал он карманы ротозеев. Причину холодности понял бы и человек, куда менее чуткий, чем Листопад.
       - Так, вижу по морде, какую-то пургу про меня нагнали! Ну-ну, - Иван вновь опустился на стул, - оправдываться он не любил. А Торопин ждал именно этого. "Хрена тебе"!
       С преувеличенным удовольствием, причавкивая, Листопад вернулся к солянке.
       - Чем велик Демидыч, так это почками. Другие почки в солянку не кладут. Потому и золотистого навара нет. А без него солянка не та, - он облизнулся. - Опять же маслина здесь совершенно к месту. Именно маслина, а не оливка. Особенно под "Столичную". Или по-прежнему коньячишко предпочитаешь?
       - Как придется, - Феликс опустился-таки напротив, положил поверх скатерти трость. Перчаток впрочем не снял.
       Но когда Иван потянулся к графинчику, Торопин, опережая, демонстративно перевернул стоящую перед ним рюмочку.
       - Ну-ну, была бы честь оказана! - буркнул Листопад: встреча не складывалась. - Давно "откинулся"?
       - Какие ты, оказывается, слова знаешь, - Феликс недобро хмыкнул. - Вчера подъехал. Очень, признаюсь, мне тебя на зоне не хватало.
       - С чего бы? - Скушно без стукачей.
       Слово было сказано. Иван побагровел. Почувствовал, что рука его почти бесконтрольно начала сгибаться в локте.
       Заметил движение и Феликс и потому предостерегающе кашлянул. Этого хватило, чтоб Листопад опомнился, - не хватало только проблем с воровским кодлом. Времени хватило и для того, чтобы быстрый, будто калькулятор, Листопадов ум, прикинул, откуда могла пройти информация.
       - Замполита Звездина работа, - констатировал он.
       Даже мускул на лице Торопина не дрогнул. Но именно отсутствие реакции подтвердило Листопаду - с источником информации он угадал. А потому позволил себе широко и презрительно усмехнуться. Честно говоря, - облегченно. Он уже просчитал все, что будет дальше.
       - Мы, между прочим, когда-то корешковали, - сквозь зубы напомнил Листопад. - Так что прежде чем всякую ментовскую туфту на веру принимать, мог меня спросить.
       - В корешах у тебя граждане -товарищи из КГБ. Хотя опер стукачу не товарищ. Он его пользует. Использует и - выкинет. А ты с этим жить будешь.
       - А ты с чем будешь, после того как я тебя сейчас пошлю по дальнему адресу?! А потом, когда-нибудь, прознаешь, что купился на дешевую лажу мента-взяточника, и - корешка за здорово живешь с грязью смешал. А?! - рыкнул вдруг Листопад, заставив редких утренних посетителей испуганно сжаться. - А тебе, паскуде, твой дружок, бывший замполит Звездин, часом не сказал на параше, как я его на зону умыл?
       По слегка озадаченному Торопинскому виду понял, - ничего об этом он не знает.
       - Мы с ментами на разные параши ходим, - отругнулся Феликс. Но без прежнего напора.
       - Так вот объясняю. Один раз! Тебе! Больше никогда никому. Просто, если кто попробует вякнуть, втюхну в рыло, а там и... Договорились? Тогда слушай, как я из-под ментуры ушел! Голос начавшего рассказывать Листопада побулькивал. Торопину казалось - от негодования. На самом деле это фонтанировала причудливая смесь, в которой обида перемешалась с облегчением, - оттого, что на этот раз он говорит правду, и все сложилось так, как сложилось.
       ...- Хоп! Я все сказал! - закончил повествование Листопад, умолчав о единственном - данной подписке о негласном сотрудничестве. Этого замполит Звездин доподлинно знать не мог. - Положим, - процедил Торопин. - А если бы не эта "кидуха"? Вербанулся бы?
       Внезапно взгляд его, острый, как "писка", оказался у Листопадовых глаз.
       - Не знаю, - почти честно ответил Листопад. - Прижат был до предела.
       "Писка" отодвинулась. Торопин вальяжно откинулся на стуле. Он не то чтоб до конца поверил, - жизнь научила до конца не верить никому, хотя бы потому, что полной правды о себе никто не знает. Но - объяснение принял.
       - А теперь, Феликс, - Листопад, прочувствовав, что ситуация переменилась, набычился, - или ты извинишься, или - вставай и свинчивай отсюда втихую, пока я тебе в горячах какой-нибудь фикус на башку не нацепил.
       В ответ Торопин поддел рюмку и приглашающим жестом заново перевернул ее. То есть извинился. Затем сделал едва заметное движение шеей в сторону подсобки. Но голову при этом не повернул, - назначением жеста было не стремление обнаружить обслугу, а дать понять, что ей разрешается подойти.
       Сомнений, что жест этот будет не то чтоб даже замечен, а - уловлен, Торопин, похоже, не испытывал. В самом деле бездельничавший на другой стороне зала молоденький официант, ранее, по наблюдениям Листопада, безразличный к призывам клиентов, поймал жест и, подхватив по дороге поднос с объедками, припустил в подсобку, бросив на ходу: - Обслужим в минуту.
       Только после этого Торопин неспешно принялся стягивать перчатки со своих изящных трепетных пальцев, коими Всевышний облагодетельствовал три людские профессии: скрипачей, воров-карманников и карточных шуллеров. В этом узком элитном клубе Феликс Торопин состоял членом сразу по двум номинациям. По двум последним.
       - Роднуля! Вернулся! - не крик, - восторженный вопль несущейся по проходу Митягиной прорезал ресторан. Торопин поднялся с некоторым волнением и тут же был смят: налетевшая Нинка обхватила его, принялась беспорядочно тыкаться губами. Потом отстранилась, сияющими глазами всмотрелась в обмазанное помадой лицо, рассмеялась увиденному и - своему счастью. - Уймись, зараза. Люди смотрят, - Феликс с усилием высвободился, стесняясь ее эмоций и собственных чувств. - Вернулся, что ж верещать? Для того и садятся, чтоб вернуться. Сама-то как тут без меня? Поди, направо и налево?
       - Господи! Да о чем это ты! - Нинка всё не могла налюбоваться. - Да причем тут!.. Я ж тебя одного!.. Феликсулечка! Если б знал, как мне без тебя плохо было! Как тяжко! Уж как ждала, как ждала!
       Усевшись на свободный стул, Митягина зарыдала - взахлёб.
       Смущенный Торопин потряс ее за рукав:
       - Будет тебе! Что ты, как мужа с войны... Сгоняй-ка живо за коньячком. Помнишь еще?..
       - "Арарат"! - торопясь, опередила Нинка. - Как раз заначила, будто знала. И - лимончик под песочком! Просто в минуту! Она устремилась к подсобке. На выходе обернулась, будто боясь, что Феликс окажется видением, и - исчезла.
       - М-да, - Торопин отер кончиками пальцев вспотевшие виски, заметил след помады, усмехнулся растроганно. - Вот бабье! Знаю, что с половиной города переспала. Но ведь как рада! Без дураков. Не, я еще, когда первый раз в кабаке приметил, сразу определил, - моя баба. Душой моя! Эх, жизнь подлянка! Наливай, Ваня. Как там твой кубанский дружок Рахманин говаривал? ломанем, пока при памяти.
       И - сделалось им хорошо!
       Все стало почти как прежде. Они сидели, сбросив пиджаки, в обнимку. Феликс, отбывший наказание в Средней Азии, вынес оттуда идею насчет наркотического трафика из Душанбе. Оставив обычную осторожность, он уговаривал Ивана поучаствовать в новом, сулящем невиданные барыши деле. Иван слушал, поддакивал. Но - чем больше в Феликсе проступал прежний "ближний его друган", чем приятней - внешне - становилось им друг с другом, тем далее - внутренне - отдалялся он от приятеля. Это никак не проявлялось. Он даже не размышлял об этом. И не было мыслей расстаться и не видеться - как "завязавший" алкоголик бежит распивочных компаний. Зачем не видеться, если встретил он человека под стать самому себе - отвязного, разухабистого, не знающего удержу в желаниях. Но другое крепло в нем твердо - с Феликсом он в гульках, но не в криминале - с этой узловой станции ему посчастливилось отъехать и - возвращаться не собирался. Его состав разгонялся, хоть и медленно, - по другому маршруту.
       Через час Нинка договорилась о подмене и уволокла Торопина к себе домой.
       Уже попрощавшись с Иваном, Феликс вдруг вернулся, склонился над самым ухом:
       - Чуть не забыл насчет Звездина. Похоже, ты не в теме, - он ведь тогда выскользнул. Выпустили за недоказанностью и даже, насколько слышал, опять в ментуру вернули. Так что - бди! Если узнает, что ты в городе, добром не кончится.
       Феликс хлопнул его по плечу и исчез.
       Оставшийся в одиночестве Иван нахмурился, - положительно, всё подталкивало его к тому, чтобы слинять из ненавистного городка.
      
       * Иван, зажав подмышку папку с диссертационными набросками, неспешно брел вдоль Волги по набережной Степана Разина.
       В начале сентября в Твери всё еще бушевало лето.
       Среди желтеющей, но пока буйной листвы исчез покорябанный, унылый губернский городок. Даже старинные, восемнадцатого века двухэтажные дома, соединенные арками в непрерывную, вытянувшуюся вдоль набережной цепочку, - трухлявые, иссеченные трещинами, с сыпящейся штукатуркой, - кокетливо выглядывали из-за тополей, как когда-то молодящееся старичьё из-за пышных вееров. Асфальт к концу дня парил, остывая. Жара спала.
       Все живое было исполнено неги и умиротворения.
       На ближайшей к Ивану витой скамейке двое парней приобняли с двух сторон опустившую золотистую голову девушку и в чем-то горячо ее убеждали. Скучающему Ивану хотелось развлечений. - Это шо за групповуха в общественном месте!? - гаркнул он. - Девушка, Вы им не верьте. Наобещают, а потом непременно надуют.
       Парни подняли готовые к отпору лица, и - Иван узнал обоих. Антон Негрустуев и - удивительно - тот самый патлатый, что когда-то избивал его возле мотеля.
       Узнали и его. В следующее мгновение неприязненное выражение лица Антона Негрустуева начисто смылось. Карие, монголоидные глаза его засияли лукавством и обожанием.
       Ни мало не обращая внимания на прохожих, он вскочил на скамейку и прямо с нее запрыгнул на Ивана, едва не сбив с ног.
       - Ванька! Что ж не позвонил, что в Твери? (Как всякий коренной тверичанин Антон презрительно игнорировал официальное название города). Или забыл, что я твой крестник? - выкрикивал он, светясь от радости. - Да если б не ты, я б сейчас не студентом на юрфаке, а на городском кладбище числился. Ты ж мой спаситель-избавитель!
       А Иван, в свою очередь, в волнении охлопывал его по раздавшимся плечам и сам теперь не мог понять, как это за целый унылый год не пришло ему в голову навестить непосредственного этого мальчишку. Но зато понял другое: отныне они не скоро расстанутся.
       - Познакомься, Ваня, - Антон показал на златовласку. - Ее зовут Вика.
       - Моя чувиха, - быстро забил "вешки" патлатый. - Будет хорошо себя вести, может, доставлю неслыханное счастье, - возьму за себя замуж. Богатая бровь Златовласки недоуменно-надменно поползла вверх. - Я пока своего согласия не дала, - отреагировала она, обращаясь отчего-то к Листопаду.
       -Как это не дала, когда давно всё дала?! - захохотал Патлатый, подмигивая остальным.
       Лицо девушки вспыхнуло стыдом и обидой.
       Листопад недоуменно посмотрел на Антона.
       Тот удрученно развел руки:
       - Как говорится, человек сам представился. Не прибавить, не убавить. Вадим Кириллович Непомнящий. Он же - Вадичка. Достойный сын достойного отца - нашего, кстати, секретаря обкома. Что называется, - человек без комплексов. Недели не проходит, чтоб куда-нибудь не вляпался. Но - прикольный. Потому и закорешковали. А насчет Вики... - Вика - это только с моего разрешения, - поспешно предупредил Вадичка. - Для остальных - Виктория. Нацеленный взгляд Листопада его сильно встревожил. Иван подошел к скамейке.
       - Как же тебя угораздило, девчушка, в такое счастье ввалиться? - посочувствовал он. Вика едва заметно повела плечом, - теперь, спустя полгода после знакомства с Вадичкой, она и сама этого не понимала. Иван меж тем зацепил в лапищу прядь золотистых волос, потер их меж пальцами:внимания, Иван протянул лапищу не мечтала о первом мужчине. и.й казни, - крепко задела прокурорское самолюбие
       - Неужто и впрямь настоящие?
       Вика польщенно улыбнулась, подняла на него синие заплаканные глаза. Он нагнулся, осторожно снял пальцем слезинку со щеки: - Что-то случилось?
       Теперь Вадичке не понравился и взгляд Вики - томно-отрешенный.
       - Несчастье у неё, Ваня, - объяснил Антон. - В троллейбусе деньги из кармана вытащили. Вот маракуем, где достать. Надо срочно. -Жаль, Торопин ушел. Это как раз по его ведомству, - непонятно для других хмыкнул Иван. - И много?
       - Очень. Сто двадцать рублей, - Вика всхлипнула. - Я групорг. Собрали на концерт Пугачевой. Должна была в девять отнести к поезду проводнику. В обмен на билеты. А теперь вот... Еще и подумают... Губы ее задрожали.
       - Шо ж ты, горлан? - обратился Иван к патлатому. - Не можешь для невесты денег добыть?
       - Да я б с чистым сердцем. Только папаша с мамашей как на зло в Крым укатили. Если только на паперти насобирать.
       Со стороны горсада к ним подходило несколько человек.
       Вадичка изогнулся, сорвал со лба повязку, отчего длинные сальные волосы разметались по лицу, перетянул ею один глаз и, выставив вперед правую ладонь, прихрамывая, двинулся наперерез.
       - Подайте сто двадцать рубчиков на пропитание, - заканючил он.
       Перепуганные прохожие боком-боком добавили шагу.
       - Жлобье неинтеллигентное! - крикнул вслед Вадичка. Победно повернулся. - Ну, видали?
       - Уж сколько раз видали, - Вика равнодушно отвернулась. - Может, у тебя, Вань, в заначке завалялось? - с надеждой произнес Антон. - Я б с утра у матушки перехватил, отдал.
       Иван насмешливо присвистнул, - слово "заначка" в его лексиконе не значилось. Деньги уходили, как приходили, - в один-два дня. Он собирался отшутиться. Но Златовласка вскинула на него полные отчаяния глаза, да и Антон смотрел с такой наивной верой, что Иван осекся. - Где ж я вам за час деньги найду? - нахмурился он. - Если только из асфальта брызнут. Он задумчиво отправился дальше, вдоль Казаковской галереи, сделав остальным знак догонять. Обнадеженные Антон и Вика поспешили следом.
       - Если б деньги под асфальтом валялись, так я б из дома без кайла не выходил! - загоготал Вадичка. Но шутка его осталась незамеченной. И это сильно уязвило.
       Вадим Непомнящий привык быть в центре внимания. Всегда и всюду. И вот только что его с легкостью, да что там с легкостью? Походя отодвинули на второй план, кажется, вовсе не заметив этого. И даже девушка, которую он сделал женщиной и которая еще недавно смотрела ему в рот, торопилась за новым знакомым, не вспоминая о Вадичке. Насупившись, Непомнящий нехотя припустил за остальными.
       Меж тем Листопад шел привычным своим, размашистым шагом. Зажав под мышкой папку , обе руки он отбросил за спину, будто отмахивался на ходу от нечистой силы. Нечистая сила - Антон и Вика - поспешала следом. В некотором отдалении независимо семенил бес - Вадичка. Иван продумывал варианты и отбрасывал их один за другим, - все они требовали времени. А времени не оставалось. Как часто у него бывало, озарение пришло вроде бы ниоткуда. Он обратил внимание на глубокую трещину, рассекшую двухэтажный дом, перед которым на скамеечке в ожидании программы "Время" млело несколько пенсионеров. Взгляд Ивана вдохновенно закосил. - Так! Как будто здесь! - внезапно, начальственным голосом объявил он. Остановившись, расстегнул папочку, сверился с чем-то внутри и решительно подтвердил, ткнув в асфальт. - Отсюда копать и начнем.
       Он провел в воздухе линию, рассекшую дом надвое. И - будто палку в улей воткнул, - скамейка, до того разморенная, встревоженно загудела. Листопад оглянулся на сопровождающих. Все трое как остановились, так и стояли остолбенев. И это могло сорвать Иванов план. - Вы б, молодые люди, посерьезней! - прогремел он. - Выехали на профиль местности, так извольте начать работать. А Вы, барышня, шо мнетесь? - Я?! - хорошенький Викин ротик непроизвольно приоткрылся. - Именно. Я Вас спрашиваю: здесь или нет по плану магистраль пройдет? Не слышу! Въезжайте наконец.
       - Да! Как будто здесь, - сообразила растерявшаяся Вика. Уголком глаза Иван заметил, как одна из старушек бочком-бочком припустила под арку, - явно за подмогой. - Шо значит как будто? - Листопад рассердился. - Вы кальку захватили? Шо, тоже нет?
       Вика виновато пожала плечами.
       - И никто другой, конечно? - взглядом Иван изничтожил оробевших Антона и Вадичку. - От оно, головотяпство наше рассейское! Никому ни одной мелочи передоверить нельзя, - пожаловался Иван. - Мы ж завтра с утра этот дом сносить начнем. За ночь надо подогнать экскаваторы, бульдозеры. А им - все хаханьки! А если окажется вдруг, что ошиблись, и магистраль через другой дом надо вести? Кто тогда перед людьми ответит?! Он уличающе навис над подрагивающей Викой.
       - Да не, тот самый, - облизнув губы, подтвердила она.
       - Надеюсь! Нет, советский чиновник - это нечто! Как с такими работать? Выгоню на хрен! - рыкнул он на Вику, заставив ее на всякий случай всмотреться, - а вдруг не шутит.
       Последние из сидевших поспешно поднялись на ноги, безошибочно распознав по рыку большое начальство. Мелкое - оно обычно орало дурниной. Рык - удел высокого руководителя. - Погодите-ка, - Иван озадаченно уперся взглядом в легкомысленные домашние тапочки и тянучки на столпившихся людях. - А вы шо тут вообще делаете?
       - Как это? Живем, - робко ответили ему.
       - Шо значит живем? - прошипел Иван, всей громадой разворачиваясь к впавшему в ступор Вадичке.
       - Вот тебя-то я точно выгоню, - пообещал он, веселея. - Завтра ломать, а тут, оказывается, до сих пор люди живут? Почему не обеспечил?! Пенсионеров начала колотить коллективная дрожь. - Это советские люди! - гремел меж тем Иван. - Партия учит, - не они для нас. Мы для них! Шоб к восьми утра подогнать машины с грузчиками и организовать переселение. Всё! Дело к вечеру. Тянуть некогда. Котлован начнем готовить немедля! Вызывайте технику. Из-под арки в сопровождении старушки показался коренастый мужчина средних лет в надетом на голубую майку пиджаке с университетским "поплавком" на лацкане. Редкие пучки волос тревожно колыхались на ходу. Следом торопились прослышавшие о нежданной беде жильцы в пижамах и халатах. Кто-то выскочил, обмотанный полотенцем, - видно, прямо из ванной, и - почему-то с портфелем.
       - Игнатенко! - выпячивая вперед значок, представился мужчина. - Председатель домового комитета. Что здесь, позвольте узнать, происходит? - Это хорошо, что вы своевременно подошли, товарищ Игнатенко, - Листопад выставил ладонь. Чтоб пожать ее, низкорослому Игнатенко пришлось привстать на цыпочки. - Поможете при эвакуации! - Какая еще эвакуация?!.. - взвился было Игнатенко, но Иван жестом показал ему место подле себя, оглядел жильцов, которых с каждой минутой прибавлялось. Требуя внимания, поднял руку. - Дорогие товарищи! Мне приятно сообщить вам, что областной исполком депутатов трудящихся отреагировал на ваши многочисленные жалобы по поводу аварийного состояния дома. Довольно в самом деле жить вам в гнили и плесени! По ползимы без горячей воды! Согласно принятому решению на месте вашего дома пройдет тепломагистраль! - А мы? - среди полного обалдения спросил тихий голос.
       - Даже не беспокойтесь. Завтра утром всех вывезем. Месячишки три, максимум четыре поживете в общежитии, - пресекая зарождающийся шум, Иван вновь приподнял руку. - А после расселим в новые благоустроенные дома - в соответствии с санитарными нормами и потребностью. Власть своя, советская. Не бросит!
       - Но позвольте! Ведь никто ни слухом, ни духом. Так же не делают, - голос оправившегося Игнатенко наполнился подозрительностью. - Хотелось бы, знаете ли, понять. А то откуда ни возьмись и - здрасте-пожалуйста. У нас в районе вопрос о сносе даже не поднимался. Я на все собрания в домоуправлении хожу! - Вы правы, дорогой товарищ, тысячу раз правы, - Иван приобнял и прижал к себе председателя домкома, отчего у того перехватило дыхание. - К сожалению, действительно не обошлось без накладок. По нерадивости местных бюрократов решение, как вижу, не было своевременно доведено. И я от лица областных властей заверяю вас, шо виновных накажем по всей строгости!
       Листопад погрозил пальцем окончательно перетрусившему Вадичке. - Но позвольте, товарищ...э?... - председатель домкома выжидательно сглотнул. - Для вас просто Пал Палыч, - разрешил Иван. - Но позвольте, товарищ Пал Палыч. Зачем же так круто? Мы действительно неоднократно писали о безобразиях с горячей водой. Но не в смысле же, чтоб нас вовсе... - он оглядел остальных жильцов, слегка отошедших от первой оторопи и готовых сорваться на крик. - К чему нам горячая вода, если нас самих отсюда...того этого? Мы здесь десятки лет...
       - Так тут же еще...вот! - жилец, обмотанный полотенцем, ткнул портфелем в табличку на углу дома.
       - Именно! - Игнатенко, найдя опору, приободрился. - Это, позвольте заметить, Казаковская набережная! То есть памятник архитектуры, охраняемый государством. Сносу не подлежит.
       Сплотившиеся вокруг жильцы согласованно загудели.
       Игнатенко глубоко задышал, готовясь перейти на повышенные тона. Подметивший это Иван дружески ткнул его в выпирающее из-под майки пузо. И будто проткнул, - набранный воздух с неприличным шумом вышел наружу, заставив председателя домкома побагроветь. - Сносу не подлежит! - осуждающе передразнил Листопад. - Ан - сносился! Труха изо всех щелей торчит. Вот вы всё от государства требуете. А сами? Каким-то духаном из арки тянет. Шо за вонь?!
       - Так неделю пищевые отходы не вывозят. Сколь звонили! - выкрикнули из толпы.
       - О! Вот это и есть отношение ваше истинное, - Листопад горько скривился. - Гадите под себя, хламите вокруг. Обгадили Казакова, что весь плесенью да трещинами пошел, а чуть что - им же и прикрываетесь. Да видел бы архитектор, шо тут из его бессмертного ваяния потомки наваяют, сам бы своими руками по кирпичику разнес. Не умеете за собой следить, так давайте не будем претендовать. Посему предлагаю, не теряя времени, расходитесь по квартирам и приступайте к сборам. А мне еще подсчитать требуется, сколько вызывать экскаваторов. Потом опять же баба копра, буровые.
       Он извлек чистый лист бумаги, ручку и начал озабоченно что-то накидывать.
       - Ничего, - успокоил своих Игнатенко. - Время, правда, позднее. Но я дежурному в исполком позвоню. А вы тут пока. Ничего! Не допустим. Он побежал к телефону. К Ивану подошла оробевшая Вика. - Милицию вызовет, - шепнула она, подрагивая одновременно от страха и азарта. Таких приключений в ее жизни никогда не случалось. - Может, уйдем быстренько? - Как это - уйдем? - удивился Иван. Убедился, что в пределах слышимости никого нет. - Тебе деньги нужны? Так приготовь карманы, - сейчас начнут совать. И - поестественней, поестественней. Заметив, что за ними наблюдают, он вновь принялся мерить шагами асфальт.
       Меж тем распахнулось окно на втором этаже, и оттуда показалась сконфуженная физиономия Игнатенко. - Дозвонился, - сообщил он. - Из начальства никого уже нет. А дежурный не в курсе. Но говорит, раз готовятся копать, значит, решение имеется. Так что пока прошу без паники. С утра попробую прояснить. Хотя...что уж там с утра? Он безысходно махнул рукой и захлопнул окно. Вера в успех из него вышла, должно быть, вместе с воздухом. И это почувствовали. Стало окончательно ясно, что рассчитывать на помощь государства не приходится. Растерянные люди, всего двадцать минут назад имевшие какую-никакую крышу над головой и вот теперь внезапно приговоренные к бомжеванию, заметались. И как-то само собой в воздухе прошелестело: "Может, надо дать"?
       К вышагивающему Листопаду притерлась полная домохозяйка, побойчей прочих, робко потянула за рукав, приближая к себе ухо. - Простите, товарищ! Мы тут чего подумали. А нельзя ли как-то по-другому?
       - Шо значит по-другому? - Листопад остановился, неохотно отвлекаясь от расчетов.
       - Ну, как бы чуть не так, - интимно прошептала она.
       - Шо значит "чуть не так"?! - Листопад нетерпеливо добавил в голосе.
       - Ну, в смысле.. - она воровато оглянулась на выходящих из соседних домов, - слух о нежданном бедствии уже полыхнул по всему Казаковскому комплексу, и набережная быстро наполнялась. В лице домохозяйки проступила отчаянная подлючесть. Она привстала на цыпочки и полушепотом, торопясь, закончила. - Может, через соседний дом эту вашу магистраль пустить?.. Вам-то не все едино? У них, сволочей, мусор и вовсе месяц не вывозили. И - трещина по фасаду пошла хуже нашей. Только они ее замазали, чтоб не отселили на капремонт! А? А за нами бы не задержалось. - О, люди, люди! Гиены, крокодилы, - тяжко вздохнул Листопад. Под его укоризненным взглядом женщина пристыженно попятилась. - Чуть не семьдесят лет вас советская власть перемалывает, а вы всё те же, что при царском режиме. Не скрою, имелся вариант пустить магистраль через переулок. Но - приняли во внимание ваши просьбы. А теперь поздно. Пришлось потратиться на дополнительную технику, асфальтоукладчики, прочее... Как ни считай, под двести рублей потянет. Точные цифры у моей помощницы. Так шо - не отвлекайте! Сконфуженная домохозяйка, осекшись, вернулась к своим. Потянулся шепоток: - Чего сказал-то? - Сам что ль, не слыхал? Хотя - говорит -есть вариант. Вроде как намекнул. Не, боязно. Не возьмет. Больно грозен. Еще и посадит. С такого станется. - А другие? Парни, те, правда, какие-то квелые, видно, из практикантов. Похоже, сами оглоблю этого до смерти боятся. Разве что с девкой попробовать? Та да, та видать, что шустрая. - Так наш-то выясняет вроде. - Э, милая, как дом бабой копрой шарахнут, выяснять поздно будет. Да и чего он может против этих-то? Давай у кого что есть. По рукам зашелестели бумажки. Депутация из трех человек робко приблизилась к Вике.
       - Извините, девушка. Мы тут... Ваш главный сказал, что можно было через переулок. - А то не думали! - с ходу сориентировалась она. - А мы б поучаствовали. Тут вот как раз собрали, - на эти самые первые расходы. Рабочим - отступное. Только не подумайте чего - от всей души. - Да вы что? - Вика заалела. - Да если он только узнает! - Так мы не скажем. Могила! Ты уж помоги, дочка. Правда, всего сто семьдесят. Но, если надо, потом наберем еще. Лишь бы не тронули... - Ладно, попробую, - видя робость делегатов, Вика сама вошла во вкус импровизации. - Больно вас жалко. Она словно ненароком приоткрыла сумочку, куда опустился мятый конверт. Вобрала в себя воздуху и подошла к Листопаду, что-то зашептала. Тот несколько раз упрямо отмахивался, но Виктория не отставала, продолжая убеждать. До взволнованных людей доносились отголоски энергичной перепалки.
       - Вы понимаете, какие это потери! А сроки? Кто за них отвечать будет? - Зато сохраним здание! А если до зимы не расселим, вообще в обкоме отвечать придется! Как бы партбилет не положить. - Да шо ты меня стращаешь?!
       Наконец Листопад шагнул к притихшей в ожидании толпе.
       - Так шо, в самом деле не хотите, чтоб через вас магистраль новой жизни прошла?
       - Не хотим! Как угодно!..уж как-нибудь без воды. Волга рядом - проживем! - послышалась разноголосица. - Предки жили.
       - М-да! Такие вы, стало быть, граждане! Я-то думал, вместе все как один в новую жизнь, единым шагом... - Листопад безысходно вздохнул. - Ну, раз так, раз уж против линии решили, то и хрэн с вами, живите дальше в своем клоповнике!
       Он оглядел сопровождающих, ткнул пальцем в сторону Вадички, глумливая физиономия которого грозила неприятностями:
       - А Вы, бездельник-весельчак, поднимитесь в квартиру председателя домкома и позвоните в ДРСУ. Передайте от моего имени, что даю отбой. Магистраль поведем по варианту Б. И - догоняйте.
       Он захлопнул папку и, ссутулившись, пошел прямо через радостно загалдевшую толпу, - большой, наивный человек. За ним поспешила Виктория. На ходу ей пожимали руки, одна из старух благодарно перекрестила. - Всё, что смогла. Всё, что смогла, - бормотала Вика, отчего-то и впрямь растроганная.
       Сторонкой, вдоль парапета, нырнул в переулок Антон.
      
       На пересечении с улицей Вольного Новгорода Листопад обернулся. Лицо его лучилось весельем, - ему опять стало хорошо. От того, что удачно схохмил, от вида осчастливленной девушки, смотревшей на него с нескрываемым восхищением, от того, что встретил Антона и теперь уже не будет так одинок в опостылевшем городишке. Хорошо было и Вике, с восторгом смотревшего на озорного волшебника, влегкую добывшего деньги из асфальта. Она вытащила конверт:
       - Здесь сто семьдесят. Пятьдесят лишних. Возьмите. У Вас ведь у самого нет.
       - Оставь на конфеты, - Иван сжал ее ладошку с деньгами в кулачок, оглядел коротко остриженные пальчики с подушечками, смятыми, будто стоптанные тапочки. - Фоно?
       - Музучилище. По классу фортепьяно, - подтвердила Вика. Она выжидательно стояла, не отнимая руки.
       Подошел смурной Антон.
       - И что хорошего мы сделали? - буркнул он. - Обчистили людей. Вы хоть видели, как старухи по трешке собирали? Не дело это. Как хочешь, Ваня, давай деньги, пойду верну. Лицо Вики испуганно вытянулось. До сих пор содеянное представлялось ей разудалой хохмой. Иван нахмурился:
       - Да? И как ты себе это представляешь? - Скажу, мол, пошутили.
       Листопад уничижительно гоготнул:
       - Во-первых, оставишь ее без денег. Во-вторых, как только ты им вернешь "бабки", они тебя всем скопом в ментовку доставят. А следом и нас.
       - Так и так не сегодня - завтра сообщат.
       - Ни-ког-да! - внушительно отчеканил Листопад. Он все еще пребывал во власти счастливого вдохновения.- Никогда они ничего не сообщат и не напишут. Потому что все это - гомо совьетикус. То есть человек дрожащий. Он же от власти любой подлянки ждет. Кстати, правильно делает. Хорошо, на сей раз они лопухнулись. Но дома-то и впрямь аварийные. Водопровод тоже, поди, от Казакова. Если крик поднять, где гарантия, что та же мыслишка - переселить - не придет в голову какому-нибудь официальному мудриле? А начнут переселять, непременно надуют. Подсунут такую же гниль, только на окраине. Так на кой внимание привлекать? Так шо, дети мои, - он безмятежно приобнял обоих, - они еще свечку поставят, что легко отделались, и забудут случившееся, как дурной сон. Если вообще въедут. Среди нас-то нет дураков им это объяснить.
       - Один, кажется, есть, - протянул Антон. Листопад проследил за направлением его взгляда и наполнился недобрым предчувствием.
       Со стороны набережной бежал раскрасневшийся Вадичка, возбужденно размахивая руками.
       - Я-таки их раззадорил! - ещё на бегу азартно выкрикнул он. - Должно быть, уже за ментовкой рванули. Еле ноги унес!
       - Что ты еще отмочил? Говори, - потребовал Антон.
       - Да не удержался. Малек отчебучил, - гордо глядя на Вику, сообщил Вадичка. - Пришел к преду. Он мне телефон. Куда, мол, звонить будете? В рай- или в облисполком? Ах ты думаю, покажу я тебе и рай, и ад, - Вадичка глотнул воздуха, предвкушая эффект. - Ноль два набрал. "Милиция, спрашиваю?" А сам на этого дедка гляжу. Ох, гляжу! "Мы тут лохов, говорю, развели. Сейчас на ихние деньги гульнем! Прошу зачесть как анонимную явку с повинной". И - кидаю трубку. У дедка глаза по пятаку. Верещать чего-то начал, соседей звать. Я ему пламенный привет и - припустил. Как видите, тоже могём блоху подковать!
       Он победно подмигнул. Под ошарашенными взглядами обиженно задышал.
       - А ништяк! За глупость платить надо. "Наколоть" фрайера - полдела. А ты попробуй вот так- объяснить лоху, что он лох. Чтоб огонь на себя! Вот где главный кайф. Запомнят они теперь Вадичку!
       - Удавлю! - Иван ухватил Непомнящего за плечо, подтащил к себе, заставив приподняться на носки. В ожидании удара Вадичка зажмурился. От страха и унижения в уголках полных его губ непрерывно возникали и лопались мелкие пузырьки. Смотреть на это было противно. К тому же рядом сжалась перепуганная Вика. Бить расхотелось. - Как будто погоня! - выкрикнул Антон.
       В самом деле в конце переулка, со стороны Волги, появились двое мужчин. Оборотившись к другим, пока невидимым, они показывали на беглецов.
       - В общем так, - сквозь зубы процедил Иван. - Из-за тебя, пакостника, и впрямь могут розыск объявить. Потому расходимся в разные стороны. Всем надо на время затихнуть, пока пена уляжется. Если кого найдут, остальных он не знает. И гляди, козел, больше шоб ты мне не попадался!
       Он с ненавистью оттолкнул незадачливого хохмача, через силу подмигнул посеревшей Вике: - Не робей. Главное в этой жизни - результат. На вокзал успеешь? - Д-да. Как будто да, - пробормотала она.
       - Тогда удачи! Подхватив под руку Антона, Иван шагнул в ближайший проходной двор.
       - А жаль, - пробормотал он, обернувшись на исчезающую за углом златовласку. - Не знаешь, что за девка?
       - Да хорошая девчонка, - отреагировал Антон. - По молодой дури говоруну этому в лапы попала. Вот и мыкается.
      
       * Вика в сопровождении неумолкающего кавалера пересекла несколько улиц. Убедившись, что опасность больше не угрожает, остановилась на обочине, выискивая взглядом такси.
       Остановился и Вадичка. Он всё не мог успокоиться.
       - За козла он мне отдельно ответит! Это я при тебе сдержался. А при случае посчитаюсь. Ишь гаденыш! Любит, как погляжу, молоденьким девочкам пыль в глаза пустить. Ему можно, а другим, видишь ли, нет.
       Он пытливо скосился на реакцию Вики. Слишком заметно было впечатление, которое произвел на нее Листопад. И это Вадичку сильно беспокоило.
       Со стороны Тверского проспекта появилось такси. Заметив поднятую руку, таксист принял к обочине.
       Вадичка разудало ощерился:
       - Ну что, вечером на хазе? - Зачем? - Так, как обычно. Покувыркаемся. Совершим обоюдоострый коитус!
       - Не совершим! - Вика отрицательно мотнула головой, уселась на заднее сидение. - Занята я.
       - Надолго?
       - Навсегда, - услышал Вадичка то, чего боялся. Машина тронулась.
       Ни для Вадички, ни для Вики разрыв не стал полной неожиданностью. Любви к нему она не испытывала никогда, а затем устала и от однообразных приколов, которыми поначалу он ее увлек.
       А встречаться продолжала и не изменяла разве что из благодарности за первый сексуальный опыт да из своеобразной женской порядочности - поменять одного нелюбимого на другого мешала брезгливость.
       Впрочем об этом Вика не думала. Размылся в памяти Вадичка, как акварельный набросок, облитый водой. Вроде что-то было. Но через расплывшееся пятно и не разберешь. По дороге на вокзал она откинулась на сиденьи и чуть заметно, уголками губ улыбалась, вспоминая косящий взгляд Ивана Листопада. Не нахальный - привыкшего к безнаказанности шкодника, а требовательно- наглый взгляд сильного, не знающего удержу в желаниях мужчины.
       Вадичка же глядел вслед уходящей в навсегда любовнице. Знакомство с нею он начал с уверения, что любовь не имеет никакого полового значения. Но за прошедшее время, не признаваясь, привязался к Вике настолько, насколько вообще был способен на привязанность к другому человеку. Он едва сдерживал желание заскулить.
       Впрочем и его мысли очень скоро переключились на другое. Шкода и впрямь получилась крутая. Может, и с последствиями. Так что совет насчет временно смыться выглядел не таким уж бестолковым.
       Вадичка задумался.
      
       * Иван стремительно пересек несколько улиц, прежде чем запыхавшийся Антон остановил его:
       - Успокойся, Ваня. Конечно, паскудно вышло. Но не со зла же он. Просто по жизни такой отвязный. Без приколов не может. Делает, не приходя в сознание, потом думает. Одно слово - Вадичка!
       - Дешевка всё это! - непримиримо объявил Листопад. Ярость всё еще бушевала в нем. - Легко выглядеть с фасаду Вадичкой, если с тылу ты - Кириллович. Ладно сам шкодит! Так он других втягивает. А у этих других папеньки обкомовского нет. Поп Гапон он. Ты хоть понимаешь, шо он сделал? Теперь наверняка искать начнут. А чего меня искать? Обком, вокзал, колокольня на Тверской. Я по росту, считай, четвертый. И в ментуру попадать никак нельзя. Назад ходу не будет, - Иван вспомнил про Звездина. Призадумался. - Надо срочно нычку какую-нибудь найти. Хотя бы на месячишко, пока всё не утихнет. Сзади, нарастая, к ним приближалась разудалая многоголосая песня: "Здравствуй, милая картошка-тошка, тошка, тошка!" Обдав гарью, мимо проскочил автобус, заполненный отъезжающими в колхоз студентами.
       Глаз Ивана хитро закосил.
       - Антошка, Антошка, пойдем копать карто-ошку! - привирая мотив, (пробасил) запел он.
       Антон понимающе кивнул.
      
       В закромах Родины
      
       Проректор университета по хозяйственной части Давид Менделевич Файн поднял глаза на открывшуюся дверь, и взгляд его наполнился изумлением. Перед ним, одетые в сапоги и ватники, с рюкзаками в руках, стояли второкурсник юридического факультета Антон Негрустуев и - откомандированный из сельхозинститута аспирант Иван Листопад.
       - Отправьте нас в колхоз, - коротко потребовал Негрустуев.
       Давид Менделевич, хоть и еврей, но мыслью неспешный, внимательно всмотрелся, добросовестно пытаясь понять подоплеку происходящего.
       - И чего надо-то? - переспросил он.
       - Родине помочь хотим. Туго у Родины с урожаем в этом году, - пробасил Листопад.
       - А в прошлом что, легче было?
       - Может, потому и не легче, что без нас собирали.
       - Да, без вас, конечно, не просто, - Файн озадаченно поскреб свою перламутровую лысину мыслителя. - И давно вас это... озарило?
       - С утра, - лучезарно сообщил Антон. - Проснулся и - сразу вопрос: почему здесь? Почему не в поле? А тут и Иван подошел: давай, говорит, пора, говорит. Минута промедления преступна, говорит.
       - То есть обоих сразу осенило?
       - Совсем совесть проклятая заела, - доверительно пожаловался Листопад. - Я уж ей и так, и эдак: мол, диссер надо дописывать. А она: на пашне готовься. - Вообще-то аспирантов мы в колхозы, если только руководителями посылаем, - напомнил Файн. - Сам хочу. Своими руками, - Листопад протянул к проректору большие ладони, но тут же и убрал, - руки предательски потряхивались. - Деды под танки бросались, отцы - целину поднимали. Что ж мы-то, вовсе потерянное поколение?
       Растроганный Давид Менделевич шмыгнул носом.
       - Да, дела. Не слышал бы, не поверил. Привыкли, понимаешь: цинизм, цинизм. А на поверку-то - наша, большевистская закваска. Силен все-таки в советском человеке дух коллективизма, - он склонился над селектором. - Проверьте срочно, по Листопаду и Негрустуеву никаких сигналов не поступало? Может, из общежития что?...Ничего пока?..Да нет, так просто. Но если что, то - немедленно. Файн отключил селектор: - Не скрою, мне, старому партизану, приятен ваш порыв, - в уголке его глаза и впрямь блеснула слезинка. - Благодарю, так сказать, за службу. Но, увы, как раз вчера последнюю партию отправили.
       - Сами доберемся, - заверил Антон.
       - Так денег...
       - За свой счет, - отрезал Листопад. - Не будет покоя, пока первый десяток мешков картошки вот этими руками не перекидаю в закрома Родины.
       И тем Файна перепугал окончательно.
       - О! Раз в закрома, - он заново потянулся к селектору. - Еще раз тщательно посмотрите, может, из милиции что? Что?!..Да нет, это как будто не их профиль. Тут что-нибудь с особой подлянкой должно быть. И пригласите ко мне...Да, да. Пусть заходит.
       Файн задумчиво отпустил кнопку:
       - Черт его знает, что за день! Сегодня еще один десятитысячник объявился. На днях из МГУ перевелся. Вроде "блатной" и - нате вам - тоже по собственному желанию рвется. Может, радиация солнечная усилилась?.. Заходи, заходи. Знакомься с попутчиками.
       Несдержанный Антон хихикнул: в дверях стоял Вадичка Непомнящий.
       - А почему налегке? - заметил проректор. В самом деле из теплых вещей при Вадичке оказалась лишь бутылка водки, оттопыривавшая карман пиджака.
       - Да ничего, я изнутри горячий, - успокоил его Непомнящий. Не говорить же, что телогреек в доме секретаря обкома отродясь не водилось, а времени приискать не оставалось.
       - Что ж. Раз уж сами вызвались, - проректор оглядел всю троицу. - Теперь вы не просто каждый по себе, а практически комсомольская ячейка. Как сказали бы у нас в партизанском отряде, передвижная диверсионная группа, - проректор еще раз пригляделся и опасливо сплюнул через левое плечо. - Тьфу-тьфу, конечно! Ну, и на вашу удачу, заявка утром поступила во-от отсюда, - он подошел к карте и толстым пальцем ткнул в угол ее, помеченный сплошным лесным массивом. - Из колхоза... - на всякий случай еще раз сверился с текстом. - Аж имени Товарища Лопе де Вега.
       Мотнул головой, не отойдя еще, видно, от утреннего изумления:
       - Да, шагнула культура в глубинку. Правда, они просили двадцать человек. Ну да с вашим-то энтузиазмом...Старший, само собой, - аспирант.
       - Доверье оправдаем, - заверил Листопад и, не давая проректору передумать, первым выдавился из кабинета.
       В полном молчании все трое вышли в коридор.
       - Ничего, мужики, - покровительственно объявил Вадичка. - Всё не так уж сумрачно вблизи. Я тут через свои каналы прокачал. Кипеш пошел, но уголовное дело еще не открыли. Так что месячишко в колхозе отсидимся. А там батяня вернется, и развернет куда следует. Главное, меня держитесь. С Вадичкой не пропадете. Вадичка везде лисом просклизнет. Вы только меня не бейте, - он опасливо отодвинулся: уж больно сладким сделался взгляд Листопада. - Ни в коем случае. Зачем же тебя бить? Ты нам целехонький нужен, - Иван заурчал. - Ты у меня теперь, падла, дневать и ночевать на пашне будешь. Три нормы в день! За всю ячейку. - Подумаешь, пашня. Гори она огнем. Не о том думаете, парни, - Вадичка интимно сбавил голос. - В глуши-то насчет выпивки стремно. Так я дрожжец прихватил. И сахарку. Такого первача затворим - месяц как один день пролетит! В сплошной нирване. - Все-таки ты редкая паскуда, - в голосе Листопада послышалось что-то похожее на уважение.
      
       * Ясным сентябрьским вечером седьмого числа в селе Удвурино стояла непривычная тишь.
       Журчала себе речушка Угрюминка, обычно не слышная из-за стрекота надломанных тракторных моторов. Угрюминка рассекала село надвое. По ней же проходил излом местности. Справа, сколько хватало глаз, тянулась уставленная избами ровнехонькая, заосоченная долина, полускрытая парящим вечерним туманом. Слева возвышался могучий, обрывающийся в реку холм. И от того само село казалось как бы скособоченным, будто одну из двух щек разнесло флюсом. - Ох, не к добру эта тишина, - на самом верху холма, на крыльце правления колхоза имени Товарища Лопе де Вега, стояли двое.
       - Не к добру, - повторил тридцатилетний мужчина с изможденным отёчным лицом. Из нагрудного кармашка полосатого костюма торчал толстый штырь самописки. Он озлобленно зыркнул через плечо на своего спутника: пожилого, бойкого мужичка с побрякивающими надраенными медальками на застиранном пиджаке, который с благоговением вслушивался в проистекавшие отовсюду покой и умиротворение. Вот это-то благоговение особенно выводило из себя председателя колхоза товарища Фомичева.
       - Чего отмалчиваешься, дядя Митяй? Может, научишь, чего мне в райком докладывать? - А чего тут хитрого? Так и объясни: мол, День Никиты.
       - Они мне, пожалуй, объяснят, - председатель с тоской обернулся на грозный транспарант над дверью правления - "Коммунизм неизбежен". - Эти точно объяснят. По всей стране уборочная, а у нас, видишь ли, День Никиты.
       - Святой праздник! - лучезарно закивал дядя Митяй. - Еще деды наши...
       - Да брось завирать! - огрызнулся председатель. - Деды как раз сначала урожай собирали. Вёдро-то какое стоит!
       - Ну, два дня ничего.
       - Как то есть два дня? Какие еще такие два дня? Об одном сегодняшнем был уговор. Об одном!
       - А опохмелиться людям?! О людях-то забыл, - ласково укорил его дядя Митяй. - Русский мужик, он без опохмелки душу в кучу собрать не может. Зато потом, эх! Раззудись, рука, размахнись, плечо. Всем миром навалимся.
       - Уж вы, пожалуй, навалитесь. Одна надежда - студентов в районе запросил. Дадут человек двадцать - может, и вытянем картошку.
       Тут он прервался, потому что из низины на противоположном берегу донеслось энергичное попердывание. Вслед за тем из-за крайнего дома вылетел колесный трактор "Беларусь" и со скоростью гоночного "Феррари" устремился к раздолбанному деревянному мостику. Сзади громыхал металлоломом подскакивающий на ухабах прицеп.
       - Опять перевернется, паскуда! - председатель скрежетнул зубами. - А если и не перевернется, так рессору разнесет!
       В отличие от нервного председателя дядя Митяй наблюдал за происходящим с симпатией и даже с некоторой ностальгией.
       - Да черт с ней, с рессорой! Зато удалец! - азартно выкрикнул он. - Вот так и я Кенигсберг брал. Давай, Михрютка! Штурмуй, Михрютка! Весь в меня. Все-таки мы, удвуринцы, - это особая порода!
       - Да уж, - председатель облегченно вытер пот: вопреки всем законам физики, трактор не завалился в реку, не раскатал ветхий мосток по бревнышку, а, кокетливо повиляв прицепом, победоносно рванул в гору.
       Возле правления трактор резко тормознул, и из кабины выскочил худенький паренек, промасленный и развеселый, будто черт, отработавший смену на сковородке.
       - С праздничком, Петр Матвеич! И тебя, дядя Митяй! А я к вам с гостинчиком. Студентов привез!
       - Как это... Где?! - поперхнулся председатель.
       - Так вот, - Михрютка обозначил радушный жест в сторону прицепа.
       Фомичев, а за ним и дядя Митяй вскарабкались на колесо и заглянули в кузов. Картина им открылась в высшей степени удивительная. Гоголевская, можно сказать, картина.
       Прямо на груде металла раскинулись трое. Один из них мирно посапывал, положив рюкзак на грудь храпящего на спине здоровенного малого, покрывшего собою едва ли не половину прицепа. Третий, патлатый и красномордый, свернувшись калачиком внутри запасного колеса, блаженно причмокивал во сне. В уголке вывернутых, негритянских губ его трогательно расцвел сочный пузырь.
       - Ну, каковы орлы?! - Михрютка, забравшись с другого борта, умиленно разглядывал спящих. - Двадцать километров. Это с моей-то скоростью да по нашим дорогам - и хоть бы кто проснулся!
       - Откуда такие?
       - Со станции, вестимо. А уж буфетчица как обрадовалась. Они ей там всё переблевали, - с гордостью первооткрывателя тараторил Михрютка. - Три дня, говорят, добирались. И мне пытались налить. Но вы ж меня знаете...
       - Знаю, - глядя в мутные глаза, с ненавистью заверил председатель. - Иди отсыпайся, сволочь... И этих размести.
       - Куда их?
       - Где не пьют. Хотя где сейчас?...Чтоб завтрева с утра в конторе были. Да, пособил район. Неча сказать - уважили, пропади всё! Придется опять баб поднимать на ручную копку. Эх, бабья доля! - Фомичев погрозил кулаком транспаранту "Коммунизм неизбежен", но тут же, спохватившись, поднял его повыше, к небу. Бога председатель колхоза опасался. Но райкома боялся все-таки больше. Матюгнувшись, он побрел прочь - к окраине села, откуда доносилось мерное постукивание топоров. Там, на коровнике, под выцветшим плакатом "Нечерноземная ударная стройка комсомола" сноровисто трудилась бригада армян-шабашников.
       - Чо-й-то он, дядя Митяй? - удивился Михрютка. - Вроде праздник.
       - Известно чо. Пить ему нельзя. Язва обострилась, - дядя Митяй заново полез в кузов. С удовольствием пригляделся. - Да, гарны хлопцы. Один к одному. Сопят как дети малые. Ты вот чего, сгружай-ка их прямо ко мне. Пока то-се. Проспятся. А с утрева люд на опохмел подтянется, там и обзнакомимся. И сам давай это... заруливай.
       - Так мне вроде как к молодухе моей надо бы, - неуверенно, больше для очистки совести напомнил Михрютка. - И то пеняет: всего неделю как свадьбу справили...
       - Молодуха тебе теперь по гроб жизни глаза мозолить станет, а праздник великий, он раз в году. Святое! Завтра по родичам пойдем с обходом. Никого чтоб не обидеть.
       Глаза Михрютки предвкушающе заблестели. Всё огромное село, включая председателя, так или иначе состояло в родстве. И патриархом ветвистой удвуринской диаспоры, без слова которого не решался ни один вопрос, был как раз развеселый покоритель Кенигсберга дядя Митяй.
      
       * Антон проснулся в полной темноте и в полном отупении. Последнее, что он помнил внятно, - Вадичкина бутылка водки, распитая на Калининском вокзале перед посадкой в поезд. Далее пространство и время слиплись в единый ком. Осталось лишь ощущение бесконечных возлияний на фоне нескончаемой езды. Теперь он безуспешно пытался определить, куда занесла его судьба. Отовсюду тянуло перегаром, смешанным с затхлым теплом, и мучительно хотелось в туалет, - собственно, оттого и проснулся. Антон попытался вытянуть вверх руку, но уткнулся в потолок, из чего сделал первое разумное заключение, - что лежит он на печи среди разбросанных прелых телогреек. Снизу разносилось похрапывание и причмокивание, - дом, судя по звукам, был переполнен спящими людьми.
       Блеснувший лунный луч открыл Антону дивное видение: прямо под ним на приступке, откинувшись на спину, посапывал Вадичка Непомнящий. Вылезший из-под ремня живот колыхался в такт дыханию. Кое-как спустившись на пол, Антон добрался по стене до двери и через нее выдавился в холодный незнакомый коридор. Здесь он пристроился к первому же подвернувшемуся по пути бочонку, в который и опорожнился. Через минуту, вновь забравшись на печь, он забылся облегченным сном.
      
       * В следующий раз проснулся Антон при полном свете.
       Беспрерывно хлопала дверь. Входили люди. Здоровались с каким-то дядей Митяем. Из глубины доносился напористый, густо замешанный на мате, южный говор Вани Листопада. Антон тихохонько выглянул вниз. В центре большой комнаты стоял стол, за которым "банковал" Иван. Потрясая лапой с зажатым стаканом, он энергично втолковывал рассевшимся вокруг мужикам, как следует преобразовать имеющийся в колхозе технический парк. Слушали Ивана уважительно. Причем уважение он снискал не столько за технические навыки, сколько за мягкий ненавязчивый матерок. Мат вкраплялся в речь его столь же естественно, как укропчик в дымящуюся рассыпчатую картошку. На лицах слушателей - а среди них были ценители - читалось блаженство. Возле окна стояла бочка, наполненная неведомой жидкостью. К бочке то и дело подходили и зачерпывали из нее подвешенным сбоку ковшиком, каким в бане поддают пару. Черпали с краешку, потому что из центра бочонка торчала погруженная голова и разносилось аппетитное чавканье. Чавканье стихло, и на поверхность выглянуло мокрое и счастливое хрюсло Вадички Непомнящего. - Славненько отдыхаем! - произнесло хрюсло и вновь погрузилось в манящую жидкость. Тот, кого называли дядей Митяем, первым заметил свесившегося Антона:
       - Очнулся, болезный! А мы тут празднуем. Третий день Никиты пошел. Ты это...вставай, присоединяйся. Хватит эгоистничать. Друзья твои которые сутки на бессменной вахте стоят. А ты всё спишь без просыху. Не по-людски это. Эк, погляжу, как тебе схудилось-то. Головка, поди, ого-го! - дядя Митяй сочувственно засмеялся. - Ну ничо, порадую. Держи похмельной браги. Он подошел к бочке, зачерпнул из нее и протянул Антону ковшик, наполненный мутной, подрагивающей, будто простокваша, жидкостью.
       Жидкость эту Антон не узнал. Зато бочонок, откуда ее зачерпнули, на сей раз распознал доподлинно. Что-то ухнуло в желудке, стремительно рвануло к горлу, и, прежде чем успел перекрыть рот рукой, могучий фонтан плесканул прямо в участливое лицо.
       Голова Антона закружилась, и он бессильно откинулся на печи.
       Сквозь туман доносилась до него перепалка между дядей Митяем и каким-то Фомичевым, умолявшим того отпустить людей в поле.
       - Трактористов отдай! - Не отдам. Людям отдых треба. Вот еще денек-другой, а тогда уж разом, кагалом навалимся. - Хоть студентов верни, - простонал Фомичев. - Споим, потом отвечать перед районом придется! - Все люди как люди, а студенты - нет? День Никиты, он для всех светлый праздник. Сказано - через два дня выйдем. Стал быть, выйдем. Наверное. Лучше о себе подумай. Ведь ты, Петруха, неплохим баянистом начинал. А теперь во что выродился? Ни тебе здрасте, ни выпить. Совсем от людей оторвался. Все-таки власть, она портит. Иди с глаз моих! Бессильно матерясь, Фомичев выбежал из избы.
      
       * Но вечером случилось нехорошее. Непомнящий и Листопад отправились в сельский клуб на танцы. Разохотившийся Вадичка от полноты чувств ущипнул за задницу полную барышню, оказавшуюся невестой одного из трех братьев Плеве - неоднократно судимых хулиганов, наводивших страх на округу. Братаны тотчас примчались в клуб и Вадичке, само собой, незамедлительно "выписали" по физиономии. А поскольку Листопад попытался их успокоить, "наварили" и ему. Драка выдалась нешуточной. Иван, хоть и был могуч, но оказался один против трех верзил, - заваривший бучу Вадичка быстренько из клуба свинтил. Братья принялись крепко теснить Ивана, так что он едва успевал отмахиваться от летящих ото всюду ударов. Силы стали покидать его. И тогда Иван обхватил за шею старшего из братьев, закрылся им, как щитом, вцепился зубами ему в нос и, подобно бульдогу, пережевывал до тех пор, пока попавшийся в лапы, а вслед и остальные братья не запросили пощады. Впрочем к тому времени нос уже безвольно покачивался на последних хрящах. Так что пострадавшего пришлось срочно везти в районную больницу.
      
       * На следующее утро председатель колхоза товарищ Фомичев, осатаневший окончательно, самолично загрузил изможденных, поблевывающих студентов в брезентовый свой УАЗик и, нещадно матерясь, повез в дальнее отделение - от греха.
       - Оно хоть и никудышное, но картоха уродилась. Да и от наших алкашей подальше. А то ведь сопьетесь или братовья Плеве в отместку ребра переломают. Они у нас такие, - задорные, - бормотал Фомичев, в то время как обессилевшие студенты вповалку дремали на заднем сидении. - Ничо. Запрячу и никому не скажу, куда. Может, и пронесет. УАЗик основательно тряхнуло на ухабе, и над председателем нависла всклокоченная голова Непомнящего. Под глазом набух матерый фингалище, нижняя губа отвисала, словно надорванная башмачная подошва. - Ты кто? - спросила голова, густо срыгнув. - Иван Пихто. Председатель колхоза имени товарища Лопе де Вега. Фамилия моё Фомичев. Слышал или вовсе ничего не помнишь? - Про Лопе де Вегу слышал, - подтвердил Вадичка. - Что-то из эпохи Возрождения. Кстати, к вам-то он каким боком? - А таким, что в семьдесят шестом почин прошел: увековечить сорокалетие испанской революции. Многих тогда переименовали: кого в Мату Залку, кого еще как. А нас вот - в Лопу. Районный секретарь в то время больно подкованный попался. Решил почему-то, что Лопе де Вега заместитель секретаря Испанской компартии Долорес Ибаррури. Вадичка натужно гоготнул: - Чего? Не нашлось кому объяснить? - Угу! Ищи дураков секретарю райкома объяснять. Огогошеньки! А раньше не хуже людей были - "Пролетарский маяк". Уж не жутчее залупы этой!
       Вдали, за березовой рощицей, мелькнули крыши, и тут товарищ Фомичев вроде бы беспричинно впал в беспокойство. Бормотание его сделалось страстным:
       - Господи, пронеси! Не говорю больше за погоду, которой у тебя хрен допросишься. Но хоть здесь-то, по мелочи, не откажи. Дай только высадить и - сразу назад...О, засада! - Фомичев в сердцах врезал по тормозам, отчего пассажиры дружно боднули спинки передних сидений. - Ну и сука ты, Господи! От замшелого свинарника наперерез УАЗу, отсекая его от деревни Завалиха, сноровисто шагала женщина в керзовых сапогах, крупная и решительная, как танкетка.
       - Ба, Клава! - неискренне обрадовался Фомичев. Ну, очень неискренне.
       - Здоров будь, Петюня, явился-таки, - женщина вскочила на подножку и всунула голову в салон, на всякий случай покрепче ухватившись за руль. - А это еще кто?
       - Студенты. В твою, значит, бригаду. Так что давай их тут, задействуй на полную.
       - Эти-то? - Клава с сомнением пригляделась. - Опять кого попало подсовываешь.
       - Ты, Клава, даже не сомневайся, - захлопотал председатель. - Это такие ребята. Ну, такие! В Центральном отделении так взялись, что - ух! Просто, я тебе доложу, ударники. Вырвал, только чтоб для тебя.
       - Врет он всё, - не размыкая глаз, сподличал Непомнящий. - Немощные мы. А у меня так и вовсе инфлюэнция. Опоили они нас ханкой в этот их день Никиты, будь он неладен... Словно в подтверждение, Вадичка густо, душисто рыгнул.
       - Эва! В Центральном отделении уже на брагу перешли, - безошибочно определила бригадирша.- Ничо! Вы у меня на пашне вмиг оздоровеете. Но тут же, отмахнувшись от всего несущественного, тяжелым, как гусеничный трактор, взглядом проехалась по председателю. - Сам-то надолго? Иль как в прошлый случАй?
       - Да я, Клав, сама понимаешь. Всё без продыху по бригадам, то туда, то сюда. Никак без хозяйского глазу. А то вот еще дядя Митяй механизаторов на опохмел подбил. Опять же бурьян, сволочь, на огороде прет, - невнятно лопотал Фомичев, отесненный могучим бюстом от руля.
       - Короче, Фомичев! - перебила Клава. - Я тебя как член правления спрашиваю: ты вообще чего насчет меня думаешь?.. Да не кивай на этих опойков. Им-то как раз по хрену. А я уж третью неделю опечатанная хожу. Забыл, чего обещал, когда впервой залез? Иль запамятовал?
       - Так я чего, Клав? Я разве чего? Я к тебе всегда с уважением. Опять же вижу, всё хорошеешь на жопу. Только вот это... ботва на огороде прет. Потом в райком требуют срочно с отчетом. А так я всегда, как только, так сразу.
       - Когда?! - Клава слегка отодвинулась, и это придало председателю вдохновения.
       - Да чо тянуть? Прям сейчас! - уверил он. - Вот только студентов доставлю ...
       - К бабе Груне давай. Она просила, - пристройку ей разобрать надо. Ну, и?..
       - И - просто как из пушки. Ты это...стол пока накрой.
       - Так чего, я пошла, что ль? - недоверчиво уточнила Клава.
       - Так иди! Бросай всё и иди.
       - Так пошла, - не до конца еще веря, Клава вывалилась из машины.
       - Так иди, - Фомичев решительно врубил первую скорость и, не считаясь с ухабами, устремился вперед. - Иди и иди.
       Оглянулся через плечо:
       - Дура какая. Опять придется через Дёрново крутить.
       - А ты, как погляжу, шкода, - хихикнул Непомнящий.
       - Сам бы с моё бабами покомандовал! - огрызнулся пред. - О, похотливые какие! Далёко, далёко нам еще до коммунизма. Не, надо отдавать эту Завалиху к беней фене. Сундарёв из "Красного богатыря" давно просит. В обмен комбайн и две молотилки дает. За такую-то суку и комбайн! Чего тут думать? А еще б хорошо Форсино куда подальше присовокупить, - мечтательно припомнил он. Видимо, очнувшись, он резко тормознул около потрепанного домишки. Отчего спящих Листопада с Антоном смачно "бортануло" о переднее сидение. Не просыпаясь, оба дружно сползли на пол.
       - Выгружайтесь, козлы! - принялся трясти их Непомнящий. - На стройку коммунизма приехали.
       В самом деле от палисадничка к УАЗику поспешала старушка, чистенькая и иссохшая, как осенний лопушок.
       - Петр Матвеич, неужто?..
       - Твои, твои, баба Грунь. На месяц.
       - На три недели, - немедленно встрял Вадичка. - Семь дней, считай, отработали.
       Фомичев поморщился:
       - В общем подарочек тебе, баба Грунь. О цене с Клавой сговоришься.
       - Да чего там? Главное, чтоб помогли, - старушка, вне себя от возбуждения, семенила вокруг УАЗа, пытаясь помочь пассажирам выбраться и оттого мешаясь. - Не пьющие, часом?
       - Эти-то? - Фомичев проследил за наполняющимся подозрительностью старушичьим взглядом. Из УАЗа как раз выбрались Антон с Листопадом. Поддерживая друг друга за плечи, они покачивались на ветру, будто Васька Буслай с Гаврилой Алексичем после Ледового побоища. - Да не, это они от переутомления. Неделю по ночам копали, сволочи.
       Пред опасливо зыркнул через плечо, и что-то ему не понравилось. - Словом, чтоб по уму!
       Обрывок фразы поглотил рев мотора. Из-за угла показалась бригадирша.
       - Уехал! - сообразила она.
       - Не уехал! А сбежал, - уточнил Вадичка. - Гарун бежал быстрее лани. - Быстрей, понимаешь, чем заяц от орла, - закончил Листопад, с усилием разлепив ссохшиеся губы. - Тоже, что ль, кобель? - бригадирша внимательно оглядела его - снизу вверх.
       - Почему собственно тоже? - с похмелья Иван сделался обидчив. - Я сам по себе кобель.
       - А ты? - Клава перевела взгляд левее.
       - Я не-не, - перетрусил Вадичка. - Я это... ну, я ж Вам говорил. Потом инфлюэнция.
       - Ах да, - бригадирша, разом потеряв интерес, присмотрелась к Антону. Чем изрядно его перепугала.
       - А я ничего не говорил. Мне бы только поблевать. А так ничего.
       - В общем так, студенты! - разочарованно отчеканила Клава. - Чтоб завтра к восьми в контору. И глядите мне! Явитесь с похмелья, я вас носом в борозду воткну и лично пинками под зад погоню. - Далеко? - А хоть до самого Удвурина! О, мужики, гадское племя! Главное, петуха ради этой твари зарезала.
       Безысходно махнув рукой, бригадирша пошла прочь. - Да, похоже, в засаду попали. Крутой бабец. Здесь Вадичке бражки не нальют, - пробормотал Непомнящий вслед удаляющейся спине, широкой и могучей, будто китайская стена.
      
       * Домик оказался, прямо скажем, небогатый, но чистенький и убранный, как сама хозяйка. Пол застлан стиранными, душистыми половиками, на полке красовались сияющие чугунки, в углу, будто ружья в "козлах", выстроились ухваты, над которыми висела старая семиструнная гитара. На постеленной поверх стола старенькой клеенке рядом со стаканом с подвядшими ромашками стояла в рамке выгоревшая фотография, на которой сорокалетняя баба Груня была изображена в обнимку с мрачным, пухлолицым мужчиной лет на пятнадцать моложе.
       - Это мой Сам. В день свадьбы, - сообщила баба Груня. - Я как раз тогда завдовела, да и он бобылил с двумя малыми. Вот и сошлись. Веселый был, гитарил. Два года как помер... Да вы проходите, проходите, мальчики. Размещайтесь, кто, значит, куда.
       Зыркающий в поисках спиртного Вадичка заметил в "красном" углу под облупленными ходиками скромненькую иконку. Грозно нахмурился. - Тээк. Это как понимать? Верующая, что ли?
       - Да не! Что вы? Что вы? - открестилась старушка, отчего-то испугавшаяся. - Это так - фурнитура. У меня и Сам партеец был. Не позволял. Да я тоже атеистка. В чудеса не верю. Сколь раз у Богоматери просила то того, то другого. И хоть бы раз помогла. Другим вон помогает. А мне шиш. Не, нету Бога!
       И во избежание дальнейших расспросов задернула иконку шторкой. - Пред говорил, помощь нужна, - припомнил Непомнящий, тонко подступаясь к разговору о выпивке. - Так это не к спеху, - баба Груня засмущалась. - Пристройку бы разобрать на дрова. Раньше-то коровник был. Так скотину я, как Сам помер, продала. А к зиме бы в тепле.
       - О! Это большой труд. Травмоопасный, - Вадичка намекающе подмигнул приятелям.
       - Ясно, что не за так. Я б отблагодарила.
       - Не надо нам ничего. Так поможем, - буркнул прикорнувший на приступочке Антон.
       - Да ты! Лишенец, - Непомнящий возмущенно задохнулся. - Тут работы дней на десять. - Вот и начнем не откладывая, - Листопад, до того отмалчивавшийся, скинул рюкзачок у порога. - Показывай, баба Грунь, где топоры, пилы. А то еще чуток такого отдыха, и - черти придут. Потом святым кадилом не отмашешься.
       Поднялся и Антон:
       - И то верно. Пора дурь выпаривать.
       Вслед за Листопадом пошел на улицу. Вадичка вздохнул безнадежно:
       - Ладно, я догоню. Только вот рукавицы достану.
       Никаких рукавиц Вадичка не имел отродясь. Но на трюмо подметил флакончик одеколона "Шипр".
       Ломать, как известно, не строить. Коровник разваливали азартно, балансируя на стропилах. Так что часа через три остов пристройки заметно "оскудел". Зато внизу, на поляне, рос холм из досок и бревен.
       Из соседних домов то и дело выходили люди, завистливо глядя на ударную студенческую работу. Повезло старой дуре.
       Сама баба Груня, счастливая, металась меж работниками и только охала в показном смущении.
       - Да хватит уж, мальчики. Что ж вы так жарко взялись? Упаритесь. Ведь полкоровника, почитай, зараз разобрали. Ужинать скоро. Я уж картоху поставила, лучку накрошила, грибочков солененьких. В магазин-то кто съездит?
       О, глупая баба Груня! Того не понимает, что русский человек порывом силен. Собьешь порыв, и - такая благодать случится, что заскулишь от ужаса.
       При магическом слове "магазин" шум стих - разом.
       - Не надо бы в магазин. Ох, не надо бы! - свесился сверху Антон.
       - Лучше б не надо, - засомневался и Листопад. - Гораздо лучше.
       - Да что ж вы, не мужики рази? - подбадривающе, отчасти для соседей, вскрикнула сделавшаяся развеселой баба Груня. - Али убудет вас с бутылки - другой? А на лисапеде больше и не привезешь. Рази еще сырку плавленного. Говорят, в Форсино, в магазин, завезли.
       - Не портите мне старушку! - Вадичка, рискуя сорваться, с неожиданным бесстрашием припрыгал с верхотуры, соскочил на траву и принялся теснить бабу Груню в дом. - Деньжат давай! И - транспорт.
       Антон и Листопад обреченно переглянулись.
       А уж когда через полчаса послышалось гиканье, и из-за поворота вынырнул велосипед, даже бабу Груню проняло - почуяла наконец недоброе.
       Руль велосипеда оказался свободен, а сам велосипедист жал на педали, расставив в стороны руки, оттягиваемые распертыми от вина авоськами. Из-за пазухи кокетливо высовывалась еще одна сургучная головка.
       - Кажется, незабвенный "Солнцедар", - определил Антон.
       - Штук пятнадцать, пожалуй, - на глазок прикинул Листопад. - Ну, эквилибрист! Чего он орет?
       - Помощи просит.
       В самом деле сейчас без руля Вадичка находился в положении истребителя - камикадзе на самолете, не рассчитанном на посадку. Велосипед стремительно пикировал прямо на дощатую, ощетинившуюся ржавыми гвоздями кучу.
       - Ловите, ловите меня! - истошно кричал Вадичка.
       Раздумывать было некогда. Листопад с Антоном забежали с двух сторон и рванули рядом, стараясь перехватить спиртное.
       - Не вино! Меня, меня держите! - понятливый Вадичка крепко вцепился в авоськи.
       А вот и нет, - спасают-то главное. Антон и Листопад одновременно вырвали авоськи, Вадичкины руки освободились, но времени перехватить руль не оставалось. И подлянка, брошенная Исааком Ньютоном, в очередной раз сработала: произведение массы тела на его ускорение дало оглушительный эффект. Велосипед со скрежетом врезался в дрова, а наездник с безысходным воплем вошел головой точнехонько меж двух бревен, - будто бильярдный шар в тугую лузу. - Разбился болезный! - охнула баба Клава.
       Антон с Листопадом осторожно подступили к разваленной куче:
       - Жив?
       Молчание было им ответом.
       - Жаль, - Листопад смачно перекрестился. - Хоть и смердел покойник еще при жизни, но все-таки как-то притерпелись.
       - Могли бы и за руль схватить, падлы, - ненавидяще произнесла куча. Она зашевелилась, и из нее показалась всклокоченная, вся в кровавых ссадинах Вадичкина голова.
       - Сам-то чего не тормозил? - испытывая неловкость, Антон вытянул Непомнящего наружу.
       - А нету там тормозов! Нету! - окрысился тот. Он увидел бабу Груню, страдальчески разглядывающую смятое в элипс велосипедное колесо, и повторил - уже душевнее. - Ну, не было.
       Старушка молча ткнула в ручной тормоз.
       - Так то на руле. Для тех, у кого руки есть.
       Вадичка поморщился, выдернул из ягодицы саднящую щепку, осторожно охлопал пазуху и, веселея, извлек целехонькую бутылку портвешка:
       - Не робей, баба Грунь. Я уж решил сразу, чтоб потом опять не гонять. А так как раз до утра, глядишь, и дотянем.
       Присмиревшая баба Груня медленно осела на приступочек.
      
       * Часа через два, отбросив в сторону шестую по счету опорожненную "бомбу", грузно поднялся Листопад.
       - Кончай перекур. За работу! - объявил он, ухватившись за прислоненный к стене топор.
       Вздыхавшая в кухонке баба Груня встрепенулась, метнулась к порогу, пытаясь перегородить собой выход:
       - Не пущу! Христом Богом, прошу: охолони! Ну не надо же!
       - Надо, - Листопад плавным, сыновним движением отстранил трепыхающуюся старушку.- Я, баба Грунь, такой человек, шо пообещал, не забываю, - делу время! А если кто мешать вздумает, так я его самого покрошу.
       Он вышел.
       Всплеснув ручонками, выскочила следом баба Груня.
       Стук топора и крик ужаса слились воедино.
       Вадичка выглянул в окошко.
       - Крыльцо рубит, - равнодушно сообщил он, отчаянно икая. - Классно подсекает. Сначала перила рухнут, потом - козырек. Одно слово - русак. Широкая натура. И я русак! - голос его задрожал от внезапно нахлынувшей обиды. - Вот Листопадина меня презреньем гнобит. А я, может, больше других от самого себя страдаю. Я, может, человечество возлюбить желаю! И не могу. Вроде, совсем изготовлюсь. А присмотрюсь - не за что. Или подлец на подлеце, или такие холуи, вроде как те, что вокруг папаши моего, что пробы ставить негде. Ну, недостойны. А я праздника жажду! Цыган желаю! Патриархальности. Чтоб кровь заиграла! - выкрикнул надрывно Вадичка, упал головой о стол и шумно зарыдал, сморкаясь исподтишка в скатерть.
       Ключевое слово "заиграла" заставило Антона встрепенуться. "Сегодня же "Динамо" Киев на Кубок чемпионов играет", - вспышкой пронеслось в его мозгу.
       Натянув на ходу телогрейку, он выскочил из избы. На порубленных ступенях сидел, облокотившись подбородком на обух топора, тяжко задумавшийся Листопад. Примостившаяся рядком баба Груня сострадательно оглаживала его по буйной головушке.
       - Э-эх, Русь! - Антон скатился с крыльца и, утопая в грязи, побежал вдоль отходящей ко сну деревни. Увы, во всех домах, над которыми покачивались антенны, окна оказались погашены, - деревня рано отходила ко сну.
       Минут через двадцать Антона начало знобить. Буйное оживление, вызванное "Солнцедаром", спало, и теперь ему хотелось только одного - побыстрей вернуться в дом бабы Груни и забраться на теплую, пахнущую прелыми телогрейками печь. Он посмотрел налево, направо, - кругом темнели мокрые и одинаково угрюмые дома. Пытаясь сориентироваться, покрутился на месте. Побрел наудачу. То и дело оступался, падал в какую-то жижу, проваливался в канавы, выбирался и - снова шел.
       - Баба Груня! - подымаясь из очередной лужи, бормотал Антон. - Бабочка Грунечка, отзовись!
       Никто не отзывался. Один, совсем один остался разнесчастный Антоша в сыром, мерзопакостном, неприветливом этом мире.
       В низине, за домами, мелькнул свет. Обрадованный Антон побежал туда. Добежал, перелез через какой-то очередной плетень, свалился во что-то теплое и приятное. Подниматься больше не стал и, должно быть, забылся. Потому что проснулся он от озноба. Рядом кто-то почавкивал. Обильно попахивало говнецом.
       - Вадя, ну ты ваще! - пробормотал Антон. - И убери рыло.
       Он с силой оттолкнул воняющую Вадичкину физиономию.
       Вадя хрюкнул. Не открывая глаз, Антон принялся его ощупывать, - мясистый Вадичкин шнобель сплющился так, что аж ноздри торчали наружу.
       - Это кто ж тебя? - Антон ме-едленно приоткрыл верхний, разведывательный глаз. В упор, глаза в глаза, за ним следило свиное рыло. Не Вадичкино, между прочим, рыло.
       Антона подбросило вверх, будто на катапульте. И тотчас рядом вскочила и завизжала огромная свиноматка.
       Тряхнув головой, Антон осмотрелся: он стоял посреди загона в нарождающемся рассвете меж десятков гуляющих свиней и поросят. А у ограды заходились от хохота какие-то девахи, видно, свинарки.
       - Дуй к нам, пока не сожрали! - расслышал он и - последовал совету. Едва перевалился он через плетень, как несколько девичьих рук обхватили его и принялись оглаживать.
       - Цел ли? Господи, девки, да он же склизкий весь! Простудится! И пиписку застудит! Иль отгрызли? Надо б проверить да пожалеть.
       Антон почувствовал, как кто-то принялся шуровать у него в штанах.
       - Ой! Кака маленька да холодненька! - сообщил жаркий голос. - Сейчас погрею.
       - Мне к бабе Груне надо! Там согреюсь, - под общий смех взмолился жалкий Антон. Его трясло. - Вы б меня отвели, а? Одна из молоденьких свинарок, хохочущая более и задорнее остальных, показалась смутно знакомой.
       Но тут он заново впал в беспамятство.
       Должно быть, кто-то сердобольный пожалел и отвел. Потому что очнулся Антон на знакомом порубленном крыльце. Появился он, как оказалось, вовремя. В доме не спали. У стены затаилась очумелая баба Груня, над которой навис совершенно голый дебелый Вадичка с гитарой на безволосой груди. - Веселись, говорю, старушка! - не в первый, похоже, раз потребовал он, отбивая о пол босой пяткой. - Русаки гуляют. Пляши, стервь, камаринского!
       Баба Груня зыркнула на дверь и, ойкнув, сползла на пол. Клацнув челюстью, обмяк и Вадичка. На пороге стояло нечто унылое, истекающее навозом.
       Листопада не было вовсе.
       Не вернулся он и в семь утра, когда Антон проснулся на полюбившейся печке. Проснулся от могучего Вадичкиного храпа и от бормотания. Глянул вниз.
       Атеистка баба Груня, стоя на коленях перед богоматерью, клала истовые поклоны и умоляла сотворить одно-единственное чудо, - изгнать вселившихся в избу бесов.
      
       * К половине восьмого объявился последний бес. Был он странно ухожен и благодушен, критически оглядел нахохлившихся над пустым столом потрепанных приятелей, брезгливо принюхался.
       - Вот шо, баба Груня, - Иван потрепал угрюмую старушку по плечу. - Готовь прямо щас баньку. Отмоемся и - сегодня же с домом покончим.
       - А-а! - баба Груня вскочила с внезапной резвостью. Взгляд ее сделался диким. - Не дам! Не дам дом! Последнее, что от Самого осталось! Лучше враз прямо со мной палите!
       Под окном послышался голос бригадирши. Поцапанный Вадичка предусмотрительно задвинулся в угол:
       - Щас она нам наработает.
       Дверь отворилась. На пороге стояла приветливая женщина - в кокетливо повязанной на шее косынке.
       - Ну, как спалось, мальчиши? Претензий нет? Может, поработаете?
       При этом обращалась она почему-то к Листопаду. Листопад и ответил:
       - Стало быть, так, Клав. Слушай сюда.
       - Слушаю Вас, Иван Андреевич.
       - Во-первых, не мельтеши. Это ясно?
       - Как скажете, Иван Андреевич.
       Вадичкина челюсть отвисала все ниже и, казалось, начала отходить от остова.
       - Потом насчет картошки, - продолжил Листопад. - Копать мы, конечно, не будем. Не мужское это дело. Найди что-нибудь благородное...
       - А что, если с Михрюткой? - торопясь и радуясь находке, опередила Клава. - Он у нас умелец. ГАЗ- шестьдесят шестой сам собрал из запчастей. Ездит по отделению. Правда, без номеров... Так, может, с ним за грузчиков? Камни перевозить. Как, Иван Андреевич? Или?...
       - Это можно, - снисходительно согласился Иван. - На это дело мы Непомнящего выделим. Камни в чужой огород кидать он большой дока. А меня... У тебя комбайны есть? - Так нерабочие, считай, оба. - Даже лучше. Имеются у меня кой-какие задумки. Я тут при работе над диссером помозговал. Может, чего модифицируем. Но это всё завтра. Потому что сегодня мы будем работать не на дядю, а на бабу Груню. Так что иди пока, выгуливайся до вечера, - Листопад шлепнул бригадиршу по объемистому заду, подтолкнул в сторону двери.
       Клава хохотнула. Через десяток секунд с улицы раздался ее бодрый, радостно- возбужденный командирский голос.
       - Ну, ты... орел, - оценил Антон.
       - А шо? Хорошая баба. Только куда ей здесь податься? - Листопад зыркнул на ощерившегося сально Вадичку, ловким движением ухватил его за нос. - И шоб никакой грязи, понял?
       - Так мне-то чего? - Вадичка вырвался. - Я как раз не любитель антиквара.
       - Сосунки вы. В сорок пять баба ягодка опять. Так, баба Грунь? - Листопад потянулся.
       - И то! - оправившаяся баба Груня хихикнула. - У меня у самой Сам на пятнадцать годов младшее был. И - я его жалела. Уж так жалела!
      
       Ближе к вечеру коровник исчез как не бывало. Антон в одиночестве курил возле свеженарубленной поленицы, ощущая приятную ломоту в натруженных суставах. Сновала на месте бывшей пристройки, подбирая последний мусор, радостная баба Груня. Листопад ушел к бригадирше. Исчез и Вадичка, прослышавший, что на другом конце деревни разместили студенток из областного музучилища. Но скоро прибежал. Взлетел, запыхавшийся, на крыльцо, выбежал с гитарой:
       - Чего сидишь, чмо? Девок как грязи понаехало. Там среди них моя чувиха знакомая обнаружилась. Веселье будет. Может, и нальют. Пошли?
       - Пойдем, - оставаться одному не хотелось.
      
       * - Ба, какая встреча! - темноволосая девушка в обтягивающем свитере и застиранных джинсиках подошла к Антону. - Меня, если не запомнил, Лика зовут.
       - Ты, - Антон узнал прежнюю малолетку, тащившую его на себе до больницы. Значительно скосился на обувь. - Ну, слава Богу.
       - Что "слава Богу"? - она растерянно глянула вниз. Все вроде было в порядке, - сапожки вполне приличные.
       - Да туфельки твое остроносые до сих пор в кошмарах вспоминаются. Лика рассмеялась, - то ли виновато, то ли игриво. Внезапно пригнулась к Антону, обнюхала:
       - Надо же, отмылся.
       - Так это ты меня к бабе Груне притащила! - ахнул он.
       - Такая уж, видно, моя планида! По жизни тебя волочить! Она подмигнула оказавшейся рядом подружке. Подружка непонимающе хихикнула. Озорные Ликины глаза выглядывали из-под нависшей челки, будто бесенята из-за занавески. Искрящееся лукавство делали ее совершенно неотразимой. И даже длинноватый нос теперь, когда лицо чуть округлилось, только добавлял шарма. На месте прежней нескладной девчонки стояла девушка. Свеженькая, будто вырванная из грядки редиска.
       И что-то сдвинулось в Антоне. Вокруг сновали, накрывали стол, зыркал на них бренчащий на гитаре Вадичка, - Антон ничего не замечал и никого не слышал. Ему не хватало воздуха.
       Невольно подражая Ивану, он поймал прядь длинных смоляных волос: - Настоящие?
       - У меня всё настоящее! - насмешливо объявила Лика, заметив, что глаза его неотрывно смотрят на ее выделяющуюся под белым джемпером грудь.
       Антон невольно покраснел. - Может, прогуляемся? - буркнул он, уверенный, что получит отказ.
       - Как скажешь, - неожиданно просто согласилась она.
      
       Они сидели на бревнах за деревней, тесно прижавшись. Длинные Ликины волосы, в которые она вплела желтые ленты, развевались на ветру, словно зацветший куст окации. Вдали, в свете заходящего солнца, по лугу скакал на стреноженной кобыле деревенский пацаненок, в восторге размахивая снятой рубахой. Кобыла подпрыгивала, смешно отклячивая зад.
       Антон с показным интересом следил за ее прыжками. Решимость, с какой он увел из избы Лику, куда-то улетучилась. После практики, пройденной под руководством опытной Жанночки, он казался себе бывалым мужчиной. Но, оставшись наедине с девушкой, внезапно почувствовал нарастающую робость. Примолкла и бойкая до того Лика. Молчание неприлично затягивалось. - Тебе сейчас сколько? - туповато произнес он. - То есть?...А, в смысле поприставать, - Лика засмеялась. - Хотеть, как говорят, не вредно. - Вредно не хотеть, - подыграл он и, решившись, неловко потянулся, пытаясь поцеловать. Но она энергично замотала головой, рискуя разбить обоим лицо.
       Он притянул ее. - Пожалуйста, всего разок! Исключительно дружеский поцелуй, - Антон изо всех сил пытался войти в роль обольстителя.
       - Ну, разве что дружеский, - сопротивление ее вдруг ослабло. Все внутри Антона сладко закружилось, и он припал к влажным, раскрывшимся навстречу губам. Оторвался, удивленный внезапной ее кротостью. Лика сидела раскрасневшая, с закрытыми глазами, будто вслушиваясь во что-то внутри себя. Он тихонечко поцеловал ее в уголок рта, со вздохом отодвинулся. - Не совсем, конечно, дружески получилось. Придется репетировать.
       - Что? - Лика открыла глаза. Взгляд ее был далеко.
       Не в силах сдержать удивительную, переполнившую его нежность, Антон подхватил ее на руки и принялся кружить.
      
       Антон шел в темноте вдоль деревни, то и дело спотыкаясь, как накануне, и - улыбался. Весь вечер пробродили они вокруг деревни, обнимаясь, целуясь напропалую. Но всякий раз, как пытался он обхватить ее грудь или спустить руку ниже талии, Лика, державшаяся опытной женщиной, зажималась и отстранялась. "Нецелованная еще", - сообразил Антон. И от этого почувствовал умиление. Ему было тревожно и удивительно радостно. Тревожно - потому что не знал, будет ли она при новой, завтрашней встрече такой же щемяще - нежной, как при расставании, или, как ни в чем ни бывало, - лукаво-насмешливой. А радостно - потому что еще немного, и - наступит завтра. И тогда останется перетерпеть рабочий день, а там - они опять увидятся.
       Антон счастливо засмеялся.
      
       * Жизнь, как писал поэт, входит в берега. Дни теперь потянулись один за другим.
       Листопад не вылезал со стана, где в компании механизаторов что-то модифицировал в поломанных комбайнах. В деревне в глаза и заглазно величали его не иначе как уважительно - "спирант". К бабе Груне он заскакивал изредка под вечер, возбужденный, с блестящим лихорадочно взглядом. Вытаскивал тетрадку и, усевшись за стол, принимался наспех набрасывать схемы и рисовать формулы.
       - Так, это ты врешь - не возьмешь, шоб я тебя не достал. Завтрашним днем, пожалуй, попробуем с другого боку зайти, - бормотал он. - Ну, если получится, такой диссер слеплю, что посильней "Фауста" Гёте грохнет!
       - И о чем речь? - как-то, лежа на излюбленной печи, лениво справился Антон.
       - О комбайнах. Хочу в принципе поменять один механизм.
       - Погоди! Так у тебя ж диссертация как будто совсем на другую тему! Сам же говорил, что работы там осталось на месяц, если без пьянки.
       - Та как же можно без пьянки, если там сплошная мертвечина! - беззаботно отмахнулся Иван. - А здесь живое! Перспективы - громадье! Всё сельское хозяйство переделать можно. Ты про столыпинские реформы слыхал? - Это который на "столыпинских галстуках" людей вешал?
       - О! Как же вбили вам, - Иван расстроился. - На самом деле великий реформатор. У меня батя специально его программу изучил и мне рассказал. Пытался Россию переделать, шоб вместо такой вот шантрапы, - он ткнул в окно, - на земле хозяин появился. Хутора, наделы. Тогда и отдача совсем другая. Вот и я думаю - возродить его идеи на новом, так сказать, витке эволюции. А для этого техника соответствующая нужна. Минитрактора такие, многофункциональные.
       - Какие идеи? Какие хутора? - Антон встрепенулся. - Ты что, собираешься против колхозов выступить?! Это ж основа основ!
       - Все равно к этому придут, - буркнул Иван. - Отступать дальше некуда. И тут, кто смел, тот и съел. Главное, чтоб сразу не испугать. Сначала кандидатскую насчет минитракторов защитим. Вроде никакой идеологии. А потом уж - на уровне докторской - можно обдумать, как такие хозяйства по всей стране организовать. А шо мелочиться? Жизнь дается один раз. И прожить ее надо взахлеб. В полете! Кусками рвать, кусищами отдавать. Шоб самому в кайф! Представляешь? Листопадовская реформа! Звучит? Он всклокочил волосы.
       - Недоступный Вы, Иван Андреевич, моему разуму человек, - свесившись с печи, любовно констатировал Антон. - Просто-таки матерый человечище. Листопад самодовольно хмыкнул. Он и впрямь ощущал себя великаном.
      
       * Сам Антон вместе с Вадичкой работал на погрузке-разгрузке камней. Собственно то, чем они занимались днем, работой можно было назвать с большой натяжкой. С утра к дому бабы Груни на раздолбанной "лайбе" подкатывал Михрютка, и втроем ехали они на озеро Ледовое, на берегу которого скопилось множество камней. Камни эти надлежало грузить и перевозить к строящемуся коровнику. День начинался с того, что Антон с книгой заваливался на лугу, а Вадичка принимал от Михрютки очередной рапорт. Дело в том, что молодожен Михрютка проходил под руководством Непомнящего курс молодого сексбойца и каждое утро отчитывался о выполнении полученного накануне домашнего задания. Сегодня как раз предстояло освоить самую трудную тему. - Ну-с, - потирая руки, приступил Непомнящий. - Как прошло?
       - За ночь пять палок кинул! - браво отрапортовал Михрютка.
       Вадичка предостерегающе нахмурился. - Что еще за "палок"? Ты все-таки не план по рубке леса выполняешь. Не всё решает количество, - с важностью напомнил он. - Женщине требуется прежде всего качество. Дабы удовлетворить ее, наиглавнейшее - это разнообразие. Помнишь, я тебе объяснял про королеву поз?
       - Рачком, что ли? Так два раза вдул.
       - И каково?
       - О! Аж взвыла!
       - То есть ответила взаимностью. Стало быть, потихоньку находите консенсус. Ну, а как насчет последнего задания? Минэтик попробовал?
       - Это в смысле вафлю?! Ох, упиралась! - Женщину надо уметь уговорить.
       - Так уговорил: дал чуток по загривку. Ничо, взяла. Еще и чавкала. О! У меня разговор короткий. Либо вдую, либо по загривку.
       - Брутальный, стало быть, тип.
       При слове "тип" Михрютка обиженно засопел.
       - Ладно, по загривку - это как раз ничего, - успокоил его Вадичка. - Некоторых это даже возбуждает. Главное, что вы потихоньку дозрели до истинных глубин познания. Потому внимай далее. Сегодня для закрепления пройденного материала опять начнешь с легонького минетика. Потом совершаешь разминочный коитус.
       - Коитус - это куда?
       - Куда обычно! - рявкнул недовольный тупостью ученика Вадичка.
       - А! понял. - После чего намазываешь фаллос вазелинчиком и тихонько вводишь в аннус.
       - А это куда?
       - В прямую кишку. - Кому?
       - Не мне же! Жене.
       - Как же это? Я ж ее... разорву. Не чужая ведь, - сметенный Михрютка заглянул учителю в глаза, надеясь, что он шутит.
       Но шутить Непомнящий сегодня был не расположен. Тем более при виде заливающегося от хохота Антона.
       - Разорву! - презрительно передразнил он. - Тоже мне, Лука Мудищев нашелся. Природа, она за тебя, дурака, всё давно рассчитала. Значит, объясняю еще раз для неполноценных...
       Вадичка доходчиво растолковал технику анального секса.
       - Теперь дошло?
       - Да. Теперь я её да. Теперь она у меня не забалует, - Михрютка предвкушающе потряс кулаком. Восхищенно зацокал. - И как это Вы, Вадим Кириллович, про всё так много знаете? Это ж сколько надо учиться.
       После первого же инструктивного занятия Михрютка проникся к наставнику таким безграничным уважением, что обращался не иначе как на "вы" и по имени-отчеству.
       - Ладно, ладно, еще не тому обучу, - Вадичка польщенно похлопал его по щеке. - Я пока сосну чуток, а ты покидай камни. Только отъедь в сторону, чтоб не греметь!
       Довольный собой, Вадичка раскинулся на траве. Он чувствовал себя миссионером, несущим культуру диким туземцам. А Антон просто чувствовал себя совершенно переполненным счастьем.
      
       * Однажды он вернулся далеко за полночь. Листопад, как обычно, отсутствовал. Зато Вадичка вопреки обыкновению не спал. Лежал с открытыми глазами на приступочке и, не мигая, смотрел в темный потолок.
       - Нагулялся вволю? - процедил он, дождавшись, когда приятель вскарабкается на печь.
       - Да. А ты что один? Девиц ведь полно, - счастливому Антону хотелось, чтоб рядом были счастливы все остальные. Даже Непомнящий.
       - Девиц! Хватаетесь за что ни попадя, - со смешком огрызнулся тот. - Знай, мальчик: вкусивший "Абрау-Дюрсо" на дешевую бормотуху размениваться не станет. Вот до Твери доберусь, а там Вике себя во всю мощь покажу. Сказать о том, что накануне отъезда он получил от Вики отлуп, Вадичке не позволило самолюбие. Но и слышать в темноте счастливое дыхание другого было нестерпимо. - А ты, небось, с Ликой опять валандался?
       Тон его Антону не понравился, и он предостерегающе свесился вниз:
       - Предположим. Что с того?
       - Да ничо. Дрючь на здоровье. Для друга не жалко.
       - Что-о?!
       - Неужто не говорила? - Вадичка ощерился. - Глазки-то, поди, закатывала? О, это она любит, под девочку поломаться!.. Ты чего вылупился? Или - до сих пор не отымел, что ли? От пентюх! Классик платонической любви. Кончай ты эти антимонии. Завтра сразу за вымя хватай. То-то заорет от удовольствия... Чего молчишь? Спишь, что ли?! Тогда спокойной ночи.
       Антон лежал, опустошенный, глядя в близкий потолок. Вцепился зубами в руку, чтоб не всхлипнуть. И только беззвучно содрогался, мотая от безысходности головой.
       Вскорости захрапел сгадюшничавший, а потому вернувшийся в хорошее расположение духа Непомнящий.
       Уснуть Антон больше не смог. Он спрыгнул на пол, тихонько оделся и выскользнул из избы. Добрел до барака студенток, забарабанил в окно.
       - Кто еще? - выглянуло чье-то заспанное лицо.
       - Лику позови! - потребовал Антон.
       - Да ты вообще-то!.. Знаешь, сколько сейчас?!
       Послышались встревоженные голоса.
       - Зови, говорю. А то дверь выломаю! - он взошел на крыльцо и впрямь от души пристукнул по ней сапогом.
       Через несколько минут засов открылся. Перед ним стояла наспех одетая, тревожно всматривающая Лика:
       - Господи, Антошка, что случилось?
       - Пошли! - грубо схватив за руку, он оттащил ее к сараю.
       - С Непомнящим гуляла? - выдавил он из себя. Ожидая с надеждой, что она тут же влепит ему крепкую затрещину или фыркнет презрительно, выдав что-то в своем негодующе- язвительном тоне насчет подлых жирных клеветников и доверчивых пентюхов, и тогда он со сладким восторгом станет вымаливать у нее прощение.
       - Значит, разболтал всё-таки, - устало произнесла Лика. - Вот гнус. Надо было самой сказать. Да я и гуляла-то с ним всего месяца три. Считай, что ничего. - Чего ж со мной-то ломалась? Целочку тут из себя строила. Эх, прав Непомнящий: все вы! ... - оттолкнув протянутые к нему руки, Антон убежал в темноту.
       - Причем тут с тобой? И почему собственно в таком тоне? - обескуражено пробормотала Лида. И только теперь поняла, что именно он имел в виду под словом "гуляла". Поняла и зарделась от обиды. - Да пошел ты в таком случае! Чтоб я тебя больше не видела! - во всю силу звонкого голоса крикнула она. Крик ее разбудил соседскую собаку. Та в свою очередь подняла лаем остальных, и вскоре собачий брёх переполошил всю деревню.
       Антон брёл по улице, сопровождаемый льющимся из-за заборов лаем. Наконец остановился у ворот - единственных, за которыми было тихо. Прижался лбом к надписи - "Осторожно, злая собака". Из глубины послышалось рычание, загромыхала цепь, и с другой стороны забора задышали. Антон зажал губы рукой, воровато обернулся и, убедившись, что улица пуста, не в силах больше сдерживаться, зарыдал навзрыд.
       Грозное рычание стихло и сменилось озадаченным молчанием. А потом произошло неожиданное. Вторя плачу, собака вдруг заскулила. Так и стояли они, рыдая по разные стороны забора: человек и пожалевший его сторожевой пес.
      
       * В четвертом часу утра в дверь избы нетерпеливо заколотили.
       - Иван, ты, что ль, баламут? - баба Груня откинула щеколду. В избу, оттолкнув ее, ворвался Михрютка, повернул выключатель, зыркнул по заспанным лицам.
       - Где спирант?
       - Известно где. За Фомичева отрабатывает, - буркнул Вадичка.
       - Я прямо из Удвурина, - Михрютка тяжело дышал, будто расстояние от Удвурина покрыл не на машине, а бегом по пересеченной местности. - Председатель послал за вами срочно. Опять связь порвалась. Собирайтесь, собирайтесь, мужики, живо. В шесть утра поезд через Сандово пойдет.
       - Какой там поезд?! - Антон, уснувший лишь под утро, мотнул тяжелой головой. - Нам неделю тут еще...
       - Плеве старшего из больницы привезли. Нос пришили. Но - как-то боком. В общем убивать вас братаны едут, - просто произнес Михрютка. - Перепились. За брата, говорят, монтажками забьем. С ними еще человек пять. Баба Груня привычно принялась оседать: чего-чего, а событий за эти две недели досталось ей на всю оставшуюся жизнь. Михрютка подхватил ее, встряхнул. - Некогда закатываться, бабуля. Дуй пулей за спирантом!
       Баба Груня с внезапным проворством выскочила из дома.
       - Где они?! - Вадичка обеими ногами одновременно влетел в штаны.
       - В Парфеново на трактора садились. Я их минут на двадцать на своей лайбе обошел. Минута дорога. В общем собирайтесь, а я тоже к Клавдии. Потороплю.
       Он выбежал вслед за бабой Груней.
       Вадичка меж тем не разбирая швырял в рюкзак вещи. При виде Антона с зубной щеткой остолбенел:
       - Ты чего-й-то?
       - Зубы почистить.
       - Ну, ты сынок. Да если сейчас сюда Плеве эти навалятся, они тебе монтажками так их начистят, что аж засияют. В кучке.
       - Все равно Ивана пока нет. Слушай, а если его не найдут? Мало ли куда мог.
       - Ему же хуже, - огрызнулся Вадичка. - Сам виноват. Я, что ль, чужими носами закусываю? Да я потомственный, можно сказать, вегетарианец. Вяжется в каждую свару, каннибал хренов. Отморозок! А другим потом того и гляди башку пооткручивают.
       Вадичка остервенело затянул рюкзак. - Ты чего, бросить его, что ль, предлагаешь?! - догадался Антон.
       - Бросить, не бросить! Туфту городишь. На том свете благородства нет. Слышал же, с минуты на минуту будут. А тогда!.. О! Ты их рожи видел? Ноги делать надо, понял? Так идешь?
       - Ох, и сука ты, Вадичка! - протянул Антон, не слишком впрочем удивившись. - Лучше быть живой сукой, чем мертвым идиотом... Да что с тобой говорить, прибабахнутым? Подхватив рюкзак, Непомнящий выбежал в сени. Антону послышался щелчок машинной дверцы.
       Листопад объявился минут через десять, взъерошенный, - в сопровождении страдающей Клавы и бабы Груни.
       - Вещи твои собраны, - кивнул на рюкзак издергавшийся Антон. Рядом с рюкзаком Иван узрел пару приготовленных ломиков. Усмехнувшись, присел к столу:
       - А где этот гарун? Успел дёру дать?
       - Вестимо.
       - Вообще-то стоило бы помахаться. Да и работу не доделал. К самому финишу подобрался.
       - Да Вы соображайте! - вскинулась Клава. - Они ж бандюги несусветные. Очень Вас прошу, Иван Андреевич. Ну, для меня.
       - И для меня, - поддакнула баба Груня.
       - Пора, пора, Ванюша, - Антону послышался отдаленный гул тракторных моторов, и внизу живота неприятно заныло.
       Вбежал Михрютка:
       - Черт, кто-то машину пытался угнать, - все провода наружу.
       - Известно кто, - Антон матернулся.
       - Еле завел. На пяти тракторах, пьяные. Давайте живей. А то и меня с вами зараз порешат.
       - Ну, шо ж, Кутузов тоже отступал, - Листопад нарочито-неспешно докурил, закинул рюкзак:
       - Бывай, баба Грунь.
       - Бывай, сокол, - баба Груня, не таясь, перекрестила своего любимца, поцеловала. Вслед за ним Антона.
       Когда залезли в кабину, запричитала Клава:
       - Ванечка, родимый! Мужичок мой желанный!
       - Полно блажить, Клавдия! - Листопад заметно смутился. - Другого хахеля найдешь.
       - Да найду, конечно. Как не найти! Только где ж я второго такого Ванечку отыщу? - могучая бригадирша совершенно разрыдалась.
       Лайба рванула и запрыгала вдоль деревни. Сразу за околицей в свете фар метнулась чья-то тень.
       - Вот он! - распознал Антон.
       - Ну-ка притормози, - потребовал Листопад. Встал на подножку. - Эй, паскудник!
       Обрадованный Вадичка выскочил из кустов. Не теряя времени, вспрыгнул на колесо, готовясь перемахнуть в кузов. Но оказался безжалостно сбит ударом Листопадовского каблука.
       -Шо? Машину не смог завести? - Не смог. - Ох, и пакостник же ты, Непомнящий! Как жить-то станешь? - Не о том мысли, как жить, а о том, чтоб выжить, - Вадичка вновь попробовал забраться в кузов, но Листопад ухватил его за ворот, тряхнул. - Даже не думай. В этот автопробег я тебя не возьму. Так что возвращайся-ка лучше к бабе Груне.
       - Убьют ведь, - всхлипнул Вадичка, все еще надеясь на милосердие. Но жалости к себе не уловил. Потому немедленно перешел на шантаж. - А с вас потом в ректорате спросят, куда, мол, Вадичку подевали. А Вадички незабвенного уж и в живых не будет. И батяня не простит.
       - Да кому ты нужен? - не поверил Листопад. - Сгинешь - вони меньше. Думаю, даже собственный папаша свечку поставит. Он же с таким сынулей сам как на пороховой бочке. Да ведь и не сгинешь. Ты ж, как всегда, не при делах. Нас с Антоном охаешь да выплывешь. Так шо ништяк - выскребешься. Жми, Михрютка!
       Листопад со злостью захлопнул кабину.
       - Может, все-таки?.. - Михрютка медлил. - Какой-никакой...И знает много всякого.
       - Ты сам тронешь или мне сесть?
       Михрютка отжал сцепление.
       На полупустой утренней станции они еще двадцать минут в волнении ждали запаздывающего поезда, беспрестанно поглядывая назад, на дорогу: не показалась ли тракторная колонна. Так в войну раненые, ожидающие санитарного эшелона, с опаской ждали появления прорвавшихся вражеских танков.
       И, уже когда поезд дернулся, натужно набирая скорость, Антон то ли увидел, то ли привиделись ему горизонтально лежащие клубы дыма.
       Поезд проходил мимо Удвурина. Не отрывавшиеся от окон Антон и Листопад одновременно разглядели бредущего по утреннему селу дядю Митяя - в окружении механизаторов. Похоже, День Никиты продолжался.
       Через сутки они добрались до Твери. И как же далеко, даже не в прошлом, а будто бы в небывалом остались и блудливый председатель товарищ Фомичев, и грозный молодожен Михрютка, и колядующий дядя Митяй, и убежденная атеистка баба Груня, и крутой бабец Клава. Вот только занозой засела в Антоне его несостоявшаяся любовь и - выжигала все изнутри. Ну, да что там? Время лечит. А пока первую, самую жгучую боль залижет безотказная Жанночка Чечет.
      
       Златовласка
      
       Когда Антон вошел в квартиру, из спальни доносился наполненный нетерпением материнский голос, - Александра Яковлевна, как обычно, подвисала на телефоне. - Если я говорю, ты слушай, а не увиливай, - напористо произносила она. - Потому что через меня с тобой говорит партия. У тебя уже два поражения на выезде. Чем можешь оправдаться? Только не начинай опять про судейство необъективное, про травмы всякие. У всех травмы. У меня у самой почечные колики. Обком профсоюзов давно раскусил твои штучки-дрючки.
       "Похоже, ткачиху-бабариху на спорт кинули", - догадался Антон.
       - Теперь поговорим по персоналиям, - со вкусом выговорила Александра Яковлевна. Было заметно, что последнее, "умное" словцо очень ей нравилось. - В ворота Лукасика поставь. А я говорю, - Лукасика. Народ его любит. Потом этот у тебя на правом краю, как его? Который в последней игре пендаля не забил. Орехов, да? Чего он все там крутится? Место, что ль, прикормленное? Аж всю траву истоптал. Так ты его перекинь на левый. Может, оттуда забьет? Что с того, что там Кедров? Это с хохолком который? Потеснится. А то местами поменяй. Мало ли что левша. Скажешь-сделает. Я вон тоже ВПШ пока не закончила. А поставили - справляюсь. И ты справишься. А не справишься, будем поправлять. Крепким партийным словом.
       В соседней комнате бросили на рычаг трубку, и на пороге появилась Александра Яковлевна. Одетая к выходу.
       - Вернулся? - обрадовалась она при виде сына. Чмокнула в торопливо подставленную щеку. Огорченно покачала головой. - Глазища-то аж запали! Ох, Антошка, когда ж ты в жизни укореняться начнешь? Мотает из стороны в сторону. Матери один страх ждать, чего отчебучишь. На юриста зачем-то пошел. А что юрист? Подай-принеси. Ведь могла бы на приличный факультет пристроить, чтоб потом в жизнь легче вписаться. Так нет, сам всех умней, - при виде кривой ухмылочки на лице сына она почувствовала привычное раздражение. - И нечего морду воротить, когда мать говорит. Всё умней старших себя мнишь. А прибабахи мальчишеские скоро пройдут. И вперед вырвутся те, кто общую тенденцию подхватит.
       - А кто не подхватит? - ехидно поинтересовался Антон. - Те - в шлак уйдут, по пивным рассосутся. Особенно которые со смехуёчками прожить хотят! - отчеканила Александра Яковлевна. - Только у тебя вот так-то - бочком прожить, не выйдет. Не позволю! Либо ты с нами, либо - извини, подвинься! Такова позиция марксизма! - Господи, матушка, марксизм-то тут причем?! Ты б лучше о футболе судила, - простонал Антон. - Думаешь, если тебя как передовую ткачиху-бабариху в президиумы сажают, так это и есть марксизм? А мне так твои президиумы да блатные коны даром не нужны. Сам знаю, чего хочу, и сам добьюсь.
       Мать и сын и сами не заметили, что, едва встретившись, втянулись в обычную горячую перепалку, в которой никто не хотел уступать. Последняя фраза Антона Александру Яковлевну зацепила особенно сильно.
       - Все вы на словах сам с усам, - сквозь зубы процедила она. - А на деле я тебе так скажу: забрался на материнский хребет, так не колоти по нему. Отобьешь, на чем сидеть станешь? - Насчет хребта не переживай. Обойдусь как-нибудь. - Так обходись, раз такой нигилист! Но и мать пока не лишняя, хоть и дура. Или забыл, как тебя со вступительного экзамена выгнали?
       - Это сперва выгнали. А потом спохватились: пятерку поставили.
       - Так это не тебе, голубчик! Это мне поставили! - уязвленная пренебрежением сына, Александра Яковлевна больше не сдерживалась. - Потому что вовремя людишек нужных подключила. А если б не помогла, где б ты щас был без ткачихи-бабарихи? В армии разве.
       Антон пристыженно покраснел. Потому что ударила мать в самое больное его место. Его действительно бесцеремонно провалили на вступительном экзамене по литературе. За то, что во время ответа затеял спор с преподавателем, - можно ли считать Радищева писателем. Выйдя, он позвонил матери. Ни о чем, конечно, не просил. Просто проинформировал. На другой день, зайдя в приемную комиссию забрать документы, обнаружил свою фамилию в списке принятых. С матерью об этом они никогда не говорили. Но ведь понимал, что не просто так изменилась оценка. Да и сам он совсем не просто так позвонил. Потому что для энергичной Александры Яковлевны звонок сына должен был стать - и стал - руководством к действию. Проявленное тогда малодушие, в котором сейчас его уличили, давно уже терзало Антона.
       По насупившемуся его виду мать поняла, что в запале сказала лишнее. Она примирительно потянулась обнять сына. ишьсяза матьд Листопада заставлял мучительнон. нной неожиданной горячности:
       - Ладно, это я по-семейному, без претензий. К кому на самом деле и обратиться в случае нужды, как не к матери?
       Но Антон, похоже, так не считал. Он увернулся от материнской руки.
       - В сущности, ты права: нельзя за чужой счет существовать. В жизни самому надо состояться. И чтоб позицию иметь, - это тоже заслужить надо, - голос его предательски дрогнул. - В общем я, пожалуй, ухожу из дома.
       - То есть как это уходишь? Куда еще? - опешила Александра Яковлевна, - такого даже от своего непредсказуемого сына не ждала.
       - Пока не знаю. Или в общагу, или сниму где-нибудь комнатенку. На прокорм заработаю, - я уж несколько раз на мелькомбинате мешки разгружал, потом как-то вагоны на узловой. Прилично платят. Десятка за ночь. А чего? В Швеции, я читал, - до восемнадцати дорос, - пожалте на выход из родительского дома. Докажи, чего сам можешь. Считаю это правильным. Чтоб потом некому попрекать было.
       - Давай, давай. Опозорь мать перед всем городом, будто шведку какую. Она ж у тебя заслужила... Ну, будет кукситься, Тошка, - Александра Яковлевна дотянулась-таки до сына, потрепала по щеке. -Попрекнула сгоряча. Бывает. Но какие меж нами счеты? Я просто к тому, что добрей бы надо. А то сидишь тут...мизераблем. А пора бы повзрослеть. Кончать эту свою...
       - Фронду, - мрачно подсказал Антон.
       - Во-во, кончать в Фронду эту, - примирительно хохотнула Александра Яковлевна и вышла из квартиры, как и положено партийному руководителю, оставив последнее слово за собой.
       * Вика выпорхнула из арки и с разгону уткнулась носом в чью-то грудь.
       - Шо ж ты летишь, как шаровая молния? - послышался сверху знакомый насмешливый голос.
       - Ты? - ошеломленно отреагировала девушка. Тут же лицо ее приобрело равнодушное выражение. - Извини, но я в училище опаздываю. Неожиданной ее холодности Листопад удивился. Даже если встреча ей почему-то неприятна, с собственным спасителем так не разговаривают - хотя бы из вежливости. - Я к тебе. Узнал адрес. Захотел увидеть.
       - С чего бы? - Вика демонстративно глянула на часики. - Ладно, раз уж пришел, проводи до остановки. Подхватив Ивана под ручку, повлекла его по направлению к дороге.
       - Чего молчишь, кавалер? Хвастайся, как провел месяц?
       - В колхозе.
       - Это знаю. Вадичка не поленился позвонить. Рассказал, что ты там очень даже не скучал. Она требовательно подняла глаза, ожидая оправданий.
       - Скучал. По тебе, - коротко ответил Иван. - Всё остальное - из другой жизни.
       - Ну, раз из другой жизни...То и у меня другая жизнь, - она разочарованно высвободила локоток. - Спасибо, как говорится, что проводили. И - засим привет дояркам, свинаркам или кто там еще у тебя?...Ой, мой! Не успела.
       К остановке, до которой оставалось еще метров двести, громыхая, вывернул из-за угла трамвай с большой цифрой "9" на крыше.
       - Подождем. Следующий придет.
       - Опоздаю на сольфеджио, не пустят. У нас строго.
       - Тогда не опоздаем! - Иван осмотрелся в поисках попутки. Но улица была пуста.
       - Здесь такси днем с огнем не найдешь, - безнадежно произнесла Вика.
       Глаз Ивана злодейски закосил. Он запустил руку в карман, вышел на рельсы. Водитель тронувшегося трамвая предостерегающе затрезвонил.
       Иван вытянул перед собой ладонь с зажатой красной книжицей, дождался, пока трамвай остановится, не терпящим возражения жестом потребовал открыть переднюю дверь, что озадаченный водитель и сделал.
       - Прошу, - Иван подсадил Вику, влез сам. Трамвай оказался заполнен народом.
       Водитель продолжал выжидающе глядеть на подсевшего незнакомца. Чем Листопада рассердил: - Ну, чего смотришь? Не видишь, опаздываем? Езжай. А то придется в депо сообщить, что сажаешь в неположенном месте "левых" пассажиров. Водитель ошарашенно тряхнул головой и потянул от себя ручку.
       Иван убрал книжицу назад в карман. Вика фыркнула, - успела разглядеть мелькнувшую надпись - "читательский билет". Пассажиры меж тем продолжали рассматривать диковинно возникшую пару.
       - Не отвлекайтесь, товарищи! - доброжелательно произнес Иван. - Продолжайте следовать в заданном направлении. Не выпуская Викину ручку, он протолкался к задней площадке. На двух последних креслах распивали "Жигулевское" четверо парней - изрядно под шафе. Чувствовали они себя вполне вольготно, - по притихшему трамваю витал благодушный матерок. Подле стояли две пожилые женщины с хозяйственными сумками,
       - Та-ак! Это шо за распивочная в общественном месте? - определился подошедший Иван. - Ну-ка, весельчаки, давайте кто-нибудь уступим место девушке. Не задерживаем. Ей рожать скоро. Оценивающе оглядел стройную Викину фигурку:
       - Может, уже через два-три года.
       Нетерпеливо похлопав по плечу, он заставил подняться крайнего.
       - Ну а ты шо сидишь, как неродной? - обратился Иван к тому, что у окна. - Или не видишь, шо нас двое?
       Парень хмуро оглядел его снизу вверх.
       - Тебе что, тоже рожать?
       - Постыдись, недоросль, - Листопад горько покачал увесистым кулаком. Махнув рукой, парень следом за приятелем освободил место.
       Заботливо пропустив к окну Вику, Иван, нахмурившись, повернулся к двум другим - притихшим на соседнем сидении.
       - Ну шо, так и будем слов не понимать?
       Не дожидаясь дальнейшего, оба поднялись и следом за приятелями принялись пробиваться в середину салона, - подальше от нахального здоровяка.
       - Прошу! - Иван любезно усадил уставших женщин, плюхнулся рядом с Викой. - Мир? - он примирительно протянул ей лапу. - Еще чего? - Вика гордо отвернулась к окну, едва удерживаясь, чтоб не прыснуть.
       Но Листопад уже прищурился в предвкушении новой забавы. Рядом с ними возле подвешенного кассового полуавтомата суетился мужичонка с рюкзаком. Зажав в руке трехкопеечную монетку, он нерешительно заглядывал то в прорезь, то в широкое отверстие рядом.
       Иван участливо склонился к нему.
       - Проблемы?
       - Да вот, - мужичок неловко ткнул в полуавтомат. - Не приходилось сталкиваться. Я вообще из Рамешковского района...Раньше-то кондуктор вроде.
       Иван понимающе кивнул.
       - Помогу, - интимным голосом пообещал он. - Значит, так. Вот в эту щелку опускаешь монетку. Потом - отверстие видишь? К нему надо наклониться и произнести фамилию и докуда едешь. После чего жмешь вон на рычажок и - вылетит билет. Понял?
       - Да, - мужчина облизнулся, осторожно опустил монетку в прорезь, нагнулся. Вопросительно поглядел на советчика. Тот подтверждающе кивнул.
       - Анисин! - он сбавил голос, смущенно загородился ладонью и шепотом закончил. - До кождиспансера.
       Дернул ручку, вытащил отрезанный билет, оглядел с восхищением:
       - О как шагнуло. Наши услышат - не поверят.
       Больше сдерживаться Вика не могла. Уткнувшись в ладони, она сотрясалась от хохота.
       Мужская рука обхватила ее за плечо и с силой притянула к себе. Смех оборвался.
       - Не отпущу, - хриплым голосом прошептал Иван. - Не отпускай, - придушенно согласилась она.
      
      
       На низком старте
      
       * В феврале 1985 года на Ученом Совете Перцовского сельскохозяйственного института состоялась защита на соискание ученой степени кандидата технических наук Иваном Андреевичем Листопадом. Защита привлекла к себе внимание, что для кандидатских диссертаций вообще-то редкость. Прежде всего звучной фамилией соискателя - Листопад, сын покойного корифея Андрея Ивановича и, что важнее, - племянник вице-президента Академии наук Петра Ивановича. Но главное, что подогревало всеобщее любопытство, - исследование представляло собой не очередной "кирпич" в ряду прочих безликих в своей похожести диссертаций- "однодневок", но оказалось истинно незаурядным. И даже, по единодушному мнению рецензентов и оппонентов, при некоторой снисходительности к оформлению вполне могло бы потянуть сразу на докторскую степень. Во всяком случае экономический эффект от предлагаемых новшеств в случае их внедрения обещал составить оглушительную цифру. Пара черных шаров, обнаруженных при подсчете, только добавила популярности диссертанту. При несомненно высоком уровне исследования черные шары не могли означать ничего иного, как появление завистников. Завистники же, как известно, - вернейший симптом преуспевания. Стало очевидно, что в науку пришло новое, серьезное имя.
       Самого Ивана, правда, сильно смущала неопределенность с дальнейшим трудоустройством. Но здесь же, на банкете, решилось и с этим. Первый оппонент, проректор Плехановского института, предложил Ивану место старшего преподавателя на кафедре сельхозмашин. Осталось "задробить" результаты у дядьки, из-за болезни не присутствовавшего на защите, и - перебираться в Москву. Постылая тверская ссылка, похоже, подходила к концу. Разгоряченный выпитым, весь в комплиментах и поцелуях (как сказал бы Вадичка, - возбужденный легким петтингом), Иван добрался до дядькиной квартиры. Требовательно позвонил. Умиленно услышал дробот босых ножек. Таечка, в ожидании брата-триумфатора, не спала. Потому, едва услышав звонок, как была, в ночной, до пят рубашке, бросилась к двери. Хотя за месяц до того в семье торжественно отметили Таечкины шестнадцать лет, совершеннолетие мало изменило ее. Она оставалась той же порывистой худенькой девочкой с распахнутыми глазенками, какой была и в десять, и в тринадцать. Торопясь, она отперла засовы, ойкнула и обмерла: на пороге висела в воздухе огромная, составленная из многих букетов мокрая охапка, из-под которой торчали длиннющие ноги.
       - Получай! - произнесла охапка, и в ту же секунду на завизжавшую Таечку обрушился водопад, заливший ее водой и цветами.
       - Ванюшка, чертеняка, дай немедленно поцелую, - Таечка, выскочив из цветов, требовательно приподняла ручки и, подпрыгнув, повисла на брате. Он подхватил ее, подбросил осторожно, как подбрасывают большого плюшевого мишку, поднес к лицу, чмокнул в носик.
       - В губы, в губы! - требовательно потянулась Таечка. Но Иван с изменившимся лицом вернул сестру на пол. Вслед за его взглядом Таечка скосилась на зеркало и - запунцовела: сквозь вымокшую ночную рубашку просвечивало голенькое тело формирующейся женщины.
       - Подумаешь! Мог бы и не заметить, - бессмысленно приложив руки к груди, Таечка просеменила к своей комнате, на пороге обернулась. - Хоть и хам, а все равно поздравляю!
       Она поспешно юркнула за дверь, тем более, что в коридор уже выходил сам Петр Иванович, с шеей, укутанной шерстяным шарфом.
       При виде дядьки племянник вытянулся, взбросил руку к несуществующему козырьку. - Знаю, знаю! - дядя Петя с отеческой улыбкой полководца, обрывающего рапорт отличившегося в бою, замахал руками. - Проходи! Целовать не буду, чтоб не заразить. И даже о черных шарах знаю. Один сам попросил кинуть. Для перцу! А вообще молодец - неплохая работа.
       С удовлетворением уловил разочарование Ивана.
       - Очень неплохая. Отец бы гордился, - уточнил дядька.
       - Надеюсь, самочувствие позволит рюмашку-другую? - Иван, зайдя вслед за дядькой в гостиную, выудил прихваченную бутылку "Камю".
       - Да самочувствие как раз на поправку, - дядя Петя сорвал шарф, с видимым наслаждением обтер раскрасневшуюся шею. - Завтра выхожу на работу. А на защиту не приехал специально, чтобы не раздражать. Времечко после смерти Брежнева больно стремное. Все друг за другом приглядывают. Конечно, не прежняя Андроповщина. Но все равно с твоей стороны умно, что от банкета отказался. А вот в ВАКе проконтролирую, чтоб без сбоя. Больно мне второй шар не понравился. И чей бы это шар? Не догадываешься? - Да пошло оно, голову забивать! - Ваня разухабисто разлил коньяк по рюмкам, приподнял свою и залпом опрокинул. - Собака лает, наш, Листопадовский, караван идет. Нет времени на каждую козявку оглядываться.
       Прищуренный дяди Петин глаз стреножил разогнавшегося Ивана.
       - Эва, как лих. Ну-ну, - Петр Иванович прищурился. - Тогда, вижу, пора перейти к делу. Знаю, что в Плехановку пригласили. Что полагаешь?
       - Думаю согласиться, - вообще-то Иван не думал согласиться. В том смысле, что даже не раздумывал, - в двадцать пять лет попасть на престижнейшую столичную кафедру, - ответ виделся очевидным. И все-таки фразу эту "думаю согласиться" он произнес неспешно, - ведь почему-то дядька об этом спросил. - А ты что, не советуешь?
       - Не то, чтобы не советую, - не позволю, - Петр Иванович отхлебнул коньяку, поморщился удовлетворенно, неспешно, будто не замечая раздражения племянника, потянулся за ломтиком заветренного лимончика и, обнюхав, опустил в запрокинутую глотку. Иван ждал. Петр Иванович, морщась от кислоты и удовольствия, жевал, хрумкая и причмокивая. Он тоже ждал и краем слезящегося глаза наблюдал за закаменевшим племянником.
       - Научился терпеть, - отметил наконец Петр Иванович, будто тест принял. - А вот ответь-ка мне, племяш, что для тебя главнее: постижение истины или фимиам в случае успеха? От чего больше кайф испытываешь? Только откровенно.
       - Так от всего!
       - Во-о! - дядя Петя прихлопнул себя по коленям, будто только что получил доказательство собственной гипотезы. - Именно! Весь ты здесь. Андрей, отец твой, без вопросов бы, - "не мешай исследовать"; я, за что бы ни брался, всегда конечный результат просчитывал. А потом уж и брался, если сальдо выходило положительное. А тебе всё сразу подавай!
       - И что с того? - Иван нахмурился.
       - Да то, что не вписываешься. Вот скажи, зачем хочешь в Плешку?
       - Понятно зачем. Москва! Опять же на виду. Еще годик-другой и - на доктора выйду. Сам говорил.
       - А вот не ври! Говорил, что через пару лет можешь до докторской довести, а чтоб доктором стать, - это, извините, кукиш!.. Что глядишь? Не понял?
       - Ты хочешь сказать?..
       - Именно! Да в Москве на доцента на десять лет вперед очередь расписана. А уж двадцатипятилетних докторов - такого не было и, поверь мне, не будет. Не теоретическая физика! Можно, само собой, если ты истый жрец науки, корпеть лет десять, набирать вес в статьях, на конференциях. В тридцать пять квартирка где-нибудь в Чертаново обломится, если, конечно, к тому времени обженишься. Под сорок, глядишь, и - "остепенишься", а лет в сорок пять - молодым профессором станешь. Желаешь так?
       - Еще чего! - твердо отреагировал Иван: понятия "сорок пять" и "молодой" в нем решительно не совмещались. Как сладкая водка.
       - А чего желаешь?
       - Сказал же, всего!
       - Тогда возвращайся в Перцов.
       -К-куда? - Иван поперхнулся.
       - В Перцовский сельхозвуз. Назад к Демченко. Для начала на должность и.о. доцента. Наберешь вистов. А через два-три года и защиту организуем. Я им под это докторский Совет пробью. Станешь первым перцовским доктором. Своих-то претендентов не густо - не Москва. А кто объявится, отошьем влегкую.
       - Первый доктор на деревне? - съязвил Листопад. Он чувствовал себя глубоко обиженным. Будущее в двадцать пять исчисляется в сутках. Отдаленное - в месяцах. Все, что лежит за пределами двенадцати месяцев, представляется смутным и недостижимым, как галактика. И вот теперь никто другой, как дядька - ближайший человек, беззастенчиво рушит его, Ивана, блестящую будущность, зачем-то вновь отсылая в глухую провинцию. Иван силился понять, что руководит дядькой, не мог и - оттого мучился. Петр Иванович, пряча улыбку, всматривался в поджатые губы племянника, - читать мысли юного честолюбца было просто и весело. - Пойми, Ваня, в Москву не вползают. Ее удивить надо. Удивишь - тогда и завладеешь. А доктор из провинции, которому и тридцати нет, никому ничего не должный и никому не перешедший дорогу, - это сильный ход! Такого, как джокера из колоды, при случае на престижную кафедру кинуть можно. И никто не рыпнется. А, пожалуй, и с этим не стоит торопиться, - прикинул он, чем еще больше напугал Ивана. - Завкафедрой тоже не уровень. До пенсии застрять можно. Если все пойдет как задумано, после защиты докторской подготовлю под тебя институтик где-нибудь на Кубани. А уж оттуда - лет еще через пяток - тебе и в Москве цена другая будет!
       - Куда уж выше. Рази что прямо в Политбюро, - огрызнулся Иван.
       - А кстати! - спохватился Петр Иванович. - Всё это может срастись, только если вистов по партийной линии поднаберешь. Для начала - через комсомол!
       - А вот от этого уволь, дядя Петь! "Кивал" да холуев на партсобраниях без меня в достатке. Решили в науку, так давай не блукать. Так, что ли? - неуверенно переспросил Иван: уж больно изменился в лице выдержанный обычно дядька.
       - М-да, бывают в жизни огорченья, - Петр Иванович показал пальцем на опустевшую свою рюмочку и, едва Иван наполнил ее, залпом махнул. - Всякого от тебя, племяш, ожидал, но - чтоб откровенной глупости... Гляди, никогда больше ничего подобного не сболтни. - Да я только тебе!
       - Ни мне, ни в мыслях. И - не перебивай! Я что, с тобой играю в "веришь-не веришь"? Я тебе правила жизни надиктовываю. В соответствии с твоими же, между прочим, аппетитами. Петр Иванович поднялся и принялся прохаживаться за спиной Ивана, так что тому поневоле приходилось бесконечно поворачиваться, отчего стул все более мучительно скрипел.
       - Ишь ловок дифференцировать: разделил и отделил, - справедливо опасаясь за мебель, Петр Иванович вернулся на место. - Науки он чистой возжелал! А вот, скажем, ты диссертацию защитил. Хороша диссертация? Хороша! А уж подал ты ее на Совете, говорят, на загляденье. Аж на аплодисменты! Всех уел! А теперь представь на минуту, что выступил ты на бис, вышел из-за кафедры, а, глядь, - на тебе поверх брюк трусы! - довольный удавшейся образностью Петр Иванович хлопнул себя по худощавым ляжкам.
       - Причем тут брюки?
       - Не брюки, а трусы поверх брюк. Вот скажи, присвоили бы тебе после этого ученую степень или нет?
       - Скорее в дурдом бы отправили!
       - О! Стало быть, понимаешь, что наука наукой, но существуют еще условности, без которых нельзя. Правила общежития. Говоря, он подошел к двери, убеждаясь, что дочь не подслушивает. Прикрыл поплотней и все-таки убавил в голосе: - А партийность - это та же условность. Знак лояльности. Как собачья метка на снегу, - свой-чужой. Если б вся твоя мечтательность на колбах да на - что у тебя там? Планетарный обмолоточный барабан? Так вот, если б ты на них замыкался, я б первый сказал: сиди себе в лаборатории, носись по полям за комбайнами, плюй на всяческую конъюнктуру, подобно отцу, и проживешь жизнь в любви и согласии с самим собой. Но ты-то ведь не того хочешь. Ты себя через науку возвысить желаешь. Так или нет?!
       - Так! - вынужденно подтвердил Иван. Хоть и неприятно услышанное и по-прежнему раздражала перспектива застрять в провинции, но при всей заносчивости он умел слушать, а потому понимал: то, что втолковывают сейчас ему, и есть истина. И если бы не имел он такого дядьки, то сам бы пришел к ней, но - позже: набив бока и, быть может, безнадежно искромсав собственную будущность. - Так, дядя Петь!
       Взгляд Петра Ивановича оттаял.
       - Вот и славно. Тогда начинай завоевывать провинцию во всеоружии безупречной автобиографии, - дядя Петя хмыкнул, собираясь сказать колкость. - Об одном прошу: держи свое "я" безразмерное в руках. Так, чтоб другие раньше времени не разглядели, какой в тебе динамит запрятан. - Так шо ж я могу, ежели выпирает, - в тон ему пробасил Иван. И, понимая, как польстить, добавил, - то ж наше, Листопадовское. Рази удержишь
       Тут оба: и дядька, и племянник, - резко обернулись на звук надсадно вздохнувшей двери. В проеме показалось испуганное лицо оступившейся Таечки, - она-таки подслушивала.
       - Я, между прочим, на кухне накрыла, - дерзко объявила она. - Пойдемте вместе отметим!
       И, подбавив в голос сиропу, на что всегда поддавался отец, прибавила:
       - Все равно ведь не спится.
      
       Бильярдное сукно как предмет земельного права
      
       Истинный философ не ищет удобств. Диоген жил в бочке. Антон Негрустуев, уйдя от матери, обосновался в подвальчике у некой тети Паши, сдавшей ему угол - проходную комнатку у входной двери. Обстановка в комнатенке была самая незатейливая. Могучая, занимавшая половину пространства кровать в шишечку, справа от нее покряхтывающий под тяжестью книг хлипкий письменный стол, из-под которого выглядывала пара табуреток. К стене у печки был примастырен рукомойник с подставленным помойным ведром. Другой мебели в комнате не имелось.
       Впрочем особенных неудобств Антон не испытывал. Сухонькая, прихрамывающая хозяйка сновала по дому бесшумно, словно подбитая, но шустрая птичка, Антона не отвлекая. Правда, к курчавому, с персиковыми щеками постояльцу зачастили гостьи. Но и тут все разрешалось полюбовно - к обоюдному удовольствию. Антон подносил старушке бутылочку красного. Тетя Паша принималась кокетливо отказываться, но крылья сизого ее носа предательски подрагивали. Наконец, с ужимками прихватив поднесенное, уходила к себе и больше в этот день своим присутствием не докучала.
       Под стать убогому подвальчику был и зачуханный дворик, образованный тремя обшарпанными - пятидесятых годов - двухэтажками. Из Антонова оконца как раз открывался чудный, почти швейцарский вид: округлая, будто озерцо, лужа, посреди которой вмерзло проржавевшее до ажурности ведро. То и дело из-за окошка доносилось негромкое журчание, - посетители пивбара по соседству запросто заскакивали в подворотню справить малую нужду.
       Александра Яковлевна, за эти годы выросшая до председателя обкома профсоюзов химиков, несколько раз попыталась вернуть Антона домой. Но в конце концов отстала, оценив демарш любимого, но непутевого сына с неожиданной в ней философичностью:
       - Перебесится дурак, вернется. Все вы нигилисты, пока мать не понадобится.
       Быть может, это больше всего и уязвляло самого Антона, - окружающие именно так и воспринимали его метания, - чего не повыпендриваться, если за спиной железный тыл. На самом деле он давно обходился без материнской поддержки. Хотя именно сейчас железный тыл ему бы не помешал. Вот уж четвертый месяц Антон Негрустуев значился твердым кандидатом на исключение из университета - в связи с неудами по земельному праву. И через полторы недели должна была состояться переэкзаменационная комиссия. Курс земельного права читал профессор Суханов. Студенческая молва определяла его как человека болезненно самолюбивого и мстительного. Поэтому все нормальные студенты аккуратно посещали лекции и переписывали их друг у друга. Антон же посещал только те лекции, на которых, как считал, может получить что-то, чего нельзя найти в учебниках. К тому же как раз прошлым сентябрем он увлекся бильярдом и вместе с Листопадом проводил свободное время в гарнизонном Доме офицеров. Естественно, время лекций по скушному земельному праву он засчитывал себе как свободное. Так что познакомиться со знаменитым профессором ему довелось прямо на экзамене. Антон не был нормальным студентом. Но и дураком не был. Поэтому к экзамену подготовился основательно, к тому же удачно вытащил билет, чувствовал себя вполне уверенно и в ожидании очереди с интересом изучал грозного профессора. Надо сказать, было на что посмотреть.
       Говорят, в человеке до восьмидесяти процентов жидкости. Глядя на Григория Александровича Суханова, поверить в это было решительно невозможно. Григорий Александрович был тощ, желчен и волокнист, словно копченый сыр чечел. Длинные ноги его торчали из-под стола подметками наружу, - неподвижные, как протезы. Обтянутые по деснам щеки, пергаментный, помятый подбородок и горящие сухим блеском глаза поражали всякого, кто с ним сталкивался. И - пугали. Удивили они и Антона, когда вышел он отвечать. Но - не сбили. Все-таки перед экзаменом для крепости духа он заскочил в кафе "Белый аист", где остограмился. - "Билет  8", - еще не дойдя до стола, решительно объявил Антон. Памятуя, что крепости берутся натиском.
       - Вы кто? - удивился Суханов.
       - Студент Негрустуев. Вот зачетка.
       - А...что-то я вас прежде не видел?
       - Так и я вас не видел.
       - Важно, кто и где не видел, - в блеске глаз Суханова добавилось чуть-чуть веселья, будто в воду капнули марганцовки. - Я вас на своих лекциях не видел.
       - Что ж удивительного? Меня на них не было.
       - Вот как? И чем, позвольте полюбопытствовать, вы были так заняты, что не снизошли?
       - На бильярде играл, - бухнул честный Антон. Готовившийся за соседним столом староста группы с чувством постучал себя по лбу.
       - На биль?... - Суханов не сразу осознал услышанное. А когда осознал, произошло удивительное: он захохотал. Насмерть напугав всех, присутствовавших в аудитории. Потому что смеяться он не умел вовсе, - вместо смеха раздался отрывистый лай. Да и мышцы лица оказались не приспособлены к соответствующим сокращениям, - лицо его не изменилось, разве что десны еще втянулись да на воспаленных глазах выступила скупая влага, - Суханов веселился внутриутробно. Длинным, как карандаш, пальцем он смахнул слезинку. - И во что же, простите, играли? В смысле: в американку или?...
       - Пирамидку, - заулыбался Антон. - Американка - баловство для новичков.
       - И - как?
       - Третье место держу. Кий подарили.
       - О! Персональный кий, - Суханов завистливо причмокнул. - Стало быть, не уронил честь факультета? А вы, как погляжу, занятный.
       - Вы тоже, - Антону начал нравиться нестандартный "сухарь".
       Они продолжили мило общаться, поговорили о футболе, о пристрастии Суханова к рыбалке, - все более симпатизируя друг другу.
       За светским разговором время летело незаметно. Среди ожидающих очереди обозначилось некое нетерпеливое шуршание.
       - Может, я начну отвечать? - спохватился Антон.
       - А зачем? Идите, - Суханов с видимой неохотой оторвался от приятной беседы, вернул Негрустуеву зачетку и, склонившись над ведомостью, вывел аппетитную, загогулистую двойку.
       - В смысле?.. Я ж готов к ответу, - не веря глазам, Антон тряхнул исписанные листы.
       - Это вряд ли. Как вы можете быть готовы, если ни разу не посещали мои лекции? Идите и - учите. - А зачем собственно я должен ходить на пустые лекции?! - взъелся Антон, понявший, что все это время профессор держал его за клоуна. - Добро бы была настоящая наука.
       - То есть для вас земельное право недостаточно научно? - тихо прошелестел Григорий Александрович, наливаясь желчью.
       Со старостой сделалось нехорошо. Он обхватил голову руками и в страхе затряс головой. Испугался он не столько за строптивого Негрустуева, сколько за себя. Желчь Суханова, если уж выплескивалась, заливала всех поблизости.
       - Какая ж это наука? - Антон пренебрежительно встретил пронизывающий взгляд. - Даже земельного кадастра до сих пор не удосужились завести. А без земельного кадастра оценить землю невозможно. Все едино получается, - что чернозем, что суглинок. Что Краснодар, что тундра. Так на хрена ж мне это пустословие? Лучше уж шара загнать. От борта в середину. Там без всякого кадастра, - один грунт на всех, - зеленое сукно.
       Нетвердо поднявшись, он вышел из аудитории. Ошарашенный Суханов проводил его недобрым взглядом. И, разумеется, оставшихся посек мигом.
       В сентябре на повторном экзамене не было и тени того благодушного профессора, какого увидел Антон впервые. И хоть к экзамену в этот раз он подготовился еще более основательно, Суханов без малейших сантиментов в течение пяти минут дополнительными вопросами загонял его по бортам и в довершение с хрустом всадил в лузу, - отправил на комиссию на отчисление.
       В том, что этим всё закончится, Антон больше не сомневался, - о дерзком четверокурснике, схватившемся с самим Сухановым, заговорили на факультете. И дерзости этой Григорий Александрович простить не мог - уже в назидание прочим. Это стало ясно после нескольких неудачных попыток преподавателей с других кафедр походатайствовать за нестандартного, пытливого студента. Заступничество Суханов отмел с обычной желчностью и неприязнью. Услышав от очередного просителя, что Негрустуев действительно несколько уперт, но - зато многогранен, он без промедления согласился: "Да, знаю: на бильярде играет". Судьба Антона Негрустуева казалась предрешенной.
       Впрочем Антон предполагал, что за сухановской неуступчивостью кроется другая, более серьезная причина.
       Дело в том, что, будучи летом в стройотряде, он случайно узнал об истории, приключившейся за два года до того и до сих пор с возмущением обсуждавшейся среди студентов. В тот год решением штаба ССО (сноска- "студенческие строительные отряды") со всех отрядов были собраны деньги на памятник студентам, погибшим в Великую Отечественную войну. Так вот, со слов рассказчиков, деньги университетского отряда, командиром которого значился старший преподаватель истории КПСС Сергеечев, до штабной кассы не дошли. Сгоряча ребята даже написали коллективную жалобу в обком комсомола, но ответа на нее так и не получили. По возвращении Антон нашел Сергеечева и вежливо задал один, совершенно невинный, как ему казалось, вопрос, не знает ли он, кто именно передал собранные на памятник деньги в кассу.
       Сергеечев от неожиданности вспотел. Заговорил о руководящей роли партии. О святынях, которые не следует лапать грязными руками. О бессовестных клеветниках-завистниках. Другими словами, по мнению Антона, погнал дурь.
       Тем же вечером Антон написал заявление в милицию. А уже через неделю Суханов завалил его на повторном экзамене и отправил на комиссию на отчисление.
       Всё выглядело логичным. О заявлении в милицию стало известно, и начальник кафедры земельного права наверняка выполняет волю деканата, - избавиться от студента, посмевшего вынести сор из избы и тем самым бросить тень на весь факультет.
       Антон догадывался, что неуязвимость Сергеечева объясняется чьей-то могущественной поддержкой. И все-таки отступаться не собирался. Но он даже не мог предположить, кто именно скрывается за спиной вороватого преподавателя истории КПСС.
      
       * Антон прислушался: кто-то потянул на себя щелистую входную дверь. Недавно смазанная, она не заскрипела, но надсадно вздохнула и - неохотно подалась.
       Визитер принялся спускаться по крутой пахучей лестнице, стараясь не шуметь и от того грохаясь то о коромысло, то о подвешенное жестяное, невиданной гулкости корыто, отлитое, видно, каким-нибудь колокольных дел умельцем. По этому гулу, да еще по мату, Антон безошибочно определил, что в гости к нему пожаловал Иван Листопад. За прошедшие годы Иван и Антон крепко сдружились.
       Особенность дружбы, как и любви, в том, что люди близкие в желании стать еще ближе изливают друг другу без остатка заветные мысли и чувства. Но - жестокий парадокс: момент наибольшего духовного слияния становится отправной точкой последующего охлаждения. Как беспрерывно меняются клетки в человеческом организме, так исподволь меняются наши мысли и интересы. В какой-то момент сумма несхожестей, накапливаясь, начинает преобладать над тем, что притягивает нас друг к другу. Еще недавно при встречах не хватало времени, чтоб обменяться впечатлениями. И вдруг мы с удивлением начинаем замечать, что нет уже прежней острой потребности поделиться потаенным. И не так интересны чужие мысли, и не так уж новы и оригинальны чувства, а в разговорах возникают неловкие паузы. И мы уже не улыбаемся по утрам, вспомнив, что сегодня непременно увидимся с другом.
       Вроде ничего не произошло. Никто никого не предал, не пробежала черная кошка. И двое еще тянутся друг к другу, пытаясь сохранить утекающую дружбу. Но с ужасом замечают, что это невозможно. Жизнь против воли разводит их всё дальше, словно расходящиеся рельсы.
       Просто человек, понятый до конца, в котором не осталось загадки, становится нам не интересен, как опустевший стакан. Антон за два года, прошедшие после поездки в колхоз, сильно изменился. На смену пленившей Ивана мальчишеской восторженности пришла пытливая недоверчивость. Впрочем, насмешливый с другими, на Ивана он смотрел с прежним обожанием, охотно уступая лидерство в их отношениях. Но в нем все время оставалось недоступное даже для лучшего друга пространство. И овладеть полностью его душой, вечно погруженной в какие-то свои глубинные проблемы, Листопаду не удавалось. Это Ивана раздражало, но и притягивало. И это же крепило их дружбу.
       Несмотря на то, что Перцов находился в пяти километрах от города, Антон часто навещал приятеля, и они устраивали веселые попойки и забавы, до которых оставался охоч Иван и от которых тихое семейное общежитие отходило по нескольку дней. Правда, это были не прежние холостяцкие "гульки", - третьей в их компании нередко оказывалась подружка Ивана - Вика. Втроем им тоже было хорошо и весело. Потому что образовался идеальный равнобедренный треугольник. Вику и Антона объединяло восхищение великолепным Иваном. Он же, подпитываемый их обожанием, без устали отмачивал все новые хохмы и розыгрыши, от которых оба приходили в восторг. Последняя произошла совсем недавно. Они возвращались на электричке из Черногубово. Хотелось продолжить гуляние, но деньги кончились. Вика с Антоном уселись в углу, продолжая что-то оживленно обсуждать, а Иван неожиданно пропал.
       - Пода-айте герою Кандарага! - разнесся по вагону бас из противоположного угла. Вика с Антоном, как и все, оборотились на голос, и лица обоих вытянулись.
       По вагону с перевязанным глазом, приволакивая ногу, в наброшенном на плечи пиджаке двигался Иван. Но глаза пассажиров были прикованы не к повязке, не к больной ноге.
       В районе ширинки увечного подрагивало блюдечко для подаяния. Причем понять сразу, на чем оно держалось, было решительно невозможно, - то ли против законов физики само висело в воздухе, то ли ловко балансировалось на возбужденном члене.
       И лишь когда нищенствующий подходил ближе, становилось видно, что держится блюдечко на кончиках пальцев, просунутых через ширинку.
       Люди покатывались со смеху и - щедро подавали. На ресторан "Селигер" набралось.
      
       Распахнув ударом ноги нижнюю дверь, Иван оказался в подвальчике. В нос ударил вкусный хлебный аромат, - на печке сушились недоеденные ржаные корки.
       - Входную дверь чего не закрываешь? - вместо приветствия пророкотал Иван, зачерпнув с протвеня горсть.
       - А к чему?- хозяин безмятежно улыбнулся. - По этим ступеням индеец на тропе войны, и тот незамеченным не спустится. А корыто - так вовсе вместо звонка.
       Неожиданно Иван склонился над возлежащим приятелем, вперил в него недобро закосивший глаз: - Говорят, ты земельное право за науку не считаешь? - Узнал-таки? - Антон поскучнел.
       - Слушай, а вообще наука для тебя существует? - съехидничал Листопад, вновь запуская лапу в сухари.
       - Конечно. Я, к примеру, сейчас философией и политэкономией заново увлекся. Вот где масштабы. Сообразительный Иван склонился к стопке книг. Так и есть: Кант, Сенека, Фейербах и даже Каутский и Плеханов. Отдельно - пара Лениных, ощетинившихся закладками. Канта и Сенеку Иван равнодушно пропустил. Но закладки в Ильиче и особенно Каутский с Плехановым испугали нешуточно. - Где достал? - он с раздражением повертел потрепанный, дореволюционного издания томик. - Старуха-дворянка в флигельке поблизости доживает. Пользуюсь, пока наследнички окаянные окончательно библиотеку не рассвистали.
       - Оно тебе надо?
       - А то! Задумался я, Ванюша, над вопросом. Вот тот же Ленин Каутского ренегатом клеймит, Троцкого - иудушкой, Плеханову от него перепало. Так ты дай их мне в подлиннике. Сравнить чтоб! А меня на семинаре за это сектантом обозвали.
       - Правильно обозвали! - Вовсе неправильно, - шуток вошедший в раж Антон не понимал. - Почему если хочу убедиться, так сразу - сектант? Ну, хоть убей, не могу постичь, для чего Фейербаха я должен изучать через Маркса, Каутского - через Ленина, при всем моем к нему уважении, - могучий скандалюга; а Троцкого или, тем паче, Бухарина вообще из библиотек слизнуло, - Антон в негодовании взлохматил волосы. - Вы мне дайте пощупать, может, я от того самым из всех вас верующим стану. Но - чтоб сначала через мозги пропустить. Это хоть понятно?
       - Как не понять? - Листопад запустил в рот очередную горсть. - Удивительно, шо тебя до сих пор не выгнали. Попробуй усвоить один нехитрый совет: нельзя в жизни всё на зуб пробовать - дерьмом объешься. Понял? - Нет. - Вот потому и нажуешься его полной мерой.
       Иван зыркнул на часы. Заторопился: - Ладно, я только навестить забежал. На бюро райкома опаздываю. Такое занудство, - по три часа воздух перемалывать. Я тебе, кстати, говорил, что секретарем райкома комсомола у нас Непомнящий? - Какой еще?..? Вадичка? - Антон аж подлетел над кроватью. - Вадичка в комсомоле?!! - Был Вадичка, да весь вышел. Вадим Кирилловича не желаете? Антон сочувственно хмыкнул.
       - Можешь ухмыляться. Тебе-то с ним не общаться. А я...Таким фарисеем заделался, такого патриотизму развел, шо духан аж на километр вокруг. Обещал дядьке по общественной линии поднапрячься, но - чувствую, - на пределе уже! Иван механически ссыпал последние крошки в пасть. Спохватился. - У тебя жрать-то есть чего?
       - Уже нет, - Антон проследил за движением его ладони.
       Смущенный Листопад поднял ручищи, будто сфоливший баскетболист, заглянул в пустующую тети Пашину кухонку. Увы! Холодильник оказался пуст, а на опрятном столике стояло блюдце со сгорбившимся потным куском голландского сыра, на котором сидела муха. При виде гостя муха поднялась и кокетливо закружилась вокруг, - должно быть, соскучилась в одиночестве. - Ништяк, Ваня, прорвемся, - успокоил его совесть Антон. - Я в стройотряде подзаработал. На днях выплатят. Так что на ближайшие пару недель хватит.
       Строить более долгосрочные планы в преддверии экзамена на отчисление Антону казалось бессмыслицей.
      
       Наш паровоз, вперед лети
      
       Если бы еще три года назад кто-то сказал Вадичке Непомнящему, что его ждет карьера комсомольского функционера, наверняка схлопотал бы в ответ что-нибудь отвязно - кудрявое.
       Но события в колхозе имени Товарища Лопе де Вега заставили передумать многое. Тогда после бегства Листопада и Негрустуева сутки проблуждал он в окрестностях Завалихи, трясясь от озноба и страха и не смея показаться в деревне.
       В жестоких Листопадовых словах о том, что никому он не нужен, Вадичка углядел главную правду, - не нужен такой, как сейчас, - открытый и искренний. Честный даже в подлости. Хотя что значит "подлость"? Да, он сказал то, что думал: "В минуту опасности надо спасать себя". Но другие-то, не сказав, сделают то же самое. Такой Вадичка остался брошенным и беззащитным. А быть беззащитным оказалось очень неуютно.
       Он слыл своим в мире искусства. Мог позвонить знаменитому на весь Союз актеру, чтобы тот оставил ему контрамарку на премьеру, или вместе с модным поэтом войти в зал на его творческий вечер. Вадичку знали, Вадичке не отказывали. "Ты нашей крови", - снисходительно говорили ему, и он этим гордился.
       Когда после очередной шкоды, в которую он вляпывался, отец упрекал его, что он, сын крупного работника, унижает себя до связи с богемным отребьем, Вадичка отбривал: "Да последний спившийся актеришка выше по духу твоих партийных холуев."
       И вот теперь оказалось, что признание всех этих людей, перед которыми он расшаркивался, по жизни ничего не стоит. В минуту реальной опасности никто из них не имел ни власти, ни влияния помочь ему.
       А вот отцовские друзья вызволить его из беды могли бы влегкую. Одно поднятие трубки, и - проблемы решены, - Вадичка вызволен, злодеи (прежде всего поганый Листопад) наказаны. И ведь в сущности эти люди немногим отличались от него самого, - такие же корыстные и похотливые. Просто то, что он совершал демонстративно, у всех на виду, и это осудительно называлось - эпатаж, эти делали не выпячивая. И это называлось умением соблюсти правила приличия. То есть они получали то же, что он, оставаясь при этом неуязвимыми. Увязая по щиколотку в заболоченной осоке, Вадичка осознал, что право безнаказанно топтать других, чего ему сейчас до зубовного скрежета хотелось, необходимо заслужить, и единственный способ для этого - встроиться в существующую властную систему, беспощадно карающую чужих и снисходительную к слабостям тех, кто внутри иерархии. Он не утратил презрения к отцовскому окружению, но иного способа возвыситься, как стать одним из них, не видел.
       Желаете получить Вадичку - лицемера? Так он у нас есть!
       По возвращении из колхоза Вадичка отправился с повинной к отцу. Непомнящий-старший не сразу поверил внезапной перемене в непутевом сыне, но на всякий случай дал шанс - отправил инструктором в сельский райком комсомола. И не прогадал. На удивление легко шалый и отвязный Вадичка преобразился в деловитого Вадима. Не чуждого человеческих страстей, но - контролируемых, не доводимых до кипения. Куртчонку и привычку шланговаться по кабакам он сменил на строгий костюм и тихие радости с активистками на комсомольских семинарах. Поначалу, правда, он чувствовал внутри какую-то раздвоенность. В нем словно поселились два человека. Прежний, Вадичка, нового, Вадима, не уважал и при встречах не раскланивался. Впрочем прежнего становилось всё меньше, а второго всё больше. Вадим ощутил вкус к административной работе и даже почувствовал некий спортивный азарт в стремлении продвинуться по карьерной лестнице. Непомнящий-старший не мог нарадоваться удивительной перемене в сыне и, само собой, не оставил его своим покровительством. Полгода инструктором сельского райкома комсомола, далее - областной штаб студенческих стройотрядов, а оттуда, - назначение первым секретарем Пригородного райкома ВЛКСМ. И это разохотившемуся Вадиму Кирилловичу виделось только стартом. Вскорости ожидался перевод его завотделом обкома с перспективой на секретаря по идеологии. Такой живенькой карьеры комсомол давно не знал. Но тут звезды, дотоле благоприятствовавшие Вадиму Непомнящему, переменились. Началось с того, что при Черненко отца внезапно перевели за Урал - с понижением. И те, кто еще вчера норовили подставить руки под пухлый Вадичкин зад, тужась приподнять его повыше, сегодня не то чтобы вовсе отшатнулись, но - как бы чуть-чуть отодвинулись в сторону. Словно по совпадению по городу распространился слух, что сын Непомнящего замешан в каких-то махинациях со стройотрядами. Официально фамилия Вадима еще не была произнесена, в обкоме тоже толком никто ничего пока не знал, но - в воздухе засквозило. Как-то сама собой между ним и окружающими возникла легкая отстраненность, как бывает при общении с подхватившим инфекцию. Когда в разговоре больного громко уверяют, что выглядит он совершенно здоровым, но при этом слегка отворачиваются, дабы не заразиться. Собственно, сама по себе та стройотрядовская история не выглядела чем-то из ряда вон. Зарплата, которую получали члены штаба ССО - сто семьдесят - сто восемьдесят рублей - была лишь официальным прикрытием других денег, что зарабатывали они в сезон, - разъезжаясь по стройотрядам в качестве региональных командиров и комиссаров. Вадим как человек верткий в эту тему вошел мгновенно и первым же летом оформился комиссаром в университетский стройотряд. Командир стройотряда - старший преподаватель Сергеечев - предложил куратору из штаба ССО не тратить время на объекте, а использовать его с большей пользой для общества, пообещав сохранить полный контроль за ситуацией. Вадим тут же смылся на месячишко в Москву, где у него как раз закрутился очередной роман. Оговоренную же сумму Сергеечев передавал своему комиссару, что называется, на дому. Сверх того, в сентябре он преподнес Непомнящему-младшему единовременно три тысячи рублей премиальных - из "черной" кассы. Само собой, в конверте. Таких деньжищ Вадичка прежде не видывал и, само собой, не устоял. Да у него и в голове не было - устоять. Дают - значит, заслужил. Но сразу вслед за этим в штаб ССО поступил сигнал на Сергеечева, присвоившего, как оказалось, крупную сумму пожертвований, собранных на памятник погибшим студентам. Стало понятно, что три тысячи "неучтенки", что передал он накануне, как раз и были частью украденных денег. Выхода не оставалось - Сергеечева надо было спасать, чтобы спасти себя. Паскудную историю удалось "затихарить" с помощью отца. Казалось бы, навсегда. И вот спустя почти два года она всплыла вновь усилиями человека, о котором Вадим Непомнящий и думать забыл. Антон Негрустуев! Летом этого юродивого, которому до всего есть дело, занесло в университетский стройотряд, и там от какой-то гниды он узнал о непостроенном памятнике. А узнав, состряпал заявление в управление по борьбе с хищениями социалистической собственности. Сергеечев, получив повестку в милицию, примчался прямиком в райком комсомола. В кабинете Вадима он ерзал, смущался, вздыхал, отчаянно потел, уверял в преданности и готовности молчать как партизан, - словом, всем своим видом давал понять, что если его не отмажут, заложит с легким сердцем. Хорошо хоть жалобу из области спустили в Пригородный район, где заместителем начальника служил Звездин, бывший инструктор райкома партии. Звездин пообещал проверку попридержать. Он даже готов был списать заявление в наряд как не подтвердившееся, но лишь при условии, что не будет повторного. А упертый правдолюб накануне вновь звонил в облуправление и интересовался результатами расследования. Огласка дела начисто поломала бы столь удачно начавшуюся карьеру. Непомнящий судорожно искал решение. Но пока не находил. Впрочем один заманчивый выход намечался. Близился Всесоюзный съезд ВЛКСМ. Если пробиться на него делегатом, то затем, с помощью отца, можно будет, не возвращаясь в Тверь, перевестись в Москву. Отряхнуть, так сказать, со своих ног прежние грешки.
       На днях на базе Пригородного райкома комсомола должен начаться выездной семинар по проведению учебы областного молодежного актива. Мероприятие это значилось среди наиважнейших, на которых присутствуют первые лица обкома, возможно - представители ЦК ВЛКСМ. В случае удачи Вадиму Непомнящему было обещано заветное делегатство. Потому организацию семинара Вадим взял под личный контроль и, отложив в сторону всё остальное, скрупулезно перепроверял последние детали. Оставалось согласовать план в райкоме КПСС. За этим Вадим отправился на второй, "партийный" этаж к секретарю по идеологии Таисии Павловне Долговой. Шел, невольно робея, поскольку желчную и суховатую Таисию Павловну заглазно величали серым кардиналом района.
       Вадим деликатно просунул нос в кабинет - в расчете, что будет замечен. - А, комсомол... Что мнешься, как второгодник перед педсоветом? - в обычной, резкой, обманчиво-добродушной манере отреагировала Таисия Павловна. - Комсомол должен не просачиваться, а - врываться. Вы же носители свежих идей. Вам знамя наше по жизни нести.
       Она сделала приглашающий жест. Уже по этой фразе, а главное, по победительности тона, более уместного на трибуне, Вадим безошибочно определил, что Долгова в кабинете не одна. И произносится все это не столько для него, сколько для скрытого за дверью собеседника.
       В самом деле, напротив Таисии Павловны, отодвинутый от нее огромным столом для заседаний, на кончике стула примостился плешивый, затертый мужичонка, в котором Вадим не без труда узнал главного инженера Областной конторы по охране и реставрации памятников.
       Главный инженер сидел, сгорбившись так, что едва возвышался над полированным столом, и все-таки норовил сползти еще ниже.
       - Ты мне голову-то не отводи! - Долгова с аппетитом продолжила учинять очередной начальственный разнос. - Развел у себя в конторе дармоедов... Да если б мы в райкоме так работали, нас бы давно разогнали! Главный инженер с невольной надеждой приподнял голову. Но тут же поспешно пригнулся.
       - И не надо сомнительными поэтами прикрываться. Усадьбу Анненского они, видите ли, надумали реставрировать... У меня у самой дача какой год не достроена. А вот кто за святым следить будет?! Это я тебе про памятники Владимиру Ильичу Ленину! В области этих Лениных под двести штук. Только в нашем районе полтора десятка. И что вы с ними, с Лениными, сделали? Глазенки им краской позамазали, ротики позалепили, носики позатерли. Ленины на Лениных не похожи. И не узнаешь, кто перед тобой: то ли основатель первого в мире социалистического государства, то ли Фантомас...
       Здесь Таисия Павловна была права. Памятники вождю революции возвышались в каждом районном и поселковом центре. Ухаживали за ними с тем же тщанием, с каким идолопоклонники присматривали за тотемами. Уход выражался прежде всего в регулярной чистке от грязи и помета, - несознательные голуби и вороны использовали крутую лысину и плечи вождя как взлетно-посадочную площадку. Кроме того, перед каждым праздником памятник полагалось обновлять, то есть заново красить. Так что на некоторых бюстах и впрямь накапливалось до двадцати-тридцати слоев краски, изменявших облик вождей до неузнаваемости. Причем коллер отпускался все время разный, и Ленины соответственно то и дело меняли окрас. Можно было запросто найти и красных, и бордовых, и даже фиолетовых вождей. Под глазами у многих Ильичей от бесчисленных потеков образовались синюшные опойные бугры.
       Впрочем советский человек кого-кого, а Ильичей узнавал сразу и безошибочно, даже не вглядываясь, по особому, занимаемому в иерархии памятников месту - они устанавливались на центральных площадях, повернутые указующим перстом к зданиям местных советско-партийных органов.
       Причем тыкать пальцем в обкомы и райкомы дозволялось только и исключительно основоположнику государства. Ни от кого другого подобной фамильярности советская власть не терпела. Скажем, некоторые заслуги перед человечеством имел также Александр Сергеевич Пушкин. Конечно, не такие как у Ленина. Но все-таки кое-что поднакопилось. Потому по количеству памятников Сергеичи шли следом за Ильичами. Однако признание признанием, но и забываться не следует. Надо же осознавать свое место!
       В Твери, например, в зеленом скверике на высоком постаменте, обратившись лицом к Волге и склонив курчавую голову, многие годы простоял Александр Сергеевич Пушкин. Мамы катали мимо коляски, на скамейках тихо читали пенсионеры. Текла Волга, менялись поколения. А он, не обращая внимания на людскую суету, задумчиво устремил окаменелый свой взор на водную гладь. Ну, задумался и задумался. Мало ли о чем имеет право призадуматься узаконенный патриарх российской словесности. Но затем на противоположной стороне улицы возвели десятиэтажное здание обкома КПСС, отгородившее поэта от реки. И по городу пошли нехорошие разговоры. К памятнику зачастили странные люди с клочковатыми бородами, начали группками собираться возле него студенты. А однажды после заселения в новый дом секретарь обкома партии Непомнящий выглянул в окно и наткнулся на осуждающий взгляд угрюмо набычившегося Пушкина. Секретарю сделалось отчего-то зябко.
       За ночь нелояльный поэт был демонтирован и вывезен в неизвестном направлении. Скульптору повезло больше - успел умереть. А на готовом постаменте водрузили стелу - в знак дружбы с городом-побратимом Капошваром...
       - В общем гляди мне, еще раз приеду в район и не узнаю Ленина, всю вашу шоблу отправлю красить текстильную фабрику. Ступай пока ! - с некоторым разочарованием от безропотности распекаемого закончила Долгова.
       Главный инженер торопливо поднялся, подхватил потертый портфель и облегченно прошмыгнул мимо сидящего у двери Вадима, обдав того запахом острого пота.
       - Дармоеды! - в спину произнесла Долгова и подобрела лицом, как бы отгородив этим словом и себя, и комсомольского вожака. Уже не суровая хранительница устоев, карающая нерадивых, сидела за столом - на Вадима смотрела строгая мать-наставница, способная пожурить, но и подпереть плечом.
       - Принес для согласования документы по семинару, - Вадим положил перед Долговой утвержденный на бюро план. - Присядь! - властно хмурясь, приказала Долгова. - Как работается?
       - Нормально.
       - А должно быть не "нормально", а в удовольствие! - Нотут же Долгова смягчилась: - Хотя в целом райком партии тобой доволен. Мне на днях отец твой звонил. Просил поддержать твою кандидатуру в качестве делегата от района на съезд ВЛКСМ. Пообещала. Правда, имеются и сомневающиеся - в райком поступают отдельные сигналы. - Таисия Павловна приподняла всезнающую бровь.- Что это за мутная история с деньгами? - Поклеп и происки завистников! - с ходу отмел Вадим. Долгова прищурилась: - Очень надеюсь. Если так, думаю, сумею тебя отстоять.
       - Спасибо.
       - Спасибой не прокормишься. Делом доказывай, - Таисия Павловна подтянула к себе план семинара, вписала от руки несколько строк. - Москва планирует организовать всесоюзную выставку молодых художников "Молодость страны", посвященную ХХ съезду ВЛКСМ. Нам поручено отобрать лучшие областные произведения. С Союзом художников я договорилась - конкурс будет проведен прямо на турбазе, во время семинара. Вот для тебя дополнительный шанс: организуешь всё на высоком уровне - заткнешь рот недругам, и, считай, место на съезде твое. Так что - расстарайся. Да, на встречу почетных гостей посади двух инструкторов: Маргелова, нахальный такой, и непременно еврейчика своего.
       - Эрлихмана?
       - Вот-вот. Тут у тебя очень выигрышный момент.
       Вадим самодовольно прищурился. Вообще-то он был убежден, что всякий нормальный человек в душе чуть-чуть антисемит. И интеллигентный человек отличается от других прежде всего умением это чувство скрывать. Сам Непомнящий научился скрывать преискуснейше. Проявления антисемитизма в райкоме он искоренил даже в мелочах. Более того, инструктор орготдела Григорий Эрлихман выступал своего рода полигоном, на котором шлифовался интернационализм райкомовских работников. В комсомоле, например, исстари утвердилось панибратски уважительное обращение друг к другу по отчеству - "Дмитрич", "Анатольич". Это было и удобно, и прозорливо. Если какой-нибудь Анатольич приподнимался над другими по служебной лестнице, наутро он совершенно естественно превращался в Сергея Анатольевича. Так вот, к Григорию Эрлихману, единственному, даже в официальной обстановке, обращались по имени. Душевно тонкие сослуживцы старательно избегали отчества - "Лейбович", - дабы тем самым не обидеть товарища.
       Единственным, кто позволял себе недружелюбные выпады против Эрлихмана, был... его лучший дружок Валентин Маргелов. Выросший в потомственной пролетарской среде,Маргелов был стихийным, неприкрытым антисемитом. Правда, всякий раз, произнося очередной спитч против зажравшихся сионистов в присутствии Эрлихмана, он оговаривался: "К присутствующим это, разумееется, не относится". Гордый проявленной деликатностью, оглядывался орлом, - заметили ли. Если нет, искал случай повторить. Эрлихман на выпады приятеля реагировал достаточно благодушно. Вздыхал, но отмалчивался. Лишь укоризненно покачивал курчавой шевелюрой, когда Загоруйко, увлекшись, переходил на личности.
       Вадим не сомневался, что втайне Эрлихман ненавидит заклятого своего друга, и, случись возможность безнаказанно всадить нож в бок, не откажет себе в этом удовольствии.
       Впрочем, в руководителе главное - умение отделять существенное от частного. Существенным же было то, что оба - и выходец из семьи еврейского портного, и сын машиниста козлового крана - не имели других покровителей, кроме Вадима, а потому на их личную преданность Непомнящий вполне мог рассчитывать. К тому же удачно дополняют друг друга: Маргелов был инициативен, но бестолков. Эрлихман - толков, но безынициативен. Вместе они составляли идеальную связку.
       - Демонстрацию дружбы народов обеспечу, - с тонкой улыбкой пообещал Вадим Долговой. - Кстати, не забудь, - остановила его в дверях Таисия Павловна. - На семинаре должны в обязательном порядке присутствовать все члены райкома комсомола.
       - Раз надо, будут, - уныло понурился Вадим.
       Понурился вот из-за чего: когда Непомнящий принял Пригородный райком комсомола, его ожидал неприятный сюрприз - членом бюро оказался не кто иной, как окаянный Листопад.
       После защиты диссертации Иван вернулся в Перцовский сельхозвуз. Верный слову, данному дядьке, он развернул такую бурную общественную деятельность, что вскорости - при содействии ректора - как молодой перспективный доцент оказался во главе институтского комитета комсомола, а как секретарь был избран в состав бюро райкома ВЛКСМ. Первым желанием Вадима было вывести Листопада из состава бюро. Заодно и отомстить человеку, походя уведшего из-под него любимую девушку. Но это оказалось непросто, - избирался тот от крупнейшей первичной организации района. Можно было бы провести комплексную проверку и наверняка накопать компрометирующий материал, - Листопад не изменился, жил громко, чередуя публикации в научных журналах с развеселыми загулами, о которых злословил весь Перцов. Но и такой ход выглядел рисковым. Вадим не сомневался, что Антон Негрустуев поделился с дружком информацией насчет кражи стройотрядовских денег. И, если обозленный Листопад вдруг прознает, что за всей этой историей стоит Непомнящий, - это все равно, что в тлеющий костерок плескануть канистру бензина. Скандал полыхнет по всей области и неминуемо спалит самого Вадима. То есть силовой метод не подходил. Но и оставлять все как есть было нельзя. На первом же бюро насмешливый доцент, на кончике языка которого всегда сидел черт, едва не порушил вчистую авторитет нового секретаря, принявшись вспоминать о его шкодах в колхозе имени товарища Лопе де Вега. Тогда, по инициативе Непомнящего, высокие стороны встретились на нейтральной территории - в ресторане "Селигер" - и вступили в переговоры о принципах дальнейшего сосуществования. Вадим Непомнящий предложил, забыв старое, заключить договор о дружбе и взаимопомощи: мол, помогаем друг дружке двигаться вверх каждый по своей линии. Листопад осторожно склонялся к вооруженному нейтралитету - приглядимся. В конце концов, после двух "Столичных" сошлись на пакте о ненападении. То есть Листопад не посягает на авторитет Непомнящего, а Непомнящий в свою очередь закрывает глаза на то, что секретарь крупнейшей комсомольской организации игнорирует заседания райкома.
       Но договоренности договоренностями, а что может выкинуть непредсказуемый доцент на семинаре в присутствии высокого начальства, оставалось только догадываться. Вадим зябко поежился.
      
       * Едва он вернулся в свой кабинет, как дверь за его спиной скрипнула, и в нее протиснулось потное стесняющееся лицо, при виде которого Вадим Непомнящий брезгливо поморщился. После жалобы Негрустуева старший преподаватель университета Сергеечев принялся ходить в райком как на работу - в поисках спасения от нежданной беды. Приходил, усаживался. Тяжко вздыхая, произносил неизменное: "Вот ведь какие люди бывают завистливые..." - и выжидательно замолкал. Сокрушенный, намекающий вид подельничка вызывал в Вадиме сильнейший зуд. В последний раз, уже не церемонясь, он попросту выставил Сергеечева из райкома, предложив являться только при наличии новостей. Но, видно, недостаточно убедительно предложил, раз приперся заново. Непомнящий собрался без церемоний высказать незадачливому, подставившему его воришке все, что о нем думал. Но не высказал: уж очень непривычно поблескивали глазки у старшего преподавателя.
       - Есть новости?
       - Так это...чего узнал-то... - кончик носа Сергеечева стремительно наполнился влагой. - Негрустуев-то наш, оказывается, на комиссию идет.
       - Что за комиссия? - буркнул Вадим.
       - На отчисление. Экзамен по земельному праву. У самого профессора Суханова.
       - И что - выгонят?!
       - Так наверняка. Если бы просто не сдал, а то ведь он профессору такого нахамил, что тот уж наверняка не простит. Да и я от себя с Григорием Александровичем переговорю. Усилю.
       Вадим широко, от души улыбнулся. Выгнанный за неуспеваемость жалобщик - совсем другой поворот сюжета. Мстительный клеветник совсем не то, что бескорыстный правдолюбец. Это и впрямь решенный вопрос. Теперь Непомнящий посмотрел на визитера с некоторой даже приятцей.
      
      
       Свободу Анджеле Дэвис!
      
       Комсомольский семинар был организован на территории туристической базы "Орлик".
       Руководство турбазы освободило под молодежный актив два одноэтажных барака с комнатами на пять-шесть человек, - дабы были под постоянным приглядом. Для высоких гостей, само собой, подготовили отдельные домики. Иван Листопад прибыл на турбазу на такси к пятнадцати часам - в компании Вики и Нинки Митягиной, которую он прихватил прямо из ресторана "Селигер". Неделю назад Торопин, надев самый неотразимый свой, кремовый костюм и "зарядив" десяток карточных колод, укатил на осенние заработки в Сочи. И Нинка скучала в одиночестве. В корпус ввалились весело. Но при виде обшарпанного барачного коридора с болтающимися под потолком закопчеными двадцативаттовыми лампочками женщины поскучнели. Возле входа за столиком, обложенный списками, корпел инструктор райкома Маргелов. - Тэк, Листопад, Перцовская первичная организация, - важно протянул он. - Для вас выделена койка в номере пятнадцатом вместе с товарищами из весьегонского ОПХ "Путь к коммунизму". А посторонних попрошу удалиться.
       Пасмурный Листопадов взгляд Маргелова обеспокоил, и он поспешил подстраховаться. - Размещение утверждено лично первым секретарем.
       - Вижу. А где сам этот засранец?
       - Так он позже... В смысле вы это о ком?
       Запоздалый вопрос прозвучал в пустоту, - хлопнув дверью, Иван отправился в дирекцию турбазы.
       В кабинете директора шло производственное совещание, когда туда зашел представительный высоченный мужчина в добротном костюме, выглядывающем из-под распахнутого плаща.
       Вошедший оглядел сидящих, и те под начальственным его взглядом начали привставать. - Сидите, сидите. Сегодня я просто гость, - он сделал осаживающей жест, подошел к поднявшемуся навстречу директору, радушно пожал протянутую навстречу руку.
       - Я буквально на минуту. Как там наши гаврики, не очень шумят?
       - Пока никаких претензий, - директор прокашлялся и на всякий случай чуть ссутулился.
       - Надеюсь, и не будет. Мне, пожалуйста, что-нибудь относительно скромненькое, но, само собой, отдельно. Не выношу шума. И - желательно пока не оповещать. Хочу приглядеться.
       - Да, конечно, - директор понимающе закивал и пальцем выдернул из-за стола завхоза. - Если что-то не понравится, заменим.
       - Даже не беспокойтесь. На работе я не прихотлив, - гигант изобразил общий доброжелательный жест и в сопровождении суетящегося завхоза вышел.
       Директор турбазы облегченно вернулся в свое кресло. Его предупредили о предстоящем визите высокого областного начальства. Но спросить, кто именно прибыл инкогнито, он не решился.
       "Скромненько" оказалась двухкомнатная мансарда в деревянном двухэтажном здании в отдаленном углу турбазы. В мансарду вела наружная витая металлическая лестница, упиравшаяся в ажурный балкончик.
       - А ничо, - Иван попрыгал на лестнице, отчего она загудела, - под газом скатываться вниз даже удобно.
       Он подмигнул Нинке, обхватил Вику за плечи:
       - Ну шо, подруга дней моих суровых? Давно мы что-то гульки не закатывали! Может, отхохмим чего-нибудь эдакого? Покажем паскуде Вадичке, как надо мероприятия организовывать. Митинг, к примеру, созовем.
      
       * К тому времени, когда первый секретарь Пригородного райкома комсомола Непомнящий прибыл в "Орлик", над притихшей вечерней турбазой громыхала развеселая похабная песнь: "Ему девки говорили". В хоре разудалых голосов Вадим с беспокойством распознал рев Листопада.
       - Он самый, - услужливо подтвердил Маргелов. - С час как горланит. То есть самовольно занял. Я пытался... Девок с собой привез. Многие товарищи из отдаленных районов недоумевают.
       - А почему не обеспечили? Где члены бюро?
       - Так они как раз пошли разбираться, - Маргелов глянул на часы. Смутился. - Часа два уж. Главное, ведь всё на глазах. Престиж как бы. Да и областное начальство вот-вот подъедет...Ой, не у них ли?!
       Вадим встревоженно обернулся, - над отдаленной частью турбазы поднимался клуб дыма.
      
       * ... - Никак горит?
       Отдыхающие, вяловато вытягивающиеся после ужина из столовой, со сладкой тревогой всматривались в густой дым над двухэтажным деревянным корпусом на отшибе.
       - Пожар как будто в мансарде, - с тихой надеждой произнес кто-то. - Перепились-таки баламуты. Поглядеть разве.
       Первые, жидкие группки людей, укутанных в дождевики и набухшие от сырости рваные штормовки, натянутые поверх толстенных свитеров, потянулись на дым.
       Когда Вадим подбежал к мансарде, под балконом уже столпилось в беспокойстве человек тридцать. И еще продолжали подтягиваться. На задымленном крыльце показался Иван Листопад. - Граждане! - громыхнул он. - Прошу сохранять спокойствие. Усилиями героического комсомола пожар, грозивший уничтожить родную турбазу, предотвращен!
       К изумлению волнующихся под балконом людей, человек, крупная фигура которого едва угадывалась из-за клубов дыма, нагнулся, поднял на вытянутых руках широкий металлический круг, так что огонь оказался у него над головой, и эффектно стряхнул тлеющее месиво вниз - на залитый лужами асфальт.
       - От звонари! - разочаровались внизу, поняв, что трупов в огне на этот раз не дождаться. - Пошли отсюда. Но человек на балконе, не давая разойтись, выбросил вверх раскрытую ладонь.
       - Товарищи! Дорогие мои товарищи, - зычным и в то же время подрагивающим от чувства голосом выкрикнул он. - Я обращаюсь к вам, моим товарищам по стране Советов. Сейчас, в позднюю распутицу, миллионы советских граждан, прервав ударный труд на стройках пятилетки, разъехались на заслуженный отдых по бескрайним просторам нашей великой Родины. Горячими источниками Минеральных вод залечивают гастриты и язвы труженики прилавка, в ведомственных пансионатах переводят дух руководители крупных индустриальных гигантов и их секретарши, в элитных санаториях Ялты и Большого Сочи... В общем там тоже есть кому отдыхать! А вы вот здесь.
       В толпе обреченно вздохнули. Соблазненные дармовыми путевками, они угрюмо отбывали отведенный им двадцатидневный срок, неприкаянно бродя по разбитым аллеям, меж гниющих листьев. По вечерам в промозглом летнем клубе внимали со слабыми улыбками осипшему, тихо ненавидящему всех сторублевому массовику-затейнику или дремали в холлах у сломанных телевизоров. А возбуждались лишь три раза в день: при обсуждении незатейливого меню. И с нетерпением ожидали часа возвращения в родные места, откуда их в директивном порядке "соскребли" по трем нищим нечерноземным областям.
       - И нам здесь хорошо! - объявил оратор. Чем всех удивил. - Но можем ли мы, советские люди, вкушать прелести социализма и с аппетитом поглощать капустные котлеты, в то время как на Западе грубо попираются права человека? Или, потушив наш маленький, локальный пожарчик, - он ткнул в дотлевающие ошметки, - будем считать, что погасили бушующее пламя, разжигаемое империалистическими агрессорами?
       Вадим, высунувшись из-за спин собравшихся, ойкнул, - позади Листопада угадывались глумливые лица членов бюро райкома. Он принялся опасливо оглядывать толпу. - Доживают в индейских резервациях последние из могикан, гибнут преследуемые куклуксклановцами негры! - гремел меж тем воодушевившийся вития. - Пентагон плотоядно поигрывает волосатыми лапами по ядерным клавишам! В застенках США томится Анджела Дэвис, женщина черной кожи, поднявшая свой голос против расизма. В тюрьму брошен пламенный борец против апартеида Нельсон Манделла. Тоже немалой души человек! Так можем ли мы с вами оставаться безучастными к бедам других, не столь счастливых народов?
       Иван сделал паузу. Внизу озадаченно молчали. Видимо, пытались представить себе людей, менее счастливых.
       - Нет, не можем! - разрешил все сомнения Листопад. - Всяческие закордонные голоса уверяют нас, что у них, мол, лучше жизнь. Зато у нас лучше строй! - Иван победно припечатал перила. - И никогда не сменим мы наш передовой строй на ихнюю дешевую колбасу. Империализм не пройдет, товарищи! Свободу Анджеле Дэвис! Свободу калифорнийской патриотке! Свободу Нельсону Манделле! Сво-бо-ду! Сво-бо!.. Ну, товарищи, подхватили. Или - вы не советские люди? А?! Вместе! Сво-бо-ду! Сво!.. - он энергично задирижировал руками.
       Собравшиеся были советскими людьми и потому сначала робко, по одному, озираясь неуверенно друг на друга, а потом и дружнее, принялись выкрикивать вслед за оратором: "Сво-бо-ду!".
       Вадим меж тем разглядел среди собравшихся, чуть в сторонке, двух человек, при виде которых ему сделалось дурно.
       - Попрут. Непременно попрут. И - папаша не выручит, - пробормотал он. Не раздумывая более, он пулей взлетел на балкон и попытался затолкать вошедшего в раж Листопада внутрь комнаты.
       - А шо там попусту сотрясать воздух?! - Листопад отодвинул Вадима, взмахом руки установил тишину. В нем бушевало вдохновение на грани восторга, - он управлял толпой. - Предлагаю сию же минуту составить петицию протеста против заточения Анджелы Дэвис и Нельсона Манделлы и от имени отдыхающих турбазы "Орлик" направить ее в американское посольство. Нас поддержат все люди доброй воли! Теперь вместе с Непомнящим Листопада оттягивало еще несколько человек.
       - Прервись же! - задыхаясь, умолял Вадим. - Важное скажу! Срочно!
       Иван вновь поднял руку:
       - Мы сейчас в президиуме подработаем проект текста, и я вам его оглашу. И шоб не расходиться без меня! - рявкнул он, заметив, что крайние принялись пятиться за сосны. - Глядите, всех перепишу! При этом заветном для советского человека слове центробежные тенденции пресеклись на корню.
       Листопад неохотно отступил в мансарду, победно оглядел шевелящего влажными губами Вадима, членов бюро, перетрусивших при виде первого секретаря. - Мы на ящик водки побились, что я митинг организую, - гордо сообщил Листопад. - А шо, комсомолия, может, и впрямь запустим почин? Грохнем по Вашингтону петицией? Пускай почешутся. А то живут там, падлы, на всем готовеньком. Давай, Вадичка, на что-нибудь помажемся, шо соберу не меньше пятидесяти подписей.
       - Зачем так много? - к тяжело дышащему Вадиму вернулся голос. - Ты вон того дядю уговори.
       В стороне у сосны задумчиво стоял рослый мужчина в обтянутом на плечах плаще и полощущемся на ветру галстуке.
       - Не узнаешь? Это Балахнин. На минуточку - Первый секретарь обкома комсомола.
       - Серьезно? - Листопад озадаченно хмыкнул.
       - И вон на ту тетю еще глянь, - Вадим показал на подошедшую к Балахнину ладную сорокалетнюю женщину. Ухватив его за лацкан пиджака, она что-то гневно, не сдерживаясь, "рубила", то и дело тыча пальцем в сторону балкона. - Позвольте вам представить: Долгова Таисия Павловна, секретарь райкома КПСС по идеологии. Подъехали на семинар. Как раз вовремя, чтоб оценить ваш успех, Иван Андреевич. Так что - извольте пожинать плоды. Знаете, что бывает за несанкционированный митинг? Вы, кажется, профессором собирались стать? Можете считать, что отныне это будет вашей кличкой на зоне. И остальным хохмачам мало не покажется. Он с ненавистью оглядел перепуганных членов бюро, не помышлявших зайти в шутке так далеко. Натолкнувшись взглядом на Вику, судорожно сглотнул, - кажется, она стала еще красивей.
       - Ладно бы сам по себе. Гори ты огнем, Листопад. Даже не пожалел бы, - не скрываясь, признался Вадичка. - Но ты ж весь райком втянул. И что теперь прикажешь делать?
       - Не паниковать, - Листопад нахмурился. Он ощутил в себе страх. А себя, трусящего, он не любил. - Главное правило боя: когда не успеваешь втихаря смыться, надо прорываться сквозь строй. А ну, прочь с дороги, книжники и фарисеи! Меня ждут влюбленные массы!
       Он решительно шагнул на балкон, под которым гудели, не решаясь разойтись, полные тревожного томления люди.
       - Товарищи! - голос, которому они начали привыкать повиноваться, разом установил выжидательную тишину. - Предлагаю митинг, посвященный подписанию петиции в поддержку Анджелы Дэвис и Нельсона Манделлы, считать открытым!
       Вадим тихо заскулил, буравя висок указательным пальцем.
       - Слово для выступления предоставляется секретарю обкома комсомола товарищу Балахнину. Попросим! - прогремел Иван и первым зааплодировал, понуждая хлопать и остальных.
       Человек у сосны вздрогнул, внимательно присмотрелся к оратору, который продолжал упоенно колотить в ладоши, движениями подбородка подбадривая остальных. Наконец усмехнулся и грузно, по загудевшей под тяжелым его телом лестнице взошел на балкончик. Аплодисменты резко усилились и даже сделались вдохновенными. Присутствие ответственного лица принесло всем заметное облегчение, поскольку разом переводило происходящее из разряда несанкционированных сумасбродств с неясными последствиями в ранг официального мероприятия.
       - Товарищи! - игнорируя лучезарного Листопада, произнес Балахнин. - Мне приятно отметить высокую политическую активность нашего комсомола. Но поскольку Нельсон Манделла - жертва апартеида в ЮАР, а Анджела Дэвис уже несколько лет как на свободе, петицию в адрес американского посольства полагаю несвоевременной. А кому не нравятся капустные котлеты, может завтра подойти ко мне как к депутату облсовета. Всё! Разойтись по корпусам и отдыхать в соответствии с графиком! - резко, без перехода, оборвал он речь и, отвернувшись от окончательно растерявшихся людей, вошел в помещение.
       Оглядел недопитое спиртное и недоеденные закуски на столе, приподнял бровь, оборвав чей-то нервный смешок, неприязненно задержался взглядом на Непомнящем, на физиономии которого застыл заискивающе-намекающий замес.
       - Шалим, Вадим Кириллович? Припомнили прежние "отвязные" годы? Комсомольский актив области брошен на произвол, а руководство райкома затеяло какую-то странную, двусмысленную выходку.
       - Я как раз, Юрий Павлович, здесь и появился в связи с жалобами на нарушения общественного порядка, - с ходу выпалил пунцовый Вадим. - С той же целью прибыли и члены бюро. Что касается митинга, то райком это мероприятие не санкционировал. Всё это - индивидуальная провокация. И я вас уверяю, что мы дадим надлежащую оценку вот этому товарищу...
       - Почин! - благодушно пробасил вошедший за Балахниным Листопад. - Хотел, так сказать, проявить инициативу. Поддержать линию. Но не хватило политического кругозора. Подвела гнилая западная юстиция. Больно шустро выпустили они эту свою Анджелу. У нас бы так легко не отделалась.
       На секретаря обкома комсомола смотрел косящий, весело-шальной, очень знакомый глаз.
       - Вообще-то есть святыни, к которым надо относиться особенно бережно, - раздумчиво произнес Балахнин. Носком ботинка он придержал выкатившуюся из-под кровати пустую водочную бутылку. - А коллективная пьянка - тоже почин этого гражданина?
       - Так сегодня мой день рождения, - из смежной комнаты появилась Нинка Митягина. В колготках в рубчик и в сапогах на "манке". Бесстыжая и в своем бесстыдстве - соблазнительная. Она подплыла к Балахнину, помимо воли смешавшемуся. - Слушайте, чего они все Вас боятся? Вроде импозантный мужчина. Не хотите составить компанию новорожденной?
       Будто случайно Нинка коснулась ладонью секретарского бедра. Установилось выжидательное молчание. Согласие стало бы индульгенцией для всех.
       Балахнин заколебался.
       - В самом деле, Юрий Павлович! - взял быка за рога Листопад. - Отметим культурно? Опять же нечаянная радость - Анджела Дэвис на свободе. Нам, интернационалистам, грех за такое не ломануть, пока при памяти.
       - Гитара-то хоть найдется? - Балахнин качнул головой, то ли удивляясь своей покладистости, то ли давая возможность женщинам оценить его густую шевелюру.
       - Да боже ж мой! - облегченно захлопотал Вадим. - Что гитара? Орган добуду!
      
       * ... На улицу раскрасневшийся секретарь обкома комсомола и вызвавшийся проводить его Листопад спустились вдвоем. Смеркалось. Над пасмурной турбазой нависла тишина, и лишь с мансарды доносились последние, усталые возгласы.
       - Ты что, и впрямь меня не узнаёшь? - полюбопытствовал Балахнин.
       Иван озадаченно промолчал.
       - А ты напрягись. Мужика в тянучках, с которым под утро на скамейке распивал, а потом от милиции отбил, - неужто забыл? - От оно! - Иван обрадованно хлопнул себя по ляжке. - То-то гляжу, шо-то вроде...
       Балахнин с любопытством скосился.
       - Наслышан я о тебе, - сообщил он. - Только не знал, что тот самый. Стало быть, доцентствуешь?
       - Пока всего лишь и.о.
       - И не поднимешься выше, если с кем и где ни попадя ханку хлестать будешь! Пойдешь ко мне в аппарат работать?
       Листопад присвистнул:
       - Слушай, а если б мы еще "сухаря" добавили, куда б ты меня пригласил?
       - Брось! - властно, неожиданно трезво рубанул Балахнин. - Я по пьяни ничего не решаю. У меня так: отдых - одно. Дело - другое. Не пересекаются. А вот у тебя, вижу, это намешано.
       - Не скрою, уважаю добрую гульку, - с пьяной откровенностью пробасил Листопад, сбивая Балахнина с привычного начальственно- снисходительного тона. Иван не то чтобы специально рассчитывал свое поведение. Скорее, был он человеком стихии. Но - с абсолютным социальным слухом. И как человек с абсолютным слухом умел точно определить, с кем и в каком тоне следует говорить. И хоть действовал интуитивно, практически не ошибался.
       - Все мы гомо сапиенс и любим посвинячить, - принял интимную интонацию Балахнин. - Не с таким размахом, как ты, - он озадаченно покачал головой. - Но если втихую, в достойной компании, то почему бы нет? - На Нинку глаз положил? - напрямую спросил Листопад.
       - Шуму вы много подняли, - уклонился от прямого ответа Балахнин. - Этого не бойся. Никто не узнает: ты, я и она. Нинка, хоть официантка, но деваха серьезная. На кого попало не кидается. А на тебя, вижу, запала. Сама-то первая сказать стесняется. И тебе по должности неловко. Но могу намекнуть, что ждешь. Что скажешь?
       - Придет - не обижусь, - осторожно произнес Балахнин. - Но если после разговоры пойдут, источник выяснять не стану, - твой прокол будет. Первый и последний. А что касается приглашения в обком, так тоже не с бухты-барахты. Я тебя сегодня на этой трибуне вычислил. Это ж надо наших олухов так загипнотизировать, - Балахнин завистливо выпятил губу.- Видят ведь, что куражится, а - ни с места. Так вот я не шучу. Да?
       - Я тоже. Нет.
       - Подумай как следует: дважды не предлагаю.
       - Нет! - Листопад давно осознал значимость начавшегося разговора, и теперь быстро, на ходу, подбирал и интонацию, и нужные слова: такие, чтоб не дать потерять интереса к себе. - Холуев у тебя и без меня полный обком. На хрена тебе еще один?
       - Лих судить, - Балахнин предостерегающе построжел. - Холуи, конечно, само собой. Где и куда без них? Но не только. Люди мне и впрямь нужны. Сейчас молодежь такая, что на "даешь" не возьмешь. Неверующая. А повести надо. Иначе кто другой подхватит. Или не видишь, что происходит на самом верху? После смерти Брежнева сплошная кутерьма. Горбачев протрубил перестройку. А чего с ней делать, похоже, сам не знает. Страна накануне потрясений. И куда ее понесет, решать будут кадры. Чтоб живые, незаштампованые. Как ты. Ты - человек надежный?
       Иван успокоительно засмеялся: - Я, Юрпалыч, в самом важном для тебя надежный - за своих всегда готов стоять. Но мой дядька-академик меня вразумил: каждый должен на своем месте проявляться. Ну, зачем я тебе в обкоме? Еще один подчиненный. Выгодней копить своих людей в разных областях. В тех же министерствах, институтах, не знаю там, колхозах, заводах всяких. Ведь чем шире площадь охвата, тем устойчивей. Шо разглядываешь?
       - Присматриваюсь.
       - Важно одной кодлой идти. Фронтом. Главное, чтоб мы друг на друга могли положиться. Сегодня, скажем, ты меня в науке поднимаешь. А завтра - переменись чего, - я тебя подопру. У меня ведь тоже планов громадьё. Так шо, руку на подвиг?
       Иван перевернул руку ладонью вверх. Разговаривать подобным тоном - на равных - с человеком, который может походя поломать тебе жизнь, - это, конечно, сверхдерзость, поэтому внутри у Ивана все подрагивало от напряжения. Но на лице блуждала бесшабашная улыбочка.
       Балахнин, выдерживая паузу, смотрел на подрагивающую в сумерках ладонь. Затем резким мужским движением пришлепнул ее сверху - как бы ставя печать на договор.
       - Что ж, давай попробуем. И в чем я тебя сегодня поднять должен? - Выдвинуть от района кандидатом на съезд комсомола! - сглотнув слюну, выпалил Иван. Об этом он давно думал. Делегат съезда - это на всю жизнь, как орден. Такого и анонимки не достанут, и докторскую можно будет на годик вперед продвинуть. - М-да, помалу не кусаешь, - озадаченно процедил Балахнин. - Та надоело, понимаешь, по мелочевке висты накапливать. Расти, так крупно. - Понимаю. Большому человеку - большие горизонты. Только не выйдет. Во-первых, кандидатура на съезд от района уже согласована - Непомнящий. Иван скривился.
       - Впрочем, этого бы как раз подвинуть можно. И без того чересчур расшагался за отцовской спиной. Другое худо. Твоя кандидатура не пройдет.
       Он прихватил помрачневшего Листопада под локоть.
       - В-он, светелку видишь? - они как раз проходили мимо кирпичного корпуса. Балахнин неприязненно кивнул на горящее окно на втором этаже. - Девицу там поселили, перезрелку Несмеяну.
       - Долгова? - догадался Листопад.
       - Именно. Секретарь райкома партии по идеологии. Вот - звание из званий! Без ее санкции из района ни одна кандидатура на областную конференцию не уйдет. А тебя она после сегодняшнего, уверяю, крепко запомнила. Так что не до съезда тебе, Иван. На первом этапе самая великая моя помощь будет добиться, чтоб она тебя вовсе поедом не сожрала.
       - А ты с ней не можешь как-то?..
       - Нет. Чумовая баба. Принципиальная, как стоп-кран. Знаешь, из самой что ни на есть паскудной породы. Ведь видно же, что кол внутрь до чесотки хочет. Оттого и бесится! Но в этом же своем воздержании находит какой-то особый кайф, от которого всем вокруг хреново! Там на самом деле - психоаналитик нужен!
       Они подошли к подъезду.
       - Ладно, Иван. Не всё сразу. Вживайся пока. А там, - буду о тебе помнить. Я ведь твой должник... Так как насчет?.. - Балахнин кивнул в сторону скрывшейся за деревьями мансарды. Листопад задумчиво глядел на окно заветной светелки. Спохватился. - Да придет, придет к тебе Нинка. Для другана уломаю.
       Прощаясь, Иван еще раз глянул на светелку - прикидывая.
       * Таисия Павловна Долгова в наброшенном сатиновом халатике сидела перед треснутым трюмо и с непроходящим раздражением вслушивалась в приглушенные выкрики из коридора, - там, уединившись от запертого в бараки актива, отдыхал Пригородный райком комсомола. Раздражение Таисии Павловны было крепко замешано на зависти. Ей хотелось туда, к этим бесшабашенным, захлебывающимся собственной молодостью отморозкам, одним из которых она сама была каких-то... ничего себе, каких-то, - пятнадцать лет назад. Увы, им она не нужна. Более того, всюду, где появлялась секретарь райкома партии по идеологии, тотчас пугливо затухало оживление. Она, будто брандспойт, заливала всякий огонь, безразлично к тому, опасное ли это, грозящее пожаром пламя, либо уютный, согревающий костерок. Она знала о своей, сложившейся в последние годы репутации сухаря в синем чулке. Синий чулок - это на ее-то длиннющие ноги, от которых прежде "тащилась" половина студенческого общежития. Мужская половина. А другая - женская - яростно завидовала ее умению легко, без видимых усилий вертеть самыми яркими мужиками и так же легко бросать их - по случайному капризу. Куда все делось?! Когда, в какой момент превратилась она в одинокую деловую женщину - самый отвратительный, ненавистный прежде ей самой тип женщин?
       Предположим, умер муж. Но это произошло еще восемь лет назад. Да и при его жизни она не отказывала себе в удовольствиях. Последний роман у нее случился с председателем обкома профсоюзов Бреховым. Он и предложил ей сменить кресло директора школы на место в райкоме. С этого момента и начались проблемы.
       Хотя опять же, казалось бы, с чего? Партийные работники легко умели отделять общественное от личного. И то, что предавалось анафеме с 9 до 18, по умолчанию совершалось с 18 до 9. Но вот она сама разделить себя не смогла.
       Таисия отбросила пинцет, которым аккуратненько пропалывала брови, выщипывая седые волоски, подбежала к двери, убеждаясь лишний раз, что она заперта. Затем вернулась к зеркалу, распахнула халат и повернулась в полоборота. Да нет же, - ноги все те же: долгие, сильные, нетронутые целлюлитом. И груди нерожавшей женщины распустившимся бутоном расперли итальянский бюстгальтер - что купила год назад, когда возила группу во Францию. Хорош бюстгальтер. А уж трусики - кто в Союзе видел такие трусики?
       "Никто и не увидит", - Таисия остервенело запахнула халат. - Да для кого же все это? Если ни бюстгальтера, ни трусиков, ни сочащегося под ними тела вот уж лет пять не видел ни один мужчина.
       Мужики идиоты. Идиоты и трусы. Не способные отличить маску от реальности. Пугающиеся одного насмешливого взгляда, язвительного слова. Хотя, конечно, не в них дело. Даже на отдыхе, где никто ее не знал, куда ехала с надеждой на встречу с мужчиной, который снимет с нее груз накопившихся комплексов, происходило все то же. Первые дни ловила на себе заинтересованные взгляды. Наконец кто-то решался подойти, и - через минуту отлетал ошпаренный. Отлетишь тут. Что она сказала последнему? Что-то вроде: "Жена осталась дома, муж молодым оленем скачет, ищет случку. Откуда, интересуюсь, сами"? Ответа не получила, и больше до конца смены "к подвинутой бабе" с непристойными предложениями никто не подкатывал. Информация в Домах отдыха распространяется со скоростью звука в безвоздушном пространстве, - именно в этом пространстве она всякий раз и оказывалась.
       Характерец, сделавшийся проклятием. Таисия склонилась к зеркалу, вгляделась в меленькие, подступающие к поверхности лица прожилки. Скоро проступят и рябью покроют гладкую кожу. "Господи, Тоська. Это твоя жизнь? И этого ты хотела?".
       В дверь тихонько постучали.
       - Кто? - жестко спросила Таисия Павловна и одновременно увидела в зеркале свое лицо - враз сведенное в жесткую желчную маску, с сузившимися глазами.
       - Кто? - мягче повторила она, запахивая халат и поднимаясь открыть.
       - Таисия Павловна, на минуточку, - послышался мужской голос.
       Она отперла дверь. "О, господи, только не это!". На пороге стоял здоровенный молодой мужчина с пакетом в руке. Тот самый горлопан, что за несколько часов перед тем устроил возмутительный политический фарс.
       Она поймала себя на очередном штампе - "возмутительный фарс". Поморщилась.
       Незванный гость принял это на свой счет.
       - Да, заслужил, - покаянно признал он. - Пошутил несколько неумеренно.
       - Несколько "что"? -Долгова скривилась. - Вы вообще как додумались до этой выходки? Или у Вас какие-то несогласия с Советской властью?
       - Ни в коем случае. Я - всегда "за". Зимний, правда, по возрасту не брал. Но если скажут взять обратно, - возьму. Не зная, как воспринять эту реплику, Долгова внимательно присмотрелась, и теперь разглядела легкое косоглазие. Но смотрелось оно не физическим недостатком, а - выпирающей наружу наглостью. - Скучно людям посреди гнилой осени, Таисия Павловна. А люди не чужие, наши. Захотелось чуть встряхнуть.
       - Вам это удалось. Можете возвращаться к себе с чувством, так сказать, глубокого внутреннего удовлетворения, - полагая разговор законченным, Долгова отступила назад.
       - Спасибо, что впустили, - к ее удивлению, визитер, видимо, неверно истолковав жест, втиснулся следом и прикрыл дверь. - Я бы хотел все-таки объяснить, чтоб без недоразумений. Я сам член партии...
       - Вот как! В таком случае вашей парторганизации будет что обсудить. Не уверена, что для КПСС такие как вы действительно удачное приобретение. Где вы состоите на учете?
       - Перцовский сельхоз. Доцент.
       - М-да, мне говорили, что там слаба кадровая работа. Не думала, правда, что настолько. А сейчас, полагаю, Вам лучше уйти. Турбаза в ночное время - не место для идеологических диспутов.
       Листопад поджал губы. Он увидел - пути назад нет: либо прямо сейчас тем или иным способом, но сумеет он перевернуть что-то в подвинутой этой бабенке и склонить ее на свою сторону, либо завтра она походя поломает ему карьеру. - Вообще-то я не с диспутом пришел и не к идеологу. Просто счел необходимым объясниться с интересной и, по виду, умной женщиной, которая по ошибке могла принять несколько фривольную шутку за идеологический выпад, - в меру развязно отреагировал Иван. - Я все-таки секретарь комитета комсомола.
       - Полагаю, и в комитете вы больше не задержитесь.
       - Стоит ли так заострять, Таисия Павловна? - непрошенный гость прищурился с некоторым разочарованием. - Может, прежде чем обрушиться, надо приглядеться? Не такой уж я безнадежный. Предлагаю для начала примирительно-ознакомительную. Тем более скучно наверняка одной посреди всеобщего гулевания. К изумлению Долговой, наглец выудил из пакета бутылку "Лидии".
       - Да Вы! - Таисия Павловна задохнулась. - Хоть чуть-чуть соображаете, кому предлагаете? Ступайте. Если понадобитесь, я Вас вызову и в официальной обстановке...
       - Да брось ты! - услышала Таисия Павловна, не решаясь поверить собственному слуху.
       - Что-с?!
       - Да то-с! Именно здесь и место соответствующее, и обстакановка. Чего Вы меня тут, как школяра, идейными пассажами кормите? Ну, отхохмили чуток для настроения. Ничего страшного. Только не говорите, что Вам на самом деле не по фигу до всех этих Манделлов - охренелов?
       - Вон отсюда! Вы хоть соображаете, что ваше поведение - это вызов общественной нравственности?
       - Нет, не моё! - взревел Иван. - Нравственность - как погляжу, Ваша проблема. Ишь, - нравственность! Да это вообще, как говорит мой друган Антон, категория, обратно пропорциональная потенции. Развлечение для климаксического возраста. Но Вы-то тут причем! Ладно на трибуне. Там по должности положено хреновину нести. Но здесь-то, передо мной чего выеживаться?
       - А собственно, почему это пред вами я не должна говорить то, что думаю? - несколько растеряласьДолгова.
       - Да потому что ты интереснейшая баба, от которой у мужиков должны зубы стынуть! - отчеканил Листопад. Оглядел откровенно-вожделеюще. - И глянь, во что себя превращаешь. Ну ладно была б какая-нибудь задрипанная пигалица, которая и рада бы за щеку взять, да не дают. Но когда женщина, самой природой созданная для любви, начинает впадать в ханжество, - вот это по мне как раз и есть вызов общественной нравственности. Вот за шо судить бы надо! Долгова аж головой тряхнула, будто освобождаясь от миража. - Уходите наконец, - слабо пробормотала она, со страхом посматривая на незваного гостя, которого потряхивало от непонятной злости. Ей казалось, одно неловкое слово, и этот вышедший из-под контроля буян просто способен смять ее. Быть может, ударить. Он пугал ее своим порывом, который мог зайти сколь угодно далеко. Пугал, но и - привлекал. Что-то происходило меж ними - даже не то, что говорилось, а то, что сквозило между слов. И не она контролировала и направляла ход событий. Все наработанные годами, безотказно действующие методы укрощения зарвавшихся с ним не срабатывали. Листопад, вроде безрассудно яростный в своем стихийном всплеске, но в то же время чуткий к реакции собеседницы, даже не угадал, а уловил ее неуверенность и смятение. Уже не боясь ошибиться, - а чего оставалось бояться? - он ухватил Долгову за локоть, рывком развернул ее спиной к себе, лицом к зеркалу.
       - Ты только глянь на себя!.. - выпалил он и сбился: халат распахнулся, и в зеркале отражались подрагивающие над бюстгальтером чаши грудей с набухшими сосками. У Листопада разом пересохло в горле.
       - Даже не думай, подонок, - срывающимся шепотом прохрипела Таисия Павловна.
       Как раз думать Иван был уже не способен. Он просто подхватил женщину на руки, посадил перед собой на тумбочку, злым рывком распахнул ее ноги.
       - О, боже, как это грубо, неинтеллигентно, - неожиданно для себя хихикнула она.
       - Молчи, дуреха! Все испортишь, - Листопад нагнулся над ней, обхватил за подбородок и, торопясь, впился в сжатые губы.
       Последнее, что увидела Тасисия Павловна перед тем, как прикрыть глаза, - шальной, победно косящий взгляд.
      
       * Иван шел по ночной турбазе мимо погруженных в сон бараков. Не пробивался свет и через балкон, с которого совсем недавно произносил он пламенную свою речь.
       - Ваня! - послышалось сбоку. Он обернулся: на скамейке, мимо которой он только что прошел, нахохлилась закоченевшая фигурка - в промокшей стеганой куртке и "тракторах" - дутых сапогах на резиновой подошве. - Викушка! - поразился Иван. - Я думал, ты спишь.
       - Я... волновалась. Вышел и - пропал. Где ты был, Ваня? - голосок ее подрагивал от холода.
       - Я? - Иван неожиданно для себя растерялся, почему-то не найдясь, что соврать. И - не желая врать. - Я... Понимаешь, проблемы решал. - С Балахниным?
       - Ну да! В общем-то. По работе, короче. А почему ты здесь? - Ждала.
       - Викушка моя!
       Иван подхватил мокрую Вику на руки, прижал к себе.
       - Да ты ж вся продрогла. Пойдем, я тебя согрею, оживлю! - наполненный причудливой смесью жалости, любви и раскаяния, бормотал он, поднимаясь по гулкой лестнице.
       - Ваня! - тихонько, другим голосом произнесла Вика. - Подожди, Ваня!
       Она соскользнула с его рук, сняла прилипший к перилам жухлый лист, принюхалась удивленно: "Надо же, грибами пахнет", приподнялась на цыпочки, пытаясь сквозь тьму разглядеть его глаза, в чем-то для себя определилась:
       - Я хочу только сказать. Я тебя, конечно, очень...Но если узнаю, что ты... в общем, что у тебя еще кто-то, - она сглотнула. - Я от тебя уйду, Ванечка.
       У Ивана перехватило дыхание.
       - Да боже ты мой! Да шоб мне пусто! - загудел он, приводя в себя в обычное, глумливое состояние. - Да вот прямо сейчас, шоб тебе не мучиться подозрением, да просто шоб спалось хорошо, просто-таки возьми нож и отрежь мне окаянный отросток!
       Вика закрыла его рот рукой:
       - Разбудишь всех. Я заходила к Балахнину. Там ...
       - Нинка, да! Каюсь, сосводничал! А шо ты думаешь? Комсомольские будни - это такая, доложу тебе, многоходовая партия. Это... - В общем, Ванечка. Я тебе не жена. Ты просто помни. Буду жалеть. Но не вернусь.
       Иван отнял от губ ее пальцы и поцеловал, - как бы прося прощения за то, в чем не мог признаться, и одновременно благодаря за долготерпение, - он ощутил, что сегодня и в самом деле запросто мог лишиться Златовласки. - Если б ты знала, какой я бываю сволочью, - неожиданно для себя тихо произнес он. И во влажных, внимательных глазах ее разглядел, - знает. И все-таки любит.
       "С Долговой завязываю", - заверил он себя, не больно впрочем самому себе поверив.
      
       Андеграундом по соцреализму
      
       * Наутро возле проржавелых ворот с приваренной надписью "Турбаза "Орлик" толпилась депутация по встрече высокого гостя, - открытие выставки молодых областных художников обещался освятить личным присутствием председатель областного комитета профсоюзов Брехов.
       Его-то и ждали, потряхиваясь от недосыпа и сырости. Сильнее других трясло на холоде двух пионеров с горном и барабаном и пионерку-пятиклассницу - под знаменем. Школьников срочно сняли с занятий в ближайшей школе, приискали белые рубашки и галстуки. Но - соответствующих брюк не нашли. Только спортивные шорты, оставшиеся после межшкольной олимпиады по баскетболу. Теперь эти шорты полоскались на тощеньких задах, закрывая на две трети синюшные, цыплячьи ножки. Смотреть на пионеров было жалко. А на пионерку с рано оформившейся фигуркой - больно. Ей, наоборот, выдали юбчонку, едва налезшую на округлую попку. При малейшем ветре юбочка вздымалась. Члены бюро райкома комсомола, таясь друг от друга, то и дело поглядывали на мелькающие беленькие трусики и сладко жмурились, - комсомольский актив дружно впал в грех педофилии. От входа в столовую доносился робкий шум. Шум производили отдыхающие, которым только что объявили, что завтрак задерживается до обеда. Решение не пускать в столовую посторонних приняла дирекция под нажимом Непомнящего, - дабы раньше времени не нагадили. Дело в том, что именно в помещении столовой разместили художественную экспозицию. Из числа выставленных полотен комиссия во главе с Бреховым должна была отобрать несколько работ для представления на всесоюзную выставку молодых талантов. Сами таланты, только-только закончившие развешивать картины, толпились внутри и с вожделением поглядывали на пышный, свежедоставленный из пекарни каравай с воткнутой солонкой.
       Чужих среди встречавших не было. Попытавшегося присоединиться к депутации директора турбазы Непомнящий без затей спровадил. Разве что возвышавшаяся над прочими голова Листопада раздражала Вадима.
       К комсомольскому активу подошла Долгова. Как всегда деятельная и - неожиданно приветливая. - Готовы к встрече? - она внимательно оглядела подобравшихся комсомольцев, словно кремлевских курсантов перед парадом. Взглядом указала на непорядок в одежде, пригляделась к пионерке, усмехнулась понимающе. - Кто хлеб - соль вручать будет?
       - Выделена передовая доярка, - доложил Непомнящий. - Как положено, в наряде русской красавицы. Ждет команды в столовой.
       - А где ваш секретарь обкома?
       - Пока не подошел.
       Балахнин действительно до сих пор не появился, хотя за ним дважды посылали. Листопад понятливо смолчал: Нинку пока тоже никто не видел. Вчера вечером он намекнул ей, что есть возможность за одну ночь вырасти до старшей по смене. Иван глянул на часы, озадаченно мотнул головой: "Пожалуй, уже и на метрдотеля расстаралась". - Едут! - послышались всполошные крики от дороги. Оттуда сбегал Маргелов. Следом, размахивая руками, торопился Эрлихман.
       - Едут, я сам видел! - длинноногий Маргелов, боясь, что приятель опередит, передвигался широкими, заячьими прыжками.
       - Я тоже! Я тоже видел! - коротышка Эрлихман изо всех сил поспешал следом. - На двух легковушках. Да вот, вот же они!
       "Волги" - черная и белая - уже съезжали с шоссе.
       - Раскрыть ворота! - распорядился Непомнящий.
       "Щас, как же"! - директор турбазы, которого отодвинули от встречи, мстительно шмыгнул в толпу.
       Местный сторож снял замок, толкнул створки. Ворота заскрипели, но - не подались. Машины меж тем подъехали почти вплотную.
       - Да помогите же кто-нибудь! - Непомнящий нервно оглянулся.
       На помощь сторожу бросились Маргелов с Эрлихманом. По привычке ходить друг за другом, оба схватились за одну и ту же створку. Она, единственная, и открылась.
       - Два идиота на две створки, - обращаясь к Долговой, прошипел Вадим. Долгова смолчала, - так, что стало ясно: по ее мнению, идиотов больше. Передняя "Волга" затормозила - в ожидании, когда ворота распахнутся, и из них выйдет депутация по встрече. Но турбаза оставалась неприступной - как Козельск перед татарами. Бесплодно суетящиеся возле заклинившей створки инструкторы делали положение все более неловким. Наконец задняя дверца черной "Волги" раскрылась, и оттуда появился коренастый человек с широким отечным лицом в демисезонном пальто и фетровой шляпе, - председатель облсовпрофа Брехов. Вышел и остановился, недобро прищурившись. Из следующей машины вылезло сразу пятеро. Соблюдая субординацию, сопровождающие также застыли на месте. Они не могли видеть лица стоящего впереди руководителя. Но - как один в точности воспроизвели выражение недоуменной брезгливости. В самом деле давно пора было выходить к дорогим гостям, - Брехов продолжал хмуро ждать. - Что Вы тянете? - рыкнула на НепомнящегоДолгова. - Доярка, падла, - невнятно пробормотал Вадим. Болтавшаяся по столовой доярка вдруг куда-то запропастилась. Да, скверно, скверно началась встреча.
       Наконец доярку извлекли из женского туалета. Раскрасневшаяся передовица торопилась, на ходу отирая руки о рушник.
       Непомнящий облегченно подобрался.
       - Знамя-а! Барабан! Горн! Хлеб-соль с дояркой-сволочью - приготовиться! И все - за мной! - на одном дыхании скомандовал он. И - шагнул.
       Жидко ударил озябший барабан. Застывший горн издал звук тужащегося на унитазе засранца, взвизгнул фальшиво и - обессиленно умолк. Знаменосица закостеневшими ручками не удержала склонившееся древко. Быстро семеня, попыталась перехватить, но - не сумела. И знамя школьной дружины при общем вздохе рухнуло в подмерзшую грязь, - в метре от председателя облсовпрофа.
       Упавшее к ногам знамя и сама перепуганная хорошенькая знаменосица неожиданно оказались Брехову приятны. Во всяком случае он быстро, опередив испуганную девочку, наклонился, поднял древко и передал ей, успев при этом то ли успокоительно погладить ее по головке, то ли обтереть о девичьи волосы перемазанную ладонь. Но на побелевшего секретаря райкома комсомола он глянул уже с другим, осуждающим выражением. Вадим куснул пересохшие губы и при общем молчании выступил вперед.
       - Уважаемый Владимир Владимирович! Слет комсомольских активистов счастлив приветствовать вас!.. - звонко начал он. Но Брехов начальственно перебил:
       - А! Районный комсомол. Вадим осекся. Ключевым здесь было не то, что Брехов прервал приветствие. А - слово "районный". Два года назад всемогущий председатель облсовпрофа Брехов воздвигнул посреди областного центра монументальное здание обкома профсоюзов. Но еще более могущий второй секретарь обкома партии Непомнящий поручил провести контрольный обмер здания. Обмер подтвердил то, о чем его проинформировали, - председатель обкома профсоюзов совершил вещь недопустимую: облсовпроф оказался на полметра выше, чем здание обкома КПСС. Профсоюз, возвысивший себя над партией, - это как минимум политически двусмысленно. О стремлении Брехова занять место самого Непомнящего в городе хорошо знали. И если бы факт превышения допустимой высоты вскрыли в ходе строительства, лучшего повода для секретаря обкома "срубить" опасного конкурента и представить было нельзя. Но нарушение обнаружили, когда здание уже отстроено, принято и даже заселено. Не взрывать же! Теперь в двусмысленном положении оказался Непомнящий. Любая попытка раздуть конфликт обернулась бы вопросом к нему самому: " Почему раньше не доглядели и допустили?". То есть переводить конфликт на уровень Москвы было нельзя, смолчать - значило расписаться в собственном бессилии. Положение для секретаря обкома создалось патовое. Неделю Брехов ходил гоголем: слабость одного руководителя - всегда сила другого. Но Непомнящий в очередной раз показал себя мастером нестандартных решений. Он попросту приказал заложить кирпичом чердачные окна облсовпрофа, а сам чердак наглухо задраить. После чего этажная субординация оказалась восстановлена. Историю о том, как поссорились Владимир Владимирович и Кирилл Кириллович и о том, как Кирилл Кириллович "опустил" Владимира Владимировича, вспоминали до сих пор. Такой обиды Брехов не забыл. И сейчас, когда вечного соперника "понизили" в другую область, словом "районный" он напрямую объявил его сыну уровень, выше которого не даст ему подняться.
       Вполне насладившись унижением Непомнящего-младшего и собственной тонкостью, Брехов потянулся к караваю, вынул из него прорезанный специально треугольничек, окунул в солонку и - положил в рот. То ли хлеб оказался неожиданно вкусным, то ли пред облсовпрофа голодным, только Брехов вновь запустил жилистую лапу в каравай и на сей раз вывернул оттуда добротный кусман.
       Тут он увидел Долгову и - моментально переменился.
       - Таисия Павловна! - сиповато проворковал Брехов, отбросив выдранный кусок на асфальт и неожиданно млея. - Вот кого рад видеть! Раз ты здесь, я успокоен: не дашь ротозеям провалить мероприятие. Окончательно тем уничтожив Непомнящего, Брехов со смесью восхищения и уважения склонился к Долговой. С некоторым недоумением отметил на аскетичном лице бывшей любовницы горящие озорством глаза. "Уел-таки кто-то сучку", - опытным взглядом определил он.
       - Ну, веди, Таисия Павловна, демонстрируй молодые дарования. Я вон с собой кучу экспертов привез, чтоб, стало быть, не самотеком, а максимально объективно. Комиссию, понимаешь. Тут тебе и завотделом культуры, - он пошевелил пальцами, и завотделом издалека глубоко кивнул головой. - И ректор худучилища, и секретарь Союза художников, - в общем много всякого понавез.
       Не сочтя нужным представить "всяких" поименно, он шагнул к распахнутой настежь двери столовой.
       Вообще речь председателя обкома профсоюзов была путана и рысиста. Начиная фразу, он сам не знал, куда его вынесет. Бывало, заносило, - увлекшись, так и дул через дебри российской словесности наметом - без карты и компаса. Потому в торжественных случаях, дабы не заблудиться, себя сдерживал и старался говорить вескими, рублеными фразами.
      
       * Похоже, Брехов торопился, потому что вдоль полотен прошел довольно споро, с установившейся скептической миной. Возле последней картины повернулся. Что-то во всем увиденном смущало председателя облсовпрофа. - И это наше будущее? - вопросил Брехов, почему-то с укором оглядев собственную свиту, которая в свою очередь перевела осуждающие взгляды на толпящиеся здесь же дарования. Молодые дарования, и без того возбужденные, принялись нервно оглаживать клочковатые бороды и спешно зализывать наметившиеся залысины. Один из них - хмурый бородач в сандалиях на босу ногу - внезапно выдернул ступню наружу и энергично почесал ею собственную лодыжку. Чем привлек к себе внимание.
       - Почему собственно без носков? - поразился Брехов. - Или у комсомола нет денег, чтоб творцу пару носков выделить?
       - Это он так закаляется - по системе йогов, - подсказал ответственный. - Раньше это называлось проще - выдрючиваться, - Брехов будто искал повод выплеснуть свое накопившееся, но пока явственно не оформившееся раздражение. - И потом почему он закаляется в присутствии комиссии? Опять же - йоги какие-то. У нас что, своих систем в здравоохранении не хватает? Вообще советский художник должен прежде всего закалять голову. Так говорю?
       Он с вызовом обратился к мрачнеющему на глазах живописцу.
       - У кого в чем потребность, - буркнул тот.
       Это было дерзко. Осуждающий ропот пробежал по залу. Брехов жестом короткой шеи остановил его. Он не рассердился, даже повеселел, - объект публичной порки определился.
       - Да, вижу, к премии не готов, - с аппетитом протянул он, глаза в глаза пунцовому, беспомощному перед ним художнику. - Снимаю с конкурса. За появление в непотребном виде.
       - А вы что, сюда на носки мои пялиться приехали? - бухнул художник. Стоявшие в сторонке собратья его заметно оживились. Очевидно, в своем кругу он слыл за человека прямого и - умеющего "срубить". - Это вам носки нужны, в президиумах. А мои работы, они в носках не нуждаются. Либо годятся, либо не понимаете. - Во как! - Брехов хмыкнул: давно никто так откровенно не подставлялся. - Стал быть, желаешь по Бамбургскому счету?
       - По Гамбургскому.
       - Да хоть по обеим сразу. Тогда давай, показывай, чего лично ты наваял.
       - Да ради Бога. Нам от народа скрывать нечего, - несмотря на умоляющие жесты секретаря Союза художников, парень закусил удила. - Вот они, мои.
       Брехов осмотрел предъявленные работы, удрученно цыкнул:
       - Так я и думал. Объяснись. Это чего это?
       - Натюрморт.
       - А если по-русски?
       - А по-любовски: натюрморт с рыбой. - А поподробней? - Пожалте. Написано на репинском холсте маслом. Крупный мазок. Использовано... Простите, для чего вам все это? Вы что, знаете, как надо писать?
       - Нет, как писать я не знаю, - жестко оборвал нервного живописца Брехов. - Зато я знаю, что надо писать.
       Теперь, благодаря гонористому художнику, он наконец понял причину накопившегося раздражения. А самое главное, оно оформилось в привычные формулировки.
       - Что это? - он ткнул в соседнюю картину.
       - Я же сказал!..
       - Я спрашиваю, что за рыба!
       - Ну, господи: осетр, конечно.
       - Понятно. А это? - Брехов быстро прошел несколько метров и ткнул в другое полотно.
       Из общей группы боязливо отделилась плоскогрудая женщина с двумя выдающимися вперед зубами:
       - Натюр... с живой скумбрией.
       Все догадались, к чему клонил Брехов. Среди полотен оказалось полно натюрмортов, большинство из которых почему-то именно с рыбой: живой, вяленой, пряного посола. На одной из картин блистала даже вскрытая банка кильки в томате.
       Непомнящий требовательно посмотрел на ректора художественного училища, - разъясни. Но тот, перепуганный начальственным неудовольствием, поспешно отвел глаза. Вадиму пришлось самому выступить вперед:
       - Понимаете, Владимир Владимирович, месяц назад областное отделение Союза художников провело тематический конкурс. Здесь представлены, так сказать, лучшие из...
       - Лучшие! - повторил Брехов. - Ты кто?
       Вадим побагровел: - Вы ж знаете: секретарь райкома комсомола. - Сельского райкома! Перечислите, товарищ секретарь, в каких хозяйствах вашего района нерестится осетр? Или - скумбрия? Может, где килька в томате разводится? Вообще сколько в районе рыбоводческих совхозов? Ну? - увидел, что Непомнящий готов отчеканить, обрубил рукой. - Так я вам сам скажу: один на весь район. Вы работаете в Нечерноземной области, приоритетом которой является что-с? - Брехов крутнулся вокруг собственной грузной оси. И хотя ответ знали многие, отвечать было категорически нельзя, - дабы не лишить руководителя удовольствия выглядеть умнее подчиненных. - Так вот: основным приоритетом нашей области является развитие мясо-молочного комплекса и овощеводство! Где это все?! Нетути! А осетрину, ее пусть волгоградские и астраханские мазилы рисуют. У них там обком повышенные обязательства по нерестовым рыбам принял.
       - Художник пишет то, к чему лежит душа, - в общей тишине огрызнулся босоногий. То ли окончательно понял, что конкурс ему не светит, то ли просто по жизни был невменяем.
       - А вот тут натюрморт с дичью, - поспешил отвлечь внимание Брехова секретарь Союза художников.
       - С какой еще?
       - Барашек на блюде. Как раз мясо-молочная тематика...
       - Художник, допустим, - баран! - рубанул Брехов. Он уже ввел себя в состояние транса. - Прет, куда поведут. Даже без носков. И вопрос у меня не к художнику, а к организаторам. Пастырям, так сказать! Где ваша руководящая роль? На что вы художника поднимаете? У нас что, в области, мало заслуженных доярок и механизаторов?! Дайте портрет нашего передового труженика, и я вам первым поклонюсь. Где социальный портрет на фоне, так сказать, буден? Листопад, примазавшийся к группе и все это время присматривавшийся к председателю облсовпрофа, мог бы поклясться, что, рубя эти суконные фразы, Брехов где-то в глубине души очень веселится, как бы убеждаясь в собственной власти - и наслаждаясь ею. И намеренно провоцирует окружающих на конфликт - словно все время пытается прощупать предел вседозволенности. В свою очередь Брехов среди тусклых, опущенных долу лиц разглядел шальной косящий глаз, дерзко сверлящий его с высоты, и, быть может, от неожиданности - подмигнул - "мол, как я их". В ответ Иван показал большой палец. - Кто таков?
       - Член бюро райкома комсомола Листопад, - доложил Иван.- Доцент сельскохозяйственного института.
       - Хоть один специалист сельского хозяйства в райкоме появился. Вот ты им и объясни... А это еще что за хрень?
       На этот раз Брехов изменился в лице совершенно непритворно. Наряду с картинами на тумбочках возле колонн было выставлено несколько скульптурных работ. Одна из них - миниатюрная группка - поразила председателя облсовпрофа, а вслед за ним и остальных. На металлической площадке в кепке и плаще стоял Владимир Ильич Ленин. Обыкновенный Ленин, из тех, что во множестве продаются в магазинах канцелярских принадлежностей. А напротив него застыл собранный из проволочек и шарниров человечек. При малейшем дуновении человечек колыхался, так что казалось - дрожит он от ужаса под набычившимся взглядом вождя. - Скульптурная композиция - "Торжество социализма", - выдавил Вадим, до которого только сейчас дошло, какой ужасающий прокол совершил он, допустив приглянувшуюся вещицу до участия в конкурсе. Тяжкое, давящее молчание повисло в зале.
       - М-да, вот это подставились, - озадаченно выдавила оказавшаяся рядом с Иваном Долгова. - Теперь всему району мало не покажется.
       В самом деле глумление над вождем пролетариата - это вам не сандалии на босу ногу. Члены комиссии как один прищурились и незаметно - даже для себя - принялись совершать телодвижения, отдаляющие их от незадачливых организаторов выставки. Те во главе с Непомнящим стояли пунцовые. Судьба их казалась предрешенной. Ждали лишь первого слова Брехова, который с оторопелым видом продолжал вглядывался в композицию и даже помотал головой, словно не веря собственным глазам.
      
       Иван стремительно вышел в соседнюю комнату, где давно подметил сидящую на подоконнике рослую полногрудую художницу. Еще на улице после сцены со сдобной пионеркой он безошибочно определил секретаря обкома профсоюзов как закоренелого бабника.
       Девушка, волнуясь, теребила зубками носовой платок.
       - Чего здесь заныкалась? - строго вопросил Иван.
       - Так я...в другом зале выставлена, - она показала в сторону подсобки, которую комиссия проскочила, не заметив. - Боюсь, как бы не пропустили.
       - Обязательно пропустят, если так и будешь сидеть - сопли жевать. Ступай и подскажи комиссии. Иначе уйдут.
       - Уйдут.
       - А ты так и останешься с носом.
       - А я так и останусь. С носом. - На конкурс попасть хочешь? - без затей рубанул Иван. - Хочу, конечно. - А помнишь слова: ты на подвиг зовешь, комсомольский билет? Так вот ты готова на подвиг, чтоб попасть на конкурс? - С тобой? - оживилась смышленая девица. - Легкой жизни в искусстве ищешь. А настоящий творец должен пройти через тернии. Во-он кто тебе нужен, - Иван через проем показал пальцем на налившегося злобой Брехова.
       - Уж больно грозный. - Это он в штанах грозный. А без штанов - особо не надейся. Но надо. Цена вопроса - всесоюзная выставка. Больше скажу: не только на себя потрудишься. Для общего дела нужно. Так что? - Ну, если для дела, - художница вздохнула, соглашаясь.
       Долгое молчание меж тем разразилось краткой, но разрушительной по последствиям грозой.
       - Это как, мать вашу, понять? Авангардизм, что ли? - выдохнул Брехов. - В самом сердце, в логове можно сказать, развели. Заигрались вы, голуби мои! На поводу у всяких Би би си идете, -походя, взглядом, он уничтожил Непомнящего, сделал жест в сторону одного из сопровождающих. - Сфотографировать. Фото мне. В обкоме продемонстрирую, - не поверят.
       Брехов решительно рванул из зала, будто торопясь отделить себя от антисоветчины, и с разгону воткнулся лицом в грудь рослой девицы, как раз вошедшей навстречу. Тесный контакт с девичьим телом и аромат дешевых, острых духов "Ландыш" подействовали на областного руководителя сокрушительно. Как и большинство партийных деятелей, Брехов был низкоросл. Но в повседневной жизни этот недосток хлопот ему не причинял, поскольку окружение привычно держалось на дистанции, давая возможность начальнику ощущать себя рослым молодцом. Теперь же голова его сама собой задралась вверх - в стремлении разглядеть то, что находилось выше объемистой груди. Он даже невольно приподнялся на носки.
       - Вы... что-то хотели? - произнес он, заметно впечатлившись увиденным.
       - Так это, Вы разве уже уходите? Я только собственно... - под буравящими ее страшными взглядами девица заметно перетрусила. Но отступать было поздно. Она сглотнула слюну. - Слушайте, в конце концов, а как же насчет малых форм? Мне обещали.
       - Малых форм? - Брехов недоумевающе вцепился взглядом в заколыхавшуюся грудь, упругость которой продолжал ощущать на своих губах.
       На помощь пришел секретарь Союза художников:
       - Владимир Владимирович, в боковом зале размещено несколько миниатюр. Художники их называют малыми формами. Если устали, я могу провести туда остальных.
       - Нет, нет! Дело прежде всего, - Брехов движением пальца остановил начавшееся движение. - Я сам должен все оценить. Может, хоть там сподоблюсь увидеть что-нибудь высокохудожественное. А вы тут меж собой пока окончательно определитесь. Ну, показывайте, девушка, свои малые формы. Галантным жестом он пропустил художницу вперед и с удовольствием пошел сзади.
       Вернулся Брехов минут через десять. Разрумянившийся и, несмотря на строгую маскировочную складку на лбу, - заметно повеселевший.
       - Так что надумали? - прищурившись, снисходительно поинтересовался он.
       - Вот если только натюрморт с дичью.
       - Никакой рыбы. Никакой дичи. Идеологически неверно, - может быть воспринято как намек на трудности с выполнением Продовольственной программы. А вот по малым формам очень убедительно. Впечатляет. Думаю, стоит направить. Возражений нет? Тогда будем считать, что в целом комиссия выставку оценила положительно. С учетом, конечно, сделанных замечаний. А это безобразие... - он негодующе потряс пальцем перед "торжеством социализма", и пружинный человечек чутко затрясся.
       - Изымем немедленно, - заверил вернувшийся к жизни Вадим.
      
       "Волги", круто развернувшись на пятачке у ворот так и не сдавшегося Козельска, покрыли провожающих грязью и исчезли.
       Пасмурный Вадим Непомнящий отправился открывать семинар. Он понял главное. Отныне, без отца, в Твери ему придется ой как трудно! Необходимо пулей через съезд свинтить в Москву. Хотя на этот раз беду, кажется, пронесло.
      
       * Оказалось, еще не пронесло. Через полчаса районную комсомолию срочно вызвала к себе разместившаяся в кабинете директора турбазы Долгова. Она же, уже от своего имени, распорядилась любым способом притащить первого секретаря обкома комсомола.
       Таисия Павловна недоброжелательно оглядела столпившихся перед ней активистов.
       - То, что вы едва район не подставили, я вам потом объясню, - сухо отчеканила она. - Поступила новая неожиданная вводная. Только что позвонили из обкома партии. К нам едет товарищ Ле Зу Ан.
       - Какой еще Лизу? Кому лизу? - опешил Маргелов. - Ле Зу ан! - по слогам повторила Долгова, строгостью тона возвращая разговор в деловое русло. - Секретарь компартии Вьетнама. Находится в СССР с официальным визитом. Следует в Ленинград. В программе появилось маленькое окно. Решили организовать встречу с комсомолом Нечерноземья. Будет у нас минут через тридцать. Необходимо быстро подготовиться.
       - Вот это подстава! Как же мы его встретим, если у нас даже хлеб-соли не осталось? - процедил сквозь зубы Вадим. Как истинный первый секретарь Вадим Непомнящий зрил в корень: встреча иностранных гостей без традиционной хлеб-соли рассматривалась как грубое, караемое нарушение установленного ритуала. То есть нарушить категорически нельзя. Но и найти каравай за полчаса невозможно. Ближайшая пекарня находилась в часе езды.
       Дверь скрипнула. Вошел Балахнин. Истомленный и с горлом, перехваченным шарфом. Долгова пристально вгляделась в густые потеки под оплывшими глазами первого секретаря обкома комсомола, тем самым сделав ему замечание. Хотела съязвить что-то вслух. Но Балахнин, не менее наблюдательный, в свою очередь оценил румянец на лице Таисии Павловны и предостерегающе приподнял бровь. - Уехал? - поинтересовался он. Так что всем стало ясно: невыход первого секретаря обкома комсомола на встречу с председателем облсовпрофа не есть нарушение трудовой дисциплины. А тонкий эпизод в большой игре, в которой Балахнин выступал за другую команду.
       - Уехал, - Непомнящий, а вслед за ним остальные, кроме Долговой, поднялись. Вадим тонко прищурился. - Так новая беда пришла, Юрий Павлович, откуда не ждали.
       Секретарю обкома комсомола коротко доложили о предстоящем приезде руководителя братской компартии.
       Балахнин прикусил губу. Вальяжное настроение смыло с него, как песочный замок под набежавшей волной. Это уже не аппаратные игры местного значения. Он - старший на семинаре. А, стало быть, любая накладка - его личный серьезный прокол. Отсутствие каравая - накладка из серьезнейших. Надо было открыть семинар и быстренько уехать, как планировал. Но как было уехать? Юрий Павлович со сладостью припомнил последний, утренний минет, исполненный затейницей Ниночкой.
       Говорят, каждому человеку при рождении дается какой-то талант. Не обошел Господь и Митягину. Если Паганини родился со скрипкой в руках, то Нинка, несомненно, - с членом во рту. К собственному дару она относилась трепетно и непрерывно работала над его техническим совершенствованием. Например, удалила совершенно здоровый глазной зуб. - Так он же Вам не мешает, - удивился дантист. - Мне-то нет, - неопределенно отреагировала пациентка. Пытаясь освободиться от наваждения, Балахнин потряс головой.
       - Может, тот, что для Брехова, сгодится? - произнес он. - Как же! -Долгова ткнула пальцем в сторону подоконника, на котором стоял изуродованный, обгрызанный каравай. И озабоченно насупилась: положение выглядело безвыходным. - Ну, молодежь, напрягите извилины или вчера все пропили? Второго прокола нам не простят. Увы! Физиономии собравшихся оставались уныло-озабоченными. Идеи из них можно было выцедить разве что с помощью соковыжималки. И даже уничижительный взгляд Долговой не взбодрил, - крах казался неминуемым. - Проблема решаема! - послышался ленивый басок втершегося в компанию Листопада. - А сможешь? - встрепенулся Балахнин.
       - Сможешь? - забывшись, рефреном повторила Долгова.
       Иван, насладившись всеобщим вниманием, неспешно оторвался от стены, шутливо вскинул лапищу в пионерском приветствии.
       - Партия сказала: "Надо". Комсомол ответил: "Есть!", - весело подтвердил он. На самом деле о комсомоле он думал сейчас меньше всего. Думал о Балахнине и Долговой, которым появилась возможность оказать услугу. И о себе - после того как услугу эту окажет.
       Вообще причина, вызвавшая всеобщую панику, Ивану казалась смешной и несерьезной. Как человек, которого никогда не кусала собака, смело хватает ее за загривок. Он даже повнимательней пригляделся к остальным, дабы убедиться, что всеобщий страх перед отсутствием запеченного куска хлеба, именуемого караваем, - это не розыгрыш. Но нет - на него смотрели с надеждой и опаской. Даже многоопытная Долгова при пересечении взглядов быстрым движением прикрыла веки, - дерзай!
       - Дополнительное место на конкурс выбьете? Кого укажу!
       - Обеспечу, - заверила Таисия Павловна. - Надо будет, сама у Брехова добьюсь.
       Иван подхватил накрытое рушником блюдо с обгрызанным хлебом-солью и понес перед собой. Так и вошел в столовую, где уже вовсю гудели за столами оголодавшие отдыхающие. Как и предполагал Листопад, художники все еще толпились у окон, вяло переживая учиненный разнос.
       - Ну, шо, полутворческая недоинтеллигенция, получили по сусалам? - Иван с ходу разметал унылый ропоток. - И за дело. Развели тут: андеграунд, импрессионизм, крупный мазок, точечная графика. Носки надевать надо. Где, кстати, этот голодранец?
       - А ты что еще за ком с горы? - ответили ему. Голоногий художник сидел на подоконнике, укрытый за спинами товарищей. Рядом стояла початая бутылка водки и лежала разделанная вобла, ошметок которой прилип к мокрой губе. Взгляд художника был теперь не просто мрачен, как раньше. Но - диковат.
       - О! Всё тот же рыбный натюрморт. И сленг какой-то приблатненный, - заметил Листопад. - Нет, прав товарищ Брехов. Не наш ты художник.
       - Не ваш, - согласился голоногий.
       - Надрался уже? - запоздало определил Иван.
       - Выпил, - тонко уточнил бородач.
       - А вот ответь мне, ты действительно мастер кисти или - как товарищ Брехов считает, туфта? Рисовать хоть умеешь?
       - Во на вас! - художник оскорблено показал оттопыренный средний палец. - Значит, умеешь. Тогда ставлю задачу. Выполнишь - поедешь на конкурс.
       Тихий шелест сменился озадаченным молчанием.
       - Вот объект, - при общем недоумении Иван водрузил на стол блюдо, скинул с него рушник. - Через полчаса к нам пребывает руководитель братской компартии товарищ Ле Зу ан.
       - Кто?
       - Что кто? Да какая те хрен разница? Главное, что ему будет преподнесен хлеб-соль.
       - Этот, что ли? - голоногий соскочил с подоконника, брезгливо колупнул обгрызанную середку.
       - Этот. Но - в твоем дизайне. Должен быть как новый.
       - Делов-то. Кусок деревяшки вырезать по размеру да подкрасить.
       - Я те вырежу! - Листопад для убедительности сжал массивный кулак. - Вырезало нашелся. Ты еще туда толченого кирпича насыпь. Учти, если товарищ Ле зу... в общем дорогой гость зубы о твой каравай обломает, ответишь как за теракт.
       - Хлеба черного если и - подкрасить? - прикинул кто-то.
       - Хлеб нельзя, - отмел предложение голоногий. - Пышность совсем не та. Если только бисквитом? Так он сладкий.
       Листопад глянул на часы:
       - А ты его горчицей обмажь. Главное - на всё про всё полчаса. Каравай - против места на конкурсе. Твори, вольный художник.
       Он глянул на разочарованные, завистливые лица остальных и, хмыкнув, вышел.
      
       * Встреча руководителя братской компартии прошла, как и положено, на высоком идейном уровне. Без каких-либо организационных накладок. Даже ворота на сей раз оказались предусмотрительно распахнуты. Единственно, товарищ Ле Зу ан подивился тонкости русского намека - сладкий хлеб с горчицей и солью. Но в целом остался очень доволен встречей. Так что сопровождающий его работник ЦК, прощаясь, с чувством сжал Балахнину локоть.
       - Вот так-то, комсомолия, - повеселевший Юрий Павлович хлопнул Непомнящего по плечу. - Спас вас всех Листопад!
       - Так работаем с кадрами. Знали же, кого в члены бюро райкома выбирать, - браво отреагировал Вадим.
       - Мелко мыслишь, Вадим Кириллович. Что райком? Человека-то какого приобрели. Чего анкетные данные стоят: молодой кандидат наук, коммунист. Не растерялся в сложной ситуации. Похоже, районный уровень он явно перерос. Это ж готовый кандидат на областную конференцию. А там - мы его в бюро обкома выдвинем. И - чего там? - на всесоюзный съезд комсомола. Как смотрите?
       Зная, как посмотрит на это Непомнящий, Балахнин напористо прищурился.
       Вадим помертвел, - такого удара под дых он не ждал. Ведь Балахнин знал, что место на съезд от района "забито" за ним.
       - Но все кандидатуры уже утверждены в райкоме партии, - нашелся Вадим.
       Он требовательно посмотрел на Долгову, уверенный в ее поддержке, - в конце концов она обещала отцу. Однако, вопреки ожиданиям, Таисия Павловна не спешила отреагировать, и это Вадима напугало. - Конечно, Иван Андреевич - человек яркий, - заговорил он, не думая больше о том, как выглядит в чужих глазах. - Но - несколько анархического склада. И его поведение не всегда согласуется... Да взять хоть вчерашнюю выходку. Таисия Павловна, Вы же сами предлагали рассмотреть ее на бюро, - с принятием дисциплинарных мер.
       По лбу Долговой прошла тяжкая складка.
       - Персоналии на областную конференцию действительно согласованы, - подтвердила Таисия Павловна, к облегчению Вадима. - Но, - она сделала паузу. - Как сказано у классика, суха теория, друзья, но древо жизни пышно зеленеет. Партийная работа есть живая работа, - неспешно, как бы размышляя, продолжила Долгова. - И достоинство истинного партийца не в том, чтоб отстаивать устаревшую догму, а в том, чтоб уметь оперативно реагировать на изменения в повседневной действительности. И, между прочим, замечать свежие побеги. Не скрою, поначалу я была предвзято настроена к товарищу Листопаду. Проглядывают в нем некие махновские проявления. Но вчера... в смысле сегодня мне... нам всем показан пример умения находить нестандартный выход из кризисной ситуации. Пример для подражания. Хотя комсомольский секретарь отчасти прав. Листопад, увы, не лишен недостатков. Скромности бы вам немного, Иван Андреевич! И, конечно, побольше выдержки. Покаянным наклоном головы Иван принял упрек: вчера он и впрямь кончил неприлично быстро.
       - Но в целом, думаю, кандидатура молодого ученого-сельскохозяйственника как нашего выдвиженца на съезд комсомола у райкома партии возражений не вызовет.
       Зачитав таким образом приговор Вадиму Непомнящему, Долгова предложила всем вернуться на семинар.
       Вадим, надо отдать ему должное, встретил удар достойно. И даже поздравительно похлопал торжествующего соперника. Он так и не научился прощать обиды. И это было его недостатком. Но за время пребывания в комсомоле научился обиду не выказывать. И это стало его достоинством.
       С терпением хищника, подстерегающего жертву у водопоя, выжидал он момент для внезапного - лучше смертоносного укуса. А до того старался держаться с будущей жертвой приятственно.
       В то, что происшедшее - случайность, Немонящий не поверил. В комсомоле случайностей не бывает. Раз Балахнин Листопада выдвинул, а Долгова вдруг поддержала, значит, обоих успели "подработать".
       Сделал ли это сам Листопад или кто-то еще по его наводке, было уже неважно. Важно, что Листопад вступил на чужую территорию. Оставалось либо его "убрать", либо отказаться от собственных, далеко идущих планов. К заждавшимся активистам Вадим Непомнящий зашел с лицом, скукоженным в мучительную улыбку, - только что он начал войну на уничтожение.
      
       Тяжкий путь познания
       За сутки до комиссии к профессору Суханову явился очередной ходатай, - старший преподаватель кафедры марксизма-ленинизма Сергеечев.
       - Я знаю, Григорий Александрович, что у вас уже были просители за студента Негрустуева, - произнес он. Взгляд Суханова сделался неприязнен, и Сергеечев поспешил закончить:
       - Вы только не думайте. Я как раз хотел сказать, что, наоборот, высоко уважаю Вашу принципиальность. Негрустуев действительно одиозен и беспринципен. И позволяет себе пренебрежительно относиться к обеим нашим наукам.
       Суханов поджал бесцветные губы, чтобы не выказать реакции: сравнение высокой науки земельного права с предметом истории партии казалось ему оскорбительным. Но сказать об этом вслух было нельзя.
       Сергеечев по счастью и не догадался:
       - В общем хочу, чтоб знали. Если завтра, после того как вы его отчислите, кто-то предъявит вам претензии, я - всегда поддержу Вас. И как принципиального человека, и как секретаря партбюро. Надо будет, - навалимся двумя кафедрами. Я уже заручился поддержкой ряда товарищей. Пора очистить университет от всяких сомнительных личностей. Вашу руку!
       Суханов свысока глянул на подрагивающую потную ладошку. Повел костлявыми плечами.
       - Не понимаю, о чем Вы. Комиссии еще не было. И возглавляю я ее, заметьте, не как секретарь партбюро. Сухо кивнув, Григорий Александрович удалился.
       "Умеет себя поставить", - с завистью подумал Сергеечев. С завистью, но и с удовлетворением: этот "завалит" подлеца без всяких сантиментов.
      
       Через час Антона Негрустуева вызвали прямо с лекции на кафедру земельного права.
       Суханов сидел за своим широким столом. У окна перешептывались две молоденькие аспирантки.
       На вошедшего Негрустуева Суханов поначалу внимания не обратил, - рылся в ведомостях. Зато аспирантки, хорошо знавшие о конфликте учителя с дерзким студентом, разглядывали его с демонстративной неприязнью.
       - Вызывали? - напомнил о себе Антон.
       - Да, - Григорий Александрович поднял голову. - Что у вас за история со стройотрядами?
       - История? - переспросил Антон. - В смысле насчет памятника? Там деньги похищены. Я всё написал. В штаб ССО и в милицию.
       - И много Ваших денег?
       - Моих там вообще нет.
       - Тогда почему?
       - Так ведь они ж за Родину.
       Григорий Александрович пожевал губы.
       - Вы понимаете, что если хищение действительно имело место и столько времени его удавалось скрывать, то вряд ли воровали в одиночку? Это могут оказаться люди влиятельные. Во всяком случае на Вас хватит.
       - Наверняка группа, - согласился Антон. - Я как раз об этом написал. Чтоб в полном объеме разобрались.
       Всё это было сказано с такой спокойной, обескураживающей простотой, что Григорий Александрович лишь тряхнул головой.
       - Давайте зачетку, - протянул он руку. Вывел загогулину. - Комиссия, посовещавшись, единодушно...Единодушно? - уточнил он у растерянных аспиранток.
       - Вообще-то у меня были вопросы, - одна из девушек набрала воздуху. Антон сжался, понимая: сейчас его начнут гробить. Но ответил за него Суханов.
       - Какие еще у тебя вопросы? - угрюмо прорычал он. - Какие у тебя могут быть вопросы, когда мне всё ясно? Над диссертацией тщательней работать надо, а не подсовывать малограмотную галиматью! Пытавшаяся доставить приятное руководителю, аспирантка от нежданного, незаслуженного хамства пошла пятнами. - Развелось вас тут! Поэтому и науку нашу не уважают. Кто попало себя вровень числит, - неясно пробубнил Суханов. - Словом, так, Негрустуев. Комиссия ставит Вам четыре. На пересдаче больше не положено.
       - Так что, могу идти? - оторопелый Антон неловко кивнул, - прямо у расстрельной стены ему зачитали указ о помиловании. При общем молчании заторможено пошел из аудитории, словно ждал выстрела в спину. У самой двери его нагнал голос Суханова.
       - А насчет кадастра - это ты прав. Давно, давно пора ввести. Какой может быть рынок в стране, где земля - роженица товарной стоимости не имеет? Что булыжник посреди Красной площади, что краснозем, что пустыня Каракумы, - всё едино. Сколько талдычу. Во все инстанции исписал. Сам проект подготовил и в Верховный Совет передал, а - воз и ныне там. Дуболомы!
       Выговорившись, Григорий Александрович неприязненно скосился на растерянных, так и не понявших причины внезапного разноса подчиненных.
      
       * Когда-то сатир Марсий, искусный флейтист, попытался соперничать в музыке с самим богом Аполлоном. Говорят, не без шансов. Но не суждено оказалось Марсию прослыть лучшим музыкантом. Лучезарный бог, водивший под звуки кифары хороводы с музами, не погнушался содрать с конкурента кожу. Дабы неповадно было высовываться. Таковы были нравы в интеллигентской среде древности. Таковы они и ныне.
       То есть способ настоять на своем судьба найдет: если не с помощью золотой кифары, то - хорошим разделочным ножом.
       Не суждено оказалось самостийному философу Антону Негрустуеву закончить университет. Пришла к Антону беда, откуда не ждал. А ждать-то следовало. Не зря испугался Листопад томов Ленина и Каутского в тети Пашином подвальчике, потому что точно знал: классиков марксизма издают вовсе не для того, чтобы каждый блудливый школяр вчитывался в них с карандашом в руке. Правильно пеняли Антону на скверный характер, - отрыгнулась-таки ему чрезмерная въедливость.
       Можно, конечно, считать, что дальнейшее стало волею случая. Но случай, как известно, есть неосознанная необходимость. Антона необходимо было исключить. И случай представился.
      
       * Шло партийное собрание факультета. Унылое, как всякое партийное собрание без персонального дела. Секретарь партбюро Суханов докладывал "О перестройке в деятельности парторганизации факультета в свете решений последнего Пленума ЦК КПСС". Остальные тоже занимали себя, кто как мог. Старший преподаватель кафедры марксизма-ленинизма Геннадий Николаевич Сергеечев безысходно трепал дырявую подметку своего "башмачка", то есть ковырял в носу. Сергеечеву было скверно: железный расчет на Суханова не сработал, а повторная жалоба дотошного Негрустуева долеживала в ОБХСС последний срок. И все это становилось безысходным. Рядом хихикнули. Его соседка, тридцатилетняя преподавательница кафедры политэкономии Верочка, - конопатенькая, нескладная, опутанная нерасчесанным перманентом, - проверяла студенческие рефераты.
       - Дурачок! Господи, какой же дурачок.
       - Что там? - из вежливости произнес Сергеечев. Еще не подозревая, что через Верочку к нему обращается судьба. - Да Негрустуев. Не может чего-нибудь не отмочить. Просто беда с ним. Вообще эти мальчишки, если только не мешать им фантазировать, до такого додумаются, что хоть святых выноси.
       - А что такое? - Сергеечев нехорошо оживился, и это Верочке не понравилось.
       - Да так, ничего. Обычный студенческий реферат. Ерунда, - она попыталась переложить тетрадь под общую стопку, но склонившийся Геннадий Николаевич успел разглядеть название. "Башмачок" его в предчувствии удачи завибрировал, заволновавшееся лицо взмокло, спрыснутое изнутри, отчего по рядам потянуло тяжелым потом. Название это было - "О спорных аспектах экономической теории Маркса".
       Геннадий Николаевич двумя пальцами зацепился за тетрадь и, преодолевая сопротивление Верочки, потянул ее к себе.
       - Да ну что вы! Да причем здесь! - Так я посмотреть. - Отдайте. Это же ученическое, - беспомощно сопротивлялась Верочка, начавшая понимать, что она натворила. - Да я только разве краешком глаза, - тетрадь перекочевала в цепкие мужские пальцы. Сергеечев поднес ее под нос и жадно пролистал, внюхиваясь. Так оголодавший нищий, которому поднесли свежую горбушку, принюхивается к запаху хлеба, прежде чем впиться зубами.
       - О, сколько всего! - предвкушающе пробормотал он.
       - Верните же! Что вы себе позволяете, - Верочка сквозь выступившие слезы посмотрела на Сергеечева и - осеклась. Вместо обычного сдобного выражения в лице его проступил алчный восторг.
       - В конце концов экономика - это не ваш предмет, - совсем уж безнадежно пробормотала Верочка. Она завяла, - на них стали обращать внимание.
       - Маркс - это не просто экономика, - отчеканил Сергеечев. Он тоже заметил заинтересованные взгляды. - Это это марксизм. Можно сказать, альма наша кормящая матер. Если мы не встанем на его защиту, то кто?идеология. Нравственное здоровье общества. А значит, наш общий предмет. Сразу после собрания нам придется сообщить об этом опусе секретарю партбюро.
       С удовольствием пресек готовый выплеск слез:
       - Понимаю, жалко. Но
       Не отвлекаясь более на пререкания, Сергеечев погрузился в чтение, делая карандашные пометки на полях и предвкушающе подхрюкивая.
      
       * Григорий Александрович Суханов, более других утомленный длительным, а главное бесцельным говорением на собрании, на которое пришлось угрохать почти три часа, с трудом вникал в то, что горячо внушал ему Сергеечев.
       - Хорошо. Но при чем здесь парторганизация? - не в первый раз переспросил он.
       - Вот именно что ни при чем. Вот именно! - запричитала Верочка. Верочка горячилась и очень мешала вникнуть.
       - Как это ни при чем? - строго удивился Сергеечев. - Речь идет об аморальном поступке.
       - Да вы соображаете... - Верочка поперхнулась. - Студент поделился соображениями. Потом не забывайте, - на дворе перестройка. Партия сама призывает к свободной дискуссии. - К дискуссии, может быть! Но - только в рамках марксисткого учения, - подправил Сергеечев.. - Господи! Да он что, украл, убил?
       - Быть может, лучше бы и убил, - в запале бросил Сергеечев. Под недоуменным взглядом Суханова ткнул пальцем в тетрадь. - Да, да. Убийца убьет одного-двух. А этот... Негрустуев покусился на марксистско-ленинскую теорию. А на такое может решиться только человек, достигший крайней степени нравственного разложения. Вот послушайте только это место...Где? Да вот я отчеркнул ногтем: "Из изложенного следует, что практика строительства социализма на настоящий момент не подтверждает постулат Маркса о том, что социализм и товарно-денежные отношения совместимы". Каково?
       - И что, действительно следует? - хмуро уточнил Суханов.
       - Ну, это я еще не успел детально разобрать. Да и времени, сами понимаете...Я доклад слушал! И потом в конце концов при чем тут его аргументы? Навертеть можно, чего угодно. Важна резолютивная часть. Мы что, сами выводов не видим? Если сейчас не пресечь эту скверну, то завтра можно ждать подобного от кого угодно. Даже от отличников. Он же, - Сергеечев облизнулся, - повторяет измышления буржуазных марксологов-ревизионистов.
       - Давайте тетрадку, - Суханов неохотно протянул костистую руку.
       Сергеечев заметил жадный взгляд Верочки.
       - Да давайте же!
       - Но... Это надо сберечь.
       - Я догадываюсь, - бесцветные губы Суханова сложились в белесую, будто шрам, полоску. Он вырвал тетрадь. - Прочитаю. Взвешу. Если понадобится, проведем экспертизу.
       - На нашей кафедре! - поспешно "забил" Сергеечев.
       - Почему это на вашей?! - крикнула Верочка. - Это экономический реферат и, стало быть...
       - Посоветуюсь, - Суханов отошел за стол, к маленькому металлическому сейфику с партийной документацией, отомкнул его и забросил туда тетрадку. - Можете идти. Завтра сообщу ректору. И пока не примем решение, никому не разглашать. Вы меня поняли?
       Сергеечев, к которому был обращен вопрос, неохотно кивнул, продолжая неотвязно думать о своем. - Тогда не задерживаю.
       - Но, - Геннадий Николаевич все медлил. Двинулся к двери и вновь остановился. - Имейте в виду, я это вам официально. Как секретарю партбюро. Это недопустимо на тормозах. Я ведь не просто.
       - Да, вы не просты, - желчно согласился Суханов. - Идите наконец! Не пропадет ваш... скорбный труд, - Григорий Александрович вдруг размежил полоску губ, щеки его втянулись, и он издал два пугающих горловых звука, - видимо, пошутил.
       - Так мы вместе пойдем, - оставлять Верочку, с очевидным нетерпением ждавшую его ухода, Сергеечев не желал.
       - Ну? - Суханов нетерпеливо глянул на взволнованную преподавательницу.
       - Григорий Александрович, миленький! - Верочка, поняв, что поговорить один на один ей не дадут, подобрала локти к груди. - Вы-то понимаете...
       - А вы - раззява! - в сердцах оборвал ее Суханов.
      
       * Антон Викторович Негрустуев возлежал на гренадерской своей койке под плакатом "Счастье не в деньгах, а в их наличии" и мурлыкал что-то, лениво перебирая струны гитары, покоящейся на обнаженной груди. Окна каморки были наглухо задраены, - от подтаявшей по весне лужи густо тянуло мочой. Антон пребывал в душевном постриге. Не хотелось ему в эти минуты ни денег, которых третий день не было, ни женщин, ни даже водки. Хотелось того, без чего маялась душа, - гармонии. Того состояния воодушевления, которое появлялось у него иногда, если удавалось совершить что-то, требовавшее большого физического или душевного труда. Но возникало оно редко и - быстро пропадало. Состояние это - результат довольства собой. Чтобы быть довольным собой, надо совершенствоваться. За этим Антон поступил в университет. И вот подходил к концу пятый год учебы. Он набирал знания - поначалу жадно, взахлеб, потом - выборочно, по необходимости. А к гармонии не приближался. Да, он становился более, что называется, начитанным. Но - сам чувствовал, что не становится более духовным, то есть человеком, точно знающим, для чего приобретает он знания и как их использовать. Как-то на Домбае он пил из горного ручья и не мог напиться. В воде не оказалось солей. Так и в знаниях, что накапливал он, не хватало тех минералов, без которых сами по себе знания оседали тяжестью, не принося насыщения. Совсем недавно он прошел по краю, отделявшему от исключения из университета. Но радость, что испытал поначалу, быстро иссохла, и на ее место выступило странное недовольство, - а для чего остался? Что нужно здесь? То есть понятно, что нужен диплом. Хотя бы, чтоб не попасть в армию. Но почему непременно нужен диплом и почему уж так нельзя попасть в армию, Антон решительно перестал понимать.
       Дверь вверху скрипнула, послышались боязливые, нащупывающие шаги в темноте. Кажется, да, точно, - постукивала шпилька. Антон лениво прикидывал, кем могла быть обладательница этой шпильки и бывала ли здесь раньше. Впрочем еще две ступени, и она дойдет до подвешенного ведра. Знающие ищут его руками, чтобы придержать, чужие ударяются головой и вскрикивают.
       Послышался звон и - женский вскрик. Голос отдаленно знакомый. Но не интимно знакомый - это точно. Антон поднялся, оправил одеяло. Зная о том, что на последней, выщербленной ступени посетительница непременно оступится, он выставил в коридор руку и действительно подхватил падающее тело. Рывком выдернул его на свет, в комнату.
       - Ой! - сказало тело.
       - Оп! - сказал Антон. В объятиях его оказалась преподавательница политэкономии Вера Павловна Березуцкая.
       Антон неловко отодвинулся.
       Вера Павловна провела узкой рукой сверху вниз, оправляя платье. Хмуро, скрывая смущение, огляделась.
       - Это что же, Негрустуев, вы здесь существуете? Тогда всё понятно.
       - Бывает и хуже. Диоген вон в бочке жил. А что понятно?
       - Догадываюсь, что бы вы понаписали, если б Вас поместить в бочку.
       - Так Вы прочли реферат?
       - Да. То есть не в этом дело, - Вера Павловна осмотрелась, и Антон наконец догадался подставить табурет. Подставляя, быстро смахнул рукавом крошки, - табурет зачастую служил ему обеденным столом.
       Вера Павловна села, стараясь не выказать брезгливость. Тут же поднялась, отошла к печке, обнаружила паутину: - Господи, как же можно так запускать?.. Антон, я вас сильно подвела.
       Сбиваясь, она рассказала о происшедшем.
       - Даже не знаю, что теперь делать, - она обреченно посмотрела на отмалчивающегося Негрустуева. Антон, прислонившись к косяку, снисходительно улыбался обычной своей насмешливой улыбкой.
       - Вы не понимаете! - Вера Павловна рассердилась. - Я еле разыскала ваш адрес. Пришлось врать! У меня, между прочим, дочь из школы наверняка пришла, сидит некормленная. А я тут по подвалам каким-то! И - оставьте эту дешевую улыбочку!
       - Да это я так...нервное, - Антону было как-то тепло смотреть на эту неказистую женщину, которая нервничала, путалась, сердилась по-женски, оттого что понимала свою вину. - Вам-то понравилось?
       - Мне? - Вера Павловна сбилась. - Мне было очень интересно. Много, конечно, спорного... Господи, да при чем тут? Вы не понимаете... Антон, у вас, кажется, мама. Только это надо срочно. Пока не успели дать ход.
       - Да Бог с ним, пусть дают, - при упоминании матушки Антон поморщился. С проблемами марксистской политэкономии она у него как-то не увязывалась. - На самом деле, если экспертиза - это даже хорошо. Потому что для меня самого не всё ясно. Там у меня есть несколько мест, я бы в самом деле хотел это как-то на слух. Тем паче за это время еще кое-что накропал. Вот...
       Антон разгреб ворох книг на столе, отчего крайние стопки посыпались на пол, выудил клеенчатую тетрадку.
       - Вот она, родимая. Здесь кое-какие дополнительные аргументы... - он повернулся и - осекся. Вера Павловна плакала. Спазм жалости перехватил ее горло. Пытаясь сдержать всхлипы, она беззвучно вздрагивала. Полные слез глаза расширились. "Аргументы у него! - бормотала она. - Ну, дурачок ведь. Юродивый". - Почему, если не как все, так обязательно юродивый? Я осмыслить хочу. Понять, для чего я есмь. Вот вы в детстве о чем мечтали? - Я? Портнихой стать. - А чего не стали?.. Вот так почти все, - бежим от себя. А может, в той, детской мечте и проглядывался смысл Вашего существования? Вы понимаете? Она ничего не понимала. Она просто его не слышала. От волнения она раскраснелась и оттого сделалась вдруг привлекательной. И Антон не мог больше смотреть на нее как на преподавательницу. Была смятенная женщина, которую хотелось утешить.
       - Ну не надо. Не надо же! - Антон неловко провел пальцем под ее глазом, желая вытереть стекшую на щеку капельку. И будто тем разрушил плотину. Слезы побежали по лицу, она зарыдала. - Вы, оказывается, красивая, - поразился Антон.
       - Да что Вы такое говорите? Какая же я красивая, - не зная, куда спрятать опухающее лицо - которое вот-вот станет от слез совсем некрасивым, она спрятала его на плече замершего Антона. - И потом - поймите, я предала вас. Невольно, но предала. И еще предам. Потому что - семья, и теперь уже пути назад не будет. Простите же, ради Бога, Антон!.. Простите, да?!
       Она вскинула голову и натолкнулась на его губы, откровенно ищущие ее губ.
       - Да что вы? Как можно? Даже не думайте, - вскинулась Верочка, безуспешно пытаясь отодвинуться. Но вместо этого ее все сильнее вжимало в него. И сильные руки откровенно ощупывали ее.
       - Не смейте! Да что вы, с ума сошли? - бормотала она, стараясь вызвать в себе возмущение. - Негрустуев, прекратите. Я ж совсем не за этим. Я - предупредить, извиниться... У меня семья. Муж - командир взвода. Он хороший, только пьет, потому что не выдвигают. Я никогда, вы понимаете...Да прекратите же! Боже! Вы мне годитесь в... племянники.
       Она как-то ослабела. И даже с ужасом почувствовала, что губы сами ответили на поцелуй, а тело начало предвкушающе обмякать. Она, конечно, слышала от подруг, что так бывает. И делала вид, что хорошо это знает. Но на самом деле ни разу не испытала ни с мужем-комвзвода, ни еще с одним.
       А здесь всё как-то произошло внезапно. Так жалко стало неухоженного этого правдолюба. Так его захотелось утешить и утешиться самой. И - она обмякла.
       В конце концов она и пришла за прощением.
      
       * На другое утро Григорий Александрович Суханов, прихватив крамольную тетрадь, отправился в ректорат. Ректор, как и все, побаивался Григория Александровича, а потому с ним дружил. Суханова он принял без очереди, понял всё с полуслова и согласился - "дело надо замять в зародыше". "Идеологические" бури были опасны для всех. Особенно теперь, в смутные перестроечные времена, когда невозможно предугадать, чем всё обернется. Нельзя находиться возле бушующей стихии и не промокнуть. Со временем может подзабыться, ты ли спасал Маркса из волн ревизионизма, от тебя ли спасали, но - то, что подмок, - это останется. Пятно университету будет обеспечено. Ректор приказал немедленно разыскать старшего преподавателя Сергеечева. Разыскивали его десять минут. Еще с полчаса он добирался до ректората. За это время последовали три звонка, перевернувшие ситуацию: из обкома комсомола, райкома партии и комитета партийного контроля. Инстанции были обеспокоены идеологической диверсией студента Негрустуева. Спрятать дело "под сукно" больше не представлялось возможным.
       Когда Сергеечев вошел, рассвирепевший ректор задал только один вопрос:
       - Ваша работа?!
       - Нет, - быстро ответил Сергеечев и тем себя выдал. Насупился.
       - Нет, - повторил он, уже иначе, - с дерзостью во взгляде. Как бы говоря: "Да. Но отныне это не обсуждается, потому что ЭТО санкционировано". И всемогущий ректор, перед тем готовый растоптать зарвавшегося преподавателишку, расшифровал этот взгляд и - осекся.
       - Что ж, будем назначать комплексную экспертизу. Объективность прежде всего, - отвечая на хмурый взгляд Суханова, ректор удрученно повел плечами. Пальцы его непроизвольно выстукивали по обложке злополучной тетрадки марш энтузиастов.
      
       * История с "диссидентским" рефератом распространилась сначала по университету, затем - словно пожар при распахнувшемся окне, - по городу. В пересказе тетрадка преобразовалась в многотомный труд, а ее содержание стало выглядеть новой философско-экономической теорией, полностью перечеркнувшей постулаты марксизма. Антон Негрустуев вдруг сделался знаменит. На улице его стали останавливать какие-то таинственные бородачи с предложением переправить ТУДА; незнакомые люди, озираясь, подходили пожать руку. Верхом же популярности стал день, когда в тети Пашин подвальчик завалилась известная по городу поэтесса-конформистка Аграфена Беневоленская и - попыталась отдаться.
       * Реферат студента юридического факультета Негрустуева обсуждался на совместном заседании кафедр политэкономии и марксизма-ленинизма. Естественно, с приглашением автора.
       Антон волновался. Еще и еще раз "вгрызался" в тексты, выверял аргументацию.
       Кафедральная профессура тоже готовилась, - все как один внезапно захворали и даже заполучили больничные листы. Но из парткома обзвонили больных и - мигом вылечили. Кафедры собрались в полном составе.
       На обсуждение Антон явился в "тройке", сшитой еще к школьному выпускному вечеру, а потому узковатой в плечах. Знакомые преподаватели с Антоном здоровались вполне добродушно, но близко не подходили и кивали издалека, сохраняя дистанцию. Незнакомые разглядывали с неприязненным любопытством. Для них Негрустуев стал человеком, втравившим множество достойных людей в мутное, липкое, с неясными последствиями дельце, - после двух лет перестроечных блужданий государство, опамятав, объявило борьбу с нетрудовыми доходами. Казалось, повторяется сценарий шестидесятых, и мало кто сомневался, что следом начнется привычное идеологическое корчевание.
       На обсуждении присутствовал секретарь парткома института, рядом с которым нахохлился Суханов. Через десять минут после начала подъехала секретарь райкома партии Таисия Павловна Долгова. Таисия Павловна выглядела хмуро-неприязненной, а на Антона, которого знала как сына Александры Яковлевны, поглядывала с грустинкой. Как падре, обрекающий на казнь любимое чадо. Верочка забилась в угол, за стеллаж с методической литературой, и - растворилась бы, если бы присутствие ее не выдавало быстрое нервическое постукивание шпильки о пол - в такт сердцу. Заведующие кафедрами с редкой деликатностью переуступали друг другу право вести заседание, но все-таки вынуждены были начать.
       - Ну-с, давайте посмотрим, знает ли вообще студент Негрустуев предмет, по поводу которого дерзнул высказаться - столь высокомерно и пафосно, - предложил один из них.
       Это был тонкий ход: нерадивый школяр, по малознанию взявшийся судить о сложнейшей материи, - это вам совсем не то, что заматерелый диссидент, посягающий на святое.
       - Прошу задавать вопросы.
       Вопросы посыпались: как Ленин оценивает Маркса и его экономическое учение? В какой работе Ленин аргументировал такую-то позицию Маркса, а в какой такую-то? В каком программном документе КПСС развивается такой-то тезис Маркса?
       Негрустуев неприятно поразил, - грамотно и продуманно ответил на все вопросы.
       И в свою очередь дерзко задал встречный вопрос:
       - Каким образом свободное развитие общества при коммунизме, о котором говорил Маркс, согласуется с выдвинутым им тезисом "казарменного социализма"?
       - Вы что-то окончательно заплутали в дебрях марксизма, - ответили ему - снисходительно. - Теорию трудовых армий (так называемый "казарменный социализм") выдвинул не Маркс и не Энгельс, а Троцкий. А реализовал на практике в виде насильственной коллективизации не кто иной как Сталин. И партия дала этому достойную оценку в таких-то и таких-то программных документах. Так что не стоит ломиться в открытую дверь - эдаким витией. Нужно, юноша, внимательней читать Маркса и глубже вникать в марксизм.
       Присутствующие облегченно заулыбались. Но оказалось - читал. И, увы, вникал, сволочь эдакая. Потому что тут же привел цитату из "Манифеста Коммунистической партии". А именно пункт восьмой, где Маркс среди срочных мероприятий, которые надлежит осуществить пролетариату после революции, настаивает на учреждении "промышленной армии, в особенности для земледелия".
       - Так это ж совсем в другом смысле надо понимать! Нельзя ж так казуистически, - ответили ему. - Вот что имелось в виду...
       - Нет, коллега, позвольте не согласиться. Всё как раз иначе, - внезапно перебил разъяснителя сосед. - Вовсе не в том смысле, о котором вы изволите говорить. Потому что если мы обратимся к "Капиталу", к главе... - При всем уважении, но и Ваша ссылка в данном случае неуместна, - не удержался один из профессоров. - Нельзя подходить к доктрине столь буквально.
       И тут вспыхнули страсти. Спорили, блистали язвительностью, бегали вытаскивать с полки тома Маркса, что-то кричали о переписке с Энгельсом, где в особенности проявилось...
       Как и положено в научном споре, на первый план постепенно выступила профессура, и диспут сделался особенно тонок.
       Как-то само собой выходило, что за одобрением и поддержкой начали обращаться к студенту Негрустуеву. А он, раскрасневшийся, азартный, напоминал о себе уточнениями, хмыканьем и дерзкими репликами. Началось пиршество духа. Даже прозвучало крамольное: "Что вы мне всё тычете в морду своим Марксом? В конце концов это тоже не икона".
       Тогда поднялась Таисия Павловна и задала только один вопрос:
       - Товарищи, вы вообще о чем? Вас сюда зачем собрали?
       И стало уныло. Потому что все всё вспомнили.
       - Что здесь происходит? Понимаю вашу страсть к диспутам. Но надо ж разбираться: когда, где, с кем. И вообще кто здесь ведет кафедру?
       - Да, да, конечно, - председательствующий спохватился. - Прошу высказываться. Поактивней, товарищи. Все равно ведь придется. Чего тянуть?
       Послышался пугливый смешок.
       - Может быть, секретарь партбюро факультета? - секретарь парткома повернулся к Суханову. - А что я могу сказать? - Суханов неприязненно поджал губы. - Он и в земельном праве таков. Ничего на веру не принимает. Единственный среди студентов подметил, что без составления Земельного кадастра земля товарной стоимости не приобретет. О чем я всю жизнь своим дуракам талдычил. И - писал во все инстанции. И буду писать!
       - Спасибо, Григорий Александрович. Кто еще?
       - А собственно что тут высказываться? Итак все ясно, - Сергеечев, ревниво следивший за реакцией коллег, поднялся. - Негрустуев допустил клеветнические измышления на советский строй. Он - враг! А какая может быть дискуссия с врагом? - Ну, все-таки давайте не перегибать, - подправил его с места один из профессоров, за мягкостью тона плохо скрывая гадливость. - Негрустуев, конечно, заблуждается, но мы не инквизиция. Да и на дворе - время перестройки. - Нет, не заблуждается! Не заблуждается он! - выкрикнул Сергеечев. - Какое ж это заблуждение! Я тоже читал реферат и помню... Вот пожалте, - он суетливо извлек из запасного кармана несколько смятых листов. - "Марксова модель нетоварной организации социалистического производства никогда не проверялась на практике". Каково?
       Опамятовший профессор потупился.
       Наступило тягостное молчание.
       Долгова склонилась к председательствующему. Тот предоставил ей слово. - Должна признаться, что мне тяжелее, чем вам всем вместе взятым, - горько констатировала Таисия Павловна. - Негрустуев - сын моей доброй приятельницы. Но это как раз тот случай, когда приходится констатировать: "Антон мне друг, но истина дороже".
       - Так в чем же эта истина? - Антон уже свернулся ежом, выставив колючки.
       - А истина в том, любезный друг, что вечное твое неверие завело тебя не на ту дорожку. Впрочем после того, что я сегодня услышала, - это не кажется удивительным, - Таисия Павловна сурово оглядела поникших "кафедранцев". - Ты симпатичный парень, Антон. По-своему искренний. Наверняка и заблуждаешься искренне.
       - Так докажите, что заблуждаюсь! - Антон вскочил, распаленный. - Только этого и хочу!
       Он требовательно оглядел тех, кто только что горячо дискутировал с ним. Но взгляд его наталкивался на затылки или - поджатые, осуждающие губы. Лишь умоляющие Верочкины глаза бессильно пытались передать ему что-то. Но и она, боясь оказаться застигнутой с поличным, наклонилась поправить туфлю.
       Только Долгова не отвела глаз. " Что, правдоискатель, получил? А ты чего ждал от этих?" - без слов, почти сочувственно поинтересовалась она. - "Теперь уже ничего", - ответил он.
       - Ты, Антон, пусть не умышленно, но объективно покусился на "Капитал" - краеугольный камень марксизма-ленинизма, - продолжила Таисия Павловна.- Сейчас много развелось подобного рода охотников половить рыбку в мутной воде. А мы не можем позволить кому бы то ни было безнаказанно разрушить здание, отстроенное поколениями!
       - А что, это так запросто?! - Антон пошел в разнос.
       - Во всяком случае могу обещать, что тебе это не удастся. И перестань оглядывать зал. Поддержки ты здесь не найдешь.
       - Вижу, - безысходно признал Антон. - Я думал, здесь ученые. А оказалось, - марксюги. Он поднялся. - Негрустуев, сядь! Тебя еще никто не отпускал! - Да все понятно! Давайте заканчивать, а то винный закроется. Зачитывайте свое: "Обсудили - осудили". Кто там у вас на это выделен? Зал заволновался негодующе. На сей раз Негрустуев оскорбил презрением всех присутствующих, и его больше не жалели.
       - Что ж, раз Вы так торопитесь, - ведущий кивнул. Доцент, на которого возложили подготовку заключения по реферату, поднялся. Он чувствовал себя неловко. Потому что в принципе был человеком порядочным. То есть, если жизнь не вынуждала совершить подлость, он ее не совершал. Но через месяц должно состояться обсуждение первого варианта его докторской диссертации. Судя по сочувствующим взглядам, остальные понимали его положение и - сострадали.
       Напечатанное на трех листах заключение гласило, что "студент Негрустуев допустил фальсификацию, искажение важнейших постулатов марксизма-ленинизма; мировоззренческая беспринципность привела автора реферата к ошибочным политическим выводам, объективно клевещущим на экономическую политику советского государства".
       За утверждение экспертного заключения проголосовали единогласно. Копию постановили направить в ректорат для принятия решения о целесообразности дальнейшего пребывания Негрустуева в ВУЗе и в комитет комсомола - для рассмотрения персонального дела на комсомольском собрании.
       - Считайте, Негрустуев, что еще легко отделались, - назидательно произнес в завершение секретарь парткома.
       Антон захохотал. Поклонился до полу: - Спасибо, гуманные мои, что не приговорили к сожжению на костре.
       Под неодобрительный гул он вышел.
       - Негрустуев, - требовательно окликнули его. Следом вышла Таисия Павловна. - Сигарета есть?
       Вытянула из протянутой пачки, затянулась:
       - Я постараюсь сгладить самые острые формулировки. Крайности эти про умысел подчистим. Но - прими добрый совет: на комсомольском собрании покайся. Тогда - из университета, конечно, попрут. Пожалуй, и из комсомола. Но хоть не дойдет до прямого обвинения в антисоветчине. Что это такое, тебе объяснять, надеюсь, не надо?
       Под его насмешливым, откровенно глумящимся взглядом Таисия Павловна все-таки смешалась:
       - Поверь, Антон, здесь ничего личного. Наоборот, хочу как могу помочь, хотя бы ради твоей мамы. И еще за тебя один человек просил...Если б узнала раньше, пока еще можно было замять. Но вопрос уже на контроле. Есть интерес со стороны Комитета. У меня, соответственно, установка.
       - И вам, погляжу, не просто, - посочувствовал Антон. - Кстати, насчет комсомола. Не сочтите за труд, - он залез в запасной карман, вынул комсомольский билет и всунул его ошарашенному секретарю райкома. - Передайте там по своим инстанциям. Жаль мне Вас, Таисия Павловна. Баба-то красивая. Хмыкнув в обычной своей, уничижительной манере, отправился дальше, - предначертанным ему путем.
       А Таисия Павловна осталась с чужим комсомольским билетом в руке, почему-то больше всего уязвленная этой нелепой жалостью.
      
       * В кабинете первого секретаря обкома комсомола Балахнина, где за пятнадцать минут перед тем закончилось заседание бюро, было накурено. Хозяин кабинета сидел, глядя осоловелым взглядом на не очищенный еще от бумаг стол, и пытался вникнуть в то, что энергично говорил ему единственный оставшийся из членов бюро обкома - Листопад.
       - Открой форточку, - попросил Балахнин. - А лучше прямо окно, - ничего не соображаю. Третий день по двенадцать часов вкалываю. Приближалась областная конференция - последняя перед съездом комсомола, и подготовка к ней отнимала все время первого секретаря. Многолетний опыт приучил его, что протокольные промахи невосполнимы, как подрыв на скрытой мине. Потому Балахнин лично вникал во все мелочи, вплоть до качества галстуков на участниках пионерского приветствия. Мелочи - именно на них засыпаются разведчики и партийные функционеры. А засыпаться Юрий Павлович Балахнин не хотел. Он хотел перебраться в Москву, в аппарат ЦК ВЛКСМ, и мечта эта была близка к осуществлению. Оставалось только грамотно провести конференцию и без сбоев свозить делегацию на съезд.
       - Никак не пойму, Иван Андреевич, чего ты от меня хочешь, - произнес Балахнин, тоном давая понять: "Отстань. Хоть сегодня - отстань".
       Но как раз сегодня Листопад оказался некстати непонятливым. Он нахмурился:
       - Повторяю. Речь идет об Антоне Негрустуеве. Моем корешке. Ты ведь его тоже знаешь.
       - Я многих диссидентов знаю. По должности.
       - Да какой он на хрен диссидент! Просто упертый. Привык во все вгрызаться. Опять же перестройка, новые веяния, - вот и загорелся.
       - Так еще того хуже - раз дурак! Мало ли у кого что в башке. Или будь благонадежен, или вовсе не высовывайся. Ошибки он у Маркса нашел! Да я их с десяток найду, если покопаюсь. Только для чего? Кого вообще интересует, что там на самом деле сто пятьдесят лет назад думал этот полоумный жид? Вот скажи, - тебя интересует?
       Листопад, обескураженный неожиданной откровенностью, неопределенно пожал плечом.
       - А другие и вовсе его не читали. И спят себе спокойно. Схема-то на самом деле аж со времен язычества отработана. Кто такой Маркс? Да тот же идол. Думаешь, шаманам больно надо было знать, есть чего у идола в башке или нет? Стоит истукан и - стоит. А ты его трактуешь. И через то имеешь власть. Кто трактует, тот и при власти. А чужим заказано. Так нет, нашелся нетопырь. В святилище полез. Зато и схлопотал по сусалам. Пусть скажет спасибо, если в дурдом не угодит.
       - Почему в дурдом? - Иван опешил.
       - Шизофрения, - уверенно определил Балахнин. - В марксизме усомнился. Готовый диагноз.
       - На Западе, между прочим, в марксизм вообще один на десять верит. Ты их тоже всех готов загнать в психушку?- раздраженно подковырнул Иван, понявший, что человек, на которого он рассчитывал, помогать не собирается. Но первого секретаря тем не смутил ни в малейшей степени.
       - На Западе - нет. Сомневаться в марксизме там - идеологическая позиция, а у нас - бесспорный признак сумасшествия. Балахнин подмигнул, потянулся крупным телом, намекающе положил руку на выключатель. - Юра! Я должен отбить этого парня, - упрямо повторил Листопад. - Это мой друган, понимаешь? Не хочется напоминать...
       - Не надо напоминать, у меня хорошая память, - Балахнин недоброжелательно посмотрел на упрямо косящего Листопада, неохотно вернулся в свое кресло. - Я не забываю своих долгов. И раз настаиваешь, долг отдам. Это будет непросто, дело слишком далеко зашло. За одно то, что комсомольский билет секретарю райкома партии чуть не в морду запустил, еще пару лет назад сидел бы как миленький. Но пред КГБ мне тоже кое-чем обязан. А с райкомом партии, я так полагаю, ты сам без проблем договоришься, - по лицу Балахнина промелькнула намекающая тень, - об интрижке с Долговой ему давно доложили. - Но... - он сделал значительную паузу. - Центровым в этом деле придется идти тебе самому. Мы тебя как молодого ученого и члена бюро направим в университет для разбора ситуации на месте. Ты предложишь на собрании резолюцию: "Выговор с занесением. И - ходатайствовать перед ректоратом, чтоб дать возможность закончить ВУЗ". От своего имени.
       - Сделаю! - заверил Иван. - И - проголосуют за милую душу. - Кто бы сомневался! Но хочу, чтоб ты понимал цену вопроса. Ты - центровой, ты и крайний. Помнишь физический закон: ничто не исчезает бесследно и не возникает из ничего? Поэтому то, что прибудет твоему "отмороженному" дружку, который все едино не через месяц, так через год на чем-то да сорвется, убудет у тебя. А ты как думал? - Балахнин усмехнулся. - Выступить в защиту клеветника марксизма - такого никто не забудет. А теперь подсчитаем висты и "гору". Он выудил из ящика стола счеты, откуда-то там завалявшиеся, и принялся с аппетитом отщелкивать костяшки. - В апреле состоится ХХ съезд ВЛКСМ, - так вот, если хоть какая-то новая жалоба да еще в увязке с твоим выступлением по Негрустуеву, поступит, - считай, для тебя съезд накрылся. Опять же могут припомнить дружбу с рецидивистом Торопиным, - видели тебя с ним совсем недавно, о чем проинформировали. Что у нас далее? Через пару лет готовился выходить на защиту докторской? Так вот защитишь - это без сомнения, башка у тебя светлая. Но не через два года, разумеется. Кто ж пацана допустит? Лет через десять, если все срастется. Что еще мы с тобой мыслили? Да, стать проректором. Ну, это уж вовсе пустое. Без докторской не о чем говорить. А так - Бог навстречу. Я, как ты деликатно напомнил, твой должник. Так что даешь команду - стартуем.
       Всё это Балахнин произносил обесцвеченным, лишенным эмоций голосом и в то же время с тонкой, иезуитской улыбочкой вгрызался в почерневшие от злобы, ставшие вдруг не косящими, а - косыми, глаза Листопада. - Так что решил? - поторопил Балахнин. Так чтобы стало ясно: вопрос задается последний раз. - Записывать в повестку?
       Он вытащил из карандашницы ручку и не шутя потянулся к пятидневке.
       - Та записывай! - сдавленно рявкнул Листопад. - Даже так? - Балахнин озадаченно отложил ручку. По правде - ждал он другого ответа. - Широк, нечего сказать, - ради друга на амбразуру! Да с тобой самим рядом, как с динамитом! Надеюсь, если меня когда коснется, так же стоять будешь.
       - Будь спокоен. Не сдам. - Тогда ладно. Попробую тебя прикрыть, хотя бы до съезда, - Юрий Павлович пожал плечами, вроде сам озадаченный собственным долготерпением. - Но только... Комсомольский билет Негрустуев должен с извинениями забрать. На собрании повиниться и покаяться. Без этого даже затевать нечего. Обеспечишь?
       - Заставлю, - сквозь зубы процедил Листопад. Впрочем без прежней уверенности в голосе.
      
       * "Не всё, что хочется, можется. Мудрость в том и заключается, чтоб уметь с этим примириться", - умно рассуждал Антон, обчитавшийся Льва Толстого. Но на самом деле в жизни делал все иначе. Стремился достичь недостижимого и постичь непостигаемое. Потому что, слава Богу, не был мудр. А был лишь умен.
       И сейчас в тети Пашином подвальчике, в компании Ивана и кроткой Веры Павловны, чувствовал себя скверно и неловко, оттого, что приходилось огорчать друга, который так много сделал, чтоб помочь ему, и буквально кипел негодованием, наткнувшись на внезапную неблагодарность, - Антон не хотел принимать помощи. Как умела, поддакивала Листопаду и Вера Павловна. Она теперь часто забегала в подвальчик. Перестала стесняться тети Паши. В свою очередь тетя Паша очень зауважала жильца, когда узнала, что валандается он не с какой-то очередной прошмандовкой, а с университетской преподавательницей.
       - Давай наконец исходить из того, что мы трезво мыслящие люди, - потребовал Иван, чувствуя, что начинает сатанеть.
       - Давай, - безразлично согласился Антон.
       - Тогда ответь, станет ли здравомыслящий человек лбом пробивать кирпичную стену?.. Не станет, и сам это знаешь. А что он сделает? Обойдет или перелезет. Потому что цель не в том, шоб пробить, а в том, шоб пойти дальше. Шоб пойти дальше, надо закончить ВУЗ. Шоб преодолеть стену, надо совершить маневр. Твой маневр самый простой, - покаяться на собрании. Я логичен?
       - А как же свобода воли? - тихо вопросил Антон. Иван едва не заскулил. - Усвой наконец: есть вещи, которых лучше не касаться. Из нормального чувства самосохранения. Ты ж горячую сковородку не лапаешь! И твоя свобода воли от этого не страдает. Произносишь три - четыре коротких фразы. Остальное сделаю я. Спустим на тормозах, - выговорешник с занесением. Главное - не вышибут.
       - И для чего?
       - Шо для чего?!
       - Для чего не вышибут?
       - Да хотя бы диплом получить. Неужто, как баран, под нож готов? На радость затрюханному Сергеечеву. Ему-то только этого и надо. Тебя вызвездят, и его втихаря отмажут. Да я бы из одного упрямства, шоб этой гниде неповадно было, на попятный пошел... Ивану надоело ловить ускользающий Антонов взгляд, и он вгорячах прихлопнул лапой хлипкий стол. - Покаешься, я тебя спрашиваю, скотина ты эдакая?! - Да в чем, Ванюш?!
       - Причем тут "в чем"? Как раз "в чем" в этой ситуации абсолютно ни при чем! Просто встаешь и говоришь: "Был не прав. Блукал впотьмах. А на заседании кафедр мне так светом истины промеж глаз полыхнули, что так и живу - с красными звездами в зрачках, - весь из себя на марксистско-ленинской платформе". Всё! И - ныкнул на место. Дальше я сам обеспечу, - Листопад озадаченно мотнул головой. - Верка, чего отмалчиваешься? Скажи хоть ты ему! ..Ау, ты где?
       - Что? Да! - Вера Павловна встряхнулась. - Антоша! Мне в парткоме предложили письменно осудить содержание твоего реферата. Иначе грозятся!.. Антон сочувственно погладил Верочку по волосам.
       - Напиши всё, что требуют, - разрешил он. - Там и без тебя макулатуры хватает.
       - Антон! За что ж ты меня так не уважаешь? - Вера Павловна заплакала.
       - Что, неужто не напишешь?
       - Напишу, конечно. Куда я денусь? - её личико сморщилось. - Но ты... зачем так? Мог бы деликатней. Бездушный ты все-таки.
       * Вверху, в дворике, послышался рев двигателя. Посреди лужи остановилась "Волга".
       Дверь в подвальчик скрипнула.
       Антон и Листопад переглянулись.
       - Пойду встречу, - Иван поднялся. - А то ведь свалится ненароком.
       Перепуганная Верочка, понявшая, кто приехал, хотела шмыгнуть на половину тети Паши, но - не успела. В подвальчик в сопровождении Листопада вошла Александра Яковлевна Негрустуева.
       Прищурилась с темноты. Шаркнула взглядом по сжавшейся Верочке. Задержалась озадаченная:
       - Ты кто?
       Верочка хотела ответить, но язык от волнения распух. Она сглотнула.
       - Оставь ее в покое, мать, - потребовал Антон. - Человек зашел по делу. - Да, да, по делу. И уже опаздываю. Так что до свиданья, - пролопотала Верочка, поспешно выпархивая на лестницу. - Надо же как вкус испортился. Прежде я у тебя таких плохушек не видела, - ревниво констатировала Александра Яковлевна, тем же громким своим победительным голосом.
       Шаги на лестнице на секунду замерли, а потом застучали дробно, - Верочка расслышала.
       - Была ты, матушка, бестактной, такой и осталась. Да еще вещаешь, как Иерихонская труба, - пробубнил Антон, обидевшийся не за Верочку, - с этим случайным романом пора было заканчивать, - а за свой недооцененный вкус.
       Не обращая внимания на задиристый тон сына, Александра Яковлевна провела пальцем по табуретке, подставленной Иваном. Кивком приказала перенести ее к окошку, откуда в подвальчик стекала тусклая полоска света, с достоинством уселась. Разглядела меж рамами закопченную иконку, что воткнула тетя Паша. Поморщилась: - Не надоело еще голоштанничать-то? Бардак развел, не приведи Господи! Бога, и того загадил, - Александра Яковлевна брезгливо принюхалась. - Чем у тебя пахнет-то?
       - Нормально пахнет. Не тяни, говори, с чем пришла.
       - А то сам не знаешь! Ты что ж это, мил-друг, мать позоришь? Я такого перед тобой не заслужила, чтоб сына-диссидента заиметь. Показали мне тут твои опусы...
       - Неужто прочла?
       - Представь себе.
       - И что-нибудь поняла? Я к тому: ты ж на самом деле Маркса отродясь не читывала.
       - У-у! Всё так же мать за дуру держишь. Я главное поняла, - зарвался ты. А всё это ваше стремление выпендриться. Привыкли друг перед другом: у кого портки шире, у кого девка, как это? Клевей. Так?! - она почему-то осуждающе глянула на Ивана. - Теперь вон куда вынесло. Как же, вершины достиг, - весь город о нем говорит. Я Брехову так и сказала: от дури это. Без отца растила. Пороть некому было. А то уже нашлись злопыхатели, - мол, сын Негрустуевой - антисоветчик. Так и норовят, на чем бы сковырнуть.
       Александра Яковлевна вновь приподнялась и пересела, чтоб лучше видеть сына. В последнее время она страдала остеохондрозом, и поворачивать шею ей было затруднительно. Поэтому, в случае необходимости, разворачивалась разом - всем статным корпусом. - Тебе б полечиться, - посочувствовал Антон. - Мазей каких-нибудь повтирать.
       - Так некому втирать! Мало того, что опозорил публично, - из дома в халупу сбежал... Вот скажи, за что?
       Властное лицо ее по-бабьи перекосилось.
       - За что?! Ты ведь один у меня, - она вновь поднялась и пересела - почему-то лицом к Листопаду. - И - рази в чем отказывала? Даже раньше, когда трудно было. Уж как старалась, чтоб не хуже, чем у людей. Десять лишних станков взяла. А тоже ведь не старая была, - голос Александры Яковлевны дрогнул. - И с родителями дружков общалась через силу. Это сейчас все норовят задружиться. А тогда они меня, ткачиху, презирали. Напрямую намекали, чтоб тебя, беспородного, от детишек ихних чистых убрала. А я вид делала, что не понимаю. Чтоб сыночек, значит, не среди шпаны рос. Антон молчал потерянно, - как бывало всегда в те редкие минуты, когда из-под костюма деловой женщины в матери вдруг пробивалась прежняя, плакавшая от безысходности на кухонке баба. Он неловко протянул руку, намереваясь, как в детстве, ласково погладить ее по плечу. Но Александра Яковлевна сердито прокашлялась. - Ладно, к матери ты не пришел по глупой гордости. Так вот я сама пришла, чтоб помочь. Ты мне только прямо ответь, ведь не антисоветчик ты в самом деле! А? - она требовательно глянула на Ивана. - Не враги вы, правда, ребята? Ведь нашей выучки.
       - Да кто ж Вас завел-то так, Александра Яковлевна? Даже в голове не держите, - пробасил Иван. - Я вообще весь из себя насквозь потомственный марксист. А Антон - он просто с изгибами, сами знаете, - правдоискатель!
       - Так, Антон? - потребовала подтверждения Александра Яковлевна. Вид сына, смущенно-упертый, ей все больше не нравился. - Ведь так?!
       Антон собрался с духом, чтоб поддакнуть. Но что-то в тоне матери его подтолкнуло:
       - Знаешь, матушка, когда я всё это писал, то очень надеялся, что меня быстренько образумят. Аргументами забьют. Стыдно было бы, но - слово даю - возрадовался бы. А меня гробить начали. И я понял, почему: нечем им было меня переубедить, кроме как настучать по башке.
       - Что значит нечем? Ты все-таки без этого своего больного самомнения...Это ученая кафедра. Тут не чета нам, самоучкам, люди. Их на то и держат, чтоб базис под надстройку уметь подвести.
       - Больше того скажу! - выкрикнул Антон с внезаным озарением. Это было его свойство - приходить к истине в споре. Когда слышал возражения, пусть самые беспорядочные, тем самым "цементировался" в собственной позиции. Она освобождалась от наносного мусора, и то, что никак не мог постигнуть наедине с собой, внезапно делалось ясным и очевидным. Он набрал воздуху. - Во всей этой истории Маркс, да и Ленин вообще ни причем.
       - Шо я Вам говорил? - Листопад облегченно откинулся. - Наш человек.
       - Если так, и на том слава Богу, - неуверенно успокоилась Александра Яковлевна.
       - Не в Марксе дело, - подтвердил Антон. Он поднял палец. - А вот построенная у нас система никакого отношения к марксовым мечтаниям не имеет. И об этом-то говорить предосудительно. За то меня и высекли.
       - Да ты! - Александра Яковлевна вскочила, забыв про больную шею, крутнула головой, лишний раз убеждаясь, что, кроме них троих, никого нет. - Эва тебя куда! На систему замахиваться. Умный-умный, и - такой вдруг дурак! Не то ему, видишь ли, построили! Соображай, во что не веришь. Да мы жесточайшую в истории войну выиграли! Мы своими телами человечество от фашизма защитили... - А надо ли было? - монголоидные Антоновы глаза сузились раздумчиво. - Какая этому человечеству разница, что один палачуга другого такого же сожрал.
       Александра Яковлевна пошла пятнами, да и Листопад нешуточно оторопел.
       - Твой дед на этой страшной войне погиб! - Александра Яковлевна надсадно задышала. - Оба дядьки родных. Не верю! - она отчего-то беспомощно оглядела закопченую иконку в углу. - Чтоб мой сын нас с фашистами на одну доску! - Да не передергивай! Никогда я коммунистов с фашистами не равнял! - огрызнулся Антон. Вдруг - осекся, удивившись неожиданной мысли. Поднял виноватые глаза: - Знаешь, мать, вообще-то я об этом пока как-то не думал. Тут поразмышлять бы надо. Александра Яковлевна поднялась. Ее качнуло. Листопад вскочил поддержать. Но оправившаяся Александра Яковлевна предупреждающе подняла руку и, не взглянув на сына, шагнула к выходу.
       У двери обернулась:
       - Я так полагаю, что выгнали тебя правильно. И езжай-ка ты, пожалуй, голубчик, куда-нибудь от греха подальше, пока и вовсе...
       Она вышла. Антону хотелось броситься вслед за матерью. Но не бросился. Он примирительно приобнял набычившегося товарища. - Не сердись, Ванюша! Но не могу я против себя. Я вообще полагаю, что рядом с человеком по жизни шагают мечта и цель. И если задаться целью реализовать мечту, то вместе они складываются в судьбу. Наверное, моя судьба в другом. Так что пусть идет как идет. Давай возьмем Вику и поедем в мотель. Отметим окончание моей студенческой эпопеи! Иван смолчал. Чувства его раздвоились. К огорчению, что не удалось переубедить упрямого товарища, примешивалось гадливенькое удовлетворение от того, что теперь ему не придется подставляться, рискуя собственной карьерой.
      
       Гонки с препятствиями
      
       Друзья разделились. Антон отправился за Викторией, Иван поехал на такси занимать места, - даже по будням в мотеле "Тверь" был аншлаг. В вестибюле, перед табличкой "Мест нет", плескалась возбужденная толпа человек в двадцать, пытающаяся просочиться за заветную ресторанную дверь. Но квелые эти попытки разбивались о знаменитого дядю Сашу - сухонького старичка-швейцара в кителе с потухшими галунами и вечном берете, прикрывающем зябнущую лысину. Клиентов дядя Саша пропускал поштучно и исключительно на договорной основе. При этом своими цепкими глазками с яичного цвета белками дядя Саша безошибочно определял среди собравшихся нежелательных для заведения гостей: бузотеров и проверяющих, - и бежалостно их отсекал. Как говаривала метрдотель Нинка Митягина, когда на воротах дядя Саша, я за мордобой и за недолив спокойна.
       Нервничавшие перед неприступным швейцаром люди стояли сбитой группой, локоть к локтю, бдительно следя, дабы кто-то не проскочил без очереди. - Это по какому случаю сборище?! - послышался сзади начальственный бас. Стоящие как один оглянулись, невольно раздвинувшись, и подошедший Листопад, не снижая скорости, рассек толпу, будто ледокол торосы.
       При виде Ивана с неприступным дядей Сашей произошло удивительное: он вдруг растекся в заискивающей улыбке. Большой Иван был щедр на чаевые. Но главное, он, единственный из клиентов, не лебезил перед швейцаром, воспринимая его услуги как должное. И даже время от времени, в знак особого расположения, над ним подшучивал - вальяжно и снисходительно. Чуткий, как все лакеи, дядя Саша давно распознал в нем важного человека - если не по положению, то по породе. - Ваши уже сидят, - услужливо подсказал дядя Саша. И тем невольно подал повод к скандалу. - Так он без очереди! Не пускать! - догадались в толпе. Ближайший к двери раздвинул руки и решительно повернулся лицом к Ивану.
       Укоризненный взгляд - к тому же сверху вниз - смутил его. - Час ведь стоим! - он неохотно отступил.
       Иван сокрушенно покачал головой:
       -Надо же, целый час! Постыдились бы вслух говорить. Страна вам такие возможности для организации культурного досуга предоставляет: театры, филармонии. А вы чем ей на материнскую заботу отвечаете? Другого занятия не нашли, кроме как в кабаках под дверьми отираться. В планетарий бы лучше сходили!
       Он приоткрыл дверь. Изнутри громыхнуло музыкой, пряно пахнуло кухней.
       Мозги стоящих заново закипели.
       - Сам-то чего ж?! - крикнули сзади.
       - Сам?! - Иван обернулся. - Та в жизнь бы я в этот гадюшник не пошел, кабы не нужда!
       - Нужда-то какая?
       Глаз Ивана закосил.
       - Водки выпить хочется! - рявкнул он и исчез за заветной дверью, оставив разочарованных, в какой раз обманутых людей. Войдя, Иван остановился возле эстрады. Похоже, свободных мест не было.
       В восемь вечера веселье бушевало вовсю. Над залом висел табачный смок. Знаменитый по городу ансамбль Саши Машевича, начинавший с тихих блюзов, теперь "вырезал" что-то безудержно греховное, и под гремящие ритмы электрогитар вдохновенно оттягивались столпившиеся у эстрады пары. Каждый проявлял себя как мог. Кто-то извивался, прогнувшись, кто-то в восторге колотил ботинком по полу, будто желая проломить его. Прямо возле Ивана, на краешке эстрады, крепкий мужчина ловко крутил вокруг себя сорокалетнюю партнершу. Женщина, похоже, изрядно выпившая, полузакрыв глаза, кокетливо, по-девчоночьи, поводила бедрами. Сейчас она и впрямь представлялась себе той, какой была лет двадцать назад. Но более трезвый кавалер видел ее нынешней, а потому, приседая, успевал тереться спиной о рыжеволосую соседку сзади. Рыжеволосая бесстыдно, в засос целовалась с партнером, но и от того, что притерся, не отодвигалась, - похоже, двусмысленность положения добавляла ей адреналину. Иван всмотрелся в нахала повнимательней и - посерел. Перед ним выплясывал не кто иной, как оперуполномоченный КГБ Юрий Осинцев. За прошедшие годы перемахнувший тридцатипятилетие Юра внешне почти не изменился, разве что на лицо будто набросили паутинку из мелких морщинок да светлые волосы поблекли, сделавшись серовато-сизыми. В следующую секунду взгляды пересеклись. Узнав в вошедшем завербованного когда-то агента, Осинцев округлил глаза и изобразил радостный жест охотника, нежданно-негаданно обнаружившего в капкане редчайшего зверя.
       Бежать было поздно, да и стыдно. Иван насупился независимо и, игнорируя лучезарного комитетчика, отправился к веранде, где за сдвинутыми столами заметил отдыхающую "головку" Пригородного райкома комсомола.
       Во главе стола раскачивался Вадим Непомнящий, брезгливо обозревавший происходящее у эстрады. Пухлая нижняя губа его вяло отвисла к подбородку. После разрыва с Викой у Вадима как-то перестало ладиться с женщинами. Он незаметно подрастерял прежнее всепобедительное хамство, и женщины всё чаще предпочитали отдаваться другим. Вадим их за это крепко запрезирал. - Шо, выездное заседание бюро? - Иван без разрешения подсел за столик. - Имеем право. А где Вы изволили забыть своего марксиста-оруженосца? - придав голосу ехидности, подколол Вадим. - Надо такое отчебучить!..
       - Скоро будет. Поехал за Викой, - невозмутимо отреагировал Иван. Вадим побледнел, - вечер оказался испорчен.
       Иван огляделся в поисках меню и обнаружил спешащую к нему Митягину. С помощью Балахнина она стала метрдотелем. Но сегодня на смену не вышла одна из официанток, и Нинка взяла на обслуживание несколько столиков. Выглядела она удрученной и крепко под шафеьа, дал ахать некогоком подпитии.но,- заявил Иван. е продаю. "нуть себе прежнюю, дурашливую интонацию. . - Шо? Не на кого глаз положить? - догадался Иван. - Да. Хилый мужик пошел, - Нинка скептически оглядела пенящийся ресторан. Взгляд ее упал на соседний столик, за котором в одиночестве восседал Юра Осинцев. Словно почувствовав Нинкин взгляд, Юра обернулся и плотоядно причмокнул губами. - Вот, правда, кобель, - не сбавляя голоса, отреагировала Нинка. - Куратор наш от КГБ. Всех моих девок перетрахал. Видать, изнутри на лояльность проверяет. Теперь ко мне подбирается. Только не выгорит у него ни шиша!
       Сальный Юрин взгляд потускнел, - он расслышал.
      
       * Иван вскочил, - в ресторан под руку вошли Антон и Вика.
       Виктория была воистину хороша. Золотистые волосы уложены в копну с вьющимися вдоль щек локонами - завлекаловками. В соединении с вечерним бархатным платьем с глубоким боковым разрезом это придавало ей вид созревшей свежести.
       Во всяком случае партнерша Осинцева по танцу, оставшаяся возле эстрады, увидев вошедшую, как-то разом поблекла, - будто очнулась от сладкого забытья. Листопад стремительно зашагал по проходу к эстраде, сметая с пути неосторожных.
       Он обхватил за плечи просиявшую навстречу Вику, развернул, любуясь.
       - По какому случаю такой парад? - прогремел он прежде, чем заметил знаки, что подавал Антон.
       Вика помрачнела.
       - То есть?..
       - Да помнит он о твоем Дне рождения! Помнит! - выступил вперед Антон, и Иван почувствовал, что в руку его что-то быстро вложили. - Довольно придуриваться, Ваня!
       Глаза Вики оставались настороженными.
       - Уж и подураковать нельзя, - пробурчал Иван, на самом деле позорно забывший о первом в ее жизни юбилее. Он разжал кулак, стараясь незаметно подглядеть, что именно вложил туда Антон, но подозрительная Виктория заметила и жест, и то, что было в кулаке, - перевязанную ленточкой коробочку.
       - Хватит интриговать. Ну, покажи же, - она выхватила коробочку, открыла и - взвизгнула радостно, - внутри блеснуло кольцо с камнем. - Ванюшка! Милый. Как раз такое, как я хотела! Господи! Солнышко мое.
       На глазах у всего ресторана подпрыгнула, обвив руками его шею.
       - Вот внешне грубиянище. И только я знаю, какой же ты у меня заботливый. Хотя по правде боялась, что забудешь, - она потерлась о его щеку.
       - За кого ты меня принимаешь?! - загремел Иван. Он подхватил Вику подмышки, подбросил так, что она вскрикнула, поймал на руки, и так и понес, - зардевшуюся, одной рукой обнимающую его за шею, другой безуспешно пытающуюся одернуть задравшееся платье. Поднес к столу, осторожно поставил на пол, торжествующе оглядел собутыльников.
       - Сегодня исполнилось двадцать лет.. - он выдержал паузу. И - набрав воздуха, подавил шум оркестра, - Моей невесте!
       Все вскочили, ошарашенные. Зааплодировали соседние столики. Юра Осинцев показал Ивану большой палец. - Ваня! Я не помню, чтоб давала согласие... - пробормотала счастливо потрясенная Виктория.
       - Так дай! - Листопад с силой прижал ее к себе. - Ужин по поводу помолвки за мой счет! Нинка, шампанского на стол и - ни в чем не отказывать моим гостям. Гулеваем!.. Антоша!
       Он залез в запасной карман, вывалил оттуда на стол спрессованную пачку документов, под нацеленным взглядом Вадима Непомнящего порылся в них, разыскал смятый конверт, протянул Антону. - Гонорар за статью получил. Назначаю тебя казначеем!...Как узнал-то? - шепнул он. - Я- то случайно! - Антон убрал конверт. - Хорошо хоть успел заскочить в ювелирный. Знал ведь, что забудешь. Деньги у тети Паши на денек "стрельнул". Ей как раз пенсию принесли. Сейчас сидит в подвале, молится, как бы со мной чего до утра не случилось. А вот ты, Ванька, если по правде, - свинья свиньей.
       От полноты чувств Иван облапил Антона, едва не задушив.
       Чуткий, преданный друг. Любимая женщина, красавица, при всех и всем на зависть бросившаяся ему на шею. Это было что-то! Теперь он удивлялся, почему очевидная мысль жениться на Вике не пришла ему раньше? Ведь такую девочку - только зазевайся - уведут на раз. Иван чувствовал себя совершенно счастливым. И, как с ним в таких случаях бывало, от полноты чувств беспрестанно хохмил, так что хохот охватил уже и соседние столы, потянувшиеся брататься. Оркестр теперь играл исключительно "по просьбе нашего дорогого гостя, человека большого сердца Ивана Андреевича - для его невесты". Но прошло два часа. Веселье стало угасать, стол, как бывает к концу вечера, рассыпался. Вадим Непомнящий, не в силах видеть счастливых лиц жениха и - особенно - невесты, перебрался в бар. Сама Виктория отошла в туалет. Казначей Антон отправился рассчитываться с Нинкой Митягиной.
       Так что за столом остались благодушный, скинувший пиджак Иван в компании удрученного Маргелова.
       - Чего поник? - заметил Иван.
       - Думаю из райкома уходить, - ответил Маргелов. - Достали они меня. Без образования, без образования! А где его взять? Маргелыч с надеждой посмотрел на Листопада.
       По своему воспитанию и образованию Валёк Маргелов и впрямь был совершеннейший недоросль из тех, что во множестве произрастают на Среднерусской возвышенности. На сеансе художественного фильма “Ромео и Джульетта” сопел и толкал соседей локтями, выпытывая, чем все закончится. Гонконг путал то с Гондоном, то с Гонококками, - воспринимая как неведомую азиатскую болезнь. С русскими болезнями, впрочем, у него тоже выходило очень стремно. Даже своему семейному счастью он был обязан элементарной гонорее. Два года назад, по настоянию родителей, Валек женился, без всякой впрочем охоты. Через пару дней после свадьбы юная жена обнаружила на собственном лобке шевелящихся гадов. - Что это? - с ужасом спросила она. - Это мондавошки, - просветил ее честный Маргелов. - Не обращай внимания. У меня такие же! Керосинчиком на пару обрызгаем, и - всех делов. Жена тут же подала на развод. С тех пор холостой, а потому семейно счастливый Маргелов называл мондавошек не иначе как "мои маленькие друзья".
       Впрочем природа справедлива. И, обделяя в одном, вознаграждает другим. Рукастый Валек Маргелов обожал технику.
       Еще два года назад он ухитрился из старых запчастей собрать легковушку, на которой втайне от обкомовского начальства подрабатывал по вечерам "от бордюра". Среди "извозчиков" Маргелов и его неказистое, но шустрое создание были популярны. Машину прозвали мустангом. Его самого - мустангёром. А Иван как раз собирался покупать "Жигули". - Ладно, возьму под свое крыло, - решил он. - У меня при кафедре мастерская есть. Оформлю заочником и - лаборантом. Будешь меня обслуживать. Сумеешь? - Да я для Вас всё! - Маргелыч сладко задохнулся, даже не заметив, как перешел на Вы. - Увидите, лучшего студента у Вас не будет. Что скажете, то и сделаю. И ремонт по квартире могу. И на даче чего надо. Потом если насчет достать, так это что угодно. Единственная промашка с учебой. Не дается, зараза!
       - Сдадим, - невнимательно пообещал Иван. Покровительственно потрепал Маргелова по щеке. - Можешь увольняться, беру. Всё это время расположившийся по соседству Юра Осинцев намекающе ему подмигивал. И Ивану это осточертело. Понимая, что объяснения не избежать, он кивнул комитетчику на дверь веранды. Поднялся сам.
       "Рано ли поздно. Но с этим шо-то надо делать", - решился он.
       Антон нашел Митягину в служебной комнатке грустящей над рюмкой коньяка.
       Расчет с советским официантом, даже если это твой приятель, - дело тонкое и чрезвычайно деликатное. Потребовать, скажем, счет - значило оскорбить недоверием и порвать всяческие отношения. Такое мог себе позволить разве что откровенный хам. Попросить рассчитать - подобная формулировка выглядела более взвешенной. Но и здесь проступала некоторая бестактность. Потому Антон решил использовать нейтральную форму, подразумевающую безграничную степень доверия.
       - Сколько с нас? - спросил он.
       - Сто семнадцать двадцать пять, - без паузы "выстрелила" Митягина.
       - Как это то есть?! - Антон опешил. Он дважды перепроверил по меню заказ и убедился, что из переданных Листопадом восьмидесяти рублей с лихвой хватает семидесяти.
       - Сто семнадцать двадцать пять! - повторила Нинка, с некоторым раздражением. - Платишь или опять в долг? - Нинон, может, ты нас с другими перепутала? - Я никогда ничего не путаю, - Нинка вытащила счеты и, шевеля губами, принялась ловко перебрасывать костяшки. - Всё правильно, - она удовлетворенно показала счеты, - на них действительно значилось сто семнадцать двадцать пять.
       - Присядь, присядь, - Антон потянул ее за рукав, посадил рядом. - Давай вместе пересчитаем. Ладно, да?
       Он вытянул меню. Это было неприлично, и Нинка нахмурилась.
       - Не сердись. Так быстро как ты я считать не умею. А за общак отвечаю. Вот смотри, - Антон принялся водить пальцем по столбцам. - Десять порций помидоров по 34 копейки - это умножаем, пусть по тридцать пять, три пятьдесят. Кладем на круг четыре. Теперь спиртное - три "Столичной", два коньяка ...
       - Шампанское уже забыл?!
       - Да, хорошо, две бутылки. Это все вместе сорок. Пусть даже сорок пять, - свои люди. Второе - бифштексы, шницели. Опять с запасом - двадцать. Итого!
       - А нарзан?!
       - Еще пару рублей. Итого - семьдесят один. Ничего вроде не забыл. Согласна, нет?
       - Да мне-то что! Лишь бы по правде, - Нинка вновь подхватила счеты.
       - Так! Помидоры брали? Водку пили? Шампанское брали? Второе ели? - бормотала она, в то время как пальцы ее с космической скоростью метали костяшки. - Итого гляди сам!
       Она повернула счеты к Антону, - на них опять застыли сто семнадцать двадцать пять.
       - Мне чужого не надо, - гордо сообщила Нинка и с укором посмотрела на клиента своими честными бесстыжими глазами. Только теперь Антон заметил, что официантка основательно пьяна. Он успокаивающе огладил ее талию.
       - Подожди, Ниночка, не горячись. Давай еще раз пройдемся. Только не спеша.
       - Да чего проходить-то?! - рассердилась та. - Что я тебе, шахта глубинного бурения, что ли? Я тебе хоть сто раз пересчитаю. А если денег нет, нечего по кабакам шляться.
       Она сбросила костяшки.
       - Так? Это пили? Это ели? Это пили? Это ели?
       Антон восхищенно следил за мельканием пальцев, уже не сомневаясь в конечной цифре, - волшебные счеты вновь "выстрелили" те же мистические сто семнадцать двадцать пять.
       Антону сделалось неловко, как бывало всегда, когда ему приходилось кого-то уличать во лжи. Хватало бы денег, он бы охотно отдал их. Но столько не было. Потому он вытащил из кармана восемьдесят четыре рубля. Демонстративно отделил десятку. Остальные семьдесят четыре веером разложил на столе.
       - Этого хватит?
       Нинка просканировала взглядом бумажки, смахнула в карман передника.
       - Хватит, - неожиданно согласилась она. - Хотя меж друзьями так не поступают!
       В голосе ее проступила искренняя обида, грозившая перейти в рыдания. Нинка по-прежнему легко впадала в слезливость, особенно когда обсчитывала и попадалась. Всхлипывая, она придвинула к себе другие счета и принялась вносить в них дополнения.
      
       * Вестибюль опустел. Неудачники давно рассосались по другим ресторанам. Лишь в уголке оживленно щебетала девичья группка. Вышедшую из туалета Вику поджидал Вадим. - На два слова.
       - Вадим, не надо всё заново, - она попыталась обойти его. Но он перегородил дорогу. - Ты что, дурочка, и впрямь надеешься, что женится? Да он же балабон! Ты хоть знаешь, что у него еще одна баба есть в райкоме? - Даже слушать тебя не хочу! Всегда ты с какой-нибудь гадостью, - Вика поспешно прикрыла уши ладошками. - Вот так и получается, что кто с правдой, тот и с гадостью, - Вадим попытался вернуть себе прежнюю, дурашливую интонацию, которой когда-то увлек ее. Но безуспешно, - Вика сделала движение пройти. - Выходит, всё, что меж нами было, по боку? - он ухватил ее за рукав. - Или - в самом деле никогда не вспоминаешь? Все-таки я твой первый. - Все мы ошибаемся, - Вика нахмурилась. - Значит, когда Вадичка блистал, так был комильфо, - Вадим оскорбленно усмехнулся. - А в трудные дни, как папашу поджали, - сразу "ошибка"? Тоже вместе со всеми торопишься похоронить? - Во-первых, ерунду говоришь. Причем тут твой отец? Потом, и ты давно не тот Вадичка, да и я...Пустой это разговор, Вадим! Я и то не говорю Ваньке, что ты меня на всех углах подкарауливаешь.
       - Викулька-а! - из девичьей группки кто-то оживленно замахал рукой. Вика обрадованно замахала в ответ. - Извини! Труба зовет. Вадим придержал ее.
       - Не веришь, значит, в меня! - по-своему расшифровал он ее ответ. - Да, я больше не тот отвязный чувак, кем был. Научился добиваться своего. Можешь не сомневаться, скоро опять поднимусь, вопреки проискам твоего дружка. И тогда поглядим, кто из нас царь горы. Не боишься прогадать?
       - Да расти ты куда хочешь! Я-то тут причем? - Вика нетерпеливо потянула руку.
       - Постой еще, - Вадим заторопился. - В общем хочу, чтоб знала: я как раз о тебе помню. И жду, - он со значением показал неокольцованный безымянный палец. - Словом, когда поймешь, что ошиблась, мои телефоны в любом справочнике. А для тебя - в любое время дня и ночи.
       Вика со смехом отрицательно качнула золотистой шапкой и отправилась к поджидавшим подругам.
       Вадим же, облизывая покусанные губы, вернулся в ресторан - в сумрачном настроении.
      
       * Когда Антон вместе с Нинкой вышли из подсобки, Вадим Непомнящий приканчивал последнюю бутылку водки - в одиночестве. Лишь на спинке листопадовского стула висел его пиджак, словно охраняя покинутое хозяином место.
       При виде Антона Вадим осклабился:
       - Кого я зрю? Личный адъютант гражданина Листопада прибыл! Или - камердинер? Рюмочку ему по утрам не подносишь? - Был ты, Вадя, козел, а теперь и вовсе размазней стал, - почти беззлобно отреагировал Антон. - Ну, бросила тебя девка. Сколько ж в истерике биться можно? Может, тебе жениться? Тем более вроде по должности положено.
       - Выдумал тоже - в истерике! Было б из-за чего. Запомни, сынок: бабы - тлен! Ни одна не стоит, чтоб за ней бегать. Будешь в порядке, сами с куста посыпятся, - когда Вадим напивался, в нем просыпался прежний Вадичка. - Подумаешь, Вика. Тоже мне - королева Шантеклера! Он осекся.
       К столику, продолжая чему-то смеяться, возвращалась Вика под ручку со смуглой изящной девушкой. Смоляные волосы незнакомки накрывали узкие плечи. Антон помертвел. - Всем приветик! А я подругу по музучилищу встретила, - весело объявила Вика. - Представляете, год не виделись! Оказывается, они тут на втором этаже отмечали выпускной.Знакомьтесь, - Лика.
       Антон подошел к девушке, с лица которой смыло смех. Всмотрелся в припухлые подрагивающие губы.
       Заторможенно провел рукой по волосам.
       - Ты! - выдохнул он. - Как будто я, - подтвердила она.
       Не в силах остановиться, Антон, едва касаясь, оглаживал ее плечи. - Как же я мог столько времени без тебя? - с нетрезвой откровенностью выдохнул он.
       - Еще как мог! Оченно даже регулярно, - загоготал Вадим. Следом захихикала подошедшая к столику Нинка. Лика будто отрезвела. Уголок ее губ обиженно изогнулся.
       - Я тоже рада тебя видеть, - тоном старой приятельницы произнесла она. - Как поживаешь?
       - Плохо. До этой минуты думал, - нормально. А оказывается, без тебя очень плохо, - простодушно признался Антон. - Разреши пригласить на танец.
       - Поздно. Мой вечер закончился. Мы как раз собрались уходить. Так что, - звони, подружка!
       Она пожала запястье Вике.
       - Подожди! А как же я? - Антон растерялся. - Ведь едва встретились. Может, я провожу? Или хотя бы позвоню? Лика заколебалась. Но злой, подначивающий взгляд Непомнящего сверлил ее.
       - Да нет, пожалуй, не стоит. Да и с чего вдруг такие страсти? Девушек неразобранных в ресторане полно. Полагаю, найдешь, с кем утешиться. Не впервой. Она свойски подмигнула официантке. - Будь спокойна, мать. Утешу в лучшем виде, - пьяная Нинка подтверждающе причмокнула губами. Лика помрачнела: - Вот видите, юноша, как всё складненько. Так что не грустите. Какие наши годы: лет через пять, глядишь, еще где-нибудь столкнемся. Мы ведь с тобой - люди гулящие!
       Она сделала общий разухабистый жест и несколько фривольной походкой удалилась.
       Антон осел. Из него будто выкачали воздух.
       - Я её потерял, - потерянно сообщил он. - Я опять ее потерял. Нинка, ладно этот козел! Но ты-то чего влезла?!
       - Кто ж знал, что она такая фифочка, - Нинка, до которой наконец дошел подтекст происшедшего при ней объяснения, чувствовала себя виноватой. - И чего вы, мужики, в таких выпендрюжках находите? - Э! Гори оно, - Антон потянулся к бутылке. - Держи! - Вика вытянула из сумочки и протянула Антону клочок бумаги. - Здесь ее адрес.
       - А если не одна?
       - Отобьешь! Дурачок, да у нее ж самой губы дрожали. Хочешь женщину, добивайся. Не давай ей опомниться. Потом сама спасибо скажет. Или ты не Ванькин друг? Чему-то должен был научиться.
       Убежденность в голосе подтвердила, что сама Вика оказалась вполне прилежной ученицей.
       - Да! - подтвердил Антон. - Это - да! Он вскочил.
       - Только Ваньку предупреди, что уходишь! - закричала вслед Вика. - Он у входа с каким-то белобрысым разговаривал!
      
       * Меж тем Листопад и Осинцев, отойдя за угол мотеля, вели тонкий, очень непростой диалог.
       - Шо ты шо от меня хочешь? - не в первый раз сумрачно поинтересовался Иван.
       - Так просто рад внезапной встрече, дружище, - в отличие от взъерошенного, зло косящего Листопада, Осинцев сиял широкой русацкой улыбкой.
       - Ну, встретились. Теперь заново разойдемся. Тем паче в городок ваш случайно заскочил. Завтра опять с концами, - соврал Иван.
       Юра Осинцев сконфуженно развел руки.
       - Ай-я-яй! Ты уж совсем нашу контору ни во что не ставишь. Я ж как тебя увидел, тут же через свои каналы информацию прокачал. И раньше б прокачал, если б не был уверен, что ты в Москве осел. А раз, выходит, ты наш, тверской, так мы с тобой опять дружки - не разлей-вода. Да и кто ж откажется от такого друга - доцент, член бюро обкома комсомола!
       Иван прикусил губу. Оглянулся через плечо.
       - Ты ж тогда пообещал, что вербовку оформлять не будешь, - прохрипел он.
       - Так я свое слово держу, - Осинцев оскорбился. - Нигде никаких следов.
       Закаменевшая физиономия Ивана облегченно разгладилась.
       - Единственно, конечно, саму подписку сохранил. Но больше как память о романтическом знакомстве. Припрятал надежно. В конторе никто ничего. Так что это наше с тобой внутридружеское дело. Так сказать, межсобойчик!
       - На крючок насадить хочешь? - прошипел угрожающе Листопад, едва сдерживаясь, чтоб не запустить кулачищем в приятственно улыбающуюся физию.
       Крепыш Осинцев отступил, не слишком впрочем испугавшись. Улыбка не сошла с округлого лица его. Лишь глаза предупреждающе заматовели.
       - Хотел бы - насадил так, что ни в жизнь не соскочишь, - отчеканил он и как ни в чем ни бывало вернулся к прежнему, шутливому тону. - Зря ты воспламенился, дружище. Может, наша встреча тебе даже больше на пользу, чем мне.
       Пассаж насчет обоюдной пользы Иван проигнорировал:
       - Чего хочешь?
       - Сразу - чего хочешь! - Юра расстроился: приятная беседа не заладилась. - Немногого в сущности. Я ж по культуре да науке специализируюсь. И ваш сельхозинститут как раз в зоне моих интересов. Мне, к примеру, ректор ваш, Демченко, непонятен. Много сигналов нехороших, а вот близко пока не подступиться. А ты теперь человек немаленький. Вхожий.
       - То есть шоб стучал?! - голос Ивана подрагивал. - В угол загоняешь, падла?!
       - Зачем уж так в лоб? - Юра сконфузился, но легкомысленность из тона убрал. - Никаких письменных записок мне от тебя, Иван Андреевич, не надо. Так, устная информация - к месту. Чтоб - только ты и я. Да и потом, дружище, перестань ты на меня смотреть волком. Я ж говорю, польза обоюдная. Соответственно и я тебя всегда где надо подопру. Не афишируя, конечно. А помощь конторы - это еще никому не помешало. Если тебе, к примеру, кого из конкурентов надо убрать, затравлю в лучшем виде.
       Он насторожился, - из-за угла послышался шорох. Иван с неожиданным проворством метнулся на звук. Но никого поблизости не увидел. Лишь на крыльце и в вестибюле в ожидании такси толпились загулявшие гости.
       Взмокший, вернулся назад.
       - Вроде показалось, - неуверенно произнес он. Тем не менее прихватил Осинцева за локоть, отвел подальше, прижал спиной к стене. - Вот шо я тебе скажу! - жарко прошептал он. - Выйдет у нас с тобой польза или нет, жизнь покажет. Но хочу, чтоб одно ты усвоил накрепко, до потрохов! Никто и никогда меня безнаказанно за глотку держать не будет. Попробуешь пережать или даже просто кому-то вякнешь, я тебе самому успею башку отвернуть. А там шо судьба попишет!
       Осинцев не то чтоб испугался, но, увидев вблизи косящий, горящий яростью глаз, почувствовал себя неуютно.
       С усилием он освободился, поправил сбившийся галстук.
       - Нервный ты больно для агента! Ничего, стерпится - слюбится, - он расплылся в прежней, простецкой улыбке. - Слушай! А пока пособи хотя бы Митягину в постель затащить. А? Уж так хочется, а она уперлась. Не может забыть, что я ее Феликса сажал. Хотел организовать, чтоб с работы выгнать, - за отказ сотрудничать. Да жалко, - больно хороша стерва. А к тебе, вижу, прислушивается. Так что? Поможешь по дружбе? Я в долгу не останусь.
       - Попробую, - снисходительно протянул Иван. - Только имей в виду, рискуешь. Нинка на мужиков беспредельщица. Если не удовлетворишь, она тебя так ославит, мало не покажется.
       - Обижаешь! - Юра самодовольно повел налитыми плечами. - Мы пскопские!
      
       * К часу ночи Иван, Вика, Нинка и Юра Осинцев добрались до развилки с семикилометровым шоссе на Перцов.
       Увы! Рейсовые автобусы давно закончили ходить, а редкие "частники" при виде отплясывающей развеселой компании добавляли газу. Неудивительно. Трое из четверых были изрядно пьяны и продолжали подогреваться прихваченным запасом спиртного, - мартовская ночь выдалась холодной. Трезвую Вику начало потряхивать. Да и Нинка застучала зубами.
       Положение становилось критическим.
       Иван попытался перегородить дорогу перед очередным "Жигуленком". Но тот, ловко вильнув, проскочил по встречной полосе. Надеясь остановить, Листопад долбанул его ногой по заднему бамперу. Но добился лишь того, что водитель припустил с удвоенной энергией. С трамвайной линии на шоссе, переваливаясь огромными колесами, съехал экскаватор.
       - Всем заныкаться, - отдал команду Иван и, раскинув руки, шагнул на дорогу, подошел к кабине.
       - Свободен, шеф?
       - Чего? - из окошка высунулось удивленное лицо экскаваторщика.
       - До Перцова подбрось.
       - Да пошел ты! Такси он нашел, - экскаваторщик убрал голову, собираясь тронуться. Но следом в кабину втерлась нахальная физиономия Листопада.
       - Куда ты прешь? - попытался вытеснить его экскаваторщик. - А если ГАИ?
       - А шо ГАИ? У нас на каждый ГАИ свой КГБ найдется, - Иван надбавил голосу. - Товарищ капитан, бегом ко мне! Из темноты, к неудовольствию экскаваторщика, выступил еще один. - Предъявите гражданину свое удостоверение, - потребовал Иван.
       Осинцев вытащил красную книжку и помахал ею перед чужим носом. - Большой человек в комитете. Мой боевой сподвижник, - с важностью пояснил Листопад. - Добираемся до Перцова по наисерьезнейшему государеву делу. Перебазируем туда группу товарищей для выполнения особо важного физико-теоретического задания. - К-каких еще товарищей?
       - Спецконтингент, - Иван вновь призывно махнул лапой, и на шоссе возникли две женские фигуры.
       - Да вы чо, мужики? - экскаваторщик поперхнулся. - Тут вдвоем-то в кабине тесно.
       - А ничо! - Иван огляделся по-хозяйски. - Я девчушек на коленях размещу. На крайний случай - одну в ноги запустим.
       - А... капитана? Его-то уж вовсе некуда.
       - Так мы его в ковшик приспособим, - нашелся Иван. - Он у нас хлопец бойкий. Привык по засадам да спецзаданиям. Опять же согревательного дадим. Дотерпит...Как, товарищ капитан, справишься? Иначе - придется оставить.
       - Еще чего, - плотоядно поглядев на Нинку, Осинцев скинул пиджак, следом - рубаху, под которой неожиданно обнаружилась тельняшка, вынул из общей сумки "бомбу" красного.
       - Майна! - скомандовал он и полез в опущенный ковш.
       - Самоотверженный человек, - Иван, заметив завистливый взгляд экскаваторщика, брошенный на спиртное, протянул ему початую бутылку. - Хлебни! На задании посошок на дорожку дозволяю. - Если что, сами будете разбираться! - экскаваторщик от души приложился к бутылке. - Гори оно всё - залезай!
       - Девочки, прошу в салон, - любезно пригласил Иван.
       Экскаватор неспешно потрусил по шоссе - в весельи. Вика приспособилась на колене Ивана. Сам Иван с экскаваторщиком поочередно прихлебывали из бутылки. Третий выпивающий - Нинка - стиснутая меж мужскими коленями говорить не могла. Время от времени она игриво покусывала Ивана за гульфик, требовательно открывала рот, и он вливал ей туда свежий глоток. Было хорошо. Но чего-то для полного кайфа Ивановой натуре не хватало. - Недопустимо медленно кандыбаем! - сообразил он. - Ну-ка добавь газку!
       - Да ты сбрендил никак! - экскаваторщик покрутил пальцем у виска. - Надо чего удумал - "газку". Это ж не "Тойота" какая-нибудь, а экскаватор. - Та какая разница? Машина, вижу, японская, - Иван ткнул в бирку "Тадана". - Значит, скоростная.
       - Ага! Как же. Двадцать километров не хочешь? - парень ткнул в спидометр.
       - А кто пробовал? - Иван подмигнул. - Может, в ней запас на все шестьдесят? Мы, физики-термоядерщики, на веру ничего не принимаем. Будем проводить испытания. Гони!
       Экскаваторщик опасливо скосился на разошедшегося бугая. - Так ваш же вылетит!
       - Пожалуй, что и вылетит, - согласился Иван. Глаз его закосил в радостном предвкушении. - Тем более гони! За скорость плачу отдельно! В самом деле на первом же ухабе Осинцев взлетел над ковшом и со страшным грохотом обрушился о дно. Но тут же наружу успокоительно показалась рука с бутылкой. - От ведь какая живучая порода! - расстроился Иван.
       Под пьяные матерные песни экскаватор летел теперь по проселочному шоссе, выжимая едва ли не вдвое больше, чем предписывалось техническими параметрами. - А ты, дурашка, сомневался! Мы тебя еще на автогонки Париж-Дакар заявим! - Иван от полноты чувств пристукнул лапой по "торпеде", отчего по ней пошла трещина. Растроился. - О, какие непрочные экскаваторы пошли. Ближе к Перцову впереди показался "горбатый" "Запорожец". - Догнать и перегнать! - отдал команду Иван. Впрочем указаний его больше не требовалось. Вошедший в раж экскаваторщик гнал вовсю - под подстрекательский женский визг.
       Владелец "Запорожца" пребывал в мрачном состоянии. Проклятая развалюха подвела в очередной раз. Едва выехал с дачи, полетел приводной ремень. Кое-как заменил его шарфом и из последних сил тянул до дому. Всю дорогу его унижали. Сначала презрительно поклаксонил промелькнувший мимо "Жигуленок". Хотя терпеть от "Жигулей" он привык. Но следом его позорно обошел волосатик на мопеде, да еще и фигу мерзопакостную показал. Сзади опять нетерпеливо засигналили. Глянув в зеркало, водитель оторопело тряхнул головой, отгоняя наваждение: машину нагонял здоровенный экскаватор. Уступить дорогу экскаватору - это уж было бы пределом падения, - "Запорожец" надбавил скоростенки. - Не понимает намеков!! - подметил Иван. - Обходи! Лихо вильнув и "закусив" обочину, экскаватор выехал на узенькую встречную полосу, оказавшись бок о бок с упрямым "Запорожцем".
       Иван высунулся в окошко, сложил ладони рупором. - Товарищ водитель! - загремел он. - Не нарушайте правила движения! Уступите дорогу скоростному транспорту!
       Рискуя развалить машину на ходу, автовладелец добавил газу и вырвался на пару метров вперед.
       И тогда случилось страшное видение. В полутьме из экскаваторного ковша поднялся вдруг чумазый матрос с гранатой в руке, тщательно прицелился, размахнулся...
       Не дожидаясь дальнейшего, водитель "Запорожца" с воплем ужаса крутнул руль и выбросился в кювет.
       С победными криками и улюлюканьем скоростной экскаватор ворвался в сонный Перцов.
      
       Ночное репетиторство
      
       В половине четвертого утра Антон продолжал выстаивать в полутемном подъезде. Лики всё не было. Стоял устойчивый кошачий запах, из подвала тянуло затхлостью и мочой. Слегка отогревшись, он выскочил из подъезда, бессмысленно посмотрел на ее окна, которые давно вычислил, - всё такие же беспросветно темные. Окаймленный пятиэтажками дворик, еще полчаса назад погруженный в бордовую ночь, медленно, разводами начал проступать из темноты. Сначала стала видна витая скамейка, на которой Антон просидел первые два часа ожидания. Таинственный бугор с шишечкой посередине оказался песочницей с забытым детским ведерком. Мрачная, гудящая под порывами ветра горная гряда обернулась кустами сирени. Его зазнобило, - то, что в двенадцать ночи казалось свежестью, под утро превратилось в холод. Можно было уходить, - давно стало ясно, что барышня сегодня ночует не дома. И все-таки Антон продолжал ждать. На зло себе, сатанея от ревности, ждал. Более того, чем дольше тянулось время, тем отчетливей зрела в нем решимость дождаться ее, - пусть даже привезенную кем-то более удачливым, но - увидеть, убедиться самому. Понимал, как нелепо будет выглядеть, когда наткнутся они на него, как, должно быть, станет она потом, чтоб убить в любовнике ревность, подшучивать над незадачливым поклонником. Одной этой мысли всегда было достаточно, чтоб разбередить уязвленное самолюбие. Она подействовала и сейчас, но - иначе. Со скамейки он перебрался за куст сирени, - оттуда можно было наблюдать за аркой и подъездом, оставаясь незамеченным. Он дал себе еще один час на ожидание. Кажется, третий по счету. Вновь начало поколачивать от холода. Антон бросился на землю и принялся делать отжимания.
       На шоссе затормозила машина. Послышался перестук каблучков. Антон вскочил, выглянул, - из-под арки показалась Лика. Одна. Стараясь держаться независимо, он вышел из кустов. При виде возникшего внезапно мужского силуэта она взрогнула, опасливо всмотрелась.
       - Заставляете себя ждать, девушка, - развязно произнес Антон. Но дыхание, сбитое физическими упражнениями, подвело, и голос предательски дрогнул.
       - Ты?! - поразилась Лика. - Давно здесь?
       - Да не так чтобы очень. Часов с двенадцати, - Антон небрежно пристукнул по циферблату.
       - Правда?! А мы с девчонками всё не могли расстаться. Сначала у одной на квартире, потом гуляли по набережной, делились планами. - Лика пригляделась к тяжело дышащему ухажеру. - Да ты ж продрог весь, бедняжка! От нее пьяняще пахло свежестью и духами. Внутри у Антона разом отпустило, - самое страшное, чего боялся, не произошло. Она оказалась одна, и она ему рада. - Ликушка! - он притянул ее, вжался лицом в смоляные волосы.
       - Пусти же, увидят.
       Она изогнулась, освобождаясь. В самом деле всего за несколько минут окончательно рассвело, хлопнула дверь отдаленного подъезда, - день занимался.
       - Пойдем к пляжу, - посидим. Тем более спать совсем не хочется, - Лика ухватила его за руку и повлекла из двора, через шоссе, в скверик над Волгой.
       Маленький скверик из десятка тополей возвышался над узкой пляжной косой. Снизу доносилось мерное урчание, - набегавшие волны облизывали берег.
       Лика сидела на скамейке. Антон стоял перед ней на коленях, положив голову на юбку, а она задумчиво гладила его волосы, и со странной улыбкой вслушивалась то ли в то, что бессвязно лопотал он, то ли в голос внутри себя.
       - Эх, Антон, Антон! Непутевый ты мой Антон. Всё у тебя не как у людей, - она с силой ухватила клок спутанных его волос и потянула, норовя причинить боль. - И что ж мне теперь с тобой делать?
       Антон встревоженно вскинул голову:
       - Что угодно. Только не гони.
       - Раньше бы это услышать, - задумчиво протянула Лика. - Как же я о тебе мечтала. После колхоза всё ждала, что объявишься, попросишь прощения, скажешь, что это была ошибка и не можешь без меня жить.
       - Это была ошибка, и я не могу без тебя жить, - в восторге подтвердил Антон.
       - Но прошло-то три года. И мы стали другие. - Я опоздал? - он встревоженно встрепенулся. - Не знаю. В карих Ликиных глазах зашустрили прежние лукавые чертики: - Вспомнила вдруг, как ты меня на спор по деревне нёс - мимо бабок.
       - Так я и сейчас могу! - Антон подхватил ее на руки.
       Оба затихли.
       - Так и будешь держать? - Лика сделала слабое движение освободиться.
       - Так и буду.
       - Тогда хоть держи с пользой, - неси к дому.
       Тяжело дыша, он добрался до подъезда, облегченно пригнулся, собираясь спустить на асфальт свою очаровательную, но все-таки не воздушную ношу.
       - Как? И это всё? - неприятно удивилась ноша. - А кто на четвертый этаж понесет?
       - Так там родители. Услышат.
       - Родители на даче, - скорее выдохнула, чем выговорила она.
      
       * Счастливо изможденные, они лежали на софе, которую так и не успели покрыть постельным бельем, - оно валялось рядом, неразобранное, на полу.
       Антон раскинулся на спине. Лика склонилась над ним, отчего округлая грудь ее болезненно сдавилась, и пальчиками нежно водила по влажному лицу. Облизнула палец. Он оказался соленым.
       - Ты что, плачешь? - поразилась она.
       - Странный получился день, - стесняясь, Антон спрятал лицо на ее коленях, с трудом выравнял сбившееся дыхание. - За один вечер я потерял лучшего друга и нашел тебя.
       - Как потерял? - не поняла она.
       Но Антон лишь махнул рукой: - Не хочу об этом. Главное, что ты со мной.
       Он почувствовал заминку, встревожился. Шутливо взметнулся над подушкой:
       - Только не вздумай врать, что ты меня больше не любишь!
       - Почему? Люблю, наверное, раз ты здесь. Но... Мы повзрослели. У каждого появились свои планы. Понимаешь, Антошка, - она придвинулась, - мои планы года два как определились. Говорят, надо следовать призванию. Еду поступать в консерваторию.
       - Как это? Когда? - Антон опешил.
       - Через месяц вступительные. Антон почувствовал, как восторг внутри сменяется тяжелым, саднящим предчувствием. Лика порывисто обхватила его:
       - Господи! И зачем ты появился так не вовремя! Все было размеренно, выстроено. Даже жених в Москве образовался. А вот встретила опять тебя и - что? Всё на излом?
       Она встряхнула смолью волос, отбрасывая печальные мысли. - И кто у нас жених? - Антон подобрался.
       - О! Куча достоинств. Москвич с отдельной квартирой, офицер, слушатель Академии. Влюблен, само собой.
       - Тогда это просто счастливый лотерейный билет. - Родители тоже так считают. Так что жених как раз очень даже ничего. Вот невеста ему дура попалась, - почувствовав, что Антон вот-вот сорвется, Лика прижалась к нему. - Как говорит мамочка, не умеет ценить того, что в руки идет. Бог с ним! Давай не будем сегодня о грустном, - она через силу засмеялась.- В конце концов, что наше, то наше. Между прочим, я была на прослушивании в Гнессинке у знаменитого профессора. Он говорит, что у меня налицо все данные стать классной скрипачкой. Очень точные движения. Смотри, невежда!
       Лика вскочила на колени. Все еще стесняясь, обернулась наспех атласной простынью и, будто дирижер палочкой, взмахнула кистью руки, которую Антон перехватил и прижал к губам.
       - Что значит "классной"? Великой! - возликовал он. - Ты обязательно станешь именно великой скрипачкой. А я буду приезжать к тебе в Москву, сидеть на твоих концертах и - посылать флюиды. Да что там? Я тебя сам натаскаю для вступительных! - Ты?! - она хихикнула.
       - А то! Не хватало еще какому-то профессоришке передоверить. Да чего откладывать? Прямо сейчас и начнем репетировать.
       Он вскочил, подбежал к столу, на котором в раскрытом футляре лежала скрипка.
       - Осторожно! - вскрикнула Лика.
       - Не боись. Хоть и свинья свиньей, но порядок знаем, - Антон с подчеркнутой аккуратностью извлек скрипку, двумя пальцами - смычок, и все это с поклоном поднес юной скрипачке.
       - Вздумаешь хихикать, прибью, - предупредила она, пристраивая скрипку на плече.
       - Ни боже мой! - заверил восхищенный Антон, неотрывно глядя, как тронутый скрипкой атлас медленно сполз с плеча, обнажив примятую грудь. Он подобрался ближе и, не в силах удержаться, втянул губами сосок, тут же набухший во рту.
       Скрипка издала короткий стон.
       - Не отвлекайся, - потребовал строгий педагог. - У нас на репетиции всего месяц.
      
       * На другой день, когда Антон позвонил Лике, трубку подняла ее мать. Нарочито строгим голосом она сообщила, что дочь срочно уехала в Москву - готовиться к вступительным экзаменам. Никакой информации ни для кого не оставила и вообще просила домогательствами не беспокоить.
      
       По краю пропасти
      
       Вика проснулась от электрического света, что лазером буравил веки, и от какого-то поскрипывающего звука. Неохотно приоткрыла глаза. И от изумления пробудилась. За столом при свете настольной лампы, неловко прикрытой наволочкой, в наброшенном, бахромящемся от старости халате вполоборота сидел Иван Листопад и увлеченно, не отрываясь, писал, - скрипучим своим, доставшимся от отца пером.
       Не веря себе Вика скосилась на прикраватную тумбочку, - будильник показывал шесть сорок утра. Между тем только в полвторого ночи они добрались до Перцова, и еще с час пьянющий Листопад "чертил" по аспирантскому этажу, требуя объявить всеобщую побудку, - дабы представить невесту. Лишь под предлогом запрятанной бутылки коньяка ей удалось затащить его в комнату и кое-как уложить. И то пообещав, что ляжет следом. Через десять минут он уже спал, оглашая комнату тяжелым храпом упившегося человека.
       И вот спустя всего четыре часа опойка не было в помине, а за столом сидел сосредоточенный, углубленный в свои мысли ученый. Вика тихонько поднялась с кровати, заглянула через плечо. Под левой рукой Ивана лежала перевернутая исписанная стопочка листов, - следовательно, поднялся он не менее часа назад.
       - Энбиэй - это просто фантастика, - пробормотала она.
       Иван обернулся с видом человека, возвращаюшегося от сладкого забытия к новому блаженству. Был он совершенно, неправдоподобно свеж.
       - Викуля! Дружище! - он рывком усадил ее к себе на колени.
       - Ванечка! Как же это? Когда ж ты спишь?
       - В могиле отосплюсь. - Тьфу на тебя. Ты хоть помнишь, кому что вчера наговорил? Там какой-то чернявенький собирался утром в ректорат идти.
       Ты его за что-то пидором обозвал. - Та пошли они все, подголоски! - отмахнулся Иван. - Вот защищу докторскую, тогда хрен кто из них до меня дотянется.
       Вика с уважением дотронулась до исписанной стопки.
       - Ванечка! А о чем твое исследование?
       - Исследование-то? Да как тебе сказать? Вот есть комбайн, а в нем ... Сейчас растолкую наглядно, - Иван подхватил чертеж, намереваясь подробно прокомментировать сделанное им открытие. Но столкнулся с испуганным взглядом безнадежного гуманитария, усмехнулся и ограничился предельно кратким, доступным собеседнице объяснением. - Короче, это такая загогулина, которую никто не видит. Но на которой я сам стану доктором и дети мои кандидатами. Наши! - поправился он.
       - Ванюшка! Ты это и впрямь всерьез? - Вика задохнулась счастливо. - Так же нельзя, - то ни словом, ни намеком. То - вдруг вспыхнул и - будто пожар, - давай все разом. Разберись в себе сначала.
       - Разобрался! Так что нечего откладывать, - сегодня же идем в загс.
       - Но, Ваня, мы даже не обсудили. Мне еще училище заканчивать. Потом, где жить, например, будем?
       - Да хрен его знает! - Листопад беззаботно смахнул ее с колен, поцеловал, очумелую. - Что ты всё с какими-то глупостями? Не пропадем. С милым рай и в шалаше, если милый атташе. А я, так думаю, скоро буду покруче. И вообще не порть праздник. Где паспорт?!
       - Так дома, конечно.
       - Берем мой, - он метнулся к брошенному на продавленный стул пиджаку. - Антона свидетелем. Хотя... Мы их с Ликой этой тоже обженим. За компанию. Шоб нам с тобой нескушно было. Свадебную комсомольскую групповуху организуем! А? Какова идейка?! Грохнем почином! С райкома под это дело деньжат выбьем! Представляешь, с Вадички?! - он захохотал, довольный, вывалил на стол пачку документов.
       - Фантазер ты, Ванюшка! Все у тебя не как у людей. Может, за это я к тебе и приросла? Любишка мой.
       Она прервалась. Лицо Листопада посерело. От возбуждения не осталось и следа.
       - Что? Потерял паспорт?
       - Паспорт? Похоже, что хуже. Хотя и паспорт тоже! - он вновь принялся шарить в карманах пиджака, так что послышался треск сукна, обшарил брюки, беспомощно оглянулся вокруг:
       - Ты не помнишь, я нигде?..
       - При мне нет. Так что все-таки, Ванечка?
       - Партбилет! - выдохнул он. - Партбилета нет.
       - Так, может, еще найдется? Я тут тоже как-то читательский билет посеяла. Пришлось поменять.
       - Поменять! Это теперь если только вместе с башкой поменяют!.. Может, когда Антону деньги доставал?..Да нет, еще трезвый был и помню, остальное на место убрал. Потом пиджак повесил, потом надел и - вроде всё.
       - А если в экскаваторе?
       - Так это не я в ковше ехал, а раздолбай Осинцев. Где он кстати?
       - Через две комнаты - с Нинкой. Ты какого-то аспиранта среди ночи выгнал.
       Иван уже судорожно натягивал на плечи халат.
       - Ванечка, солнышко, ну не переживай так, - видеть его таким убитым Вике прежде не доводилось. Хотелось хоть чем-то выказать сочувствие. - Успокойся, я согласна за тебя замуж - даже без партбилета. Кстати, чтоб расписаться, он точно не нужен.
       Она осеклась. На нее смотрел дикий, пугающий взгляд.
       - Да ты хоть... пусть две извилины. Но - извилины же! Дура! Партбилет - это конец всему! Падение в никуда. Последняя тварь из этих, - он остервенело долбанул кулаком по стене, отчего с гулом посыпалась штукатурка, - выше меня станет! Э, да что с тобой, курицей!..
       Рванул на себя дверь, так что задвижка с унылым свистом отлетела в сторону, и выскочил в коридор.
       Потрясенная Вика медленно осела на кровать, - все привычные представления смешались разом.
      
       * Можно сколько угодно изображать из себя Луку Мудищева. Намекать на особые возможности. Интриговать. Но когда-то да придется снять штаны. И тогда наступит момент истины.
       Когда Листопад ударом ноги распахнул дверь, полуодетая Нинка со злым видом натягивала чулок. Укрытый по уши Юра Осинцев забился в дальний угол кровати. Унылый, растерянный вид самодовольного комитетчика в другое время доставил бы Ивану удовольствие.
       - О, еще один охломон явился! - отреагировала Нинка на внезапное вторжение. - Ты чего мне этого пакостника, сволочь эту подсунул?
       - Нинон - но почему ж сволочь? - заискивающе пробормотал Юра.
       - Потому что импотент! - отрезала Нинка. Связь между двумя этими понятиями для нее была несомненной.
       - Уж сразу и импотент. Стоит ли раздувать? - Юра умоляюще кивнул на постороннего. - Не всё, конечно, получилось, как задумано. Но разок-то все-таки... - Чего там все-таки? Вкомкал на полусогнутом. Только раздразнил, щекотунчик! А наобещал с три короба: я, говорит, графа Орлова переплюну! Мания величия у тебя, вот что. Эва разложился тут! - она показала на поверхность тумбочки, над которой возвышался интригующий столбик из десятка презервативов. Девять из них остались нетронутыми. Смахнула раздраженно на пол. - Никакая это не импотенция, - пробурчал опростоволосившийся Казанова. - Рядовой случай - стандартная эректильная дисфункция. -Чего?! - Нинка озадаченно замерла. - Я говорю, нормальная нестабильная потенция. Со всеми бывает. - Ах, нормальная! А ну натягивай портки, дистрофик, и дуй отсюда в Дом престарелых. Может, там за плейбоя сойдешь! Погоди! Я тебя, стручка, на чистую воду выведу. Сегодня же своих девок порасспрошаю, каков ты на самом деле. Наверняка всюду напрокалывался и уболтал, чтоб молчали. Ничего! Я тебе славу обеспечу, какую заслуживаешь!
       Как справедливо отметил классик, смеха боится даже тот, кто уже ничего не боится.
       В предвидении публичного осмеяния, Осинцев невольно поежился, скосился на реакцию Листопада. И только теперь заметил, что тот сильно расстроен.
       - У тебя-то чего случилось? - Никто не помнит, я вчера документы не вынимал?
       - Пропало что?
       - Похоже, на то, - Иван обескураженно сел подле Нинки. Механически помог ей пристегнуть чулок. - Всё перебрал, - не соображу. Ну, не мог я их выронить! Я ж внутренний карман на пуговицу застегиваю.
       - Пиджак нигде не снимал? - поинтересовалась Нинка.
       - Снимал, почему? В кабаке, за столом. Но - там всё аккуратно, повесил- надел.
       - А если вытащили? - Осинцев, не вылезая из-под одеяла, спустил ноги на пол.
       - Да кому нужно, кроме меня? Я понимаю - если бы деньги.
       - Документы-то важные? - Партбилет, - выдавил из себя Иван.
       Юра присвистнул. В глазах его появился азарт взявшего след сыщика:
       - Раз партбилет, ищи среди своих. Пожалуй, даже догадываюсь.
       - Кто?! - вскрикнул Иван.
       - У тебя с твоими райкомовскими всё вась-вась?
       - Да по-разному. А шо?
       - Просто видел краем глаза, что возле твоего пиджака шустрил этот...Как его? Вадим, да?
       - Точно что видел? - вскинулся Иван. Осинцев задумался, сокрушенно повел плечом:
       - Я, правда, специально не подмечал. Так, по привычке зафиксировал.
       - Это уже не важно, - Листопаду всё сделалось ясно. - Дорогу я ему перешел. Со съезда шуганул, девку увел. Вот и решил за вымя взять, шоб наверняка повалить.
       - Раз так, считай, - крепко взял, - подтвердил Осинцев. - Утрата партбилета - это я вам доложу необратимо! Послушай доброго совета. Если дело и впрямь в девке, лучше верни, пока не поздно, на базу. А то разотрут и добрым словом не помянут. За спиной Ивана простонали. Прислонившись к косяку, стояла одетая Вика. - Ты еще куда собралась?! - Иван одним махом развернул ее к себе, сжав плечи пальцами.
       Вика болезненно поморщилась. - Поеду к Вадиму... Я все слышала. Надо ж возвратить билет этот, раз он тебе свет в окошке. Думаю, мне он не откажет.
       - Я те поеду! - Иван тряхнул ее так, что хрустнула шея.
       - Покалечишь! - испугалась Нинка.
       - И покалечу! Мое! - Иван облапил Викины щеки, поцеловал в дрожащие от обиды губы. - Запомни! Моя невеста никогда и ни при каких обстоятельствах подстилкой для кого-то не станет. Это тебе, дурочке, понятно?! - страстно произнес он, вглядываясь требовательно в ее глаза. Прочел то, что искал. Выпустил. - Так понятно?
       - Да, - прошептала Вика. Осторожно повела шеей. - Выручить хотела.
       - Выручать - это мужская обязанность, - объявил Листопад. - А твое место здесь! - он ткнул в стену. - Сегодня и - на веки вечные. Я переодеваюсь и еду. А ты ждешь господина и - разжигаешь очаг.
       - Если не получится, звони - помогу, - напомнил о себе Осинцев. - Только тогда уж придется задокументировать. Ну, ты меня понял!
       - Понял, - подтвердил Иван. - Потому - хрен тебе шо обломится. Сам пробьюсь.
       Он выскочил. В коридоре загремела свернутая доска объявлений.
       - Ураган! - завистливо произнесла Нинка. - Он и в постели такой же?
       - Такой же, - машинально подтвердила Вика.
       - Везет некоторым! Пряча глаза от уничижительного Нинкиного взгляда, Осинцев потянулся за брюками.
      
       * Черепаха неповоротлива. И это ее проблема. Носорог тоже неповоротлив. Но это проблема того, кто не успел отскочить в сторону. Попадать под разъяренного носорога Вадиму Непомнящему решительно не хотелось. Потому, когда Листопад, дрожа от возбуждения, примчался в Пригородный райком, выяснилось, что первый секретарь с утра уехал на весь день по подшефным хозяйствам.
      
       * Юрий Павлович Балахнин положил трубку. Хмуро постучал пальцами по аппарату:
       - Всё слышал? В карманах у тебя он не рылся и тем более ничего не брал.
       Листопад угрюмо теребил заусеницу.
       - Говорит, пьян ты был в лоскутьё. Шумел по ресторану. Должно быть, где-то выронил. Это, коснись комиссии, любой поверит. Что-что, а шуму вокруг себя создать - ты силен, - Балахнин злопамятно прищурился. - Да за одно только, что с партбилетом в кабак потащился...
       - Та говорю же, взносы я в этот день сдавал! - Иван пристукнул кулачищем. - Слушай, Юра! Вадичка - прохиндей. Его прижать - на раз! Мне Маргелов стуканул, - он черпает райкомовские деньги и гудит на них в кабаках. Опечатай немедленно кассу, и - враз всплывет недостача. Тогда Непомнящий наш. Сам на цырлах и партбилет мой принесет, и на всё, что скажешь, пойдет! И для тебя случай убрать щуренка. Ведь только пальцем шевельнуть...Или - не только? Иван наконец заметил смущение Балахнина:
       - Не мнись. Говори прямо.
       - Прямо так прямо, - Юрий Павлович поморщился. - В ближайшее время Вадим Кириллович Непомнящий будет выдвинут секретарем обкома комсомола - с перспективой на мое место.
       Он постарался твердо встретить ошеломленный взгляд Ивана.
       - Нечего меня сверлить, Иван Андреевич. Как сказала в свое время Долгова, партийная работа - дело тонкое, учитывающее множество нюансов.
       - Шо, папеньку опять козырным тузом двинули? - догадался Иван. Балахнин уныло кивнул, - быстрый разумом Листопад из множества несущественных нюансов вычленил один - единственно важный.
       - Они, если слышал, с Горбачем еще в Ставрополье корешковали. А против Горби усиливается оппозиция. Дров-то наломал ого-го! Так что ему позарез команду усиливать надо, чтоб не свалили. На днях забрал Непомнящего - старшего в Москву на повышение, - с прицелом на место Лигачева. Так-то. А меня соответственно приглашали на проезд Серова, в ЦК ВЛКСМ, и дали понять, что если сынка на своё место подготовлю, после съезда заберут в аппарат. Как думаешь, чем для меня кончится, если я сейчас к нему в кассу полезу?
       Он столкнулся с колящим взглядом Листопада, оборвал себя:
       - Знаю, Иван, что ты ко мне не за объяснениями приполз. Но максимум что могу - договориться, чтоб не исключили, а ограничились выговорешником с занесением. Но - со съездом, сам понимаешь, пролетаешь. Да и - дальнейшее... - Из-за одной паршивой картонки - жизнь пополам?
       - Да! Потому что картонка эта, как ты называешь, - символ твоей лояльности. И вот его-то ты и продристал. И вообще, Иван, вынужден сказать, если начистоту, - то, что случилось, все равно бы случилось. Не так, так иначе. Мотает тебя в жизни, как пьяного боцмана в качку. - Ладно, обойдусь без дешевых нотаций! - Листопад уцепил заусеницу, вырвал, поморщившись. Поднялся. - Стало быть, чуть заштормило, и - каждый сам по себе? Будь здоров, секретарь!
       - Вывернешься, заходи.
       От приглашения этого в спину Ивану пахнуло прощальным сквознячком.
      
       * На следующий день, собрав самолюбие в кулак, Листопад позвонил Непомнящему. Встреча с Вадимом, как и можно было предвидеть, получилась склизкой.
       Опасаясь непредсказуемого листопадовского нрава, назначил ее секретарь райкома в собственном кабинете и даже на всякий случай распахнул дверь в коридор.
       И - сразу застолбил главное. Само собой, никакого отношения к пропаже документов он не имеет. Но, возможно, сумеет помочь их найти при двух непременных условиях. В присутствии Виктории Иван публично отказывается от нее. А кроме того, пишет заявление с просьбой освободить от должности секретаря комитета комсомола института и от обязанностей члена бюро обкома и заменить как делегата, - скажем, в связи с необходимостью уделить больше внимания написанию докторской диссертации. Если всё это будет сделано в течение двух оставшихся суток, партбилет наверняка обнаружится.
       - А если нет? - прохрипел Иван. - А если нет, это жизнь, - Вадим поднялся. Округлевшее лицо его излучало плохо скрываемое торжество. И даже с трудом удерживаемое бешенство во взгляде Листопада сегодня не пугало, а, напротив, добавляло перцу, - он загнал-таки противника в клетку, из которой у того остался только один выход. Тот, какой указал ему сам Вадим, - к ноге!
       Иван вышел из кабинета, едва не покачиваясь. Удар оказался нанесен безупречно - точно поддых и именно на вдохе.
       Сумрачный, ушедший в себя Листопад умудрился даже свернуть в коридоре не в ту сторону и заметил это лишь тогда, когда вместо привычного парадного крыльца уперся в запасную, пожарную дверь с табличкой посередине "Выхода нет".
       "Похоже на то", - безысходно хмыкнул Иван.
       Со злости долбанул по тупиковой двери ногой. Дверь неожиданно распахнулась. Наверняка раздолбай-комендант что-то привез для хозяйственных надобностей и после забыл запереть.
       - Надо же, - буркнул Листопад. - Все двери пооткрывали, лишь бы меня отсюда поживей вызвездить.
       Под навесом бокового райкомовского крыльца спрятались две матери с колясками, пережидая пока схлынет внезапный весенний дождь. Стряхивая мокрые волосы, они о чем-то переговаривались, с притворной озабоченностью вглядываясь в небо. Им было хорошо. Юная жизнь начиналась рядом с ними. И жизнь эта виделась им безусловно счастливой. Ивана такой пустяк как непогода сегодня остановить не мог. Не задерживаясь, он сошел вниз и зашагал прямо по проезжей части. Молодой дождь хлестал с неба безудержный, крупный и упругий, словно свитый из веревок, пузырями взрывался об асфальт и - пенящимися ручейками растекался по подворотням. Пролетавшие мимо машины, пронзительно гудя, объезжали очумелого пешехода и мстительно заливали его грязью. Он ничего не замечал, продолжая идти вразвалку с руками, отброшенными назад, будто на ходу отмахивался от нечистой силы. Иван размышлял. Варианты спасения, которые перебирал он, отпадали один за другим. Балахнин, на которого он твердо рассчитывал, при первой опасности ушел в сторону.
       Заманчиво было бы призвать на подмогу Феликса Торопина. Парочка мордоворотов, подкараулив Непомнящего в подворотне, живо выбила бы из него партбилет вместе с накопившимся дерьмом. Но, увы! Опять "катает" на юге.
       Оставался, правда, Осинцев. Но тут условия объявлены открытым текстом, - помощь против вербовки. И тогда ходу назад не будет. Или все-таки рискнуть, а после как-нибудь выкрутиться? Иван задумался. Какая-то проворная капля исхитрилась затечь в ноздрю. В носу Листопада зачесалось, он оглушительно чихнул и - очнулся, обнаружив себя совершенно мокрым, стоящим едва не по щиколотку среди водяного потока, - всего за один квартал от подвальчика тети Паши.
       Только теперь он припомнил, что вот уж вторые сутки, как не давал о себе знать Антон - вопреки принятому меж ними обыкновению созваниваться каждый день. Единственный, кого хотелось сейчас видеть.
      
       * Антона Листопад застал лежащим на кровати на спине с лицом, закрытым шарфом. На полу валялся журнал "Юность" за 1985 год, раскрытый на модном романе Юрия Полякова "ЧП районного масштаба".
       - Здорово, пропащий, - с притворной бодростью прогромыхал Иван. - Найди поживей какое-нибудь полотенце. А то залью на хрен весь подвал!
       - Возьми у тети Паши в комоде, - ровным голосом предложил Антон. - Она все равно к сестре укатила.
       Вытащив из комода сразу два банных полотенца, Иван стащил рубаху и, отфыркиваясь, принялся обтираться.
       Антон продолжал лежать, не меняя позы.
       - Посуда под водку хоть найдется?
       Антон, не открывая глаз, протянул руку к стоящему подле стулу и принялся шарить ладонью в поисках стоящего на нем стакана.
       - Совсем, гляжу, оборзел, - глаза открыть лень, - Листопад выдернул стакан, который хозяин едва не свалил на пол. - Корешок к нему в горе пришел, - ломануть, пока при памяти. А ему по фигу метель.
       - И какая кручина у корешка приключилась? - Да ни хрена хорошего! - Листопад распечатал принесенную водку, налил себе полстакана, давясь, выпил. - Загнали меня в угол, как мелкого дристнюка!
       Чуть заикаясь от ярости, он рассказал о подлянке, учиненной Непомнящим.
       - Под дых, падла, врезал. И это, считай, накануне съезда. Все планы разом похерил!
       - Экая неприятность!
       - Неприятность?! - разозлился Иван, искавший, на чем бы сорвать скопившееся раздражение. - Это не неприятность, а полный звездец! Можно сказать, несчастье.
       - Будто! Насчет несчастья - это перебор. Это Вы, Иван Андреевич, из любви к себе погорячились, - Антон усмехнулся. - Поадекватней бы надо. Не стоит возводить неприятности в ранг несчастья. У них еще будет время дослужиться. Да и на самом деле всё относительно. Что русскому знойный южный Крым, то турку - холодный северный Бахчисарай. Ну, потерял ты свою картонку. Попеняют да другую выдадут.
       - Да ты! - безразличная реакция Антона Ивана оскорбила. - Тебе бы такое.
       - Мне-то? Вот мне-то это как раз и впрямь по фигу метель, - Антон зашелся неживым смехом.
       Иван наконец обратил внимание на его ровный, насмешливый голос. Так Антон обычно разговаривал с людьми, чем-то ему неприятными. С самим Иваном подобного тона он прежде никогда не позволял. Листопад внимательней всмотрелся.
       - Ты чего собственно с тряпкой на башке перед дорогим гостем валяешься? - он потянулся сорвать шарф, но Антон поспешным движением прижал его к глазам.
       - Не трожь, - потребовал он. - Лучше скажи, сейчас день или ночь? В смысле, - стемнело?
       - Че-го?! Дуракуешь, что ли?
       - Считай, что так. Не вижу я.
       - Так сними тряпку. Погоди, шо значит "не вижу"?
       - Значит "вообще ничего". Домой пришел, видел. Лег спать. Потом проснулся. С тех пор не вижу.
       Иван недоверчиво приблизился, помахал лапой перед лицом. Достал спички, зажег одну и медленно принялся подносить к глазам.
       Антон втянул в себя воздух.
       - Бесполезно. Пробовал, - прежним, словно стертым голосом произнес он.
       Листопад облизнул губы: - Так шо ж ты тут разлегся? В больницу надо срочно! Может, минута дорога. Я выскочу, машину стопорну. И матери позвоню.
       - Матушка в санатории. И вообще не гони пыль. Это, похоже, куриная слепота. У меня лет в двенадцать как-то было такое после истории с милицией. Тогда и к врачам водили. Говорят, от стрессов бывает. А я как раз вроде как стрессанулся. Вообще-то само должно пройти. Надо только выждать и...кой-какие процедуры. Ты меня к матушке в квартиру можешь довести? Там таблетки есть, мази.
       Антон сел на кровати и рукой принялся шарить по спинке стула в поисках одежды.
       - Отведу, конечно, - Иван поспешил подать рубаху. - И сколько ж ты так лежишь?
       Антон пожал плечами.
       - Сбился, - коротко ответил он.
       - Но хоть бы... на улицу выбрался! Люди все-таки какие-никакие. Мне бы позвонили.
       - Стоит ли больших людей из-за всякой ерунды беспокоить? Да еще когда они в несчастье! - с той же насмешкой отреагировал Антон.
       Иван озадаченно потряс головой.
      
       * Дождь кончился. Машин на пустынной улице не было вовсе. Иван медленно шагал, обходя лужи, а Антон с шарфом на глазах шел чуть сзади, положив руку ему на плечо.
       Они шли к набережной Лазури через заброшенные деревянные дворы, - жильцов отселили, а начало строительства многоэтажного дома затягивалось.
       Разговор странно не клеился. На все вопросы Антон отвечал односложно, словно через силу.
       Иван поначалу списал непонятную недоброжелательность дружка на пережитое потрясение. Но потом его кольнула нехорошая догадка, и он в свою очередь замолчал, все чаще вполоборота вглядываясь в угрюмого слепца.
       Так в молчании они прошли мимо полуразрушенной церкви, на куполе которой покачивались на ветру молодые березки, и по скользкой тропинке через запущенный сад поднялись на набережную, перешли через пустую дорогу. Антон нащупал металлический парапет, отпустил плечо повоадыря. Теперь цель была близка. Впереди, метрах в трехстах, к набережной примыкал деревянный мост через Лазурь, а сразу за ним в ближайшей многоэтажке находилась квартира Негрустуевых. Держась за парапет, а затем перила моста можно было добраться едва ли не до самого подъезда. - Иван, - прежним бесцветным голосом произнес Антон. - Ты давно в комитет стучишь?
       Листопад съежился.
       - Значит, шорох тогда не показался, - сообразил он.
       - Так получилось. Искал, чтоб проститься...Что скажешь?
       Иван промолчал.
       - А разговоры, что мы вели, - тоже в контору сливал?
       - Та пошел ты! - голос Листопада булькнул.
       - Пойду, не сомневайся. Спасибо, что проводил. Дальше как-нибудь доберусь. Только хочу на прощание сказать. Я ведь, Иван Андреевич, себя по тебе мерил. В записной книжке твоя фамилия первой стояла. Так вот, можешь считать, - вычеркнул. Перебирая руками перила, слепой двинулся к мосту.
       - Еще кому рассказал? - выдавил Иван.
       Антон засмеялся - злым, уничижающим смехом.
       - Пока никому. Но это дело времени. Предупрежу, конечно, чтоб другие не вляпались, - он приостановился. - Представляю, что с тобой станется, когда все узнают, что бесстрашный Листопад - обычный комитетовский стукачок. Оттого, впрочем, и бесстрашный.
       Даже не смыв с лица злорадную усмешку, Антон деревянной походкой двинулся дальше.
       Посеревший Иван остался стоять. Он и так знал, что человек, о котором пройдет такой слух, обречен жить в атмосфере плохо скрываемой гадливости. Разве что Вика не отступится. Хотя, пожалуй, и она. Она ведь любит его такого, всесокрушающего. Надо бы все-таки остановить, попробовать объясниться.
       Он поднял голову и - обомлел.
       Навалившийся на парапет Антон продвигался вперед, рассчитывая уткнуться в перила моста.
       Но он ни во что не уткнется. Очевидно, днем шли какие-то дорожные работы, и впереди парапет вместе с частью тротуара оказался разобран. Раздолбаи побросали все как есть и ушли, даже не огородив, - должно быть, торопились к закрытию винного. И вместо моста слепого ждал десятиметровый обрыв, под которым навален острый речной булыжник, едва покрываемый вялой волной заболоченной, умирающей речушки.
       Оставалось десятка полтора метров. И Антон Негрустуев неуклонно, шаг за шагом, уменьшал это расстояние.
       Не меняя темпа, словно заведенный, двигался он навстречу неизбежному.
       Человек, узнавший страшную Иванову тайну, сам шел в пропасть. Единственный из друзей, к которому он нешуточно привязался. Но и единственный, кроме разве Осинцева, кто мог бы разом порушить Иванову жизнь. Последние пять метров, и проблема вместе с ним рухнет в пропасть.
       - Сто-ой, падла! - Иван в несколько прыжков догнал Антона, ухватил за рукав, рванул на себя.
       - Тут изгиб! - тяжело дыша, объяснился Листопад и, ухватив покрепче, повлек по мостовой. - Не выдрючивайся. Доведу до "базы", а там - делай шо хошь!
       - Как скажете. В полном молчании они прошли оставшийся путь, зашли в квартиру.
       Антон нашарил банкетку, опустился, безучастно уставясь в пространство.
       - Хочу сказать на прощание, - надрывно произнес Иван. - То правда, я действительно дал подписку, когда меня с валютой на кармане взяли! Не мог не дать. Иначе бы сел! Но никогда и никого не вложил. Кроме одной твари, - глаз его при воспоминании о Звездине злорадно закосил. - Но этого я бы без всякой подписки сдал. Можешь спросить у опера.
       Он нервно хохотнул. - За сим, как говорится, желаю прозреть. Ну и так далее.
       - Погоди, Иван, - остановил его голос Антона. - Успокойся, я никому не расскажу. Только, если то, что сказал мне, - правда, сделай такую божескую милость - не ложись из-за этой истории с партбилетом под КГБ. До конца жизни не отмоешься.
       - Та не дождутся! - облегченно рявкнул Листопад. - И тогда не лег, а теперь тем более. Поблукаю, конечно, чуток. А потом ништяк - заново подымусь! В самом деле по сравнению с просквозившей мимо бедой несчастье в виде утраченного партбилета стало и впрямь казаться ему мелкой неприятностью. Камень свалился с души Ивана. Он знал: если Антон пообещал, это накрепко.
       Настроение стремительно пошло вверх. Захотелось хохмить и хулиганить.
       - Жизнь продолжается, Антоха! - объявил он. - Мы еще с тобой такого насотворим! Для начала коллективно обженимся. Где твоя Лика? Под это дело проверим на вшивость. Привезем и скажем, что ты вовсе ослеп. И поглядим, можно ли ей доверить тело ослепшего героя или - недостойна. О где замануха-то! Давай адрес. Щас привезу.
       - Уймись! Нет никакой Лики. И не будет. - Шо значит " не будет"? - отказываться от собственной затеи Ивану не хотелось. - Заманил и - на сторону? Такая девушка - активистка, комсомолка, спортсменка. Не позволю глумить! Как коммунист и секретарь комитета комсомола - не позволю. - Да я тут причем? Скрипачка она, Ваня. Консерваторка будущая. Вся из себя в мечтах! В Москву рвется, как три сестры, вместе взятые. В ее судьбу я, похоже, не вписываюсь. Тем более, - Антон поколебался, - я, Иван, решил землю в аренду взять. - Че-го?! - ходивший в беспокойстве Иван опустился на первый подвернувшийся стул.
       - Сам же говорил, - сельское хозяйство у нас - ключ ко всему, и через него другие отрасли поднимутся. Тем более постановление об аренде вышло. Это шанс. Если увидят, что на земле можно достойно зарабатывать, завтра следом другие пойдут. - Кто пойдет? Куда пойдет? - Иван всё пытался разгадать за всем этим какую-то нераспознанную пока шутку. - Опойки-колхозники, шо с утра гоношат?
       - Потому и гоношат, что нет перспективы. А появится шанс, пробудятся. Они все-таки потомки прежних земледельцев. Сам же насчет Столыпина рассказывал.
       Листопад только головой мотнул:
       - Так это когда было?! Да и сам я тогда не думал, насколько всё запущено. Кончился крестьянин. Добили окончательно. Последних вместе с папашами, мамашами еще в тридцатых перемололи. А эти - люмпен! Нищие.
       - Бедные.
       - Не. Именно что нищие. И я тебе, философ хренов, скажу, в
       чем разница. Тоже, знаешь, иногда приходится помараковать. Так вот бедность - это состояние кошелька, а нищета - состояние-нестояние души. Бедный разбогатеть может, потому что работает. А нищий - ни-ког-да! Сколько ему ни отсыпай. И тому, кто богатеет рядом, не простит. Потому что единственное чувство, шо эти ошметки, которых ты земледельцами обзываешь, сохранили, - зависть к более удачливому. Если у тебя что и впрямь получаться начнет, они тебя первыми спалят. Помяни моё слово! Иван пророчески погрозил пальцем. - Наверное, ты окажешься, как всегда, прав, - согласно кивнул Антон. - Но, понимаешь, есть два способа не попасть в конечную точку. Не доехать и не поехать вовсе. Хочу все-таки попытаться. Ведь если каждый не станет пытаться, ничего и не изменится.
       Антон улыбнулся своей прежней обескураживающей доброй улыбкой. Но в голосе его звучало то упрямство, перед которым отступался даже Листопад. Отступился и теперь.
       - Юродивый, он и есть юродивый, - Иван опустился возле сидящего слепца, обхватил его и прижал к себе так, что у того перехватило дыхание.
       - Антошка! Сколько всяких повидал. Но ты...один такой. Дуроломище!
       В этом порыве смешалось всё. Счастье, что не взял на душу греха. И - радость, что при этом не прогадал и, кажется, ухитрился сохранить друга. Боясь, что чувства перехлестнут, Иван слоновьим своим шагом выбежал из квартиры.
       - Жизнь продолжается! И гори этот съезд огнем! - объявил Иван старушкам у подъезда. Задохнулся от внезапного озарения. - Хотя зачем?...Не обломится шкоднику. На беспредел ответим беспредельщиной!
      
       * В ту же ночь, с пятницы на субботу, после двадцати четырех, полураздетый, отчаянно зевающий доцент Листопад спустился к вахтеру общежития и потребовал непременно разбудить в шесть тридцать утра, - сломался будильник. Через пятнадцать минут он выбрался на чердак, перемахнул на соседнюю крышу, откуда по пожарной лестнице спустился на землю и, укрываясь за кустами, припустил к шоссе, где его поджидало заказанное на чужое имя такси. К шести утра тем же маршрутом он вернулся в собственную комнату. В шесть тридцать до него с трудом достучался вахтер. Листопад выглянул в наброшенном халате, заспанный и злой. - Ты шо это, дед, колобродишь с утра пораньше, спать людям не даешь? Ночью какие-то звездюки ломились. Теперь ты, - рявкнул он так, чтоб услышали соседи. - Ладно, делать нечего. Будем просыпаться. Спустя еще час ранний звонок поднял с постели Вадима Непомнящего.

    - Вадичка, раззява худая! - услышал он глумливый голос Листопада. - Тебе шо, головокружение от успехов ваще башку начисто снесло? Или у нас статья за халатность исключена из Уголовного кодекса, а первый секретарь райкома больше не отвечает за вверенные ему ценности?

       - Да что наконец случилось?! - вскричал Вадим, догадываясь, что сейчас его угостят какой-то особой, фирменной "подлянкой".
       - Вот в этом вопросе, товарищ Непомнящий, как раз и проявляется ваше издевательски-пренебрежительное отношение к служебным обязанностям. Я хрен знает где - в Перцове! И то узнал о большом районном несчастье. А секретарю всё по фигу метель! Райком у тебя обокрали, Непомнящий.
       Вадим икнул.
       - Похищены, как говорят, комсомольские билеты, платежные ведомости, протоколы. Прямо из сейфа. А почему? Та потому шо первому секретарю недосуг ключ с собой таскать. Он его, ротозей, в ящик стола прячет.
       - Что, все документы? - пролепетал Вадим.
       - Все-не все, я тебе не ревизия. Следственная группа выедет на место, обсчитает. Та шо документы?! Чепуха документы. Ты, Непомнящий, знамя райкома комсомола утратил. Святыню нашу! Потому шо привык сытно жрать за народный счет, спать на готовом, а до строительства светлого будущего тебе и дела нет. Приспособленец! Именно так я об этом на бюро обкома и скажу. В глаза тебе. Как партеец партейцу!
       - Кто еще знает? - быстро сориентировался Вадим.
       - Пока, думаю, никто. Сегодня ж суббота.
       - И у тебя, конечно, алиби?
       - Шо значит алиби? - Листопад возмутился. - Вы слова-то выбирайте, гражданин Непомнящий. Чай, не с подельником на параше толковище ведете. Пока. Если следствие заинтересует, где я провел ночь, так им разъяснят. А вот шо Вы разъясните, когда Вам срок обсчитают? - И от полноты чувств Иван вдруг запел прямо в трубку, отчаянно фальшивя: - " Все срока уже закончены, а у лагерных ворот...".
       - И, конечно, можешь помочь найти? - холодно оборвал вокал Вадим.
       - Может, и могу. Хотя теперь даже не знаю, надо ли. Уж больно велик соблазн подлеца коленом под зад! Сколько хороших людей спасибо бы сказали, - в голосе Листопада проступила сладость предвкушения. Он тяжко вздохнул. - Но мягок я есмь человек. Отходчив больно! Так шо, шнурок, будем разговаривать или пусть тобой другие займутся?
      
       * Ближе к вечеру, после соблюдения необходимых мер предосторожности, высокие договаривающиеся стороны: Вадим Кириллович Непомнящий и Иван Андреевич Листопад, - встретились в пустынном в этот субботний день райкоме комсомола, всё в том же кабинете первого секретаря. И с подобающими этикету заверениями обменялись вверительными грамотами, то бишь украденными документами. Последнее, что выложил Листопад, было смятое райкомовское знамя.
       - Можем считать официальную часть законченной? - убрав поглубже партбилет и паспорт, любезно поинтересовался Иван.
       - Можем, - с ненавистью подтвердил мертвенно-серый Вадим.
       - А как же насчет поставить восклицательный знак?
       - Какой еще?..
       Но понять, что имел ввиду Листопад, Вадиму было суждено несколько позже. Потому что в ту секунду, когда поднял он голову, огромный кулачище с хрустом врезался в его сочные, по негритянски вывернутые губы.
       Когда Непомнящий пришел в себя, Листопада в кабинете не было. А был лишь он, сидящий на полу с разбитым лицом. И на столе - два выбитых зуба, пятидесятирублевая купюра и начертанный рукой Листопада телефон стоматолога с припиской - "За всё всегда плачу".
      
      
       На трибуне съезда
       - Ванюшка! - через открывшуюся дверь на Ивана смотрела двоюродная сестричка Таечка. Таечка и в восемнадцать оставалась все такой же хуенькой-хуенькой, какой была подростком, хотя очертания обрели характер миниатюрной женственности, и жесты, прежде обрывистые, торопливые, словно натыкавшиеся один на другой, теперь, хоть и не утратили живости, но обрели законченность. - А папу срочно вызвали. Там какая-то комиссия. Сказал, что надолго. Но тебе велел обязательно дождаться. Я уж постелила. Ой, да ты ж пьяней вина! - весело вскрикнула она, заметив, что братец придерживается за косяк.
       - Я не могу быть пьяным по статусу, - Иван прицелился, не без усилия выпустил косяк и рывком шагнул в прихожую, где тотчас ухватился за вешалку. - Как делегат съезда комсомола - не могу. - Ой, Ваня, не смеши мои коленки. Как делегат не можешь, но как Ванька - пьян вдрызг, - Таечка залилась беззаботным смехом не битой жизнью девочки. Иван вспомнил, что забыл поцеловать сестренку, подхватил ее, как обычно, подмышки, приподнял над полом. Таечка, легкая и звонкая, как обечайка, послушно затихла в его руках. Глаза ее тревожно заволокло. Ивана чуть повело, и соскользнувшие вниз пальцы ощутили маленькие грудки - упругие, словно теннисные мячики. - Выросла, - с несколько смущенным смехом констатировал Иван, поспешно опуская ее на пол. - Мог бы и раньше заметить, - Таечка покраснела. - Ужинать будешь? Я приготовила. И выпить есть - для некоторых трезвенников.
       - Увы, - с сожалением отказался Иван. - Нас целый день по заводам да министерствам таскали, шоб народ поглазел на своих избранников. И подносили, как ручным обезьянкам. Только им орехи, а нам - коньяку. Так что ноги не держат. Мне б поспать.
       - Ну и проваливай! Надеюсь, не заблудишься.
       Иван мотнул головой, пытаясь понять причину внезапной сухости. Но тяжесть навалилась и на голову.
       Лишь шеей мотнул, будто боднулся, и - нетвердым шагом устремился по коридору.
       - Алкаш, - послышалось сзади.
       * Иван проснулся среди ночи от лунного луча, продравшегося сквозь шторы, и от едва различимого дыхания рядом. Он протянул руку к краю кровати и наткнулся на подрагивающее поверх одеяла тельце. - Это я, - шепнул слабый Таечкин голос. - Меня что-то знобит. И потом страшно одной. Пусти, а?
       Не дав ему пробудиться, Таечка пробралась под одеяло, пролезла подмышку, прижалась комочком.
       Все еще полупьяный Иван приобнял ее. Через тонкую ночную рубашку ощутил трепещущую девичью фигурку. И - в свою очередь - задрожал от приступа возбуждения. Не контролируя себя, притянул. Рука забегала по ее бедру.
       - Я только приласкаю, чтоб согреть, - бессмысленно забормотал он, наваливаясь.
       - Не смей же! Ты не так понял... Это вовсе не то, что ты подумал, - бормотала Таечка, уворачиваясь от беспорядочных поцелуев.. - Ванька, я дура-дура! Но не надо... Ну, Ваня же! Папа придет. Я же еще... ты не думай. Я ни с кем! Боже ж мой, как хорошо! Ванечка мой! Я всегда только тебя. Только тебя!
      
       * Петр Иванович Листопад добрался до дома лишь под утро, мокрый от ночного апрельского дождя. Включил свет в прихожей, успев с удовлетворением отметить огромные туфли, - стало быть, племянник ночует у него. В то же мгновение по сердцу Петра Ивановича что-то, пока неясно, скребнуло, - из гостевой комнаты донеслось шебуршение, сдавленные голоса. Как был в плаще, он шагнул, с силой толкнул дверь, - перепуганная Таечка сидела на кровати, прижав к груди скомканную простынку.
       - Почему здесь? Кто еще есть?! А ну выходи, - требовательно, фальцетом выкрикнул Петр Иванович.
       Из-за кровати, совершенно голый, единственно - прикрытый подушкой, поднялся под потолок племянник Иван.
       - Ничего в темноте не найдешь, - бессмысленно объяснился он, поглядел в потрясенные дядькины глаза, отчетливо понял, что через секунду-другую произойдет непоправимое, и - единым духом выпалил. - В общем, дядя Петь, обижайся-не обижайся: от Таечки я не откажусь. Станешь препятствовать, - без родительского благословения выкраду и - под венец. Даже если при этом любимого дядьку потеряю.
       - Папа, я согласна, - пискнула Таечка. - Я же его с детства...Ты знаешь. А за других - что хочешь делай, не пойду! - с внезапной стальной ноткой закончила она
       - Да вы ж вроде брат и сестра, - взмокший теперь еще и изнутри Петр Иванович беспомощно осел на край кровати.
       - Кузены, - с прежней, насмешливой интонацией подправил Иван. Все так же прикрываясь подушкой, принялся озираться в поисках одежды.
       Петр Иванович пригнулся, поднял с пола то, что безуспешно пытался отыскать племянник, - полотнища трусов, приподнял свесившийся край простыни с пятнышками крови. Глухо простонав, он с неожиданной силой разодрал трусы надвое.
       - Это ты зря, дядя Петь, - Иван расстроился. - Вот сотру без трусов там всё. А что если некачественные внуки пойдут?
       - Пошел вон! Иван готовно выбрался в коридор.
       - Папочка! Но что же теперь? - Таечка хотела приласкаться к отцу, но от движения обнажилась грудь, и она поспешно ухватилась за простыню.
       Петр Иванович тяжело поднялся, оставив на кровати влажный след.
       - Папочка, так что? - жалобно пискнула дочка.
       - Скажи своему, пусть придет в гостиную, - бросил отец.
      
       * В половине седьмого утра дядька и племянник сидели за столом напротив друг друга и угрюмо глушили коньяк. Дрожащая от страха Таечка подслушивала под дверью и - пугалась тишины.
       - Так и будешь отмалчиваться? - хмуро поинтересовался Петр Иванович.
       - А что тут скажешь, дядя Петь? Знаю, как тебе больно. Но...
       - Любишь ее? - вхлест спросил Петр Иванович.
       - Люблю, конечно, - моментально отреагировал Иван. К вопросу этому он готовился.
       - Твое счастье. Ладно, что уж поделаешь? Что случилось, то случилось. Будешь у меня в одном лице и племяшом, и сыном, а - теперь и зятем. Дверь распахнулась, и Таечка, как была, в халатике бросилась к отцу.
       - Папка! Папочка дорогой! - она запрыгнула на колени и принялась целовать его.
       - Ну, будет тебе, - умиленный Петр Иванович с усилием ссадил дочь с колен. - Неизвестно, стоит ли радоваться. Охламон тот еще!.. Потом ей всего восемнадцать. Едва на второй курс перешла. А закончить обязана. Как жить-то станете? Она здесь, ты там.
       - Любовь не знает расстояний, - вяло отреагировал Иван, думая о своем. Увидел, что странная отстраненность его замечена. Встряхнулся. - Да и какое расстояние - сто пятьдесят километров. Еще надоем.
       - Слышал, папа? Еще и надоест, - засмеялась Таечка. Фантастическое предположение, что любимый Иван может надоесть, ее искренне развеселило.
       - Да что с вами говорить? - Петр Иванович бессильно хмыкнул. - Лезете друг на друга, как два сперматозоида. Какие после этого доводы? Ладно, слово сказано - отдаю!
       - Вот за это большое человеческое спасибо, - Иван вновь потянулся к бутылке. - За это предлагаю отдельно.
       - У вас сегодня что, на съезде перерыв?
       - Та там половина полупьяные, - беспечно отмахнулся Иван. - По вечерам такой тусняк, - братаемся регионами. "Россия" содрогается.
       - Ну-ка поставь бутылку, - Петр Иванович нахмурился. - Ты сюда зачем приехал?
       - Как то есть? - Иван смешался.
       - Иди-ка, Тая. Мы тут поговорим. Таечка было капризно надулась. Но разглядела на лбу отца знакомую складку и, не препираясь, вышла. Петр Иванович дождался, пока дочь оставила их двоих. - Ты что, на съезд - на историческое событие, которое одному на полмиллиона выпадает! водку жрать приехал?
       - Почему водку? Исключительно коньячишко. Все больше КВ, - глумливо отреагировал Иван, - выслушивать нравоучения ему не хотелось. - Да все понимаю, дядя Петь. Я ж втихую, не прокалываясь. Других вовсе по этажам разносят. Суперэлита называется. Такое на поверку кодло! Под пристальным взглядом дядьки сбился.
       - Ты кем в этой жизни быть хочешь? - глухо произнес Петр Иванович. - Тем, кто эту жизнь делает, или тем, кого делают?
       - Так я вроде в струе. Все как положено, - хожу на заседания. Отмечаюсь на мероприятиях. А запись в анкете - она, считай, уже на все последующие времена. Не сотрешь.
       Дядька поднялся, отошел к расцветшему окну.
       - Больше чтоб ни грамма. Семенящей походкой подбежал к Ивану. - Один раз скажу. Вдалбливать не буду. Потому что повторение - оно мать учения для дураков. А значит, бесполезно. Сколько вас на съезде? Пятьсот? Шестьсот?... Неважно. Девяносто пять процентов - кивалы. Кивалами их привезли, кивалами и уедут. Они, конечно, будут по жизни отмечены среди прочих. Что говорить? Но быть им всегда - первыми среди кивал. Твоя же задача - раз уж появился шанс - прорваться в первые среди первых. Тебя должны заметить. Нужна толковая, в нужном месте и в нужное время выказанная инициатива.
       - Но где?!
       - Лучше с трибуны.
       Иван дерзко расхохотался:
       - Круто замешиваешь, дядя Петь! Это на съезде-то? Да там выступающие за год расписаны.
       Петр Иванович безжалостно молчал.
       - Да и о чем?
       - Ну, если нечего предложить, тогда и впрямь, - Листопад-старший с показным разочарованием развел руки. - Про то, что перестройка идет, ты в курсе? Перестройка и ускорение, чтоб им запустело от таких инициатив! Вот в этом направлении думать надо. Всё, что угодно, кроме твоей бредовой идеи насчет дробления колхозов. Это пока не проходное. Только не говори, что других идей нет. - Да есть, конечно, придумки. Но как с этим пробиться на трибуну? - Иван впал в задумчивость.
       - А это вторая и, быть может, главная составляющая успеха - напор и натиск. Напор и натиск! Или ты не настоящий Листопад?
      
       * - Даже думать забудь! Даже не впадай в скверну! - выпивший Балахнин аж фыркнул. - На трибуну его пусти. А в президиум не желаете?
       - Желаю, - со всем отпущенным ему невеликим простодушием признался Листопад. И - уверенно добавил. - А ты еще больше желаешь.
       - Само собой. Именно поэтому ни одного несанкционированного действия не допущу.
       - Та ты сначала послушай...
       - Еще чего! Начнешь слушать, начнешь вникать.
       - Так и...
       - Эк куда безнаказанность тебя выносит. Тесно ему уже среди народных избранников. Всесоюзную трибуну подавай. Окстись, милой! На съезде не только выступления и реплики. Там хлопки давно расписаны. И за каждый хлопок конкретная "шестерка" отвечает: прохлопал - хлопай сам куда подальше.
       Довольный каламбуром Балахнин гоготнул, приглашая Листопада присоединиться к хорошему его настроению.
       - Ну, наливаю, что ли? - примирительно придержал он руку с бутылкой коньяка. Юрий Павлович сидел в трусах у открытого окна полулюкса с видом на весеннюю Москву-реку. Тщательно отутюженный съездовский костюм с делегатским значком висел тут же, на спинке стула. В уголке стоял приоткрытый чемоданчик, наполненный коньяком. Точно такой же чемоданчик, изрядно опустошенный, пылился в номере Листопада, - накануне съезда делегаты от Тверского региона во главе с первым секретарем ездили с выступлениями по предприятиям области и принимали заготовленные подношения. Начали, само собой, с ликеро-водочного завода.
       - Эх, Ванька, хорошо-то как! - Балахнин глотнул речного воздуха. - Ширь! Чуешь, как пахнет!
       - Рекой пахнет, - буркнул, думая о своем, Иван.
       - Нос у тебя заложило, вот что, - снисходительно засмеялся Балахнин. - Не рекой! Что рекой? Красной площадью пахнет. И - проездом Серова.
       Балахнин потянулся блаженно, - накануне, в кулуарах, ему было дано клятвенное заверение, что после окончания съезда будет решен вопрос с его переводом в ЦК ВЛКСМ. - Считай, к самому Кремлю подступились. Большие дела впереди. Великие перспективы. А ты - неуемный и неуютный человек - такую большую человеческую радость опаскудить норовишь.
       - Юра! Но ты ж не "шестеркой" в Москву прорываешься!
       - Причем тут?! - вскинулся Балахнин. - Ты, знаешь, подбирай слова.
       - По одежке встречают - это не мы с тобой первыми подметили! Ну, вползешь ты в аппарат каким-нибудь завотдельчиком, - Иван схватил стул и вплотную подсел к налившемуся кровью секретарю обкома, - на самом деле его брали всего лишь заведующим сектором. - И будешь из кабинетика в кабинетик продвигаться шажок за шажком на полусогнутых. К пятидесяти, глядишь, каким-нибудь десятым-двадцатым в ЦК профсоюзов докондыбаешь. И на этом всё - спекся. Это еще если не подставят.
       - Круче тебя никто не подставит! - огрызнулся Балахнин. - Да и выбирать не приходится. Я тебе говорил, - после того как Горбик Непомнящего-старшего двинул, сынок в сок входит. Поляну для него вовсю расчищают. Так что, если не получится уйти в ЦК, на следующей же конференции попрут. И что я тогда в области буду? Секретарем какого-нибудь сельского райкомишки партии? Нет уж, нет уж, - сказали гости. Что ты все своим бешеным глазом косишь?! Пить будешь или нет, спрашиваю?!
       - Смотря за что. Юра! Юра! Вслушайся, - Иван придвинулся вплотную, пощелкал пальцами. - Я предлагаю шанс для обоих. Вот здесь, - он постучал по папке с золоченым тиснением "Делегат ХХ съезда ВЛКСМ", - предложения по созданию хозрасчетных центров, ориентированных на выращивание научных кадров под эгидой комсомола. Комсомол разыскивает таланты и растит научные кадры для страны. Причем не на уровне лозунга! - он достал полиэтиленовую папочку с вложенными листочками. - Система! Продуманная программа поиска и продвижения научно-технических идей молодежи, главное - новых технологий.
       - И кому это нужно на съезде? Да если я с этой лабудой помимо первого не то что высунусь, только заикнусь об этом, - меня так с лестницы спустят, что и мимо сельского райкома со свистом пролечу.
       - Зачем же помимо? Надо, чтоб с санкции. У тебя на Первого выход есть?
       - Если попробую с этим, больше не будет.
       - Как раз напротив! Вникни, он сам сейчас дергается: надо приспособиться к Горбачеву с его новшествами, - подтвердить свою лояльность. Доказать, что еще не выдохся и - готов бежать по новому следу. Кто-то из Политбюро в последний день съезда будет?
       - На закрытии, скорей всего, сам Генеральный.
       - Так что может быть удачней? И потом - тут, - Иван постучал по папочке, - есть идея подкожная, которую до Первого довести надо. Ты соображаешь, что такое взять под свой контроль поток новых технологий? Это же - будущее. И оно будет под ним. Ведь под это дело можно задробить несколько институтов разных профилей, объявить их молодежными экспериментальными базами - под эгидой ЦК комсомола, выхватывать самые перспективные наработки и - пускать через них хозрасчетные темы. Через несколько лет, когда все опомнятся, - ты владеешь эксклюзивными технологиями. А это - и есть будущее. Твое обеспеченное будущее! Если он не набитый дурак, то быстренько въедет. Только это надо вложить в него.
       - Легко сказать, - Балахнин вновь хмыкнул, - но уже иначе. Как человек, которому только что было хорошо и уютно в домашних тапочках, с чашкой кофе у телевизора. И вдруг предложили, бросив всё, мчаться в завидной компании на Домбай, на горнолыжный курорт. Заманчиво, но и рискованно: и тихий уют потеряешь, и башку запросто расшибешь. Он пожевал губами. - Съезд в разгаре. К Первому пробиться, и то сверхпроблема. А чтоб убедить в это вникнуть. Да еще пойти на изменение регламента...
       По мере того, как Балахнин перечислял возможные препоны, зародившийся умеренный энтузиазм у него явно попритух. И Иван это увидел.
       - Ты ему главное растолкуй. Если Горби идею подхватит - а она ему в самую жилу, - Первый наш - сразу король! Если нет - спишете всё на несанкционированную инициативу дурака выступающего.
       Балахнин продолжал колебаться.
       - Имей в виду, - Иван схватил папку, решительно поднялся. - Если ты не поможешь, я сам буром полезу на трибуну и - прямо при Горбачеве и прочей публике потребую слова. В порядке гласности!
       - Тебя просто выведут под белы рученьки и - к людям в белых халатах.
       - Может быть. Но тогда с тебя спросят за мою выходку. И хрен тебе засветит ЦК, - пригрозил Иван. - А может, и дадут слово. Особенно если Горбачев будет. У нас теперь игрища в демократию пошли. Вот тогда шанс! Если проскочит, само собой, скажу, что инициатива согласована с тобой. Что вместе продумывали. Ну, вожак! Решайся. Разом в элиту ворвешься. Выгорит дело, тому же Первому команда нужна будет для реализации. А тут ты - уже наготове. После этого никто тебя втихую подсидеть или подставить не сможет. На виду окажешься.
       - Любишь ты, как погляжу, с огнем играть, - Балахнин поднялся. Отобрал у Листопада папку. - Ладно, оставь, почитаю. Если оно того стоит, попробую. Но...
       Подошел к окну, с невольной опаской глянул на блестящую далеко внизу свежепомытую плитку. Поморщился:
       - Чувствую, так с высотищи навернемся, что мало не покажется.
       - Так оно и лучше - с высотищи-то, - будет время выкрутиться, - развеселившийся Листопад с гоготом налил два полных бокала. Протянул один смурному Балахнину. - Пока летишь, мно-ого чего произойти может. Может, сугробы за это время внизу повыпадают или Москва-река из берегов выйдет. Я фартовый. Ну, бигбосс, давай за успех нашего безнадежного мероприятия!
       - Тьфу на тебя! - Балахнин первым опрокинул бокал.
      
       * Очередной день съезда лениво дожевывался, уставшие от многочасового сидения делегаты давно уже воспринимали доносящиеся с трибуны речи как некий общий шумовой фон. Члены президиума вяло переговаривались, стараясь не потревожить задумавшегося о своем Генерального секретаря ЦК КПСС. И в этот момент на трибуну был приглашен делегат от Калининской комсомольской организации доцент Перцовского сельскохозяйственного института Листопад.
       До этого все шло, как заведено. Выступающие невесомыми тенями просачивались к трибуне. Выступали благообразно, как их предшественники - от съезда к съезду. Начинали, само собой, с зачинов - о необходимости перестройки и гласности. Но, поскольку, что это такое, никто толком не знал, то и упоминались они вскользь - вроде заклинания, дабы не выбиться из общего ряда. От выступлений этих несло такой унылой рутиной, что Генеральный секретарь ЦК, слушая молодежь, на которую предполагал опереться, мрачнел все более. А тут к трибуне, хрумко вдавливая ковер, прошел рослый человек. Уже по стремительному шагу его сидящие возле прохода почувствовали, что сейчас произойдет что-то не вписывающееся в общее благолепие, и - встрепенулись.
       Иван не поднялся - взбежал на трибуну, по-хозяйски повел локтями, примериваясь к ее ширине, охлопал, будто проверяя на прочность. Прищурившись, оглядел партер. - Товарищи делегаты, уважаемые члены президиума! - рокочущий, наполненный энергией голос разбудил зал. Монотонное гудение оказалось нарушено. - Вот отовсюду слышишь, - нам, мол, выпало жить в особую эпоху - перестройки, гласности, ускорения! А так ли это? - краем косящего глаза Иван заметил, как всполошившиеся члены президиума обеспокоенно принялись переглядываться. - Безусловно, так! Но все ли осознали смысл этих слов? Вот недавно мне довелось присутствовать при разговоре в неком райкоме комсомола. Секретарь одной из низовых организаций попросил заведующего орготделом разъяснить, как именно надо ускоряться. На что тот знаете, что ответил? - Иван выдержал вкусную паузу, затягивая зал. - Не знаю, грит, как. Но если не ускоритесь, - накажем. В зале несанкционированно засмеялись, - это было всем знакомо.
       - Вот в этом наша беда - в пустословии! В умении заболтать любую блестящую идею, - бросок косящего глаза в Президиум. Теперь и встрепенувшийся Горбачев с интересом повернул голову в сторону трибуны. - А я эти слова просто понимаю: не отпустила нам эпоха времени топтаться на месте. Нужен прорыв в будущее. И будущее это прежде всего определяется уровнем науки! Вам ли говорить, какие могучие силы, какие великие технические замыслы рождаются в молодых умах! И как часто, увы, гибнут, нереализованные, только потому, что некому было найти, оценить и поддержать этого, может быть, будущего Кулибина. Не слишком ли лихо мы разбрасываемся молодыми дарованиями, что принадлежат не нам с вами, - державе? И только потому, что не умеем использовать ресурсы, что предоставила комсомолу партия! Но именно сейчас, когда партии особенно нужна поддержка новых, нарождающихся сил, кому как не ленинскому комсомолу повести за собой будущее страны!
       Убедившись, что заставил зал, включая Генерального секретаря, вслушиваться, Иван отбросил риторику и заговорил о необходимости реформирования созданных при обкомах Советов молодых ученых, об изменении их функций и полномочий. И наконец о главном - о создании на базе комсомола научных хозрасчетных центров.
       Зал ожил. Важно было даже не ЧТО говорил оратор, а - КАК. Это не был один из многих затюканных, изволновавшихся, поспешно пролепетывающих вызубренный текст выступающих, на каких здесь нагляделись. В голосе, во всем виде его проглядывали такие убежденность и азарт, что не оставалось сомнений, - все это не мечтания, а продуманные планы, которые, будучи поддержаны, претворятся в реальные дела. - А как Вы себе представляете эти хозрасчетные центры? - донеслось из президиума. Уже первое слово, произнесенное Генеральным секретарем, мгновенно заставило переполненный зал выжидательно замереть. - Какие механизмы должны привести Вашу идею в действие? В чем концептуальный подход?
       Повернувшийся к президиуму Иван облизнул языком разом пересохшее нёбо:
       - Спасибо за вопрос, Михал Сергеевич. Вы ухватили самую суть проблемы, - как сделать, чтобы благие намерения не вымостили дорогу в ад, а превратились в живое перестроечное дело? Готовясь к этому выступлению, мы вместе с первым секретарем нашего обкома комсомола Юрием Павловичем Балахниным много размышляли над этим. И вот вкратце тот механизм, который мы хотели бы предложить...
       Увлекшись, Иван, помогая себе, рубил ладонью воздух. И вряд ли кто из сидящих в зале мог бы предположить, что как раз в эту минуту сам пламенный трибун вдруг ощутил себя Остапом Бендером перед васюкинцами, а в благожелательно кивающем Генеральном секретаре углядел сходство с мечтательным одноглазым шахматистом. И - едва удержался от смеха.
       Выступление произвело фуррор. Иван возвращался на место по тому же проходу среди аплодисментов делегатов, мало что понявших, но благодарных оратору уже за то, что он, пусть ненадолго, развеял навалившуюся скуку. А кое-кто из более прозорливых, уловив настроение Генерального секретаря, спешил ободряюще пожать ему руку.
      
       * Вечером в номер Листопада ворвался Балахнин.
       - Дай-ка я тебя расцелую, грымза наихитрейшая!
       Он в засос облобызал Ивана и - с неожиданной в тучнеющем теле резвостью выдал антраша.
       - Стало быть, поддержали, - догадался Иван.
       - Не то слово, - не стал больше томить Балахнин. - Горби приказал взять на контроль. В итоговое решение отдельным абзацем включат необходимость создания научных молодежных хозрасчетных центров. А главное: нам с тобой комсомольское поручение - представить детальную программу. Я назначен ответственным за ее реализацию от ЦК ВЛКСМ. Тебе предполагается поручить возглавить один из базовых центров. Так сказать, доказать личным примером. Вот так-то нас забрасывает!
       Он подскочил к окну, за которым поблескивала в отражающихся огнях ночная Москва-река, блаженно закинул руки за голову, и - высунул язык: так-то, Москва, знай наших.
       - Кстати, - не поворачиваясь, он ткнул назад пальцем. - Горбачеву по ошибке сказали, что ты доктор наук. - Если все тип-топ, через пару лет защищаюсь.
       - Какие еще пару лет? - Балахнин развернулся свирепо. - Ты что, не понял? Доложено Генеральному! В общем чтоб через пару пару месяцев вышел на защиту. Или по-партийному спросим. Меньше чем доктора наук на такое дело ставить нельзя.
       - Раньше, чем через год, не успеют издать монографию. Просто технически не выходит. А без нее невозможна защита докторской.
       - В самом деле? - огорчился Балахнин. - Вот ведь понаставили бюрократических рогаток. И все равно, Ваня, - два месяца. А что касается монографии, давай ее мне, а я уж позабочусь, чтоб они там в своих типографиях перестроились и ускорились.
       Он гоготнул, с сожалением оглядел опустошенный чемодан:
       - Быстро вылакал. Тоже умеешь ускориться, когда хочешь. Эх, как же душа праздника просит! Съезд завершается. Слушай, давай высвистывай свою Вику, а с ней за компанию Нинку подтянем. Да и устроим, как ты выражаешься, гульку. А, доктор?
       Разглядел помертвевшее Листопадово лицо. По-своему понял причину: - Полагаешь, не время? Тоже прав. Сначала надо закрепить победу. А потом уж - песнь победы во всю глотку. Ох, и споемся мы с тобой, Ваня! Большие перестроечные радости ждут нас впереди.
      
       * Иван так не думал. Внезапная ночная связь с двоюродной сестренкой и последующее импульсивное сватовство, сначала в пьяном кураже казавшееся единственно возможным выходом, теперь надсадно саднили душу. Конечно, после женитьбы на Таечке, дядька, до того лишь присматривавший за племянником, зятя потащит по жизни ледоколом. Это как раз было понятно. Но это потеря Вики - единственной женщины, с которой Ивану было всегда и всюду хорошо и уютно. И погужеваться меж ними не получится: сумасбродная Вика бросит его, как только прознает про измену. А то еще, чтоб досадить, вернется к негодяю Непомнящему. Нестерпимая мысль, что роскошное ее тело, которым никогда не мог насытиться, будет отдаваться другому, обдала Ивана яростным холодком. Иван мучился. Понимая, что в эти дни пробует судьбу на излом, не знал, на что решиться.
       В конце концов, собравшись с духом, он позвонил Таечке и, оборвав радостное журчание, сообщил, что женщина, с которой он встречался раньше, оказывается, ждет ребенка, и он как честный человек, хоть и привязан к Таечке, но не может оставить свое будущее чадо без отца и потому вынужден жениться. Засим, как говорится, всегда ваш...
       Иван бросил трубку, - с невольным облегчением. На следующий день, перед самым отъездом, его по телефону разыскал дядя Петя и не предвещавшим добра голосом потребовал срочно приехать.
      
       * Иван неспешно дошел до "высотки" на Котельниках. Могучим утесом нависала она над прочей Москвой.
       Перед аркой Иван посторонился, пропуская смутно знакомую старуху, окинувшую его цепким взглядом. Лишь разминувшись, сообразил, что встретил знаменитую актрису. Вхождение в сонм небожителей, - вот от чего отказался он. Дверь открыл Петр Иванович. Хмурый, осунувшийся вид его, а более - небритый подбородок остановил изготовившегося каяться Ивана. Что-то здесь произошло, с ним не связанное.
       - Что случилось, дядя Петь?
       - Пройди, разговор есть, - Петр Иванович шаркнул по племяннику воспаленными глазами. - Но тихо, - Таечка только заснула... Да, как там у тебя на съезде?
       - Э! - Иван отмел вопрос как несущественный, шагнул следом, в гостиную. Недоуменно оглядел стол с початым коньяком и наполненной рюмкой, - прежде дядя Петя привычки пить в одиночку не имел. - Да что стряслось? Говори, наконец!
       - Ты прости меня, Ваня! Горе у меня! Уж такое горе, - пробормотал дядя Петя. Голос его прервался и, то ли чтоб восстановить дыхание, то ли чтоб пополнить силы, он приложился к рюмке. - Садись и слушай. Ты ведь Таечкину маму, жену мою в смысле, помнишь?
       - Немного.
       - А про то, что у нее были психические отклонения?.. - он требовательно вскинул глаза.
       - Говорили что-то меж собой родители, - припомнил Иван. - Но... смутно. Да и умерла давно. Так она что?.. - начал догадываться он.
       - Да...Склонность к суициду называется. Короче, чтоб без соплей, - с собой она покончила. У меня как раз шашня одна образовалась. Нашлись доброжелатели. Сигнализировали, так сказать. И - разом...Сначала у Таечки ничего не проявлялось. А лет семь назад - кто-то в школе обидел...
       - Не тяни!
       - Вены резала. Врачи говорят....В общем всякого наговорили.
       - Не знал.
       - Никто не знал. Даже Андрею не говорил. И тебе не хотел говорить! - он зло вскинул по-девичьи густые ресницы. - Потому что вроде как не повторялось. - Что с ней?! - Иван поднялся.
       - Спит, говорю же. Врачи уколы сделали, - Петр Иванович жестом усадил его на место. Попытался перевести дыхание, всхлипнул стыдясь. - Из окна сегодня пыталась выброситься. Случайно зашел и...просто-таки поймал.
       В горле его булькнуло, из глаз потекли слезы. Не в силах говорить, протянул пальцы, скрючив, как в момент, когда ловил он дочь.
       Иван наполнил его рюмку, придвинул. Сам раскрутил бутылку и влил добрую порцию себе в горло. Петр Иванович выпил, перевел дыхание.
       - Ты уж прости меня, Иван, за то, что вот так... кота в мешке. Дочь все-таки. Хотелось счастья ей. Потом думал, может, обойдется. Да и надежду имел, - после родов, знаешь, всякое восстанавливается. Женский организм - штука непредсказуемая. ...В общем какая после этого свадьба? Считай, не в претензии.
       - Она...что-нибудь объяснила? Почему, в смысле? - боясь услышать ответ, Иван затаил дыхание.
       Но дядя Петя лишь сокрушенно повел плечами:
       - Сам думал, может, между вами чего-нибудь...Говорит, нет. Мол, по учебе. То-то и страшно, что без причины. То-то и горе!
       Иван прищурился. Поднялся и прошел в горенку, где в полутьме лежала Таечка. Окна были тщательно зашторены и, судя по духоте, наглухо задраены. На звук двери она открыла глаза. И глаза эти при виде Ивана расширились.
       - Ванюша! Папа сказал, да? - она подозвала его, жестом усадив рядом, прижалась щечкой к руке. - Ты не сердись. Как-то накатило. Дурочка, правда?! Я ведь тебя не виню, - сама навязалась. Всё понимаю. Но - как вихрем! Прямо как будто... Таечка безутешно зарыдала, закрывшись пальчиками. Иван, огорошенный, провел рукой по потному лобику. - Всё будет хорошо, - он принялся оглаживать ее по волосам. И в такт его движениям утихли рыдания, - Таечка завороженно вслушивалась в убаюкивающий голос, потихоньку раздвинув пальчики, которыми загораживала лицо.
       Наконец действие таблеток возобладало. Она зевнула, глаза снова закрылись.
       - Ты не уйдешь пока? - пробормотала, вновь засыпая, Таечка.
       - Нет, нет. Я здесь. С тобой, - Иван подоткнул одеяло и, стараясь ступать тише, вышел.
       Когда вернулся племянник, Петр Иванович сидел в той же безысходной позе.
       - Видел? Так-то, племяш, - пьяновато пробормотал он. - Такие вот антраша жизнь выкидывает. Так что - езжай к себе и - удачи. Как говорится, всегда тебе будем рады.
       Грузным шагом Иван пересек гостиную, отобрал бутылку, поставил в сервант. Пригнулся вплотную, злобно кося на дядьку.
       - Вот шо, дядя Петь. Ты меня кончай за подонка держать, - хрипло объявил он. - У меня на носу, оказывается, защита докторской. Свадьба - сразу после защиты. Вот так - я сказал!
       Он долбанул кулаком по столу. Будто обрубая пути к отступлению.
      
       По ком звонят свадебные колокола
      
       Защита докторской диссертации прошла в Плехановском институте. Диссертацию Листопад защитил успешно - без единого черного шара. И даже, если верить выступлениям на банкете, с некоторой пользой для науки. Надо однако признать, что особо каверзных вопросов и не задавалось. Члены Ученого Совета пообещали Петру Ивановичу поддержать молодого соискателя. К тому же, энтузиазма голосующим добавила информация о том, что Перцовский сельскохозяйственный институт включен в число базовых ВУЗов в рамках программы "комсомол - науке", контролируемой чуть ли не лично Генеральным секретарем, и уже подготовлен приказ о назначении Ивана Листопада проректором института, ответственным за проведение эксперимента. Так что простилось всё: и грубое нарушение ВАКовской процедуры, и неприличная поспешность. Единственно, старая профессура поворчала в кулуарах: "Слепил калабашку на живую нитку. Кандидатская-то была куда позанозистей. Кончился ученый". Ну, да не без завистников.
      
       * Свадьбу сыграли золотистым октябрьским днем. Поначалу хотели провести ее тихо, без помпы. В окружении десятка самых близких людей. Благая идея посыпалась сразу. Потому что за десятком ближайших открылась еще десятка, почти столь же близкая, - через этих первых. Тут же сами собой начали множиться "комсомольцы". То, что поначалу было секретарями обкома, приросло заведующими отделами, затем - секторами. После чего не пригласить знакомых инструкторов значило прослыть за высокомерного выскочку. И это не считая коллег по институту. Да и Петр Иванович, не настаивая, положил список на двух страницах - "исключительно самые нужные люди. Впрочем, на твое усмотрение". Таечка вроде бы в составлении списка не участвовала - целыми днями оживленно лопотала с однокурсницами, обсуждая детали туалетов. И однокурсниц этих оказалось семь человек. Когда число "самых-самых" перевалило за сорок, Иван окончательно плюнул на первоначальную затею, и список приглашенных начал бесконтрольно пухнуть, словно талия толстяка, долго терпевшего строгую диету, а потом разом решившегося отожраться. В конце концов свадьбу "порубили" на две части: первые два дня в Твери, вторые - в Москве - по списку, представленому дядькой.
       Так что к Тверскому ЗАГСу подкатила кавалькада из обкомовских "Волг", возглавляемых надменным ЗИЛом с московскими номерами. ЗИЛ этот в распоряжение молодых предоставил недавно избранный секретарем ЦК ВЛКСМ Юрий Павлович Балахнин.
       Сама свадьба прошла, само собой, в мотеле "Тверь", закрытом в этот вечер для посетителей. Первым в ресторанный зал вошел гордый жених, на руках которого затихла разалевшаяся миниатюрная новобрачная. Иван ощущал себя счастливым. После неудавшегося самоубийства нежность, что испытывал он к маленькой невесте, причудливо смешалась с острым ощущением возможной утраты, и оно-то словно добавило остроты его чувствам.
       Гости же разглядывали очаровательную Таечку. С любопытством, а где-то и с тайным состраданием. Уж больно несопоставимыми казались могучий, не знающий удержу жених и нежная, хрупкая, будто Дюймовочка, девочка-невеста. Когда Иван склонялся над нею, казалось, что это коршун, планирующий над добычей.
       Справа от жениха ёрзал свидетель - Антон Негрустуев. Упрямый Антон действительно арендовал недалеко от Перцова кусок совхозной земли, на которой устроил животноводческую ферму. Потихоньку освоился, втянулся. Так что, даже сидя на свадьбе, невольно возвращался мыслями к брошенному хозяйству. Среди гостей невеселым видом выделялся новый Первый секретарь Калининского обкома комсомола Вадим Непомнящий. Настроение у Вадима, признаться, было неважное.
       Не пойти на свадьбу члена бюро обкома, ответственного за реализацию всесоюзного эксперимента, он не мог. Но и радоваться причин не находил. Потому, провозгласив короткий тост за счастье молодых, опустился на место, подрагивающей рукой наполнил водкой пивной бокал и молча пожелал жениху только одного: побыстрей навернуться с кручи, на которую он так резво вскарабкался. А себе - оказаться в этот момент торжества рядом! На исходе второго часа тамада - Юрий Павлович Балахнин - объявил перерыв.
       Гости шумно потянулись от столов. Петр Иванович Листопад подошел к ректору Перцовского сельхоза Борису Анатольевичу Демченко и предложил пошептаться. В кабинетике метрдотеля их поджидал раскрасневшийся от выпитого Балахнин.
       При виде секретаря ЦК ВЛКСМ Демченко почувствовал, как недобро засосало под ложечкой. - Хорошую свадьбу гуляем, - осторожно произнес он.
       - Если чего не хватает, так это достойного подарка жениху от близких друзей, - Балахнин, прищурившись, оглядел старого ректора. - Если они, конечно, на самом деле близкие.
       Демченко непонимающе посмотрел на Петра Ивановича.
       - Вы б прямо с сути начали, - Петр Иванович нахмурился.
       - Могу, - Балахнин вальяжно кивнул. - Такое дело, Борис Анатольевич. Есть мнение, что молодым везде у нас дорога.
       - Что Вы имеете в виду? - Демченко поджал губы.
       - Понимаешь, Боря, - Петр Иванович приобнял старого знакомца. - Институт ваш включен в число, вошедших в эксперимент...
       - Знаю, сам подписал согласие.
       - Понимаем, что знаете, - вновь включился Балахнин. На этот раз вальяжные нотки из его баритона исчезли. - Но есть как бы позиция: возглавить должен представитель комсомола.
       - Но он и так...
       - Не замом. А именно - возглавить.
       - Это не вопрос доверия-недоверия, - мягко подправил Петр Иванович, покоробленный беспардонностью комсомольского функционера. - Это политический вопрос. Сам понимаешь, на каком уровне решалось. - Конечно, можно организовать в директивном порядке, - упорное молчание старого ректора Балахнину решительно не нравилось. - Но было бы лучше, если б добровольно. Так сказать, передача эстафеты, прочие ля-ля. Совсем другой резонанс. Для всех лучше, - мрачновато надавил он. - А так, глядите, конечно. Вы ж, как я узнал, даже не доктор наук. - Как же это, Петя? - Демченко с укором посмотрел на Петра Ивановича. - В свое время ты попросил меня взять Ивана, поддержать. Потом - дать согласие на эксперимент. А теперь выходит... Верно говорят, не одно доброе дело не останется безнаказанным.
       - Мы хотели оставить, как согласовано. Но на верху не поддержали. Понимаешь, ректор - это флагман. Особая фигура! Это как знамя, - Петр Иванович зябко повел плечами.
       - Но мне-то куда после этого? Клубнику, что ли, прореживать? - старый ректор попытался пошутить, но такая безысходность полыхнула, что даже несентиментальный Балахнин смягчился.
       - Без дела не останетесь, - объявил он. - Комиссий в обкоме партии хватает. Найдем и для Вас. И профессором на любой кафедре, само собой. Так что, старина, по рукам и побежали?
       Двусмысленное в устах тридцатипятилетнего Балахнина "старина" оскорбило не только Демченко, но и старшего Листопада. Недобрым взглядом шаркнул он по зарвавшемуся функционеру, заставив того прикусить язык. - Ладно, - после тяжелой паузы произнес Демченко. - Раз уж для Ивана... С его ведома?! - Нет, всё решилось в ЦК, - быстро отреагировал Петр Иванович. - И - спасибо, Боря.
       Он действительно испытывал благодарность. На самом деле идея заменить прежнего ректора зятем принадлежала ему. Поэтому разговора с Демченко Петр Иванович опасался. Но вопрос оказался решен неожиданно легко. К вящему удовольствию - цивилизованно.
      
       После перерыва слово предоставили Борису Анатольевичу Демченко.
       Он промокнул салфеткой подрагивающие губы. Задумался. Петр Иванович и Балахнин встревоженно переглянулись.
       - Доложите нам! - крикнул один из развеселившихся гостей, - как это вы с этим анархистом управляетесь?
       - Да уж не просто пришлось! - реплика задала тон. - Крепко натерпелся. Это ж ходячая инфекция, заражающая всех вокруг своими нескончаемыми идеями. А если сюда добавить энергии, которой хватит на две-три металлургических домны? М-да! Знаете, что я скажу, - больше я этого терпеть не желаю! - рубанул вдруг Демченко. Оглядел затаившийся зал. - Вряд ли Ивану отныне нужны наставники, - продолжил старый ректор. - К тому же он теперь сам доктор. Потому полагаю, что мне самое время, - он выдержал паузу, - отказаться от занимаемой должности в пользу более достойного. Ошеломленное молчание сменилось недоуменным ропотом, перешедшим в первые, неуверенные пока аплодисменты. Листопад с тревожным лицом подошел к Борису Анатольевичу.
       - Вы с чего это? - прохрипел он. Встретил испытующий взгляд. Догадавшись, быстро зыркнул на Петра Ивановича, затем на Балахнина. Оба поспешно отвели глаза. Всё сделалось ясно. - Так будет лучше, - тихонько произнес Демченко. По реакции Ивана он тоже окончательно понял то главное, в чем хотел разобраться. Лицо его смягчилось. - Принимай, принимай, Ваня. Меня бы все равно под этот ваш эксперимент убрали. Успокоительно потрепал за плечо, вскинул бокал:
       - Повторяю. За нового ректора Ивана! Андреевича!! Листопада!!!
       Голос Бориса Анатольевича, вопреки желанию, сорвался. Иван склонился и благодарно поцеловал его. Аплодисменты и звон бокалов венчали умилительное единение ученика и учителя.
      
       Антон Негрустуев как пережиток капитализма
      
       Вадим Непомнящий уверенно шел в гору. Он пока оставался первым секретарем обкома комсомола, но аппаратные источники уже прознали, что Москва планирует поднять его на "мужскую" работу - председателем облисполкома. Правда, на эту же должность нацелился непотопляемый предоблсовпрофа Брехов. На будущий год ждали большой драчки. Во всяком случае внутри областного аппарата наметилось некое неявное пока движение - размежевание сторонников и противников.
       Сила Брехова была не только в поддержке старых партийно-хозяйственных кадров, сохранявших сильные позиции, но и новых, заявивших о себе на перестроечной волне. И первым среди остальных, а значит, самым опасным для Вадима стал ректор сельхозинститута Иван Листопад, интересы которого переплелись с Бреховскими. В случае избрания Брехова Листопад должен был занять должность первого его зама и председателя плановой комиссии. А, по мнению наиболее дальновидных, в дальнейшем - и сменить старого аппаратчика на высшей областной должности.
       Правда, прежним, масштабным планам Листопада, благодаря которым он резко поднялся, - об объединении под своей эгидой комплекса НИИ, - сбыться оказалось не суждено. Переменчивый Горбачев скоро остыл к очередному начинанию, и идею потихонечку спустили на тормозах. Секретаря ЦК ВЛКСМ Балахнина перебросили на иные направления, а самому Листопаду предписали реализовывать наработки в рамках института.
       Но, видно, верно глаголят: не место красит человека. Бешеной энергии, отпущенной Листопаду, хватило бы на любое дело общесоюзного масштаба. На скромный провинциальный институт ее оказалось в избытке.
       Деловая хватка в Листопаде пробурилась давно. Еще будучи доцентом, он умел к своей выгоде выделить из студенческого потока тех, кто снимал с него бытовые проблемы. Маргелов, скажем, обслуживал купленную Иваном старенькую "копейку" и строил гараж, другие заочники обеспечивали поставку баллонов со спиртом, проводили неотложный квартирный ремонт. Теперь же институтские аудитории и кафедральные кабинеты заполонили директора заводов и совхозов, председатели колхозов, районные руководители. Кто студентом, кто аспирантом. И каждый из них в свою очередь охотно предоставлял собственные производственные базы для реализации научных планов института. А планов этих у молодого ректора оказалось громадьё. В первые же месяцы он перетащил в институт многих из тех, чьи идеи не находили реализации в прежних КБ и лабораториях. Следом потянулись изобретатели-самоучки. Листопад лично беседовал с каждым соискателем и брал или отвергал по одному ему известным параметрам. Собственно, главный параметр угадывался легко: в разработку внедрялось то, что способно принести быструю коммерческую отдачу.
       Хозрасчетные темы распухали на глазах. Они давно уже вышли за рамки сельскохозяйственной тематики. Да и просто научной тематики.
       Под прикрытием молодежного центра возникли даже небольшие производства, восполнявшие дефицит товаров народного потребления. А поскольку дефицитным было всё, начиная от туалетного мыла и шампуня "Солнышко" до зубных щеток и кроличьих шапок, подсобные предприятия сельхозинститута развернулись на славу.
       И, конечно, пошли пересуды, что не в ущерб предприимчивому ректору. О материальном преуспевании Листопада не судачил только ленивый. Положим, пятикомнатную квартиру в центре Твери он получил усилиями того же Брехова. Зато новенькая "шестерка" с наворотами и двухэтажная дача на берегу Волги в ректорский бюджет никак не укладывались. Вадим Непомнящий отчетливо понимал, что обойти Брехова он сможет, свалив главную его опору - Листопада. И, казалось бы, тот в бесшабашном азарте словно специально подставляется под какую-нибудь комплексную проверку, которая легко вскроет финансовые злоупотребления.
       Но - вот незадача. Другим достоинством Листопада оказалась щедрость. Да, он, быть может, и впрямь не обижал себя. Быть может. Но вот что точно: огромные по институтским меркам суммы, зарабатываемые на коммерческой деятельности, направлялись на финансирование приоритетных научных разработок и на премирование сотрудников института. Так что весь персонал стоял за своего ректора горой. К тому же на новой должности вовсю проявилось еще одно Листопадово качество: умение налаживать связи. Прежняя привычка к широким жестам сохранилась и шла ему на пользу. Только отныне он не швырял десятки по кабакам, а использовал "левые" тысячи на оказание нужных услуг в нужное время.
       В результате всякий раз, когда Вадим в приватных разговорах с кем-то из областных руководителей намекал на подозрительные, купеческие траты ректора сельхоза, а также на то, что деятельность, которую он развел под своим крылом, куда как смахивает на частнопредпринимательство, он натыкался на колючий настороженный взгляд, - хитрющий Листопад оказался со всех сторон защищен интересами других.
       Листопаду сошло с рук даже то, что принадлежащее институту опытное производственное хозяйство он раздробил на индивидуальные "хутора", которые всячески пестовал в ожидании отдачи. Любые вопросы на эту тему отметались одним словом - эксперимент.
       Конечно, и Вадим Непомнящий не остался вовсе без сторонников. Серьезных людей, походя обиженных высокомерным, самоуверенным Листопадом, тоже оказалось в достатке. Начиная с прокурора области, которому директор института отказал в выделении жалких тридцати соток под коттеджную застройку - на территории ОПХ. Этот хоть теперь готов уничтожить зарвавшегося выскочку. Дай только серьезный повод. Такой, чтоб отступились и местные, и московские покровители. Самое лакомое - прямые улики в крупном хищении или взяточничестве.
       Их искали, но пока не находили.
      
       * Всякий раз, перед тем как зайти в собственный кабинет, Евгений Варфоломеевич Звездин не без удовольствия задерживался взглядом на свежей табличке "Начальник Пригородного РОВД майор милиции Звездин". Удовольствия, впрочем, хватало ненадолго. В обшарпанном, обитом вспученной вагонкой кабинетике он тотчас вспоминал, сколько лет прослужил в органах, прежде чем выбился в люди. Хотя и не выбился. Под сорок, и все майор! А годы-то упущены. Теперь наверстать до порядочного уровня куда как не просто. Правда, Непомнящий, благодаря которому Звездина собственно и назначили на должность, пообещал и впредь не оставлять покровительством. Не забыл все-таки, кто рисковал задницей, прикрывая жалобу о его финансовых махинациях.
       Опереться на Непомнящего можно, тем более больше не на кого. Да вот беда! Будущее самого комсомольского вожака зависит от исхода предстоящих выборов в облисполком. А с другой стороны - ненавистный Листопад.
       Не раз уж просил Непомнящий накопать материал на Листопада. Будто для этого нужны чьи-то просьбы. Евгений Варфоломеевич кинул взгляд в заляпанное зеркало, в котором отразилось одутловатое, в мелких морщинках лицо, с синюшными мешочками, что двумя переспелыми сливами набрякли под глазами, - сердце подсело после трехмесячного пребывания в камере следственного изолятора. Где ты прежний, тонкий и звонкий инструктор райкома партии Женя Звездин? И всё это проделал с ним Листопад. Так что сам бы дорого дал, чтоб загнать проходимца за решетку. Но - больно широко шагнул. По мелочи куснуть - без зубов останешься. Набрать же серьезную компру не получалось. Уж так ловок пройдоха! И - наглости, само собой, не поубавилось. На днях при встрече на районном партактиве пришлось в числе других подойти, поздравить с выдвижением на премию Ленинского комсомола. Осклабился, гад:
       - А, Звездюк! Шо, передрейфил?.. В смысле, спасибо за поздравление.
       Хохотнул и, по-свойски приобняв председателя райисполкома, пошел себе, оставив Звездина с застывшей мучительной улыбочкой на лице. А что остается? Не можешь повалить - улыбайся.
       От тягостных мыслей Евгения Варфоломеевича отвлек густой бас, приближавшийся со стороны дежурной части.
       Он поморщился. "Сейчас ворвется. В кабинет начальника прут как в конюшню, без стука, без пиететности. Быдляческая все-таки контора эта милиция".
       Звездин оказался провидцем. Дверь распахнулась, и в нее решительно втиснулся мокрый большеротый человек в почерневшем от дождя плаще, - рослый, веселый и волосатый, как загулявший сенбернар. - Славная весна! В хозяйствах уж сеяться начали, - пробасил он, скинул плащ на ближайший стул, решительно тряхнул плечами и головой, отчего брызги разлетелись по всему кабинету. - Говорят, просил зайти, Варфоломеич. Звездин демонстративно отряхнул мундир. - Только не просил, а вызывал, - холодно уточнил он. - И давай-ка впредь, как положено, - на Вы. Чтоб без этих ваших - "Вася, Петя".
       - Давай, - вошедший, нимало не озаботившись недовольством начальства, снисходительно улыбнулся углом большого рта, отчего некрасивое лопоухое лицо сделалось несказанно привлекательным. - Пылишь много, товарищ Шмелев, - со строгостью осадил его Звездин. - Ведь сам не хухры - мухры. Начальник ОБХСС. В прошлом и вовсе большого ранга состоял. А рассуждаешь без политического кругозора, - как рядовой оперативник. Ты не обижайся, но я тебе в глаза скажу: не тем занимаешься, голуба! Остроту момента не учитываешь. Всё по магазинам да по базам шаришь. А вот то, что частнособственнический элемент попер, не замечаешь. Я собственно тебя с этим и вызвал. С утра в райисполком ездил, - Звездин значительно потряс указательным пальцем. - В какой раз указали: ни одного уголовного дела по так называемым арендаторам до сих пор не возбуждено. Советско- партийные органы на местах обеспокоены. Полагают, что с широким внедрением арендаторства допущены перегибы, в результате чего в сельском хозяйстве зацвел бурьян из захребетников, которые под прикрытием перестроечных лозунгов перерождаются в новое кулачье. В других районах давно и посадили, и отчитались. А мы всё в отстающих. Это, я тебе скажу, недопонимание момента и задач, поставленных партией. За это и спросить могут. Чуешь, куда повернуло? - Как не чуять, если за версту несет? - недобро отреагировал начальник ОБХСС. - А насчет арендаторов этих, подставятся - ущучим не хуже прочих. В голосе его проскальзывали ирония и изрядная скука.
       До назначения начальником районного ОБХСС Александр Константинович Шмелев много лет проработал в областном угрозыске. Всеобщим, не подлежащим обсуждению мнением было, что Шмелев - один из лучших розыскников. Но уж больно своенравен и непредсказуем. Личное дело его было густо покрыто благодарностями и выговорами, словно тело родинками и бородавками. В районный ОБХСС его убрали после конфликта с начальником УВД. Нынешнюю должностьШмелев воспринимал как временную ссылку, а к поставленной задаче - искоренять спекулянтов и расхитителей - относился с брезгливым пренебрежением, хотя обязанности свои выполнял добросовестно. И мечтал об одном - поскорей вернуться к серьезному, розыскному делу. - Понимаешь, я уже в райкоме насчет арендаторов пообещал, - признался Звездин. - Прокукарекал, стало быть?
       - Взял повышенные обязательства, - начальник райотдела не без труда сдержал раздражение. - Короче, чтоб нам вокруг да около не петлять, предлагаю квинтессенцию. Ты мне сажаешь какого-нибудь фермера. За что-нибудь такое, чтоб позвонче. Тогда, считай, - вернешься в угро. Что скажешь, голуба?
       - Эк они вам досадили, - Шмелев озадаченно помотал головой. - Что ж, в конце концов мне эти ребята не родня. Никто их силком в арендаторы не тащил. Ладно, сделаю. Слово?
       - А то, - скрепил договор Звездин.
      
       * Весь состав районного ОБХСС размещался в двух кабинетах. Отдельного помещения не имел и Шмелев. Вместе с ним за соседними столами расположились старший оперуполномоченный Николаев и бывший участковый инспектор капитан Галушкин, за год до пенсии переведенный в ОБХСС. Жили Николаев и Галушкин по соседству, в пригороде, недалеко от Перцова, и в город приезжали на одной электричке. Но до работы добирались разное время. Сначала в кабинет всовывался Галушкинский пористый злой нос, следом устало втискивалось худое тело с обмякшими на вислом заду форменными галифе. Он усаживался на свое место, протирал изнутри засаленную фуражку, оглаживал глубокие запотевшие залысины. Кряхтя и поругивая власть предержащих (что заменяло старому бурчуну утреннюю гимнастику), стягивал с плеча потертый, забитый жалобами и поручениями планшет и принимался за работу. Лишь через десять-пятнадцать минут вваливался низкорослый, светящийся доброй упитанностью Виктор Арсентьевич Николаев - в вечном потертом джемпере. В отличие от Галушкина, в рабочее состояние он приводил себя долго и неохотно. Особенно, если отсутствовал Шмелев, а в кабинет заходили сослуживцы. Тогда Николаев горделиво разваливался на стуле.
       - Жена опять десятку дала, - он вытаскивал денежную купюру и хвастливо помахивал ею в воздухе. - Ночью три палки ей кинул, вот и дала. Я ее задарма не тру. И до этого кое-где пятериху "срубил".
       - Кое-где! - к удовольствию Николаева, поддразнивал Галушкин. - Известно где: Любка - буфетчица из привокзального. И когда только вчера успел? До электрички едва полчаса оставалось, и все одно вогнал. Вот ведь етит твою мать! С виду стручок невзрачный, а какой занозистый. И главное баб-то все находит на две головы выше. Как ты с ними управляшься без этажерки?
       - А то! Какой из двух выше? - Виктор Арсентьевич демонстрировал средний и указательный пальцы.
       - Средний, конечно, - отвечали ему.
       - А вот так? - Николаев сгибал оба пальца и втыкал их в стол, отчего они принимали как бы фривольное положение и становились практически одинаковыми. - То-то что. Раком все равны.
       - Ой, не кончишь добром, мужик, - Галушкин вновь погружался в бумаги. Николаев, победно гогоча, хватался за телефонную трубку. До десяти часов связи с внешним миром оказывались парализованы: Виктор Арсентьевич созванивался с женщинами. Разговаривая, он от и дело говорил непристойности и подмигивал окружающим быстрыми сальными глазками.
       Закончив переговоры, вскакивал:
       - Я тут часика на два выскочу на встречу с агентом.
       И исчезал.
       - Как же, знаем твоих агентов, - непримиримо бурчал вслед Галушкин. - Опять какую-нибудь бабу на явочную квартиру потащит. От ведь кобелюга шершавый. Одно на уме. Гнать, гнать таких бездельников надо. Чего только Шмелев с ним цацкается?
       Старый капитан сурово качал головой. Николаев и впрямь не перерабатывал. Но был он из тех тертых оперов, что исхитряются недостатки оборачивать к общей пользе, за что они ему и прощались. В конце квартала, если Шмелеву надо было улучшить отчетность, Николаев всегда к месту вскрывал два-три невалящих хищеньица или обсчета клиентов. Источником информации служили все те же бесчисленные продавщицы, поварихи и инвентаризаторши.
       К другу своему незлобливый Николаев относился вполне лояльно, на нелицеприятную, матерную критику не обижался и даже за глаза уважительно называл старым хреном. Павел Федосович Галушкин числился самопальным философом. Не по образованию - по непримиримому диссидентскому духу. В отличие от других стариков-участковых, с натугой корпевших над всяким постановлением, Галушкин любил, как сам выражался, проецировать единичный факт на социальную закономерность. Проекция порой выходила совершенно неожиданной.
       Вот и сейчас, когда Шмелев вернулся в кабинет, Галушкин огорошил его свежей сентенцией.
       - Я бы всех ученых истребил на раз, - решительно объявил он. - Наука в нынешней жизни одно пустое место и перевод народных денег.
       Даже привычный Николаев от такого замшелого рутинерства едва не поперхнулся яблоком.
       - Потому что каждая властная шишка себя умней других мнит, - добившись общего внимания, объяснился Галушкин. - Один дурак протрубит новый метод, а ученые всякие, вместо чтоб возразить, де-подумай о последствиях... Какое? Взяли под козырек и рады стараться холуйствовать, - базу научную подводить. Вот, скажем, Иван Андреевич Листопад, ректор сельхоза нашего, земли ОПХ под ним. Только от него вернулся, - ездил по жалобе. Ничего не скажу, большой человек. Но спрашиваю его, за ради-чего столько земли-матушки раздал под частника. Чего-то они там творят внутри. Жируют. Это как, одним всё, другим ничего? Народишко кругом, естественно, недоволен. Урежь, говорю, это новое кулачье, пока не поздно. Ведь гниль. Опухоль. И что думаете? Ничего, говорит, поглядим, чья возьмет. Конкуренция еще никому не мешала. Ага! Как же, выкуси, конкуренция. И так ясно, чем кончится, если не вмешаться. Эти куркули деньжищами обрастут, а простой мужик опять сопьется. Мне ясно, а ему, остепененному, нет. Так какой он после этого для мужика ученый? И власти те же возьми. Эва их сколько на нашем хребте собралось, а - тоже не пресекут. Наоборот, подпевают. И пользы, выходит, от них мужику никакой. Потому и остался он, каким при царе батюшке был, - сиволапым, что никто не радеет. Да еще и работать отучили. Только и навыков, что стибрить чего-нибудь да пропить. Бедная Русь, растаскивают безнаказанно кому не лень! Вот попомните, развалят эти фермерюги колхозы!
       - А развалят, так нечего, значит, жалеть! - голос Шмелева стремительно набрал упругого недовольства, перед которым пасовал даже вздорный Галушкин. - И вообще кончай ахинею нести, Федосыч. Ты сначала поймай его на воровстве, а потом уж козыряй. Сколько просил, добудьте конкретные факты. А результата ноль. Только клюкву развешивать силен. Делом доказывай, - непререкаемо оборвал он пустой разговор. Галушкин, бурча под нос, неохотно затих. Похвалиться было нечем.
       - Вот так-то, - подавив бунт, Шмелев строго оглядел подчиненных. - Так вот, чтоб с пустословием закончить! С завтрашнего дня все дела для вас обоих по боку. Даю три дня сроку выявить факты злоупотреблений со стороны арендаторов. Тогда и поглядим, какова на самом деле ваша ретивость в деле защиты социалистической собственности.
      
       * Ранним майским утром в дом к арендатору Антону Негрустуеву приехал наряд милиции и, не объяснясь, не дав докормить скотину и даже переодеться, увез с собой в райотдел милиции.
       И вот уже свыше трех часов сидит Антон в маленьком кабинетике ОБХСС, устало отбиваясь от бесконечных наскоков старшего оперуполномоченного Николаева. Подвыдохся за это время и сам Николаев. Поначалу молодой парнишка, опасливо вошедший в кабинет, виделся легкой добычей, расколоть которого - полчаса много. Но время шло, парень щурил монголоидные глаза, отвечал чем дальше, тем тише, но - одно и то же: ничего не знаю. Николаев уже не сдерживал нарастающее раздражение.
       - Послушайте, Негрустуев, - он в негодовании аж авторучку отбросил. - Или Вы совсем Богом убитый, или... Прямо дебил какой-то. Как Вы только на ферме своей управляетесь.
       Он страдальчески глянул на склонившегося за соседним столом капитана Галушкина.
       - Да не крал я никакое зерно, провались оно! В сотый раз вам говорят! - Антон вконец изломал пропыленную, с немыслимо допотопной пуговкой, кепку. - Сколько пытать можно? По-человечески говорю: что получил, то в бурт и свалил. Если разве по дороге немножко просыпалось, так это тогда претензии к птицам.
       - Каким птицам?
       - Не знаю каким. Галкам, воронам, наверное. Я с ними не клевал.
       Выразительно застонав, Николаев откинулся к стене. Ему явно требовалась передышка. И Галушкин, дотоле державшийся индифферентно, круто развернулся и острыми, словно заточенными коленями уперся в бок упрямого расхитителя.
       - Слушаю, слушаю, и - вижу. Ты, паренек, валяешь тут, понимаешь, всякого, - против всех законов грамматики изрек он. - А здесь тебе не этот...дискоклуб. Здесь тебе посерьезней организация.
       - Ну да, серьезная, как же! - Антон с чувством хлопнул себя по голове, отчего из-под взлетевшего кверху мучного облачка блеснула вороная шевелюра. - Налетели добры молодцы. Скотину покормить не дали. Теперь здесь полдня ни за что держите. Тоже мне - ОБХСС. Занимаетесь какими-то кляузами. А настоящие преступники преспокойно большими тысячами воруют.
       - И до тыщ доберемся, голуба, - утешил его, плотнее придвигаясь, Галушкин. - А только рупь государев мы тоже считать обязаны.
       - Во-во, пока в рублях копаетесь, тысячи мимо и пролетают.
       - Ты, я погляжу, парень тугой, - сбить Галушкина с намеченного курса мало кому удавалось. - А потому всё, чего тебе тут словесами изображали, я на пальцах покажу. А ты стой там - слушай сюда.
       - Где встать-то?
       - Присказка у меня, говорю, такая. И не некай.
       Галушкин положил Антону руку на плечо, отчего поза его приняла чрезвычайно свойский, почти интимный вид. И голосом заговорил самым доверительным.
       - Запугали тебя, вот ты и заметался. Оно и понятно: ты ж не профессиональный преступник. Не кажный день по две с половиной тонны зерна машинами тащишь. - Галушкин успокоительно положил руку на колено допрашиваемого, с удовлетворением убедившись, что оно непрестанно подрагивает: дело шло с развязке.
       Антон, окончательно истребил кепчонку, скрутив ее в жгут.
       - Мы ж, Антон, такие же, как ты, мужики и все понять способны. С кем не бывает? Попутал бес. Попросил совхоз помочь перевезти зерно. Увидел, что учет хреновый, и не совладал с собой: отвез машину налево. А потом накладную подделал. Так ведь сам и признался. При таком раскладе дело вовсе можно прекратить на товарищеский суд. Мы ж, по большому счету, все товарищи. Кому и помочь, как не друг дружке? Верно, Антон? А?
       Возникла тягучая пауза, которая на исходе должна была либо разрядиться признанием, либо...
       - Не брал я ничего, - выдавил-таки Антон, не поднимая лица. Ему отчего-то стало неловко огорчать добряка-милиционера. - Как говорил, так и было: всё сдал на весовой.
       - Ну, парень, - Галушкин брезгливо отодвинулся. - Я-то думал ты - мужик, а ты эва куда, - в несознанку...Эх, но какой разговор у нас красивый намечался.
       Он удрученно замотал залысой головой - старый наивный дуралей, так и не разуверившийся в людях.
       - Послушайте, Негрустуев, ведь это наконец глупо, - слегка оправившийся Николаев снисходительно улыбнулся. - Доказать Вашу вину - как два пальца... Проведем почерковедческую экспертизу, которая подтвердит, что подпись кладовщика подделана. Вами, между прочим! А на основании такого заключения посадить Вас пара пустяков. И что тогда?
       - Тогда воля ваша! - сил продолжать иезуитский этот разговор у Антона не оставалось. - Раз приспичило - сажайте!
       - Просишь - посадим! - сквозняком со столов смело бумаги, и в распахнувшуюся дверь вошел начальник ОБХСС Александр Константинович Шмелев. Вся крепкая, большеротая фигура его поизводила впечатление свежести и озорной решимости, проблескивающей из- за грозного вида.
       - Ишь расселся, - раздеваясь, он с неодобрительным любопытством разглядывал нахохлившегося расхитителя.
       - Только и дел у меня, что с вами рассиживаться. У меня скот некормленный, - огрызнулся Антон, - кажется, всё начиналось заново.
       - Разговорчивый, - процедил Шмелев. - И вороватый. Главное, воровать-то толком не умеют, а все одно как воронье на народное добро: хватай и тяни, что плохо лежит. Переваришь, не переваришь - тяни. А вот поведай-ка ты нам, господин арендатор: ты на кой землю взял?
       - Сами знаете: хотел скот выращивать.
       - А я так полагаю: взял для прикрытия, - чтоб воровать сподручней было. Вот, к примеру, с чего бы это ты вдруг совхозное зерно возить подрядился? От скуки, что ли? - Шмелев нетерпеливо отмахнулся от бланка опроса, что подсовывал Николаев.
       - Подрядился, как же... - Антон зло скривился. - Директор совхоза за глотку взял: мол, семенное зерно вывозить некому. Каждое колесо на счету, а у тебя "газон" пятьдесят третий простаивает.
       Услышав про собственный "Газон", Николаев демонстративно присвистнул.
       - Из списанных купил, - мрачно успокоил его Антон. - Можете в конторе проверить. Да и машина одно название: вбухиваешь, вбухиваешь...
       - Надо будет - проверим, - жестко заверил его Шмелев. - Ну, а возить зерно зачем соглашался? Ты ж у нас не подневольный колхозник, а фермер. Свободный производитель.
       - Как же, свободный... - передразнил Антон. - Аж по макушку оказалось той свободы. Попробуй откажись, когда вокруг совхоз. Враз пуповину перережут.
       - А ты б, конечно, хотел, чтоб советской власти вовсе не было! - прогремел Шмелев. - Чтоб кулачье одно проросло вроде тебя. Так?
       Антон вскинулся было, но лишь головой мотнул. Все равно здесь его никто не слушал.
       - В общем, пять ездок, как потребовали, отбатрачил. И все до зернышка сдал, - отчеканил он.
       - Отбатрачил?! - едва, казалось, сдерживаясь, выговорил Шмелев. - Помочь советским людям провести для страны посевную - для тебя отбатрачить?
       - А я для кого стараюсь?!
       - Ты? Для кармана своего толстопузого...Место!
       Подскочивший было Антон вновь пыльным мешком шмякнулся на стул.
       - Господи! - пробормотал он. - Ну, за что ты меня наказал ослиным упрямством? Ведь все, кто мог, предупреждали: не высовывайся. Кто высунется, того и схавают. Ой, прав Ванька, - баран!
       - Ты из себя жертву не корчи. И политическую подоплеку тут не подводи, - пламенная речь подследственного на Шмелева не произвела ни малейшего впечатления. - Судить тебя будем не за то, что арендатор, а за то, что вор.
       - Да что вы меня с утра все вором костерите! - взбеленился Антон. Меру отпущенного ему страха он уже перетерпел. - Засыпал честным человеком. Проснулся вдруг вором. Есть доказательства, так предъявляйте. Проведите очную ставку с тем, кто на меня показал. Пусть уж в лицо. Только не мурыжьте. Богом прошу!
       - И Бога вспомнил, как жареным запахло, - холодно отреагировал Шмелев. - Вижу: каяться не надумал. Тогда гляди, парень, - сидеть тебе не пересидеть. При этих словах плечи Антона Негрустуева зябко передернулись: на него пахнуло сыростью казематов. Шмелев это заметил:
       - Да, страшная ответственность - судьбы ломать. Потому и не хочется. Тем более пацан ты еще зеленый, как погляжу. Так что даю последний шанс. Федосыч, кинь-ка его на часик в дежурку посидеть. Пусть подумает.
       - Ох, мужики, мужики, - Галушкин с кряхтением выпростал затекшие ноги из-под стола. Скрипнув суставами, поднялся. - Что делаете, мужики!
       Приобняв подозреваемого, он повлек его к двери. И уже из коридора донеслись журчащие его интонации:
       - Каяться, каяться надо, Антон, пока не поздно. Власть-то своя как мамка: пожалеет, да и простит.
       Шмелев ухмыльнулся. Едва подозреваемого увели, от кипящего негодования его не осталось и следа.
       - С утра жилы тянет, - пожаловался Николаев.
       - Ах, негодяй! Не хочет, стало быть, тебя уважить, - без хлопот в тюрьму сесть, - неожиданно весело отреагировал Шмелев. Николаев насупился. На Негрустуева он и впрямь обиделся всерьез: из-за его ослиного упрямства у Виктора Арсентьевича срывалась интимная встреча с молоденькой ревизоршей из РАЙПО.
       Шмелев меж тем сгреб накладные на свой стол, наощупь выудил из ящика лупу.
       - А что, кстати, из себя этот кладовщик представляет? - полюбопытствовал он. - Не мог сам нахимичить, а на парня свалить?
       - Да не. Его Галушкин хорошо знает. Говорит - честный.
       - Честный? О-о! Это меняет дело, - начальник ОБХСС разом насторожился, даже лупу отложил. - Это, я тебе скажу, категория для материально-ответственной нечисти оченно диалектическая: сегодня честный, а завтра, глядишь, и удалось спереть. Тут, пока за руку не прихватишь, утверждать трудно... Федосыч!
       - Я его еще чуток "подогрел", - азартно похвастался возвратившийся Галушкин.
       - Я говорю, ты сам-то уверен, что подпись в накладной не кладовщика?
       - А кто его разберет? - преспокойненько отказался подтвердить тот. - Вроде похожа. А так - загогулина и загогулина.
       - И экспертиза, боюсь, ничего не даст - знаков мало, - Шмелев огорченно отложил лупу. - А уж категорическое заключение, что подпись подделал именно Негрустуев, - нечего нам, братцы, и мечтать.
       - А може, и не подделал вовсе. Може, действительно на весовой в суматохе подмахнули, - ковыряя карандашом в мохнатом ухе, задумчиво произнес Галушкин.
       - А может, и вовсе кражи не было, - в тон ему холодно продолжил Шмелев. - "Колете" парня с утра, а ведь, кроме стремного агентурного сообщения, что некий арендатор Негрустуев украл машину пшеницы, ни черта и нет. Может, напутал твой агент, Арсентьич? Как в тот раз, помнишь? Денег на похмелку не было. Вот и придумал, чтоб ты ему приплатил.
       - Не, на этот раз вроде не врет, - вяло возразил Николаев. В наступившей тишине разглядел вытянувшееся лицо начальника отделения и, упреждая бурю, разгорячился. - Да точно Негрустуев стибрил! Кладовщик сам подтвердил недовоз.
       - Так этот что угодно подтвердит, лишь бы склад не опечатали. И вообще как-то не вяжется. Зачем этому Негрустуеву столько зерна? У него все-таки бычки на откорме, а не куры. И потом куда две с половиной тонны денешь? По карманам, что ль, рассыпал вместо семечек?
       - Известно куда: продал, а деньги пропил, - блеснул пониманием мотива преступления Николаев.
       - Не пьет он, - неохотно возразил Галушкин. - Так, с мужиками иногда балуется. И то, если хочет, чтоб помогли чего стянуть. Я ж говорю, во-от такой куркуль! - он потряс узловатой ладонью. - Ремешок паршивый или железячку ржавую найдет - и ту домой волокет, прикидывает, куда б приспособить. Целую мастерскую развел. Чего-то всё точит. У него и походка-то нелюдская - носом в землю. Самая опасная гнида. Не зря его мужики не залюбили. Русский мужик, он прозорлив.
       Притворно горячащийся Галушкин, как и Николаев, то и дело "постреливал" в сторону Шмелева: не отошел ли.
       Не отошел. Наоборот, заговорил голосом нарочито ровным, как делал всегда, когда пытался сдержать подступившую ярость:
       - Славненько у вас получается: недостачи нет, кража тоже больше по слухам, а человек с утра сидит. Мало того, без моего ведома успели Звездюку доложить. Тот тут же в райком сообщил. И теперь шуму на весь район: арендаторы расхищают семенное зерно. А на деле-то - пшик. Даже заявления о краже нет.
       - Как это нет? - устремился к стопке документов Николаев. - Заявления ему нет. Ишь законник выискался, - разбрасывая бумаги, бормотал он. - А то мы первый год замужем. Вот оно, заявление! Это тебе что?!
       Старший оперуполномоченный с торжеством выхватил подмятый листок, в верхнем углу которого родимым пятнышком тускло светился аккуратный штампик "А- 72".
       - И долго этот бардак будет продолжаться? - при виде анонимки Шмелев взъярился.
       - А чего тут такого? - Николаев, понявший, наконец, свой промах и осознавая, что на сей раз взбучки не избежать, отчаянно тянул время. - Что ж мы, анонимные заявления не должны проверять? Их, между прочим, тоже люди пишут. Может, за такой бумажкой отчаяние честного человека, которого такой вот кровосос...
       - Ты ваньку не валяй! - густой, словно пена из брандспойта, голос Шмелева вмиг охладил притворное возмущение подчиненного. - Сколько тебе повторять, чтоб анонимки сам не писал!
       - Нужно ж было официальное основание для проверки, - пробурчал Николаев.
       - Так зачем своей лапой корябать, которую весь район знает? Совсем, что ли, оборзел?
       - Да ладно, - Николаев окончательно поскучнел. - Всегда проходило и - ничего.
       - Закон уважать надо! - надбавил голоса Шмелев. - И если уж нарушаешь, так делай это аккуратненько, с поклонцем. Де- извиняюсь, мол, гражданин закон, и хотел бы соблюсти, да не умею по дурости и малограмотности. Так что позвольте уж мимо вас бочком протиснуться, чтоб никто не заметил. Вот так надо! А у тебя вечно, как сапогом по морде! И вообще...
       Услышав про "вообще", Николаев затаился, судорожно пытаясь сообразить, что нового могло стать известным шефу.
       - Пылишь много, - разъяснил Шмелев. - Кто на прошлой неделе в Никулинском ТПС два ковра из подсобки вынес?
       - Так за свои деньги! Иль за пятнашку беспорочной службы ковра паршивого не заслужил? - Голос оперативника обиженно дрогнул, плохо, впрочем, скрывая облегченные нотки - Николаев боялся куда большего.
       - Ох, людишки, до чего завистливы! Рады обболтать, - подвякнул Галушкин. Один из двух дефицитных ковров лежал у него в прихожей.
       - Вы мне тут не прикидывайтесь. Овечки выискались! - не на шутку разозлился Шмелев. - Ковров этих в райпо всего пять штук поступило как премия для лучших заготовителей. И уж если удержаться не мог, чтоб не хапнуть, так хоть бы подослал вместо себя кого втихую.
       Николаев в сердцах хотел было напомнить кой о чем самому Шмелеву, но, разглядев сдвинутые брови, благоразумно смолчал.
       - Вот то-то, - начальник ОБХСС не отказал себе в удовольствии еще несколько секунд потоптать его взглядом. - Стало быть, так, пинкертоны задрипанные, берите с собой пацана этого и езжайте к нему домой. Приглядитесь повнимательней, чего там есть. Может, наткнетесь на что-нибудь ворованное.
       - Это с обыском, что ли? - уточнил Николаев.
       От бестактного вопроса Шмелев поморщился:
       - Если найдете, тогда оформите обыском.
       - А если нет? - Галушкин насупился. - По уголовно-процессуальному кодексу это будет как незаконное возбуждение уголовного дела.
       - А если нет, так ничего и нет! - Шмелев с трудом сдержался. - Осмотр дома с любезного согласия радушного хозяина. Откланяетесь со всяческими извинениями и отбудете назад в отдел, где получите от меня по самые помидоры и за фиктивные анонимки, и за незаконный привод, и за то, что враньем своим несусветным подставили отдел перед районом! Ишь ты, УПК он вспомнил! Вы б его, долбаки, раньше вспомнили, когда фальшивки вот эти стряпали! - Шмелев схватил анонимку и потряс ею перед присмиревшими сотрудниками. - Так что берите дежурную машину, сажайте туда Негрустуева и - с Богом! Что ни найдете, всё во благо. Нельзя теперь с этим делом засыпаться. Позору на всю область будет. Вот такая у нас с вами диспозиция.
      
       * Через три часа вернувшиеся обэхээсники предстали перед мрачным шефом - Шмелев уже знал о результатах поездки. Рядом со Шмелевым с угнетенным видом сидел сам начальник РОВД Звездин. Подпихивая один другого вперед, незадачливые сыщики понуро остановились посреди кабинета, бросив у двери грязный рюкзак.
       - Так чем порадуете, добры молодцы? - с издевкой произнес Шмелев, неприязненно глядя на непонятный рюкзак. - Докладывайте, много ли в доме ворованного обнаружили?
       - Всё! - без запинки сообщил Галушкин. - Всё там, как у сороки, краденное: комбикорма, витаминная мука с АВМ, шиферу полно. А мастерская?! Это ж завод. Как это? Концерн! Наверняка по инструментику натаскал.
       - Но главное - зерно! - с притворной бодростью поддержал Николаев. - Сначала-то не обнаружили! Уж совсем собрались уезжать. Но Федосыч - хитрец. В сортир-де заскочить приспичило. Вообще-то ему всегда спичит. Но тут - в жилу. Заскочил. А там, в курятнике, три полные оцинкованные бочки. Триста пятнадцать кэгэ отборной пшеницы. Суперэлита.
       - Да? И что показал Негрустуев, куда остальное краденое зерно девал?
       - Негрустуев кражу зерна с тока по-прежнему отрицает, - поскучнел Николаев. - А по найденному в доме утверждает, что купил в городе, у колхозного рынка.
       - Неужели не признался? - холодно удивился Шмелев. - Ай какой негодяй! А мы-то с Евгением Варфоломеичем думали, сейчас он вам всё расскажет! Порадует.
       - Главное, райком уже проинформирован, - уныло протянул Звездин. Шмелев стряхнул с себя ёрничество, насупился:
       - Ну, и какой делаем вывод? Кто у нас Негрустуев получается: вор или, напротив, передовой борец за дело перестройки?
       - Конечно, вор! - подтвердил Николаев, стараясь выглядеть уверенно. - Где это видано: чтоб юрист с высшим, считай, образованием и - на землю, в навоз полез! Ясно - увидел лазейку нахапать! Как, Федосыч? - Тут и говорить нечего! Корова, кабанчик, куры. Это помимо бычков на откорме, - Галушкин аж затоковал в негодовании. - Если б не был вор, на что б содержал-то? Ясно - тибрит, где может. Взять хоть то же зерно!.. - Да зерно в бочках по всем избам попрятано! - загремел Шмелев. - Тащат из буртов, кто в чем может! И любой, к кому придешь, скажет, что купил! Где сам Негрустуев, кстати?
       - Назад привезли. Ждет в дежурке, - пробурчал Галушкин.
       - Вот и вы туда ступайте. Бухнитесь в ноги. Объясните, что неувязочка вышла. И с поклонцами - за дверь его, агнца невинного. А потом свечку поставьте, чтоб к прокурору жаловаться не побежал!
       Галушкин безысходно вздохнул.
       - Может, хоть как-то? - Звездин умоляюще потеребил начальника ОБХСС за рукав. - Натянем ему что-нибудь по мелочи. Чтоб хоть на поруки хватило. Все-таки в райкоме в курсе.
       - Не натянем! - отрубил Шмелев. - Если за зерно в доме сажать, так всех поголовно придется.
       - А это как? Назад везти или ему отдать? - Галушкин кивнул на набитый рюкзак. - Что там?
       Галушкин водрузил рюкзак на стол и принялся вытряхивать разбухшие папки с тесемками. -А, вот! Глянь-ка вон сюда! Щас, щас! Во!
       Галушкин наконец нашел то, что искал, и торжествующе положил перед руководством измятую сберегательную книжку. - Полюбопытствуй-ка! На имя Негрустуева, промеж прочим!
       Денег на сберкнижке оказалось две тысячи триста рублей.
       - Немало, - согласился Шмелев. - Так и труд немалый. Что сам объясняет?
       - Говорит, на дом копит. Чтоб выкупить у совхоза, - быстро пояснил Галушкин. - Спешит, гад, побольше под себя загробастать. Застолбить, значит, пока ихняя, кулацкая, удача.
       - Не мельтеши! - Шмелев нахмурился. - Домельтешился. А эту макулатуру зачем приволок? Он ткнул в вываленные папки.
       - Да это так, модельщики. Я на всякий случай всё, что было, прихватил. Бригаду модельщиков сельхозинститут к нему на постой определил. Кажись, пятеро. - Какая еще бригада?!.. - сквозь зубы процедил Шмелев. Галушкин беспомощно посмотрел на более грамотного приятеля.
       - Модельщики - столяры высокой квалификации, Деревянные детали для литья готовят - по заказам предприятий, - объяснил как умел Николаев. - Предприятию, допустим, надо срочно выполнить литье. Для этого нужны деревянные заготовки - модели. Кто попало их не изготовит. Только спецпредприятия. А у тех свой план, - жди с полгода. Так предприятие за эти полгода такую кучу денег потеряет, что в трубу вылетит. Или - плати огромадную взятку. И тут модельщики, - сделаем! И делают - быстро и качественно. Так директор или пред колхоза им не только заплатят, еще и вылижут по самые гланды. Ну, и сами получают, конечно, не нам, сирым, чета. И на себя, и на внуков хватит.Да вот ихние договора с предприятиями. Он раскрыл ближайшую папку и протянул Шмелеву. Но тот
       раздраженно отмахнулся: - Какие еще к чертям собачьим модельщики? Я вас зачем посылал? Негрустуев-то тут причем?! - Да ни при чем. Поселил их к нему Листопад, вот и живут, - буркнул опростоволосившийся Галушкин. - Говорю ж, на всякий случай прихватил. Мало ли, думаю?
       Он потянул папки назад в рюкзак. - Погодь, погодь! - Звездин, дотоле вялый, как амеба, услышав ненавистную фамилию, к всеобщему удивлению, совершенно переменился. Лицо его устрашающе налилось кровью. - Давай, голуба, по порядку. К институту модельщики эти каким боком? Вроде не научная разработка.
       - Да что говорить? Обычные шабашники, - Галушкин, боявшийся разноса, при виде начальственной заинтересованности воодушевился. - Так Листопад, он их не просто поселил! Хлопцы мои знакомые говорят, что заказы эти тоже он им сам находит, - в колхозах, на заводах. Связи-то ого-го! А без него они кто? Так, пыль столярная.
       - А с институтом они как-то официально связаны? - Звездин, думая о своем, нетерпеливо потянулся к папкам.
       - Нет, конечно! - опередил его Николаев. Звездин вскочил, от полноты чувств замахал руками, требуя остальных приблизиться поближе.
       - Стало быть, это даже не шабашники. Это ж прямо - цеховики, - выдохнул он. - А Листопад их вроде как "крышует". И за покровительство наверняка с них имеет.
       Еще боясь поверить, он требовательно глянул на начальника ОБХСС. - Вообще-то, если по сути, благое дело делают. Тем же предприятиям кучу денег экономят, - прикинул Шмелев, несколько озадаченный внезапным напором. - Думаю, директора, коснись, за этих модельщиков горой встанут. К тому же деньги получают не за углом, а по договорам, из кассы.
       - Что значит "по договорам"? - холодно переспросил Звездин. - Странная для начальника ОБХСС твоя позиция. У нас что, разве уже единые СНИПы отменены? Пересчитаем всё по госрасценкам, - вот вам и готовая статья по частнопредпринимательству. А умников-директоров, если начнут артачиться, привлечем за приписки. Чтоб капитализм не разводили. А через них и на великого перестройщика Листопада выйдем, - Звездин злорадно засмеялся, отчего мешочки под глазами мелко затряслись, будто спитые чайные пакетики над чашкой. - Пал Федосыч, можешь узнать, где сейчас эти модельщики? - Да чего узнавать? В Удомельском районе, на мехзаводе. В деревне каждая собака знает. Как раз налаживать чего-то поехали.
       - Вот и славно, - обрадовался Звездин. - Значит, сумеем разом накрыть. А там уж, как в клетку бросят, живо запоют, кто их крышевал и почем отстегивали. Взятка, голуба моя, это вам куда как серьезно. С этим мы его, негодяя, вмиг накроем... - он задохнулся предвкушающе. - Накрывайте, - равнодушно разрешил Шмелев. - Но без нас. Нам реальных расхитителей хватает.
       Звездин было вспыхнул, но сдержался, - не время было ссориться.
       - А я вам и не предлагаю, - объявил он. - Материалы эти сегодня же доставлю в областную прокуратуру. А они уж определят, кому что делать. Важно только, чтоб до времени Листопаду про нашу находку не донесли.
       Он ухватил Шмелева за рукав, тряхнул требовательно: - Слышь, Александр Константиныч. Нельзя Негрустуева этого отпускать. Документы-то при нем изымали. А ну как догадается, откуда подуло, и тому же Листопаду сообщит. А тот не нам чета. Такой верткий, только чуть не догляди! Задержать Негрустуева, и - вся недолга! Чтоб никто раньше времени, кроме нас. - Окстись, Евгений Варфоломеевич, - Шмелев высвободился. - Не за что Негрустуева сажать.
       - Александр Константинович, ты сколько зарабатываешь? - поинтересовался вдруг Звездин. Шмелев, поняв, куда клонит начальник райотдела, промолчал. - Сам скажу, - двести десять. А Вы, Пал Федосыч и?...
       - Где-то по сто сорок.
       - Во! Со всеми вашими должностями и выслугами. А у него - между прочим, на книжке под три тыщи. Это меньше чем за год. Можно честному человеку столько отложить, если не воровать? - Звездин требовательно оглядел остальных. - Сами понимаете, нет. Пошел он на эту аренду - чтоб состояние себе сколотить. А теперь прикинь. Бычки у него вес набирают? А за счет чего? Что, всюду кормовой голод, а у него изобилие кормов с небес? Думаешь, зерно это, на котором он вляпался, - первая ходка? Пока возможностей мало - по мелочи тянет. А развяжи полностью руки - тыщами поволокет. - Точно. Таким только дай послабку, не заметишь, как колхозы под себя положат, - подхватил Галушкин. - Значит, вопрос не в том, преступник ли он? - Звездин поощрительно похлопал сообразительного оперативника по плечу. - А в том, как ущучить. У нас от задержания до ареста целых трое суток в запасе. Так неужто такие орлы за три дня ничего не найдут? Не верю, голубы! Или совсем беспомощны?
       Он с подначкой подтолкнул Шмелева. Но тот отодвинулся.
       - Да ведь не против совести, а по правде! - не отступился Звездин. - И к общей выгоде. Первые у меня по отделу люди будете. Александр Константинович, голуба, разговор наш помнишь? Через неделю, что обещал, сделаю!
       Жестко встретил недоверчивый взгляд Шмелева. - Скажешь - расписку в том дам! Не от своего даже имени. Большие люди поддержат. А ты, Пал Федосыч, на пенсию майором уйдешь!
       - Так я ж их, ворюг, всегда. Мужик от них стонет...
       - Виктор Арсентьевич!...
       - Да мне-то, - вяло согласился Николаев. Ему теперь в самом деле было безразлично: интимное свидание с молоденькой ревизоршей сорвалось окончательно. - Надо, сделаем. Была б команда.
       Все взгляды сошлись на пасмурном Шмелеве. Шмелев в свою очередь с усмешкой посмотрел на начальника райотдела: - А ты возьмешь на себя подписать постановление о задержании подозреваемого? Оно ведь стрёмное. Если что не так, спалиться можно.
       - Хоть сейчас подпишу! - без заминки выпалил тот. Сотрудники ОБХСС озадаченно переглянулись. Такой отчаянности в опасливом и скользком Звездине прежде не проглядывало.
       Шмелев колебался. От Звездинской суеты тянуло душком. Да и задерживать без доказательств душа не лежала. Но от оглушительной переспективы вернуться на любимую работу предвкушающе ныли зубы.Он решился. - Что ж. Раз так, то так. Негрустуева на трое суток "закрываем" в ИВС. А сами пока ищем доказательства для дальнейшего ареста. Не найдем - с извинениями отпустим. Посему слушай указания на завтра... - Всё, что по модельщикам, - это я сам, - Звездин жадно ухватился за рюкзак. - Прямо в прокуратуру,
       Через час Антон Негрустуев был задержан по подозрению в совершении хищения государственного имущества. Еще через полчаса начальник РОВД Звездин подхватил под мышку папки с договорами, вскочил в машину и стартанул по направлению к прокуратуре, где его уже в нетерпении поджидали прокурор области и первый секретарь обкома комсомола.
       * К вечеру следующего дня Николаев и Галушкин вернулись из совхоза 50-летия СССР. Виктору Арсентьевичу не повезло. Никаких новых доказательств кражи зерна он не нашел. Больше того, агент, сообщивший о краже, вдруг "пошел в отказ": заюлил, начал уверять, что сам узнал с чьих-то слов. Получив по морде, признался, что просто очень хотелось выпить. Зато Галушкина ждала удача. Удалось найти подтверждение сразу двух краж: витаминной муки на сорок семь рублей и пятидесяти листов шифера на сумму пятьдесят шесть рублей 47 копеек. Не ахти, конечно, что, но в комплексе - вырисовывается система. Что и требовалось доказать.
       Кроме того, настырный Галушкин разыскал двух очевидцев, подтвердивших, что Негрустуев и прежде приворовывал совхозное зерно прямо из хранилища. Правда, один из них, хотя и видел Негрустуева с полным мешком, но никак не у амбара, а скорее возле собственного дома. А другая свидетельница - страдающая бессонницей старуха - действительно углядела как-то мужскую фигуру, вытягивающую что-то в сумерках из дыры амбара, вот только лица не разобрала. На вопрос Галушкина, а не был ли то ее сосед Негрустуев, старуха, пожевав губами, ответила: "А кто его знает? Может, и он. Мужики нынче все воры пошли". Мелкую эту неувязку Галушкин успешно разрешил, слегка подредактировав фразу в протоколе допроса: "Мне показалось, что это был мой сосед, известный ворюга Негрустуев".
       На другое утро Галушкин, выступавший перед Негрустуевым в роли "хорошего следователя", по указанию Шмелева, отправился в изолятор временного содержания, дабы добиться признательных показаний. Перед отъездом старый оперативник получил соответствующее напутствие от руководителя. - Если ты, Федосыч, его даже на этой компре не развалишь, тогда одно останется: оформить тебя на заслуженный отдых.
       - Даже не сомневайся! Выпотрошу в лучшем виде, - азартно пообещал Галушкин, делая вид, что не расслышал жестокой шутки. - От ведь гусь какой! Просто-таки гусак! Увы! Вернулся Пал Федосыч под вечер крайне расстроенный. Безысходно теребя длинный пористый нос.
       Негрустуев на удивление легко и даже охотно подтвердил факты кражи шифера и витаминной муки. Причем рассказал в подробностях, будто был доволен случаем хоть чем-то порадовать симпатягу-капитана. Но как только Галушкин переводил разговор на главное, - зерно, скулы его цепенели и взгляд делался колюче-непримиримым. Даже представленные новые, увесистые доказательства - показания соседей, хоть и поразили подозреваемого, но не изменили позицию - зерна не крал.
       - Так не дурак, поди, - с притворной бодростью отреагировал Николаев. - Понимает, что за мелкую кражонку лишения свободы не дадут, а признается в зерне, - сидеть-не пересидеть. Вот и косит под раскаявшегося.
       Впрочем произнес он это больше, чтоб разрядить нависшее молчание. На самом деле стало ясно главное, - машину зерна, с которой всё закрутилось, Негрустуев не крал. - Значит, суммирую, - Шмелев обвел подчиненных тяжелым взглядом. - Модельщики модельщиками, но брать на душу арест невиновного я не стану. Спасибо, конечно, Федосычу, что грязи накопал, - хоть не придется отвечать за незаконное задержание. Прекратим в связи с незначительностью хищения и забудем как мрачный сон.
      
       * В кабинет начальника райотдела Александр Константинович Шмелев вошел как обычно без доклада и молча выложил папку с собранными материалами, поверх которой лежали несколько отпечатанных документов.
       - Подпиши, - потребовал он.
       - Что это? - Звездин кончиками пальцев не читая отодвинул подложенные листы.
       - Постановления об освобождении Негрустуева из ИВС и о прекращении дела. Машину зерна он не крал.
       Брови Звездина приподнялись домиком - неприязненно-недоуменно:
       - Вот как? Любопытно. Шифер и муку тоже не он?...
       - Это он. Но опять же хреномундия! Взять хоть шифер. Там, на скотном, сотня листов оставалась бесхозная. В навоз уже затоптали. И прямо на них затеяли машину шпал разгружать. Вот и попросил забрать, сколько унесет. На тачке вывозил. Да и муку витаминную он на АВМ из невывезенных остатков собрал. В общем мираж один.
       Звездин озадаченно помотал головой. - Жалостлив ты, Шмелев, не по должности. Может, и был мираж. Только теперь он уже, это самая, заборчиком из доказательств окольцован. Зерно в подсобке, показания кладовщика, косвенные свидетельства соседей. Осталось колючую проволоку пропустить, что суд и сделает. И будет ему полная реальность - нары на зоне. Шмелев вспотел.
       - Погоди, у нас был уговор о трех сутках. А припаять парню ни за что ни про что "пятерик", жизнь поломать, я не подписывался. И постановления об аресте писать не стану.
       - И не пиши, - неожиданно легко согласился начальник отдела.
       Шмелев вскинул голову и наткнулся на насмешливый взгляд.
       - Всё, что нужно, голуба, ты уж сделал. Дальше другие доведут, - Звездин подтянул к себе материалы, придавил локтем. - Дело о краже семенного зерна забирает прокуратура области для соединения с делом модельщиков.
       Сдерживаться более Звездин не мог. Голос его задрожал от распирающего торжества.
       - Вчера в Удомле арестована группа частнопредпринимателей, именующих себя модельщиками. При допросе показали, что четверть от каждой получаемой суммы... - Звездин сделал паузу, набрал воздуху, - передавали лично в руки ректору сельскохозяйственного института Ивану! Андреевичу!! Листопаду!!! Завтра же взяточнику Листопаду будет предъявлено обвинение. Вот так-то справедливость торжествует.
       - Ну, это ваши игры, - Шмелев безразлично повел плечом. - Но Негрустуев-то вам зачем? - Как это зачем? - удивился Евгений Варфоломеевич. - Забыл, с чего начинали? Разоблаченный арендатор - это тебе не какой-то завмаг. Хуть и тухленькое хищеньице, а - налицо. Это тебе и в райкоме отметят. И ваще, модельщики у него жили? Жили. Тоже наверняка не за так. Тут еще разобраться надо насчет причастности. Нет ли в его действиях укрывательства или того хуже. Негрустуев этот, как выяснилось, - Звездин доверительно пригнулся, - давним дружком Листопаду оказался.
       Именно последняя фраза прозвучала в его устах самым тяжким обвинением.
       Шмелев неловко кивнул, поднялся, потянулся к ручке двери.
       - Да, насчет тебя, - услышал он в спину. - Сдавай дела Николаеву. Как и обещал, идешь на повышение. И с немыслимой интонацией, от которой Шмелева перетряхнуло, добавил: - Заслужил, голуба!
      
       * Александра Яковлевна Негрустуева беспрестанно покачивалась, примостившись на кончике стула. Полы домашнего халата распахнулись, обнажив дрябнущие икры. Но она не спешила оправить его, как прежде. Впервые за последние годы она ощущала себя не привычной холеной властительницей, а обычной стареющей бабой.
       Узнав об аресте сына, Александра Яковлевна позвонила Листопаду. Увы! На несколько дней уехал по хозяйствам области. Телефона для связи секретарше не оставил. Она бросилась по знакомым. Всем говорила одно и то же. Налицо явная ошибка. Какой из Антона вор? Дурак - да! И давно. Но чтоб вор! Надо срочно разобраться.
       Ей обещали выяснить, похлопотать. Но дозвониться во второй раз уже не удавалось. Она поехала напрямую к начальнику Пригородного РОВД. Глядя ей в лицо рыбьими глазами, тот с видимым удовольствием отчеканил, что помочь не может, так как речь идет о серьезном преступлении. И вообще - надо было меньше сидеть по президиумам, а больше времени уделять воспитанию собственного сына.
       Прокурор области, с которым Александра Яковлевна заседала в одной депутатской комиссии, принять ее отказался.
       Теперь она металась по квартире, бессильная помочь сыну, который почему-то представлялся ей не взрослым мужчиной, а прежним ребенком, что называл ее маменькой и любил вскарабкиваться ей на колени.
       И вот это-то нежное, доверчивое существо сидит сейчас в тюремной камере, наверное, испуганное и совершенно беззащитное. А она, мать, не в силах ему помочь.
       Она застонала.
       В дверь позвонили. Александра Яковлевна вскочила.
       На пороге стояла девушка с длинными смоляными волосами.
       - Простите...Я насчет Антона, - пробормотала она сдавленно.
       - Тогда заходи.
       Александра Яковлевна проводила гостью в проходную комнату, махнула рукой на кресло. Но та осталась стоять.
       - Ну?
       - Я Лика, - произнесла девушка. С надеждой посмотрела карими глазами. - Антон Вам обо мне... ничего?
       - Много у него всяких. Всего не упомнишь, - грубовато отреагировала Александра Яковлевна. - Ты с чем пришла-то?
       Крылья тонкого носа визитерши обиженно затрепетали, зубки обхватили нижнюю губу.
       - В общем-то... Просто хотела узнать адрес.
       - Адрес? - заинтересовалась Александра Яковлевна. - Чего ж он сам тебе его не дал?
       - Мы несколько лет как расстались. Я уехала в Москву в консерваторию. - Замужем, гляжу? - Александра Яковлевна разглядела колечко на безымянном пальце. - Уже и сама не знаю. - Ишь как. Стало быть, муж не тот подвернулся. И ты вспомнила о моем сыне? - Александра Яковлевна отчего-то обиделась за Антона. - Нет, всегда помнила. - Прыткие вы больно, нынешние. Накрутите-навертите. А в сущности - распутство. Сегодня один, надоело - другой. С чего ты взяла, что Антон-то тебя ждет не дождется?!
       - Я не знаю. Я просто хотела адрес, - голосок ее зазвенел. - Это можно понять?! Не хотите давать, не давайте. Просто скажите, что приходила. А впрочем и этого не надо! Приятно было познакомиться. Она выскочила из квартиры.
       - Еще одна финтифлюшка, - заключила Александра Яковлевна.
       На другое утро без записи она прорвалась в кабинет к председателю облсовпрофа Брехову. Взбешенная неудачным визитом в милицию, несколько взвинченно потребовала вмешаться и защитить ее сына от явной фальсификации. Брехов встретил ее сочувственно. Но помочь отказался категорически, - не то время, под самим кресло качается.
       При виде отступничества человека, в покровительстве которого была уверена, Александра Яковлевна совершенно потеряла контроль над собой и пригрозила обратиться непосредственно в министерство. В конце концов она номенклатура Москвы.
       На что Брехов отреагировал предельно жестко: конечно, председатель обкома профсоюзов химиков - немалая должность, особенно для женщины. Но у нас достаточно в резерве других передовиц производства.
       Впервые Александре Яковлевне указали на ее истинное место.
      
       Иван Листопад как локомотив перестройки
      
       Иван Листопад, не зная, куда себя деть, расхаживал по пустой пятикомнатной квартире. Вообще-то он собирался в эти дни навестить беременную жену, по которой скучал и даже подумывал забрать к себе. Но опередил внезапный звонок дядьки. Месяц назад Петра Ивановича убрали из Академии. Прокололся старый аппаратчик. В кои веки пошел против линии. Застрелился его дружок - ученый-винодел, - в азарте борьбы с пьянством и алкоголизмом "влегкую" порубили сортовой виноград, который старый селекционер выращивал более двадцати лет. На очередном совещании возмущенный Петр Иванович не удержался, вылез с вопросом: до каких пор будем вместо создания нового уничтожать накопленное поколениями? Вот и подловили. Раз такой умный, хватит разглагольствовать. Бери под начало институт и - делом доказывай приверженность принципам перестройки. Так сказать, поверь гармонию алгеброй. Назначение Петр Иванович получил для аграрника совершенно неожиданное - директором ВНИИ радио и электроники. Очевидно, принимавшие решение рассудили, что человек, поднаторевший в методике руководства наукой со стороны советско-партийных органов, сумеет возглавить любое научное направление. Но звонил дядька не с тем, чтоб поплакаться. Такого в его характере не водилось. Предупредил, что над самим Иваном сгущаются тучи. Из ЦК партии поступило неожиданное указание провести комплексную проверку Перцовского сельхозинститута. Дядька зря паниковать не станет. Да и сам Иван прекрасно понимал уязвимость своего положения. Решение об эксперименте, так лихо пробитое им на съезде комсомола, осталось бумажкой, - статьи в бюджете под него так и не выделили. Потому, чтоб обеспечить финансирование научных разработок, Ивану пришлось изворачиваться, создавая полулегальные артели. Само собой, за услуги расплачивались только наличными. Так что, случись что, доказать, что получаемые деньги шли на нужды института, а не клались в карман, Иван бы не смог. Он попросту ходил по лезвию ножа. Поэтому, узнав об опасности, тотчас перезвонил Балахнину. Хотел попросить прояснить подоплеку, - за прошедший "московский" год Юрий Павлович крепко оброс связями.
       Увы! Балахнин укатил в Сочи - в санаторий ЦК. Иван призадумался. Заголосил телефон.
       - Ваня, ты?! От неожиданности он задохнулся, - так давно не слышал голоса Вики. - Слава Богу! А то я уж бросать хотела. Иван! Антона арестовали. Ты слышишь?!
       - Да. Что на этот раз натворил?
       - Не поняла толком, - что-то с зерном.
       - Доперестраивался, спаситель отечества! Один за всех продовольственную программу решил порешать. Предупреждал ведь, - не лезь, затопчут!.. Ладно, срочно займусь.
       - Не, не, подожди, я не с этим... То есть это не главное. В смысле не только это, - Вика перевела дыхание. - Иван, там каких-то модельщиков еще арестовали, что у него жили. И они при аресте на тебя показали, что давали деньги. Ты слышишь?!
       - Да-а, - выдавил Иван. Он ощутил неприятный озноб, - нашли-таки, как к нему подобраться. - А ты собственно, откуда узнала? - От Вадима Непомнящего. Он только что заезжал ко мне и разговаривал по телефону с прокурором. Я случайно услышала.
       - От кого?! - Листопад взвился. Как с ним часто бывало, неконтролируемая ярость накатила внезапно. - Так ты, выходит, с этой поганью продолжаешь общаться? Так вот, передай своему Вадичке: хрена лысого у вас выйдет! Привлечь меня без согласия облсовета нельзя. А там половина депутатов мои корешки, начиная с Брехова. Так шо замучаются меня под взятку подводить!
       - Не замучаются, - холодно отбрила оскорбленная Вика. - Облпрокуратура направила запрос о лишении тебя депутатской неприкосновенности, и на завтра срочно собирают внеплановую сессию. Из президиума Верховного Совета выехал представитель, чтоб обеспечить голосование. Так что - проголосуют как миленькие. Да и Брехова твоего то ли снимают, то ли сняли, - не разобрала. В общем, пока не поздно, уноси ноги. Зарвался ты, похоже, Листопад. А насчет того, с кем я общаюсь, тебя это давно не касается, - сдавленным, на грани взрыва голосом произнесла Вика. - Но раз спрашиваешь, - я на днях тоже замуж выхожу. А позвонила предупредить по старой дружбе. Засим, извините, как говорится, за беспокойство. В ухо Ивану забила дробь частых гудков. Он озадаченно положил трубку.
       Надо же - Верховный Совет подключили. Значит, атака и впрямь пошла нешуточная, на уничтожение. И главное, времени подготовиться не оставили. При таких темпах могут уже завтра в кутузку упечь! А там не спеша грязи нагребут. Да, надо срочно лететь в Сочи к Балахнину. Если у него есть хоть какая-то возможность помочь, поможет, - среди тех, кто подкармливался возле Ивановых коммерческих проектов, Юрий Павлович Балахнин стоял с самой большой ложкой. Листопад зло усмехнулся, потому что понял, что после Викиного сообщения о модельщиках он ни разу не вспомнил об арестованном Антоне. Ничего. Спасая себя, спасет и этого блаженного. Иван подбежал к серванту, вытащил пачку денег, паспорт, вызвал такси.
       Что-то он не то брякнул Вике. Ведь звонила-то предупредить. И - что-то еще в конце. "Замуж?- до Ивана наконец дошла последняя ее фраза. - За Непомнящего, что ли?" После женитьбы о прежней невесте Иван вспоминал нечасто и как-то отстраненно, будто о выдранном зубе. Но теперь при мысли, что Вика вновь сошлась с Вадичкой, Ивана отчего-то прошиб пот.
       Не раздумывая, набрал номер ее домашнего телефона.
       Вика оказалась дома.
       - Ты шо, за Вадичку собралась?
       - Тебе-то какое дело?
       - А я как же?
       - Ты?! - поразилась Вика. Голос ее наполнился прежним ехидством. - Так ты как будто на минуточку женился. И даже, говорят, детишки скоро пойдут. - Так шо с того? Со всяким бывает. - Слушай, Ваня, - Вика недобро развеселилась. - У тебя, похоже, в мозгах реле заклинило. Я тебе позвонила по старой памяти, чтоб успел монатки собрать. А за кого я выхожу замуж, это давно не твое дело.
       - Шо значит?!.. А как же мужская ответственность? Я должен знать, кто он. Не могу ж я любимую женщину отдать какому-то негодяю. Так кто, Вадичка опять подсуетился? - Успокойся, другой. Вадиму отказала. Хотя приезжал он как раз уговаривать. - Это хорошо. Значит, вкус еще не окончательно потеряла. Только гляди, не торопись сразу в постель. Выдержи его, выдержи! А то попадется мурло вроде того же Вадички. Тут сперва разобраться надо. - Уже разобралась, - мстительно бросила Вика. -...Мама, я щас иду! - раздраженно бросила она в глубину. - Всё, Ваня, давай заканчивать. Прошла любовь, зачахли розы. У меня теперь своя жизнь.
       - Шо значит своя?! - взбеленился Иван. - Какая еще на хрен своя?! А я? Всё, что было, зачеркнуто? Так, что ли?! Ну, отвечай.
       - Ваня, но мне же тоже надо устраиваться, - она вдруг неуверенно хихикнула. - Ты подумай, я еще и оправдываюсь!
       - Потому шо виновата! Вот ответь: ты его любишь? Да или нет?
       - Ваня, иди к черту! Твой бы темперамент да в мирных целях.
       - Нет, только прямо: да или нет? Тогда повешу трубку.
       - Не-ет! И не хочу больше никого любить. Меня пусть любят, пылинки сдувают. А я в этот детсад отыгралась... Мама, могу я поговорить?!...С дед Пихто!.. Всё, Ваня. Вот передо мной подвенечное платье и билет на поезд - на вечер. И это ответ на все вопросы и все предложения. Будь здоров. Живи в любви. И - не сочти за труд: не звони больше. Я уезжаю в Омск к жениху. Он у меня нежный и сексуальный.
       - Какой еще?...Да ты проститутка! - прогремел Иван. Короткие гудки были ему ответом.
       - От падла упрямая! Замуж ей втемяшилось! На всё готова, лишь бы побольней! - Иван матюгнулся. Тело его подалось вперед. Руки с силой обхватили подлокотники кресла. Вскочив, крупными шагами заходил по комнате. Он искренне чувствовал себя брошенным. Вновь зазвонил телефон, - такси ждало внизу.
       Что ж, в самом деле, - счет пошел на часы.
       - На вокзал, - неприязненно бросил Листопад, усаживаясь в машину. Его непрерывно потряхивало, губы что-то шептали, и с них то и дело срывался мат, заставляющий водителя встревоженно коситься.
       - А вот хрена ей, а не замуж! - вдруг прорычал Иван. - Сворачивай к мосту.
       - Куда именно? - уточнил водитель.
       - На кудыкину гору! Замуж она захотела. Я вам устрою адскую свадьбу. Пошел, сказано! Машина, понукаемая беспокойным пассажиром, рванула с места.
      
       * Такси въехало под арку кирпичного дома, остановилось у одного из подъездов.
       - Ждать! Я тут вещичку одну заберу. Вместо себя портфель оставляю, - коротко бросил Листопад, выскакивая из машины. Знобкий майский вечер пахнул в Ивана сыростью.
       Он вернулся к водителю.
       - Какое-нибудь одеяло есть?
       - Да вообще-то...
       - Давай. Шофер, поколебавшись, вышел, раскрыл багажник, отодвинул ящик с инструментом, выудил из-под него потертое верблюжье одеяльце, излучающее аромат бензина.
       - Сойдет, - Иван выдернул одеяло, на ходу встряхнул пару раз.
       Взбежал на четвертый этаж. Не давая себе времени одуматься, позвонил. Дотронулся до виска, - вена пульсировала сумасшедшими толчками. Всё в нем неистово подрагивало. К жениху она собралась, профура!
       В квартире оставалось тихо, - стало быть, Вика ушла, а глуховатая мать, видно, сняла слуховой аппарат и звонков не слышит. Он позвонил еще раз, - более требовательно. И чем более очевидным становилось, что трезвонит он в пустоту, тем с большей яростью жал он на звонок. Заскрипела цепочка на двери напротив. Выглянула всклокоченная старуха.
       - Испарись! - Иван развернулся яростно, и противоположная дверь сработала захлопнувшейся мышеловкой.
       Зато чудесным образом ожила викина квартира.
       - Ваня! Прекрати названивать и убирайся! - раздалось изнутри. Грудь Ивана сдавило от радости: всё-таки она оказалась дома.
       - Открой! - потребовал он. - Надо переговорить.
       - Уходи! Ты и так шумишь на весь подъезд. Хочешь дождаться, когда кто-нибудь вызовет милицию?
       - Та пусть себе вызывают. - Угу! Тебе сейчас самое время в милицию загреметь. Убирайся, Иван. Я тебе по телефону всё сказала.
       - Так потрудись сказать то же - в лицо. Или - заподло дверь открыть?! - Иван с силой пристукнул ногой.
       - Сломаешь.
       - Сам сломаю, сам починю! Открой же. Или хочешь, чтоб я на весь подъезд сказанул про нас с тобой?!
       Голос его загремел нешуточно. Послышались звуки шлепанцев на верхнем этаже. Из соседних квартир никто не высовывался лишь по одной причине: робость мешала преодолеть любопытство.
       Иван, размахнувшись, ударил по двери подошвой ноги. Обивка порвалась, доска треснула, готовая сломаться от следующего удара.
       Дверь распахнулась изнутри. Виктория, в легком домашнем платьице, с разметавшимися рыжими волосами, подрагивая ноздрями, перегородила собой вход в квартиру.
       - Да что ж ты, наконец, за идиот?!.. Потемневший взгляд ее перехлестнулся с восхищенным Ваниным.
       - Никому не отдам! - коротко произнес Иван.
       Он захлебнулся от восторга. Рывком расправил верблюжье одеяльце и, прежде чем Вика среагировала, подхватил ее на руки.
       - Да ты!.. Я даже без ключей. И без документов.
       Не отвечая, Иван сжал в ладони стоящую на тумбочке женскую сумочку, ногой захлопнул дверь.
       - Не смей, тать!.. Есть же границы. Помогите! - взвизгнула она.- Господи, что ж ты делаешь? - Невесту краду! - клокочущим голосом ответил он. Прижимая к себе, зашагал вниз. Прямо с ношей на руках Иван втиснулся на заднее сидение. Таксист, не скрывая изумления, смотрел на извивающуюся полуголую "вещичку", что с трудом удерживал шелапутный пассажир. - Немедленно отпусти. Слышишь, я тебя сдам в милицию! Я ж, считай, без всего, дурак, - зло бросила Вика.
       - Гони, - коротко потребовал Иван.
       - Не смейте! Вы будете соучаст!...- пискнула она.
       - Гони, сказал! - высвободив левую руку, Иван долбанул ею по спинке водительского сидения так, что водителя едва не ударило лбом о баранку. - Или полтинник сверху, или выкину на хрен!
       Проклиная минуту, когда взял чумового пассажира, таксист завел двигатель, размышляя, каким маршрутом поехать, чтоб по пути оказалась милиция.
       - Имей в виду, не отпустишь, - я тебя сдам! - пообещали сзади.
       - Люблю!
       - А я ненавижу! Жизнь мне искромсал. Ванька, не смей! - женский голос прервался. Таксист увидел в зеркало заднего вида, как женская ручка, сперва энергично дубасившая по здоровенному загривку, сделалась вялой и обхватила мужскую шею.
       - Что ж ты такой непутевый на мою голову? - выдохнула она. - У меня ж вечером поезд. Меня жених встречать будет. - Хрен ему! Полетишь завтра со мной в Сочи, - объявил Листопад. - Устроим медовый месяц.
       - Полетишь, как же! - Вика кое-как освободилась. - Да в Сочи на самолет за неделю пишутся. Или забыл, что курортный сезон начался? А звонить никому нельзя. Ты теперь опрысканный.
       Она показала язычок.
       - Обойдемся без блата, - беззаботно отреагировал Иван. Он вновь склонился над водителем, примирительно потрепал по плечу. - Приплюсуй десятку и - заверни к кассам аэрофлота.
       Водитель еще раз скосился. Милиция, по счастью, не понадобилась.
      
       * В зал аэрофлота Иван вошел, волокя следом упирающуюся Вику, которую укутал в собственный плащ.
       Кассы оказались закрыты. Они попали под обеденный перерыв. На стульях разместилось десятка полтора ожидающих.
       - Всего-то! А ты боялась, - Иван шагнул к стойкам.
       - Список в углу! - встревоженно предупредили его.
       В самом деле на журнальном столике лежало три листа, густо испещренных фамилиями. Последняя - под номером 154.
       - И надолго это? - Листопад нахмурясь повертел список в руках.
       - Как повезет. Дня на три, - желчно пояснил один из ожидающих. - Каждые три часа перепись.
       - Что, съел? - мстительно шепнула Вика.
       - А у вас какие номера? - полюбопытствовал Листопад.
       - Это у кого как. У меня так уже сорок четвертый. Если повезет, перед закрытием куплю. У других - дальше.
       - А где ж начало списка?
       - Так обед. Отошли. Соберутся к открытию.
       Иван прикидывающе глянул на часы, - до открытия оставалось двадцать минут. - Ванька, только без своих номеров, - испугалась Вика. Но глаз его уже закосил. Под перекрестными взглядами он вдруг ме-едленно приподнял все три листа и демонстративно разорвал их. Сначала вдоль. Затем, так же преспокойно и неспешно, - поперек.
       Еще раз. И - еще.
       В зале установилась потрясенная тишина. На глазах у всех свершилось святотатство. - Он порвал списки, - тихо произнес кто-то. И тотчас по залу зашелестело, готовое взорваться криком: - Он порвал списки.
       Вика прикрыла глаза, не сомневаясь: сейчас начнут бить. - Тихо, граждане! Эти списки были незаконные! - во всеуслышание объявил Иван. - Я проверил. В них полно исправлений и сомнительных зачеркиваний. Многие фамилии по два раза. Должно быть, продают свою очередь, а стало быть, стяжательствуют. Наживаются на дефиците. Мафию они тут, видишь ли, развели. А мы не станем в эпоху гласности мириться с пережитками застоя. Он подхватил чистый лист, достал ручку.
       - Записываемся заново. Шоб отныне всё по-честному. Кто у нас первый?
       Ошарашенное молчание было ему ответом.
       - Девушка, - Иван ткнул в Вику. - Как Ваша фамилия? Ну?
       - Так...э, - протянула Вика.
       - Записываю. Вам два билета. Так, следующий. Вы, гражданин, летите? - он ткнул ручкой в номер сорок четвертый, как раз набравшего воздуха для гневного крика. - Фамилия? Будете вторым.
       - Прянишников! - воздух с шумом вышел наружу.
       - Записал.
       С дальнего места подскочил лысоватый мужчина:
       - Как это он вторым? - выкрикнул он. - Если я сорок первый - на три номера вперед его!
       - Был сорок первым, станешь третьим, - миролюбиво объявил Иван. - Отныне всё будет по справедливости. Фамилия?
       - Меня пиши! - от окна торопилась пожилая женщина. - Я сто тридцать восьмой была.
       - Что значит сто тридцать восьмая?! - к Листопаду пробился патлатый, растерянный парень в косоворотке и с гитарой. - Какая еще там сто...? Я вообще - одиннадцатый! По какому праву?
       - Был одиннадцатый. Повысим до восьмого. Вот за этим гражданином держись, - успокоил его Иван.
       К Листопаду, выкрикивая фамилии, потоком устремились люди. Сотые - стопятидесятые ломились в первые ряды.
       - Не толпитесь, граждане, всех оформим по справедливости, по совести, - вальяжно успокаивал взбудораженных людей Иван. - Как говорится, кто был никем, тот станет всем. Вокруг Листопада образовался водоворот. Список стремительно разбухал.
       Меж тем в хоре взвинченных, торопящихся записаться послышались иные, встревоженно-недоуменные голоса:
       - Что здесь происходит? Где список?
       Помещение аэрофлота начало заполняться возвращающимися очередниками.
       В зале понемножку началась буча, грозившая разразиться всеобщей дракой. Прежние первые номера наседали на новых первых. Новые первые индифферентно отмалчивались. Они теперь признавали только один список - существующий. И, само собой, были готовы стоять за него насмерть. Иван глянул на часы, - оставалось пять минут. Поверх голов собравшихся он подметил топчущуюся поблизости группку крепких парней в дефицитных адидасовских костюмах со значками мастеров спорта. Поманил к себе. - Вам куда, ребята? - Так в Адлер, на сборы. Срочный вызов. Завтра должны быть, а тут такое...
       - Надеюсь, комсомольцы? Тогда записываю в четвертый десяток. К вечеру получите билеты. Но шоб обеспечить порядок! Сумеете?
       - А то, - обнадеженные спортсмены принялись поигрывать плечами.
       - Немедленно огородите кассы стульями, - распорядился Иван. - И - пропускать по пять человек - строго согласно нашему списку. Шоб никаких самозванцев! Выполнять. Он заметил, что в одном из окошек появилась кассирша. Быстренько всунул список сорок четвертому. - Продолжайте запись. Только шоб всё по-честному, как при мне. Первая пятерка - попрошу к кассе... Девушка в тапочках, а вы шо мешкаете? Вы у нас первая.
       Подхватив пунцовую Вику, он подтащил ее к окошку, выхватил два паспорта и, дотянувшись поверх стекла, положил перед кассиршей.
       - В Сочи. На завтра. - Куда прешь? У меня еще пять минут есть, - кассирша надменно поглядела на нахального пассажира.
       - А у меня их нет. Поэтому без сдачи, - отреагировал тот, взглядом кивая на паспорта, промеж которых, как тощий сыр в сэндвиче, выглядывала сторублевка.
       Из зала донесся всполошный женский крик: - Что происходит?! Что вы суете? Где наконец настоящий список?! Покажите, кто его уничтожил! Кассы! Билетов не выдавать!
       Кассирша привстала, вгляделась в происходящее, перевела взгляд на сгорбившегося, неправдоподобно безучастного клиента и, понимающе усмехнувшись, потянула паспорта к себе.
       Кто-то из прежних попытался силой пробиться к кассам. Но наткнулся на "адидасовский" кордон. Раздались крики с требованием вызвать милицию.
       Вскоре буча, грозившая перерасти в драку, дракой и разразилась.
       Начали, как обычно, женщины.
       - Где старый список? В котором я пятой была?! - закричал пронзительный голос. - Не знаю никаких ваших поддельных списков. Этот и есть настоящий! - ответили ей - скандально.
       - Что вы мне суете филькину грамоту? Что это вообще за липовый документ?
       - Да уж документ! Похлеще вашего.
       - Да? И кто ж его утвердил? Какая инстанция?
       - А ваш-то кто? - А вот кто надо!
       - Ах, кто надо? Так вот или записывайся сзади, или вовсе катись отсюда. Умная выискалась. Кто надо ей!
       Вслед за тем сцепились двое восьмых - прежний - лысоватый, раскрасневшийся от гнева сорокалетний мужчина и патлатый студент, произведенный в восьмые номера Листопадом.
       - Ты кто такой? - наседал лысый.
       - Я - восьмой!
       - Ты - восьмой?! Да ты на рожу свою погляди. Восьмой нашелся. Это я всю жизнь восьмой! Задавлю самозванца.
       И - потянулся давить. Оба списка переплелись в клокочущую толпу. Билеты наконец выписали. Выхватив их из рук кассирши, Иван, ссутулившись, насколько позволял рост, и приобняв дрожащую Вику, принялся протискиваться меж дерущихся.
       У самого выхода вдруг остановился. - Ваня, нет! - тонко вскрикнула Вика. Но Иван уже взметнул руку.
       - Граждане пассажиры! - выкрикнул он зычно.
       Драка прервалась. - Так вот же он! Который список порвал, - выкрикнул кто-то.
       Теперь все - и прежние, и новые - смотрели на Листопада налитыми кровью глазами. - Шо ж вы творите, граждане? - с мягкой укоризной произнес он. - Постыдились бы лицо-то терять. Чай, не на диком Западе. Ведь так славно всё задумал: по справедливости, по совести. А вы вместо того, чтоб обсудить, прийти к консенсусу, сразу кулаками в харю! Любое культурное начинание в свинство норовите обратить. Нет, не буду я вам больше помогать! Недостойны.
       Прежде чем ошарашенные люди среагировали, Иван выскочил наружу и следом за Викой впрыгнул в такси.
       - Пошел! - крикнул он.
       В салоне его обхватили женские руки.
       - Ванька, ты - фейерверк! - задыхаясь, пробормотала Вика.
      
       * Ночью они лежали на широченной кровати в новой листопадовской квартире.
       Вика, счастливая, опустошенная до гула, подползла к закинувшему голову Ивану. - А хорошо ли это, изменять молодой жене? - шутливо пробормотала она. Иван встревоженно открыл глаза. Будто ненароком она угодила в тайные его думы.
       - Но ведь теперь-то ты все решил, правда? - беспокойно потребовала Вика. - Опять только я и ты! Да? Сам же предлагал...Я тебя за язык не тянула. В лице его наряду с истомой почудилась растерянность, Вику испугавшая.
       - Та-ак. Ну, и что будем делать? Мне разлучницу утопить или сам удавишь? - Зачем? Разве она нам мешает? - разморенный Иван от души, со стоном зевнул. - Она в Москве, а мы с тобой здесь. Потом ей еще учиться и учиться. Завтра в Сочи на гулянку махнем. А там - или эмир умрет, или ишак сдохнет!
       Он протянул руку, огладил спину любовницы, по-хозяйски легонько похлопал ее по заду. Почувствовав новое возбуждение, придвинулся.
       - Давай спать, - Вика отпрянула и клубочком свернулась на дальнем углу кровати.
      
       * Когда Иван проснулся, Вики рядом не было. Лишь записка на подушке - "Считай это моим предсвадебным подарком. Засим возвращаюсь к любимому жениху".
       Листопад зарычал. Схватился за телефон. Долго не отвечали. - Слушаю, - услышал он наконец хрипловатый женский голос. - Вику мне!
       - А Викочка уехала на вокзал. Это Виктор? Вчера у нее не получилось. А сейчас как раз поезд до Ленинграда. Оттуда потом с пересадкой к Вам. Просила встретить... А кто говорит-то?
       Листопад швырнул трубку.
       В квартиру настойчиво зазвонили. На лестничной клетке стоял бывший инструктор райкома комсомола, а ныне студент-заочник Маргелов.
       После увольнения из райкома Маргелов, и впрямь оказавшийся сообразительным и пробивным, полностью снял с Ивана все бытовые проблемы.
       Сделавшись ректором, Листопад оформил его личным водителем. Хамоватый с другими, перед Листопадом Маргелов трепетал и поручения его бросался выполнять опрометью. Правда, с учебой у него по-прежнему было напряженно. Так что каждую сессию Ивану приходилось самому с зачеткой в руках обходить преподавателей.
       Сейчас Маргелов тяжело дышал после бега по лестнице.
       - У Вас с телефоном чего-то. И лифт не работает! - сглатывая пересохшую слюну, выдавил он. - Иван Андреевич, в институте прокуратура и милиция с обыском! Вас разыскивают. По- моему, как раз сюда собирались. Я ждать не стал...
       - Машина?!...
       - Так внизу.
       - Рвем на вокзал. - Иван Андреевич, так, если Вас ищут, вокзал первым перекроют... Не надо бы туда.
       - На вокзал, я сказал. Пулей! Они опоздали на пару минут. Когда "Волга" подлетела к зданию вокзала, за деревьями Иван разглядел скорый поезд на Ленинград, как раз начавший набирать скорость.
       - Может, поближе к перрону? - услужливо предложил Маргелов. - Внуково, - прорычал Листопад, обессиленно откинувшись на заднее сидение. Теперь ему казалось, что с бегством Вики в его жизни не состоялось что-то очень важное.
      
       * Юрий Павлович Балахнин со снисходительным любопытством разглядывал нахохлившегося напротив Листопада, заполнившего собой крупное кожаное кресло в люксовском номере цэковского санатория "Правда".
       Под окнами за кипарисами плескалось Черное море.
       - Каждое утро пробежки по пляжу делаю, - Балахнин хвастливо похлопал себя по убавившемуся животику, садистски поглядывая на истомившегося собеседника.
       - Ну, у меня-то забег куда подлинней вышел. И вообще - ты долго собираешься жилы из меня тянуть? - прорычал Иван. - Говори, наконец, порешал или нет?
       - Нервный Вы больно, Сидор! - протянул Юрий Павлович. - Привык на хапок брать. А тут всё непросто оказалось. Подставился-то ты крепко!
       - Шо значит "подставился"? - Иван испытующе вскинул голову. - Действовал на основании решения съезда.
       - Ну, во-первых, не больно-то ты соблюдаешь решение. Там речь шла о хозрасчетных научных темах, а не о том, чтоб вокруг себя шабашников наплодить.
       - Так тоже, между прочим, новые силы. Им только руки развяжи, и - такая отдача пойдет, все захолонутся.
       - То-то и оно. Какой же дурак им эти руки развяжет? - хмыкнул Юрий Павлович. - Многое изменилось, Ваня. Горбач ко всему охладел. Опять в другую сторону метнулся. Теперь Лигачев в силе. И Непомнящий, к нему примкнувший. А ты, по правде, влип. Модельщики, те прямо показали, что передавали тебе деньги. Да и другие, коснись чего, покажут.
       - А то ты не знал!
       Балахнин предупреждающе нахмурился.
       - Деталей не знал! И - знать не желаю, - отчеканил он. - В общем всерьез за тебя взялись.
       Он выдержал пронзительный взгляд Ивана.
       - Хотя мы здесь тоже не пальцем деланные. Набрали соков... Созвонился я с зам Генерального прокурора, - мы с ним в одной комиссии корешкуем. А после - через людей - с Непомнящим - старшим. И - приговорили компромисс. Они тебя от этого модельного дела отмажут. Все остальные твои грешки тоже на тормозах спустят. А ты за это отказываешься от института. - А ребята - модельщики? - загремел, вскакивая, Иван. -
       Штучные, между прочим. Золотые руки. Я их один к одному подбирал. Ведь сколько денег стране экономят. Им шо светит? - Положим, к их рукам ого-го сколько прилипло. Так что не задаром страдают. - Предупреждая новый всплеск, Балахнин предостерегающе свел брови: - Про шабашников своих забудь думать. О них уже доложено Лигачеву. Теперь дело на контроле. На его примере готовится проект постановления - о новом усилении борьбы с нетрудовыми доходами. Так что, считай, судьба им такая, мученическая. - А Антон Негрустуев, который здесь вовсе не пришей-не пристегни? Я ж тебя за него просил!
       - Ладно, юродивому твоему поможем, раз хлопочешь. - Балахнин скукожил физиономию, передразнивая набычившегося Листопада. - На днях выпустят. Тем более, его и держали-то под тебя. Фермер, понимаешь, выискался.
       Балахнин озадаченно выпятил губу. - А институт, значит, шо я поднял, людей, шо привлек, какому-нибудь Вадичкиному дуролому, который через год всё раздуракует? А опытное хозяйство! Мы ж там сельхозметодику переделали. Такая отдача пошла! Бери и переноси на всю страну. Ведь порушат!
       - Таковы условия. Всё понял? - Чего не понять? - разочарованно протянул Иван. - Потрендели насчет перестройки, отпустили чуть вожжи. И тут же, выходит, всё заново. Всех загнать и не пущать!
       - Хорошо бы. Но уже не выйдет, - Балахнин сожалеюще поцокал языком. - Больно далеко зашло. Плотины-то по глупости убрали. Вода, как говорится, вышла из берегов. Вот-вот шлюзы снесет. Что в этом случае делать остается? Помнишь, как ты раньше на митинге вещал? Возглавить и повести за собой. Этим и займемся. Пора выращивать собственных коммерсантов из надежных. Не отдавать же в самом деле штурвал всякой шпане.
       Он придвинулся поближе к Ивану.
       - Есть решение - создавать молодежные банки. Деньги под это найдутся. Серьезные люди заинтересованы, - внушительно добавил он.
       Иван недоверчиво тряхнул головой:
       - Ишь ты, - частные банки! Чтоб наши старперы такое пропустили. Скорее небо ляжет на землю! Балахнин хитренько подмигнул, поднялся, вытащил из ящика стола туго набитую папку и - шлепнул о стол.
       - Читайте! Завидуйте! - продекламировал он. - Проектец стратегический. Можно сказать, программа будущей жизни. Не сегодня-завтра опубликуют. Листопад, все еще хмурясь, потянул к себе ксерокопии. Бросил искоса взгляд, затем пригнулся и - жадно, не отрываясь, принялся вчитываться, -перед ним лежал проект Закона о кооперации в СССР. Балахнин с отеческой, понимающей улыбкой наблюдал, как закосил Иванов глаз.
       - Вот так-то, - констатировал он. - Теперь сколотим команду из самых-самых и - вперед! Мне предложили подобрать кандидатуру президента будущего банка. Я сказал, что такая есть. Да и тебе пора в Москву на большое дело перебираться. Готов? Как ты там говорил? Если партия скажет: "Надо", комсомол ответит "Есть"!
       Молчание Ивана его насторожило.
       - Готов, спрашиваю, с нами?! - требовательно повторил он.
       - Нет. Не хочу на готовенькое, - к изумлению Балахнина, отказался Листопад. - Да и из комсомольского возраста вышел. Теперь я, пожалуй, сам попробую. - Мы два раза не предлагаем! - зловеще процедил Балахнин. -- Ничто не изменилось: кто не с нами, тот против нас. Ну?!
       - И всё-таки сам, - Иван предвкушающе огладил проект.
      
       * Из следственного изолятора  1 Антона Негрустуева выпустили с диковинной формулировкой "за нецелесообразностью". Он так и не понял, в чем заключалась целесообразность двухнедельного сидения в камере, за время которого разрушили дело, что он только начал налаживать. На последнем допросе от Шмелева узнал, что скотину свели. Дом, правда, вопреки предсказанию провидца Листопада, сердобольные соседи не спалили. Но всё, что было внутри, растащили до шурупчика. Хотя, пожалуй, целесообразность как раз в том и заключалась, чтоб разрушить. Он и самого себя ощущал совершенно разрушенным. За спиной прощально лязгнул засов. Никто не сказал: "Руки за спину. Лицом к стене". Антон вышел на крыльцо. Вдохнул воздуха. С вольной стороны дышалось иначе. Слева от входа, у окошка, толпилась очередь на передачу. Сердце Антона защемило. Среди притихших, скорбных людей, преимущественно женщин, он узнал мать. Узнал с трудом. В закутанной в платок, ссутулившейся Александре Яковлевне не было ничего от привычной громогласной руководительницы.
       - Матушка, - окликнул, подойдя, Антон.
       Александра Яковлевна недоуменно обернулась. Вздрогнула.
       - Сынок, - пробормотала она, еще не до конца веря. Опасливо провела рукой по телогрейке. - А я вот... испекла тут. Я пыталась... ходила... Господи, что ж у тебя с лицом-то? Скулы будто каменные.
       Она заплакала. Антона заполнила подзабытая в детстве нежность.
       - Ну, ну, маменька, будет, - он приобнял ее и повлек к жилому дому, примыкавшему едва ли не вплотную к тюремной стене.
       Очередь завистливо смотрела им вслед.
       Двор был еще безлюден. Но, несмотря на утро, майское солнце лупило всерьез, по-летнему.
       У металлической помойки Антон стянул телогрейку, положил на проржавелую крышку, поверх водрузил отслужившую кепочку с пуговкой и отправился дальше - уже налегке.
       У поворота мать и сын, не сговариваясь, прозорливо оглянулись. Двор оставался всё так же пуст. Но фуфайка с кепочкой бесследно исчезли.
       Они засмеялись и боковой тропинкой вышли на площадь Гагарина. Возле райисполкома, перед застекленным окном "Известий", толпились люди. Среди них были и восемнадцатилетние пацаны в "бананах" из плащевки, и тридцати-сорокалетние мужчины, и даже несколько домохозяек. Все пребывали в празднично-возбужденном состоянии.
       - Чему радуются, дураки? - процедила Александра Яковлевна. Подойдя ближе, Антон разглядел, что именно так горячо обсуждалось, - опубликованный Закон "О кооперации в СССР".
       Ниже, под газетой, к стенду был прикноплен ксерокс статьи знаменитого экономиста - апологета перестройки - с восторженным комментарием нового, судьбоносного закона, с введением которого СССР, несомненно, в кратчайшие сроки вольется в число цивилизованных рыночных государств.
       Мимо Антона и Александры Яковлевны, отделившись от общей группки, прошли двое парней в одинаковых яркожелтых х/б с прострочкой и на кнопках. На лацкане одного из них выделялся огромный, как брошь, значок с изображением Ельцина и подписью по овалу: "Борис, ты прав!".
       Переполненные эмоциями, парни не замечали ничего вокруг.
       - Первым делом прикупим несколько станков! - решительно объявил один. - Увидишь, года не пройдет, такую продукцию выдадим, что шелкоткацкая фабрика в ножки поклонится.
       - А деньги?
       - Ерунда. Возьмем кредит. Раскрутимся - отдадим. Главное - успеть первыми. Первым все сливки достанутся.
       - А кого в третьи возьмем? Читал же - по закону должно быть не меньше трех учредителей.
       - Кого-нибудь из самых надежных. Чтоб никаких чужих. В коммерции можно довериться только друзьям.
       - Это уж к бабке не ходи, - согласился собеседник. Они ускорили шаг, боясь потерять хотя бы одну судьбоносную минуту.
       Они еще не знали... ...Что через несколько лет именно друзья на друзей станут заказывать первых киллеров.
       ...Что экономист-перестройщик, едва заняв должность в Моссовете, куда его занесет на волне народного воодушевления, тут же вляпается на грошовой взятке.
       ...Что борец с партпривилегиями и народный трибун Ельцин, стремясь удержаться во власти, влегкую отчленит от доставшейся ему по случаю России огромные, сросшиеся с ней территории, что столетия собирались предками в могучую державу.
       ...Что директора заводов и комбинатов, конкуренцию которым должно было составить нарожденное кооперативное движение, с помощью тех же кооперативов высосут из своих предприятий оборотные средства, обессилив и омертвив производства. И на "левые" деньги уже за бесценок скупят их же в собственность.
       А чуть позже наиболее удачливые и приближенные, прямо на глазах десятков миллионов обнищавших людей, уже ничего не боясь и не стесняясь, примутся рвать друг у друга самые жирные, сочащиеся минералами, шматы земли.
       Конечно, в конце восторженных восьмидесятых мало кто мог предвидеть что-то подобное. Напротив, истомившиеся в безвременье люди пребывали в нетерпеливом ожидании решительных и скорых перемен - к свободе и преуспеванию.
       Но непоправимое уже свершилось. Оставленная без управления страна на полном ходу врезалась в рынок, как "Титаник" в айсберг.
      
      
      
       МОСКВА БЬЕТ С НОСКА
       (Книга вторая)
      
      
       Год 2007. Новое время. Новые люди
      
       - Антон Викторович, я Вам сегодня еще понадоблюсь?
       Первый вице-президент корпорации "Юнисти" Антон Негрустуев повернулся к ходикам за спиной, - оказывается, рабочий день уж сорок минут как иссяк. Как всегда, неожиданно и некстати.
       Досадливо поморщившись, он размашисто наложил резолюцию на докладную записку, положил ее поверх прочих рассмотренных материалов и пододвинул объемистую пачку мнущейся молоденькой секретарше.
       - Да, да, конечно. Свободна.
       - Вы бы и сами в кои веки пораньше ушли. А то пашете без продыху, - обрадованная девушка охотно изобразила фигуру сочувствия.
       - И рад бы, но - увы! - Негрустуев с сокрушенным видом накрыл рукой стопку слева, - материалы к заседанию правления. Президент компании Вайнштейн с правительственной делегацией укатил в загранкомандировку, и правление предстояло провести Антону. Скорее всего, - последнее правление. Скандальное интервью, данное утром для Би-би-си, на днях опубликуют. Вряд ли после этого он сохранит свое место хотя бы на сутки. Антон потер воспалившиеся от компьютера глаза:
       - Ничего! Если никто не помешает, за час управлюсь.
       - Как же, ждите, - не помешают. Только и ждут вечера, чтоб к начальству пробиться. Дня им не хватает!
       Взгляд секретарши наполнился состраданием: - Мантуров уже полчаса в предбаннике околачивается. А может, турну этого бимбо?
       "Хорошо бы, конечно", - возмечтал Антон. Вечер он оставлял, чтобы в уединении просмотреть неотложные документы и уточнить график на следующий день. Удавалось нечасто.
       - Строга, мать, не по возрасту. Чуть что - "турнуть", - Антон, скрывая досаду, погрозил пальцем. - А человек, сама говоришь, полчаса дожидается. Не ради ж того, чтоб пробой начальственной двери поцеловать. Минут через пятнадцать пусть заходит. А я пока кофейком разгуляюсь. Он заложил руки замком за голову и сладко потянулся. - На чашку кофе-то мы с тобой за день наработали?
       - Хорошенькая чашка. Только то, что я перемыла, - восьмая по счету. С вашим-то давлением. Дома, небось, не нахальничаете?
       - Тс-с, - Антон насупился с притворной грозностью. - Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть. Пусть это будет маленькое между нами. - Пусть хоть что-то будет, - печально согласилась девушка, - поначалу, заступив на должность, она пыталась кокетничать с моложавым сорокадвухлетним шефом. Увы, безуспешно!
       Проводив ее оценивающим взглядом, Антон прошел в комнату отдыха, не глядя, натренированно пристукнул электрический чайник, достал чистую чашку.
       Отсюда услышал, как с легким шуршанием приоткрылась дверь кабинета, - очевидно, секретарша тут же ушла, а нетерпеливый Мантуров не стал дожидаться оговоренного времени.
       - Проходи в зад, Андрюша! - крикнул Антон, за шутливым тоном пряча раздражение, - бесцеремонности не терпел.
       На пороге комнаты отдыха возник рано располневший двадцатипятилетний парень с редеющей курчавой шевелюрой и бойкими, шаркающими глазами, - начальник инвестиционного управления Андрей Мантуров.
       На приглашение присоединиться к кофепитию он озабоченно мотнул головой:
       - Да я как бы на минутку. Доверенность на подписание договора с америкосами подмахните. А то мне завтра в Киев вылетать. Минутка, что называется, дорога.
       У Мантурова всегда минутка была дорога. Любые вопросы он решал на ходу, будто не в силах остановить собственный беспрерывный бег. Сначала Антон удивлялся, как можно работать в таком ритме. Потом разгадал, - спешащему, загруженному под завязку человеку редко в чем отказывают. Мантуров достал из пухлого, под стать себе, портфеля бланк доверенности. - Будьте добры, партайгеноссе, силь вы пле. Или - в переводе - не откажите в любезности...Президент в курсе сделки, - поспешно добавил он, заметив, что Негрустуев выжидательно прищурился. Для убедительности вытянул из кармана и поторапливающе возложил поверх доверенности золоченый "паркер". - Президент, может, и в курсе. Но за подписью-то ты пришел ко мне, - Негрустуев жестом усадил нетерпеливого инвестиционщика. - Так что не обессудь, введи в общих чертах.
       - Просто время Ваше как бы хотел сэкономить, - Мантуров неохотно присел на край дивана, досадливо повел пухлым плечиком. - Короче, сделку мы вкусную замутили с америкосами. Почти год пасли. В Новороссийске, на косе, берем землю под строительство развлекательного центра. Условия - супер-люпер. Мэр ангажирован. Главный цимус - строим за американские "бабки", а пропорция фифти-фифти. И при этом рулим строительством. Минимальная маржа - от тридцати зеленых "лимонов". Да я говорю, - президент в курсе! - на всякий случай надавил он и для убедительности пододвинул "паркер" поближе к недоверчивому патрону. В осторожном мантуровском недовольстве Антону почудилось что-то знакомое, - так когда-то возмущался вор-рецидивист Феликс Торопин, если ему не удавалось сходу "развести лоха". А о мантуровских "боковичках" разговоры ходили. - Зачем же ехать в Киев, если речь идет о Новороссийске? - полюбопытствовал Антон. - Так америкосы тоже вроде как страхуются, - хотят подписать на нейтральной полосе. В Киеве ихнее представительство. Потом новороссийский мэр там как раз будет. Так что всё срастается. А нам по барабану где, главное - "сколько". Да не, Антон Викторович, даже в голову не принимайте, - для компании сделка чистая. Мантуров принял плутовской вид, означающий - "для компании чистая. А за остальных мы не в ответе. Проколются - их проблемы". Он даже собрался заговорщически подмигнуть, но растерянно сбился: приветливые морщинки возле глаз вице-президента разгладились, взгляд сделался жестким.
       - Где документы?
       - Так вот... Всё до пунктика обсосали. Даже юридические заключения получили.
       - Мне на стол!
       Мантуров заколебался. Он уже проклинал себя, что, желая сберечь время, сунулся именно к дотошному первому вице.
       - Может, на словах, а? Чего Вам грузиться? Да и пачка больно объемная. А мне еще билеты заказывать, - протянул он.
       - Вот когда через час зайдешь, какие вопросы у меня возникнут, на словах дополнишь, - оборвал Антон.
       Неодобрительно вздыхая, Мантуров положил на край журнального стола пухлую папку бумаг.
       - Не жалеете Вы себя, - укорил он, выходя. Антон подтянул к себе нежданную, добровольно взваленную работу.
       Через десять минут мобильник заиграл гимн России, - на связь вышел президент компании.
       - Здорово, старый. С приветом из Лондона, - пробасил Вайнштейн. - Как ты там на хозяйстве?
       И в своей манере, не дав ответить, перешел к сути:
       - У тебя сейчас инвестиционный материал по Новороссийску.
       - Как раз изучаю, - подтвердил Антон, подивившись оперативности бойкого Андрюши.
       - Срочное это дело. Проект очень заманчивый. И не только сам по себе. Важно ногою твёрдой встать на море. В Новороссийске закрепиться. Мне тут во время поездки шепнули: в правительстве всерьез обсуждаются перспективы строительства на побережье жилья для Черноморского флота. Представляешь, если такой заказ отхватим да отоварим? После этого первыми людьми не только на Черном море станем. Но и в Москве. Так что ты уж Мантурова не мурыжь. Антон слегка поморщился. В девяностых Вайнштейн был одним из тех олигархов, что запросто "рулили" правительством. Но после выборов двухтысячного года из коридоров власти он оказался вытеснен. Смириться с потерей прежнего влияния не мог и готов был на всё, чтоб вернуть себе благоволение Кремля.
       Упорное молчание Антона шефа, похоже, слегка смутило.
       - Кстати, американцы тоже очень серьезные. Одни из первых мировых девелоперов. Прямой смысл забрататься. - Забрататься или кинуть? - Н-не понял.
       - Вот и я пока тоже. Как раз начал вникать. И появляются вопросы. Но если даешь команду подписать доверенность не глядя, само собой, подпишу. На том конце послышались хрипы, - бронхит, подхваченный на горнолыжном курорте в Давосе, похоже, становился хроническим.
       - Нет уж, твой орлиный взгляд лишним не бывает, - Вайнштейн принял решение. - Раз сам готов впрячься, так Бог навстречу, - мне только спокойней знать, что ты на стреме. Как говорится, взвалил и - неси с честью. Тем более, раз есть вопросы. И опять же в своей манере, не прощаясь, отключился.
       Еще через полчаса мобильник заиграл мелодию "Нежности". "Снова мы оторваны от дома", - грустно подпел Антон, понимая, что за этим последует, - накануне пообещал прийти пораньше.
       - Друг мой! Мы тебя сподобимся когда-нибудь увидеть? - послышался ехидный голос жены. - Ребенок играет в папу и маму. Так вот за папу у него твоё фото в рамке. Наверное, чтоб не забыть.
       - Буду. Еще пол...часик и - выезжаю.
       - Угу. Зарекалась ворона, - засмеялась жена. - У тебя, милый, между "выезжаю" и "выехал" иной раз сутки проходят. Хотя звоню не с этим. С этим чего от тебя ждать? Таечка только что позвонила. Хочет, чтоб мы с ней в Киев поехали. Ты хоть помнишь, что послезавтра юбилей Листопаду?
       Антон скосился на календарь, - послезавтрашнее число было обрисовано фломастером, словно мотком из колючей проволоки обмотано.
       - Я ей, правда, сказала, что не получится. Сослалась на твою занятость. Но она, по-моему, собралась напрямую позвонить. Так что, юный пионер, будь готов отказать лично. Антон замялся.
       - Или ты забыл, что на субботу мы приглашены на презентацию в гольф-клуб?! - голос жены стремительно добрал жесткости. - Все наши будут. Так что постарайся без своих детских неожиданностей. Жена отключилась, не попрощавшись. Выразив тем свое высочайшее неудовольствие.
       "Наши". Антон скривился. На днях появится интервью. И вряд ли хоть кто-то из этих наших останется рядом.
       Вновь зазвонил мобильник. Антон поднес его к уху, и саркастическая усмешка сползла с лица, - Таечка все-таки решила дозвониться напрямую. - Антон, как же так?! Ведь десять лет! Десять, понимаешь!?
       - Таюшка, милая, не сердись на подлеца. Я в самом деле просто под завязку... - неловко вклинился Антон. Лучше б отмолчался, - на Таечку невинная фраза подействовала, будто добрый стакан бензина на затухающий костер. Её мягкий южный говорок разом наполнился бурлящим негодованием.
       - Конечно, теперь все вдруг оказались под завязку. А когда от него что-то требовалось, время находили? Куда ж оно теперь разом подевалось?! И разве часто прошу?
       - Солнышко. Ты пойми, я за президента компании остался. У меня через три дня правление. Физически никак!
       - То-то что физически, - с подтекстом протянула Таечка. В голосе ее сквозила обида. - Ладно - другие. Но ты-то! Другом же себя выпячивал. Ведь сколько для тебя сделал. А теперь дела у него. Как же, - биг-босс! Да если б не он, может, до сих пор в тверской дыре сидел. Да что там? Просто бы сидел.
       Она уловила недоумение в установившемся молчании.
       - А ты что, будто не знал, благодаря кому на свободе оказался? ...Ну, ты даешь. Правда Ванькина. "Никто добра не попомнит".
       - Таюш, не закипай, - Антон попытался перевести разговор в прежнее, установившееся меж ними шутливое русло. - Обещаю постараться. Завтра разгребусь, окончательно определюсь, на кого что удастся перевалить, и перезвоню. Хоп?
       - Да ну вас всех. Живите без памяти! - Таечка отключилась, оставив Антона озадаченным. В восемьдесят восьмом году по настоянию председателя Калининского горисполкома Непомнящего областная прокуратура возбудила уголовное дело против бригады модельщиков, по которому арестовали и незадачливого фермера Антона Негрустуева. Но истинной мишенью для прокуратуры и самого Непомнящего был ректор сельскохозяйственного института Листопад. Впрочем до самого Листопада следствию добраться не удалось. Пока шел процесс, он отсиживался в Москве у дядьки академика.
       Помнится, это тогда здорово покоробило Антона. По его убеждению, Листопад обязан был явиться на суд и сесть на скамью подсудимых рядом с теми, кого втянул в свое коммерческое начинание.
       Вообще процесс получился странным. На дворе истекали восемьдесятые, повсеместно вошли в обиход договорные цены меж госпредприятиями и кооперативами. А пятеро мастеров сидели в тюрьме по обвинению в частнопредпринимательской деятельности. По сути - за несоблюдение тех самых строжайших СНИПов и нормативов, что давно полетели в тартарары.
       Скорее всего, сидеть бы им - не пересидеть, - обвинительный напор прокуратуры оказался силен.
       Но дело неожиданно получило широкую огласку. Защищать подсудимых вызвались знаменитые столичные адвокаты, на освещение процесса налетели именитые репортеры. Популярнейший "Огонек" вышел с передовицей своего главного редактора Коротича "Перестройка против оголтелости. Кто кого?". Наконец, после того как в зале суда появился представитель Би-Би-Си, раздраженно отреагировал Кремль, - дело грозило приобрести неприятный международный резонанс.
       Процесс был поспешно свернут. Модельщиков, отсидевших по полгода под следствием, быстренько осудили к условному наказанию и выставили за стены СИЗО.
       Сразу после освобождения из следственного изолятора Антона неожиданно пригласил к себе по телефону бывший заведущий кафедрой земельного права профессор Суханов, ставший к тому времени проректором университета.
       - Слышал, батенька, Вас все-таки на землю потянуло, - бесстрастно, в своей манере съязвил он, пристально вглядываясь в посеревшего, словно обугленного ученика.
       - Больше не тянет.
       - А я предупреждал, что земельное право - это не просто. В любом случае двигать его должны люди образованные.
       Он придвинул Антону чистый лист:
       - Пишите заявление с просьбой разрешить сдать госэкзамены экстерном. Я подпишу.
       Антон, несколько озадаченный, повертел лист.
       - Но только земельным правом я заниматься не стану, - честно предупредил он.
       - Э, милый, куда Вам от него деться? - с едва уловимой иронией отреагировал Григорий Петрович. - Все мы по земле ходим.
       После получения диплома Антон зашел поблагодарить проректора. - Дело против Вас прекратили за отсутствием состава преступления? - с порога уточнил Суханов. - То есть перед законом по всем учётам чист и невинен?
       Антон утвердительно кивнул.
       - Тогда нечего больше по Твери мотаться. Я позвонил одному из учеников. Он сейчас начальник следственного управления Москвы. У них там очередная чистка прошла. Теперь нехватка свежих кадров. Езжайте, Вас возьмут следователем.
       - Ке-ем?! - поразился Антон. - Бог с Вами, Григорий Петрович! Где я и где ментовка?
       Суханов набычился:
       - По-вашему, молодой человек, в милиции порядочных людей быть не должно? Ан - должно! Особенно сейчас - на переломе. И вообще - дело надо делать. Реальным результатом пользу свою доказывать! А не только, понимаешь, на бильярде стучать. Чтоб завтра же на Петровке был!
       Из кабинета проректора Антон вышел растерянный и недоумевающий. Он так и не понял, что подвигло нетерпимого старика принять столь горячее участие в его судьбе.
       А Григорий Петрович, с трудом уломав упрямца, удовлетворенно потер сухие ладони. Накануне он узнал, что прокуратура, под давлением Москвы прекратившая дело в отношении Негрустуева, собирается опять арестовать его - якобы по вновь открывшимся обстоятельствам. И Суханов нашел единственный способ спасти тайного своего любимца, - человека в милицейских погонах, тем более москвича, сажать по надуманным основаниям никто не решится.
       Как бы то ни было, судьба сделала крутейший изгиб. Через месяц несостоявшийся зэка Негрустуев стал лейтенантом милиции.
       О том, что происходило далее с самим Листопадом, Антон узнавал преимущественно из писем и звонков матери, Александры Яковлевны.
       В конце восьмидесятых - начале девяностых Иван Листопад сделался знаменитой по Твери фигурой. Созданные им предприятия охватывали едва ли не все сферы деятельности, предусмотренные Законом о кооперации. Сеть кафе "Под мышкой у Листопада" предлагала непривычным к изыскам тверичанам вкусный недорогой стол; пошивочные цеха без устали строчили "варенку" и плащёвку; два цементных завода заработали на предельную мощность, едва справляясь с валом заказов, - чуть не вся страна, истомившаяся в коммуналках, бросилась строить коттеджи. Всё, к чему прикасался золотоносный Листопад, начинало приносить прибыль. И немалую ее часть он, как и раньше, пускал на научные изыскания. Обещание, данное Балахнину, Иван выполнил, - институт сдал. Но выполнил по-своему. Создал кооператив "Архимеды" по разработке наукоемких технологий, куда за короткое время перетащил лучшие научные кадры вместе с самыми "вкусными" наработками. Так что пришедшему ему на смену новому ректору - Геннадию Николаевичу Сергеечеву осталось только вздыхать над свежими следами былого преуспевания.
       Богатство ли нувориша или его растущее в городе влияние сильно задели председателя горисполкома Непомнящего, только к Листопаду пришел некто, предложивший отчислять часть средств в фонд, организованный новым мэром.
       Листопад непиететно спустил этого "некто" с крутой лестницы, в результате чего получил настоящую войну.
       На промышленные предприятия тучей налетели налоговые проверки. Кафе оказались в одночасье закрытыми, - выявились вдруг бесчисленные нарушения санитарных и противопожарных норм. На кооператив "Архимеды" обратил свое строгое око Комитет государственной безопасности, - не представляет ли открыто разрабатываемая тематика угрозу безопасности страны.
       Не поняв прямого намека, настырный Листопад завалил суды встречными исками.
       И тогда по нему ударили из орудия главного калибра, - по обвинению в хищении и злоупотреблении должностным положением задержали сразу трех листопадовских помощников. Попытались арестовать и самого Листопада, однако сделать это с разгону не удалось, - ни в одном из кооперативов он не значился председателем и ни под одним финансовым документом его подписи не оказалось.
       Листопад понимал, что спастись может, лишь сделав свершающийся над ним беспредел достоянием гласности, - как в деле модельщиков. И Иван буквально попер на скандал. Областная молодежная газета опубликовала его памфлет "Присосавшиеся", где с безупречной логикой ученого анализировалась хроника планомерного уничтожения чиновниками бизнеса, прибылью от которого с ними не захотели поделиться. В статье назывались конкретные фамилии, должности, приводились неоспоримые факты. Что касается председателя горисполкома Непомнящего, организовавшего, по мнению Листопада, травлю, то он был поименован зажравшейся свиньей, подрывающей корни дуба, желудями с которого сам же и кормится. Пути назад больше не было, - словно окруженный врагами боец, Иван швырнул себе под ноги последнюю гранату,
       Увы! Цифры и факты прокуратуру не заинтересовали. А вот с обвинением в свинстве Листопад, похоже, переборщил. Потому что в суд был подан иск о защите чести и достоинства гражданина Непомнящего.
       Решением суда ответчику предписывалось принести публичные извинения и выплатить истцу в качестве компенсации морального ущерба двадцать тысяч рублей. При средней-то зарплате по стране, на минуточку, сто двадцать рубликов.
       Законопослушный Листопад отреагировал незамедлительно. В той же газете появилась короткая заметка за его подписью. "Ранее я назвал В.Непомнящего зажравшейся свиньей. Суд счел данную фразу оскорблением. Во исполнение решения суда приношу Непомнящему В. К. извинения. Оснований утверждать, что председатель горисполкома - зажравшаяся свинья, у меня не было. У него по-прежнему очень хороший, просто-таки свинячий аппетит, что могут подтвердить руководители всех городских кооперативов. Денежная компенсация за нанесенную обиду будет выплачена гражданину Непомнящему в пятницу, в четырнадцать часов, у здания горисполкома. Вход на церемонию бесплатный".
       Естественно, всем захотелось поприсутствовать. Тем паче, по городу прошел слух, что Листопад зачем-то повсюду скупает металлическую мелочь и готовит диковинную хохму.
       К назначенному времени перед зданием горисполкома в предвкушении забавы собралась толпа.
       Ровно в четырнадцать со стороны набережной Степана Разина послышался звук колокольчика, и на площади Ленина появился тучный хряк, которого вел на поводке Листопад. Через круп животного были переброшены два наполненных позвякивающих мешка. На шее болталось заключенное в рамку решение суда.
       Приветливо помахивая рукой расступающимся людям, Листопад подвел хряка к исполкомовскому крыльцу и потребовал вызвать председателя - "под расчет".
       Попытки милиционеров отогнать странного визитера Иван пресек, указав на судебное решение.
       Его поддержали разрезвившиеся зеваки. Под дирижирование Листопада они принялись скандировать: "Даешь хряка!"
       Вышедшему на крики заместителю председателя Листопад объяснил, что привез деньги, которые по решению суда должен передать из рук в руки самому Непомнящему.
       Предложение пройти внутрь отмел:
       - Знаю вас, тихарей. Потом скажете, что не довез. Публично, на людях, рассчитаюсь. Или вы собственных избирателей боитесь?
       Дико оглядев разрастающуюся на глазах, уже перегородившую трамвайную линию толпу, зампред исчез в подъезде. Дверь за ним тотчас заперли. Исполком затих, будто крепость, внезапно подвергшаяся нашествию варваров.
       Трамвайное движение оказалось парализовано. Пассажиры выскакивали из останавливающихся трамваев и увеличивали собой число зевак.
       Кто-то из исполкомовских с перепугу позвонил в воинскую часть. Прибывшие на двух грузовиках вооруженные солдаты с любопытством выглядывали из кузова. В кабине сидел нахохлившийся, растерянный офицер. В отдалении опасливо похаживали подтянутые отовсюду милицейские патрули. Меж тем на другой конец площади, к Театру юного зрителя, подкатил автобус с иностранцами, которых привезли насладиться святым - памятником Ленину. Но при виде скандирующих людей интуристы смяли перетрусившего гида и, выхватывая на ходу фотоаппараты и камеры, устремились к исполкому, - митинг протеста в Советском Союзе был по тем временам зрелищем невиданным.
       Вслед за иностранцами из Москвы подъехали телевизионщики и принялись сноровисто разматывать кабели. Начались недоуменные звонки из обкома КПСС.
       Делать нечего. В сопровождении двух сотрудников и милиционера на крыльцо вышел сам председатель исполкома Непомнящий. Заметно округлившийся.
       - Хряк появился, - выдохнула толпа. И - в ожидании дальнейшего затихла.
       - Я принимаю деньги, - сухо поджав губы и стараясь не глядеть на Листопада, отчеканил Вадим.
       - А вот хренушечки! Сперва пересчитаешь до копейки, - Иван с усилием снял мешки и шмякнул Непомнящему под ноги. - Суд тебе велел принять, - выполняй. А то, шо мелочь, - уж извиняйте, дядьку, что набрал. С шапкой по людям, можно сказать, пришлось пойти после твоего погрома. Так шо садись на карачки и в соответствии с решением суда пересчитывай. Или ты, перерожденец, наш советский суд и советскую власть не уважаешь? Так народ тебя поправит!
       Вадим с тоской поглядел на глумящегося, ненавистного врага, легко манипулирующего толпой и явно способного одним словом бросить ее на штурм исполкома. Устроит массовые беспорядки, а потом решением суда прикроется.
       О том, чтоб пересчитывать двадцать тысяч мелочью самому, не могло быть и речи. Но даже если поставить трех-четырех доверенных лиц, окаянный Листопад наверняка зажучит пару монеток, а потом потребует пересчитывать заново. Так что процедура могла тянуться сутками, - на потеху всему городу.
       - Чего ты добиваешься, Дуров задрипанный? - с тихой ненавистью произнес Вадим. - Выдашь расписку в получении. Но шоб под мою диктовку! - на всю площадь объявил Листопад. Выхода не оставалось. С цирком надо было заканчивать немедленно. Непомнящему передали листок и ручку. Он покрутил головой в поисках подставки.
       - А пиши на родиче! Его тоже Вадичка зовут, - Листопад, под общий хохот, с готовностью похлопал по крупу хряка. Такого удовольствия Вадим ему не доставил. Один из сотрудников подсунул папку.
       - Пиши! - прогремел Иван. - Я, такой-то сякой-то, публично поименованный зажравшейся свиньей, настоящим подтверждаю, что по решению суда деньги получил полностью и претензий за свинью больше не имею...Подпись не забудь, погромщик!
       Укрывшись в спасительном подъезде, Вадим еще раз глянул на беснующуюся толпу. "Вадичка, и тебе это нужно? Или нет других способов хорошо жить?" - чувствуя внизу живота холодок страха и ненависти, пробормотал он.
       Сразу после той истории Листопад распродал остатки разоренных предприятий. Вырученных денег хватило, чтоб освободить арестованных кооператоров и рассчитаться с сотрудниками. Из Твери Иван уехал таким же, каким когда-то сюда попал, - злым и голодным.
       А через полгода следом убыл в Москву под отцовское крыло и Вадим Непомнящий. Идти на перевыборы под кличкой "хряк" оказалось неуютно и, главное, бесперспективно.
       Слушая тогда мать, Антон невольно улыбался. Да, это был прежний его друган Иван - во всей красе. Несгибаемо-наглый с недругами и щедрый с теми, кто доверился. И все-таки встречи с ним не искал. Не мог забыть ни поспешного бегства, ни брошенных модельщиков. Хотел бы забыть, как ни бывало. Но - было ведь.
       И только сегодня, спустя почти двадцать лет, Антон узнал, что освобождением модельщики, да и он сам, были обязаны Листопаду, который собственно и напустил на Тверь всю эту адвокатско-журналисткую армаду.
      
       - Так чо, Антон Викторович, могу забирать? Негрустуев удивленно вскинул голову, - он даже не услышал, как вернулся Андрей Мантуров.
       Андрюша быстро стрельнул глазом в сторону лежащей доверенности. Убедившись, что она не подписана, помрачнел:
       - Какие-то проблемы?
       - Надеюсь, что нет, - Антон жестом заставил нетерпеливого инвестиционщика присесть. - Вопросительные вопросы появились. Новороссийская земля, да еще на косе, - кусок и впрямь лакомый. Как это вы ее ухитрились так задешево взять? Неужто конкурентов не было?
       - А то! - напряженное мантуровское лицо растеклось в шельмовской улыбке. - Как грязи набежало. Только мы их развели!
       Дождался поторапливающего кивка вице-президента.
       - Ноу-хау придумали. Вбросили дезу, будто в этом месте немцы в войну скотомогильник организовали. Вмиг все отвяли.
       Он прервался, изумленный тому, как переменился выдержанный обычно вице-президент.
       - Чего-то не так, Антон Викторович?.. Ну, скотомогильник. Для скота, умершего там от сибирской язвы, скажем. На этом месте сто лет после нельзя ни строиться, ни жить. Вы чо, не слышали?
       - Да нет, слышал. Очень даже ловко, - Антон оправился. - Сам додумался?
       - Так не даром хлеб едим, - Мантуров скромно потупился. Но в голосе его Антону почудилось невольное смущение, - Андрюша что-то привирал.
       - Значит, так, - Антон принял решение. - Послезавтра буду в Киеве. Готовь мне встречу с американцами. Если всё в порядке, сам подпишу. И для них солидней будет.
       - Так это... - не ожидавший подобной "засады" Мантуров засопел. - Там всё как бы под меня заряжено.
       Под проницательным взглядом он смешался.
       - Впрочем как скажете. Если не доверяете...Оно, конечно, - уровень сразу на порядок...
       - Так и скажу!
       - Но у Вас же в понедельник правление.
       - Ничего. К правлению вернусь, - чем больше упрямился растерявшийся Мантуров, тем более укреплялся в своем решении Антон. - Всё. Определились, - жестко закончил он. Дождался, когда вконец расстроенный инвестиционщик уберется восвояси. Нажал на кнопку мобильника.
       - Уж не хочешь ли ты сказать, что едешь домой? - ответил ехидный голос жены.
       - Да. То есть...Ты перезвони, пожалуйста, Таечке. Подтверди, что будем.
       - Что?! - голос жены мигом взвился вверх, словно закипевшее молоко. - Да ты - юродивый! Ладно, при Тайке я отмалчиваюсь. Но на самом-то деле, вспомни хоть начало девяностых. Ведь по краю пропасти по его милости прошли. И что? Готов всё простить? Вот скажи - готов?! Или уже позабыл?
       - Чего уж теперь винами считаться? - пробурчал Антон. - Им покруче нашего досталось. Да и потом все равно совпадает. У меня как раз переговоры в Киеве нарисовались.
       - Этой грязи ты всегда найдешь. Тебя на необитаемый остров запихни, и там переговорный процесс затеешь.
       - Внезапное дело.
       - Угу! Внезапное, - не поверила жена. - А как же гольфклуб? Я уж и девочкам с телевидения пообещала.
       - Раз пообещала, сходи. А я съезжу один.
       На том конце хмыкнули.
       - Как же, - один. Тебя как Иванушку дурачка отпусти. А потом разыскивай за тридевять земель меж спящими красавицами, - в начавшей увядать жене всё чаще стала проглядывать ревность. - Нет уж, вместе, так вместе. Столько лет страдала, притерпелась, знаешь ли. Что молчишь?
       - Рад, что вместе.
       - Мы рады, что Вы рады, - фыркнула жена. Не выдержав ёрнического тона, шепнула. - Ладно уж, приезжай скорей. А то соскучилась.
       Антон вернулся к окну. По опустевшему проспекту Сахарова пролетали редкие иномарки и с ходу врезались с опустевшее Садовое кольцо, - время незаметно перевалило за двадцать один час.
       Антон нажал на кнопку селектора, неприязненно произнес:
       - Машину к подъезду.
       Вот уж с год как решением правления ему категорически запретили ездить самому за рулем и без охраны, что сильно его тяготило. Впрочем, еще пара дней, и - ничего этого уже не будет.
      
      
      
       Новое время. Прежние люди
      
       Годы 1992 - 1993
      
       Докладная министру
      
       Невыспавшаяся утренняя толпа, наэлектризованная нетерпением и раздраженностью, вынесла Антона Негрустуева из метро "Добрынинская" и едва не швырнула о тротуар. Удержался он на ногах, лишь опершись руками о витрину "Секс-шопа", в которой красовался могучий искусственный фалос, бесстыдно воткнутый в латексную вагину, - предприятия оборонной промышленности начали приспосабливаться к потребностям рыночной экономики. К октябрю 1992 году Москва, совсем недавно угрюмая, обреченная, притихшая в ожидании голода, преобразилась. После выхода Указа о либерализации торговли полупустые прилавки магазинов начали наполняться товаром. На улицах и площадях одна за другой возводились коммерческие палатки. У кого не хватало денег на лицензии, торговали без всяких разрешений, приспособившись вдоль стен зданий или в переходах.
       Меж торговых рядов похаживали насупленные патрульные милиционеры. Плотоядно присматривались, но пока никого не трогали, - с нетерпением ждали специальных разъяснений.
       Продавалось всё, - кому что Бог послал. На коробках и ящиках раскладывали рядком колготки, лезвия для бритья, презервативы, видеокассеты вперемешку с хлебом, квашеной капустой, консервами. У самых оборотистых можно было найти "Марсы" и "Сникерсы", - из-за сорокапроцентных акцизов отечественный шоколад перестал выпускаться вовсе.
       После отмены государственной монополии на спиртное повсюду торговали "паленой" водкой и фальсифицированным спиртом "Ройяль".
       Антон с тоской поглядывал на покрикивающих бабок, теток, мужиков в полном соку, еще вчера стоявших у станка, а сегодня весело, азартно торгующихся.
       Россия пока не начала осваивать Египет. Но торг велся вполне по-египетски.
       Отовсюду доносилось:
       - Сколько просишь? - Сто пятьдесят. И то себе в убыток. - За тридцатку отдашь? - А то!
       Обнищавшая, распродающая вещи из дома интеллигенция стыдливо жалась по уголкам, - а что остается делать, если средняя зарплата по Москве пятнадцать-двадцать долларов? Зато первые бойкие молодцы с табличками на груди - "Куплю ваучер", "Продам ваучер" набрасывались на прохожих с настырностью цыганских баронов.
       Казалось, бросились торговать все слои населения. Страну-труженицу в одночасье превратили в страну-спекулянтку. Пресловутый путь к рынку проложили через базар.
      
       Пройдя по длиннющему захламлённому переходу, Антон вышел на противоположной стороне Садового кольца, возле крохотного углового магазинчика. Впрочем за выходные успел преобразиться и он. Вместо привычной вывески "Продукты" над входом появилось гордое и загадочное - "Минисупермаркет".
       Через десяток метров Антону пришлось остановиться и пропустить сразу три грузовика, въезжающих на территорию жилого дома в глубине Житной. В кузовах всех трех погромыхивали гаражные конструкции.
       Резко возросло число угонов. И московские дворы одевались в "ракушки" и "пеналы", - угрюмые и нескладные, как броневики и танки времен Первой мировой.
       Без десяти девять Антон Негрустуев подошел к квадратному зданию Министерства внутренних дел и, предъявив удостоверение, прошел внутрь. Вот уж скоро год как его перевели сюда из следственного управления Москвы.
      
       * С первых шагов на Петровке следственная работа пришлась Антону по душе. Настырный и вдумчивый, он быстро освоил новую специальность, или, как говорят, "обуркался". Вскорости в разговорах с другими следователями начал с удовольствием щеголять профессиональным сленгом. Что-нибудь вроде "Слил первую девяносто вторую через пятнашку по семерке на товарищей". Что на нормальном языке означало "Прекратил уголовное дело по попытке незначительного хищения с передачей материалов на товарищеский суд". Впрочем, прекращал дела Антон редко. Чаще, наоборот, успешно разматывал заковыристые материалы, перед которыми отступались более опытные сотрудники. Особенно удавались ему контакты с подследственными, которых он умел разговорить как никто другой. Должно быть, потому, что в отличие от остальных следователей, видевших в обвиняемом противника, Антон хорошо помнил своё пребывание в следственном изоляторе и воспринимал арестованного как ущемленного, страдающего человека.
       Как бы то ни было, в течение трех лет он дослужился до капитана и как подающий надежды был переведен в министерство. Но его собственные надежды повышение в ранге не оправдало.
       В Главном следственном управлении МВД Антона Негрустуева направили в методический отдел и в обязанности вменили аналитику преступности в сфере частного бизнеса, - можно сказать, наступили на любимую мозоль. За дело, которое он сам полагал чрезвычайно нужным, Антон взялся энергично. Ездил по стране, изучал уголовные и административные дела, встречался с предпринимателями и представителями местных властей. И всё вернее убеждался, что повсеместно происходит откат: едва зародившееся кооперативное движение, давшее всплеск предпринимательской инициативе и надежду на появление среднего класса, глохнет. Да даже не глохнет. Попросту выкорчевывается. С помощью поборов, налогов или - с чем Антон сталкивался особенно часто - надуманных, сфальсифицированных уголовных дел. Подобных своему собственному. Такие дела находил он во множестве. Во всех областях и районах. Возбуждали их без команды. Не сговариваясь. С завидным единодушием. И с редкостным упорством и изобретательностью доводили до суда. Иногда Антону удавалось спасти какого-нибудь безвинного бедолагу. Но чаще попытки столичного проверяющего противодействовать произволу встречали на местах резкий, колючий отпор. Вплоть до упреждающих жалоб в министерство. Зато пышными крапивными зарослями расцвели те, кто присосался к госпредприятиям, и через подставные фирмы выкачивал из них оборотные средства, обрекая на умирание. И при этом щедро "отстегивал". Этих никто не трогал. Еще и потому, что в устаревшем уголовном кодексе попросту отсутствовали нормы, позволяющие карать новую разновидность воров. Схлопотав пару выговоров за превышение служебных полномочий, Антон окончательно уяснил, что ситуацию можно выправить, лишь обновив уголовное законодательство. О чем написал докладную и, как положено, передал по команде начальнику отдела. Начальник отдела, хмыкнув, предложил ему заниматься прямым делом. Он написал следующую, на имя начальника ГСУ, - с тем же результатом. Третья и последняя записка была передана настырным следователем неделю назад прямо в секретариат министра. Ближе к обеду Негрустуева вызвали к заместителю начальника Главного следственного управления генерал-майору Кожемякину. Подполковник милиции Сашка Плешко, с которым Антон делил кабинет, с досадой глянул на часы, - он сам с нетерпением ждал вызова к начальству с тем, чтоб сразу после этого свинтить со службы в торгово-закупочную фирму, в которой втайне подрабатывал консультантом. Впрочем насчет "втайне" сказано сгоряча. Едва ли не каждый сотрудник министерства искал способ подзаработать на стороне.
       И руководство МВД прекрасно знало об этом. Знало и закрывало глаза, - после реформ начала девяностых официальной зарплаты едва хватало на то, чтобы прокормить семью. Потихоньку втянулся в "левый" бизнес и Антон Негрустуев. Он давно мечтал о собственных "Жигулях". Но заработать на машину на государственной службе представлялось делом совершенно нереальным. Потому, посмотрев на остальных и взвесив собственные возможности, Антон наладил так называемый регистрационный бизнес, которому уделял время по вечерам и в выходные дни. Начинание оказалось выгодным. Государство едва не каждый год выпускало новые законы и постановления, бесконечно меняя организационно-правовые формы коммерческих структур. На смену кооперативам и Совместным предприятиям начали приходить сначала предприятия Малые и товарищества с ограниченной ответственностью, затем - акционерные общества закрытого и открытого типа, которые через короткое время преобразились в закрытые и открытые акционерные общества. Предпринимателям, у которых голова шла кругом от бесчисленных и бессмысленных, по их мнению, реорганизаций, не оставалось ничего другого, как платить за очередное преобразование. Посему у Антона не было отбоя не только от новых, но и от прежних клиентов, некоторые из которых проходили перерегистрацию по третьему-четвертому кругу. И - расплачивались наличкой.
       К тому же предприятие Антона не требовало серьезных вложений. Оплата студентов, что подрабатывали, бегая с документами по регистрирующим органам, презенты секретаршам да незначительные расходы на оргтехнику, - пожалуй, и всё. Уставные же документы готовил сам Антон. Причем давно уже не ломая над ними голову. Брал готовые клише, чуть подправлял в соответствии с пожеланиями клиентов, больше для того, чтоб создать видимость творческого процесса, и - пускал в производство. Так что предприятие можно было бы назвать прибыльным. Во всяком случае, в отличие от восьмидесятых, у Антона в кармане завелись весьма приличные денежные суммы. Беда в том, что деньги эти обесценивались тут же, - инфляция продолжала галопировать сумасшедшими темпами. Потому мечта о собственных "Жигулях", приближающаяся при получении платы от клиентов, к утру, после очередной девальвации рубля, отодвигалась вновь. Недосягаемая, как линия горизонта.
       Зато у Плешко дело спорилось не на шутку. Он числился сразу в пяти местах. Сухопарый и мобильный, несмотря на сорокалетний возраст, Сашка хватался за всякую сулящую выгоду халтуру, зачастую исчезая с работы прямо с обеда. Но именно сегодня удрать он не мог.
       Утром начальник отдела Игнатьев передал Сашке срочное поручение, - министру для отчета на Верховном Совете потребовалась аналитическая справка о необходимости отмены смертной казни.
       - Почему собственно отмены? - вяло удивился Сашка. Накануне на коллегии министр ратовал за усиление наказаний. И вдруг - здрасте-пожалуйста.
       - А я почем знаю? Значит, новые веяния, - огрызнулся Игнатьев. - Не нашего это ума. Сделаешь, как обычно, на двух-трех листах. Сначала обоснование. Что-нибудь - "в свете демократии, гласности. Гуманность, прочие ля-ля". На последней странице вывод - "в демократическом государстве, интегрируемом в европейское сообщество, такой пережиток как смертная казнь недопустим". Главное, чтоб через два часа было готово, - Кожемякин ждет.
       - Надо - будет, - безразлично пробурчал Сашка.
       В самом деле уже через час Плешко победно потряс тремя наспех исписанными листами:
       - Готово дело! Писучий я все-таки человек.
       Заметив, что сосед невольно поморщился, Сашка рассердился.
       - Неча рожу кривить. Мы люди служивые. Что сказано, то выполняем. Желаете обоснование, чтоб рэкетиров из тюрем в Верховный Совет пересажать, или доказать, что педерасты - это самая что ни на есть суперлюперправильная ориентация, пожалте-заполучите. Сделаю. Как в преферансе, - какова сдача, таков и снос. А вот насчет того, чтоб душу в ваши игры вкладывать, - это пардон. Моя душа сама по себе. Не аттестованная. Да и не нужны никому ни душа наша, ни мысли. Это ты у нас, Антоша, такой праведный, что норовишь начальство вразумлять. Потому что зеленый еще. По сусалам не получал. Зато и схлопочешь когда-нибудь так, что мало не покажется.
       Когда выяснилось, что Кожемякин вызывает Негрустуева, Плешко с сочувственной насмешкой оттопырил нижнюю губу:
       - Попал ты, парень! Похоже, добралась твоя докладная до верхов. Теперь по полной программе вздрючат. Прими дружеский совет, - Кожемяка сперва начнет по своему обыкновению блажить, так ты не выступай. Молча перетерпи. Потом покайся. Тогда, глядишь, пар выпустит, да и спустит на тормозах.
       Антон знал, что Плешко прав, - по части кулуарных хитроспелений Сашка слыл большим докой. Но знал и другое, - отмолчаться, а тем паче каяться не сможет, да и не станет. Не для того через голову прямого начальства направил рапорт на имя министра, чтоб теперь пойти на попятный.
      
       * Заместитель начальника Главного следственного управления Кожемякин хмуро оглядел вошедшего.
       - Как это понимать? - он помахал ксерокопией рапорта. На глаза генералу попался лежащий по соседству документ. Брезгливо откинув его в сторону, он склонился к селектору:
       - Плешко ко мне!.. А ты, Негрустуев, садись. И объяснись, кто тебя надоумил с министром переписку затеять.
       - Если помните, я пытался Вам...
       - Заткнись, Негрустуев! В этом кабинете я говорю, остальные слушают. Так кто надоумил?!
       Антон молча показал на сжатые губы, а затем на пришпиленный к стене самопальный плакат - "п.1. Начальник всегда прав. П. 2. Если начальник не прав, смотри п. Первый".
       - А ты штучка! - Кожемякин уличающе прищурился. - Чего все-таки добиваешься? Антон посерьезнел:
       - В рапорте всё написано. Уголовный кодекс необходимо срочно обновить. Если прямо сейчас не остановить беспредел, страну попросту разворуют. - А если завтра твою хрень принять, так сразу всё образуется? - Кожемякин иронически потряс докладной. - Не всё, конечно. Но воровать трудней станет.
       - Эва как у вас, молодых да ранних, запросто. Десяток институтов, сотня докторов наук бьется над проектом нового кодекса. И вдруг нате, выискался капитанишка - вмиг всех обнадежил и всё порешал. Вот чего не терплю, когда каждый дилетант себя мнить начинает.
       Заместитель начальника управления был кандидатом наук, несколько раз оппонировал на защитах и, не афишируя, очень гордился своей причастностью к сонму ученых. Он устало вздохнул, как делают профессора, вынужденные тратить время на нерадивого двоечника. - Нет хуже верхоглядства и правового бескультурья. Кабы ты, Негрустуев, в институте поглубже изучал теорию, то знал бы, что если не нарушено гражданское право, то нет и экономического преступления. А гражданский кодекс, Негрустуев, у нас, как ты знаешь, тоже устаревший. Вот пока его не изменят, и уголовный кодекс менять преждевременно. Не нанимают сторожа, пока дом не построен, - с нажимом, явно цитируя чужую понравившуюся мысль, произнес он.
       Но на Антона образный аргумент впечатления не произвел.
       - Так если сторожа не нанять, стройку на корню растащат. Я как раз и хочу, чтоб на переходный период главы о защите собственности, о должностных и хозяйственных преступлениях начали действовать. Пусть временно, но начали! Ведь глядите, что делается! Оборотку из предприятий через левые фирмы вымывают, заводы набок ложатся. А нал идет в преступные группировки, которые на эти же деньги скупают на корню госаппарат и беспрепятственно вкладываются в бизнес, то есть "отмываются". А у нас даже законов против них нет. Если так пойдет, через десяток лет нас ждет легализованная бандитская собственность. Скажете, нет? Считаю, что в создавшейся ситуации мы не имеем права бездействовать. Потому вынужден настаивать...
       Исчерпавший запас доброжелательности Кожемякин тяжело задышал, готовясь обрушиться на упрямца. В этот момент дверь кабинета скрипнула, и в образовавшуюся щелку протиснулся крупный, с хорошей прожилкой нос. Нос принюхался, как бы измеряя температуру в кабинете, и только следом появился его владелец - Сашка Плешко.
       - Вызывали, товарищ генерал? - он пытливо пригляделся.
       - А, бракодел! - отчего-то обрадовался Кожемякин. - Ты что мне подсунул?
       Так же как перед тем антоновскую докладную, он подхватил сашкину записку и потряс ею.
       - Ты где, я спрашиваю, работаешь?! - громыхнул генерал. - В МВД или в какой-нибудь очередной конторе "Тютькин и сыновья"? Или уж сам путаться начал?
       Сашка непонимающе заморгал, делая вид, что намеком на "левые" халтуры обижен:
       - А в чем собственно?...
       Кожемякин грозно насупился:
       - Тебе что было велено сделать? Ну?!
       - Так... обосновать необходимость отмены смертной казни.
       - Плешко! Ты когда-нибудь слышал, чтоб МВД выступало против смертной казни? Это в Верховном Совете нашлись популисты. А скорее, на лапу от кого взяли. А мы, милиция, наоборот, стоим, что, отмени ее, родимую, и завтра половина того же Верховного Совета друг друга переубивает. Ты должен был обосновать необходимость сохранения смертной казни. Сохранения, понимаешь?! С этим министр туда едет.
       - Так поручение мне передали через начальника отдела, -сконфуженно пролепетал Сашка. - Он же и задачу поставил. Может, перепутал в спешке?
       - Стало быть, такой же раздолбай, как ты сам. На, забирай свою цидульку и переделывай! - Кожемякин запустил записку, которая, печально спланировав, зацепилась за край стола. - На всё про всё тебе два часа. Успеешь заново?
       - Да чего там успевать? - пробурчал Сашка и, подхватив неоцененный труд, вышел.
       - Пофигист. Всё ему по хрену... - вслед закрывшейся двери огорчился генерал. Последняя фраза словно напомнила ему о Негрустуеве. - А ты, фантазёр, забирай свой скорбный труд, и не позорься. По тому, как сошлись на переносице кустистые брови упертого подчиненного, Кожемякин понял, что за этим последует, и упреждающе вскинул палец. - А вот насчет того, что нельзя бездействовать, тут ты прав. Он вытащил из папки с золоченым тиснением "На доклад" исписанный листок, выдранный из ученической тетради в линейку.
       - Ты ведь тверич? Вот и ознакомься, - министру из приемной Верховного Совета переслали.
       Жалоба за десятком подписей поступила из Удельского района. Против какого-то строптивца-егеря за отказ пускать районное начальство на охоту в местный заповедник якобы сфальсифицировали уголовное дело чуть ли не в покушении на убийство и со дня на день собираются арестовать.
       - Вот это и есть наш вклад в общее дело, - констатировал Кожемякин. - Не за всю державу радеть, а конкретным людям конкретную помощь оказывать. Сегодня же выезжай. Я позвоню в Тверь. Встретят и помогут.
       - Это как раз вряд ли! - Антон недоверчиво хмыкнул. - Если там и впрямь фальсификация, всё сделают, чтоб помешать. Могут и вовсе дело куда-нибудь заиграть. Мол, отдали на экспертизу. Сами знаете, следователь- методист для них шишка невысокого масштаба. Так что лучше без парадов. Сам доберусь и неожиданно нагряну. Вроде как инкогнито. Тогда, глядишь, припрятать не успеют.
       - Инкогнито? - Кожемякин призадумался. - А что? Хороший способ. У них там в Твери как будто два года назад наша инспекция по личному составу поработала? - Было, - не совсем понимая, к чему тот ведет, подтвердил Антон. - Половину руководства областного УВД поснимали за злоупотребления. Троих за взятки посадили.
       - Во-во. Тогда не сомневайся. Сделаем так, что помогут. Еще и по струнке перед тобой ходить станут, - в голосе Кожемякина появилась хитринка. - Ступай оформляй командировку.
       Поднявшийся следователь замешкался. Вопросительно мотнул подбородком в сторону своего рапорта.
       Кожемякин поморщился, будто от внезапного приступа поутихшей было зубной боли:
       - За два-три дня не усохнет твоя фитюлька. Вернешься, договорим. И ещё, - неожиданно добавил он. - Выполнишь качественно поручение, думаю тебя на начальника отдела поднять. Игнатьев, похоже, заждался пенсии, - совсем мышей ловить перестал.
       Проводив тяжелым взглядом следователя, Кожемякин соединился с помощником министра:
       - Петрович, насчет рапорта моего дурачка...Да нет, упирается пока. Но - обломаю. Ты еще пару дней придержи, чтоб министру не докладывать. Он такую самодеятельность не одобряет. Уволит вгорячах, а парень толковый, непорченый. Жалко будет потерять.
      
       * Когда Антон вернулся в кабинет, Плешко как раз поспел закончить правку. Сделал он это до гениальности просто. Совершенно не изменив прежний запев о необходимости гуманизации и демократизации, в резолютивной части безжалостно повычеркивал все отрицательные частицы. В результате при тех же самых аргументах интересы общества теперь требовали не отмены смертной казни, а ее непременного сохранения.
       - Сойдет, - с удовольствием оценил новый труд Сашка. - А как у тебя? Вздрючили по самое не хочу?
       - Да нет. Наоборот, собирается на начальника отдела выдвинуть, - с недоумением ответил Антон.
       Если бы он не был так сосредоточен на своих мыслях, то заметил бы, как моментально обострились скулы у Плешко, - место Игнатьева он давно примеривал под себя.
      
       Ледовое побоище
      
       Антон поехал в Удельск, минуя Тверь. Тем самым кружным маршрутом, каким когда-то с Листопадом возвращались они из колхоза имени Лопе де Вега. Никого заранее не оповестив. Каково же было его удивление, когда на зябком станционном перроне райцентра обнаружил группу в милицейских погонах. Удивление переросло в изумление при виде полковника Звездина, год назад назначенного первым заместителем начальника Тверского УВД. По негласному ранжиру, командированному представителю министерства обычно выделялся в помощь сотрудник на одно звание выше. Но чтобы простого следователя - методиста встречала целая делегация во главе с первым замом, отмахавшим ради этого двести верст от областного центра, такого Антон припомнить не мог. Да еще не кто иной как Звездин, с которым он в первый и последний раз виделся в качестве арестованного. Тогда Звездин самолично явился в следственный изолятор выбивать показания против Листопада. Выбивал, надо сказать, добросовестно. Самая мягкая угроза, что услышал от него Антон, - опидорасить в камере. Теперешний Звездин, похоже, начисто забыл о прежних обидах и недоразумениях. При виде плечистой фигуры в куртке из х\б он растекся в широченной улыбке.
       - Товарищи офицер-ры! - нешуточно рявкнул он и с радушным видом, вытянув вперед сразу две руки, двинулся навстречу опешившему Антону.
       - Товарищ... майор, поди, уже? - Капитан. - Значит, за нас получишь. Так что позволь авансом - "Товарищ майор! Комиссия по встрече дорогого гостя построена"! - Звездин обхватил Антона за плечи, ностальгически оглядел. - А повернись-ка, сынку! Гляжу, заматерел, голуба, на ответственной работе. Ничего что я так запросто? Ты ж у нас теперь не какой-то там, как прежде, а сокол высокого полета. Рад, рад, что тогда вовремя разобрались. Надеюсь, без обид?
       Обескураженный Антон неловко повел плечом, то ли подтверждая, то ли освобождаясь от назойливых похлопываний.
       - Итак, какие будут приказания? - с прежней шутливостью поинтересовался Звездин.
       - Да какие собственно?.. Командировка дня на два. У меня поручение изучить практику расследования дел о браконьерстве. Так что всё как обычно: просмотрю выборочно уголовные дела, встречусь с охотоведами, егерями. Проанкетирую, - под хитрющим взглядом Звездина Антон слегка смешался. - Надеюсь, райотдел какой-нибудь УАЗик выделит.
       - Обижаешь! - с лукавой интонацией насупился Звездин. - Никаких УАЗиков и прочих ПАЗиков. Не мальчик, чай. Зрелый муж. Разъезжать будешь, само собой, на "Волге". Сам я, правда, прямо сейчас возвращаюсь в Тверь, но без помощи не останешься ...- он, не оборачиваясь, потеребил пальцами, и из-за спин выдвинулся сутулящийся лопоухий подполковник милиции, в котором Антон узнал начальника Пригородного ОБХСС. Узнал не без труда, поскольку не было в Шмелеве прежней веселой, озорной грозности.
       - Вижу, вспомнил главного своего инквизитора, - развеселился Звездин. - Ничего, ему за тебя воздалось. Так что знакомься заново: начальник Удельского райотдела. Можно сказать, ссыльно-засыльный.
       Не отреагировав на злую шутку, Шмелев скупо кивнул.
       - Вот он, голуба, в мое отсутствие всё и обеспечит, - закруглил Звездин. Прощаясь на привокзальной площади, расчувствовавшийся, вовсе потерявший меру Звездин назвал Антона своим любимым воспитанником и - сердечно облобызал. - Непременно чтоб заехал в Тверь, в УВД, поделиться предварительными выводами. Чтоб потом не мешком из-за печки. А то знаем мы вас, Штирлицев! - шутливо погрозил он пальчиком уже из отъезжающей машины.
       - Почему, собственно, Штирлицев? - недоуменно спросил у Шмелева Антон, отирая обслюнявленную щеку. - И вообще, с чего он вдруг самолично объявился?
       Шмелев недоуменно скосился:
       - Положим, он здесь со вчерашнего дня на озере болтался. Какие-то свои дела с московскими инвесторами. Но и тебя дождался, чтоб примириться по возможности. Опасается. Все-таки крепко мы перед тобой виноваты. Кто знает, что ты там в себе затаил?
       - А собственно, какое дело заместителю начальника УВД, что затаил против него рядовой капитанишко?
       - Еще один рядовой сыскался! - с издевкой определил Шмелев. - Ох, и хитрованы вы, московские. Два года назад тоже вроде тебя жучило в Тверь приезжал. Будто бы состояние преступности среди малолеток поизучать. И - доизучался. Оказался из инспекции по личному составу. В результате генерала и двух замов посадили за взятки. Еще половину руководства помели. Теперь другая половина сторожится.
       - То есть Вы полагаете, будто я на самом деле?... - начал догадываться Антон.
       - Ой, только со мной глазки не строй! - Шмелев уличающе расхохотался. Правда, без прежней молодеческой раскатости. - Звездин тоже не прост. Имеет в министерстве своих людишек. Намекнули, что по нашу душу опять едет ревизор под прикрытием. Так что считай, - засвеченный ты, методист липовый!
       Он вгляделся в остановившегося с обескураженным видом Негрустуева, недоверчиво подтолкнул:
       - Ладно, ладно. Сделаем вид: я ничего не говорил, ты ничего не слышал. Браконьеры так браконьеры. Разубеждать его Антон не стал.
      
       * Уступив Антону свою "Волгу", Шмелев уселся вместе с остальными в УАЗ и первым тронулся к райотделу, как бы прокладывая путь гостю. "Волга" потрусила следом, меж бараков, переваливаясь через бесконечные колдобины на вспученном асфальте.
       Раскинувшийся на заднем сидении Антон всё вспоминал хитринку в глазах генерала при слове инкогнито и его фразу "всё, что прикажешь, сделают". Мудр все-таки Кожемякин. В самом деле, материалы, которые обычному командировочному следователю приходилось порой получать хитростью, а то и просто выпрашивать, сотруднику инспекции по личному составу, да еще прибывшему со спецпроверкой, поднесут на блюдечке. Не надо теперь скрывать цель приезда, перелопачивать ворох дел, чтобы среди прочих добраться до того единственного, что тебя интересует. Требуй напрямую, и тебе всё дадут. Потому что от такого визитера зависит судьба каждого. Не зря в милиции инспекцию по личному составу называют гестапо. Антон дотронулся до плеча сержанта - водителя.
       - Езжайте прямо в охотохозяйство, - приказал он.
       - Так у меня вроде как приказ к райотделу ... - занервничал сержант.
       - Считайте, что получили новый, - тоном, не терпящим возражений, распорядился Антон.
       Водитель с тоской глянул на скрывшийся за поворотом УАЗ, сожалеюще посмотрел на пространство меж сиденьями:
       - Сколько раз говорил, - поставьте связь. Мало ли чего. Вот и здрасте-пожалуйста. Едва заметно поколебавшись, он вывернул влево, в широкую лужу перед высотным, трехэтажным зданием с надписью "Столовая". На краю лужи стоял трактор "Беларусь", а рядом, положив голову на ступеньку крыльца, мирно дремал вихрастый, заботливо прикрытый телогрейкой тракторист. Снующие вверх-вниз люди с пивными кружками обходили спящего, трогательно стараясь не побеспокоить. - Обеденный перерыв у них, - счел нужным оправдаться перед столичным гостем водитель.
      
       Расположенное среди сосен охотохозяйство показалось неожиданно. Возле рубленого, бревенчатого здания происходила какая-то сходка. Человек двадцать мужиков возбужденно, невпопад что-то выкрикивали.
       При виде выскочившей из-за поворота "Волги" с милиционером за рулем митингующие выжидательно попритихли.
       - Ну вот, доорались, - боязливо пробормотал кто-то.
       Но другие, глядя на незнакомого штатского, шедшего к ним в сопровождении милицейского сержанта, неприязненно набычились. В воздухе стоял устойчивый, настоянный на хвое спиртной дух. - Видно, тоже под обед попали, - догадался Антон. Сержант обиженно смолчал, - подобные шуточки он воспринимал как глумление над мелкими слабостями великого русского народа.
       - Что? Сашка прибрали, теперь за остальными приехали?! - задиристо, задавая тон, выкрикнул лысоватый раскрасневшийся мужичок.
       Антон подошел к нему. Демонстративно принюхался.
       - Зубровка, что ли, смелости добавила?
       - Прям там! Где ее теперь, родимую, добудешь? - под смешки
       остальных отреагировал лысик. Уже добродушно. Контакт оказался установлен.
       - А Сашок - это не Кравчук, часом? - Антон вытащил сигаретную пачку. Пустил по кругу. - Я из Москвы, из МВД. Приехал как раз вот по этой жалобе.
       Он вытащил из папки ученический листок, перевернул его так, что стал виден длинный перечень фамилий и подписей.
       - Кто из вас это подписывал?
       - Да все, считай. И из охотохозяйства, и из рыбнадзора, и которые из лесничества. А кто не подписал, сейчас могут! Мы не отказываемся, - объявил лысик.
       - И не отступим! - послышались выкрики. Лысик поднял руку, с усилием покрыл гомон:
       - Я тебе так скажу, человек хороший. На властей Сашок пошел. Они ж, волчары, только и рвутся в Красный Бор. У нас там заповедник, на всю область знаменитый. А Сашок им: "Руки прочь, курвы!" А тут мы с ним во время обхода мэра застукали, как положено, с ружьишком. И еще с ним несколько. Погулять, говорят, вышли. Повязали его. А они, вишь, как перевернули, изворотливые, - Сашка самого обвинили, убить-де, хотел. Думал сперва, и меня до кучи. Жинке велел харчей, как положено. День проходит, - не зовут. Вроде как никакого меня и не было. Что ж? Ждать не стал, сам в милицию пошел, - лысик обвел остальных гордым взглядом, - история с добровольной явкой в милицию явно добавила ему авторитета. - Прихожу, Допрашивайте, говорю, вот он я, первый свидетель, как дело было. А они мне: "Иди, говорят, отсюда, а то самого за пособничество привлечем". И весь тебе допрос.
       - Сашок, он у нас такой, - за правду, и вперед, - теперь высказаться захотелось всем. - Без оглядки. Вот они в него и уткнулись. Да мы вам тыщу фактов приведем!
       - Приведете, - согласился Антон. - Только для начала с самим бы Кравчуком побеседовать. Где я могу его увидеть?
       - Так в тюрьме! Где ж еще? - недоуменно разъяснил тот же словоохотливый лысик. - Долго больно ехал, человек хороший! Эту бумагу вам еще две недели как отправили. Как мы Сашка в Верховный Совет выдвинули, так, почитай, большая охота на него и началась. Егерская, етит твою!
      
       * В Удельск Антон вернулся под конец рабочего дня. К тому времени совершенно ополоумевшее милицейское руководство готовилось объявить общегородскую тревогу, - выехавшая с вокзала "Волга" с московским представителем исчезла, не доехав два квартала до райотдела. Не в луже же утонула. Хоть лужи в Удельске, что и говорить, знаменитые!
       Когда Антон стремительно вошел в кабинет начальника райотдела, подполковник Шмелев посмотрел на него с явным облегчением. Но и с опаской, - не зря же пропал. Впрочем, и опаска, и облегчение проявлялись как-то приглушенно. Теперь, вблизи, Антон разглядел: глаза бывшего начальника ОБХСС, прежде искрящиеся, словно затянуло наледью.
       - Ты б хоть предупредил. А то личный состав целый день зря продержал, - вяло попенял Шмелев. Час назад ему пришлось доложить в область, что проверяющий прямо с вокзала исчез, за что лично от Звездина заполучил изрядную трепку. Очередную. - Что желаешь? Чай? Кофе?
       - Начальника следствия вместе со списком уголовных дел. Немедленно, - потребовал Антон. - Как прикажешь. Теперь из нас двоих главный - ты, - лицо Шмелева дрогнуло.
       Через минуту в кабинет опасливо протиснулся сухопарый парень лет двадцати трех с редеющими белесыми волосами и двумя выступающими вперед кроличьими зубами. В своем неловко нахлобученном, коротковатом мундире он походил на гимназиста-переростка.
       - Товарищ подполковник! Старший лейтенант...по вашему...! - глотая от волнения слова, принялся рапортовать он. Но Шмелев рукой обрубил доклад и указал на Антона. - Вот товарищ из Москвы. Ему докладывай!
       - Товарищ!.. - старший лейтенант сбился, бессмысленно выискивая следы погон на гражданской куртке.
       - Список, - Антон протянул руку, выдернул подрагивающий куцый листок. Палец его медленно пополз вниз по графе - "Фамилия обвиняемого". Начальник следствия и Шмелев завороженно следили за его движением. На фамилии Кравчук Антон остановился. - Вот это дело принесите.
       Начальник следствия растерянно прикусил губу. - Так это...следователя сейчас нет, - нашелся он. - В район на следственный эксперимент уехал. Завтра к обеду, если вернется. А то и позже. А дело в его сейфе. Может, пока культурная программа? У нас тут краеведческий музей очень известный. Озеро Ледовое знаменитое. Потом крольчатина в ресторане. И еще всякое...
       Антон передвинул палец на графу, в которой были проставлены фамилии следователей, принявших дело к производству.
       - Пузырев. Кто это?
       Старший лейтенант зримо посерел. Беспомощно посмотрел на подполковника.
       - Неси дело, Пузырев, - процедил тот.
       С кротким упреком взглянув на руководителя отдела, старший лейтенант вышел.
       - Какой он начальник? Сам год всего на следствии, - проворчал вслед Шмелев. - Единственный, кто в Высшую школу милиции на заочное поступил. Потому его и назначил. Двое других вовсе из участковых. Только считается, что отделение. А на поверку - портачи. Чего с них взять?
       Вернувшийся Пузырев выложил перед проверяющим папку с уголовным делом, тоненькую и чистенькую, как школьный альбом для рисования, - и обреченно застыл.
       При общем выжидательном молчании Негрустуев перелистал небогатое содержимое: постановление о возбуждении уголовного дела, несколько вложенных объяснений, протоколов допросов без дат и бланк задержания. Присвистнул. Не соврали егеря. Всё оказалось еще хуже, чем изначально предполагал Антон. Дело было не просто сфальсифицировано. Сляпано. Грубо, наспех. Как делают люди, совершенно уверенные в безнаказанности.
       - Стало быть, Кравчук совершил покушение на причинение тяжких телесных повреждений? - издевательски констатировал Антон. - Вы хоть знаете, что такого преступления по уголовному кодексу вообще не существует?
       - Да мы думали, думали, - Пузырев перевел ищущий взгляд на начальника райотдела. Но тот демонстративно отвернулся, предложив ему выкручиваться самому.
       - О чем думали, понятно, - продолжил за Пузырева Антон. - Если возбудить уголовное дело по покушению на убийство, то подследственность прокурорская. А прокурору на себя взваливать такую фальшивку не с руки. Прикрыть еще куда ни шло. А самому вляпываться не хочется. Проще вашими руками. Так? Или не в курсе прокурор? Как, Александр Константинович?
       Антон требовательно поглядел на начальника райотдела.
       - Да что уж всех подряд марать, - буркнул Шмелев. - У нас нашли. С нас и спрос.
       - С вас, - жестко подтвердил Антон.
       На лице Шмелева заходили желваки.
       Антон перевел обличительный взгляд на сделавшегося морковным Пузырева. Жестом генерала Кожемякина потряс папкой. - Всякое видел! Но такое!.. Объяснитесь. Где вы ухитрились здесь преступление обнаружить? Егерь встречает в заповеднике браконьеров... - Что браконьеров, это только с его слов! - вскинулся было Пузырев.
       - В за- по- веднике. В запрещенное для охоты время! С карабинами!! - отчеканил Антон. - Требует остановиться. Те пытаются убежать. Егерь делает предупредительный выстрел. Один из браконьеров, обделавшись, поднимает лапки вверх и на цирлах идет к егерю. Всё! Где покушение? Покажите?
       - Стрелял на поражение. Просто не попал. Есть показания потерпевшего, - Пузырев глаз уже не поднимал, но в голосе его нарастало упрямое раздражение загнанного в угол.
       - А почему Вы не удосужились записать показания тех, кто сопровождал Кравчука? А?
       - Не успел.
       - Зато успел задержать невиновного! Сам додумался или приказ выполнял?
       Антон заметил, как взгляд лейтенанта вновь исподтишка стрельнул в сторону начальника.
       - И где, кстати, составленный Кравчуком протокол о задержании этого браконьера?
       - Мы сочли, что...- Пузырев безнадежно выдохнул. - В общем выделили в отдельное административное производство.
       Антон, не скрываясь, злорадно расхохотался:
       - Замечательно. То есть факт браконьерства к выстрелу отношения не имеет? Умеете, вижу, умно и тонко пошутить. А должность, которую занимает этот браконьер, или, по-вашему, потерпевший, Вам, конечно, тоже неизвестна? Или все-таки собственного мэра знаете?
       В кабинете установилось унылое молчание.
       - Так вот, Пузырев, - Антон вытянул вперед палец, будто пистолет ко лбу поднес. - Немедленно выносите постановление об освобождении Кравчука и вместе с ним возвращайтесь сюда, ко мне. - Надо бы сперва с прокурором согласовать, - пролепетал старший лейтенант.
       Антон уловил усмешку в глазах Шмелева и без труда расшифровал её. Районный прокурор, с ведома которого, несомненно, всё это было затеяно, наверняка уже прослышал о приезде московского ревизора, и разыскать его в ближайшее время будет задачей не из легких.
       - Пулей, Пузырев! - внушительно повторил Антон. - Или завтра же займете место Кравчука в клетке. И - тот же прокурор первым санкционирует Ваш арест.
       - Исполняй, Пузырев. Чего уж! - глухо подтвердил Шмелев.
       Потряхивающийся, с трясущимися губами парень, на три-четыре года моложе самого Антона, поднялся, шагнул отчего-то в сторону шкафа, недоуменно огляделся и почти бегом выбежал из кабинета.
       - По-прежнему развлекаетесь стремными задержаниями, Александр Константинович? - не удержался Антон. Шмелев дерзко осклабился. - А здесь главное - начать. Потом уж не остановишься. Выпить хочешь? - внезапно спросил он. Антон удивленно посмотрел на настенные часы: еще шло рабочее время. - Что ж, было бы, как говорится, предложено, - угадал ответ начальник райотдела. - А я вот позволю себе.
       Не глядя, натренированным движением он выудил из сейфа початую бутылку водки, налил добрую половину чайного стакана и прямо на глазах московского проверяющего залпом, разудало махнул. Выдохнул, аки огнедышащий дракон. - Не боитесь так-то?
       - Э! Чего уж теперь? - наледь в глазах Шмелева начала стремительно таять. Он глубоко, облегченно задышал, как человек, слишком долго обходившийся без кислорода. - Ты вот что, капитан. Понимаю, со мной у тебя счеты. Но Пузырева моего в своем рапорте выведи чуток в сторону. Вали уж на меня до кучи. Конечно, формально следователь он. Процессуально, так сказать, независимая фигура. Но по сути - пацан. Мои приказы выполнял. Так что вина-то на мне.
       - А Вам кто приказал посадить этого егеря? Сам мэр или кто покруче? - Хо! Каков. Проснулся грозный лев. Сразу всех ему подай на расправу, - Шмелев задиристо прищурился. За несколько минут он успел опьянеть, что выдало в нем хронического алкоголика. - Официально спросишь, не скажу. А так, приватно, - понятно, что не сам. Петрович этот, то есть Кравчук, из таких, знаешь, сыромятных. Что в землю легче зарыть, чем отвернуть заставить. От него даже жена ушла. Да и кто выдержит мужа, который десять месяцев в году по лесам бродит? Мне-то он симпатичен. Ну, дуролом. С кем не бывает? Но остальным - поперек горла. Тут же - глушь. Где и отводить душу высокому люду, как не на охоте с рыбалкой? Кто не охотится, тот спивается! - Развеселившийся Шмелев намекающе огладил бутылку. - А лучшая охота, само собой, в заповеднике. А тут еще затеяли на берегу озера Ледовое строительство. Петрович, само собой, - опять ни в какую. Я, говорит, за экологию стою. Водоотводная зона, и всё тут. И - пошло кость на кость. Экологи местные, санэпидемстанция, они-то и рады бы подмахнуть, но как тут подпишешь, если Петрович этот по всем инстанциям с жалобами дует. Да и в этом деле, с мэром, предлагали ему по-хорошему. Так ни в какую. Хотели по-мирному уволить, - в ответ мужиков взбаламутил. Все инстанции поисписали. А уж когда они его в Верховный Совет двинуть надумали, тут нашим отступать стало некуда. Кому ж захочется такого горлопана на самый верх выпустить?
       - Звездин с этим приезжал? - догадался Антон.
       - Что? Да не. Я ж говорил, у него какие-то свои заморочки с московскими, что землю на озере у нас покупают. Но и об этом деле тоже, конечно, в курсе. Но главное, местные. Навалились. А я слабину дал. - Слабину Вы, положим, куда раньше дали, - подковырнул Антон. - Давай, руби с плеча, - Шмелев вдруг возложил голову на полировку стола. - Заслужил. Это называется "азм воздастся". О, как! Что я против тебя тогда имел? Да ничего! А поднажали - поддался. Всё думал, и мне польза, и тебе ничего страшного не будет. Ан так не бывает. Тебе едва срок не примерили. Да и мне...Может, с того времени и началось, - он смачно прищелкнул себя по горлу. - Наобещали с тыщу коробов, - я ведь в угрозыск мечтал вернуться. Я же опер от Бога! Понимаешь, ты, пацан? А в результате в этой помойке оказался. У Звездюка в "шестерках". Мне б в отставку подать, а я вот дотянуть хотел до полной выслуги. Осталось-то полтора года. Вот и дослужился. До полного аута.
       Он вновь потянулся к бутылке, но не удержал равновесия и едва не рухнул со стула.
       Уловив разочарованный жест Антона, пьяно насупился:
       - Но-но! Видали таких праведников. На самом деле всё нормелёк. Просто сегодня больше обычного заработался. Дозу покаянную превысил. Но на этом всё. Мы свой организм постигли!
       Склонился к селектору:
       - Машину вашему начальнику, паскуды!
       Покачиваясь, подошел к Антону, охватил за плечи: - Эх, паря: скурвиться - минуты хватит. А назад пути уж не будет. В кабинет вошел рослый помощник дежурного, неловко скосился на московского представителя. Начальник отдела величественно протянул ему руку, позволяя приобнять себя. Ткнул пальцем в Антона:
       - На заслуженный отдых поехал. А ты здесь, значит, руководи! Погоняй моих симулянтов. Чтоб знали, стало быть, почем им, тварям...
       По тому, как заботливо повлек Шмелева помдеж, легко было заметить, что к пьянкам начальника здесь привыкли. Но, несмотря на регулярные запои, любят и уважают.
       Еще какое-то время из коридора доносился пьяный начальственный мат. Подполковник Шмелев, понявший, что теперь ему уж точно не удастся дослужиться до полной выслуги, пошел в разнос.
       Антон подошел к сейфу, намереваясь убрать внутрь недопитую бутылку. На внутренней стороне распахнутой дверцы увидел прикрепленную скотчем пожелтевшую выписку из Указа Президиума Верховного Совета за 1979 год. За задержание с риском для жизни двух особо опасных преступников старший лейтенант милиции Шмелев был награжден орденом Красного Знамени. Антон выудил из глубин сейфа второй стакан, слил в него остатки водки, чокнулся с Указом, да и махнул залпом - в помин веселого, разудалого опера.
      
       * Александр Петрович Кравчук появился в кабинете начальника райотдела в сопровождении Пузырева. Это оказался сбитый, слегка косолапящий при ходьбе сорокалетний крепыш с огромным, налысо обритым черепом, предназначенным для двухметрового богатыря.
       Кустистые, торчащие отточенными перьями брови нависали над утопленными глазными впадинами, из которых, словно из дзотов, выглядывали внимательные, пронзительные глазки.
       Увидев перед собой незнакомца, Кравчук прощупал его быстрым взглядом и, перехватывая на всякий случай инициативу, решительно выступил вперед.
       - Я заявляю, этот произвол у вас не пройдет, - пророкотал он. - Если вы рассчитываете в тюрьме сломить мою добрую всенародную волю, так можете меня хоть казнить, хоть на кол сажать. Но и тогда не отрекусь от природы-матери и стоять за нее буду до самой крайности! Против мерзавцев, что присосались...
       - Задержанный Кравчук доставлен, - с трудом втиснулся в пламенную речь Пузырев, одновременно изобразив подобие сочувствующей улыбки, - де, что хотел, то сейчас получишь. - Почему до сих пор задержанный? - недоброжелательно спросил Антон, указав Кравчуку на стул напротив. - Так я...вот, - Пузырев положил перед Антоном постановление об освобождении из ИВС. - Просто думал, может, Вы сами захотите сообщить. Вообще-то, если что, дежурная часть здесь рядом. Подбегут.
       Намекающе козырнув, он вышел.
       Кравчук беспокойно огляделся.
       - Имейте в виду, я этому вашему холую уже сказал: пока не отмените незаконный арест, разговаривать без адвоката не стану. Хошь на части режь! А станете наседать, сухую голодовку объявлю.
       Резать его на части у Антона не было желания, да и силенок бы не хватило. Потому он молча перевернул постановление и придвинул к доставленному. А сам с любопытством наблюдал за мимикой человека, неожиданно для него самого обретшего свободу.
       - Опомнились, стало быть, - констатировал Кравчук, как показалось Антону, с некоторой досадой. Похоже, егерь относился к категории "страстотерпцев".
       Он отодвинул постановление:
       - Тебя, что ль, благодарить? - Я из Москвы, проверяющий. А благодарить надо ваших товарищей. Они волну протеста подняли.
       - Волну. То-то что волну, - пробурчал вместо благодарности егерь. - Побулькала и вроде как ничего не было. Вот ты зачем сюда приехал? - Да так, сущие пустяки. Всего-навсего Вас освободить, - хмыкнул уязвленный Антон.
       - Ну, освободил. И что толку? Завтра уедешь. Помчишь отчитываться, что восстановил, значит, справедливость. А в чем она, ты себя спросил? Меня отпустил. Может, выгонишь кого-другого из мерзавцев. Остальные, само собой, покаются. И - заново покатило.
       - Что заново-то? - А всё! - он потряс увесистым кулаком. - Беспредельщики как были при всемогуществе, так и состоят. А стал быть, как топтали мать- природу, так заново продолжут. Взять хоть озеро наше Ледовое. Заповедное. Так налетели стервятниками с разных сторон. Почуяли добычу. Уже сеткой металлической берега огородили так, что мужики из деревень подойти не могут. Поганых табличек, как это? "Приват", - понавешали. А наши районные обормоты и рады с чужой руки жрать. За бесценок в карман мать-природу запродать готовы. Что они, что председатель колхоза. Председатель - предатель! Халявщики! Делят не своё. Потому меня и загнали за тридевятьрешетку, чтоб помешать не мог. Сначала стреляли дважды, дом пожгли. А теперь вишь как - радикально. Давил и давить буду, как паразита вшу, - он ловко прищелкнул ногтем по столу, будто в самом деле вошь раздавил. - А они, как ты уедешь, меня заново посадят, чтоб в ногах не путался. Или опять, чего хуже, отмостырят. С них, безнаказников, станется. И цель свою все равно достигнут! Озаренный неожиданной мыслью, Кравчук прервал страстный монолог и, лукаво поглядывая на москвича, задумался. - Вот ты скажи. Тебе как важно, - отчитаться или правду истины установить? Тяжело сопя, он навалился на разделявший их хлипкий столик. - Желательно и то, и другое, - Антон на всякий случай незаметно отодвинулся.
       - Так и я к тому! - обрадовался егерь. - Вот и давай вместе правду до конца уличим. Едем к ночи в Красный Бор. Они ж, небось, на радостях, что меня посадили, всей кодлой окаянной браконьерить рванули. Я тебе рупь за сто даю, мы их там подсечем. Что мэра, что прокурора. А то и вместе с московскими.
       Впечатленный напором, Антон принялся прикидывать, как бы поделикатнее, не обижая, выпроводить ретивого егеря. В сущности, свое дело он сделал. Ночные засады на руководителей района в программу командировки никак не вписывались. Вистов, как говаривал преферансист Плешко, не наберешь, а вляпаться на мизере - делать нечего.
       Сомнения его Кравчук расшифровал по-своему:
       - Не дрейфь, москвич! Если что, я тебя в сторонке спрячу. Важно, чтоб рядом. Одному-то мне веры нет. А так, задержу при тебе, чтоб убедился и засвидетельствовал потом у себя в столицах. Тогда совсем другой звон пойдет, а? Эх, мне бы выходы на эту самую Москву, я бы их всех поджал. Уж как бы поджал!
       Как у большинства провинциальных российских правдорубов, в Кравчуке жила вера в центральную власть, в ее всесилие и справедливость.
       Он ухватил Антона за бицепс, страстно задышал.
       - Так что, Москва? Махнем рейдом по беззаконникам? Или ну его - спокойней в гостиницу на бочок и с плеч, как говорится? Тогда уж лучше сажай взад. А то ведь я и один пойду!
       То ли водка по жилам загуляла, то ли невозможным показалось бросить в одиночестве только-только вызволенного человека. Антон вскочил ухарски:
       - А! Где наша не пропадала? Поехали!
      
       * На территорию заповедника "Красный бор" егерский УАЗ въехал по темноте. Перед этим Кравчук с час попетлял по окольным лесным дорогам.
       - Каждый раз проверяюсь, - обьяснился егерь. - Они ж, сволочи, слежку за мной приставили, чтоб знать про планы. А я их с хвоста сбрасываю. Иной раз нарочно в другую сторону выйду, а потом лесами и - в обход, где не ждут. Прям война! Только ты мне, московский человек, ответь, почему в этой войне я вроде как за беззаконного партизана? Ведь государством же поставлен! Или ему, государству, всё нипочём?
       На одной из лесных тропок машину оставили, переоделись в приготовленные сапоги и штормовки. Антону была выдана заряженная пулей двустволка-вертикалка. Сам Кравчук с ижевским карабином на плече шел через чащобы, перемахивая через овражки, с такой уверенностью, с какой Антон среди ночи в собственный туалет не хаживал. Если что и сдерживало упругий егерский шаг, так это компания москвича, который поторапливался следом, но неловко, - то и дело оступался. Особенно, как совсем стемнело. Давая возможность обессилевшему спутнику слегка отдышаться, Кравчук неохотно остановился. Подтянул сосновую ветку, с наслаждением обнюхал. - Сегодня точно пойдут на кабанов, - азартно прошептал он. - Скорей всего возле гостевой зоны на крышах засеку сделают. Там место прикормленное. Туда и подкрадемся.
       - Со стороны кабанов? - опасливо пошутил Антон.
       Кравчук издал сдержанный смешок:
       - Не боись, паря. Какие из них стрелки? Да еще наверняка выпивши. Скорей всего промажут.
       "А если нет?" - вертелось на языке у Антона. - Важно их опередить, - у Кравчука на уме было своё. - Если еще на номера не встали, перехватим по дороге к засеке, прямо на тропе. А, пожалуй, лучше дать им сперва стрельнуть раза-другого, чтоб уж намертво прихватить. Как думаешь, Москва?
       - Нет уж, давайте по возможности без пальбы, - поторопился осадить горячего егеря Антон. Он уже проклинал себя за опрометчивость, - а ну как и впрямь наткнутся на браконьеров, и те откроют пальбу? Убить, может, и не убьют. Но хорошо же будет выглядеть представитель министерства, ввязавшийся в перестрелку. - Эх вы, кабинетные души! - засмеялся совершенно счастливый Кравчук. И нетерпеливо зашагал дальше.
       Через пятнадцать минут окончательно выдохшийся, посбивавший ноги о каряги и корни Антон уткнулся в темноте в спину замершего егеря. - Идут! - прошептал тот. Усталость с Антона разом смыло подхватившей волной возбуждения. Хотя сам он ничего не слышал.
       - Через пару минут услышишь, - успокоил чуткий Петрович. - Человек пять. Не таясь идут. Видать, пьяные, стервецы.
       Он ухватил Антона за рукав и быстро повлек в сторону бугра.
       - Значит, ты здесь лягай, в сосняке. А я с другого краю зайду, поближе. Говорить с ними стану - лежи - не дыши. Только если стрельба или сам команду подам: "Предупредительный"! - тогда в воздух пальнешь и отползешь метров на десять. Оттуда - еще раз. Это чтоб думали, что нас много. Стратегия!
       Кравчук хвастливо постучал себя по виску. Подтолкнул подбадривающе Антона:
       - Эх, друг Москва, порадеем за мать-природу!
       Еще не договорив, он растворился во тьме.
       "Вот уж ввязался", - Антон тоскливо взвел курки. "Не дай Бог, конечно".
       И тут, наконец, расслышал приближающиеся голоса. Кажется, кто-то рассказывал анекдот. Судя по гоготу остальных, - похабный.
       - Остановиться, где стоите! - врезался в многоголосье решительный баритон Кравчука.
       Озадаченную паузу прервал недоуменно-насмешливый южный говор:
       - Это шо еще за голос из помойки? Выдь покажись на люди.
       - Я егерь Кравчук. Нахожусь вместе с командой при исполнении.
       В рядах охотников возникло замешательство. Похоже, кто-то что-то торопливо разъяснял.
       - Да ты, оказывается, самозванец! - глумливо констатировали в глубине. - Мне доложили, - настоящий Кравчук арестован. - Повторяю, я егерь Кравчук. Со мной вооруженные люди. Вы застигнуты с оружием на территории заповедника. Во избежание кровопролития требую сдаться!
       - Эва куда перевернул, - вроде как удивился беспредельной человеческой наглости тот же голос. - Соратники! Други! Нас пытаются взять на хапок! Настоящий егерь Кравчук сейчас сидит в тюрьме. А под его личиной на нас напали браконьеры. Слушай мою команду! Занять круговую оборону. Не посрамим компанию "ИЛИС". Не позволим губителям природы безнаказанно поганить своими соплями святую заповедную землю! Прицелиться на звук! Заодно погляжу, как мои телохранители стрелять умеют. Может, зря вас держу?!..А ну, негодяи, выходи разоружаться или!... По моей команде!.. Голос наполнился отчаянной, очень знакомой решимостью. Антон больше не сомневался. Рискуя быть подстреленным, он вскочил:
       - Иван, уймись! Нашел время хохмить. Кравчук, не стрелять!
       Он быстро зашагал к тропинке, то и дело оступаясь.
       Навстречу выступила крупная тень, склонилась поближе, пытаясь разглядеть.
       - Да я это, я, - глухо подтвердил Антон, в горле у которого, признаться, пересохло.
       - Херувимчик! - опознавший Антона Листопад обхватил его за плечи и с силой прижал. - Откуда? - Я-то как раз действительно с егерем Кравчуком...Александр Петрович, выходи...Я теперь, Ваня, работаю в МВД. Капитан милиции. Кравчук был незаконно задержан, и я освободил его. А вот ты как здесь? В заповеднике. С оружием. Чуть в стороне остановились двое крепких парней с автоматами, - верно, тех самых телохранителей.
       - Я-то? Да мы вчера контракт подписали. Хозяева пригласили обмыть в гостевом домике, - Листопад оглядел подошедшего с карабином наизготовку Кравчука. Глаз его озорно закосил. - И тут вдруг узнаём!..
       Голос Ивана окреп и стал слышен всем вокруг.
       - Оказывается, егеря-то по навету арестовали. Это ж значит, браконьеры зашевелятся. Нет, думаю, не позволю. Раз я здесь гость, то к хозяину должен с добром. Взял вот людишек с автоматами и пошли дозором. Шоб, значит, никто не покусился. И тут вы подвернулись. Хорошо вовремя опознали. А то бы покрошили вконец. Я ведь, брат Кравчук, - Иван, несмотря на легкое сопротивление, дружески приобнял крепкое, под стать ему плечо, - веришь? до нарушителей природы сам не свой! Так что.. Петрович, да? Рад, душевно рад. Принимай территорию. Всё в справности сохранил.
       Листопад был крепко навеселе. И, как всегда в таком состоянии, куражлив. Ни Кравчук, ни сам Антон не поверили ему ни на толику. Но повода придраться вроде как не было. Да и какое там придираться после четырех лет разлуки!
       Антон шел вслед за Листопадом к гостевому домику, слушал, как поддразнивал он, по своему обыкновению, угрюмого егеря, и невольно улыбался в темноте, - прошедшие годы, кажется, совсем не изменили дружка, - всё тот же хохмач-беспредельщик.
       Гостевой домик оказался двухэтажным, рубленым под терем доминой метров на триста. Вдоль забора замерли несколько машин. Среди них шестисотый "Мерседес" и невиданный доселе черный "Range rover".
       Внутри дома царило оживление. Несколько длинноногих, в легких платьишках девиц сервировали в гостиной стол.
       Ближняя из них при виде вошедших удивленно вскинула густые брови:
       - Что так быстро, Иван Андреевич? И где обещанная кабанятина?
       Кравчук, и без того смурной, скрежетнул зубами.
      
       * Впрочем через час то ли под влиянием хорошей водки, то ли попав под обаяние Листопада, размяк и он. И вместе с остальными гостями, коих скопилось десятка полтора, покатывался над юношескими приколами, о которых без устали, перебивая друг друга, вспоминали Иван и Антон. А вот события восемьдесят восьмого года, разлучившие их, оба, словно сговорившись, не затрагивали. Ничего не рассказывал Иван и о себе нынешнем. Единственно, обмолвился, что работает он в "ИЛИСе". Об "ИЛИСе" Антон, кончно, знал. Если верить прессе, в отличие от других зародившихся холдингов, распухших на прокрутке бюджетных денег, "ИЛИС" оставался одной из немногих успешных компаний, реально вкладывавшихся в промышленность. А именно - в сферу агропромышленного комплекса.
       Судя по телохранителям, должность в компании Иван занимал немалую. - Так кем ты работаешь? - не выдержал Антон.
       - Вообще-то президентом, - под гогот гостей ответил Иван. - "И - лис", чудило. Иван Листопад!
       Антон оторопел. Он, конечно, понимал, что Листопад с его живым умом и нахрапистостью в новой жизни бедствовать не должен. Но представить хохмача-друга в образе нувориша - хозяина всероссийско известной коммерческой структуры, - на это фантазии не хватало.
       - А здесь тогда почему оказался? - пролепетал он.
       - Та потому шо все вокруг, чуть отвернись, надуть норовят. Фомичева помнишь? - Иван ткнул пальцем в дальний угол стола. Антон, давно уж поглядывавший на сорокалетнего, с землистым цветом лица мужичка, после подсказки признал в нем председателя колхоза имени Лопе де Вега товарища Фомичева.
       - Он самый, - подтвердил Иван. Догадавшись по жестам, что разговор идет о нем, Фомичев на всякий случай привстал и глубоко кивнул, стараясь сделать это максимально приятственно.
       - Теперь стелется, - мстительно подметил Иван. - А еще неделю назад такие торги развел, что чуть сделку мне не сорвал. Жмотовина. Да и помощнички у меня тоже те еще раздолбаи, - Иван уничижительно глянул на сидящего невдалеке патлатого парня, смутно напоминавшего молодого Вадичку.
       Не отрываясь от куска копченой курятины, тот согласно закивал, - де-правда ваша. Раздолбай. Что уж с этим поделаешь?
       - Тоже не узнал? - поинтересовался Иван. - Маргелыча не помнишь? В райкоме подвизался. Потом шофером у меня в институте числился. Так за собой и тащу по жизни. Теперь до помощников дорос. Только ни один вопрос сам решить не умеет. Привык за сиську держаться, обалдуй(.)? Маргелыч горько вздохнул.
       - Сам расскажешь дорогому другу, почему президенту пришлось всё бросать и ехать из Москвы к тебе на выручку или мне прикажешь? - рявкнул Иван. Догадавшись, чего от него ждут, Маргелыч неохотно отложил недоеденную курицу, отер жирный подбородок и придвинулся поближе к Антону.
       - Да уж ситуация и впрямь сложилась такая, что думал, замочат за милую душу. Без Ивана Андреевича нипочем бы не разрулили, - объявил он, на всякий случай сверившись взглядом у Листопада, до какой степени можно быть откровенным.
       Одним из многих направлений, что начинал опробовать "Илис", стала скупка земель при водоемах с последующим устройством рыбоводческих хозяйств. Выбирая регионы, Иван припомнил о колхозе имени Лопе де Вега и чудном заповедном озере Ледовое. Земля на берегу озера Ледовое меж Москвой и Санкт-Петербургом представлялась лакомым куском. Купить ее, а точнее взять подешевке в долгосрочную аренду у владельца - обнищавшего колхоза имени Лопе де Вега, - казалось, не составит труда. Тем более, что председатель колхоза Фомичев рад был избавиться от некультивируемых земель, за которые его вечно трясли в районе, хотя бы и за бесценок. Так бы и получилось, если бы не внезапные конкуренты. К моменту, когда сотрудники "Илиса" во главе с Маргеловым добрались до Удельска, на землю предъявила права немецкая инвестиционная компания, задумавшая поднять на берегу Ледового сеть курортных отелей.
       И тот же Фомичев, нежданно оказавшись меж двух покупателей, вдруг надул щеки, выпятил живот и начал бессовестно жилиться. Ни одна из сторон уступать не хотела, и цены взметались всё выше, подбираясь к порогу рентабельности.
       К тому же в районе вдруг объявились тверские братки, выступившие посредниками немцев, и "объявили сотрудникам "Илиса" предъяву". Положение стало критическим. Перетрусившему Маргелову пришлось докладывать о неудаче президенту компании.
       - Может, ОМОН из Москвы подгоните? - робко попросил он.
       Листопад приехал сам и, как всегда, поступил совершенно не так, как можно было бы предположить.
       Он явился к главному редактору районной газеты "Вече Удельска" и провел в его кабинете более полутора часов. Из кабинета вышли одновременно. Листопад вернулся на Ледовое, а главный редактор, оставив газету на ответсекретаря, срочно уехал в район, в командировку.
       А еще через два дня разразилась неприятная сенсация. "Вече Удельска" опубликовало статью бывшего школьного учителя, известного краеведа, к слову которого прислушивались даже московские историографы. Сравнительное изучение старинных рукописей и преданий привело пытливого исследователя к скорбному выводу, что в районе озера Ледового должен находиться тайный чумной схорон. Правда, в конце статьи оговаривалось, что выводы эти предварительные и нуждаются в дополнительной проверке в архивах соседней Новгородской области. Но немцы ведь нюансы русского языка не постигли. А потому в тот же день дунули из-под зачумленного Ледового, как их предки от Чудского озера.
       Пришлось строптивому Фомичеву, дабы не потерять последнего покупателя, соглашаться на условия, продиктованные Листопадом. Так что земля все-таки досталась почти даром. Если, конечно, не считать расходов на новые "Жигули" для главного редактора и моторную лодку, без которой вдумчивому краеведу никак не удалось бы разрешить возникшие сомнения насчет загадочной бубонной чумы. Правда, "не при делах" остались обиженные тверские братки. А поскольку возводить хозяйство предстояло на их территории, Иван порешал и это. Вызвал на переговоры старого знакомца Феликса Торопина, к началу девяностых превратившегося в общепризнанного центрового. Узнав, каким ловким манером Листопад избавился от конкурентов, Феликс лишь оскалился озадаченно: "Да, мудёр ты, Листопадина". Впрочем и сам Феликс за эти годы помудрел. Сообразив, что часть лучше, чем ничего, здравомыслящий Торопин согласился и на умеренный откат, и на "крышевание" нового строительства.
       В тот же день компания "ИЛИС" и колхоз имени Лопе де Вега подписали договор о передаче приозерных земель в долгосрочную аренду.
       Эту-то сделку и обмывали в Гостевом домике.
       Могло, правда, оказаться, что дешевизна приобретенной земли - тот самый бесплатный сыр в мышеловке.
       Для создания рыбоводческого хозяйства требовалось перевести приобретенные замли в новый разряд. Сделать это без согласия области было невозможно. А областью по-прежнему руководили те, с кем Листопад схлестнулся, будучи кооператором. Так что он не слишком удивился, когда из Твери по поручению облисполкома примчался Звездин и, упиваясь торжеством, выкатил ему сумму, многократно превышающую стоимость покупки.
       Иван как раз прикидывал, кого в Москве подключить для решения возникшей проблемы. И тут подвыпивший Антон принялся повествовать о своей одиссее, приведшей его в Удельск, и о том, как удалось ему вызволить бравого егеря Кравчука. Воодушевленный общим вниманием, а особенно интересом сексапильной брюнетки, что по знаку Листопада подсела поближе, Антон рассказывал с аппетитом. Особенно о том, как Звездин принял его за ревизора. Теперь всё это казалось ему смешным. Иван сперва от души гоготал вместе с остальными. Потом смех оборвал и прищурился, как у него бывало, когда в голову приходила удачная идея. А перебоя с идеями у Листопада по-прежнему не было. - И чем твоя проверка для областного кодла закончится? - полюбопытствовал он.
       Антон поскучнел:
       - Да ничем. Формально-то они в стороне. Понятно, Шмелева снимут. Еще двух-трех стрелочников. И всё.
       - И всё, - задумчиво повторил Листопад. - Ты в Москву как будто через Тверь возвращаешься?
       - К матушке обещал заехать. Просит картошку перекопать.
       После того, как советские профсоюзы разогнали, уволили и Александру Яковлевну. Привыкшая состоять на госдовольствии, подкожных запасов она не накопила, так что поневоле пришлось приспосабливаться к скудной пенсионной жизни. В результате павловской денежной реформы с прилавков исчезли продукты, и страна два года жила ожиданием голода. Каждый приготовлялся к нему как мог. Многие вскладчину брали пустующие участки земли, сажали на них картофель, а ближе к осени организовывали дежурства по охране взрастающего богатства от лихоимцев. Взяла три сотки на берегу Волги и Александра Яковлевна. И хоть угроза голода вроде бы отступила, она продолжала, как и другие, ходить на дежурства. А вот окучивать и перекапывать в одиночку стало уже тяжело.
       - Тогда завтра со мной поедешь. А потом вместе до Москвы, - безапелляционно, как прежде, объявил Листопад. Он уже принял какое-то решение. И, похоже, решение это ему самому понравилось.
       - Здесь ты своё дело честно сделал! Так, Петрович? - Иван хлопнул по плечу пьяновато пригорюнившегося Кравчука. Кравчука раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, оказалось, что его вынудили сидеть за одним столом с губителями мать-природы, с теми самыми, что захватили берега озера Ледового. Надо бы встать и уйти. Но уж больно задорно зыркала сисястая девка с краю стола. От взглядов ее у Петровича сладко ныли нижние зубы. Все-таки чувство долга возобладало, - он оттолкнул листопадову лапу.
       - А вот не выйдет у тебя ничего, - с внезапной непримиримостью объявил он. - Знаю, чего добиваешься: водоотводную зону под себя подмять. Катера да дебаркадеры всяка разно вонючие понаслать, мальков стремных в воду понапускать, да и засрать всё вокруг. Вотушки у меня! Думаешь, напоил, так купил? А я и пьяный за мать-природу постою. Не отдам, понимаешь, землю на растерзание.
       Телохранители набычились, остальные принялись недобро переглядываться. Все, кроме Листопада.
       - Вот это так молодец! - он любовно потрепал ершистого егеря по полированной лысине. - Жаль, мало таких осталось, неподкупных. Один против всех супостатов стоял. Ништяк, Петрович, теперь вместе постоим. Рядом подопру, плечо к плечу! А с озерной зоной не кручинься, - передвинем на планах куда надо. Завизируем и - всё срастется. Была водоотводная, станет обычной - луговой.
       Кравчук упрямо смахнул поглаживающую ладонь, грозно поднялся.
       - Не на планах! По жизни! - прорычал он. - Мне народ озеро доверил. И я его не предам ни за ради таких хоть как ты!
       - Та не принимай в голову, - беззаботно утешил распалившегося правдоруба Иван. - Лучше скажи спасибо, что отбил твою землю от немца поганого. А уж меж собой порешаем полюбовно. Как русак с русаком. Найдем консенсус. Не о том думаешь, друг Петрович. Вижу теперь, что не районного уровня ты человечище, чтоб на мелких чиновных сошек себя разменивать. Для больших свершений созрел. Правильно тебя народ в Верховный Совет двинул. Вот где будет размах, раздолье! На всю Россию твой непримиримый глас прогремит!
       - Прогремит, как же, - Кравчук закручинился. - Кто ж меня туда пропустит? Спасибо, конечно, мужикам за доверие, но... Знаю я этих шустриков. Затравят, обоврут по самое не балуй и выплюнут. Хорошо если не назад в тюрьму.
       - Вот ведь человек - маловерище! - Иван укоризненно нахмурился. - Ты меня в этой жизни держись. И всё срастется. Скажи, я тебе врал когда? - Да вроде...
       - Та-ак! Я тебя из тюрьмы вытащил?
       - Ты?
       - А кто своего другана на выручку прислал? Антон поспешно убрал глаза.
       - И в Совет так же протащу. Потому как достоин. Ты цены себе, Петрович, не знаешь. Вот скажи, сидел за народ?
       - Так э...всего сутки.
       - Да, маловато, - огорчился Иван. - А, с другой стороны, кто там за тобой считает? Главное, факт. Нынче кто сидел, тот и страдалец. Да я тебя с такой выдающейся биографией не то шо просто в Совет, сразу в комитет по экологии турну. Там и возвысишь свой голос за природу! Мать ее так.
       Кравчук, затихнув, с детским мечтательным выражением слушал витийствующего Ивана. Кажется, он и впрямь видел себя на всесоюзной трибуне, произносящим громокипящую природоохранную речь.
       - Большие дела тебя ждут, Петрович, - объявил Иван. - А пока сил набирайся. Сходи вон попарься, расслабься с барышнями. Елда, она ведь тоже нам от матери-природы дана. Он подмигнул заждавшимся девушкам.
       - Это да, - охотно согласился Кравчук, вновь пришедший в согласие с собственной совестью. Глаза его похотливо заблестели.
       - Дикий все-таки народ в провинции, - пророкотал Иван, глядя, как обмякшего, любвеобильного егеря увлекают в сторону сауны. - Чуть кто мешает, - сразу сажать, резать, топтать. А всего-то и надо - учитывать человеческий фактор.
       Антон заметил подобравшегося поближе Фомичева.
       - Как там День Никиты, все еще празднуете? - с улыбкой спросил он, надеясь, что по вопросу этому Фомичев припомнит его. Увы! Председателю было не до него.
       - У нас теперь круглый год День Никиты. Работы-то нет, - невнимательно отреагировал Фомичев. Он робко потянул за рукав Листопада.
       - Это, Иван Андреевич!... Вы вроде завтра уезжаете. А как со мной?
       - Шо с тобой?
       - Так...Ваши обещали, если подпишу, - Фомичев кивнул подбородком на опьяневшего Маргелова. Робко потер пальцы.
       - Деньги, что ли? - догадался Иван.
       Фомичев кивнул.
       - Обещал?! - Листопад требовательно посмотрел на Маргелова, улыбающегося своему отражению в осушенном хрустальном бокале.
       - Да пошел он! Козел! - непонятно ответил тот.
       - Слыхал? - Иван повернулся к Фомичеву. - Говорит, ничего не знает. Так чего ж ты ко мне лезешь?
       - Но как же? Ведь всё было оговорено. И сумму называли. Я уж и шиферу закупил - крышу перекласть, - Фомичев беспомощно сглотнул. Взгляд его наполнился отчаянием. - Так вот вы как? С вами как по-людски, а вы, значит, в обманки?
       - Цыц! - оборвал его Листопад. Разочарованно покачал головой. - Да ты, оказывается, негодяй! Я думал, он для людей хлопочет. А он только б свой карман набить! Вот погоди, Петровичу расскажу. Он тебя перед всем районом осрамит. Вымогатель! А ну!..И шоб больше на дух не видел!
       Он кивнул ближайшему охраннику. Тот без усилий приподнял брыкающегося председателя колхоза под мышки и вынес из помещения.
       Иван заметил холодно-недоуменный взгляд Антона, хитровато подмигнул:
       - А шо делать? Таковы суровые законы бизнеса. Скурвился. Сегодня нам собственный колхоз запродал, завтра, случись, нас продаст. Больше не надежен.
       Он ткнул в посапывающего над тарелкой Маргелыча:
       - Организуй, шоб переизбрали.
       Не поднимая головы, тот понятливо свел большой и указательный пальцы в кольцо.
      
       Как украсть комбинат
      
       "Мерседес" в сопровождении джипа с охраной мягко несся по шоссе в сторону областного центра. Утомленный ночными возлияниями и прелюбодеянием, Листопад покачивался с полузакрытыми глазами, благодушно слушая старого дружка.
       Антона, махнувшего на дорожку двести грамм стремянной, слегка развезло и, как в таких случаях бывает, потянуло на разговор о наболевшем. Он как раз рассказывал о своем рапорте с предложением срочно внести изменения в уголовный кодекс.
       - Куда пойдешь, когда из ментовки попрут? - не размыкая глаз, поинтересовался Листопад.
       - Почему собственно?..
       - Потому что блаженным был, таким и остался. Умник выискался, - законы ему срочно подавай. Фишку надо рюхать, Антоша! Щас шо происходит? Страну дербанят на части. Так?
       - Так я и хочу!..
       - Так, - констатировал Иван. - И ещё, по моим прикидкам, года два-три будут пилить. И, скажи на милость, какому вору у власти нужен закон, по которому его же и посадят? Вот поделят, огородят, - мол, це моё, а це твоё. Тогда и про кодекс вспомнят, и враз всё примут. Потому шо натибренное надо будет от других, новых воров защищать. Наивняк же ты. Вот уж воистину - херувимчика могила исправит!
       Иван от души зевнул.
       - А ты, выходит, фишку рюхаешь. Тоже торопишься от других не отстать, - отхватить своё, - уязвленный Антон похлопал по дорогой мерседесовской коже.
       И, похоже, задел за живое, - от похмельного благодушия Листопада не осталось и следа.
       - Да, я не богодельня! - он навис над Антоном. - И живу по тем же правилам, что и другие. Надо чиновника купить - куплю. Надо того же мужика в закупочных ценах пригнуть, пригну так, шоб только на ГСМ да на кусок хлеба оставалось. А на водку уже - хрен ему. Захочу завод подмять, того же директора надую при случае с нашим удовольствием. А кто мне выбор оставил? Либо так, либо сразу на обочину. - И не жалко? - подковырнул Антон.
       - Директора, что ли? Этих-то жучил чего жалеть?! Погляди, на чем они сами поднимаются! Контракты (н)за запад заключать, видишь ли, ездят. Он приезжает, весь из себя при пузе. Его в отель суперкатегории селят да под белы ручки по кабакам и борделям водят. Лелею в уши льют. Презенты дарят, - видики-хренидики. Через пару дней всё подряд подписывает. Надо - не надо! Мы ж русаки! Души широкие, за ценой не постоим. Тем более не из своего кармана. Ништяк! Не убудет. Потом приходит оборудование. Распаковывают. Шо за диво? Ни с одного боку не подходит. Выходит, лажанулись. Ну, с кем не быва-ат?! Спишем на убытки да еще раз съездим! Посмотри, чего в страну хлынуло. Весь неликвид, что на западе скопился. Из одного стирального порошка всероссийскую свалку можно устроить. А шо навстречу финтюлят? Оборонную технику да цветные металлы за треть цены. Мировой рынок алюминия ухитрились обрушить. Кто что может украсть, тот на том и поднимается! И ты хочешь, шоб я их жалел? Меня бы кто пожалел! Я-то как раз с прибылей ворую...А кстати, - Иван, отчасти смущенный собственной страстной речью, спохватился. Нажал на кнопку связи с охранником на переднем сидении. - Смотри там, двадцать третий километр не проскочите. Обернулся к Антону. - Тут недалеко от трассы мясокомбинат, что я приглядел. Оченно в мой холдинг вписывается. Но директор из прежних, краснюков. Такой, падла, упертый попался. Никак продаваться не желает. Мои инвестиционщики в клинч с ним вошли. Хочу попробовать малёк поразводить, - каков на зуб. Все равно ведь рядом. Не возражаешь, если завернем на часок?
       Можно было не отвечать. По своему обыкновению, Иван испросил согласия после того, как поставил перед фактом. Как и прежде.
      
       * Директор мясокомбината Виталий Никонович Тарабан слушал фонтанирующего по другую сторону стола президента компании "Илис" со скептическим прищуром человека, повидавшего многое и многих. Сидящий сбоку Антон видел, что время от времени он делал едва заметные успокоительные движения залысой головой в сторону своего молодого нетерпеливого главного инженера, который уже несколько раз пытался перебить Листопада.
       Иван, будто не замечая этого, продолжал расписывать перед хозяевами радужные перспективы развития мясомолочного комплекса в недрах могущественного "Илиса". Руки его в такт словам привычно бегали по столу, будто собирали рассыпавшуюся карточную колоду.
       Наконец, то ли сочтя сказанного достаточным, то ли устав от кислых физиономий хозяев, Листопад, оборвав недосказанную фразу, смахнул несуществующую колоду со стола.
       - Ну и так далее. Словом, так, мужики, - решительно объявил он. - Идёте с нами, станете жемчужиной компании. Работать вы, как убедился, умеете. А мне толковые управленцы нужны. Потому вам лично оставлю блокирующий пакет плюс ваш менеджмент. По-моему, недурное предложение. Будете упираться: и комбинат из-под вас заберу, и вас всех помету.
       - Вот только на хапок брать не надо! - вскинулся главинж. - Многие тут до вас подступались.
       Тарабан предостерегающе нахмурился, заставив запальчивого парня замолчать. Виталий Никонович был калачом тёртым. И, в отличие от своего запальчивого главного инженера, прямой ссоры старался избегать. Тем более с владельцем крупной компании, об агрессивности которой был наслышан.
       - Видите ли, Иван Андреевич, все предложения ваших представителей мы знаем, - размеренно, как бы понижая градус разговора, произнес он. - Но у нас устойчивое, крепко стоящее на ногах предприятие с сетью поставщиков и очередью из покупателей, рвущих продукцию друг у друга. Какой же нам смысл вливаться в чужой холдинг? Он улыбнулся с видом человека, вынужденного расстраивать уважаемого гостя. Сокрушенно и выжидательно одновременно, - всё сказано, и можно расходиться.
       Иван так не думал. - Я бы, конечно, мог сейчас пожонглировать цифирью и доказать, что прибыли в составе холдинга у вас будут куда больше, - процедил он. - Но скажу иначе. Будете упрямиться, сами не заметите, как я из-под вас комбинат выну.
       - Это вряд ли, - предостерегающим тоном отреагировал Тарабан. - Лучше не обольщаться. Правда, ваши сотрудники сумели перезаключить на себя несколько контрактов. Но контроль за капиталом попрежнему в моих руках. Крупных невозвратных долгов не имею. Виталий Никонович лукавил. На самом деле всё обстояло не так радужно. Да, завод по-прежнему приносил прибыль. Но именно поэтому число желающих подмять его под себя всё возрастало. Усиливался и натиск. В последнее время к проходной зачастили "братки". Тарабан всё больше ощущал себя богатой невестой на выданье - в окружении нетерпеливых, неразборчивых в методах женихов. Как ни крути, а отдаваться кому-то придется. Он приглядывался и выбирал.
       - В общем даже не представляю, что такое надо изобрести, чтоб завладеть нашим заводом.
       - Вот в том ваша беда, что не представляете! - Иван вскочил. - Многие со мной с этого начинали. А потом сами не могли понять, как это вдруг на улице оказались. Вроде всё под контролем и вдруг - бац: в грязи и без копейки. Ну, и так далее.
       Говоря, он подошел к окну, выходящему через внутренний двор на проходную. На проходной сновала охрана, осматривающая въезжающий и выезжающий транспорт.
       - Ишь какой поток. Попробуй перекрой. Небось, тоннами тянут, - прикинул Иван.
       - Ошибаетесь. Во-первых, коллектив у нас крепкий, притертый, - рабочий, словом. Не забыли еще такое понятие? - задиристо вклинился главный инженер. Ему нахальный нувориш решительно не нравился. - Бывают, конечно, поползновения. Один новатор даже лук смастерил: вместо стрел палка сухой колбасы и - давай через забор пулять. Ничего: сами выявили, сами и...по-рабочему, словом. А через проходную вообще без шансов: охрана у нас образцовая. Гайку не пронесешь.
       - А если вывезти? - Иван, не отрываясь, оглядывал внутренний двор. Совершенно запустелый. Лишь у забора стоял трактор, а в углу, среди последних жухлых лопухов, - груженый цветным металломом прицеп.
       - А то не пробовали? - Тарабан, привстав на цыпочки, выглянул из-за иванова плеча, пытаясь понять, что его так заинтересовало. - Тоже умников, знаете, хватает. Только у нас ведь каждую машину дважды взвешивают. На въезде и выезде. Полкило расхождение, начинаем обыскивать. Палку колбасы не вывезешь. А вы целый завод собрались.
       Он укоризненно засмеялся, стараясь обратить предыдущие угрозы в шутку.
       Но шутить Листопад, похоже, не собирался. Антон заметил, что глаз его знакомо закосил. - Насчет полкило не знаю. Я палками не ворую. А, скажем, вон трактор внизу я у тебя угоню делать нечего.
       - Чего угоните? - Тарабан поперхнулся, переглянулся с главинжем, и оба от души расхохотались. - Хватил, милый! У меня Сысоев, зам по безопасности, так охрану вышколил, что они без его личной визы инвалидную коляску не выпустят. А Вы - трактор! Жаль, отъехал Сысоев до вечера. Вот уж кто посмеялся бы.
       - Давай на пари! - Листопад вытянул ладонь. - Угоняю трактор, начинаем переговоры по слиянию. - Да ну не смешите! - Тарабан поморщился как от неудачной шутки. Внимательно пригляделся к нависшему над ним странному визитеру.
       - Вы что это, всерьез, что ли? И какой темной ночью думаете совершить кражу века?
       - Или с ОМОНом ворваться? - предположил инженер.
       - Зачем ночью? Ночью я сплю. Прямо сейчас на ваших глазах через хваленую проходную уведу. Единственно шоб мне комбинезон, как у всех, и не вмешиваться. За-ради чистоты эксперимента. Вот со мной майор ФСБ, - Иван ткнул в сторону Антона. - Он за вами приглядит, шоб всё по-честному. Так как? Тарабан озадаченно поскреб лысину:
       - Ну, допустим. Но тогда если не угоняете, переговоры прерываем навсегда и без обид. Так?
       - Согласен! Бьем по рукам?
       Тарабан обернулся к заму:
       - Кто у нас сейчас старший на проходной?
       - Полчаса назад Савельич заступил, - припомнил тот. Утвердительно кивнул. - Даже не беспокойтесь, Виталий Никонович. Прокола не будет. Этот без бумажки родного брата не выпустит.
       - Что ж, вольному воля! - Тарабан с разлета впечатал свою ладонь в лапу Листопада.
      
       * Втроем - Тарабан с главным инженером и Антон - сгрудились они у окна. Вышедший во двор в комбинезоне и сапогах Листопад натруженной походкой подошел к трактору, обстукал колеса, будто пытался оттянуть начало работы, позевывая, залез в кабину, завелся, подал задом трактор к тележке с металломом и неспешно принялся ее подцеплять.
       - Ты погляди, каков нахалюга! - поразился главинж. - Он еще и металлома прихватить собрался. Во упертый. Они теперь все такие. Если буром попрет, как бы ему там наши бока не намяли!
       - Сам напросился, - Тарабан не отрывался от окна. В отличие от небитого жизнью зама, его начали терзать недобрые предчувствия.
       Трактор меж тем подъехал к воротам и требовательно загудел.
       Из дверцы проходной выглянул стрелок-охранник.
       - Чего разгуделся? - недовольно буркнул он, снизу вверх глядя на ражего, с перепачканным мазутом лицом малого.
       - Так хер ли спишь? Открывай.
       - Ишь бедовый. Открывай ему. А пропуск?
       - Слушай! - тракторист вдруг разозлился. - Я тебе чего, бобик? Третий раз за день этот металлом треклятый вывожу, и третий раз одна и та же бодяга. Сколько, блин, можно? И то лишнюю ходку согласился сделать, - Сысоев ваш как банный лист прилип. А так на хрен оно бы мне надо?
       - Так пропуск должен был дать, - услышав фамилию Сысоева, стрелок сделался пообходительней. - Пропуск-то дал?
       - Да на вас, уродов, никаких пропусков не напасешься! Утром пропуск, в обед пропуск, теперь опять двадцать пять. Оно мне, блин, нужно?
       Сзади посигналили. На выезд подоспел груженый ЗИЛ.
       На крики Ивана из проходной вышел старший смены.
       - Чего за галдеж? - хмуро спросил он.
       - То-то что галдеж! - остервенел тракторист. - Вместо чтоб дело делать, только и занимаюсь разборками на проходной. Вы бы хоть при пересменках друг дружке чего-нибудь объясняли, чтоб мне тут по сто раз глотку не драть!
       - Пропуск! - старший пошевелил пальцами.
       - Еще один ретивый! - Иван взвыл, выскочил из кабины, навис над охраной.
       - В третий! - он оттопырил три крупных, как сардельки, пальца. - В третий раз объясняю: по указанию Сысоева, вывожу металлом за территорию. До этого сделал две ходки! Это понятно?
       - Ты руками-то не маши, - отстранился старший, хоть и несколько смущенный напором. - Делай сколь угодно, только пропуск дай.
       - Та нету пропуска! - тракторист гневно потряс лапами. - Нету! Откуда ему взяться, если меня Сысоев в последнюю минуту поймал. Попросил дополнительно вывезти. Сказал, что на охрану позвонил, - в полдвенадцатого где-то. Велел записать и передать по смене какому-то Савельичу. Кто он у вас? Найдите! Вашу мать дивизия! Корешки давно по стакану на грудь приняли. А я вместо шоб с ними, корячусь сверхурочно. И еще здесь, как бобик на помойке, перед вами вытанцовываю. Иван подметил, как смущенный Савельич вопросительно кивнул охраннику: не передавали ли чего? Тот лишь пожал плечами.
       - Пропуск почему не дал? - угрюмо повторил Савельич.
       - Ты меня спрашиваешь?! Я тебе что, начальник? Убегал потому что. Хочешь, звони сам. Короче, не пропустите, щас вообще брошу всё на хрен. - Попробую дозвониться Сысоеву, - Савельич повел плечом, как бы отгораживаясь от чужой нераспорядительности. - А только без пропуска выпустить не могу по инструкции.
       Он скрылся в помещении, оставив понурого стрелка с матерящимся трактористом. Вернулся почти тут же:
       - В общем так. Сысоев уехал. Будет часа через два. Так что - отъедь в сторону и жди.
       - Жди?! Во тебе, а не жди! - тракторист от души рубанул себя по сгибу локтя. - Мне эта свистопляска насточертела. Нашли себе, блин, стахановца. Мне шо, больше всех надо?
       Он повернулся к нетерпеливо поджидающему водителю ЗИЛа:
       - Подай-ка, браток, свою лайбу чуть назад!.. Я им одолжение делаю, и я еще жди, видишь ли?
       - Ты на нас-то чего полкана спустил? Не можем мы твой груз выпустить! - почти слезно принялся оправдываться стрелок. - Без накладной не можем. Инструкция. Нам ведь тоже чуть что по башке знаешь как?
       - Вот и пусть вам инструкция металлом возит!
       Иван подал трактор задом, чтоб освободить выезд ЗИЛу. Матерясь, на чем свет стоит, вылез вновь из кабины и принялся отцеплять прицеп.
       - Эй! Ты что тут своевольничаешь?! - всполошился Савельич. - А ну живо металлом на двор увози. Здесь проходная, а не свалка!
       - А вот это видал?! - Иван поднес ему к носу увесистую дулю. - Может, еще и спинку почесать? Вернется Сысоев, так и передайте, что задание его не выполнил из-за вас, уродов. И пусть теперь вместе с вашим начальником охраны на пару на своем горбу перетаскивают.
       Листопад заметил, что ворота принялись раздвигаться перед ЗИЛом. Быстренько отцепив тележку с металломом, вскочил в кабину.
       - Бюрократы проклятые! - он погрозил кулаком смущенной охране и, продолжая отчаянно материться, выехал за территорию.
       - Вот ведь горластый. Знаешь его? - поинтересовался смущенный Савельич.
       - Да откуда? Они тут чуть не каженный день меняются. Но за дело переживает. Неловко получилось, - посетовал, нажимая на кнопку запора, стрелок. - Как бы и впрямь по шапке не схлопотать.
       - Ничего, - успокоил его Савельич. - У нас тоже, знаешь, свои указания. Нет бумажки - извини. Пропустить не имею права. Так что ничего нам не сделают. Не выпустили ценный груз с территории без документа - стало быть, соблюли инструкцию.
       Чувствовал он себя впрочем не слишком уверенно, - уж больно скор на расправу был грозный Сысоев.
      
       - Ну что? - наблюдавший за этой сценой Тарабан повернулся к смущенному Главному инженеру. - Их выгонять или Сысоева первым? Трактор среди бела дня через проходную увели, и никто даже не почесался. Узнают, да над нами вся отрасль хохотать будет. Он озадаченно почесал запунцовевшую крупную плешь:
       - Вот уж точно, всё гениальное просто.
       ...- Вот так-то! Всё гениальное просто, - гордо объявил возвратившийся Иван. - Верите теперь, шо так же завод уведу?
       - Что уж там? Присылайте ваших переговорщиков, - буркнул Тарабан. Он сделал свой выбор.
      
       * Уже в машине, глядя на благодушно мурлыкающего Листопада, Антон не удержался:
       - А если б не удалось увести трактор? Отступился бы?
       - Еще чего, - без паузы отреагировал тот. - Этот завод как сердцевина. Без него всё мясомолочное направление на порядок обесценится.
       И, опережая готовый сорваться упрек Антона, жестко закончил - как сваю вбил:
       - В большом деле слову совсем иная цена. Когда на кону миллионы, не до сантиментов.
       Инкогнито
      
       На въезде в Тверь Листопад приказал подъехать к ресторану "Селигер".
       - Ненадолго заскочим, - успокоил он озадаченного приятеля. - По сотке да по салатику примем. - Мне к матушке надо, - заартачился Антон. - Помочь перекопать и хоть вечер вместе побыть. Стареет, тоскует.
       - А как же я, малыш? - обиженным, под Карлссона, голосом пролепетал Иван. - Я ж тоже по тебе скучаю. Как всегда, первым расхохотался.
       - Та всего-то на полчасика. Как в старые добрые времена, - ломанем, пока при памяти. Ты да я.
       - Разве что на полчасика. Оставив охрану, друзья поднялись по высоким ступеням гостиницы "Селигер". Знакомым до боли в суставах. Раза два-три пьяный студент Негрустуев скатывался с них бильярдным шаром.
       У двери ресторана рядом с табличкой "Закрыто на спецобслуживание" бдел пообтершийся за эти годы, но не утративший пронзительности во взгляде дядя Саша.
       Вид Листопада, прежде приводивший его в трепет, в этот раз не заставил старика-швейцара поступиться принципами.
       - Начальство городское гуляет, - суховато сообщил он. - Больших людей ждут. Так что нельзя и не просите.
       - А ты когда-нибудь видел, шоб я просил? - Иван приподнял дядю Сашу и переставил в сторону.
       - Да вы!.. Я щас милицию! - задохнувшийся от возмущения дядя Саша потянулся в карман за свистком.
       - Не суетись, старик, а то свисток отберу и галуны сорву, - пригрозил Листопад. Сопровождаемый протестующим дядей Сашей, Иван прошел в зал. Антон неохотно двинулся следом. Ресторан оказался почти совершенно пуст. Лишь в центре его, за сдвинутыми накрытыми столами, восседала группа осанистых мужчин в костюмах и галстуках.
       Кого меньше всего ожидал увидеть Антон, так это Звездина. Но именно он - на этот раз в штатском - спешил навстречу вошедшим.
       - О, наконец-то дорогой гость! А мы уж заждались, - Звездин с пьяноватым панибратством приобнял Антона за плечо, подвел к столу:
       - Прошу любить и жаловать. Мой в некотором роде крестник, Антон... или лучше Викторович?.. Вот так-то люди растут! Начал с простых арендаторов, с земли, чтоб самому, своими руками попробовать... Мы, дураки, не дооценили, помешать пытались. А он, голуба, уже тогда перспективу постиг! Через страдание постиг. Зато и стартанул! А уровень каков! Вчера приехал в Удельск и за день! змеиное гнездо фальсификаторов выявил. Я, кстати, уже подключился. Направил комплексную проверку, чтоб весь, значит, клубень с корнем... А что ухмыляетесь? - приструнил он остальных. - Ныне большой человек в МВД. От его слова, может, зависит, быть мне завтра на своем месте или не быть... Кстати, - быть?!
       Вроде шутливо, но с плохо скрываемой тревогой он заглянул в глаза Антону.
       - В Москве порешаем! - втерся в разговор Листопад. Если Звездин не сводил любящих глаз с Антона, то остальные, к МВД отношения не имевшие, с завистливым любопытством присматривались к бывшему ректору института и разоренному кооператору, ухитрившемуся разбогатеть заново. Иван ненароком смахнул с антонова плеча панибратскую руку Звездина, водрузил свою лапищу:
       - Я уговорил Антона Викторовича заскочить на минутку, шоб изъявить, так сказать, почтение землякам, - громогласно объявил он. - Но злоупотреблять этим не можем. Потому что человека мать дожидается!
       - Кстати, насчет мамы, - отчего-то обрадовался Звездин. - Это ж, кто не знает, сын Александры Яковлевны Негрустуевой!
       Кое-кто за столом изобразил удивление. Не очень, впрочем, естественное, - похоже, они уже всё знали о московском визитере.
       - Про маму твою не забываем, даже не думай, - успокоил Антона Звездин. - Заехали, узнали, в чем потребности. Вчера лично послал пятнадцатисуточников на картошку. Пост милицейский на поле выставил. Человек ведь штучный. А сына какого вырастила... Не в силах сдержать зуд, он беспокойно прихватил Антона за локоток: - А все-таки по выводам, хотя бы в общих чертах.
       - В общих я тебе сам растолкую! - отрезал Листопад. - Езжай, езжай, Антоша. "Мерседес" мой в твоем полном, как обычно, распоряжении.
       Говоря, он ненароком двигал Антона в сторону выхода, пока наконец вместе с ним не вытеснился в фойе.
       - Может, объяснишься?!.. - взвился Антон. - Откуда здесь Звездин оказался? Твоя, конечно, работа. И вообще. То уговаривал заехать, то чуть не коленом под зад гонишь? - Та совесть заела! Поглядел на эти рожи. Понял: не дело из-за такого кодла человека от родной матери отрывать. - Опять чего-то мутишь, Листопад! - Антон вырвал руку и вышел.
       Листопад с веселой грозностью повернулся к приосанившемуся дяде Саше, - поняв, какой страшный прокол допустил, швейцар демонстрировал теперь совершеннейшее, запредельное почтение.
       - Живот подобрать! Носочек развернуть. Грудку вперед! - скомандовал Иван. Оглядел подрагивающего от напряжения старика. Дунул. Дядю Сашу от неожиданности слегка повело, но устоял. - Ничего, крепок еще, - определил Иван. - Так и быть, галуны пока срывать не буду. Живи, прохиндей! Убедившись через окно, что "Мерседес" с Антоном отъехал, Иван предвкушающе потер руки:
       - Ну-с, а теперь вернемся к нашим баранам!
      
       * Прав оказался в своих подозрениях Антон, - замутил, конечно, Листопад. На другой день, где-то на подъезде к Зеленограду, он отгородился от водителя и охранника звуконепроницаемым стеклом, вытянул из кармана пухлый конверт и протянул приятелю:
       - Держи, твоя доля!
       - Не понял? - Антон огорошенно уставился на конверт.
       - Твоя доля за оформление землеотвода на Ледовом. Мне ж эти лохи вчера все бумаги разом подмахнули.
       - Я-то тут причем?
       - В общем-то ни при чем. Если не считать, что ты у нас ревизор! - Иван загоготал.
       - То есть ты?.. - догадался Антон. - Что? Моим именем?!
       - Только жуткую нюню не строй, - в притворном ужасе затрепетал Иван. - Да, я дал понять Звездюку, шо могу урегулировать, чтоб его не помели. А, поскольку всё это кодло в одном интересе, он быстренько уломал остальных. И всё! Вопрос порешали.
       Антон скрежетнул зубами:
       - Останови машину, Листопад! Я с тобой вообще больше дел иметь не желаю... Так подставить! Да ты хоть представляешь, что обо мне подумают?
       - Завидовать станут! - тоном гипнотизера отчеканил Иван. - А главное, ты здесь вообще не пришей - не пристегни.Ты кому-нибудь говорил, что приехал тайным ревизором? Нет! И я напрямую - нет. Это всё они сами, ссыкуны, себе напредставляли, - от собственной подлости и трусости. Теперь дальше - ты шо, собирался добиваться отставки Звездина?
       - Если б мог! А так - формально к делу Кравчука он никакого отношения не имеет!
       - Во! Стало быть, ни малейшего нарушения за тобой нет. Хоть сто проверок присылай, - чист, как правда! Так шо, Антоша, купи "Жигули" девятую модель, и живи спокойно.
       Иван попытался втиснуть пачку в запасной карман антоновой куртки, но тот, хоть и помедлив, отодвинулся и отрицательно покачал головой.
       - Не будь дураком, - Иван нахмурился. - Возьмешь ты или нет, но если нет, тебе всё одно никто не поверит. Они уверены, что ты у меня в доле. Судят-то по себе.
       - А я по себе! - нарочито резко рубанул Антон, чтоб пресечь дальнейшие уговоры. Слишком велик был соблазн. Потому что, во-первых, деньги эти в самом деле не взятка, а во-вторых, сколько мечтал о собственной подержанной "шестерке". А тут одним касанием - новехонькая "девятка"! Он нахмурился, ненавидя ту муть, что обнаружил только что в собственной душе. - Убери, если не хочешь окончательно поссориться.
       - Что ж, вольному воля, - Листопад озадаченно повертел пачку, небрежно пихнул в висящий на плечике пиджак. - Будем считать это отложенным платежом. Листопад долгов не прощает, но и не забывает.
       Он с изумлением покачал головой:
       - М-да. А ты, гляжу, не меняешься.
       - Ты тоже, - с поддевкой отреагировал Антон. - Интересно, как бы ты порешал свой вопрос, если б тебе шанс с моим ревизорством не подвернулся.
       - А шансы на дорогах не валяются - не подковы. Они к тому тянутся, кто их ищет. Не встреть тебя, поручил бы Брехову.
       - Кому?! - нешуточно поразился Антон. Фамилию бывшего всесильного председателя облсовпрофа, признаться, начал забывать.
       - Тому самому, - подтвердил Иван. - Я таких, как он, целый отдел собрал. Три секретаря обкомов из нужных областей, из ЦК один, замминистра сельского хозяйства бывший, потом из Госплана.
       - И зачем тебе этот шлак?
       - О! Вот и другие близорукие так же рассуждают. А ты вдумайся. Вот уперся у меня насмерть чиновник из прежних, совковых, или тот же директор завода советского розлива, я такому Брехову, - порешать! Он трубку снимает: завтра шоб с документами ко мне! И ведь едут. И сговорчивыми становятся.
       Потому что за десятки лет так привыкли по его команде жить, шо и теперь чуть гаркнет, ползут, как бандерлоги к Каа. А ты говоришь, - шлак! Из шлака с умом большие деньги извлечь можно.
       Антон только обескураженно замотал головой, - за эти два дня общения с Листопадом событий и впечатлений накопилось с избытком. Теперь он явственно понимал, почему там, где многие прогорают, как спички, один, при тех же условиях, ухитряется заработать огромные деньги. Потому что талант, к чему бы то ни было, он как раз один на многих.
       - Кстати, как только тебя из МВД твоего вышибут, - расслышал он насмешливый голос Листопада, - подберу. Дружба, она тоже свою цену имеет.
       Иван даже знал, какую. Бизнес его стремительно разрастался, руководить им в одиночку он уже не успевал, от чего страдало дело. Но и передоверить целые направления другим не решался, мучительно подозревая в каждом вора.
       " Такое вокруг кодло собралось, только башкой крути, шоб кто не нагрел, - жаловался он порой жене. - Ни на одну падлу надежи нет. Человек, на которого можно опереться как на себя, по нынешним временам великая удача".
       И отказываться от удачи в лице надежнейшего Антона Негрустуева он не собирался.
      
       На дворе Листопад
      
       То ли пророком оказался Листопад, а скорее просто и впрямь "рюхал фишку", как никто, - сразу после возвращения из Удельска Антона Негрустуева вызвал заместитель начальника Главного следственного управления Кожемякин.
       Поначалу Антон решил, что вызов связан с отчетом по командировке. Но по воровато забегавшим глазкам Сашки Плешко догадался, что речь пойдет о чем-то совсем другом. И, похоже, менее приятном.
       В том, что разговор предстоит непростой, Антон убедился, едва войдя, - подле Кожемякина с сокрушенным видом затих начальник отдела полковник Игнатьев.
       К пятидесяти годам Игнатьев сохранил худощавую фигуру и приобрел вкрадчивую, благообразную манеру общения с подчиненными. Может, поэтому руководство управления перекладывало на Игнатьева самые неприятные разговоры с проштрафившимися сотрудниками. А может, потому, что выслуживший срок полковник на пенсию уходить не хотел категорически и брался за самые двусмысленные поручения, от которых увиливали другие. При виде Антона Игнатьев закивал - укоризненно и сочувственно одновременно. Кожемякин, увлеченно катавший меж пальцами толстенную сувенирную авторучку, зыркнул вскользь и едва заметным кивком скошенной челюсти указал на одинокий стул посреди кабинета.
       - Такое дело, Негрустуев, - процедил генерал. - За время твоего отсутствия в инспекцию по личному составу поступила информация, что под прикрытием милицейских погон занимаешься вроде как частнопредпринимательской деятельностью. Так это?
       Не ждавший атаки с этой стороны Антон смешался.
       - Может, оговорили? - подсказал Кожемякин. - Да как же оговорили, если налицо? - Игнатьев с кротким упреком вздохнул. - Учишь вас, учишь! Выявилось, что у тебя, оказывается, целая подпольная фирма. Предприятия создаешь за деньги. Я поначалу не верил. Но - факты. Инспекция побывала в Московской регистрационной палате и обнаружила аж два десятка.
       - Так что, Негрустуев? Было?
       - А что, это для кого-то новость? - сдерзил оправившийся Антон. - Или вы не знали, что всё управление "халтурит", кто где может? Жалованье копеечное, а у людей семьи.
       - Ну, у Вас-то семьи нет, - вмешался Игнатьев. - И потом не надо обобщать. Сам вляпался, так не мажь остальных. Антон на мгновение перехватил усмешку Кожемякина, - всё управление знало, что полковник Игнатьев приторговывает баллонами "паленого" коньяка, что поставляет ему из Дагестана работающий на спиртозаводе кум. - В общем грязи на министерство никому не надо, - поспешил закруглить разговор Игнатьев. - Так что, если не хотите, чтоб уволили за дискредитацию, давайте полюбовно - по собственному, так сказать, желанию... Виноват, держи ответ. Так говорю, товарищ генерал?
       Игнатьев склонился в сторону Кожемякина, но тот упорно отмалчивался, переложив тяжесть неприятного разговора на начальника отдела. - Попытались мы Вас, конечно, защитить, - припомнил Игнатьев. - Работник-то неплохой. Но - опять же с рапортом своим не вовремя высунулся. Похоже, занесло. С министром на одной ноге себя почувствовал. А мы люди служивые. ...Вы чего это?
       Антон засмеялся:
       - Ох, и велик Ванька!
       - Какой еще Ванька? - Игнатьев беспокойно заозирался. - Вы о чем собственно?
       - Так, мысли вслух, - Антон поднялся.
       - Куда Вы? - удивился Кожемякин.
       - Рапорт об увольнении писать. Чего время тянуть?
       Изобразив общий короткий поклон, Негрустуев двинулся к выходу. У двери задержался.
       - Товарищ генерал! - он с трудом поймал ускользавший взгляд Кожемякина. - Шли бы и Вы отсюда куда-нибудь. Хоть в ту же Академию. Вы ж кандидат наук. Еще можете пользу принести.
       Дерзко кивнув, он вышел.
       Кожемякин непроизвольно сжал ручку. И, лишь услышав хруст, с досадой оглядел перепачканную пастой ладонь.
       - Вот ведь какой наглец оказался. А Вы его еще выгородить хотели, - Игнатьев искательно заглянул в глаза начальника и натолкнулся на тяжелый неприязненный прищур.
       - Твоя работа? - коротко спросил Кожемякин.
       - В смысле Вы о том, как в инспекции узнали? - уточнил Игнатьев. Кротко, с видом привыкшего незаслуженно страдать человека, вздохнул. - Да что Вы? В управлении, знаете, сколько завистников?
       - Знаю! - отчеканил Кожемякин. Игнатьева зябко передернуло, - в стальных генеральских нотках он расслышал собственный приговор.
      
       Вернувшегося Антона поджидал нервничающий Плешко:
       - Ну, что там?
       Вместо ответа Антон уселся за стол и принялся писать рапорт.
       - Чего молчишь? - забеспокоился Сашка. - Игнат, он чего, на меня, что ли, валить начал? Вот мразина...Захотел избавиться, так нечего других марать. Тоже мне, - Павлик Морозов.
       Антон в сердцах отбросил ручку:
       - Сашк! Кончай мельтешить. Лучше скажи, зачем меня ввалил? О том, что я в регпалате кручусь, ты один знал. Только без трепа! Тебе-то какая корысть? - Я что, со зла? - уныло пробурчал Плешко. - Проболтался, правда, ненароком Игнату, что тебя на его место планируют. А дальше уж его инициатива. Антон вновь засмеялся, как в кабинете Кожемякина. До него наконец дошла подоплека случившегося. Засидевшийся в полуполковниках Плешко давно зарился на место Игнатьева. И когда цель казалась близка, внезапно ниоткуда возник новый претендент - сопляк-капитанишка. Под его прищуренным взглядом Сашка смутился:
       - Ладно, чего там? Так получилось. Вот по совести, если б самому надо было выбирать, неужто из нас двоих не себя выбрал?
       От такой откровенности Антон несколько даже опешил:
       - Шурик! Это ж не наш метод. А как ты думаешь, что с тобой станется, если я сейчас не поленюсь и в ту же инспекцию напишу рапорт, что подполковник Плешко систематически получает по пятьсот долларов с предприятий за получение разрешения на внешнеэкономическую деятельность - через свою жену, работающую в МВЭС? А! Шурик?
       Плешко озадаченно пригляделся. Решительно мотнул головой:
       - Хватит стращать. Не напишешь!
       - Это еще почему?
       - Да потому что это не ваш метод!
       Он примирительно приобнял бывшего приятеля:
       - Давай забудем! Чего тебе наше мэндэвэ? Ты ж здесь по большому счету человек случайный. Через годик-другой на гражданке раскрутишься так, что еще и спасибо мне скажешь. А за мной должок запишешь. Случись чего, отработаю. Ну, хоп? Дописывай свою рапортину да пойдем в ресторацию отметим. Где наша ни пропадала, я угощаю!
       К Сашкиному облегчению, Антон расхохотался:
       - Черт с тобой, живи, засранец!
       Такой вот День смеха получился. Теперь уж и самому Антону казалось, что свершившееся - к лучшему. Последние события окончательно лишили его иллюзии, будто, находясь в МВД, он может хоть как-то влиять на ход событий в стране.
       Он точно знал, что старая отлаженная жизнь закончена. А куда вынесет его в новой, оставалось гадать.
       В отличие от большинства знакомых, убежденных, что только роковая невезуха и происки недругов не позволяют им раскрутиться в миллионеры, Антон относительно своих бизнес-возможностей не заблуждался и подумывал либо поступить в какую-нибудь консалтинговую или юридическую фирму, либо податься в адвокаты.
      
       * Зато не гадал Листопад. Единожды уверившись, что Негрустуев ему необходим, он не собирался ждать, пока тот сам созреет. Дозреет на рабочем месте.
       Антон еще обходил с "бегунком" бесконечные ХОЗУ, а на новомодный домашний автоответчик незнакомый женский голос уже надиктовал послание господину Негрустуеву по поручению господина Листопада. "Иван Андреевич ждет Вас у себя по делу, о котором Вы с ним договорились".
       По дороге из Твери Листопад упомянул, что у него есть постоянная нужда в "бумажных" фирмах, на которые можно оперативно переоформлять акции покупаемых предприятий. Антон вызвался помочь. Тем более - такие услуги являлись частью его бизнеса. На создание новой, "под ключ", компании уходило до одного месяца. Поэтому Антон заранее регистрировал на свою фамилию несколько "акционерок". При появлении денежного, не желающего ждать клиента оставалось лишь вписать вместо своей фамилии новую, внести изменения в устав и зафиксировать их в регпалате. Дело одного-двух дней.
      
       * В Москве грибами после дождя поднимались массивные тонированные замки с "сахарными" башенками по углам крыш, - новые русские спешили реализовать своё представление о счастье. В отличие от прочих нуворишей Иван Листопад, стараясь не выпячиваться, занял шесть этажей в десятиэтажном дядькином институте на проспекте Мира. Здесь он разместил администрацию холдинга и разрастающийся банк. Как говаривал сам, всё в одном флаконе: и выпивка, и закуска. По актовому залу подвального этажа сновали "купцы". Его переоборудовали под биржу, - Иван одним из первых отреагировал на появление Закона о биржах и биржевой торговле и теперь получал дополнительный "навар" на продаже брокерских мест.
       Из каждого квадратного метра площадей он умудрялся выжимать максимальную выгоду не только для себя, но и для института, так что научный коллектив, сохранивший за собой четыре верхних этажа, жил вполне безбедно. Из всех забот у директора - Петра Ивановича Листопада, оставалась одна, основная, - организация научных исследований. Аграрий, брошенный директорствовать над радиоэлектронщиками, он напоминал наседку, выращивающую утят. Неумение плавать изо всех сил компенсировал тщательной материнской опекой. Во всё остальное, включая финансовые дела собственного института, Петр Иванович не вникал, передоверившись деятельному зятю и племяннику.
       Вот уж чему не было убыли, так это Ивановой энергии. Казалось, он, словно динамо-машина, подпитывал ею всех вокруг. Во всяком случае, когда Антон приехал в "Илис" и в сопровождении встретившего Маргелыча проходил по "президентскому" этажу, из многочисленных дверей то и дело выскакивали молодые люди с бумагами в руках и устремлялись по каким-то неотложным делам, едва не сталкиваясь с точно такими же - быстрыми и устремленными.
       Небольшая, метров на тридцать, приемная, была заполнена людьми постарше, - менеджеры среднего и высшего звена, пытающиеся пробиться к руководству, искательно нависали над двумя секретаршами, отгороженными барьером.
       - Как у вас всё кипит, - подивился Антон.
       - Э, - пренебрежительно пробурчал Маргелов, - президент на месте. Вот и изображают тут половую активность. А уедь Иван Андреич, вмиг ряской порастет. Эх, доверил бы Иван Андреевич мне, я б эту шоблу живо в бараний рог скрутил... Ну-ка подбери копыта!
       Он грубовато отодвинул замешкавшегося сорокалетнего человека, как оказалось позже, - начальника управления. - Вы б все-таки повежливей, - уязвлено буркнул тот.
       - Не скиснешь, - не останавливаясь, отреагировал Маргелыч.
       Остальные при виде президентского любимца сами предусмотрительно освобождали дорогу. Многие спешили поздороваться. Не удостоив никого ответным кивком, Маргелыч движением пальца повелел застывшему у дверей телохранителю открыть дверь и - пропустил Антона внутрь. Кабинет, обуженный стеллажами по стенам, заставленный кожаными креслами, все-таки казался раза в два больше куцей приемной. На журнальном столике у входа в беспорядке были свалены свежие письма и приглашения. Поверх прочих возлежала распахнутая открытка "Уважаемый Иван Андреевич! Приглашаем Вас на элитную презентацию в нашем эксклюзивном бутике".
       В отдаленном углу, возле огромного дубового стола, ожесточенно жестикулировали несколько человек. Возвышавшийся над прочими Иван увидел Антона поверх голов и извиняющеся взметнул лапищу:
       - Погоди, сейчас порешаю неотложку и пообщаемся.
       Антон уселся в одно из кресел, едва не утонув в податливой коже, и принялся с любопытством осматриваться, - прежде бывать в офисах новых русских ему не доводилось.
       На стене за президентским креслом меж двух пейзажей в золоченых рамах ярким пятном выделялось набранное на цветном компьютере изречение - "1. Президент "ИЛИСА" всегда прав. 2. Если президент не прав, читай пункт первый", - новомодная острота распространилась по всей России. На столе среди деловых бумаг восседали три фарфоровые обезьянки, - одна с зажатыми глазами, другая - с зажатыми ушами, третья, перекрывшая лапой рот, - "ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу". Сбоку висела прикрепленная к стеллажу дарственная казачья шашка. Возрождение казачества сметливый Листопад использовал к собственной выгоде. Первым внес взнос на нужды восстановленного сословия, за что как потомственный кубанец получил звание "почетный куренной атаман". "Мы ж, Листопады, коренных казачьих кровей люди! И хоть своих дел полно, но кому другому за вас в коридорах власти заступиться?" - объявил он на краевой сходке и дал согласие на собственное выдвижение в Верховный Совет. Антону хотелось разобрать дарственную надпись на шашке, присмотреться к книгам на стеллажах. Но густой, покрывающий прочие звуки бас Ивана, манил и заставлял вслушиваться. Тем более, что "неотложка" затягивалась.
       Человекопоток не иссякал. Получившие указание сотрудники выходили, на их место тут же заступали следующие - из "предбанника".
       Работал Иван на удивление легко, - с аппетитом. Со своими обычными шуточками, присказками и подначками, изредка расцвечиваемыми легким матерком. В проблему вникал, или, как сам говорил, "въезжал" моментально, что называется, - "от ножа". Если что-то не устраивало, мог виновному прилюдно "напихать". Но тут же сам предлагал решение проблемы и либо выносил на поданном документе резолюцию, либо кивал сидящему подле Маргелычу, и тот делал пометки в своем блокнотике, в графе "на контроль". Антон невольно залюбовался, наблюдая, как сочно, с живинкой импровизирует Иван, в секунды разрешая ворох разнообразных проблем. "Значит, здесь делаешь так, как я сказал, потом вот это используешь отсюда. Ну и так далее", - разносилось по кабинету обычное Ванино, - торопясь, он по старой привычке обрывал окончания фраз, считая, что сказанного достаточно и времени на разжевывание нет. Всё вокруг дышало его напором и энергией. Даже выходили пообщавшиеся с президентом люди совсем иначе - легкой, нетерпеливой походкой. Да и самому Листопаду собственный стиль работы, похоже, доставлял наслаждение. Пару раз он даже подмигнул Антону с плутовским видом: де, каков я удалец. Удалец, конечно. Но чем больше вглядывался и вслушивался Антон, тем сильнее к восхищению примешивалось сначала смутное, затем оформившееся ощущение озадаченности.
       Уж слишком разнопланов и разномасштабен получался круг вопросов, выносимых на суд президента. Биржевик утверждал ставки ночных овер-драфтов, а следом хозяйственник согласовывал количество стульев, необходимых для предстоящего совещания. Председатель кредитного комитета представлял список вип-клиентов с льготным режимом обслуживания, инвестиционщики докладывали о скупке виноградорского хозяйства через приватизационные чеки. И тут же завгар подписывал сметы на списание запчастей. А следом приходилось вместе с финансистами вникать в хитроумнейшую схему ухода от налогов через свободную экономическую зону в Калмыкии.
       И всё это выскакивало одно за другим, будто тузы и двойки в перемешанной карточной колоде. Наконец, искоса бросив взгляд на часы, Листопад решительно перекрестил руки. Понятливо кивнув, Маргелыч выскочил в приемную и разом перекрыл поток посетителей, - "президентский час" закончился.
       Выпроводив оставшихся, Иван самодовольно потянулся и сощурился на гостя, дожидаясь комплиментов.
       К некоторой его досаде Антон как ни в чем ни бывало вытащил из портфеля две папки:
       - Получите свой заказ, герр президент. Компании "Лотос" и "Кронос", переофомленные на Ваше имя.
       Листопад придирчиво оглядел устав, на первой странице которого учредителем значился Антон Негрустуев.
       - А где ж я? - недоуменно нахмурился Иван.
       Антон молча вытянул снизу сиротливый листок - "Изменения и дополнения в устав", на котором было обозначено, что новым акционером компании вместо Антона Негрустуева стали Иван Андреевич и Петр Иванович Листопады.
       Иван покрутил оба документа.
       - Все равно хрень. А если этого нет? - он спрятал за спину дополнения к уставу, - получается, что и владелец не поменялся?
       - В регистрационной палате вы как новые владельцы зарегистрированы, - успокоил его Антон. - Хотя по уму штамп обо всех изменениях надо бы делать на первом листе, чтоб всем всё сразу было ясно. Думаю, вскорости так и будет. Но, сам знаешь, пока наши органы раскачаются... - То ладно, - Иван снисходительно отодвинул папки, как нечто несущественное. - Давай о деле. То, что тебя из ментовки турнули, уже знаю...Поинтересовался, - ответил он на безмолвный вопрос. - В общем не бросать же друга в тяжелую минуту. Так и быть, пристрою.
       - Не стоит утруждаться. Я уж как-нибудь сам, - отказался Антон, движением головы все-таки выказав благодарность.
       - Шо значит сам? - неприятно удивился Иван. - Сколько на своих регистрациях подрабатываешь?
       - Когда и до тысячи долларов в месяц выходит.
       - Плачу для начала пять. И сразу вице-президентом банка. Плюс квартира с правом выкупа по себестоимости.
       - Это за какие заслуги? - насторожился Антон.Он едва заметно помедлил. - Спасибо, конечно, за участие. Но - всё-таки нет. Непривычный к отказам, Иван посуровел.
       - Как это? Мало предложил? Или вице-президент банка для отставного мента - уже не уровень?
       - Не в том дело, Ваня. Хочется свободы. Предприятие моё, конечно, по сравнению с твоим крохотулька. Что называется, на хлеб с маслом. Но зато ни от кого не завишу. Да и, по правде, - решился Антон, - не хочу я участвовать во всем этом вашем... - он припомнил листопадово словечко, - раздербанивании. Заметив, что у приятеля недобро обострились скулы, примирительно улыбнулся. - Не заводись, Иван. Предложение твоё ценю. Но - как Ленин когда-то учил, - лучше меньше да лучше. Каждому своё.
       - Именно шо каждому своё! - прорычал Листопад. - Одни работают. Другие страну взаглот разворовывают. А третьи только воздух сотрясают! Всё глобальными государственными прожектами бредят. А чуть коснись до дела - в сторонку. Я, мол, сам из себя чистенький и ни при делах
       - Во всяком случае разворовывать взаглот наперегонки с другими - я тебе не союзник, - объявил уязвленный Антон. - А ты меня с этой шпаной не равняй! - оскорбился Иван. - Я как раз дело делаю! Дверь кабинета со вздохом приоткрылась, и в нее протиснулась сконфуженная физиономия Маргелова:
       - Иван Андреевич! Там...
       - Пшел вон! - не оборачиваясь, рявкнул Листопад. С новым, укоризненным вздохом дверь закрылась. Антон недоуменно прищурился.
       - Э! Пёс! Малюта Скуратов. Больше бьешь, больше лижется, - отмахнулся Иван, не желая сбиться с главного разговора. - Вслушайся, о чем говорю! Ты ведь у нас всегда за державу радел. Даже в фермеры, шоб ей, слабомощной, помочь, подался. Так вот здесь, у меня, самое что ни на есть державное дело. Америка с чего поднялась? С автомобилестроения. А у нас в чем архимедов рычаг? Жрачка. Без порток русский мужик, если что, проходит. А вот без еды, - дулюшку. А ну иди сюда!
       Листопад нетерпеливо подхватил Антона за рукав и повлек к укрытой в дальнем углу карте России, испешренной разноцветными стрелочками, дугами и овалами.
       - Вот он я! - горделиво сообщил Иван. - Красное - мясомолочка, синяя - мукомольное. Это вот - овощеводство. Ну и так далее. Видишь, как стрелки сходятся? Осталось вот это с этим закольцевать, потом с кожевенкой разобраться. В Новороссийске виноградники присовокупим. И - считай, замкнутый цикл. Плюс банк, само собой, собственный. Из Канады поточные линии идут, - вот сюда и сюда, - Иван со вкусом двигал лапищу по карте страны. - Потихоньку всех переоснастим. Хватит вилами навоз размазывать. Помнишь, я тебе про Столыпина рассказывал? Так вот хочу по его образцу хуторские хозяйства затеять. Шоб хозяина на земле возродить. Тут и старая моя задумка про минитрактор сгодится. И прочие идеи, которые в восьмидесятых забросил. И великолепная тогда жизнь случится, друг Антоша! По моим наметкам, через пару-тройку лет, если всё срастется, может, пол-России прокормить сможем. Другие раздербанивают. А мы с тобой собирать станем. Если это не дело, то что тогда дело?! Потрясенный Антон всё не мог оторваться от карты. - Да, в масштабах ты не усох. Но всё-таки, я-то тебе зачем? Ведь в самом деле, к банку никогда никакого отношения... - Та натаскаешься. Мне важно, шо ты мой человек. Сам видел, сколько на мне всего. И переложить не на кого. Даже не представляешь, как остро не хватает надежных людей. Таких, шоб не предали и не обокрали. Давай, - бьем по рукам и - побежали. Вместе любую глыбу сдвинем и на любой Эльбрус залезем. Руку на подвиг! - Листопад требовательно выставил лапу для рукопожатия. - Что ж? Если на подвиг, - Антон втиснул руку в объемистую, как ковш, листопадову ладонь. Хоть и не привлекало его высокогорье, но не оставлять же в одиночестве без страховки рвущегося к вершине друга. Да и цель того стоила. - Вот и отлично, - облегченно констатировал Иван. - Тогда получай... Он вытащил из ящика стола и протянул Антону техпаспорт на автомашину ВАЗ-2109 и ключи. Техпаспорт, как с удивлением увидел Антон, оказался оформлен на его имя.
       - А как ты думал? - захохотал Иван. - Я ж не могу позволить своему боевому заместителю разъезжать по Москве на чем попало. Имидж, понимаешь! Можешь считать, что получил в качестве аванса.
       Стремясь избежать пререканий, Листопад нажал на кнопку вызова.
       - На сегодня все дела по боку. Отметим наше воссоединение. Тут в гостинице "Россия" открыли первый по Москве японский ресторан. Кусачий, правда, падла. На той неделе с тремя нефтярями поужинали, - пришлось восемьсот бакеров выложить. Зато - прикольно. Суси или там мраморное мясо прямо на самолете из Токио. Да еще при тебе жарят! Посидим. Повспоминаем. Ломанем, пока при памяти. Посвинячим, как в былые годы. Вдвоем. Шоб никакого бабья. Только ты и я.
       В кабинет зашел Маргелов:
       - Едва разогнал. Такие, твари, назойливые. Прут и прут. Президенту уж и не отдохни.
       - Познакомься, Маргелыч! - перебил Иван. - Наш новый вице-президент...Доверенный! Так шо, пока вникает, всякую помощь - немедленно.
       Листопад внушительно погрозил пальцем. Как бы передавая Антона под особую опеку.
       Маргелов изобразил на неулыбчивом лице некое подобие хмурой приязни. Но в глубине глаз легко угадывалась досада, - делить президентскую благосклонность он ни с кем не желал.
       - Я чего заглядывал-то, Иван Андреевич, - пробурчал он, угрюмостью напоминая о незаслуженно понесенной обиде. - В "предбаннике" фифочка появилась. Говорит, Вы ей назначили.
       Он справился с запиской:
       - Анджела Рахно какая-то. Отфутболить?
       Листопадова физиономия сделалась кислой:
       - Совсем вылетело. Зови! Маргелыч вышел.
       - Я тут телку одну время от времени.. ну, и так далее, - Иван изобразил похабный жест. - Теперь просит пристроить племянницу. Из Украины она, видишь ли, приехала. Вроде как поступила в университет и ищет приработок. Щас побыстрому куда-нибудь на полставки пошлем и - рванем на холостяцкие "гульки"! Он предвкушающе потряс кулаком. Тугую дверь с усилием приоткрыли, и в образовавшуюся щель втиснулась визитерша.
       Иван, оборвавшись, сглотнул слюну. Невольно подобрался и Антон.
       У входа, страшно стесняясь, переминалась рослая девушка с русыми, сплетенными в косу волосами и чуть раскосыми, по-детски доверчивыми глазами. Она со страхом огляделась в огромном жутком кабинетище. Угадав направление мужских взглядов, стыдливо одернула короткую юбчонку. - Мне тетя сказала..., - пролепетала она. - Может, позже?
       "Вылитая юная Вика", - подумал Антон и по лицу Ивана понял, что мысли их совпали. Листопад поднялся, пересек кабинет, строго вгляделся в раскрасневшееся девичье личико:
       - Анжела Рахно?
       - Да, я от тети...
       - Так шо ж ты, понимаешь, ждать занятых людей заставляешь, - строго упрекнул Иван, с наслаждением наблюдая, как покрываются краснотой налитые щечки. Вгляделся в назревающий на пухлой губке герпес. Строго насупился:
       - Это ещё шо?
       - Вавка выскочила, - девушка потерянно прикрыла рот. - В метро просквозило. Но она быстро пройдет! И потом это не заразно.
       - Ишь ты, вавка, - озадаченно покачал головой Иван. Скосился на Антона. "Не трожь девчушку", - ответил тот взглядом.
       Но остановить возжелавшего Листопада было невозможно.
       Иван заговорщически склонился к розовому ушку, шепнул, намеренно сглатывая окончания: - Суси хочешь?
       Так что получилось что-то вроде "сосать". - Что?! - девушка отшатнулась, боясь поверить в то, что ей послышалось. И, надеясь, что все-таки не расслышала. Листопад, довольный собой, расхохотался. По его мнению, шутка удалась.
       - Су-си! Японская еда такая. Мы как раз с моим боевым замом обсуждали, что скверно это - идти в ресторан без женской компании. Так что едешь с нами. Будешь группой эскорта. Там и поговорим, - оборвал Иван возможные возражения.
       Возражений не последовало. Тем более, судя по расширившимся глазенкам, что такое "группа эскорта" по-московски, юная провинциалка тоже пока не знала.
       Антон наблюдал за трепетной девчушкой, с бархатистыми, будто шкурка персика, щечками, за азартно косящим Листопадом и с некоторой горечью понял, что все эти пробелы в образовании будут восполнены в самое ближайшее время.
      
       Служебный роман
      
       Третий месяц работал Антон в "Илисе", просиживая по десять часов ежедневно над бесчисленными документами, требовавшими оперативного решения. А после еще по три часа, взбадривая себя кофе, изучал бесконечные законы, нормативные акты, банковские и холдинговые инструкции. И если поначалу сотрудники, приходившие за подписью, едва скрывали пренебрежительные ухмылки при виде то и дело попадавшего впросак выскочки, то через пару месяцев они же стали забегать за советом, - Антон оказался человеком очень обучаемым. И - наблюдательным. Первое интуитивное чувство неудовлетворенности, что ощутил он, наблюдая за работой Ивана, окрепло.
       Основные усилия Листопада сосредоточивались на поглощениях. Переговоры, сложные финансовые схемы, неожиданные комбинации, в результате которых он завоевывал всё новые предприятия для собственной империи, увлекали его. Он летел вперед, словно Чапай на капелевцев, захватывая по пути обозы и пленных и устремляясь дальше. Напор и атака стали его стихией.
       Но следом должны идти спецподразделения - сортировать добычу, конвоировать пленных, осваивать новые территории.
       А вот таких сплоченных команд Антон в "Илисе" не видел. Самому же Ивану заниматься будничной, повседневной работой, в которой нет выхода фантазии, но зато требуются терпение и усидчивость, было заведомо скучно и тоскливо. Да и невозможно объять необъятное. Меж тем, по мнению Антона, именно это Листопад пытался сделать.
       Созданная им громоздкая, многоступенчатая махина с сотнями сотрудников, тысячами рабочих на предприятиях и десятками подсобных служб вся была замкнута на президента. А потому в его отсутствие то и дело давала сбои. Механизмы со скрипом проскакивали, а то и работали вхолостую.
       По мнению Антона, привыкшего к системности, необходимо было срочно провести структурную перестройку компании, так, чтоб каждое направление замыкалось на одного из замов, полномочного принимать оперативные решения. Он подготовил свои соображения и стал искать случай обсудить их с Листопадом. Увы, сделать это оказалось неожиданно непросто, - Иван "задураковал".
       * Весь банк и весь холдинг судачили о новом и, кажется, нешуточном романе президента с молоденькой, только принятой на работу Анжелой Рахно. Косвенных признаков тому было полно.
       Главное подтверждение - трудоголик Листопад в головном офисе стал появляться урывками. Забегая либо с утра, либо под вечер на три-четыре часа, в своей манере, "на коленке", разгребал очередную накопившуюся лавину проблем и исчезал вновь. В неотложных случаях на выручку приходило новомодное диво - увесистый мобильный телефон с раскачивающейся антенной, который таскал за ним охранник.
       Но и телефон то и дело оказывался "вне зоны действия сети".
       Только два человека ничего не знали о романе, - сам Иван и Анжела. Потому что романа пока не было.
       Всё для Ивана оказалось куда как непросто. Уже через неделю Листопад стал, поддразнивая, называть новую подругу "Анжела, русская душою". В самом деле, дочь днепропетровских учителей, она оказалась из тех редких, сохранившихся кое-где в глубинке барышень, что взросли на русской классике, разделяли переживания Татьяны Лариной и готовились пробивать себе дорогу в жизни не с помощью физических данных, а с помощью данных природой способностей, - в ожидании неизбежной и большой любви, которая однажды придет и озарит ее путь на всю оставшуюся жизнь. Избранник рисовался ей решительным надежным парнем, мускулистым, но одновременно интеллигентным, чувственным и в меру мечтательным. Собственно таковой в ее жизни появился, - одноклассник Сергей из родного Днепропетровска. Или, как называла его сама Анжела, - Сергунчик. С восьмого класса самую красивую пару в школе окрестили женихом и невестой. После выпускного вечера они до утра неистово, в засос целовались у него дома. Будь Сергунчик понастойчивее, скорее всего они тогда же сделались бы любовниками, - внутренне Анжела была к этому готова. Но, увы, к тайной её досаде, стеснительность и мечтательность в нем возобладали над страстностью. Они условились дать годичное испытание собственным чувствам и расстались - после соответствующих клятв и заверений. Жених подал документы в Днепропетровский университет, а заплаканная невеста отправилась штурмовать Москву и, вопреки прогнозам, с первого захода поступила на престижный менеджерский факультет.
      
       Иван Андреевич Листопад в представления Анжелы об идеальном мужчине не вписывался совершенно. Не молодой, далеко за тридцать, огромный и громкий, не знающий удержу в желаниях и не принимающий отказа, он обрушился на робкую девушку, как лавина. Собственно поначалу она и воспринимала его как стихийное бедствие. От которого либо надо спасаться, либо как-то ему противостоять. В первый же раз, когда Листопад попытался облапить ее, Анжела со страхом уперлась ручками в его грудь: - Отпустите же, Иван Андреевич. И больше никогда не смейте. И вообще, если так, то лучше вовсе ничего не надо.
       Развернуться и уйти она, правда, не решилась. Но панику в глазах скрыть не сумела. Иван, боясь отпугнуть юную провинциалку, тут же сменил тактику. Вопреки обыкновению, не стал форсировать события, а поступил мудрее и тоньше, предоставив всё природе.
       Оформил Анжелу второй помощницей, немало досадив ревнивому Маргелычу, и вменил ей в обязанности сопровождать президента на всех официальных мероприятиях. Рестораны, ложа Большого театра, закрытые премьеры, вошедшие в моду презентации, элитные тусовки, ночные клубы и фуршеты следовали одно за другим. Здесь Анжела встречала людей, которых прежде видела лишь по телевизору, и подмечала - со смешной гордостью, - что многие из них ищут внимания Листопада. Она общалась с десятками эффектных женщин, приходившими со своими покровителями и нисколько не стесняющимися положения содержанок. А, напротив, запросто обсуждавшими собственных "папиков" и получаемые от них презенты. К Анжеле они относились с любопытством и некоторым невыпячиваемым превосходством бывалых светских львиц. Но в целом вели себя вполне дружелюбно. И даже не скрывали некоторой зависти, поскольку оказалось, что в их иерархии Листопад выглядит одним из самых заманчивых завоеваний.
       На их фоне стало стыдно выглядеть скромно одетой.
       Во всяком случае Листопад после первой же подобной вечеринки заявил, что презентации - это не какие-то пьянки-гулянки, а часть ее работы. И он не может позволить собственной помощнице появляться в обществе абы в чем, поскольку ее внешний вид - это его имидж. А потому они немедленно займутся ее гардеробом. Благодарная за неожиданную деликатность, Анжела не нашла сил отказаться.
       За короткое время она узнала и запомнила адреса самых дорогих, как их стали называть, эксклюзивных бутиков. Поначалу Анжелу смущали бросаемые исподволь взгляды продавщиц, хоть и вышколенных, но по-женски любопытных. Они тоже видели в ней содержанку. Анжела ужасно стеснялась и по обыкновению краснела. Но затем поняла, что нет в них ни презрения, ни пренебрежения. А лишь зависть к более удачливой.
       Все перевернулось за несколько месяцев. Казалось, еще вчера они всей семьей собирали ей средства на билет до Москвы, тщательно отслюнявливали из семейного бюджета деньги на то, чтоб хоть скудно, но просуществовать в чужом городе на первых порах. И действительно поначалу голодная Анжела после лекций по дороге к тетке останавливалась возле палатки с шаурмой и, глотая слюни, высчитывала, сколько дней осталось протянуть до следующего перевода родителей. Теперь же любая вещь, которую ей стоило пожелать, и даже не пожелать, а лишь оценить взглядом так, чтоб заметил Иван Андреевич, становилась её. На шее и в ушах Анжелы заблистали колье и жемчужные серьги. Бижутерия же, что заменяла ей дорогостоящее золото, перекочевала в дальнее отделение теткиной коробки. А прежние, привитые представления о морали и женском достоинстве понемногу стали вымываться, как вымываются соли из организма. Напротив, естественной стала выглядеть новая, нынешняя, "клубящаяся" жизнь. Очень приятная и комфортная.
       Изменилось и ее отношение к Листопаду.
       Натиск и размах великолепного Ивана, поначалу оглушивший и отпугнувший ее, теперь привлекал и манил. В ее жизни еще не было такого необыкновенного, всемогущего человека, способного шутя исполнить любую прихоть, и при этом остающегося чрезвычайно обаятельным. Даже матерок, коробивший ее в других мужчинах, Ивану лишь добавлял шарма. Анжела наслаждалась его обществом, смеялась бесчисленным приколам, на которые тот оставался горазд. И все чаще спрашивала себя, не полюбила ли я, случаем, эту обрушившуюся на меня громаду. Спрашивала, но ответа не находила. Слишком несоизмеримы были они. Но даже не находя ответа на вопрос, любит ли она его, она задавала себе следующий: но если нет? Готова ли я потерять его и всё то, чем наполнил он мою жизнь. Тетка, узнавшая об ухаживании Листопада и взревновавшая племянницу к бросившему любовнику, настойчиво убеждала немедленно прекратить с ним всяческие отношения как бесперспективные. "Он женат. Имеет ребенка. И никогда не разведется из-за провинциальной дурочки!" Анжела уныло вздыхала. Тетка, конечно, права в своих опасениях. Скорей всего, не разведется. Но разве из-за этого следует лишать себя перспективы разом добиться того, на что другим, менее удачливым, не хватает жизни? Сама впавшая в морализаторство тетка, между прочим, тоже вряд ли рассчитывала на замужество, когда укладывалась в койку к великолепному шефу.
       Так или примерно так рассуждала приручаемая Анжела. И все-таки что-то заставляло ее противиться Ивановым притязаниям и отсрочивать момент окончательного решения. При всей его очевидной увлеченности не доставало в нем нежности, трепета влюбленного, о которых мечталось. Зато в избытке хватало клокочущего нетерпения завоевателя.
       Всё чаще, оставшись с Анжелой наедине, Иван то внезапно целовал ее в шейку, то принимался оглаживать колено, постепенно приучая к себе. Анжела с шутливыми боями отступала, оставляя одну позицию за другой и дозволяя настойчивому поклоннику продвигаться всё дальше.
       Но едва Иван пытался раздеть ее, Анжела с легким кокетством принималась говорить, что он ей тоже очень нравится. Она бы даже хотела ответить на его чувства, но вот как быть с тетей? Ведь та ей много рассказывала об их большой любви. А если она вдруг узнает? Это ж будет драма. Иван с пылом доказывал, что никакой драмы не будет. Во-первых, потому что ничего серьезного у них с тетей не было (пусть не привирает), во-вторых, ни тете, ни какому бы то ни было другому дяде знать об их отношениях вовсе не обязательно. Это не их собачье дело. А, в-третьих, причем тут какая-то престарелая тетка? Мало ли случайных теток? В конце концов настоящее чувство не знает преград. А у нас как раз настоящее. Ведь настоящее?!
       - Наверное, да, - потупясь, подтверждала Анжела. Она все-таки не была уверена. Напротив, ощущала себя куклой Барби, которой случайно заинтересовался великан. Полюбуется, полюбуется, да и сломает ненароком. Поначалу ее мягкое, наивное сопротивление даже умиляло Ивана. Но с каждым днем он делался всё невоздержанней, одергивая себя и от этого еще пуще свирепея. Всё чаще косился он на избранницу злым глазом, и она понимала, что мера терпения, отпушенная ее пылкому ухажеру, начинает иссякать. При последней встрече, когда Иван прямо в машине, отгородившись стеклом от водителя, попытался завалить ее на сидение, Анжела, хоть и оскорбленная его грубостью, не залепила затрещину, как подмывало, а просто объявила, что она не животное, чтобы заниматься любовью, где и как попало. Тем более в первый раз в жизни с любимым человеком (она сама поразилась, что язык ее выговорил такое). А у неё нет даже угла, где они могли бы побыть не на людях.
       Восхищенный Иван отпустил ее и даже, извиняясь, принялся ласково поглаживать и утешать.
      
       * Через несколько дней к Анжеле в кабинет зашла сотрудница хозяйственного управления, отвечавшая за жилой фонд холдинга, и предложила, по указанию президента, проехать вместе с ней на объект.
       Они подъехали к одному из сталинских домов возле гостиницы "Украина", вместе поднялись на четвертый этаж и вошли в трехкомнатную, обставленную новой мебелью и устланную коврами квартиру.
       Анжела задохнулась.
       - Нравится? - обрадовалась сотрудница. - Вот и слава Богу. А то боялась. По указанию Ивана Андреевича, эта банковская квартира передается в Ваше пользование. Я приношу извинения, что обставила её по своему вкусу, без согласования с Вами. Но таково было распоряжение Ивана Андреевича. Он хотел, чтоб это стало сюрпризом. Если что не устроит, - может, хрусталь не тот или сантехника, - скажете, - вмиг поменяем. А насчет если вещи перевезти, так машина внизу. В Вашем распоряжении.
       Она всунула в ладонь Анжелы связку ключей и, махнув на прощание ручкой, удалилась. Чувствуя внутренний холодок, Анжела осела на прикроватную тумбочку и тут же вскочила, испугавшись сломать, - дерево-то наверняка дорогущее. Не ДСП.
       Она подошла к окну, выходившему на Кутузовский проспект, прижалась лбом к стеклопакету.
       Больше отсрочивать неизбежное было нельзя. Либо принимать новую жизнь, либо уйти, оставив ключи и захлопнув за собой дверь квартиры. Роскошной квартиры, в каких она прежде не то, что не жила, но и не бывала.
       Раздался телефонный звонок, - Иван шутливо сообщил, чтоб к вечеру рассчитывает быть приглашенным на новоселье в новом гнездышке.
       Анжела достала из сумки очередное письмо от Сергунчика, вынутое из ящика перед уходом на работу. Вскрыла и умиленно затихла - внутри оказались вложены сорок долларов. Смешная для нее теперь сумма. Но чтоб заработать такие деньжищи в нищем Днепропетровске, ее парень не одну ночь после лекций провел на разгрузке вагонов.
       Письмо она порвала не читая, а деньги переложила в сумочку, - намереваясь после отослать обратно. И принялась обустраиваться.
      
       * Весь день Анжела старательно режиссировала свой первый романтический вечер.
       Электричество она погасила. Зажженные на пианино свечи скупо освещали нарезки, фрукты и бутылку "Мартини" на сервировочном столике. Из музыкального центра доносился тихий блюз. Из одежды выбрала облегающее бархатное платье, что купил для нее Иван на каком-то благотворительном аукционе от Зайцева, и подаренный им ювелирный гарнитур.
       Когда ближе к ночи в квартиру позвонили, Анжела открыла дверь с томной улыбкой решившейся женщины. Открыла и - отпрянула. На лестничной площадке, ухватившись за косяк, покачивался Иван. В распахнутом, заляпанном свежей грязью кожаном пальто. Свешенный вниз букет роз подметал заплеванный кафельный пол.
       Несмотря на изрядное количество выпитого, Иван разглядел всё: и приглушенный свет, и тщательно подобранную одежду, и - испуг в раскосых глазах. - М-да, сложная штука - жизнь, - с извиняющейся ухмылкой протянул он, вдавливаясь в прихожую. - Не посетуй, Анжелка. Сделку сегодня одну замутил. С коммунальщиками. А они, паскуды, только один вид убеждения знают: кто перепьет, тот и подпишет. Так я-таки подписал. Слушай, а ты сегодня очень даже очень!
       Глаз Ивана возбужденно закосил. Размашистым движением он поймал девушку за талию, потянул к себе. На Анжелу пахнуло сивухой, смешанной с запахом пота и мокрой кожи.
       Пытаясь освободиться, она уперлась руками в его грудь.
       - Иван Андреевич, не надо, постой. Я ж новое платье специально для тебя надела. Порвешь ведь!
       - Платье! - Иван захохотал. - Знаешь анекдот, когда новобрачная бабку спрашивает, как в первую брачную ночь одеться? А как ни одевайся, говорит, всё одно тебя...
       Что произойдет, он все-таки не договорил, но руки уже бесстыдно шарили по ее телу, слюнявые губищи требовательно искали ее губ.
       Анжеле сделалось противно. Всё еще пытаясь образумить его, как удавалось прежде, она забормотала несвязно:
       - Не сейчас. Мне срочно уходить надо. Тётка обещала денег занять на шубу. Помнишь, мы видели мутоновую? Зима ведь скоро. Я только съезжу, пока кто-нибудь не купил. А ты за это время выспишься, и завтра опять будет хорошо! Пожалуйста, не порть всё! Я еще не готова.
       - Не готова! - загремел Листопад. - Да ты меня этими "неготовостями" уже, почитай, три месяца кормишь. Душу всю извела!
       - Почему извела? - не поняла Анжела.
       - А потому шо хватит. Я тебе тоже не Бобик! И член свой не на помойке нашел, шоб каждая динамистка над ним изгалялась! Весь холдинг только и судачит, как я тебя во всех позах имею. Аборты на пари считают. Узнают, что голый васер, засмеют президента. Получай!
       Иван выдернул из запасного кармана увесистую пачку долларов, швырнул на трюмо:
       - Здесь тебе на шубу. А, пожалуй, и на новый прикид!
       - Не смей! - выкрикнула Анжела, догадавшись, что он собирается сделать. Но поздно, - ухватив роскошное платье за вырез, Листопад с силой дернул его, располосовав новинку от Зайцева до низу.
       - Не-ет! - Анжела, оставшаяся вдруг впервые в жизни перед мужчиной в одних трусиках, отпрянула, бессмысленно пытаясь прикрыть налитую обнаженную грудь. - Убирайся, слышишь? Или я соседей, милицию позову!
       Очумелый взгляд страстного ухажера пугал ее всё больше.
       - Хоть войска ООН! - прохрипел Иван.
       Он рванул ее на себя, подхватил на руки и потащил в спальню.
       Анжела визжала, кусалась, брыкалась, царапалась.
       Но, оказавшись в зашторенной, едва освещенной светом бра спальне, увидев тщательно надушенную кровать с пикантно отогнутым уголком одеяла, она вдруг затихла и, как ни тряс ее Иван, как ни крутил, как ни нашептывал на ушко запоздалые нежности, не произнесла ни слова. Лишь прикусила губу в момент боли. А после с покорным безразличием выполняла подаваемые команды вошедшего в раж насильника.
      
       * ...Она забилась в угол огромной кровати, натянув на голое, оскверненное тело одеяло. Иван, отрезвевший, отчаявшийся растормошить отупело отмалчивающуюся женщину, стоял перед ней одетый, в кожаном пальто с засохшими потеками грязи внизу.
       - В общем так, Анжела, - подвел он итог сказанному ранее. - Я, конечно, погорячился. Но ты сама хороша, - кто ж с огнем играет? Довела мужика до крайности. Теперь за тобой слово. Хочешь, шоб и дальше всё как у людей, в шоколаде, - вот деньги, покупай себе шубу-хренубу. Не хватит... впрочем слова "не хватит" знать не будешь. Да шо шубы? Машину купим, - не хрен на метро мотаться, - чай, уж не девочка.
       Он хмыкнул от собственного каламбура.
       - Нет? Тоже имеешь право. Можешь уходить, вызывать ментов. Шо хошь. Как-нибудь перемогу. Во ты где у меня со своими закидонами!
       Он чувствительно рубанул себя по кадыку и, вдавливая паркетные шашечки, решительно пошел из квартиры, отбрасывая откинутые назад руки. Будто отгонял охмурившую его нечистую силу.
      
       * Теперь Листопад вновь полные сутки отдавался работе, разгребая скопившиеся завалы. Но не было в нем прежнего, заражавшего всех вокруг озорного удальства, - Анжела ушла из банковской квартиры и в офисе не показывалась. Иван с трудом терпел, чтоб не броситься на поиски.
       Маргелыч удерживал и по-своему утешал:
       - Не мельтешите, Иван Андреевич, объявится. Раз уж свалилось на нее такое счастье, куда ей теперь деваться? Увидите - перебесится и придет. Да на таких условиях я б сам в содержанки пошел. А она-то, поди, не глупей.
       Пошляк Маргелыч оказался прав - Анжела появилась через неделю, как раз во время планерки.
       - Иван Андреевич, - услышал Иван суховато-нейтральный голос от двери. - Какие для меня будут распоряжения? Вслед за остальными Иван вскинул голову, и в горле у него предвкушающе заклокотало - на Анжеле красовалась мутоновая шубка.
      
       Прошлое, что не дает забыть о себе
      
       Всё это время Антону удавалось увидеть Ивана только мельком, - на оперативных совещаниях. Лишь спустя еще месяц Листопад пригласил вице-президента к себе. Встретил он вошедшего с угрюмым лицом. На столе Антон разглядел собственную, испещренную пометками докладную насчет реорганизации компании.
       - Значит, говоришь, каждому из замов добавить полномочий? - не дав себе труда поздороваться, недобро хмыкнул Листопад. -Шустёр оказался, нечего сказать! А себе какую вотчину пожирнее приглядел?
       Голос его наполнился нескрываемым подозрением. Приветливую улыбку с лица Антона смыло, как ни бывало.
       - Мне-то как раз чем меньше, тем лучше, - огрызнулся он, оскорбленный. - Единственно удивляюсь, как ты с такой организацией вообще до сих пор не прогорел?
       Прожигающий взгляд Листопада помягчел.
       - Так тебя рядом не было, - мстительно объявил он. - Пришел всезнайка. Вмиг всё разъяснил и обнадежил. Думаешь, для этого я тебя брал? Умников, которые на словах всё знают, только денег заработать не умеют, и без того девать некуда! Пойми же, у меня не колхоз. Есть я, будет результат. "Замочат" меня завтра, так хоть консилиум собирай, развалят всё к чертовой матери. Один! Я создал, на мне и держится. Он исподлобья оглядел готового взорваться приятеля, примирительно прищурился.
       - Многие тут до тебя полномочий требовали. Только хренушки им обломилось, - больно глазищи заведущие. Палец дашь, без руки останешься. А вот тебе дам!- внезапно объявил он, заставив Антона от очередного внезапного виража оторопело потрясти головой. - Потому что, вижу, не для себя просишь. И потому что деваться и впрямь некуда. Империя наша, шоб с ритма не сбиться, должна новыми владениями прирастать. А этого без меня точно никто не сделает. Стало быть, руки от всякой бытовухи освобождать придется. Кого-то из самых надежных вместо себя на хозяйство сажать. А таких всего-то, - он начал неспешно зажимать пальцы. Зажал шесть, четыре разогнул вновь. - По большому счету, шоб до конца довериться, двое: ты да Маргелыч. Вот меж вами власть и поделю. Ты станешь первым вице- президентом банка с правом подписи. А Маргелыча посажу на холдинг. Правда, не глубок и хамоват. Но это даже надежней. Он, как до власти дорвется, примется всех подряд дрючить, а они ко мне жаловаться бегать будут! Так и заживем. В полной гармонии.
       В восторге от собственной смекалки Иван расхохотался:
       - Так что ступай. Подготовишь приказ в соответствии с моими указаниями и через пару дней доложишь.
       Этим "доложишь" Иван словно определил водораздел в их служебных отношениях.
       В кабинет без предупреждения влетела Анжела.
       - Ванюш! Мне сейчас позвонили из пресс-службы, - предложили на завтра два билета на "Юнону". Я подтвердила! Тут она заметила утонувшего в кресле Антона. Слегка смешалась. - А мне Маргелыч не сказал, что вас двое. Привет, Антон!
       - Привет! - улыбнулся Антон. Девушка оставалась такой же свежей, как в тот день, когда появилась здесь впервые. Правда, на смену провинциальной робости пришла бойкость ухоженной, благополучной москвички. Глядя на появившуюся гламурность, Антон иногда сожалел о прежней девчушке с вавкой на губе. Анжела перевела требовательный взгляд на Ивана:
       - Так что, пойдем? Или опять, как сегодня, придется самой вечер коротать?
       - Да сходим, конечно, - любовно пробасил Иван. Оглядел пухлые, выглядывающие из-под короткой юбчонки ножки. Облизнулся. - Только перед этим на часик к тебе заскочим. А то не досижу!
       - Что ж с тобой делать, неуёмным? - Анжела поощряюще засмеялась. - Тогда я побежала, мальчики, дел еще делать - не - переделать! Она упорхнула с озабоченным, деловым видом. Месяц назад Иван назначил ее начальником отдела переводов, и к новой должности Анжела относилась чрезвычайно серьезно.
       - Как увижу, вот здесь клокочет, - Иван положил руку на шейную вену. - Аж булькает что-то. Со времен Вики такого не было. И ведь сама никогда ничего не попросила. Просто рада, что вместе. Любит, наверное, все-таки, - сладостно предположил Иван.
       Антон промолчал, потому что знал, - Анжеле ничего не надо просить. Влюбленный Иван, благодарный за прощение, сам искал возможность загладить причиненную обиду. Во всяком случае банковская квартира и одна из иномарок уже были переоформлены на новую владелицу.
       - Я свободен? - Антон поднялся, фразой этой и суховатым тоном напоминая о происшедшем только что разговоре.
       - Погоди! - Иван, ухватив, усадил его на место, примирительно потрепал по руке. - Давай одно с другим не мешать. Служба, как говорится, службой...Тоскливо мне, знаешь ли. Домой идти не хочется. - Похоже, не тебе одному тоскливо. Звонила мне пару раз Таечка, - вроде как припомнил Антон, сочтя момент подходящим. - Всё выпытывала, чем ты таким неотложным занят, что по ночам не приходишь. Извираюсь, конечно, как могу, про командировки. Но...по-моему, она догадывается.
       - Та и хрен с ней! Если б не Андрюшка, разбежаться бы, да и дело с концом! Сын, названный по деду и всё более становящийся похожим на отца, был самой сильной привязанностью Ивана.
       - Чем названивать, лучше б в салон какой сходила, - процедил Иван. - Как родила, совсем себя запустила. И без того маломерок, а тут, как "Пицц" да "Макдональдсов" по Москве наоткрывали, еще и толстеть начала. Говорю, - запишись в фитнесс-клуб, подвигайся или в эти...летка енка, трали вали всякие. Хрена там! Нам бы чего без отрыва от обжираловки. На гербалайф подсела. Жрет его немеренно, что аж шатать начало, а чисбургерами закусывает. Да и по дому не утруждается. Иной раз чистой чашки не найду. Не то шо у Анжелки. Во где всё блестит! Ждет, потому что.
       Он зажмурился в предвкушении завтрашнего вечера. Но тут же поскучнел.
       - Сегодня семейный выход на "Виртуозов Москвы". Два раза уж Тайке обещал. Должен был еще дядька, да заболел. Может, ты, а? - Иван умоляюще склонился к Антону. - Втроем все-таки веселее.
       По тону его сделалось ясно, - в любом количестве веселее. Лишь бы не вдвоем.
      
       * В концертном зале Листопад отстраненно отмалчивался, сосредоточенно листая программку, и поддерживать разговор с Таечкой приходилось Антону.
       Таечка и впрямь сильно изменилась после родов. Сверху осталась прежней худенькой девочкой. А вот кости таза разошлись. И теперь она стала выглядеть маргариткой, которую воткнули в широченный цветочный горшок.
       Но внутренне, казалось, она осталась той же, беззаботной щебетуньей. Явно соскучившись по чужому обществу, она рассказывала Антону о своей жизни, сетовала на трудности воспитания сына.("Андрюшка - вылитый Ванька. Такая же шпана"). Причем трудности эти, похоже, заключались в том, что отказать сыну хоть в чем-то она не могла. Антон в свою очередь по ее просьбе вспоминал случаи из жизни компании и об остроумных решениях Листопада, позволявших выходить из трудных положений. Таечка,очевидно, лишенная дома всякой информации, жадно слушала. В особо острых местах вскрикивала: "Тю! Ну Ванька, еще бы! Чтоб он и не выкрутился. Этот-то всегда чего-нибудь удумает! Да его в самую что ни на есть Антарктиду сунь. И там чего-нибудь отмочит!" - и с обожанием поглядывала на пасмурного мужа.
       Казалось, ничто не омрачает безмятежного покоя счастливой жены и матери. Лишь после концерта, улучив минуту, когда Иван отошел, Таечка вдруг сморщила носик, озабоченно притянула Антона к себе: - Знаешь, Тош, мне тут два раза звонили. Голоса женские. Какие-то странные. Сказали, мол, у Ваньки женщина на работе завелась. А спрашиваю, кто говорит, трубку вешают. Чудные, правда? Разве им плохо, что другим хорошо? А вдруг не врут? - Она тревожно вскинула глаза на Антона.
       Антон замялся, набрал воздуха, готовясь поскладней соврать. Но Таечка, заметив беспокойство в его лице, опережая, махнула ручкой: - Да сама знаю - врут! Уж если б у Ваньки кто появился, я б первая поняла. Правда ведь?
       - Правда, - облегченно подтвердил Антон.
       - Ну и ладно. И хорошо. И не надо больше... - она благодарно хлопнула его ладошкой в грудь.
       - О чем вы здесь? - поинтересовался подошедший Иван.
       - Тайна, - важно ответила Таечка. - Могут быть у нас от тебя тайны? Э...
       Показав Ивану язычок, она подхватила Антона под локоточек и повлекла вниз по лестнице, то и дело игриво оглядываясь на волокущегося следом мужа.
      
       Когда они спустились, в гардеробе все еще было людно. Иван с Таечкой отправились за одеждой. Антон, стараясь не мешаться одевающимся, отошел в сторону.
       - Виртуозы, виртуозы, - услушал он за колонной ехидный детский голосок. - Подумаешь! По-моему, мамочка, ты похлеще этого Спивакова виртуоз.
       - Господи, Гулечка, да что ты, право, говоришь? Как даже сравнивать можешь? - с благодарностью ответил женский голос.
       Антон, боясь поверить собственным ушам, вышел из-за колонны. Вполоборота, у зеркала, прихорашивалась Лика. Он глядел на откинутую, коротко стриженную головку, знакомый изгиб капризных губ, незнакомые мелкие морщинки у лучащихся глаз.
       Ощутив на себе настойчивый мужской взгляд, она, нахмурясь, скосилась, и - кровь сошла с ее лица:
       - Ты!
       - Где ж чёлка-то? - он указал на чистый лоб.
       - Состригла. И волосы обкорнала. Возни меньше.
       - Жаль. - Жаль, - согласилась Лика. Девочка, любопытными карими глазенками всматривавшаяся в незнакомого мужчину, прижалась к матери. - Моя дочь, - с гордостью объявила Лика.
       - Хорошенькая, - Антон заискивающе кивнул.
       - Тоже будущая скрипачка. Вот начала выводить. А ты здесь...один?
       - Да нет, с компанией, - Антон неопределенно кивнул в сторону возвышающейся в отдалении Ивановой фигуры. - Я ж теперь сам в Москве.
       - Вот как.
       - Хотел тебя найти, - признался Антон. Тут же смутился. - То есть не то чтоб...Просто на концерт твой попасть. Порадоваться, так сказать. В афиши заглядывал. А потом сообразил, - ты ж фамилию наверняка поменяла.
       - Да, поменяла, - глухо подтвердила Лика.
       Антон заметил, что девочка принялась требовательно теребить мать за рукав. Заторопился.
       - Может, нам как-нибудь?.. Все-таки столько лет.
       - Гуленька, пойди присмотри себе мороженое, - Лика подтолкнула дочь в сторону киоска в углу. Но чуткая девочка не двинулась с места.
       - Ма! Нас же папа ждет, - ревниво объявила она. - Дядя, нам некогда.
       - Да, да, конечно, - Антон успокоительно погладил ее по русой, не в маму, головке. - Что ж? Рад был увидеться. - Я тоже, - пробормотала Лика, увлекаемая нетерпеливой дочерью к выходу.
       На крыльце потерянная Лика остановилась:
       - Зачем ты соврала про папу, Гуленька? Он же в командировке.
       - А чего этому надо? Нам и вдвоем хорошо, - нашкодившая девочка искательно прижалась к матери.
       Рука Лики невольно впилась в волосы дочери.
       - Мама, мне больно, - тихо напомнила та.
       Лика поспешно разжала ладонь, нежно огладила головку:
       - Прости. Мне тоже.
      
       К оцепеневшему Антону подошел Иван:
       - Слушай, а это, случаем, не?...
       - Она.
       - Надо же, - расцвела. Вот ведь как женщин роды непредсказуемо меняют, - с сожалением констатировал Иван. Заметил состояние друга:
       - Пригласил хоть на предмет воссоединения или давно остыл? - Ваня, ты ж видел, она здесь с дочерью. И - потом муж. Так что в ее жизни я никаким боком.
       - У меня тоже жена и сын. Это нам с Анжелкой в постели ничуть не мешает, - зыркнув через плечо, с аппетитом отбрил Иван. - Наоборот, остроты добавляет. Вроде аджики.
       - Пошел ты к черту, Листопад! - бессильно отругнулся совершенно расстроенный Антон.
       - Тютя ты все-таки, - констатировал Иван. - Ничего без меня не умеешь.
       Глаз его нацеленно закосил.
      
       * Среди реорганизаций, что провел Листопад по предложению Негрустуева, стало создание отдела по связям с общественностью. Антон настаивал, что широкое освещение деятельности холдинга в прессе будет способствовать созданию среди населения репутации компании как надежной, нацеленной на подъем экономики страны. Иван к затее относился скептически, считая малоэффективной, но возражать не стал и даже дал команду подобрать под новый отдел помещение, достаточно вместительное для проведения пресс-конференций.
       После очередной утренней планерки Иван предложил Антону съездить осмотреть двухэтажное здание возле Коровьего вала.
       - Там прежде Дом детского творчества размещался. Кружки всякие, секции. Но теперь дирекция акционировалась под себя и всех разогнала. Ищут, под кого повыгоднее лечь. Так что проверь документы. Обойди все помещения. А шо думал? Инициатива наказуема. Сам замутил, сам и доводи.
      
       Когда Антон выходил из офиса, на проходной едва не столкнулся с моложавым, лет сорока мужчиной, показавшимся знакомым.
       Быть может, показалось это Антону из-за рысьего, припоминающего взгляда, что бросил на него встречный. Но именно этот взгляд беспокоил и не давал забыть о себе всё то время, что добирался он на новенькой "девятке" до Коровьего вала. И лишь проехав пол-Москвы, вспомнил, - то был тверской комитетчик Юра Осинцев.
      
       * Юра Осинцев, раскинувшись в гостевом кресле, с демонстративным интересом рассматривал хозяина кабинета.
       - Не рад ты мне, вижу, - посетовал он.
       Набычившийся Листопад промолчал.
       - Не рад, - окончательно определился Юра. - А я так, напротив, как узнал, какого ты ходу набрал, так возликовал. Не чужие ведь. Колебался, правда, стоит ли о себе напоминать. Всё-таки большим человеком стал. Публичным!
       Иван беспокойно скосился. И Юра это заметил.
       - Прежние провинциальные загулы, должно быть, оставил. Теперь на виду у всей страны получаешься. - Чего хочешь? - грубо поторопил Иван.
       - Времени стало не хватать, - понимающе догадался Юра. - А откуда оно у большого человека? Как говорят, время-деньги. Значит, раз много денег - мало времени. А вот у меня его теперь навалом. Как комитет развалили, так стало навалом. И оказалось вдруг, что был нужен, и разом - никому. Которые прежде аж по гланды вылизывали, сторониться начали. Вроде спохватились и забрезговали. А это ж совсем другое бытие.
       Хоть и ёрничал Осинцев, но видно было, что говорит правду. Даже не из слов видно. Просто на место прежней победительности, что давали ощущаемые за плечами крылья Родины, пришла вялая растерянность нестарого человека, этой самой Родиной ни за что ни про что выброшенного на обочину.
       - Никому сделался не нужен. Разве что тебе? На работу возьмешь? Могу начальником охраны. Даже замом.
       - Не возьму, - отрезал Листопад.
       Улыбчивые Юрины глаза помертвели.
       - И тебе, стало быть, не гожусь. А раньше годился. Что ж, может, тогда кому другому придусь. Из тех, кому до тебя дело есть! Немало, должно быть, обиженных. Только брось кость, - ухватятся.
       - Никак грозишь.
       - Где уж нам, подзаборным, против вашего всемощества. Разве что другие всемощные заинтересуются. Вас ведь теперь развелось всяких! Слышал, в Верховный Совет баллотируешься. Хорошее дело. Тут имиджы важны. Чтоб ни соринки ни пылинки. Грязь бы только какая, упаси Бог, не всплыла.
       - Сколько хочешь? Шоб раз и навсегда!
       Юра задумался, почесал подбородок:
       - Вот, значит, как ты наши отношения трактуешь. Тогда, чтоб без избытку, - двадцать тысяч долларов!
       Он сам зажмурился от прозвучавшей астрономической цифры. Но пути назад не было.
       - Мне это на оставшуюся жизнь. А для тебя, полагаю, мелочь.
       Судя по сузившемуся взгляду, Иван так не полагал.
       - Подписка с собой?
       Осинцев укоризненно развел руки, - кто ж такое с собой носит?
       - Перезвони через пару дней, подумаю, что смогу для тебя сделать, - Листопад нетерпеливым жестом заставил подняться неприятного визитера.
       - Что ж, пару дней подожду. Осинцев поколебался, протянуть ли руку. Но хозяин кабинета уже уткнулся в бумаги. Коротко кивнув в склоненный затылок, Осинцев вышел, подрагивая от оскорбления.
       Какое-то время Листопад посидел, бессмысленно крутя в руке подвернувшуюся зажигалку. Курить бросил еще в конце восьмидесятых, но золотая зажигалка являлась частью канцелярского набора, подаренного министром сельского хозяйства, - "за заслуги перед аграрным комплексом страны".
       Затем нажал на кнопку:
       - Маргелыч! Разыщи Феликса Торопина. Скажи, что велел срочно приехать. - Велел? - аккуратно уточнил тот.
       - Ну, просил, - неохотно подправился Иван. - Лингвист выискался. Можешь так, можешь эдак, но шоб через час был у меня.
      
       * Ни одна российская компания не может успешно существовать, не позаботившись заблаговременно о защите от внешних посягательств, - слишком много скопилось по Руси падких на чужое коршунов. Способов защиты от хищников существовало (и существует) всего три.
       Первый, самый заманчивый, - создать собственную службу безопасности. Но содержать могучую охранную систему выходило очень дорого. Поэтому большинство предпочитало заключать договоры либо с правоохранительными, либо с бандитскими структурами.
       Вообще к началу девяностых правоохранительные органы и преступные группировки так сцепились меж собой в бескомпромиссной борьбе, что переплелись намертво. И отличить одно от другого стало совершенно невозможно.
       Больше того, для коммерсантов бандитское "крышевание" выходило много дешевле и надежнее. Бандиты, ударив по рукам, от данного слова не отступали и при возникновении конфликтов включались незамедлительно, используя для защиты клиента все свои возможности.
       А вот милиция и ФСБ в мире бизнеса заслужили нелестную репутацию рвачей и беспредельщиков. Нещадно ломили цены, при всяком удобном случае стремясь изменить договоренности в сторону увеличения. К тому же в скользкой ситуации могли бросить доверившегося клиента. Особенно, если защищаться было необходимо от произвола тех же самых правоохранительных органов.
       Взвесив все "за" и "против", Листопад заключил договор с охранным агентством, за которым стояло так называемое торопинское преступное сообщество.
      
       * На призыв лидера советского государства перестраиваться Феликс Торопин откликнулся одним из первых.
       Оставив стремную профессию карманника, он для начала объединил под собой специалистов новой формации - катал, ломщиков, наперсточников. Беспорядочные "наезды" на кооперативы сменил их "крышеванием", одновременно "окоротив" несколько диких "отморозков". Благодарные кооператоры платили охотно. В надежде на поживу под торопинскую руку стали стекаться мелкие рэкетирские группочки. Рука, впрочем, оказалась тяжелой. Малейшие проявления своеволия пресекались нещадно. Больше того, среди братвы Торопин распространил собственный кодекс чести, которому надлежало неукоснительно следовать. Одним из основных постулатов было - "Без нужды не обижай слабого. По возможности защищай беззащитного". Нарушители кодекса карались нещадно. Двое "братков" заявились к неплательщице - разорившейся владелице торговой палатки. А так как платить ей оказалось нечем, решили получить долг натурой и изнасиловали находящуюся на седьмом месяце беременности женщину. Случился осложненный выкидыш. Потерпевшую в тяжелом состоянии доставили в больницу. Попытки престарелой матери заставить милицию возбудить уголовное дело результата не дали. Установить личности насильников, как обычно, не представилось возможным. Да и кто, кроме ее дочери, может подтвердить, что имело место изнасилование, а не полюбовный половой акт? А она, извините, - лицо заинтересованное. Разуверившаяся в справедливости властей, старуха пробилась с жалобой к самому Торопину, с которым когда-то жила в соседних домах. Выслушавший истицу Феликс согласился, что братки поступили не по понятиям. На другой вечер обоих насильников доставили в ту же больницу, в которой лежала потерпевшая, - с отрезанными яйцами. А самой женщине за счет общака полностью восстановили ее палаточный бизнес.
       Этот случай и вовсе утвердил за Торопиным славу эдакого нового Робин Гуда. О его джентльменском кодексе по Твери пошли легенды.
       Но мало кто догадывался, что за идеей пресловутого кодекса скрывался тонкий расчет. Те же коммерсанты, почувствовавшие надежную опору, дабы сохранить благоволение справедливого Феликса, принялись щедро увеличивать пожертвования, так что деньги в общак полились рекой.
       Впрочем очень скоро "разросшемуся" Торопину Тверь стала узка в плечах. Смекнув, что залог долгосрочного преуспевания не в "крышевании", а во врастании в бизнес, Феликс принялся скупать в Москве рестораны, гостиницы, оптовые склады, торгово-закупочные базы. Стартовав от трех вокзалов, где они взяли под контроль местных проституток и наркотрафик из Средней Азии, торопинские принялись неуклонно расширять свое влияние, оттесняя прежних хозяев района в сторону центра.
       Столкновение казалось неизбежным. В конце концов непрошенным варягам забили "стрелку".
       Но "стрелка" не состоялась. В ночь накануне в своих домах и коттеджах оказалась вырезана вся верхушка конкурирующей группировки. Оставшиеся безнадзорными "братки" сами легли под длань беспощадного завоевателя. А кровавую ночь с того времени прозвали "Торопинской", по аналогии с Варфоломеевской.
       Впрочем, по слухам, сам Феликс от вынужденной жестокости очень страдал. Даже на собственные деньги восстановил одну из старицких церквей и отлил колокол с надписью - "Святому Варфоломею от торопинской братвы".
       После этого за Феликсом укрепилась репутация человека не только справедливого, но и богобоязненного. А в узком кругу оценили другое качество Торопина - тонкое чувство юмора.
      
       * Годы по-разному меняют людей. Большинство потихоньку раздается, отчего расплываются прежние черты. Худощавый Феликс Торопин с годами не раздобрел. Напротив, стал как бы подсыхать. Удлиненный, медальный профиль обострился. А первые морщины и несколько бугристых, полученных на зоне шрамов придали чистому прежде лицу сходство с изрытым рвами танковым полигоном.
       Угроза, раньше лишь изредка угадывавшаяся в быстрых желтоватых зрачках, поселилась в них постоянно. И, прежде неразговорчивый, теперь Феликс обычно отмалчивался, а когда говорил, цедил фразы, стараясь точно сформулировать мысль, как человек, осознающий смертельную силу своего слова...
      
       Он не спросил, зачем разыскал его Листопад. Просто выставил на стол барсетку и выжидательно уселся в кресле напротив, вытянув вперед ноги, обутые в новомодные шузы с серебристыми пряжками.
       Иван выдержал паузу, всё еще колеблясь.
       - Фамилию Осинцева помнишь? - бросил он. Дождался кивка. - Только шо был здесь. Шантажировать вздумал, падла. Двадцать тысяч долларей халявных хочет. Торопин выжидательно прищурился.
       - У него моя подписка! - бухнул Иван.
       - Подписка? - недоуменно повторил Торопин.
       - Ну, чего уставился?! О негласном сотрудничестве...Да не зекай, не стучал я. А подписку дал. Иначе б тогда не выпустили. Но не стучал.
       По холодному лицу Торопина было заметно, что в последнее он совершенно не поверил. Ну да это не так теперь важно.
       А вот то, что Торопин упорно молчал, Ивана начало сильно раздражать.
       - Чего посоветуешь? - поторопил он. - Ты ведь у меня не просто погоняло. У тебя в моем бизнесе интерес есть. И если меня публично ославят, то и ты на "бабки" попадешь. Так что давай на пару жумать. Может, твои ребята как-то тряхнут его, шоб вспоминать забыл? А?
       - А если не забудет? И потом не сявка, - наверняка заныкал как следует. Положим, если подкоптить, отдаст. Но ведь ксерокопии мог сделать для страховки, - прикинул Торопин. И - вновь замолчал.
       - В том-то и дело. Замыкалось бы всё на "бабках", без тебя бы порешал. Но тут другое - один раз заплатишь, вопьется, как пиявка. Говори, что на уме! - потребовал Иван. Торопин повел узким плечом:
       - Лучше решить кардинально. Чтоб уж больше никогда и никому. Денег, конечно, будет стоить. Зато прочно.
       Он вновь замолчал, предоставляя дальнейшее собеседнику.
       Иван взмок. Дабы выиграть время, взял одну из трех обезьянок - с зажатым ртом, - и принялся задумчиво подбрасывать. В кабинет, коротко стукнув, сунулся Маргелов, за которым угадывались приятственно улыбающиеся лица.
       - Иван Андреич, тут до Вас иностранные инвесторы! Переговоры от имени банка я провел. По всем позициям договорились. Вы обещали принять. Время согласовано. Помните, насчет?...
       Он едва успел увернуться от запущенной, в брызги разлетевшейся статуэтки. Донесшиеся следом слова: "Пшел..."! - разобрал уже с внешней стороны. С подрагивающими губами обернулся к потрясенным иностранцам. Приосанился.
       - Иван Андреевич просил извиниться, что не может принять. Возникла срочная проблема, над которой сейчас думает. Иван и впрямь думал. Достаточно долго, потому что Феликс принялся напоминающе поглядывать на циферблат золотого "Роллекса".
       - Стало быть, считаешь, другого пути нет? - Ты хозяин, тебе решать.
       - Ну, так и порешай! - рубанул Листопад.
       Иван дождался, пока останется один, и с чувством запустил о книжный шкаф вторую обезьянку - прикрывшую глаза руками.
       - Сам, падла, напросился, - констатировал он.
      
       Прошлое, что навсегда в нас
      
       Директор Дома детского творчества Агнесса Валерьевна оказалась холеной тридцатипятилетней женщиной с выкращенными под блондинку волосами. Ее густо подкрашенные глаза достаточно откровенно прошлись по фигуре молодого вице-президента банка, и наблюдение, похоже, оказалось в его пользу. - На это здание много желающих, - с томной улыбкой на властном лице сообщила она. - Потому что стоит того. Прошу убедиться. Она сделала приглашающий жест рукой.
       Уже в начале обхода Агнесса Валерьевна оступилась. Антон поспешил придержать ее за пухлую талию. Будто ненароком, она прижалась к нему, окатив запахом терпких духов, и поощрительно улыбнулась:
       - Теперь так мало джентльменов.
       В Агнессе было всего чуть-чуть больше, чем надо. Но именно это излишество придавало ей особую сексапильность, которую она сама осознавала. Меж ними, будто сами собой, установились чуть игривые отношения, что при желании легко могут перерасти в близость. Против этого Антон не возражал. Знакомство с незакомплексованной женщиной сулило тихие беспроблемные радости на ближайшее время.
       Другое дело - покупка недвижимости. Здесь необходимо было всё тщательно взвесить. Вопреки ожиданию Антона, здание не пустовало. Правда, прежних кружков и секций больше не было, - освободившиеся площади заняли бесчисленные арендаторы. На месте старых табличек красовались свежие - "Клуб знакомств", "Магия, привороты", "Экзотерика"
       - Для детей ничего, конечно, не осталось? - догадался Антон.
       - Что поделать? Рынок, - Агнесса скорбно вздохнула. - Пытались как могли, сохранить. Всё-таки детское творчество. Святое. Но - отсутствие финансирования, сами понимаете.
       Она заметила скептическую мину на лице посетителя.
       - Впрочем, если банк захочет восстановить... В порядке, так сказать, спонсорства.
       - Это вряд ли.
       - Я так и думала. Кому сейчас дело до чужих проблем? Они поднялись по лестнице на второй этаж. Агнесса замешкалась.
       - Вот тут у нас, правда, незадача, - посетовала она. - Музыкальная школа. Старого директора год назад проводили на пенсию - честь по чести. Назначили новую, из молодых. Рассчитывали на взаимопонимание. Все равно часть классов пустует. Думали аренду посадить. Так какое там? Крику подняла. Писать во все инстанции принялась, - мол, разворовывают. Вот как угадать человека? Такая склочница оказалась. Вы уж с ней поаккуратней. Не говорите пока, что закрывать думаем. А то вони подымет. Потом как-нибудь по факту расторгнем.
       - Где директор? - остановила она показавшегося в коридоре преподавателя.
       - Урок у нее, - суховато отреагировал тот, ткнул в сторону одного из классов и поспешил скрыться, - на этом этаже Агнессу Валерьевну не жаловали.
       - Может, не стоит прерывать? - забеспокоился Антон. Из-за двери доносилось пиликанье скрипки.
       - Ничего. Мы тоже не прохлаждаться пришли, - Агнесса воинственно насупилась, будто в предвкушении драчки, и сильно, гораздо сильнее, чем требовалось, толкнула дверь.
       Возле окна со скрипкой у плеча застыла девочка шести лет. Сидящая на стуле спиной к двери молодая женщина поправляла ее пальчики на струнах:
       - Выше, выше. И - смычок жестче. Пальцы должны довлеть над скрипкой, нависать, как коршун над добычей. Тогда и звук будет глубокий.
       Она то ли расслышала шум за спиной, то ли пахнуло ветром:
       - Закройте дверь. У нас урок.
       В горле у Антона заклокотало, - еще со спины он узнал Лику.
       - Придется оторваться, - желчно отреагировала Агнесса Валерьевна. Лика раздраженно повернулась, готовая к отпору, и - увидела Антона: - Ты! Нашел-таки.
       "Нашел", - хотелось соврать Антону.
       - Судьба, - непонятно ответил он.
       Агнесса Валерьевна следила за внезапной взволнованной встречей с нарастающей подозрительностью. С чисто женской интуицией она поняла, что намечавшийся перспективный роман рискует быть сорванным в самом начале.
       - Похоже, вы знакомы, - неприязненно констатировала она.
       - Когда-то давно, - подтвердил Антон.
       - Очень давно, - уточнила Лика.
       - Умилительно, - Агнесса Валерьевна с показной иронией наклонила голову. - Тогда позвольте представить Вас заново. Это вице-президент банка "Илис". А это директор нашей музыкальной школы. Которую, как я понимаю, в ближайшее время придется закрыть.
       - Что значит "закрыть"?! - личико Лики, дотоле нежно ностальгическое, вспыхнуло негодованием.
       - Закрыть - это значит освободить здание от лишних обременений, - с удовольствием разъяснила Агнесса Валерьевна.
       - То есть школа, сделавшая двадцать выпусков, девять учеников которой поступили в консерваторию и Гнессинку, - это для вас обременение?! - гневно вскричала Лика. - Да для вас всё, что мимо вашего кармана проскочит, - обременение! Агнесса Валерьевна страдальчески посмотрела на Антона, - вот видите, я же предупреждала. - А что Вы собственно ко мне цепляетесь? Вот Ваш знакомый. К нему и апеллируйте, - она ехидно повела рукой в сторону гостя. - Они теперь тут, можно сказать, хозяева. - Это так? - Лика с требовательным недоумением оглядела смущенного Антона.
       - Окончательного решения пока нет.
       - Опять ни у кого ничего нет, - безысходно констатировала Лика. - Итак уж всё позакрывали. Такие детские кружки были! А изостудия! На выставках по Москве первые места брали. И где это всё?..Теперь вот до нас добрались. Господи, ну как же это можно? Своё, нарождающееся, - и под корень. Будто сорняки!
       Не сдержавшись, она шмыгнула носом. Стыдясь слабости, полезла за платком. Выносить женские слезы Антон так и не научился.
       - Я поговорю с президентом, чтобы школу приняли на баланс банка, - пообещал он - не слишком уверенно.
       - Надеюсь, - сквозь зубы процедила Лика. - Тем более ничего другого нам и не остается. Городские власти, и те отступились. - Вот и славно. Глядишь, всё и образуется, - обрадовалась Агнесса Валерьевна. - Тогда мы не будем больше мешать и пройдем дальше, в левое крыло. Ноздри Лики встревоженно затрепетали.
       - Собственно, урок закончен, - пробормотала она.
       - Но Вы ведь опаздываете, Антон Викторович, - Агнесса требовательно подхватила Антона под локоть.
       Посеревшая Лика куснула губу.
       - Мы теперь, наверное, часто будем видеться? - торопливо предположила она. - Ты ж будешь нашим, как это говорят? Куратором, да?
       - Вряд ли. Мое дело оценить целесообразность покупки. А дальше - другие. Впрочем, всегда к услугам, - спохватившись, Антон выдернул из кармана визитку, протянул с фальшивой развязностью. - Привет маленькой хранительнице семейного очага. Посетители вышли. Потерянная Лика осталась стоять.
      
       - Кто-то грозил угостить меня чашечкой кофе, - Агнесса Валерьевна, увлекая гостя к лестнице, игриво прижалась к нему. Будто ненароком, провела ноготками по руке.
       Антон до неприличия резко отпрянул.
       - Извините, у меня тут дела, - с внезапной решимостью объявил он и вернулся в кабинет, оставив расстроенную хозяйку в одиночестве.
       Когда Антон вновь вошел, Лика помогала ученице уложить ноты в огромную, в половину ее самой, папку.
       - Я тут подумал: раз ты тоже закончила, так, может, пообедаем вместе? - с плохо давшимся удальством предложил Антон.
      
       * Антон отвез Лику в уютный итальянский ресторанчик неподалеку от банка, куда они иногда заскакивали перекусить с Листопадом. Один из первых итальянских ресторанов по Москве.
       Сбросив шубку на руки спутнику, Лика, решившая сама выбрать место, не дожидаясь его, прошла в зал.
       Антон, получив номерки, отправился следом. Но в дверях едва не столкнулся с выбежавшей Ликой. Губы ее были оскорбленно поджаты.
       - Пошли отсюда, - сухо потребовала она. - Занято у них, видишь ли. Похоже, здесь только для белой кости. А мы с тобой рылом не вышли.
       - Ну отчего же? - Антон недобро прищурился, - ресторан был наполовину пуст. Пальцем подманил метрдотеля, который, признав вип-клиента, с приветливой улыбкой заспешил навстречу.
       - Так дама с Вами! - предугадав гнев гостя, всплеснул он руками. - Что ж не сказали? А официант молодой, дурачок совсем. В людях еще не разбирается. Только по одежке и судит.
       Лика, скрывая стыд, нахмурилась, - она была в рабочей серой юбке и темной кофточке.
       - А вот для опытного глаза настоящая женщина всегда и во всем угадывается. А если фальшивка, так во что ни одень, хоть в павлиньи перья, - павлин, он и есть павлин.
       Заглаживая подобным образом случившуюся неловкость, метрдотель деликатно подхватил Лику под локоток и повлек в сторону окна.
       - Здесь у нас лучшие столики на Ваш выбор.
       Лика мстительно ткнула в единственный стол с табличкой "Заказано".
       В секунду табличка оказалась снята, кресло перед гостьей отодвинуто. По знаку метрдотеля возник официант с двумя толстенными, кожаными картами в руке.
       - Мне как обычно, - отмахнулся Антон.
       Он подманил поджидающего сомелье в фартуке.
       - Бутылочку красненького. Только не эту муть. А ту, что в последний раз подавали.
       С понимающим лицом сомелье удалился.
       Антон перевел взгляд на спутницу. Лика, поначалу заглянувшая в меню с важностью светской дамы, сидела побледневшая, со страхом глядя на колонку справа. - Это что, в долларах? - пробормотала она, стараясь, чтоб не услышал поджидающий заказа официант. - Может, пойдем отсюда?
       - Разреши, я сам для тебя закажу, - предложил Антон. Не переворачивая меню, ткнул для официанта в несколько строчек. - Даме вот это, вот это. И на горячее вот это.
       Лика, следившая за его пальцем, потерянно хихикнула.
       - Половина моей зарплаты, - сообщила она, дождавшись, когда официант отойдет. Она тоскливым взглядом обвела позолоченный, увешанный зеркалами зал, посередине которого в фонтане плескались золотые рыбки. - А лучше б уйти. Вернувшийся сомелье продемонстрировал им темную бутылку, ловко скрутил пробку, плеснул немного вина на дно бокала, протянул бокал Антону.
       - Даме, - переадресовал тот.
       - Для чего это? - испугалась Лика.
       - Попробуй. Понравится, допьем. Нет- откажемся.
       После выпитого тяготившая Лику неловкость потихоньку исчезла, и в глазах ее запрыгали прежние, хорошо Антону памятные бесенята.
       - Значит, привел меня сюда хвоста распустить, - подмигнула она.
       - По работе приходится бывать, - с напускной скромностью объяснился Антон. - Деловые встречи. То-сё. Тихо. Никто не мешает.
       Но Лику не провел. - А ты сильно переменился, Антошка. Забурел. Забронзовел.
       - Сам так думал. А теперь вижу, что не очень-то изменился. Знаешь, я ведь тебя на самом деле разыскивал, - с внезапной решимостью признался Антон. С радостью почувствовал, что узкая женская ладонь накрыла его руку. - То есть не то чтоб по адресному. Собирал концертные программки, - всё твою фамилию искал. Столько макулатуры скопил, - в прежние времена хватило бы обменять на том Дюма.
       Рука ее отодвинулась, бесенята исчезли.
       - Зря, выходит, тратился. Ни Дюма, ни меня. Вот эти меня подвели, - Лика с горьким лицом пошевелила пальчиками. - Сначала перезанималась. А потом просто стало понятно, что ожидания, скажем так, оказались завышенными. Не получилась, увы, солистка. Так что Паганини в могиле смог успокоиться, - одним конкурентом меньше. Перевелась на концертмейстерство. Пыталась аккомпанировать. Теперь вот сам видел. Утешаю себя тем, что учить детей тоже кто-то должен.
       - Святое дело, - излишне горячо поддержал Антон, подливая вина.
       - А вообще странно у меня всё сложилось, - подрагивающим голоском произнесла Лика. - Помнишь, в ту нашу ночь ты меня убеждал, что характер, мол, судьба. И складывается она из поступков, ведущих к цели. - Запомнила?
       - И вроде к цели шла - всё на кон поставила, чтоб стать большой скрипачкой. Тогда, в Твери, была уверена - иначе нельзя, закисну в провинции, не реализуюсь. И вдруг выяснилось - не дано. Ошибка в выборе цели. И все шаги сразу оказались в нетуда. И замуж вышла странно. И теперь вот. Родилась дочь, живем семьей. Зачем только? Любовника попробовала завести со скуки. Тоже как-то вялотекуще. Надоело. Бросила. Под горячую руку призналась мужу. А он вдруг простил. Я его за это еще больше не взлюбила. Наверное, когда мужчину не любишь, всё, даже благородство раздражает. В сущности нормальный офицер. Не гений, конечно. Так я ему даже того, что не гений, простить не могу. От тебя когда-то сбежала, а ему мщу. Вот ведь мегера какая образовалась.
       Лика вымученно рассмеялась. Глотнула вина.
       - А, с другой стороны, останься я тогда с тобой, не пожалела бы? Может, уже извела бы нытьем, что талант загубил...У тебя-то самого кто? - она сглотнула. - В смысле - мальчик или девочка?
       - Какие наши годы? Даже жены нет и не было. Наверное, ты в меня, как заноза, засела.
       - И впрямь заноза, - со скрытой радостью согласилась Лика. - Из тех, что ни себе, ни людям. А хочешь, я опять челку отращу?
       Антону сделалось легко.
       - Слушай, давай плюнем на этот выпендрюжный ресторанишко, да поедем ко мне, - с деланной небрежностью предложил он. - Посмотришь, как холостяки живут. А, Ликуша?
       - Конечно, к тебе, - согласилась Лика. - Ко мне все равно нельзя.
      
       * Листопад внимательно ознакомился с докладной. - Значит, предлагаешь купить здание вместе с музыкальной школой? - констатировал он.
       - Да, я всё просчитал, - подтвердил Антон, стараясь выглядеть убедительным. - Все равно из расчета на квадратный метр цена получается ниже средней по Москве. А для отдела по связям первого этажа за глаза достаточно. Но главное - там же всё время будут журналисты собираться. Лучшей рекламы, чем поддержка детства, не придумаешь. Так ведь? - с невольной мольбой закончил он.
       - Вообще-то все эти всхлипы про юные дарования правильней адресовать в собес, - поморщился Листопад. - Если государству всё по фигу метель, то почему я должен за его подрастающее поколение радеть? А если нет, пусть объявляют льготное налогообложение, и я первым возьму на содержание...Да шо там школу? Целый приют для хорошеньких девочек организую.
       Он загоготал собственной, показавшейся удачной шутке.
       - Впрочем, если настаиваешь...Настаиваешь?
       - Да, - не поднимая головы, подтвердил Антон.
       - Тогда ладно.
       Иван подтянул к себе докладную, начертал в углу резолюцию и вернул Антону.
       Тот глянул. Не веря своим глазам перечитал:
       "Музыкальную школу принять на баланс. Вместе с директором. Ответственный за школу - Маргелов. Ответственный за директора - Негрустуев. Листопад".
       -Вместе с директором, - едва шевеля губами, повторил Антон.
       Подняв глаза, наткнулся на лукаво косящий взгляд.
       - Так это всё твои штучки, - пролепетал он, совершенно потрясенный. - Но как сумел? Разыскать. Организовать. - Шо ж мы, совсем беспомощные, чтоб по девичьей фамилии человека в Москве не найти? А дальше и вовсе комбинация мат в два хода.
       - Я-то, наивный, полагал, - судьба, - Антон ошалело затряс головой.
       - Судьбу, ее тоже организовать надо. А после успеть за хвост ухватить, - важно ответствовал довольный Листопад. - Кстати, тютя, в этот раз хоть ухватил?
       - Ванька! Черт тебя дери, Ванька! - Антон, как когда-то, бросился другу на шею.
      
       Новые конкистадоры
      
       Увы! Счастливые мгновения недолговечны. О гибели Осинцева Антон узнал из телефонного звонка матери. Скучающая Александра Яковлевна раз в неделю по вечерам звонила сыну и подробно рассказывала о тверских событиях. Одним из громких происшествий февраля 1993 года стало загадочное убийство бывшего майора КГБ, тело которого обнаружили в березовой роще возле Химинститута с тремя ножевыми ранениями.
       На другое утро разъяренный Антон без приглашения ворвался в кабинет президента, проводившего совещание инвестиционщиков, и, едва сдерживаясь, потребовал оставить их вдвоем.
       Нахмурившийся Листопад подтверждающе кивнул. Недоуменно переглядываясь, приглашенные вышли.
       - Ты что творишь, Иван?! - Антона потряхивало. - Ты же не браток!
       Глаз Ивана догадливо закосил.
       - В чем дело? Говори связно, - потребовал он.
       - Сам знаешь. Найден труп Осинцева.
       - Да? Вроде слышал. Но жалеть не стану.
       - В это как раз верю. Ты когда его в последний раз видел?
       Иван неопределенно пожал плечом, догадываясь, что вопрос задан не просто так:
       - Видел как-то.
       - Не "как-то", а три недели назад! - уличил Антон. - Я встретил его у банка. Или, может, он не к тебе приезжал?
       - Шо ты хочешь сказать?
       - Я?! Да тут и говорить нечего. Сначала ты нанимаешь "крышу" из торопинских братков, затем объявляется Осинцев, понятно, что не на чай, и - вдруг гибнет. С чего бы?!
       Листопад уничижительно хмыкнул:
       - Угу! Специально нанял, шоб урыть отставную комитетовскую "шестерку"! Не велика ль цена?
       - Не юли, Иван.
       - Я команды убивать не давал. И потом - не я на него наехал. Он - на меня. Он же, паскуда, в самое больное ударил. Прослышал, что я в Верхушку баллотируюсь, и пригрозил огласить.
       - Опомнись! - Антон пристукнул кулаком. - Ты все-таки не "браток", а доктор наук. Как же не убоялся-то?
       - Кто боится, у того не встает! Антон безнадежно обхватил голову:
       - Куда ж тебя черт несет, Листопад!?
       - Да куда и всю Россию! - взбеленился Иван. - Проповедник выискался. Ты погляди, шо вокруг делается. "Киллерское" стрельбище. "Заказанных" сотнями по кладбищам кладут. Дележ идет. Большой дележ. Где средств не выбирают. А он скурвившегося гэбэшника пожалел.
       - И его. Но больше - тебя!
       - Меня жалеть поздно! Большой драки без крови не бывает. И болото, не замаравшись, не осушишь. Или забыл, для чего всё затеяли? Я, может, один на сотню в этой стране, кто что-то создает. А вокруг шакальё зубы на моё точит. Тем более теперь, когда такую системищу отстроил. Которая аж маслом сочится. Такую любому в кайф отхватить. Чуть дашь слабину и - церемониться не станут, - растащут по бревнышку. Только не хило ли им будет на халяву? - Но убийство! Это ж за гранью.
       - Не за твоей гранью! - отрезал Листопад. - Твое дело грамотно бумажку к бумажке подбирать. А чуть перетрудился, накатил "мартельчику" да в люлю с любимой бабой. А моё - по кромке ходить и ключевые решения принимать, за которые самого грохнуть могут. И ты меня еще этике учишь? И потом - сказано тебе - "не причастен". Значит, непричастен. Всё понял?
       - Понял, - Антон поднялся. Одернул пиджак. - Кровь крови рознь. И на такие игры я не подписывался. Заявление об увольнении кому подать? Он предостерегающе прищурился, - взгляд Ивана закосил дикостью - предвестницей неконтролируемой вспышки.
       Но взгляд потух.
       - Ступай в кадры, чистоплюй, - устало произнес Листопад. - Оформят без задержки.
       Будто разом потеряв интерес к собеседнику, он подтянул к себе документы и демонстративно погрузился в работу.
      
       До своего рабочего места Антон добирался, как обычно, долго. Сотрудники, пользуясь случаем, останавливали первого вице-президента обсудить неотложные вопросы, с которыми в другое время приходилось записываться на прием. Антон, будто сквозь пелену, отвечал, что-то советовал, улыбался поощрительно. И особенно остро осознавал, насколько за прошедший год прикипел он к этой компании и тому делу, в которое поверил и которому служил. И как же больно всё это отдирать от себя!
       В кабинете, торопясь, разобрал бумаги, затем принялся выгребать из ящиков и кидать в портфель свои вещи. Личных вещей, впрочем, накопилось немного. Через час Антон был готов.
       Он огляделся напоследок, выудил из кармана ключи и техпаспорт на "девятку", кинул на очищенный стол, - рядом с заявлением об уходе. Теперь как будто всё.
       Дверь распахнулась, и в кабинет ворвался Листопад.
       - Никого не пускать! - рявкнул он в приемную. Огляделся. - Живенько собрался, дезертир.
       Опустился тяжело:
       - Похоже, чего боялся, то и началось. "Минералку" из-под нас уводят.
       - Что?! -не поверил Антон.
       Покупка на аукционе тридцати трех процентов акций завода "Возняковские минеральные удобрения" стала большой победой "Илиса". Новый завод замкнул кольцо, что тщательно отстраивал Листопад. С его приобретением агропромышленный холдинг начал работать как замкнутая система.
       - Четвертый день акции скупают! Похоже, на блокирующий пакет нацелились.
       - Как четвертый? - Антон ахнул. - Мы-то где ж были?!
       - Маргелыч, паскуда! Зажрался, - невнятно прорычал Листопад. - Давно по морде не получал, раздолбай! Из-под него хоть весь холдинг вытащи - не заметит. Маргелов и впрямь прокололся всерьез. Из "минералки" ему позвонили как только обнаружились скупщики. Нашли по мобильному, на даче, куда он вывез новую сотрудницу холдинга Агнессу Валерьевну. Но, то ли не придав поначалу значения случившемуся, а скорее не желая прерывать интимный досуг, он протянул выходные. И лишь, когда масштабы происходящего стали выглядеть угрожающими, решился доложить президенту.
       - Вот и дождались конкистадоров, - вроде как для себя констатировал Иван. - В самую что ни на есть печень долбанули. Если сдадим "минералку", то следом и всё остальное затрясется. И - хлынет вода в хату.
       Это, впрочем, было очевидно.
       - Известно кто за скупщиками? - Кто-то крутой. Деньги мешками подвозят, - Иван озадаченно повел плечом, требовательно вперил взгляд в Антона. - Вот шо скажу. Сейчас неважно, что за мульки меж нами. Но принялись рушить наше общее дело. Давай так. Захочешь потом, когда отобьемся, уйти, уйдешь. Но не теперь, когда каждый штык на счету.
       Он потеребил угрюмого Антона за рукав.
       - Ну, херувим! Ты ж в драке не сбегал.
       - Что я должен делать? - коротко спросил Антон.
       Листопад, скрывая облегчение, скупо кивнул, будто и не ждал другого:
       - Я немедленно вместе с долбаком Маргелычем дую на "минералку" разобраться на месте.Ты остаешься на хозяйстве. Шоб для всех всё шло по-прежнему. С утра съезди в Верховный Совет, в комитет по экологии. Они в проект закона должны забить одну позицию под нас, - западных курей перекрыть. Я уже договорился, проплатил. Должен был сам подъехать, - текст согласовать. Ну, да придется тебе. Шоб всё как ни в чем ни бывало!
       Для убедительности Иван припечатал крышку стола лапой.
      
       Среди народных избранников
      
       То, что егерь Удельского охотохозяйства Кравчук стал депутатом Верховного Совета России, а затем председателем комитета по экологии, Антон, конечно, знал. Крупная обритая голова Александра Петровича то и дело мелькала на телевизионных экранах. В высшем эшелоне власти Кравчук освоился на удивление быстро, при этом совершенно не утратив ни самобытности, ни самостоятельности. Может, потому и освоился, что занял свою, недоступную другим нишу. С той же прямотой, с какой прежде обличал он удельские районные власти, теперь резал во всеуслышание нелицеприятную правду-матку о рвачах - правительственных чинушах, беспредельщиках губернаторах и новых богатеях, что присосались к власти, аки телок к мамке, и "глумят над матерью-природой". Едва ли не всякое его выступление с трибуны начиналось словами: "Я не для ради того к вам пришел, чтоб безмолвно взирать, как всякий жирующий элемент творит беспредел над матерью-природой. Я вам не бобик, чтоб на ваши спецраспределители хвостом вилять, а солдат на страже".
       Судя по растущим рейтингам, могучий, свой в доску мужик, рабочая косточка, пришелся россиянам крепко по душе. Особенно на фоне прочих невнятных, безликих депутатов - с бегающими воровскими глазками.
       На парламентских слушаниях, на научных конференциях и вошедших в моду теледиспутах луженая глотка бывшего егеря легко перекрывала слабые профессорские связки оппонентов. Он не чурался ни одной темы, высказывался по всякому поводу. На бесчисленные же попытки выставить его невеждой Александр Петрович лишь улыбался открытой, русацкой улыбкой. - Ишь ты, опять всенародный охмурёж затеяли, - снисходительно уличал он. - Вот люди! Всё норовят так замутить, чтоб вокруг никто ничего не понял. Об озоновых дырах да катаклизмах всяких поразглагольствовать. Развелось вас, захребетников, на нашу голову. А без подковырки, открытым для собственного народа текстом изложить можешь? И нечего мне своими коллапсами заумными по башке долбить. Да тебе намоченная спичка в подмосковной рощице уже коллапс. Костерка под дождем развести не умеешь. А туда же, об экологии рассуждать! Откуда вообще у тебя здоровье возьмется со мной спорить? На шампанском, поди, взрос, пап-мамин недоросль. Вот как на духу! Что за столом предпочитаешь: русскую водку или иноземное виски? - А сам-то? - Молоко! - радуясь удачной шутке, гоготал Кравчук. От подобных аргументов оппоненты безнадежно терялись. И Александр Петрович быстро прослыл за ухватистого полемиста, которого лучше не задевать недорослиом, поди, взросли. ? сорские голоса, - откуда районые жик, публично овершенно не утратив самобытности.конечно, знал: . К сожалению, авторитетов для Кравчука не существовало и в самом Верховном Совете, что причиняло серьезные неудобства. Каждая из ветвей власти работала как отлаженная приемо-раздаточная система, торгуя собственым, эксклюзивным продуктом.
       Главным товаром в избирательных органах выступали лоббистские услуги.
       Пробить квоты, госзаказы, льготные кредиты, лицензии, отсрочить долг, выделить место под строительство, направить депутатский запрос в прокуратуру, - на всё существовали свои правила, механизмы и негласные расценки.
       Скажем, за включение в бюджет "мертвой" строки достаточно отстегнуть лоббисту полпроцента от ее объема. Если же решать по -взрослому, - добиться реального перечисления утвержденной суммы, тогда даже "откат" до 50 % не считался чрезмерной платой.
       Искусство же лоббиста как раз и заключалось в том, чтоб "продавить" вопрос, то есть собрать необходимое число голосов. В ход шли и прямая материальная заинтересованность, и бартерный обмен, - сегодня ты проголосуешь мой интерес, за это завтра я поддержу твой.
       Подошли с этим и к Александру Петровичу Кравчуку. Как раз перед теледебатами насчет увеличения таможенных пошлин на ввоз иномарок. Де- Вы как харизматическая личность поддержите, а благодарность "Автоваза" будет безмерной.
       Благодарности "Автоваза" Александр Петрович дожидаться не стал, а прямо в телестудии незадачливому лоббисту по харизме и выписал.
       После чего за ним закрепилась репутация дикаря, к цивилизованному диалогу совершенно не приспособленного.
       А уж когда прямо на сессии колючий правдоруб схлестнулся в споре с самим председателем Верховного Совета, судьба его казалась предрешенной, - властолюбивый Хасбулатов дерзости не спускал.
       Однако в этот раз спикер поступил совершенно неожиданно, - настоял на избрании Кравчука председателем комитета по экологии. С тех пор прошло более полугода.
      
       * Антон Негрустуев появился в Верховном Совете в самую горячую пору - в период обсуждения бюджета.
       Мимо него по коридорам сновали бесчисленные посетители - директора заводов, эмиссары правительства, представители крупнейших холдингов. Все с пухлыми портфелями в потных руках, - шла "борьба за строчку". Наметанный глаз по объему портфеля мог приблизительно установить, откуда прибыл ходатай и о чем именно собирается хлопотать.
       На Антона, небрежно помахивающего тоненькой папочкой, озирались недоуменно и опасливо. На просьбу показать, где находится комитет по экологии, лишь снисходительно пожимали плечами, - не до глупостей.
       Встречи с бескомпромиссным "крестником" Антон ждал с волнением. Но, когда разыскал две смежные комнаты, в которых располагался комитет по экологии, самого Кравчука на месте не оказалось. Впрочем и в отсутствие председателя жизнь в комитете кипела вовсю. Во всяком случае трое молодых людей, которых застал здесь Антон, безделием не мучились.
       В приемной секретарша колотила по клавишам новомодного компьютера с азартом профессиональной машинистки. Субтильный паренек подле нее энергично разговаривал по телефону и в такт словам яростно разрубал слабой рукой воздух, явно пытаясь подражать самому Кравчуку. Во внутреннем, с распахнутой дверью председательском кабинете обосновался старший из трех. Не посягая на хозяйское кресло, он устроился за столом для заседаний, где принимал коллег и посетителей. Причем по его манере общения легко можно было определить должностной уровень и полезность собеседника. При появлении одних он вскакивал, внимательно, с выражением любезности, выслушивал и одновременно делал краткие пометки в блокнот, ухитряясь при этом не отводить глаз. Другим, напротив, сам отдавал краткие распоряжения, даже не предлагая присесть. Третьих, которых, очевидно, считал людьми своего уровня, усаживал на стул напротив и, доверительно пригнувшись, принимался шептаться.
       Вошедший в приемную Антон искренне порадовался за Кравчука, сумевшего на удивление безупречно наладить деятельность собственного аппарата.
       Через некоторое время на незнакомое лицо обратили внимание. - Вам что надо, гражданин? - через открытую дверь окликнул Антона старший помощник.
       Произнесенная фамилия Листопада подействовала на него магически.
       - От Ивана Андреича! - парень расплылся в улыбке, которая повторилась на лицах остальных. - Он предупреждал, что подъедут. Что ж мнешься? Заходи, не стесняйся, осваивайся. Раз от Ивана Андреевича, ты здесь не чужой. Александр Петрович его очень уважает. Так что давай без церемоний. Тем более, похоже, сверстники. Ермаков. Штатный помощник.
       Он протянул руку.
       - Негрустуев. Первый вице-президент банка "Илис", - представился Антон.
       Вальяжно распахнутая ладонь Ермакова тотчас сложилась в деликатную лодочку, а сам он почтительно отступил в сторону, придвинул гостю единственное кресло и, будто извиняясь за допущенную фамильярность, натренированным движением склонил голову.
       В кабинет быстро вошел средних лет мужчина, зыркнул по сторонам.
       - Где Петрович?! - вопросил он. - Второй день застать не могу. Опять где-то шляется?
       - Александр Петрович привычки шляться не имеет, - суховато отреагировал Ермаков. - В настоящее время отъехал на совещание в Моссовет.
       - Меньше надо по Моссоветам болтаться. Я от вас третью неделю жду замечаний по нашему проекту. Сколько можно волокитить? Ермаков обиженно подобрался.
       - Мы не волокитим, а прорабатываем, - отбрил он. - Проектец Ваш передали экспертам. Кстати, по моему мнению, там не прорабатывать, а перерабатывать надо.
       - Тебя забыли спросить. Как вернется, скажи, что заходил, - ехидство Ермакова нервному посетителю не понравилось. - Да не забудь, писарь!
       Он вышел. - Только и дел у Александра Петровича из-за всякого рядового депутатишки напрягаться, - оскорбленно пробормотал Ермаков. Подметил недоуменную реакцию Негрустуева. - А что делать? Приходится фильтровать доступ к телу. Иначе - амба! Знаете, сколько подпись Александра Петровича стоит? Вот и рыщут, как волки. - Что? Александр Петрович берет? - поразился Антон. - Еще чего? Он, может, один на всех, который...- Ермаков не договорил. - Только тут такая закономерность, - чем меньше берешь, тем больше предлагают.
       В голосе его прозвучала гордость за шефа, чуть-чуть приправленная досадой.
       - А насчет Вашего документа, можете не беспокоиться. Там всё тип-топ. Лично проштудировал, - с прежней доверительностью успокоил помощник.
       - У меня поручение посмотреть самому, - заупрямился Антон, - расторопный малый более ему не нравился.
       Ермаков это чутко уловил, едва заметно изменился в лице, но вышколенность оказалась выше личных обид. Без звука извлек он из ящика красную папку с золотым тиснением "Комитет по экологии" и протянул Антону, указав на столик в углу.
       И тут же с непоказной приветливостью просиял навстречу новому, возникшему за спиной Антона лицу: - Помним, помним, Вадим Кириллович. Еще бы для Вас, и не сделать. Уже всё готово.
       - Что готово, то не считается, - заливисто засмеялся вошедший. - Я за новым пришел. Петрович из Моссовета не вернулся?
       Антон не веря собственным ушам поднял голову на звук очень знакомого голоса, и - точно, - в кабинет входил Вадим Непомнящий. Такой же живчик, каким запомнил его Антон по началу восьмидесятых. Даже волосы, подстриженные после прихода в комсомол, вновь разрослись и теперь, собранные на затылке в легкомысленный куцый пучок, потряхивались в такт ходьбе.
       Непомнящий, поначалу скользнувший сквозь Антона безразличным взглядом, вдруг будто споткнулся и недоверчиво тряхнул головой:
       - Ты-то здесь откуда нарисовался?
       - А ты сам? - при виде самодовольного Непомнящего Антон почувствовал привычное раздражение. - С мэров-то, знаю, скинули.
       - Ски-инули! Понимал бы чего, валенок! - с ехидством прежнего Вадички передразнил Непомнящий. - Сам ушел. Потому что от каждой гниды вроде твоего Листопада подлянки ждать приходилось. Чуть строку бюджета не туда пустил, уже пошли наверх строчить. А как не пустишь, если все вокруг пасти раззявили? Не в тот рот кинул и - сел. Это ж горячая сковорода. А здесь я сам "бабками" рулю и - сплю спокойно. Да и власти реальной куда побольше. Так, Ермак? Ермаков согласно закивал и кивал бы долго, если б не нетерпеливый жест Непомнящего:
       - Слушай сюда. Нам надо одну бумаженцию пролоббировать по льготному экспорту. Собираю голоса. Передай Петровичу: если поддержит, Вольфович ему взамен поможет с мигалкой на башню и чтоб ГАИ в сопровождение.
       - А по линии экологии в ней ничего такого? Вы ж знаете, Александр Петрович очень щепетилен.
       - Нормально с Вашей экологией. Там она на хрен никому не нужна, - Вадим засмеялся. Ткнул пальцем в Антона. - А вот догадался, с чем ты здесь. Наверняка к Листопаду притерся. Смотри, не промахнись, Асунта! На вашу "минералку" сейчас Балахнин наехал. А Балахнин - не Вадичка. Вадичка человек беззлобный, можно сказать - душистый. Листопад его обосрал перед всей губернией, а Вадичка по доброте спустил. Даже не посадил. А вот Палыч другой, этот не спустит. Правда, до хитроумных листопадовских финтов не дорос. Надо же - чумное захоронение придумал! - Непомнящий залился смехом. Посерьезнел. - Но насчет кумпол кому раскроить, если дорогу перейдет, - это у него не заржавеет. Поимейте ввиду!
       - С чего взял, что Балахнин? - напружинился Антон.
       - Должность у меня такая, - всё обо всех знать. Прощай, оруженосец!
       Послав Антону издевательский воздушный поцелуй, Вадим выкатился из кабинета, и через секунду заливистый его голос понесся по коридору.
       - Что у него за должность такая? - поинтересовался Антон у Ермакова. - В смысле у Вадима Кирилловича? Как же Вы не знаете? - в удивление Ермакова добавилось чуточку презрительности. - Можно сказать, второй-третий человек в ЛДПР. Очень у нас уважаемый. Свести, развести, учесть интересы, - лучше его нет. Выдающийся, можно сказать, лоббист.
       Впрочем Антон и без него догадался, что Вадичка Непомнящий опять в полном порядке.
      
       * Минут через сорок, когда Антон уже собрался уходить, раздался грохот, будто высыпали ведро камней на кафель, и в помещение комитета по экологии ворвался хозяин - Александр Петрович Кравчук. С крупной бритой головой, красной, как баклажан.
       - Почему в коридоре до сих пор не помыто? - обрушился он на секретаршу. - И урна прямо под ногами.
       - Уборщица, говорят, заболела, - смешалась девушка.
       - Я проходил мимо комитета по безопасности. У них почему-то не заболела. Там всё вылизано, а мы что, рыжие, что ли? Немедленно позвоните завхозу и пусть пулей уборщиц присылают. Не найдет - сам мыть будет.
       Еще заканчивая фразу, он заглянул в собственный открытый кабинет и после паузы узнал Антона.
       - Во-от кто к нам пришел! - вытянув обе руки, Кравчук подошел к гостю и принялся трясти его ладони. - Давно, давно жду. Иван Андреевич предупреждал, что будем, стало быть, сотрудничать в нашем святом деле защиты экологии.
       - В Удельске-то как? Местных врагов матери-природы к ногтю прижал? - Антон напоминающе ковырнул пальцем по столу, будто вошь раздавил.
       - Ох, надо бы, - вздохнул Кравчук. - Давно бы надо. Мужики пишут, - мэр ихний совсем забаловал. Я в Тверь отзвонил. Поручил, чтоб разобрались и доложили, но - тоже бюрократы еще те. Отписки шлют. А самому всё никак. Делов навалилось, выше крыши!
       Он сочно пошлепал себя по влажной пунцовой макушке.
       - Неужто как избрался, так и не был?
       - А когда, мил человек? - простонал Кравчук. - Поначалу еще рядовым депутатом туда-сюда, а как комитет возглавил, веришь, минуты нет. То в Астрахани нерестовая рыба в плотину, етиш её, уткнулась, то в Перми кожевенный завод краску в реку сбросил. А законов сколько поднять и пробить. За всем глаз нужен. Один против всяких урбанистов - пофигистов стою! А ты говоришь, - в Удельск. В Моссовет и то лишний раз выбраться времени нет.
       - Как, кстати, съездили? - деликатно втерся в разговор Ермаков.
       - Хреново! Не хотят московские бюрократы в положение входить, - квартир у них, видишь ли, не хватает. Как за взятку кому ни попадя, так хватает. А с Верховным Советом можно не считаться. Ничо, я это так не спущу. Будя с них клянчить. Надо принципиально решать, законодательно. Постановлением! Чтоб всем председателям комитетов служебные квартиры оставлять навечно. Дабы никакой коррупции. Он уловил испытующий взгляд гостя, сконфуженно повел плечами. - А что делать? Положим, мне самому ваша распрекрасная Москва с ее квартирами не больно нужна. Мне-то как раз, знаешь ведь, ничего лишнего не надо. Карабин, сапоги да лес с озерами-красавицами. Но за ради принципа и порядка довести надо. Избиратель не поймет, если его избранник на помойке какой, будто БОМЖ, жить станет. Это ж унижение всему электорату.
       Он запыхтел, с трудом отходя от неудачи. - Ледовое-то защитил? - От кого? От Ивана Андреича, что ли? Думал поначалу. Но как во власть пришел, - таки-их беспредельщиков нагляделся! Этот хоть по уму делает. А прочие которые стервятники на его место, нешто лучше будут? Вот если попрет всерьез против экологии, тогда, конечно, насмерть встану. А так, за ради пустого принципа...К тому ж очень нам содействует. Иногда приходится малой правдой во имя большой целесообразности жертвовать. - Стратегом, стало быть, стал, - с досадой констатировал Антон.
       - Стратег не стратег. А - геополитика, понимаешь! - Кравчук важно потряс пальцем. Оглядел строго собственный аппарат.
       - Докладайте, чего вы что тут без меня наработали.
       - Там мебельные гарнитуры новые завезли, - доложил субтильный помощник. - Я хотел нам заменить. Так управделами уперся. Говорит, нет наряда. - Гнать его надо поганой метлой, подхалима. На бюджетный комитет у него гарнитуры завсегда в загашнике. А для экологии вроде как обойдутся? Готовь докладную. Лично не спущу.
       - Я, Александр Петрович, записку Вашу о том, чтоб отдельную телефонную линию выделить, напечатала... - быстренько влезла секретарша. Но Ермаков, давно уже с нетерпением выискивавший паузу, взмахом руки прервал ее.
       - Что мебель, Александр Петрович? Да и телефон подождет. У нас тут без Вас такое, - голос его упал до придыхания. - Комитету по финансам дополнительный кабинет дали.
       - Как?! - вскрикнул Кравчук. - Когда? Може, врешь.
       - Да лучше б соврал. Тот самый, что нам обещали. Уже и переезжают. Сам сходил, убедился.
       - Эва как! - потрясенный Кравчук аж прицокнул. - Вон оно куда. Значит, финансам нужно. А экология вроде как на обочине! Это ж, выходит, политика двойных стандартов. Не допущу!
       - Говорят, Сам распорядился, - с безысходным видом подлил яду Ермаков.
       - Вот Самого и подправим! - объявил вошедший в раж Кравчук. - Если чаяний народа не улавливает, так подправим. А что там? Прямо сейчас и пойду. Такое спускать нельзя! Не для того по тюрьмам страдал, чтоб теперь о моё дело ноги вытирали.
       При последней фразе он спохватился, пытливо скосился на приунывшего гостя.
       - Ты не думай, что за ради себя. Но тут всё в комплексе. Спустишь в одном, потом и в большом деле затопчут. Ты погоди. Я быстренько рога кому надо пообломаю и вернусь. И мы в честь встречи чайку-коньячку навернем. Так ты дождись! Обязательно!
       Последние слова донеслись уже от двери, - Александр Петрович Кравчук шел в очередной бой, готовый умереть, но ни пяди пространства не уступить презирателям матери-природы.
       Мудр оказался спикер парламента, - встроил-таки неуемного правдоруба в вертикаль власти. Возвращения Кравчука Антон Негрустуев дожидался не стал, - сам торопился на встречу, в предвкушении которой аж ныли зубы.
      
       * Таким счастливым, как в переломном девяносто третьем, Антон себя не помнил. В его жизнь вошла Ликушка. Пробуждаясь утром, он вспоминал, что сегодня они должны увидеться, и - мир преображался.
       Увлекшийся мужчина ревниво оглядывает других женщин, дабы убедиться, что в выборе своем не ошибся. Влюбленный посматривает на них с легким любопытством, но без всякого интереса, уверенный, что его избранница лучшая из всех. Любящий - других женщин просто не замечает. Для Антона отныне была Лика и - все остальные. Как женщины абсолютно одинаковые и абсолютно безразличные.
       Он думал о ней постоянно. Проводя совещание, читая документы, перекусывая наскоро меж очередных переговоров. И лицо вице-президента банка то и дело расцвечивалось нежной, невпопад улыбкой, - к удивлению и беспокойству собеседников.
       Каждое мгновение их тянуло друг к другу. Обычно встречались они у него на квартире. И едва Лика перепархивала через порог, в ореоле нежного запаха духов, Антон подхватывал ее на руки и, как когда-то в колхозе, принимался кружить. А вечером с тоской ждал неизбежного момента, когда она украдкой начнет коситься на часы, и счастье очередного дня начнет сходить на убыль. По окончании очередного свидания сам отвозил ее через всю Москву, на Коломенскую, заезжал с противоположной стороны "хрущевской" пятиэтажки. И еще долго они целовались в машине, не в силах расстаться. Будто добирали всё то, что упустили в юности.
       Конечно, не каждый день удавалось встретиться. Тогда невозможность увидеться они компенсировали длительными, иногда за полуночь телефонными разговорами. Иногда она вдруг замолкала или переходила на шепот. А порой до него доносился ее раздраженный голос, куда-то в глубину:
       - Что ты хочешь?..С кем- с кем? С любовником! Устраивает?
       После этого на другой день Лика чаще всего выглядела раздраженной, ушедшей в себя. К тому же она мучительно страдала от необходимости скрывать их отношения от собственной, трепетно любимой дочери.
       Существование незримого супруга угнетало и Антона. Хоть Лика и клялась, что от близких отношений с мужем отказалась с момента их встречи, и он ей в этом верил, проклятое воображение, вопреки воле, то и дело рисовало ее в руках другого в самых развратных позах.
       Сам супруг, из обрывочных реплик Лики, представлялся Антону туповатым солдафоном - домостроевцем.
       Изредка, по вечерам, когда не с кем было оставить Гулю, а муж уходил на ночное дежурство или отъезжал в очередную командировку, приходилось встречаться у нее.
      
       В таких случаях Антон дожидался в машине, пока Лика уложит дочь спать. После ее звонка поднимался на лестничную клетку и, таясь от соседей, торопился проскользнуть в приоткрытую дверь квартиры, чтобы через полтора-два часа точно так же выскользнуть наружу.
       В один из таких вечеров они нечаянно задремали.
       Очнувшийся первым Антон скосился на будильник, показывавший половину двенадцатого ночи, и осторожно потряс прикорнувшую на его груди Лику:
       - Извини, но ты уверена, что муж не вернется?
       - Да какая разница? Муж - объелся груш, - со сна пробормотала она. Вздрогнула. - Мы что, заснули? Сколько?!
       Она взметнулась над постелью:
       - О Боже! Я совсем вышла из времени. Собирайся бегом! Он же тебя прибьет! Ведь с минуты на минуту с дежурства...
       Не с минуты на минуту, а через минуту в двери провернулся ключ.
       Незадачливые любовники судорожно метались по комнате в поисках разбросанных в спешке вещей. По счастью, пришедший сперва заглянул в спаленку спящей дочери.
       Когда он добрался до дальней комнаты, оба были уже, хоть и наспех, одеты. Правда, Антон нацепил туфли на босу ногу, так и не разыскав носков. А Лика, не успевая натянуть платье, зашвырнула его в шкаф, а сама накинула махровый халат.
       Дверь открылась. На пороге возник высоченный, под стать Листопаду, майор:
       - Не спишь, Ликушка? Я тут в штабной столовой добыл...
       Добродушно-усталое лицо его при виде незнакомца перекосилось. Губы подобрались в узкую неприязненную полоску.
       Он перевел колючий взгляд на пунцовую жену. - Познакомься, - хрипло произнесла Лика. - Это Антон. Мой старый знакомый из Твери. Забежал вот...
       Лицо майора исказило усмешкой:
       - Ну, постель-то перед приходом старого знакомого могла бы убрать.
       В сущности, говорить больше было нечего. Антон напружинился, готовясь защищаться и, если придется, защищать возлюбленную.
       Майор постоял, покачиваясь, будто в прострации, с лицом, страдальчески перекошенным, не зная, на что решиться. Казалось, еще секунда, и затянувшаяся пауза разразится вспышкой неконтролируемого гнева. Лика, с поджатыми губами следившая за нервно подергивающейся щекой мужа, напоминающе ткнула пальцем в стену, за которой спала дочь.
       Словно опамятав, тот с силой хлопнул себя по лбу: - Ах, черт! Совсем забыл. Мне ж в гараж срочно. Завтра дочку на дачу обещал вывезти, а у меня что-то с ремнем натяжения. Ну, рад был познакомиться. Вернусь часа через два. Должно быть, уже не застану. Ликушка, ты накорми гостя.
       Круто развернувшись, он едва не бегом пролетел по коридору. Вновь хлопнула входная дверь. Опустошенная Лика опустилась на кровать:
       - Уж лучше б избил. - По-моему, достойный мужик. Мне понравился, - честно признался Антон.
       - Он всем нравится, кроме меня. Достал своим благородством.
       - Зачем ты так?
       - А как?! Я ему рога наставляю, а он терпит. Я - тварь, а он терпит. Мучается, стонет по ночам, а терпит.
       - Может, любит?
       - Конечно, любит. Но мне-то что с этим делать, если я сама еще девчонкой в тебя?.. - слезы сами собой обильно потекли по распухшим со сна щекам. Она интенсивно замахала руками. -Уходи, Антон. Пожалуйста! Хочу одна побыть.
       - Когда мы увидимся?
       - Не знаю. Во всяком случае, здесь - никогда.
       После этого они не виделись неделю. Лика не звонила и не приходила. Звонить же ей домой Антон не решался.
       Совершенно истерзанный неопределенностью, он подкараулил ее возле Дворца культуры.
       - Надо поговорить, - потребовал он.
       Не споря, Лика села в его "девятку". Они отъехали в глухой переулок. Остановились. Антон с любовью вглядывался в ее измученное лицо, припухлые веки над больными глазами. Провел пальцем по мягким, подрагивающим губам. И - будто плотину прорвал.
       - Я больше так не могу, - забормотала она, давясь слезами. - Не могу врать дочери. Вы ж для меня самые дорогие, а для нее тебя будто и нет. А она-то чувствует, что маме плохо. Допытывается. А ты сам? Вот скажи, тебе все равно, что на ночь я остаюсь в квартире с другим мужчиной? Может, я тебе вру, что не сплю с ним, а? Может, как раз высший кайф вернуться от любовника и завести в постели ревнующего мужа? Не думал об этом?
       У Антона пересохло в горле:
       - Зачем ты так?
       - А как?! Я не умею жить сразу с двумя мужчинами. Я ж себя проституткой чувствую.Сколько можно саму себя на разрыв испытывать! С этим надо что-то делать или я взорвусь. Имей в виду: либо я уйду от него, либо брошу тебя. Помяни мое слово, Антошка, - брошу.
       Она зарыдала.
       - Тогда перебирайся ко мне, - предложил Антон. Собственно с этим он и приехал.
       Плач оборвался. Лика вскинула головку, жадно всмотрелась.
       - А что? Места для двоих хватит, - Антон сделал разудалый жест. - Все равно ни тебя, ни меня такая жизнь не устраивает. Попробуем, что получится. А надоем, тогда уж и бросишь. Как говорится, - свободное решение. В ее радостно оживших глазах оставался только один, главный вопрос, - о дочери. Но ответить на него Антон не был готов. Сказать ей напрямую, что боится появления в своей холостяцкой квартире чужого ребенка, Антон, конечно, не решился. Малейшее подозрение, что восхитительная Гуля может кому бы то ни было показаться обузой, оттолкнула бы от него импульсивную Лику.
       - Насчет Гули. Наверное, пусть пока с отцом поживет, - пробормотал он. - Не бросать же школу. В выходные будет у нас гостить. Заодно и ко мне попривыкнет. А там определимся. Но если вовсе не попробовать, ведь оба пожалеем. Так что скажешь, Ликушка?
       - Что ж, попробуем, - Лика водрузила головку на плечо Антона.
       На другой день она перебралась к нему.
      
       Мы живем, под собою не чуя страны
      
       То, что на "Возняковские минеральные удобрения" наскочили трейдеры Балахнина, Иван Листопад узнал сразу по приезде на завод. И известие это оказалось не из приятных.
       За время, прошедшее после встречи в Сочи, куда преследуемый Иван примчался в 1988 году за защитой, Юрий Павлович Балахнин сильно заматерел.
       В восемьдесят девятом он сделал то, от чего отказался "самостийный" Листопад, - создал один из первых в стране кооперативных молодежных банков - "Конверскредит".
       С начальным капиталом помогли родные комсомол и партия. Они же не оставили своего первенца заботой на первых шагах, когда началась лихая распродажа державы. Те, кто еще недавно радел о сохранности общенародной собственности, первыми бросились ее расхватывать. Взахлеб, за бесценок, торопясь отхватить хоть что-то. Зажмурившись от собственной удали, ожидая тревожно по ночам, - когда же придут.
       А вот Балахнин спал спокойно. Знал: кто мог бы придти, тот сам в доле. И - делился честно. Не крысятничал. За это получал новые возможности заработать.
       Он поучаствовал в составлении первых внешнеэкономических контрактов, по которым в страну хлынул западный "неликвид", зато на счетах "Конверсии" осели внушительные суммы; в дисконтном списании долгов третьих стран в счет поставок оборудования, которое границ России так и не пересекло; в демпинговой распродаже оборонной техники.
       Ни одна из громких операций на сломе восьмидесятых-девяностых мимо Юрия Павловича не прошла.
       И пока другие делали первые робкие шаги, оступаясь и разбивая носы, банк "Конверскредит" стартовал стремительно, легко обставляя менее удачливых конкурентов.
       Но самой рисковой операцией, за которую, если б вовремя спознали, Балахнин и впрямь мог поплатиться головой, стала финансовая поддержка затравленного и, казалось, уничтоженного Ельцина. знал, кто в доле.м - когда казалось, уничтоженного Ельцина, поддержав его финансово.
       Что тогда толкнуло на сумасшедший риск благоразумного Юрия Павловича? Привычка не складывать яйца в одну корзину или спинной мозг, который для прожженного аппаратчика, что барометр для метеоролога?
       Скорее, второе. Во всяком случае именно эта некоммерческая сделка стала самым удачным его вложением. В чем-в чем, а в неблагодарности будущий президент замечен не был. С его приходом во власть Балахнин стал замом в первом российском правительстве, сумев за короткое время значительно укрепить позиции своего "Конверскредита". Но и после того, как на смену Силаеву пришли "молодогвардейцы", Юрий Павлович сохранил кремлевские и правительственные связи, предоставив голодным реформаторам "Конверскредит" в качестве безотказного кошелька. А к собственному кошельку мы, как известно, относимся трепетно, - льготы и субсидии посыпались, как мелочь в получку. Стремясь не упустить благоприятную обстановку, Балахнин принялся отстраивать вокруг банка промышленную империю. Среди прочих нарождающихся холдингов "Конверсия" отличалась редкой всеядностью. Остальные избирали какой-то сегмент рынка повкуснее и с урчанием его обгладывали. У "Конверсии" тоже образовалось свое стратегическое направление - металлургия. Но и остальные секторы экономики Юрий Павлович вниманием не оставлял. Скупалось всё, что подворачивалось, по принципу "бери, что плохо лежит". Бойкие рейдеры Юрия Павловича шлындали по всей стране в поисках "бесхозных", то есть не защищенных влиятельными интересами предприятий. Обнаружив, набрасывались. Методы захвата использовались соответствующие. Если владельцы не соглашались уступить по дешевке, включался властный ресурс и применялась "зачистка". То есть на интересующий объект с проверкой направлялись милиция и ОМОН, против особо упертых возбуждались уголовные дела. Завладев предприятием, вычленяли самые лакомые куски, безжалостно выплевывая весь неликвид, после чего с выгодой перепродавали по частям, оставляя на месте прежнего городка или поселка пепелище.
       Должно быть, за это учтивейший Юрий Павлович схлопотал на рынке кличку "пиранья".
       Листопад и Балахнин в девяностые связи друг с другом не потеряли. Изредка Иван обращался с просьбами пролоббировать что-то в правительстве. Балахнин обычно не отказывал. Но к желанию Листопада создать собственный, не зависимый от кого бы то ни было агрокомплекс относился снисходительно, словно богатый барин к потугам безобидного чудака соседа. Самолюбивого Ивана это унижало. Да и чувствовал он себя в балахнинском окружении эдаким стариком Дубровским среди троекуровских холуёв. Потому лишний раз старался не обязываться и общение с радушным хозяином свел к минимуму.
       Так что на переговоры в "Конверскредит" Листопад отправился чрезвычайно неохотно.
      
       * Балахнин, и, прежде осанистый, теперь, в сорок три, изрядно погрузнел. Поредевшие волосы на загорелой макушке выглядели пообтершимся плюшем. К привычной руководящей сановности добавилось нетерпеливого хозяйского напора.
       Впрочем встретил он гостя с неожиданным гостеприимством. А, узнав о поводе для визита, весело удивился:
       - Эк куда моих мальчиков занесло. Извини, не знал!
       Он даже озадаченно помотал головой, так что у Ивана отлегло от сердца.
       - Теперь знаешь.
       - Теперь знаю. Да ты присядь. Давно не заглядывал. Наслышан, - преуспеваешь, - снисходительно похвалил Балахнин. - Неординарный ты человек, Иван. А уж комбинации, что умеешь проворачивать, - просто классика. Ребята в правительстве аж иззавидовались. А они на подобные номера тоже горазды.
       - Про то вся страна в курсе.
       - Да, неординарный. Хотя чересчур колюч, - Юрий Павлович добавил голосу строгости. - А колючему да одинокому трудно на свете. Потому - хочу тебе предложить объединиться со мной. Листопад напрягся.
       - В смысле - под тобой?
       - Но на хороших условиях.
       Взгляды их жестко скрестились.
       - Ты ж знаешь, я не человек стаи, - напомнил Иван.
       - Как же, как же. Только время теперь такое - в стаи сбиваться. Помнишь, в восемьдесят восьмом, в Сочи, когда всё только намечалось, я тебя предупредил, что процесс из-под контроля не выпустим. И что? Где теперь твои кооперативы? Поднялись те, кто и должен был подняться. А сейчас, Ваня, наступает время нового передела. Крупные рванут еще выше. Ну а мелочь, как перед тем кооперативы, в ничто изойдет.
       - Я тебе не мелочевка, - Листопад оскорбленно набычился.
       - Уже нет, - согласился Балахнин - больше, впрочем, чтоб польстить самолюбию собеседника. - Упертость твоя вызывает уважение, - решил сельское хозяйство под руку подобрать, и - идешь себе, куда наметил. Хотя на этом больших вистов не наработаешь. Нефть, газ, - вот шматы. Кто их отхватит, тот наверху и окажется.
       - А что, есть перспективы отхватить? - пытливо вскинулся Иван. - Я что-то не слышал, чтоб месторождения в программу приватизации включили.
       - Потому и не слышал, что от власти шарахаешься. Всё в наших руках. В моих. И твоих - если со мной. Ты взвесь. Ведь как раз независимость, которой гордишься, и есть твой самый серьезный минус. Всё норовишь сам по себе прожить. Не делясь. А этого никто не позволит. Зато со мной стартанешь.
       - Я-то тебе вдруг зачем понадобился? - нахмурился Иван. - Сам же говоришь, сельское хозяйство - штука стремная. Вистов не заработаешь. Юрий Павлович благодушно улыбнулся:
       - А мне в навозе копаться и теперь ни к чему. Земель ты ценных много нахапать успел, Иван. Так вот они-то мне нужны. Собираюсь коттеджные поселки поднимать. Для перепродажи. Очень выгодное дело получается. Недавно, к примеру, ты совхоз "Подмосковный" прикупил. А того не знаешь, что твой старый сподвижник еще раньше на него глаз положил. Практически со всеми столковался. В Московской области уж и постановление подготовили о выводе из земель сельхозназначения. И вдруг ты, откуда ни возьмись!
       - Мне этот совхоз самому нужен, - заупрямился Иван. - Я там коневодство поднимать собираюсь.
       Лицо Балахнина наполнилось холодным недоумением. - Нужен он тебе, не нужен, меня не интересует, - отчеканил он. - Главное, что он нужен мне. А что мне нужно, то моим и становится! Предлагаю баш на баш. Землю против "минералки". И советую не ерепениться. Понял?
       - Теперь понял, - поднимаясь, процедил Иван. Он понял главное, - скупка на "минералке" на самом деле не была диким самостийным набегом, а, напротив, акцией, санкционированной лично Балахниным. Цель которой - заставить его отступиться от "золотоносных" подмосковных земель.
       - Неделя сроку! И насчет предложения объединиться тоже подумай, - с прежней доброжелательностью напомнил ему Юрий Павлович.
      
       * Должно быть, чтоб задать мыслям Листопада правильное направление, трейдеры Балахнина не только не приостановили скупку, но, напротив, активизировались, подняв цены. Подконтрольное Листопаду руководство завода пыталось противодействовать агрессорам. Но обезденежные рабочие, ошалев от астрономических, по их понятиям, цифр, принялись продавать. Так что вскоре на руках у "поглотителей" скопился уже увесистый пакет.
       Но Балахнин не был бы собой, если б не подстраховал лобовую атаку зачисткой.
       Прямо во время совещания, что созвал Листопад, стала известна еще одна новость, - на завод нагрянула налоговая инспекция. Обозленный Листопад в присутствии менеджмента связался с Балахниным.
       - Ты что крысятничаешь, Палыч? - без предисловий обрушился он. - Мы ж договорились о неделе.
       Но Балахнина тем не смутил ни в малой мере.
       - Больно долго думаешь. Я ведь тебя предупреждал - не стой на путях, опасно. Предупреждал или нет?
       - "Минералка"-то тебе к чему? - буркнул Иван. - Вроде к металлургии никаким боком.
       - А ничо, приспособим, - насмешливо заверил собеседник. - В конце концов, какие претензии? У нас, понимашь, рынок.
       Иван тяжело замолчал. Сотрудники смущенно отводили глаза, - разговор был хорошо слышен.
       - Ты говори, чего хотел, а то у меня времени мало, - поторопил Балахнин.
       - Ладно, - прорычал Листопад, чувствуя себя совершенно униженным. - Черт с тобой, забирай "Подмосковный". Но только шоб завтра же твоей швали на "минералке" не было.
       Возникшая в трубке пауза заставила его облиться потом:
       - Шо еще?
       - Я, видишь ли, с твоим заводишкой в расход вошел, - раздумчиво прикинул Балахнин. - Так что полагаю, пары миллиончиков долларов за беспокойство будет достаточно.
       Иван поперхнулся:
       - Я еще и платить должен?
       - Помилуй, а как же? У меня принцип, - без выгоды из сделки не выходить. Так что два миллиона - это, считай, полюбовно. - А спинку тебе повидлом не помазать? Балахнин на том конце провода развеселился:
       - Всё таков же! Гляди, как бы завтра вдвое дороже не стало. Инфляция, понимашь!
       - Та пошел ты!
       Листопад кулачищем долбанул по панели, прервав переговоры, а заодно разнеся на части собственный селектор.
       - Где начальник техотдела?! - рявкнул он.
       - Я здесь, Иван Андреевич!
       - Ну шо вылупился? Не видишь, брак подсунули, - Листопад смел со стола раздолбанный селектор.
       Отчего-то укоризненно зыркнул на Негрустуева:
       - Вот так-то! Войну нам, похоже, объявили!
       Сидящий по левую руку Маргелыч вскрыл бутылку минералки, обливаясь, напузырил полстакана и заботливо поднес президенту:
       - Да бросьте так переживать, Иван Андреевич. Отдайте ему два миллиона. Чай, не последние. А то и впрямь всерьез навалится. Оно нам надо? Сами ж знаете, кто за ним. Это ж как слон и Моська.
       По моське и схлопотал, - Листопад как сидел, так и махнул с разворота оплеуху, от которой незадачливого управляющего холдингом отшвырнуло к стеллажам. Из угла рта Маргелыча обильно потекла кровь. Он попробовал зуб во рту. Под участливыми взглядами приободрился.
       - И ладно, Иван Андреевич. Чего в самом деле в себе держать? Главное - выплеснуться. Я-то свой, стерплю.
       Опираясь на кулаки, Листопад зловеще поднялся. - Есть еще пораженцы?
       Пугливое молчание стало ему ответом. - Значит, так, - объявил Иван. - Совещание прерываю. Трудовой кодекс отменяю. С этой минуты ни один сотрудник без разрешения с работы не уходит. Можете считать себя мобилизованными на оборонные работы. Свободны! Сделал знак Антону остаться.
       Последним, утирая кровь и обиженно всхлипывая, из своего угла поднялся Маргелыч.
       Возле стола намекающе притормозил.
       - Пошел, пошел, тыловая крыса, - безжалостно поторопил Листопад.
       Дождался, когда кабинет очистится. С пытливом прищуром поглядел на Антона - Что скажешь? Или тоже заячья болезнь? Антон неопределенно повел плечом:
       - Балахнин - это серьезно. У него в безопасности половина действующего гэбья состоит. Милиция, соответственно, на прикорме. Тут не два "лимона", а всё разом потерять можно. Тем более если за ним Кремль. А вообще - решать тебе.
       - Мне! - жестко подтвердил Иван. - И - я решил. Хрена ему. Не было такого, шоб об меня ноги вытирали. И не будет. Но правда твоя в том, что на окопную войну нас и впрямь не хватит. Мощи он, падла, на государственных харчах поднабрал. Значит, надо шо?
       - Шо? - заворожено повторил Антон.
       - Готовить контратаку, - азартно объявил Листопад. - Такую, шоб один раз и - в сердце. А вот где у кощея сердце, про то как раз и предстоит прорюхать. Он вытянул из стола объемистую папку. Протянул Антону. - Кое-что торопинские должны были выяснить. Я их еще неделю назад напряг. А вот это тебе. Здесь все документы по "Конверсии", что успели надыбать наши аналитики. Изучи тщательно, - уставы, контракты, полномочия. Ну и так далее. Всё прошерсти и всюду ищи, - где в какую щель можно просочиться. Понял?
       - Понял, - подтвердил Антон. Он понял главное, - Листопад что-то затевает. А значит, схватка только начинается. В конце концов, кто сказал, что Моська не может насмерть напугать слона?
       Едва он вышел, Листопад набрал мобильный телефон Торопина и попросил подъехать с утра.
      
       Хачимовское сражение
      
       Листопад заперся в кабинете. Начиная с десяти вечера ревнивая Таечка то и дело перезванивала с проверкой. Но на сей раз безосновательно, - даже желанная, прикупившая новый пеньюар Анжела в этот вечер Ивана не дождалась.
       На утро Листопад потребовал две очередные чашки суперкрепкого кофе и - Негрустуева. Подошедший по вызову Антон в приемной столкнулся с Торопиным. Оба сухо кивнули друг другу. Отношения между бандитом и бывшим милиционером не сложились. Антон относился к Феликсу с демонстративной брезгливостью. Тот отвечал равнодушным пренебрежением.
       В кабинет они вошли вместе.
       - Так шо, надумали, где у Кощея сердце? - несмотря на бессонную ночь, Листопад выглядел лихорадочно бодрым.- приглашенных ей, - рали.ому холдингу, что торопинская братва собрала
       - Где у всех, - Торопин подобрался. - Предлагаешь решить радикально?
       Он скребнул себя ногтем по шее. Лицо Антона вытянулось.
       - Экой ты, Феликс, кровожадный. Нет, батенька, мы пойдем д,угим путем, - прокартавил, дурачась, Иван. Даже большие пальцы за лацканы заткнул, дабы совсем походить на Ленина. Среди разбросанных по столу бумаг выхватил тоненький файлик. - Вот оно, сердце кащеево - Хачимовский глиноземный заводик. Без него весь его алюминий накроется. Вот его-то и надо... Он сжал лапищу так, будто хотел спрессовать воздух.
       - Ну, понесло! - разочарованно протянул Антон. - У Балахнина в Хачимовске девяносто процентов акций. Полный контроль. Про то вся страна знает.
       - Про что страна знает, мне неинтересно, - желчно отреагировал Листопад. - Мне надо - про что не знает. Феликс, я тебя просил по директору завода прорюхать? - Так пробили, - длинным отточенным ногтем мизинца Торопин поковырял в зубах. Заметил, как непроизвольно поморщился брезгливый Антон. Ухмыльнулся. - Есть неплохой компромат, - двухлетней давности. Автодорожное со смертельным исходом. Ехал пьяный. Ментура местная тогда всё затихарила, - вроде как по вине пешехода. Но поднять, - раз плюнуть. - А вот это, батенька, а,хиважно! -Иван оживленно потер руки. - Это на до п,оделать п,енеп,еменно с,очно. И - готовьте мне с ним встречу. - Да о чем вы? Причем тут вообще директор? - Антон устало покачал головой. Он тоже просидел ночь над документами. - Кремлевские мечтатели выискались. На хачимовском заводе директор - "шестерка". Чуть дернется, не пройдет трех месяцев, - поменяют. - И хрен с ним, - безразлично отреагировал Иван. - На большее он мне самому не нужен. - Что за три месяца можно успеть? - Что успеть? - Листопад торжественно поднялся. Косящий взгляд его наполнился знакомым, торжествующим злорадством. - Завод из-под беспредельщика Балахнина увести!
       - Какой завод?! И причем тут какой-то директоришка? Ты вообще, часом, не сбрендил? - Антон энергично покрутил пальцем у виска. - Повторяю для особо упертых. В Хачимовске у директора полномочий на отчуждение имущества с гулькин фиг, - до одного миллиона. Любая сделка на доллар больше - только с одобрения Совета директоров. А председателем совета сам Балахнин. У них в уставе список того, что директор может без разрешения совета, расписан на трех листах. От сих до сих. - А аренда? - вкрадчиво полюбопытствовал Иван. - Не понял? - Антон осекся.
       - То-то что. И никто пока не допер. Аренду-то они пропустили. А, между прочим, - могучий рычаг. Вот на эту блесенку мы их и поймаем. Слушайте сюда.
       И хотя, кроме них, никого не было, а сам кабинет регулярно проверялся, он сделал заговорщический жест, предлагая нагнуться поближе.
       ... - Все-таки, Листопадина, ты велик, - только и произнес Торопин, когда Иван закончил.
       - Я знаю, - согласился скромный Иван. - Но работать придется на тоненького. Шоб за три месяца, кроме нас троих, ни одна падла не ущучила. Всё решат две-три быстрые точечные операции. Поэтому ты, Антон, бросай все дела и езжай на "минералку". Бери, так сказать, бразды. Бейся за нее, как за мать родную. Цепляйся, как можешь и за что можешь. Как юрист, как мент. Акции отбивай, мужиков наших вызволяй, - их уже в ментуру тягать начали. Надо платить - проплати. Короче, пусть все знают, что для Листопада на "минералке" свет клином сошелся, и другой мысли, как отбиться, у него нет.
       - Будь в надёже, - заверил Антон. Уверенность Ивана передалась и ему.
       - Кстати, отдавать ее я тоже не собираюсь. Не для загребущих балахнинских лап покупалось. Листопад достал из бара коньяк, разлил по стаканам:
       - Ну, мужики. Ломанем пока при памяти - за наше безнадежное предприятие!
       - Тьфу на тебя! - не сговариваясь, отреагировали Антон и Феликс. Поколебавшись, они чокнулись друг с другом.
      
       Феликс сделал знак Листопаду, что хочет остаться один на один. Дождался, когда Антон выйдет.
       - Не стал при ментяре твоем. У Фельдмана, директора этого, в Москве телка. Раз в две недели по выходным к ней летает. Само собой, инкогнито, - без охраны. Как раз на днях должен. Можно будет перехватить для разговора. В Хачимовске-то он на виду. А тут втихаря прихватим. Да и люди на чужой территории становятся сговорчивей.
       - Согласен, - кивнул Листопад. Заметив, что Феликс не торопится подняться, обеспокоенно прищурился. - Что еще?
       - Дочь у него младшая. Двенадцать лет. Встретить в тот же день из школы да поместить куда-нибудь на три месяца. Тогда он точно ручной будет. А без страховки стрёмно.
       Иван тяжело задышал. Набычась, поднялся. Навис над столом. Лицо Феликса усказилось усмешкой.
       - Что ж, тебе решать. Без страховки так без страховки, - сухо кивнув, он подхватил барсетку и вышел.
       Иван, опустошенный, осел на место, - до убийства Осинцева!!! пова затеять разговор о кинднепинге Торопин бы не решился.
      
       * В субботу Иван, как уже давно обещал, собрался пойти с семьей в зоопарк. Повода в очередной раз отлынить от обещания не нашлось, и теперь он досадливо слушал, как в соседней комнате препираются раскапризничавшийся сын и одевающая его Таечка. А сам пытался представить, чем в эти минуты занимается брошенная на выходные Анжела. В последнее время в Анжеле проступало недовольство своим положением содержанки, и то и дело она намекала, что придется завести подменного воскресного любовника. Иван всякий раз гоготал, обращая сказанное в шутку, но на душе оставались царапины, - Анжела становилась всё более своевольной.
       Телефонный звонок отвлек его от ревнивых раздумий.
       Звонил Феликс.
       - Он у нас. Нужно, чтоб ты подъехал. Машину выслал.
       - Не получилось договориться? - обеспокоился Иван.
       - Есть проблемы, - в скупой своей манере подтвердил Феликс.
       Иван положил трубку. Дверь скрипнула, неловко надавленная снаружи, - на пороге, вытянувшись вперед левым ухом, стояла прибежавшая на звонок Таечка. Уличенная в подслушивании, она робко и обиженно посмотрела на мужа.
       - По работе. Придется ехать, - показал на телефон Иван.
       Вгляделся в подрагивающее лицо, успокоительно прижал к себе:
       - Да не держи в голове, - действительно по работе. Проблемы у нас. Куда ж от них? Решаешь одну, и тут же получаешь следующую.
      
       * Ехать пришлось далеко, - в гаражный кооператив в Кузьминках. Вход в нужный гараж перегородил поставленный боком "Оппель" с открытым капотом, возле которого возилось несколько спортивного вида парней.
       Для Ивана, потеснившись, приоткрыли узкую входную дверцу. Внутри, меж двух разбортированных колес и разбросанного инструмента, на складном стульчике в одиночестве восседал Феликс Торопин. Тоненькой пилкой он обтачивал ногти на длиннющих пальцах. Последнее, что осталось от его неотразимой прежде мужской красоты.
       - Засветились, когда брали? - с разгона, подавая руку, предположил Иван.
       - Да нет, взяли как раз чисто, - Феликс подул на ноготь. - Прилетел, как обычно, один. Удачно "подставили" таксиста. Так что там обошлось без проблем.
       - А в чем проблемы здесь?
       - Не хочет с нами разговаривать.
       - Это с твоими-то уговорщиками?! - съязвил Иван.
       - Попробовали чуток. Чтоб без следов. Но - крепкий еврейчик. Крепкого, его сразу видно. - А насчет автодорожного?
       Феликс безнадежно поморщился:
       - Даже не дернулся. Умный.
       - Причем тут?...
       - Он по первым словам, как ему объяснять начали, что хотим, чтоб на нас работал, понял, что ребята мои - исполнители. Потребовал для разговора заказчика.
       - То есть свою работу решил на меня переложить? Ты хоть понимаешь, что, появившись перед ним, если не сумею договориться, я засвечусь перед Балахниным(?).
       Феликс, отодвинув от глаз кисть, оценил работу.
       - Если ты с ним не договорищься, я его так и так отсюда не выпущу, - неприязненно сообщил он. Иван похолодел:
       - Погоди, шо значит?.. И для чего? Он же наверняка не знает, кто взял, куда привезли. Мы так не договаривались.
       - А мы об этом вообще не разговаривали. Только здесь две большие разницы. Одно дело - был человек и пропал с концами. Ищи-свищи. Другое - похитили и вернули. Вычислить кто, не хитро. А мне война с Балахниным дорого станется. Не та сила. И если кто мне ее навяжет, с того спросится. Так что уж расстарайся. Сам ведь пожелал - без страховки!
       Он с откровенной угрозой глянул желтоватыми зрачками на взопревшего Листопада и, не желая тратить время на пустые препирательства, постучал ногой о пол.
       Открылся люк, снизу полыхнул свет. И Иван спустился в подвал, оказавшийся меблированной комнатой. Двое "качков", по знаку Торопина, поднялись наверх и закрыли за собой люк.
       Перед Иваном за столом сидел директор Хачимовского глиноземного завода Борис Григорьевич Фельдман - пасмурный пятидесятилетний крепыш с крупной залысиной. Маленькими живыми глазками он вгляделся в незнакомца.
       - Что ж, давайте знакомиться, - стараясь держаться с развязной победительностью, предложил Иван.
       - Не надо. Я Вас узнал. Видел пару раз по телевизору, - перебил его Фельдман. - Только полагал, что Вы поумнее.
       - Это почему такой вывод? - невольно оскорбился Иван.
       - Да по всему. Начнем с угроз этих детских - огласить, что у меня любовница! - Фельдман поморщился пренебрежительно. - А то моя Нора не догадывается. Ну взрыднет. Фикусом в меня для порядка запустит. Волосы вырвать, и то поздно. А насчет других, - я ведь директор комбината, а не раввин, чтоб за свою нравственность отчитываться.
       - Но труп-то - это серьезно, - поднажал Иван.
       - Не серьезней, чем когда сбил. Дорожное, оно и есть дорожное. Неужто полагаете, что Балахнин позволит своего директора за двухлетней давности аварию в тюрьму упечь? Или у него своих адвокатов и прокуроров мало? А если и сможете посадить, так мне это дешевле встанет, чем за здорово живешь собственного шефа сдать.
       - Не дешевле, - в голосе Листопада Фельдман уловил нечто, что заставило его встревоженно напрячься.
       - Даже так? - протянул он. Поджал полные губы. - Тогда и вовсе жалко из-за дурака ни за что погибнуть. Скажи, что ты от меня хочешь? - Помочь отобрать у Балахнина завод, - поколебавшись, объявил Иван.
       - Что-нибудь подобное и ожидал! - Фельдман безнадежно покачал округлой головой. - Что ж вы за поколение такое безбашенное? Неужели трудно, прежде чем "наезжать", хоть полюбопытствовать, кто чем помочь может? А теперь и меня к стенке, считай, поставил, - он ткнул на люк, - и для себя ничего не выгадаешь. Потому что реальных полномочий моих!... - он показал кончик желтоватого ногтя.
       - Знаю, - оборвал Листопад.
       - Знаешь? - удивился Фельдман. Пригляделся обнадеженно. - Тогда нуте-с?
       Листопад коротко изложил свой план. По мере того как он рассказывал, скепсис на лице Фельдмана уступил место сначала интересу, потом любопытству, наконец - восхищению.
       - Слушайте, план такой нахальный, что может осуществиться, - оценил он. Прищурился насмешливо. - Но мне-то всё это зачем? С чего Вы взяли, что я сначала для виду ни соглашусь, а после, прямо отсюда, не побегу к Балахнину?
       - Тогда б Вы об этом не говорили, - отрезал Иван, пробудив на лице собеседника подобие улыбки. - Да и не за что Вам его любить. Завод-то он из-под Вас увел. И из директоров, по моим сведениям, на ближайшем годовом собрании готовится сместить.
       Он натолкнулся на набычившийся взгляд, подмигнул:
       - Сведения точные. Как видите, не вовсе с наскока.
       - Да! Это на него похоже, - с внезапным ожесточением подтвердил Фельдман. - Я на заводе двадцать лет. Со снабженцев начинал. Под себя акционировал, на плаву удержал, когда вокруг всё валилось. А этот залетный пришел и - силой, через колено! Пакет акций пообещал выделить, - слова на ветер! Зарплату положил... - он потряс коротким пальцем, - десять тысяч долларов! Это мне-то, который хозяином всему был. Как кость собаке кинул!
       Он сбился, смущенный порывом чувств, что позволил себе перед чужим.
       - Теперь вижу, получится у нас, - констатировал Иван. - Может быть. Только Балахнин такое не спустит. Риски для меня непомерно высоки.
       - А мы их промерим. Сколько хотите?
       - Миллион двести тысяч, - без задержки объявил Фельдман. Отвечая на незаданный вопрос, леконько стукнул себя в область печени. Болезненно поморщился. - Двести тысяч за физический ущерб. Два удара. Я своё здоровье ценю.
       Листопад согласно кивнул.
       - Есть еще дополнительные условия...
       - Принимаю!
       Фельдман неодобрительно покачал головой:
       - Что ж Вы такой чересчур быстрый? Учитесь дослушивать. Я в том числе имею в виду, что всё это может срастись только при поддержке губернатора. Балахнина он не любит. Не за что. Раньше-то от меня хороший процент имел. Но и против него пойдет только, если будет команда сверху. Он за Хасбулатова играет. Сможете найти выход?
       - Придется, - процедил Иван.
       Еще затевая комбинацию, он понял, что не миновать идти на поклон к всемогущему спикеру, который давно уже заманивал Листопада на свою сторону.
       Противоречия меж Кремлем и Верховным Советом нарастали стремительно. Каждая из сторон готовилась к приближающейся схватке за власть и - вербовала сторонников.
       Собственно, едва ли не все сколь-нибудь заметные предприниматели в России были уже размежеваны по причастности к той или иной ветви власти.
       А куды в самом деле бедному коммерсанту податься? Чужих грабят все. Белые - тех, что слева. Красные - тех, что справа. Как ни крути, а к кому-то под крыло прибиваться да приходится.
       Настал черед и Листопада. А поскольку ковровые дорожки в кремлевских коридорах стелились перед Юрием Павловичем Балахниным, выбора, к кому прислониться, у Листопада не оставалось, - путь его лежал в Дом на Краснопресненской набережной.
       Через день, в компании одного из замов председателя Верховного Совета, Иван вылетел на Урал, на встречу с губернатором.
      
       * То, что в течение последующих трех месяцев совершил Листопад, вошло в анналы становления предпринимательства в России как один из самых изысканных способов отъема чужой собственности - без малейших, казалось, шансов на успех. Позже, как всегда, нашлись эпигоны, принявшиеся эксплуатировать чужую идею, и установить авторство теперь не представляется возможным. Впрочем лавры изобретателя волновали Листопада в малой степени. Словно мастер шахматной композиции, он выбирал сложнейший этюд и наслаждался, находя изящный выход из безнадежного положения, да еще с матом торжествующему противнику. Всё оказалось проделано виртуозно. Через пару дней после визита к губернатору директор глиноземного завода Фельдман подписал задним числом договоры об оказании посреднических услуг с двумя безвестными фирмами. После чего, не поставив кого бы то ни было в известность, передал им в аренду основные средства Хачимовского завода.
       Еще через месяц обе фирмы обратились в арбитраж с требованием арестовать арендуемое имущество в счет долгов завода, - в связи с невыполнением им обязательств по посредническим договорам. Областной арбитражный суд отреагировал на иск с невиданной для судебной системы оперативностью, - арендуемое имущество было немедленно арестовано и тут же продано за бесценок... тем же фирмам- арендаторам. Участвовавший в процессе со стороны завода директор Фельдман апелляцию подавать не стал.
       Выигравшие суд арендаторы, не откладывая дела в долгий ящик, зарегистрировали новую компанию - "Глиноземный хачимовский комбинат". И в качестве вклада в уставной капитал внесли, само собой, основные средства прежнего предприятия. То есть то, что до этого числилось у них в аренде. После чего у прежнего - "Хачимовского глиноземного завода", принадлежащего Балахнину, на балансе остались разве что табуретки да неликвид.
       В тот же день распоряжением новых собственников прежнюю администрацию, представлявшую интересы "Конверсии", полностью заменили, а доступ на завод для посторонних перекрыла частная охранная фирма из числа торопинских боевиков. Лишь тогда тайное сделалось явным. Опростоволосившиеся ротозеи- менеджеры "Конверсии" бросились в Москву с горьким известием: случилось невиданное, - какой-то наглец походя вынул из-под них целый завод. Предугадать реакцию Балахнина оказалось несложно. Тотчас закипело. На Хачимовск из Москвы нахлынули юристы, экономисты, особисты.
       Арбитражные суды засыпали исками и апелляциями. Против директора завода возбудили уголовное дело по мошенничеству, но сразу арестовать не решились, так как формально действовал в рамках полномочий. А пока искали доказательства корыстного умысла, новые собственники предоставили бедолаге Фельдману в связи с пошатнувшимся здоровьем долгосрочный отпуск в Австралию. Куда он и отбыл со всей семьей.
      
       * Листопад торжествовал победу. Он поставил грозного противника перед угрозой мата и теперь ожидал его с мольбами о перемирии, не сомневаясь, - в ближайшее время Балахнин даст о себе знать.
       В самом деле по истечении нескольких дней в кабинет Листопада, где они с Антоном планировали дальнейшие действия, без предупреждения вбежал Маргелыч. И потому, что вбежал без предупреждения, и по ошалелому его виду было понятно, что случилось нечто чрезвычайное.
       - Ну? Шо на этот раз? - поторопил Иван.
       - С вахты позвонили. Там крутой "мерин" с тремя джипами подъехал. Говорят, Балахнин. К Вам, Иван Андреевич.
       Иван ликующе прищурился. Свершилось! - Пусть ждет!
       - Как ждет? - оторопел Маргелыч. - Вы не дослышали. Это ж сам...
       - Объяви, что совещание. Освобожусь через полчаса. Пускай пока поостынет.
       - Так это... - Маргелыч сглотнул. - Я уже вроде как...Они б все равно прошли.
       - Урод! - коротко, сквозь зубы процедил Иван. - Пшел!
       - К-куда, Иван Андреич?
       - Дорогих гостей встречать! Чего теперь остается?
       В самом деле снаружи донеслись звуки энергичных голосов, резко диссонирующих с привычным прилизанным шепотком в президентском "предбаннике".
       Опростоволосившийся Маргелыч опрометью бросился прочь. Но - поздно. Он едва успел отскочить, когда дверь распахнулась от сильного толчка снаружи, и в нее шагнул Юрий Павлович Балахнин. - О, и этот здесь, - он с мимолетным удивлением заметил сидящего в углу Антона. На полноценное удивление у него, похоже, времени не доставало. - Вам бы еще Вадичку в компанию и, будто опять в Тверь восьмидесятых вернулся. Но говорить будем один на один. Без "шестерок".
       Обидчивый Антон вспыхнул и, коротко кивнув Листопаду, вышел.
       Иван, поморщившись, показал Балахнину на место у журнального столика. Сам уселся в соседнее кресло.
       - Чай? Кофе? Он повел глазами в сторону Маргелыча. Но это было излишне, - тот уже успел усвистать в прихожую, и слышно было, как требует кофе для гостя - срочно и чтоб того самого, из закромовал, чтоб месторождения в программу приватизации включили.ебя предпредил, чтоб процесс из-под контроля не выпустим..
       Оба президента какое-то время обменивались свинцовыми взглядами. Будто боксеры-тяжеловесы - перед схваткой.
       - Ты зачем в мой Хачимовск полез? - произнес Балахнин.
       - Эк спохватился! - Иван лукаво улыбнулся. - Был твой. А потом закинули бредень и зацепили. Ты - на мою территорию посягнул, я - на твою. Рынок, понимашь! А что? Что-то не так?
       - Ты ваньку не валяй, - предостерег Балахнин, даже не заметив невольной двусмысленности. - И не ёрничай. Не тот повод. Месишь свой мясо-молочный комплекс, стрижешь (мужика)крестьян почем зря. Вот и стриг бы потихоньку. А то скоро и стричь нечего будет. По моим сведениям, крепко за тебя власти взялись. Выясняется, что кругом недоимки да укрытие от налогов. А сейчас с этим строго. Иван посмурнел:
       - Ты на себя посмотри. Хоть и силен за власти прятаться, а Хачимовск потерял.
       - Хачимовск я у тебя все равно назад отберу!
       - Может, отберешь. Если раньше сам не разоришься. Алюминий-то у тебя теперь - йок! Западные контракты горят. Потому и приполз.
       Балахнин оскорбленно поджал губы, - от окоротов отвык. Но и возразить было нечего.
       - Давай без пустословия, - предложил Листопад. - Ты ведь первым на меня напал. Так что говори, - с чем прибыл?
       - Ты мне немедленно возвращаешь мой глиноземный! - Ну-ну? - Листопад выжидательно пригнулся.
       - Потом я тебе твой, - неохотно закончил Балахнин.
       Иван неприкрыто засмеялся.
       - Ладно, Хачимовск я тебе так и быть верну! - объявил он.
       Балахнин обнадеженно вскинул голову.
       - Верну, верну. Мне, в отличие от тебя, чужого не надо, - успокоил его Иван. - Но только после того, как ты первым. Первым! отступишься от "минералки" и всю налоговую свору с моих предприятий назад на псарню отзовешь. Уж извиняйте, дядьку. Знаю, с кем дело имею.
       - Это всё? - процедил Балахнин.
       - Если не считать мелочей, - в зрачках Листопада вспыхнуло злое веселье. - Я ведь с твоим заводишкой в расход вошел, понимашь! Так что, - миллион двести тысяч отступного, думаю, без избытку будет. Как полагаешь?
       - Полагаю, что зарвался ты, Листопад! - терпение Балахнина иссякло. -Силой меряться вздумал! Гляди, как бы не надорваться.
       Он без затей чиркнул ногтем по шее.
       - Юрий Павлович, шоб от Вас такое, - Иван с притворной обескураженностью почмокал губами. - Вы ж как будто под интеллигента косите.
       - Угу, - Балахнин грузно поднялся. - Так вот, как интеллигент интеллигента предупреждаю. Не отступишься без всяких условий, - буду мочить. Считай это в качестве первого предупреждения. Оно же последнее. Неделя сроку.
       - И тебе алаверды - неделю, - любезно отреагировал Листопад. - Остынешь, звони.
       На выходе Балахнин брезгливо оттолкнул вошедшего с подносом Маргелыча.
       - Ох, и мутный, - поежился Маргелыч.- Ему, говорят, что кабана завалить, что человека. Слыхали, какая за ним кликуха закрепилась? Юра - киллер. Может, отскочить, пока не поздно? Заметил побелевшие губы президента. - Да не, мне-то? Как скажете, так и сделаем. Опасаясь нового избиения, Маргелыч быстренько вышел.
       Брови Листопада сошлись к переносице:
       - Ничо! Пусть побесится. Никуда теперь из капкана не денется!
      
       Ошибся в своих расчетах Листопад. Среди новых русских - что чиновников, что бизнесменов, - можно слыть мошенником, разводилой, кидалой и при этом оставаться уважаемым человеком. Но прослыть простофилей, - страшнее быть не могло.
       История о том, что из-под всесильной "Конверсии" влёгкую вытащили целый завод, широко распространилась.
       Даже в Кремле, куда Балахнин бросился за подмогой, старые, проверенные дружки при встрече спешили спрятать лукавые смешинки в глазах, - в нем стали видеть лоха. На безупречную дотоле репутацию Юрия Павловича Балахнина легла мрачная тень позора. И ни замиряться с Листопадом, ни тем более прощать обиду он отныне не собирался.
       Только образцово-показательная порка зарвавшегося наглеца могла восстановить подорванный авторитет Юрия Павловича. Материальные потери и упущенная выгода отныне в расчет не принимались. Утрата имиджа выходила дороже.
       Балахнин решился идти до конца, - добился опечатывания "Возняковских минеральных удобрений".
       В ответ Листопад ударил поддых - полностью перекрыл поставки из Хачимовска на Балахнинский металлургический комбинат.
       Началась тяжелая окопная война, в которой каждая из сторон ежечасно несла невосполнимые потери.
      
       * "Илис" изнемогал в неравной борьбе. Всю мощь купленного государственного аппарата бросил на него остервеневший Балахнин. Под разными предлогами один за другим арестовывались счета. Только за последнюю неделю за недоимки налоговая инспекция парализовала работу сразу двух ключевых овощеводческих хозяйств. По промышленным предприятиям сновала санэпидемслужба, безжалостно опечатывая один цех за другим. Поступавшее из-за границы оборудование арестовывалось на таможенных терминалах. Против директоров возбуждались уголовные дела.
       По Листопадовскому холдингу лупили разом из орудий всех калибров. Листопад пытался найти защиту в правительстве, - при обнищании населения и сохраняющейся угрозе повального голода беззастенчиво разрушалась единственная рентабельная сельскохозяйственная структура. Но, как и следовало ожидать, сочувствия не встретил, - в спецраспределителях с продуктами всё всегда в порядке.
       И даже публичная поддержка, выраженная Верховным Советом, не помогла. Более того, оказалась очень не вовремя.
       К осени девяносто третьего года изъеденное паразитами государственное древо запаршивело совершенно. Исполнительная и законодательная ветви переплелись в смертельном противостоянии, - слабый обречен отсохнуть. И любой вопрос в органах власти решался по причастности "наш-не наш".
       Примкнувший к мятежному парламенту Листопад однозначно стал для президентского окружения чужим.
      
       Антон с Иваном уныло анализировали понесенные за последний месяц убытки, грозившие окончательно парализовать работу и без того подорванного холдинга. - Месяц. Максимум - два, - Антон сокрушенно отодвинул документы. - Больше взять неоткуда. И так все резервы подтянули.
       - Придется резать, - протянул Иван.
       - Что-о?!
       Листопад хмыкнул:
       - Когда стадо кормить нечем, часть режут. В нашем случае - будем распродавать активы. Начнем с самого нерентабельного. Шоб других поддерживать.Балахнин тоже немалые убытки несет. Тут кто кого перетерпит. - Но ведь это ж - крах всех планов! Распродадим, потом не соберем.
       Иван угрюмо кивнул, соглашаясь. За эти месяцы беспрерывной, изнурительной борьбы он совершенно осунулся. И даже привычная победительная ухмылка стала выглядеть оскалом загнанного, отчаявшегося зверя.
       И все-таки сдаваться он не собирался.
      
       Киллерское стрельбище
      
       В сентябре забеременевшая Анжела по настоянию Листопада сделала аборт. По возвращении из больницы чувствовала себя скверно, капризничала. Не решившись оставить ее в таком состоянии одну, Иван остался ночевать на Кутузовском.
       Рано утром, перед работой, заскочил домой - переодеться. Он добился-таки встречи с премьером, на которую очень рассчитывал. Аудиенцию назначили на девять. Лифт, как часто бывало, где-то застрял, и Листопад, которого поджимало время, помчался наверх, не дожидаясь замешкавшегося в машине охранника.
       Тяжело дыша, он добежал до лестничного проема перед площадкой на пятом этаже.
       Внезапно сверху, из-за лифтовой шахты, выглянул невысокий мужчина в синтипоновой куртчонке и низко надвинутой на глаза вязаной шапочке. При виде Листопада глаза его удивленно расширились, рука после секундного замешательства судорожно скользнула под куртку.
       Еще прежде, чем наружу показалась рукоятка пистолета, Листопад догадался, - перед ним, лицо в лицо, стоял киллер. Холодный пот брызнул разом из всех пор и слепил Ивана с одеждой.
       Далеко внизу слышался неспешный топот охранника.
      
       * Антона Негрустуева поднял из постели звонок из секретариата "Илиса", - прерывающийся женский голос сообщил, что полчаса назад совершено покушение на Ивана Андреевича.
       - Что-о?! Говори же, - прохрипел Антон, боясь услышать страшное "убит".
       - Слава Богу, остался жив. Сейчас едет в офис. Приказал через час созвать пресс-конференцию. Мол, покойник просит последнего слова. Вот ведь человек, - шутит, - голос секретарши счастливо булькнул. - Ну, у меня тут еще список.
       Она отсоединилась.
      
       * Когда Антон стремительно вошел в президентский кабинет, там уже безмолвно, с подавленным видом сидело несколько начальников управлений. Обосновавшегося у журнального столика Маргелыча то и дело потряхивало в неконтролируемом ознобе. Раскинувшийся в своем кресле Иван при виде запыхавшегося зама усмехнулся:
       - Ишь как все дружненько собрались. Значит, и на похороны не опоздаете!
       Несмотря на показную вальяжность и попытки шутить, встревоженные, больные глаза, лихорадочный блеск которых тревожными маяками выделялся на посеревшем лице, выдавали свеже пережитый ужас. - Тьфу на Вас, Иван Андреевич, - Маргелыч попытался, как положено, сплюнуть. Но слюны не было.
       - При пожаре не годишься, - констатировал Иван. Вошла распухшая от слез Анжела.
       - Весь конференц- зал забит. С телевидения сразу три канала подъехали. Всё в кабелях, - сообщила она в ответ на вопросительный кивок Ивана. Шмыгнула носом.
       - Ты-то с чего рыдала? - заметил Иван. Подмигнул. - С того шо стреляли или шо не попали?
       - Дур-рак! - Анжела поджала губки.
       - Ладно, пошли, - Иван поднялся. Хохмы сегодня, вопреки его желанию, получались квелыми. - Там всем всё сразу и расскажу.
       Вошедшего президента "Илиса" встретили аплодисментами. Должно быть, так встречали вернувшегося из царства Аида Орфея.
       Несмотря на лихорадочное состояние, выступил Иван четко.
       По его словам, ночевал он дома. В семь утра, на полчаса раньше, чем обычно, подъехала машина с водителем и охранником. Лифт оказался сломан, потому решил спуститься по лестнице, не дожидаясь, пока поднимется охранник.
       На площадке пятого этажа из-за лифта внезапно появился мужчина в невзрачной куртке на синтипоне и низко нахлобученной вязаной шапочке. То, что это киллер, понял сразу, по движениям, - руку с пистолетом тот выбросил вперед одновременно с шагом.
       - Как же не попал? - послышался нетерпеливый голос.
       - Разгильдяйство отечественное спасло, - со счастливой усмешкой отреагировал Иван. - Какой-то раздолбай поленился подняться на полпроема к мусоропроводу и выкинул пакет прямо у двери лифта. Он об него и споткнулся как раз в момент выстрела. Так шо угодил в стену. Ну, я оттолкнул и - на рывок. Давненько так не бегал. Засечь, так, поди, на мастера спорта наработал, - под одобрительные смешки прикинул Иван. - Куда денешься, пистолет-то не игрушечный. Он, правда, еще разок шмальнул. Но тут уж охранник снизу летел. Так шо пришлось ему уходить к чердаку. "Личник" мой за ним. Да - куда там? У него ж всё изучено было, и замок на чердаке, как выяснилось, заранее спилен. Ушел!
       Он подмигнул помрачневшей аудитории:
       - И я пока ушел.
       - Узнать сможете?
       - Конечно. С него ж шапка слетела. Да с меня уж на месте его словесный портрет брали. Так шо, дай Бог, найдут.
       Вперед выдвинулся телевизионщик. Выставил микрофон с надписью "Первый канал":
       - Есть предположение, кто это сделал?
       Гудение разом стихло, - вопрос оказался ключевым.
       Листопад подобрался, - ради этого вопроса он и созвал пресс-конференцию.
       - У меня нет предположений. Есть уверенность, - он зло ощерился. - Убийство мог заказать только один человек, которому я перешел дорогу, - Балахнин. - У Вас есть доказательства? - другим, неприязненным тоном потребовал телекорреспондент, - после недавнего акционирования первого канала компания "Конверсия" получила от государства весомый пакет акций, и директором канала стал один из балахнинских вице-президентов.
       - Я не прокурор, - отреагировал Иван. - Сам или через холуев, этого пока не знаю, - он нажал на слове "пока". - Но другого не дано. Он мною, как вы знаете, пытался закусить. А я ему за это в Хачимовске хвост прищемил.
       В зале послышались понимающие смешки, - история с хачимовским захватом до сих пор обсуждалась в прессе. В руках стоящего за спиной Листопада секретаря зазвонил мобильный телефон. Он тихонько ответил и тут же, приблизившись, протянул Ивану.
       - Извините, неотложный вопрос, - принимая трубку, Листопад подмигнул залу. - А могло бы и не быть. Он поднес телефон к уху. Через пятнадцать секунд, не сказав ни слова, отключил с обескураженным видом.
       Недоуменно оглядел пытливо примолкших журналистов, припоминая, о чем говорил перед тем.
       - В общем Балахнин в своем репертуаре. Вместо того шоб приехать с бутылкой, сесть, повиниться, решил на хапок. По-другому-то отвык. - А Вы не боитесь, что после таких бездоказательных обвинений "Конверсия" привлечет Вас к ответственности за клевету? - снова выдвинулся вперед тележурналист.
       - Вот это называется, напугал! - Листопад зло расхохотался. - Я как раз другого опасаюсь. Еще с комсомольских времен знаю Юрия Павловича как мужика упертого. Так шо если завтра, не приведи Господь, опять где чего рядом пальнет или подо мной взорвется, то вы уж за ответами сами теперь знаете к кому идти.
       Свернув на этой разухабистой ноте пресс-конференцию, Листопад вернулся к себе.
       По дороге поманил пальцем Антона и Маргелыча.
       - Вот шо, мужики, - едва войдя, объявил он. - Сейчас звонил Феликс. Я его прямо с утра подключил. А что остается? - он хлопнул по плечу квелого Антона. - На ментовку твою надежды хрен целых столько же десятых. Так вот у Феликса появились наколки насчет наводчика.
       - Наводчика?! - поразились Антон и Маргелыч.
       - А Вы как думали? "Крот" у нас завелся.
       - Почему уверен? - внимательно присмотрелся Антон.
       - Это как два пальца... Вчера вечером, перед уходом, я объявил, что с утра прямо из дома еду в правительство. А на самом деле заночевал у Анжелки. И хмырь со шпаллером этого не знал. Он-то меня из квартиры поджидал. Потому и смазал от неожиданности, когда я вдруг снизу возник. В приемной тогда человек десять-пятнадцать крутилось. В общем надо съездить, помочь вычислить. Ну и так далее.
       Он приподнял палец, колеблясь, на кого из двоих указать. Ткнул в Маргелыча.
       - Да Вы чего, Иван Андреич? - возмутился тот. - Я теперь от Вас ни на шаг. Как Петька за Василь Иванычем. Чтоб спина хоть прикрыта. Один раз пронесло... Пускай Негрустуй. Это по его части.
       - Ты работаешь дольше. Людей в компании лучше знаешь. Так что от тебя там больше пользы. Живо! - пресек пререкания Листопад.
       - Воля Ваша, - Маргелыч неохотно потянулся к чистому листку. - Адрес давайте.
       - Не нужен тебе адрес. Торопин прислал своих. Ждут внизу. Они проводят...Позвонишь оттуда!
       Откинувшийся в кресле Листопад прикрыл глаза. Дождался тихого хлопка двери.
       - Ух, знобит!.. Достань там.
       Антон поднялся, выудил из бара початую бутылку "Мартеля", по знаку Листопада разлил по двум фужерам, протянул один Ивану.
       Тот потянулся взять и - отдернул руку, - она подрагивала.
       - А шо ты хотел? - усмехнулся он испуганному взгляду приятеля. - Не каждый, знаешь, день тебе в лоб девять граммов выцеливают. Тут и опущение матки схлопотать недолго.
       Преодолев себя, ухватил фужер, обливаясь, запрокинул в пасть.
       - Посидим, шоб никого. Отойти хочу, - предложил он. - А потом еще ломанем. Раз уж остался при памяти.
       Минут через сорок вбежала Анжела. Не обращая внимания на предостерегащий жест хмельного Листопада, схватила пульт и включила телевизор.
       - Заперлись тут. А на первом канале, сами поглядите, - объявила она.
       На экране появился зачитывающий текст диктор.
       "...Поэтому огульные обвинения господина Листопада в причастности руководства компании "Конверсия" к покушению на него, - есть, скорее всего, плод больного воображения перепуганного насмерть человека. "Конверсия" является крупнейшим многопрофильным холдингом. Но все возникающие противоречия с контрагентами разрешаются строго по российским законам и исключительно в рамках правового поля. К сожалению, полукриминальные методы работы самого Листопада наверняка затруднят органам расследования поиск заказчика покушения. Возможно, он стал жертвой собственной так называемой "крыши", - широко известно, что его финансовые проекты пересекаются с интересами торопинской группировки. Вероятен и иной мотив - месть. В последнее время в предпринимательском мире ходят упорные слухи о возможной причастности Листопада к таинственной гибели бывшего сотрудника КГБ Осинцева, с которым Листопада, как говорят, прежде связывали тесные отношения".
       Тяжело задышав, Иван подался вперед.
       "Впрочем, - продолжал диктор, - не исключен и иной вариант: так называемое покушение инспирировано самим потерпевшим. Уж больно неестественным выглядит промах с двух метров и последующее бесследное бегство исполнителя.
       Во всех случаях компания готова оказать правоохранительным органам всемерную помощь в скорейшем установлении виновных". Мы передавали заявление пресс-службы компании "Конверсия". А теперь предлагаем видеоклип с Богданом Титомиром".
       Иван дотянулся до пульта и отключил телевизор.
       - Что ж теперь делать, Ванечка? - Анжела поежилась. Иван усмехнулся.
       - Шо делать? Закажите гроб и отправьте Балахнину.
       - К-какой гроб?
       - Богатый. С кистями. С лентой - "Азм воздастся".
       - Но, Ванечка... - Иди же! - потребовал Иван. Наткнувшись на его нетерпеливо косящий взгляд, Анжела вышла.
       Листопад навалился на стол, оказавшись глаза в глаза с Антоном.
       - Ты кому-нибудь говорил насчет Осинцева? - потребовал он.
       Ответ прочитал в глазах. Ощерился. - Ишь как завернули хитро. И на Осинцева мне намекнул, что-де держу на крючке, и дурачка из меня сделал, - вроде как сам всё организовал. Нет исполнителя. А стало быть, мели чего хошь. Не проверишь. Так?
       Антон уныло смолчал.
       - А вот это вам не ВО?! - взлетев над столом, Листопад рубанул себя по изгибу локтя. - Не на того напал, субчик - хренубчик! У меня козырный туз в рукаве. Я теперь тебя, гада, самого маткой наружу выверну!
       Заметил встревоженный взгляд Антона. Торжествующе расхохотался.
       - Не боись, Антоша, - не дурдом! Ты шо думаешь, я от того киллера, когда он споткнулся, и впрямь дёру дал? Да если б припустил, он бы меня как раз меж лопаток и нафаршировал.
       С наслаждением увидел, как с расширенными глазами, с открытым бессмысленно ртом начал приподниматься Антон.
       - Именно что! Его ж на меня повело, как споткнулся. Я навстречу на арапа и рванул. Не от смелости, от страха, - выхода не оставалось. Захамутал его в лапы. Под себя подмял да его же шпаллером по загривку. Заслужил! Идешь на дело, - не хрен спотыкаться. Тут и охранник подлетел. В общем киллерюгу этого сразу в машине к Торопину отвезли. А уж как уехали, тогда я и ментуру вызвал.
       - И что теперь? - пролепетал совершенно огорошенный Антон.
       - Теперь?!
       Листопад подхватил зазвонивший мобильник.
       - Да...Уже?..Щас буду.
       Он склонился к селектору.
       - Машину с охраной. Срочно!..- отпустил кнопку. Поднял искаженное, с больными глазами лицо. - Поехали!
      
       * Компания "Блицкриг", за которой стояла торопинская группировка, располагалась в тихом двухэтажном особнячке поблизости от Даниловского монастыря, где размещался один из ее партнеров по алкогольному бизнесу - Московская патриархия.
       Подъехавшего Листопада здесь знали. Поджидавший у входа "качок" в наимоднейшем малиновом пиджаке с грацией бегемота изобразил подобие поклона, отчего переплетшиеся на его груди три массивные золотые цепочки свесились вниз, звякнули и заскрежетали, будто выбираемая якорная цепь.
       - Прошу в смысле.
       Свежие после евроремонта коридоры пахли побелкой и цветами, - вдоль стен и в аркерах стояли вазоны с розами. Навстречу то и дело попадались юноши в строгих костюмах и девушки в умеренно коротких юбках, - с одинаковым выражением деловитой сосредоточенности. Типичный, словом, офис преуспевающей европейской бизнескомпании.
       Из приемной внутрь вели две двери. Одна, с огромной медной табличкой "Генеральный директор", возле которой в креслах дожидались очереди несколько респектабельных посетителей. Ивана и Антона тихонько ввели в кабинетик напротив. Малоприметный и без вывески. Мудрый Феликс предпочитал не светиться на официальных должностях, а управлять процессом, как привык, - из тени.
       В движениях, как и в словах, Феликс был скуп. Из уважения к гостю он изобразил некую попытку приподняться над креслом. Одновременно изогнутым углом брови выразил Листопаду недоумение по поводу присутствия Антона.
       - Не сдаст, - коротко отреагировал Иван, плюхаясь на стул.
       - Гляди, - движением пальца Феликс выставил сопровождающего, вытянул из ящика стола несколько листов, положил перед собой.
       - В общем так. Этот, - он передвинул вправо один из листов, - насчет заказчиков много не дал. Заказ, аванс, как и водится, получил по обычным каналам.
       - Смешно бы было, если б его сам Балахнин проинструктировал, - согласился Иван.
       - Ни Балахнин, ни кто из "Конверсии" напрямую никакого отношения. Единственно - его свели с "кротом", который на тебя и наводил.
       - Да не тяни ты резину! - Иван, не в силах более терпеть, вскочил, отчего стул рухнул на пол. - Неужто и впрямь Маргелыч?
       Антон вздрогнул. Феликс снисходительно углом рта улыбнулся, достал из сигарного ящика сигару, смачно срезал головку, неспешно, с чувством раскурил. Приглашающе придвинул сигарный ящик Листопаду.
       - Э-э, - пренебрежительно промычал тот, плюхаясь на соседний, жалобно скрипнувший стул. - Говори, наконец!..
       - Виталик, в смысле киллер, напрямую "крота" не знает. Тот сам ему звонил, когда появлялась информация...Кстати, сегодня, оказывается, третья попытка была. Дважды срывалось.
       Иван отёр пот.
       - Так шо насчет Маргелыча? - упрямо напомнил он. - Может, все-таки спонтила твоя братва?
       - Сам погляди.
       Феликс в неспешной своей манере, особенно вальяжной на фоне мятущегося Листопада, поднял исписанный лист бумаги, сверился с текстом, усмехнулся в сторону Антона:
       - Можете считать это явкой с повинной.
       Губы схватившего лист Ивана, едва он начал читать, побелели. К концу чтения превратились в узенькую полоску.
       Дочитав, он прикрыл глаза и с отвращением отпихнул лист к нетерпеливо поджидающему Антону:
       - Прочти. Вслух.
       "В первой декаде августа, - начал читать Антон, не без труда разбирая корявый, прерывистый почерк, - возле дома меня перехватили какие-то люди и привезли на встречу с Рапоновым".
       Антон вопросительно поднял голову.
       - Гэбьё, - отреагировал Феликс. - Генерал. Сейчас в Балахнинских холуях.
       - Возглавляет службу безопасности, - не открывая глаз, уточнил Иван.
       "Рапонов предложил мне помочь убрать Листопада. Я согласился..."
       - Па-адаль, - прорычал Иван.
       "Мне дали телефон какого-то Виталика, которому я должен был звонить и сообщать о передвижениях Листопада. Всего звонил три раза. В первый..."
       - Виталик тоже подтвердил по трем звонкам, - включился Феликс. - По ним мы Маргелова и вычислили. Сопоставили, когда кто и о чем в курсе был. По всем трем случаям знали трое. Девок-секретарш для начала отмели...
       - И что, он на этом вот так сразу "раскололся"? - недоверчиво уточнил Антон. - Прямых-то доказательств...
       - А мы не ментура. С нами, когда попросим по-хорошему, делятся. Или не по-хорошему, - Феликс со зловещей издевкой пыхнул сигарным дымом.
       Взгляды бывшего мента и бывшего зэка непримиримо схлестнулись.
       - Где эта гнида?! - Листопад вскочил, опрокинув и второй стул. - Веди.
       Феликс насмешливо оглядел вышедшего из себя нанимателя, неспешно убрал назад в стол бумаги. - Пошли.
       Они спустились в подвал, в глубине которого уперлись в металлическую дверь с приваренной надписью "Складское помещение".
       При их приближении дверь беззвучно раскрылась. Внутри за пультом сидел охранник.
       Пространство сзади него было завалено штабелями пакетов, коробок и ящиков. По узенькому проходу Феликс провел гостей к стене, в которой вдруг, сама собой, открылась невидимая дверь. В этот раз у пульта восседал типичный "браток" с могучей, переходящей в загривок шеей.
       За его спиной тянулся короткий, освещенный бледными лампами коридор. Выходящие в него металлические двери были снабжены решетчатыми окошками.
       По знаку Феликса им открыли один из кабинетов с прикрученными к цементному полу столом и табуретами. - Прямо следственный изолятор, - неприязненно пробормотал Антон.
       - С кем поведешься... - отбрил Феликс. - У нас тут своё следствие. Хотя есть и ноу-хау. Очень располагает к откровенности.
       Он кивнул на покрытый темной пленкой столик в углу. Под тоненькой пленкой угадывался разложенный инструмент. На полу у ножки расплылось накапавшее сверху бурое пятно.
       Антона зябко передернуло.
       - Когда их привезли, кто-то видел? - нацеленно спросил Иван.
       - Обижаешь. Сюда есть проход из подвала соседнего здания. Так что...
       Дверь со скрипом открылась, и в нее ввели Маргелова. Избитого, в рваной рубахе, с полными ужаса глазами. При виде Листопада он закаменел.
       Иван подошел вплотную, навис сверху:
       - Сколько тебе дали?
       Маргелов дернулся, собираясь соврать. Феликс предупреждающе кашлянул.
       - Двадцать тысяч пообещали, - опустив голову, пробормотал Маргелов.
       - И только?! - поразился Листопад, отчего-то уязвленный. - Ну, ты прямо Шура Балаганов.
       Маргелов оскорбленно насупился.
       - Но почему?! - взревел Иван. - Только одно - почему?! Я ж тебя из ничего поднял. Шесть лет за собой тащу. Сколько раз из разборок вызволял? От сифилисов лечил. Квартира. Машина. По пять тыщ баксов в месяц отстегиваю. Я единственный на этом шаре, кому ты вообще нужен! К кому ты в беде прислониться мог! Па-че-му?! На чем тебя купили? В глаза мне!
       Маргелов с усилием вскинул глаза, и Листопад едва не отшатнулся, - в них была ненависть. - На чем, на чем? Да ни на чем! - выдавил Маргелов. - Тоже благодетель нашелся, - пять тыщонок жалких он мне с барского плеча кинул. А сами-то лопатой гребете! Разве ж это по справедливости?
       Опешивший Иван хихикнул.
       - Так это моя лопата! - напомнил он. - Я ее сделал. Ты ж копейки прибыли не принес. Одни убытки. Кто ты без меня?! - Холуй, - ответил за Маргелова Антон. Маргелов посерел:
       - Во-во, и подголоски туда же. Только и знаете, что унижать. Я-то для Вас в лепешку расшибался. Всё сносил. И по морде даже. Думал, хоть на должность заступлю, уважения прибавится. Как же! Опять всё то же. При женщинах - пердуном и засранцем. "Маргелыч у нас талант. Человек- оркестр! - пытаясь изобразить Листопада, протянул он. - Жопой рулады выводит. Ну-ка, подай звук!" Вытянулся в наигранном раже: "Слушаюсь, Иван Андреевич! Рулада номер один - озорная". То-то гоготу! А у человека, может, несварение желудка? Может, мне это при женщинах позорно? Хотя какой я для Вас человек? Так, ошметок. Глаза ёрничающего среди глубокого молчания Маргелыча воткнулись в таинственный столик в углу. Опамятов, он посерел.
       - Заберите меня, Иван Андреевич, - слабо попросил он. - Я ведь всё подписал. Пожалуйста! Мне же больно. Потом - обошлось же.
       Иван отвернулся. Маргелова увели.
       - Надо бы их показания на видео записать, - предложил Антон. - Для суда.
       Услышав про суд, Феликс перевел недоуменный взгляд на Листопада.
       - Антон, ты подожди в коридоре. Я следом, - заторможено попросил Иван. Он всё не мог отойти от услышанного.
       Бандит и бизнесмен остались вдвоем.
       - А ты, гляжу, и впрямь думал, что тебя за твои деньги любить должны, - посочувствовал Феликс. - Человек подл. Кому обязан, того и ненавидит. Говори, чего делать?
       - На видео записать действительно надо.
       - Дальше. В сущности мы его выпотрошили.
       Раздраженный взгляд Ивана уткнулся в желтые зрачки страшного помощника:
       - Прилип, как банный лист, - шо делать, шо делать. А шо в войну с перебежчиками делали?! - Как скажете, Ваше благородие, - Феликс с насмешливой покорностью поклонился.
      
       * В машине на заднем сидении Иван молча забился в угол.
       Антон не досаждал ему. Потрясенный случившимся, он опустошенно глядел на дорогу. "Мерседес", сопровождаемый джипом охраны, отгонял с крайней полосы одну легковушку за другой. Поспешно уступили дорогу "шестой" "Жигуль", старенький "Фольксваген", "девятка", неохотно подал вправо опель. Неуступчивый массивный форд "Скорпио" и вовсе пришлось поджать, - Москва начала стремительно наполняться подержанными иномарками. У светофоров процветал невиданный прежде бизнес. На остановившиеся машины, будто флибустьеры на торговые суда, налетали подростки. Не давая водителям опомниться, с ходу обрызгивали лобовые стекла пеной и принимались энергично размазывать грязь. Водители вздыхали, чертыхались, но чаще платили. Что делать? Каждый приспосабливается к рыночной экономике как может, - всё лучше, чем попрошайничать. (За этим, кстати, тоже не заржавело, - через год-два расцвел нищенский бизнес. И те же перекрестки оккупировали инвалиды - афганцы и малолетние попрошайки).
       - Вот так-то. А ты говоришь - Осинцев, - в никуда выдавил вдруг Листопад.
       "Посеявший ветер, пожнет бурю", - хотелось съязвить Антону, но, поглядев на нахохлившегося обиженным вороном приятеля, лишь спросил:
       - Что думаешь теперь делать?
       - Встречусь с Балахниным. Полагаю, с такой-то компрой заставлю отступиться. А дальше...Тайка с Андрюшкой сейчас в Испании отдыхают. Там и останутся. А то мало ли что?
       - Мне вчера дозвонился Тарабан, - припомнил Антон. - На мясокомбинате какие-то люди с доверенностью от тебя появились. Ходят, осматривают цеха, склады. Тарабан говорит, ведут себя хозяевами. Ты что, Иван, в самом деле решил всё распродать?
       Не ответив, Листопад раздраженно отвернулся к окну.
      
       * Стремясь предотвратить новое покушение, Листопад немедленно довел до сведения службы безопасности "Конверсии", что пойманы киллер и наводчик, готовые дать публичные признательные показания.
       Балахнин тотчас выразил сожаление, что два старых друга столь далеко зашли в своих пустяковых в сущности разногласиях. Примирительную встречу назначили на двадцать третье сентября.
      
       Президентская "стрелка"
      
       Увы! Другие, куда более крутые "разборки" разрушили листопадовские надежды. Президент забил "стрелку" парламенту.
       Двадцать первого сентября был оглашен ельцинский указ - Верховный Совет распустить. На декабрь назначить референдум по проекту Конституции и выборы в новый, двухпалатный парламент.
       На беспредел кремлевской братвы парламент ответил встречной предъявой - Ельцина от должности отстранить. Обязанности президента возложить на вице-президента Руцкого. Заседание Верховного Совета не прерывать.
       В тот же день Листопад подписал приказ о возложении обязанностей президента "Илиса" на Антона Негрустуева и, словно доброволец при объявлении войны, отправился в Верховный Совет. Попытки Антона, Анжелы, дядьки, Петра Ивановича, уговорить его не вмешиваться в чужую драчку Иван отмел разом:
       - Драка моя. Попробуешь отсидеться в сторонке - никто не простит. А так, победим - всех прогну. Проиграем - тот же Балахнин сожрет с потрохами.
       Вскоре здание на Краснопресненской набережной блокировали, и связь с Листопадом прервалась.
      
       * Беда, как известно, не приходит одна. Антон, вернувшись вечером домой, вместо Лики обнаружил записку: "Сняла квартиру для себя и Гули. За вещами заеду через два-три дня." О прямом разрыве сказано не было, но меж слов всё легко угадывалось.
       Собственно совсем неожиданным для Антона решение Лики не стало. Что-то подобное назревало. Поначалу, когда Лика переехала к нему, оба бездумно наслаждались обществом друг друга. Она порхала по квартире, с удовольствием обустраивая новое гнездо. После ужина садилась за рояль и играла для него. Жизнь Антона наполнилась нежностью и негой. Но затем в Лике всё более стала проступать неудовлетворенность двойственным положением, в каком она оказалась.
       Так бывает всегда. Пылкость имеет свойство угасать. И чем любовная страсть ярче, тем скорее она гаснет, если не подпитывается иным, не столь горючим материалом. Лика страдала, чувствуя себя матерью, бросившей собственное дитя. Сначала безмолвно, затем - всё более нетерпеливо она ожидала, когда Антон предложит навсегда забрать Гулю к ним.
       Антон против Гули ничего не имел. Больше того, за это время он сдружился с норовистой девочкой. Когда Лика была занята, зачастую гулял с ней, помогал делать уроки. Иногда Гуля оставалась у них ночевать. И на утро Антон отвозил ее в школу. Они во что-то играли, что-то обсуждали. Раскованная с ним, Гуля зачастую делилась тайнами, которые скрывала от родителей. В частности, о первых школьных влюбленностях. И Антон, как умел, пытался вникать в ее переживания.
       Но мысль о том, чтоб зажить одной семьей с чужим ребенком, закоренелого холостяка продолжала пугать. И потому он оттягивал решение, доколе возможно. Гулина учеба закончилась, - подошли летние каникулы. Антон молчал. Гуля съездила на лето к бабушке, вернулась. Настало время выбирать школу. Антон продолжал малодушно отмалчиваться. Лике стало ясно - молчание и есть его решение. Перейдя порог долготерпения, она разорвала их отношения. По-своему, - без сцен и объяснений.
       Антон бродил по опустевшей квартире, натыкаясь на ее вещи, раздражаясь то на нее, то на себя.
      
       * Меж тем на работе комом нарастали проблемы. Теперь, когда Антон остался за президента, ему стали звонить с вопросами, прежде замкнутыми на Ивана. Из тревожных звонков директоров предприятий и руководителей хозяйств всё яснее проступало, что Листопад, очевидно, отчаявшийся устоять против Балахнина, втайне начал готовиться к распродаже холдинга. Удрученный Антон рвался отговорить приятеля от рокового шага. Но связи с Листопадом всё не было.
       Блокада Белого дома затянулась. Связь и свет отрубили. Мобильники глушились. Но сразу на насильственное выдворение взбунтовавшихся депутатов президент все-таки не решился, дожидаясь добровольной сдачи. За что и поплатился. Как сказал герой вестерна, решил пристрелить - стреляй, а не болтай. Иначе пристрелят самого.
       Третьего октября подтянувшиеся сторонники парламента прорвали кольцо оцепления, захватили мэрию, бросились на штурм Останкина. Казалось, перелом свершился.
       Ан нет. Ночью президент ввел в Москву войска, приказав начать штурм Белого дома.
       На то оно и первое лицо страны, чтоб и среди киллеров оставаться первым. Чего пулялками развлекаться? Замочить так по-взрослому, - из танковых стволов. Одно слово, - миротворец. Утром четвертого октября телевидение транслировало на всю страну первое ( и самое крутое) в своей истории реалти-шоу, - российские танки расстреливали собственный парламент.
       Как всякое свежее рейтинговое представление, событие вызвало огромный интерес. От набежавших зевак, казалось, рухнет Краснопресненский мост. Время от времени свистели осколки. Но это лишь добавляло энтузиазма - зрелище оказалось что надо, с перчинкой. К гостинице "Украина" начали подъезжать на машинах новобрачные - фотографии на фоне гибнущего Белого дома предвещали долгое, безмятежное счастье.
       Должно быть, если бы подтащили ядерную боеголовку, поглазеть сбежалась вся Москва. Но и без того драйва хватало.
       Наконец, напулявшись от души, пустили "Альфу" и - начали выводить.
       Порядок на зоне был восстановлен. Причем справедливость свершившегося сомнения у населения не вызвала - главный пахан "опустил" зарвавшихся беспредельщиков. Всё в рамках правового поля. То есть по правилам. По понятиям.
      
       * Антон, прильнув к телевизору, с замиранием сердца следил, как из здания одного за другим выводят людей. Он жаждал увидеть Ивана - живым.
       В дверь позвонили, - на пороге стоял Листопад. Закопченный и обросший.
       Предупреждая радостный всплеск, он прижал палец к губам и втиснулся внутрь. С усилием скинул замызганное, роскошное прежде кожаное пальто.
       - Всё потом, - прохрипел он. - Три дня не спал. Только шоб никто...
       Он обрушился на тахту и фразу не закончил. Кажется, заснул в полете.
       Проснулся Иван от легкого шума в соседней комнате, - Антон наспех накрывал стол. Прошел в ванную, принял душ, побрился чужой бритвой.
       Когда вышел, его уже поджидали с открытой бутылкой "Мартеля" и блюдом с бутербродами.
       - Ну-с, с избавленьицем!.. - разудало начал Антон и - осекся, увидев то, чего не разглядел в тусклой прихожей.
       Даже в восемьдесят седьмом, загнанный в угол Вадичкой, Иван ревел и буйствовал, будто буйвол в загоне. Сейчас же из ванной вышел ссутулившийся, блеклый человек, с несвежим, несмотря на выбритость, лицом. Глаза, всегда нахально косящие, будто перевернулись зрачками внутрь, что-то выглядывая и выспрашивая в самом себе.
       Иван горько усмехнулся.
       - Я уезжаю...Совсем, - не дождавшись вопроса, надавил он.- Куда подальше из этого бардюкальника!
       - Как же наше дело?
       - Какое еще на хрен дело? Где ты видишь дело?! - Листопад цветисто выругался. И тем будто освободился от оторопи, в которую погрузился. Губы его зло задрожали. - Вот это, что ли, дело?! - он ткнул на окно, за которым различались клубы дыма над бывшим парламентом.
       - Дело - то, чем мы занимаемся.
       - А мы где, на луне?!.. - вскрикнул Иван, но тут же убавил голос. - Ишь, дело ему. Или не на твоих глазах его гробили? И что? Кто-нибудь вступился? Хоть кто-то? Ведь не для себя одного старался! Нет! По фигу метель! Рвите друг другу глотки, а мы не при делах.
       - Но за тобой же отстроенная система, тысячи людей, Иван! Которые поверили. Поставили на нас. Нельзя же их так просто взять и бросить. Понимаю - трудно. Идет наезд. Но мы ж отбиваемся, - Антон, торопясь и сбиваясь, выкрикивал то главное, что готовился сказать Листопаду. И что должно было переубедить его. - Я только вчера два новых встречных иска инициировал.
       - Инициировал он! - со смесью досады и умиления передразнил Иван. - От чьего имени, спрашивается?
       - От твоего, конечно.
       - Значит, незаконно, - глумливостью подавляя стыд, констатировал Листопад. Под требовательным взглядом Антона замолчал и опустился в кресло. Короткий запал будто вышел из него.
       - Нет больше ничего! - через силу объявил он.
       - То есть как? В смысле что - уже продал? Но - когда?
       - С распродажей я тоже опоздал. Нечего больше распродавать, - Листопад устало посмотрел на часы. - Сегодня я подписал бумаги об отказе от всего, чем владею, в пользу Балахнина. У меня больше ничего нет, - он безысходно хлопнул себя по ляжкам. - Нищий, понимашь!
       С усилием заставил себя посмотреть в глаза Антону. Ошеломленное лицо приятеля доставило ему какое-то мазохистское удовольствие.
       - Спрашиваешь, почему? Отвечу, - аргумент приискали неотразимый. При начале штурма балахнинские боевички вошли вместе с "Альфой". Меня зажали и сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Либо всё подмахиваю - и бумаженции заранее состряпали, аккуратисты, и нотариуса прихватили! - либо героически гибну при штурме. Ну и так далее. А героически я, видишь ли, оказался не готов.
       - Что? Всё подписал?
       - А чего мелочиться? Мы русаки - натуры широкие. Просишь - бери! Шоб тебе этим подавиться.
       Лицо его задергалось, скривилось, в горле захлюпало. Глаза сделались тухлыми. Он рывком отвернулся, не глядя, нащупал коньяк. Давясь, сделал несколько больших глотков. С деланным ухарством приподнял опорожненную на треть бутылку: - Ну шо? Ломанем отходную, пока при памяти?
       - Да погоди ты с отходной! - взвился Антон. - Скрутило, понимаю. Кого б не скрутило? Но всё это можно оспорить. Докажем, что подписал под угрозой для жизни, и признаем недействительным. Ведь отступишься, потом сам себе не простишь.
       - А останусь, вовсе некому прощать будет. Ишь каков юрыст нашелся! Докажет он. Кому, милой? Балахнину, который после этого шабаша и вовсе начнет судей на собственные процессы назначать?! Усвой же, херувим, нет выбора! Или чик-чик - выноси готовенького. Или в кутузку - с тем же результатом. Насупленное молчание Антона ему решительно не нравилось. - Только вот нюню презрительную не корчь! Легко требовать стоять насмерть, если сам не в окопе, а где-нибудь в заградотряде, на стрёме! На тебя дуло в лоб в упор хоть раз нацеливали?! Так шоб струя со страха в портки брызнула? А жить, зная, шо в любую минуту, из-за любого угла... И зыкаешь, зыкаешь. Старуха над коляской нагнулась. А у тебя в башке, не за "Калашниковым" ли потянулась? Я ж спать перестал. Спасибо хоть выездные комиссии отменили.
       Он помахал вложенным в загранпаспорт билетом.
       - К ночи самолет на Мадрид. И - прощай, немытая Россия!.. Да, - будто припомнил Иван. - Я в банк успел заскочить. Оформил на тебя доверенность на передачу дел. Шо успеешь у Балахнина зажулить, - твоё. Не претендую.
       Напористо встретил недоуменный взгляд приятеля: - Ну и дурак. С волками жить остаешься. Листопад подошел к карте России, скопированной с той, что висела в его кабинете. Пробежался пальцами вдоль флажков и стрелок. - Знаешь что главное сегодня свершилось? - он вновь ткнул пальцем на задымленное окно. - Эти ребята, что одни, что другие, в сущности друг друга стоят. Но меж ними люфт оставался, куда хоть какие-то живые ростки пробивались. А теперь победившее кодло такое раздербанивание затеет, шо никому мало не покажется. Оглядываться-то больше не на кого. А сие для Средне-русской возвышенности есть полный звездец, - пока всё не расхапают, не угомонятся.
       Ухватив карту пятерней, он разодрал ее сверху донизу. Скрипнул зубами:
       - Анжелку, правда, оставлять жалко. Прикипел. Да и дяде Пете без внука как ножом под бок. И адрес не дашь.
       - Адрес-то почему не дашь? - не понял Антон. - Сам же говоришь, всё подписал. Значит, опасаться больше нечего.
       - Всё да не всё. Кое-что прибрал на дорожку, - загадочно ответил Листопад. Поторапливающе тряхнул "Королевский ориент" на руке, поднялся:
       - Ну, пока доберусь по МКАДу до аэропорта. А то говорят, в центре еще до сих пор с крыш постреливают. Пулялы!
       Дождался, когда поднимется Антон, обхватил за плечи.
       - Ты уж тут продержись... - он смущенно отвел глаза. - Бог даст, свидимся.
       - Прощай, Иван, - отозвался Антон.
       Листопад нацепил пальто, ехидно пропустил палец сквозь оторванную подкладку. Замешкался в дверях.
       - Да, хотел тебя предупредить...- начал было он, но Антон стоял с застывшим, отстраненным лицом, и продолжать Иван раздумал. - Впрочем, успеется. Если что, сориентируешься. Лучше из загранки позвоню, тогда и скажу. Надежней будет.
       Дверь хлопнула. Антон остался один. Совсем один.
      
       Похищение
      
       На другой день выяснилось, что Листопад побывал в банке не только для того, чтоб оформить доверенности.
       На работу Антон Негрустуев приехал позже обычного. В компании уже знали о продаже холдинга и бегстве за границу самого Листопада. Все вокруг ходили опустошенные. Судачили. Гадали, что сулит приход новых хозяев. Наиболее прозорливые кинулись писать заявления об уходе.
       В осиротевшем президентском кабинете Антона поджидал управляющий банковским филиалом. Губы его подрагивали. Накануне в филиал поступило два миллиона долларов на имя компании, гендиректором которой значился сам Листопад. А вчера по его указанию деньги были переправлены в швейцарский банк, на другие реквизиты.
       - Тут вот ведь какое дело, - управляющий подложил платежное поручение, - по которому деньги поступили в листопадовскую компанию. Ткнул пальцем в графу "назначение платежа" - "Аванс за продажу акций Хачимовского комбината".
       Антон встревоженно напружинился.
       - Во-во! - обрадованно подметил его изумление управляющий. - Я вчера-то тоже не обратил внимания. Сказано - отправить. Отправил. А уж утром узналось, что Иван Андреевич всё как бы уступил "Конверсии". Я и думаю, - не получится ли, что одно и то же как бы два раза продано. Как бы с нас не спросили.
       Он с виноватым видом посмотрел на исполняющего обязанности.
       Только теперь Антон разгадал невнятную листопадовскую фразу "кое-что на дорожку прибрал". Обобранный Балахниным, он в свою очередь без затей стибрил деньги кого-то из тех, кому пообещал продать Хачимовск. Хоть и знал, что никаких акций у Балахнина они не получат. Отряхнул, так сказать, прах с ног своих.
       Антон придвинул к себе документы. Предстояло тяжелое объяснение с обокраденными людьми. Название компании-отправителя ему пока ничего не говорило. Впрочем очень скоро ему довелось узнать, кто за ней стоит. И запомнить крепко - на всю жизнь.
       В четырнадцать часов на мобильный телефон раздался звонок.
       В первую секунду он не узнал голос Лики. Таким визжащим, захлебывающимся он его никогда не слышал.
       От предчувствия беды у Антона заныло внизу живота. Через минуту из разрозненных, сбивчивых фраз разобрал главное - беда в самом деле пришла.
       В час дня Лика, как и собиралась, приехала в квартиру Антона забрать невывезенные ранее вещи. С собой захватила свободную от занятий Гулю.
       Где-то через полчаса в квартиру позвонили. Прежде чем она собралась подойти, Гуля бросилась к двери и, думая, что вернулся Антон, распахнула ее. Вошли незнакомые люди. "Хачики какие-то". Они сначала обыскали квартиру, потом объявили, что хозяин задолжал им много денег. И должен отдать немедленно. А для верности забирают дочку.
       - Я кусалась! Умоляла, чтоб лучше меня забрали! Клялась, что она не твоя. Господи! Я перед этим быдлом на колени даже!.. Да я б на всё! Но они увели. Отдай им, отдай! Я умоляю, - отдай! Понимаю, что тебе теперь на нас с Гулей наплевать. Но чем хошь прошу!.. Отдай, гад! Убьют ведь ребенка...А-а!
       На том конце провода началась истерика.
       Потрясенный Антон как мог попытался успокоить ополоумевшую мать.
       - Ликушка, оставайся на телефоне и никому не открывай. Я сейчас же займусь. Всё будет хорошо, - пообещал он, тщетно пытаясь скрыть дрожь в голосе. - Они еще хоть что-то сказали?
       - Что еще надо было сказать? Тебе что-то неясно?! Они ребенка забрали из-за ваших вонючих махинаций!..Да, вот. Телефон для тебя оставили, чтоб позвонил... Сейчас. Где же он, Господи?!
       Записав номер, Антон положил трубку, едва не выскользнувшую из потной ладони. Провел по лбу. Лицо тоже покрылось испариной. Набрал номер. Откашлялся.
       - Это Негрустуев, вице-президент банка "Илис", - стараясь говорить твердо, начал он. - Прежде чем что-то обсуждать, я требую немедленно отпустить...
       - Два "лимона". И пятьсот за беспредел. Время до вечера. Счетчик включен, - сухо ответили ему и отсоединились.
       Антон беспомощно разжал ладонь, нажал кнопку связи с секретарем. Придержал дыхание.
       - С Торопиным... Всё бросьте. Немедленно дозвонитесь и соедините.
       - Это самое простое, - неприязненно отреагировала оскорбленная бегством любимого шефа секретарша. - Он только что вошел. Как раз Вас ищет.
      
       * Лицо Торопина сохраняло примерзшую к нему бесстрастную маску. Ярость выпирала из желтоватых зрачков и резких, угловатых движений.
       - Куда этот слинял? - на ходу потребовал он. - Колись, ментяра! Феликс осекся, - Антон Негрустуев застыл на стуле со сведенными, закаменевшими скулами.
       - Что еще?
       - Феликс! Ради всего, - Антон разогнулся, будто заржавевший складной нож, обошел разделявший их стол. - Пожалуйста! У меня дочку украли. Квартира, машина. Всё отдам.
       Он порывисто ухватил ладонь Феликса. Оторопевший Торопин брезгливо выдернул руку.
       - Выходит, лягво, и тебя жизнь скручивает, - скупо удивился он. - Говори.
       Сбиваясь, Антон как мог рассказал о краже денег и о похищении Гули. Судорожно протянул куцый листок с записанным номером.
       - Значит, не знаешь, где Листопад? - пытливо повторил Феликс, любуясь дрожащим в воздухе клочком бумаги. - Жаль. Он со мной еще за жмуриков не рассчитался.
       С насмешливым вызовом прошелся по собеседнику и - разочарованно отвел взгляд, - тот, кажется, ничего не воспринимал.
       - Так если украл Листопад, почему на тебя наехали? - подозрительно уточнил Феликс. Обескураженный вид Антона ответил за него.
       - Ладно, жди. Только сядь, а то, неровен час, обделаешься.
       Достав мобильный телефон, Феликс отошел в дальний угол.
       Через пять минут вернулся. С неприязнью оглядел примерзшего к стулу Негрустуева.
       - А ты, оказывается, клоун, - мрачно определил он. - За лоха меня на пару с Листопадом держите.
       - П-почему?
       - Почему-у? - Феликс предостерегающе обнажил фиксу - будто клык показал. - Еще один почемучка нашелся. Один сбежал с чужими "бабками", а другой вроде как не при делах. Решили на пару "развести" и думали - шито-крыто? Та-ак?!
       - Не мучь. Объясни толком, - Антон потер виски.
       Феликс насупился грозно, но и - несколько озадаченно.
       - Даже я, оказывается, не знал, кто являлся настоящим хозяином глиноземного завода.
       - И кто?
       - Да ты, мудрила!
       - Я? - Антон икнул. И далее помимо воли принялся икать не переставая. Будто по барабану ухал.
       - Ты! - без прежней уверенности подтвердил Феликс. - Поэтому к тебе и предъява пошла. Не повезло тебе, ментяра. Ребята, которых вы кинули, - из чеченских. Эти не спустят.
       Антон хихикнул, чувствуя, что, кажется, мутится рассудок.
       - Так ты чо, в самом деле не в теме? - уточнил Феликс.
       Смешливая икота разом оборвалась.
       - Поехали, Феликс! Вези, куда надо. Пусть мне в лицо. Хоть на дыбе, хоть на твоем столе, - невнятно бормотал Антон. Теперь, когда хоть что-то смутно забрезжило, оторопь в нем сменилась суетливым нетерпением.
       Феликс поколебался. Желтоватые зрачки его лазерами въелись в глаза собеседника, продираясь в душу. То ли добрался, то ли нет. Но - решение принял.
       - Имей в виду, я за тебя своё слово скажу. А слово моё дорогое. И, если понтишь, - вырву! - длинным своим пальцем он больно ткнул Антону в область сердца.
       - Поехали же! Некогда болтать. Там ребенок, может... - Антон, не договорив, опасливо сплюнул и принялся подталкивать Торопина к выходу.
      
       * В кафе "Лолита" на Нагатинской посетителей в этот час не было. Бармен за стойкой - молодой нацмен - при виде вошедших кивнул в сторону "кабинета" - отгороженного столика в ресторанном зале, - и скрылся в подсобке.
       - Здесь у них "отмывочная" точка, - усаживаясь, пояснил Феликс.
       В кабинет с угрюмым видом вошли двое чеченцев. Один пожилой, с косматыми седыми бровями. Второй - помоложе, с папкой в руке. Уселись на противоположный диван, с хмурым почтением поздоровавшись с Феликсом. Присутствие Антона было проигнорировано. Сам Антон как привороженный не отрывал глаз от папки, понимая, что оттуда обрушится на него какое-то внезапное, возможно, сокрушительное известие.
       Старик разрешающе кивнул. Спутник его достал из папки скрепленные ксерокопии, открыл на первой странице и перевернул к Феликсу. Едва глянув на них углом глаза, Антон узнал свою работу, - то были уставные документы компаний "Лотос" и "Кронос", полтора года назад переданных им Листопаду.
       - Я помню эти компании, - недоуменно подтвердил он. - Знаю, что на них зарегистрировали акции Хачимовского комбината. Ну и что? Сам-то я к комбинату ни ухом, ни рылом. Ни акции и ни полушки не имею.
       Старик, из-под седых кустов, словно снайпер из укрытия, выцеливавший Антона, вновь кивнул. Спутник его перегнулся через стол и молча отчеркнул ногтем одну из строк - "Учредитель компании - Негрустуев Антон Викторович".
       - Тоже правда, я их создавал, - В Антоне нарастало неконтролируемое раздражение. - И что из этого вытекает? Надо ж хотя бы документы читать, прежде чем беспредел творить! Или среди вас грамотных нет?! Рука Торопина под столом требовательно сжала его колено.
       - Да чего ж они! Из-за их тупости ребенок, может, заикой уже стал... Дай сюда! - он почти выдрал документы, принялся быстро листать. - Вы б с такой же скоростью соображали, с какой головы людям откручиваете.
       Он долистал пачку до конца. Озадаченно вернулся к началу.
       - Здесь должны быть дополнения к уставу. Где они? Вы, видно, не всё сняли.
       - Мы всё сняли, - заверили его. Прозревший Антон со стоном откинулся на спинку кресла. - Сам бы удавил, - выдавил он.
       Чеченцы недоуменно переглянулись.
       - Теперь, кажется, разберемся, - Антон прихлопнул бумаги рукой. - В общем так, обе компании действительно создал я. Потом, по просьбе Листопада, перереоформил на него и ему отдал. Только приложения к Уставу, в которых записано, что владелец поменялся, Листопад, выходит, припрятал. Зачем, не знаю. Может, заранее планировал вас "кинуть" и, чтоб время выиграть, по ложному следу пустить. А меня, получается, подставил. Он зло матернулся.
       - Можете съездить в регистрационную палату и убедиться. Там все дополнения есть. А пока водки хоть дайте. Я тут с вашими бандитскими замашками чуть коньки не отбросил, - со слабой, почти счастливой улыбкой попросил он.
       Торопин требовательно поглядел на побагровевших чеченцев. - Пошлем человека, дорогой, - пообещал ему старик. - Отдохните.
       Оба поднялись и вышли.
       Антон нервно засмеялся.
       - У меня ведь ближе Ваньки друга не было, - пояснил он.
       Торопин понимающе смолчал, - предают всегда друзья. Поэтому осторожный Феликс давно огородился от бывших товарищей. Бармен, растекаясь в предупредительной улыбке, принес на подносе "Арарат" и блюдо с овощами.
       Опередив подрагивающую руку Антона, Феликс налил ему полный бокал, плеснул в рюмочку себе, молча приподнял.
       Антон опрокинул бокал залпом и затих, не закусывая, - еда в рот не лезла.
       Через полчаса Феликса попросили пройти в подсобку.
       Антон, прикрыв глаза, слушал, как бухает в груди сердце, и беспрестанно поглядывал на часы. Минуты цедились, будто неразбавленная сметана. И тревога всё нарастала. - Антошка! - детский крик, донесшийся от подсобки, заставил Антона вскочить. Гуля пронеслась по пустому ресторану и, подпрыгнув, повисла у него на руках.
       Всё еще боясь поверить, Антон дотронулся губами до детского лобика.
       - Да в порядке, - успокоила его девочка. - Даже мороженым накормили. Только ты маме не говори. А то начнется - "диатез, диатез".
       - Мороженым. Солнышко ты моё! - внутри у Антона всё забурлило. Какие-то потоки хлынули кверху. Почувствовав, что вот-вот разрыдается, он прижал к себе гулину головку. Пытался сдержать слезы, и оттого содрогался еще сильнее.
       - Да будет тебе. Подумаешь, - Гуля покровительственно прижалась к нему щекой.
       - Никуда! Никуда больше!.. - бессвязно бормотал совершенно счастливый Антон.
       В кабинку зашел Феликс. Не отпуская Гулю, Антон стыдливо отер глаза.
       - Когда и на кого я должен переоформить квартиру? - стараясь выглядеть твердым, деловито произнес он.
       - Я не беспредельщик, - на лице Феликса проступила прежняя скупая усмешка. Он выложил на стол пакет с торчащими стодолларовыми купюрами. - Это тебе от чечен за беспокойство.
       Антон замешкался.
       - Бери, раз дает, - дернула его за рукав Гуля. - Знаешь, здесь сколько мороженого?
       Антон, отрицательно покачав головой, отодвинул деньги к Торопину:
       - Используй как знаешь. И - спасибо тебе.
       - Что ж, живи, лягво, - Феликс вернул пакет в карман. - А с Листопадиной!... Деньги, что он увел, - из чеченского общака. Такое не прощают. Так что теперь ему - во!
       Он, не жалея, чиркнул острым ногтем по кадыку и вышел.
      
       * В квартиру Гуля ворвалась первой.
       - Мамуля! Можно я завтра в школу не пойду? - выкрикнула она и, прежде чем ополоумевшая мать успела домчаться от телефона, к которому прикипела, сообщила. - Антон нас замуж зовет. Я думаю согласиться!
      
       * После бегства Листопада компания "Конверсия" в соответствии с подписанными документами вступила во владение "ИЛИСом", с которым поступила так же, как и с большинством других непрофильных, доставшихся влегкую приобретений, - расчленила, отжав жмых и выгодно распродав по частям всё сколь-нибудь ценное. Мечта энтузиаста - в одиночку накормить Россию - рухнула в одночасье. Впрочем, справедливости ради, приходится предположить, что рухнула бы она и без балахнинского участия. При всей кажущейся продуманности листопадовский холдинг выстраивался как автономная, независимая от административных властей конструкция. А существование всякой экономической структуры, не нуждающейся в содействии государственного аппарата, для этого аппарата оскорбительно. Или, если на языке патологоанатомов, - созданная Листопадом система изначально заключала в себе не совместимый с жизнью порок.
      
       НОВОЕ ВРЕМЯ. НОВЫЕ ЛЮДИ. Июль 2007 года
      
       До Киева Антон с Ликой и Таечка добрались лишь под вечер. Едва бросив вещи в номерах, отправились в ресторан. Несмотря на траурный повод приезда, голод настоятельно напоминал о себе.
       Проводив женщин до входа, Антон задержался в вестибюле, чтобы сделать неотложный звонок.
       - На проволоке, - услышал он бодрый голос Андрюши Мантурова.
       - Ты уже в Киеве? - уточнил Антон.
       - Так точно, биг-босс! Готовлюсь к битве. Войска подтянуты. Задачи поставлены, - с готовностью отрапортовал бравый инвестиционщик. - Напоминаю, - встреча с америкосами в шестнадцать нуль нуль.
       - В третий раз напоминаешь, - усмехнулся Антон, - судя по слегка заплетающемуся голосу, готовиться Мантуров и впрямь начал заблаговременно. - Объявляю новую диспозицию. Завтра на переговорах я буду настаивать на изменении схемы сделки. Исключим компанию-оператора.
       В трубке забулькало.
       - Да Вы! - Мантуров задохнулся. - Антон Викторович, мы эту схему три месяца согласовывали. По каждому пункту с америкосами до драк доходило. Еле на консенсус вышли. Там же под эту компанию всё заточено. Если начать заново, мы ж вовсе сделку сорвем!
       - Авось, не сорвём! Думаю, с первыми лицами я консенсус побыстрей твоего найду. Так что, не переживай, - максимум, отсрочим на одну-две недели.
       Антон отсоединился с некоторым злорадством, - кажется, бессонную ночь хитровану он обеспечил.
       Всё еще улыбаясь, Антон вошел в ресторан.
       Огромный, будто вокзальный зал ожидания, вечерний ресторан на Крещатике бурлил и клокотал. Все изнывали от жары. Официанты с подносами сновали среди распаренных клиентов с ловкостью фигуристов на городском катке.
       В воздухе беспорядочно перемешались английский, французский, испанский, шведский гомон, причудливо настоянный на мясных, рыбных и винных ароматах, - турагентства традиционно привозили сюда на ужин иностранных туристов.
       - ... "Запеченые гребешки", надеюсь, не заветренные, - делающая заказ Лика требовательно посмотрела на почтительно склонившегося перед ней молодого официанта в смокинге. - Свежачок, - без задержки заверил тот.
       - Хочется верить, для вашей же пользы. И особо объясните повару насчет лосося от "Кэффрис", - неохотно возвращая меню, не в первый раз напомнила привередливая клиентка. - Чтоб приготовили именно как я сказала.
       - Даже не извольте беспокоиться. Лично прослежу, - бойкий парнишка готовно черканул по блокноту и повернулся к глотающей слюнки Таечке.
       Подсевший Антон невольно усмехнулся, вспомнив итальянский ресторан девяносто третьего года и растерявшуюся при виде цен в меню юную женщину. Лика, безошибочно определившая, о чем подумал муж, понимающе улыбнулась, - за годы совместной жизни меж ними установилось что-то вроде телепатии. По жесту, выражению глаз, изгибу губ они зачастую определяли реакцию друг друга. Доходило до того, что порой спорили и договаривались, даже не открыв рта.
       Сейчас оба перевели поторапливающие взгляды на увлекшуюся заказом Таечку.
       - Так, ройялы с тунцом и суши... С копченым лососем два, с икрой, конечно... - Два, - подсказала Лика.
       - Пусть два. Теперь, - Таечка заторопилась, - сякэ кунсэй суси, унаги суси, потом вот с крабом, угрём и... вот это еще. Боясь пропустить что-то вкусненькое, Таечка провела пальчиком до низу страницы. - Всё по одному. Только, пожалуйста, побыстрей.
       Таечка заметила насмешливые взгляды, виновато повела плечиком:
       - Так ведь с утра почти не ели.
       Вот уж много лет маленькая и пухленькая Таечка боролась с лишним весом, стараясь исключить из рациона высококалорийные продукты. Увы, безрезультатно, - низкая калорийность компенсировалась количеством съеденного.
       Официанта сменил поджидавший у винного столика сомелье в фартуке. На глазах клиентов он вскрыл заказанную бутылку, налил немного на донышко бокала, подставил Антону. Тот передвинул жене. Лика приподняла бокал, принюхалась, поднесла к губам, нахмурясь, пригубила, провела языком по нёбу и, поколебавшись, снисходительно кивнула, - бывая с мужем на приемах, она как-то незаметно усвоила, и потом и впитала замашки светской дамы.
       Едва сомелье удалился, Таечка, явно заранее приготовившая речь, приподняла бокал.
       - Ну, что, мои дорогие, - скорбно произнесла она. - Я рада, что вы все-таки решились поехать. Впервые за десять лет.
       Супруги, не сговариваясь, приняли сокрушенный вид, приготовляясь выслушать очередной панегирик, на которые сентиментальная Таечка была горазда. Внезапно благостное Таечкино лицо вытянулось, взгляд сделался страдальческим. Маленькое пухлое тельце, будто отвязавшийся шарик, приподнялось над столом. Какое-то время она пристально всматривалась в глубину зала. Затем опустошенно осела:
       - О, Господи, показалось.
       - Что на этот раз? - полюбопытствовал Антон.
       - Иван, конечно, - ехидно ответила за Таечку Лика.
       - Какой еще... - Антон не сразу сообразил, о чем речь.
       Таечка виновато вздохнула:
       - Какой-какой? Листопад. Ты знаешь другого?
       - Тьфу на тебя! - Антон рассердился. - Сплюнь. Говорят, помогает от покойников отбиться.
       Но сам невольно шмыгнул взглядом через плечо.
       - И ты туда же, - заметила жена. - Окститесь. Если даже реинкарнация существует, то совершается в последующих поколениях. Ей-Богу, это уже просто инфекция.
       - Да, конечно, - Таечка пригнулась к бокалу. - Какие-то англичане, что ли, на выход прошли. Среди них... - она подняла руку над головой. - То ли интонация, то ли тембр причудился.
       Она виновато повела пухлыми плечами:
       - Извините, бывает.
       Лика поджала губы.
       - Всё бывает. И на "е" бывает, и на "ё" бывает, - рубанула она с нарочитой грубостью. - Тайка, мы для чего с тобой в Киев попёрлись? Чтоб хоть чуть-чуть отошла, расслабилась. А у тебя опять те же вольты.
       - Я ж не нарочно, - печально извинилась Таечка. - Мне и на улице иной раз чудится. И во сне сколько раз.
       Лика беспомощно всплеснула руками. - Знаешь, что я тебе скажу? Ты б вместо того, чтоб собственное несчастье холить, подобрала бы кого-нибудь из тех, что вокруг крутится, и выскочила замуж. С твоим-то приданым! Вот был бы ход! И для сына мужчина в доме не помешал бы. А то мотается безотцовщиной по заграничным пансионам. - Что ты? Нам с сынулечкой и вдвоем хорошо, - перепугалась Таечка. - Он, когда на каникулы приезжает, сразу бежит: "Мам, расскажи еще про папу!" Рассказываю. Нельзя нам чужого.
       - А нет, так любовника заведи, - не отступалась искусительница. - Не старая еще. - Это после Ваньки-то?- Таечка некстати хихикнула.
       - М-да... - по лицу Антона проскользила полуулыбка. - Чего-чего, а драйва без него точно не хватает.
       Таечка благодарно закивала. - Зато при его жизни всем с избытком доставалось, - зло пресекла нарождающиеся ностальгические интонации Лика. Засветившееся было радостью Таечкино лицо тотчас потухло.
       - Зря ты так, - укорила она. - Конечно, с Гулей скверно получилось. Но нам ведь и самим досталось. Сначала-то думали, что навсегда уехали. А потом чем дальше, тем больше назад тянуло. У меня аж сердце изныло. Ни языка, ни друзей. С папой, бедным, и то через пятые каналы списывались. Вот уж кто исстрадался. Да что я опять? Вы ж про всё знаете. От отморозков этих прятались. Сколько раз переезжали. Андрюшеньку ни в школу, ни на улицу без бодигарда не отпускали. А уж когда его убили, Ванька сам аж почернел.
       Лика протянула ей бокал. Чувствуя свою вину, огладила, успокаивая.
       Таечка отхлебнула, всхлипнула, уже чуть пьяновато. - Нельзя всё делить на черное-белое, - вмешался Антон, незаметно для Таечки погрозив жене. - Иван, конечно, почудил немало. Но ведь сколько сделал! Хоть с тем же институтом! Разве без Ваньки мы б его тогда защитили? Погиб-то по сути за нас. Одно это любой негатив перекроет.
       - Правда ведь? Правда? - Таечка счастливо оживилась. - И еще о чем часто думаю, глядя на тех, кто вокруг, - Антон приподнял бокал. - Исчезают нестандартные, масштабные личности. Такие, как Ванька. Все прилизанные, все согласованные. Все, как в прежние времена - "одобрям-с". Зато и страна в тупике. - О! Опять на любимого конька подсел, - Лика насмешливо подтолкнула Таечку. -Раз страна в тупике, боюсь, подруга, это надолго.
       - Гораздо дольше, чем ты думаешь, - решившись, Антон прямо взглянул на жену, - когда-то да узнает. Лучше уж от него. - На днях появится мое интервью по этому поводу. Там я всё высказал. Прости, но...
       Он виновато развел руками. - Значит, все-таки не выдержал, - тяжко констатировала Лика.
       - Что скажешь? - с опаской пробормотал Антон.
       - Да что тут скажешь? - Лика простонала. - Давно боялась. Надеялась, конечно,что пронесет. Но...херувимчик, он и есть херувимчик. Ладно, переживем как-нибудь. Раньше-то жили без гольфклубов.
       Благодарный Антон подхватил руку жены, поцеловал.
       - Точно! Заживем сам(и) по себе. И тебе во благо, будешь мужа чаще видеть, - заискивающе объявил он. Подхватил рюмку. - Давайте, барышни! Ломанем за Ивана, пока при памяти.
       Он потянулся с бокалом к Таечке. Под осуждающими женскими взглядами сконфузился.
       - Да, да, конечно, не чокаясь.
      
       НОВОЕ ВРЕМЯ. ПРЕЖНИЕ ЛЮДИ. Год 1997
      
       Возвращение блудного зятя
      
       В конце 1996 года в Испании, на Майорке, неизвестные расстреляли джип, принадлежащий Листопаду. Самого Ивана по случайности в машине не оказалось. Погиб его сын Андрей, которого водитель перед тем забрал из школы. Весной 1997 года, после трех с половиной лет отсутствия, Иван и Таечка вернулись в Россию. Как и каким образом рассчитался Иван с долгами, с помощью кого сумел договориться о снятии "заказа", непосвященным оставалось только гадать. Доподлинно известно лишь, что Листопад-старший, потрясенный смертью внука, в страхе за жизнь дочери, продал собственный загородный дом на Рублевке и сдал в аренду первый институтский этаж под мебельный магазин некой чеченской компании, - на условиях для института убыточных.
       Надо сказать, что вернулся Иван чрезвычайно вовремя, в самую тяжелую для дядьки пору. Министерство обороны приняло решение об аукционной продаже пятидесяти одного процента акций ВНИИ РЭС, принадлежащих государству. То есть купивший пакет становился собственником десятиэтажного, набитого современными коммуникациями здания в одном из престижных районов Москвы. Стремясь предотвратить распродажу, возмущенный директор института Петр Иванович Листопад дневал и ночевал в Госкомимуществе, правительстве и Минобороны, настаивая на отмене аукциона. В "высоких" кабинетах он вываливал документы по секретным темам. Потрясая данными экспериментов, доказывал, что в ближайшие годы результаты исследований приведут к глобальному прорыву в области высоких технологий, а значит, принесут владеющему ими гигантское преимущество перед конкурентами, прежде всего в оборонной сфере. Уже поэтому государство не имеет права упускать институт из-под контроля.
       Для убедительности Петр Иванович ходил на приемы в строгом костюме с орденами и лауреатскими значками.
       Увы! Бряцание советскими регалиями впечатления на новых русских чиновников не производило. Академическое звание не впечатляло, - они и сами за эти годы повыбирали друг друга в академики. А ссылки на необыкновенную ценность научных исследований лишь повышали общую привлекательность продаваемого пакета.
       Тем более, что на покупку института претендовал человек, чей вес в российской экономике в результате событий 1993 -1996 годов возрос многократно, - после залоговых аукционов и инвестиционных конкурсов Юрий Павлович Балахнин стал одним из немногих, к кому прилипло новомодное презрительно-завистливое словечко - олигарх.
       Разорив Листопада, Балахнин на правах правопреемника посадил на арендуемые площади во ВНИИ РЭС своих трейдеров.
       Странно было бы, если б стервятники, вечно выискивающие, где чем можно поживиться, оказавшись в чужом, десятиэтажном гнезде, не начали к нему присматриваться.
       На стол президенту "Конверсии" легла служебная записка с предложением начать экспансию института, или, если по-русски, отобрать здание и выкинуть прежних хозяев.
       Записку Юрий Павлович подписал, - недвижимость, как известно, лишней не бывает.
       Он даже лично встретился с Листопадом-старшим и, зная, как тот после гибели внука тоскует без родных, взялся уладить конфликт меж подавшимся в бега Иваном и разыскивающими его бандитами. Взамен Петр Иванович за разумную премию уступает институт.
       К неудовольствию Балахнина, взбалмошный старик объявил, что сам распродаст последнее, чтобы вернуть близких, но институт государственного значения в чужие загребущие лапы не отдаст. После чего, кстати, и продал собственную дачу.
       Но, видно, нынешний государственный интерес Юрий Павлович понимал куда лучше Петра Ивановича, - ровно через месяц госкомимущество объявило о выставлении госпакета акций ВНИИ РЭС на аукционную продажу.
       Тогда же, по совету племянника, Листопад - старший пригласил на должность начальника управления акционерным капиталом института Антона Негрустуева, - нужен был надежный специалист, способный выстроить грамотную правовую оборону против агрессора.
       Перед Антоном он поставил две задачи: любыми правовыми способами добиться отмены аукциона и - укрепить позиции руководства института.
       Вторую из задач решили успешно, воспользовавшись советом того же Ивана, - на годовом отчетно-выборном собрании приняли изменения к уставу, в результате чего права генерального директора расширили до чрезвычайных. Переизбрать его стало возможно лишь при наличии семидесяти пяти процентов голосов. Теперь даже в случае покупки Балахниным пятидесяти одного процента на аукционе, сместить Петра Ивановича ему было бы затруднительно.
       Главным, впрочем, было сделать всё, чтоб аукцион не состоялся.
       Антон добросовестно, как привык, выискивал коллизии и лазейки в законодательстве, вчинял иски и к госкомимуществу, и к минобороны, втянув институт в бесчисленные судилища. Это позволило сопротивляться почти год. Но когда все зацепки для оспариваний судебных решений перебрали, а сроки на обжалование вышли, в сухом остатке получили неизбежное - аукцион все-таки состоится в июле, после чего беззащитный институт упадет в объятия вожделеющему олигарху. Мелкие спекулянты, обычно заявляющиеся на аукционы, чтоб подзаработать на перепродаже, узнав об интересе к объекту Балахнина, дружно сиганули врассыпную.
       Правда, Петр Иванович попытался раздобыть денег, чтобы заявиться на аукцион и самому выкупить институтские акции. Но потуги его успеха не имели, - слишком очевидным для всех было, что тягаться в цене с всесильным олигархом старому академику не под силу, а значит, после того, как госпакет достанется "Конверсии", заём может запросто остаться невозвратным, - Балахнин и по своим-то долгам платил неохотно.
       Понимал всё это и старший Листопад.
       В какой-то момент блеснул луч надежды, - институтскими разработками заинтересовалась крупнейшая японская электронная компания, предложившая институту крупную сумму для победы на аукционе - при условии, что ей будут переданы эксклюзивные права на результаты научных исследований. Иван Листопад из-за границы настойчиво рекомендовал дядьке принять предложенные условия и, значит, сохранить институт.
       Но старый патриот, в ком взыграло ретивое, с негодованием отказался усиливать мощь иноземной державы. Да и Госкомимущество, прознав об интересе к институту зарубежной фирмы, тут же припомнило, что речь идет о национальном достоянии, и запретило участие в аукционе нерезидентам. Других источников для получения денег институт не имел. Научные разработки, на которые очень рассчитывал Листопад-старший, на настоящем этапе принести выгоду не могли. Наоборот, требовали дополнительных вложений. Средства для их завершения Петр Иванович изыскивал за счет аренды. Памятуя об обильных временах Ивана, он полагал, что сдача в наем даже трех этажей должна окупить расходы по содержанию института, обеспечить финансирование тем и приемлемую зарплату для сотрудников.
       Увы! С тех пор в чужое пользование отошли аж шесть этажей из десяти, на очереди был седьмой, а деньги в кассу текли всё такой же вялой струйкой, будто у старика, страдающего аденомой предстательной железы.
       Заместитель по финансам, выбивая из арендаторов деньги, бился как рыба об лед. С девяти до восемнадцати отчаянные, матерные его угрозы разносились по нижним этажам. Арендаторы в ответ божились, пускали слезу, выворачивали пустые бумажники. Но всякий раз находили какие-то немыслимые зацепки и поводы, чтобы уменьшить платежи.
       А без зарплаты застопорились и исследования. Треть научного аппарата пришлось сократить. Самые же нужные, головастые сотрудники, особенно из тех, что помоложе, стали подавать документы на выезд из страны. Петр Иванович боролся за людей как мог: заверял, обхаживал, показывал письма от знакомых ученых, работавших в США таксистами и мойщиками окон. Как последний аргумент, подкидывал премии из собственного кармана. Всё это привело к одному: решившиеся уехать, дабы не обидеть Петра Ивановича, выездные визы стали оформлять втайне от него.
       Институт грозил распасться вовсе.
      
       * Вот тогда-то и возник вновь Иван Листопад.
       Антона пригласили в кабинет Генерального директора. Накануне кассационная инстанция отказала в удовлетворении последнего институтского иска. Можно было констатировать, что всё, чего добился на своей должности Антон, - отсрочил на год неизбежное. Предстояло огорошить этой новостью еще надеющегося старика. Антон даже предусмотрительно прихватил с собой валидолу, - за последние три месяца Петра Ивановича прямо с работы дважды увозили с сердечными приступами. После отъезда семьи и, особено, - после гибели внука он резко сдал.
       Но, вопреки опасениям, на сей раз выглядел гендиректор оживленно-деятельным. Даже тяжелые мешки под глазами, будто посвежели.
       - Входи же, входи, - Петр Иванович энергично замахал руками. При виде мрачной физиономии подчиненного снисходительно подмигнул. - Что мнешься? Не знаешь, как сказать? Так можешь не трудиться, уже донесли. Ну, и хрен с этим государством, которому ничего не надо. Пойдем-ка лучше, чего увидишь!
       Он приобнял озадаченного Антона за талию и, сияя хитрой, предвкушающей улыбкой, повлек в комнатку отдыха. Пропустил его вперед, и Антон замер, - на диванчике сидел Иван Листопад. Из перевернутой кверху ладони поднимался вкусный кофейный дымок, - чашка затерялась внутри огромной лапищи.
       Если б Антон увидел измученного годами мытарств, надломленного бедами человека, каким запомнил его в день бегства, он, быть может, даже почувствовал жалость.
       Но от того растерянного, загнанного в угол мужика не осталось и следа.
       Глаз снова косил привычным самодовольным нахальством. И это отчего-то глубоко уязвило Антона. В свою очередь Иван, едва скользнув по неприязненной физиономии прежнего товарища, выжидательно прищурился.
       Оба молчали.
       - Вы чего как неродные? - поразился Петр Иванович. - Оторопели от радости? Поздоровайтесь хоть.
       - Притомился, поди, в бегах? - недоброжелательно поинтересовался Антон.
       - Сам попробуй. Узнаешь, каково это, когда из-за каждого угла шмальнуть могут.
       - Где уж мне? Такое внимание заслужить надо. Чего ж не пристелили-то?
       - Пулю на меня еще не отлили.
       - А дустом попробовать не догадались? Петр Иванович недоумевающе переводил взгляд с одного на другого.
       - Это чего, теперь у молодежи принято так встречаться?.. Ну, не знаю, что там меж вами за кошка... - расстроенно протянул он. Об истории с похищением Гули ему известно не было.- Но нам ведь вместе работать.
       - С ним? - Антон уничижительно скривился. - Вот уж дудки. Когда он за спиной, сразу застрелиться, и то безопасней. Уж лучше я сам.
       - То-то ты сам много наработал, - Листопаду, похоже, надоело огрызаться. - Бумаг, правда, наплодил с избытком. А на выходе - пшик.
       - Так тоже нельзя, Иван, - вступился Петр Иванович. - Антон целый год один едва ли не с целым государством воевал.
       - Еще одна глупость - с государством воевать затеяли, - Листопад поднялся. Округлившийся животик под сетчатой рубашкой заколыхался.
       - Уж извините, Вас не было поучить, - Антон мрачнел на глазах. - Ты вообще зачем вернулся? Если в институт, то я сдаю дела.
       Он потянул из кармана пропуск, намереваясь передать Петру Ивановичу.
       Иван приобнял совершенно расстроенного дядьку. - Ты, дядя Петь, ступай пока в кабинет, мы тут меж собой кое-что обхрюкаем и - следом.
       Он безапелляционно подтолкнул Петра Ивановича, прикрыл за ним дверцу. - Сдал дядька. Прихватил Антона за руку.
       - Вот шо, парень. В чем я перед тобой виноват, в том виноват. Да и обошлось ведь, - по тебе судьба краем зацепила. А по мне полной мерой влепила. Знаешь, каково сына потерять, да еще если понимаешь, что вместо тебя! - Он обхватил рукой область сердца, потянул на себя, невидимыми ножницами отрезал и бросил в корзину для бумаг. - И если думаешь, шо буду перед тобой за тот случай до конца жизни на карачках ползать...
       Антон с усилием вырвался.
       - Не струсил бы, не пустился в бега, жив был бы Андрюшка, - жестоко рубанул он. - А если ты думаешь, что я с тобой после случившегося вообще хоть что-то вместе стану!..
       - Станешь! - рявкнул Иван. - Потому шо аукцион надо выигрывать. Мои грехи на мне! Но сюда я вернулся, чтоб институт от этой курвы Балахнина отбить. Ты в теме. Другому, шоб освоиться, полугода не хватит. А у нас каждый день считанный. Короче, идеи наши, проработка ваша. Можно даже без взаимной любви. А бросить дело да свинтить в кусты...Меня попрекать силен. Самого-то совесть после не замучит? - насмешливо добил Иван. Что-что, а характер прежнего друга он изучил досконально. Задетый за живое Антон заколебался.
       В комнатку заглянул обеспокоенный Петр Иванович.
       - Так вы идете?
       - А то! Мы теперь с ним снова - оба два! - Листопад приятственно подмигнул покусывающему губы Антону. - Ну, братцы, за работу!
       Не в силах сдержать нетерпения, он обхватил обоих и без усилия повлек их к столу.
       Как ни был настроен Антон против Листопада, но пришлось признать, - способность оборачивать поражение победой Иван не утратил.
       Предложенный им план базировался на особенностях аукционных торгов и на учете личности соперника - Юрия Павловича Балахнина.
       Торги считаются состоявшимися, если в них участвовало хотя бы два претендента. Любая заявившаяся компания вносит некий страховой депозит, а перед началом торгов представляет письменную заявку, то есть запечатанный конверт с вписанной внутри суммой, которую компания обязуется уплатить в случае выигрыша.
       Конверты публично вскрываются, цифры оглашаются. Чья цифра выше, тот и объявляется победителем. После чего в течение десяти дней должен перевести деньги на счет учредителя аукциона. Если по каким-то причинам платеж не поступает, незадачливый чемпион снимается с торгов и теряет внесенный аванс. Победителем же становится участник, чья заявленная цена оказалась в итоге второй.
       Всё предельно просто и демократично. В отличие от знаменитых залоговых аукционов и инвестиционных конкурсов, возможности для мухлежа сведены к минимуму.
       Обычно крупный участник заявляется на аукцион сразу двумя компаниями. Во-первых, это гарантирует, что аукцион будет признан состоявшимся, даже если другие претенденты в последний момент откажутся. Во-вторых, дает возможность лавировать с суммами заявок. Скажем, одна из двух твоих компаний заявляет очень высокую ставку, чтобы заведомо выиграть. А другая - значительно более умеренную. Если при объявлении результатов твои фирмы становятся первой-второй, то первая немедленно отказывается платить, а победителем объявляется вторая. И ты выигрываешь аукцион за гораздо меньшие деньги.
       Дальнейший алгоритм событий Листопад просчитал, исходя из двух качеств главного противника - Балахнина: упертость и прижимистость.
       Когда дело касается ключевых для его бизнеса позиций или заходит на принцип, как в их схватке с Листопадом, Балахнин с расходами не считается. Заполучить институт для него стало делом принципа. Значит, если на аукцион заявится конкурент, способный заплатить серьезные деньги, Юрий Павлович выложит сумму, заведомо большую. Хоть на восемь, хоть на десять миллионов полезет, только чтоб не уступить. Но раз на аукционе, кроме самого Балахнина, будет участвовать только компания, представляющая институт, ситуация резко меняется. Определить, сколько сможет назанимать Петр Иванович, для Балахнина совсем нетрудно. То, что в институте нет свободных денег и взять их неоткуда, ему, конечно, известно. Единственный источник - кредит под залог здания.
       - Да говорил же - пробовал! - сквозь прокуренные зубы процедил Петр Иванович. - Кого только не обошел. И лишь один банчок согласился. Да и как? Два миллиона долларов под залог здания, которое само по себе за двадцать миллионов стоит. Ну, не насмешка ли?
       - И очень хорошо! - к всеобщему удивлению, обрадовался племянник. - Кредит этот ты оформишь.
       - Да чтоб я за такие копейки в кабалу полез!... - Петр Иванович выругался. - И деньги с процентами потеряю, и аукцион проиграю.
       - Оформишь! - надавил Иван. - И на другой же день об этом станет известно...кому?
       Похоже, он начал резвиться. Разочарованно оглядел собеседников.
       - Соображайте же, ребята. Балахнину, конечно. Тут же донесут.
       - Тем более бессмысленно, - буркнул Антон. - Зная нашу сумму, он положит на сто рублей больше и выиграет.
       - Ах ты, моя умница! - Иван от полноты чувств, презрев обиды, перегнулся и громко чмокнул его в лобик. Антон брезгливо отерся. - Именно что побольше. Не на сто рублей, положим. Подстрахуется. Вдруг дядька еще и семейное серебро продаст, - он подтолкнул Петра Ивановича под бок. - А вот больше чем триста, ну, пятьсот тысяч баксов сверху добавить, смысла уже не будет. Итак заведомая победа. Не хрен государству лишнее платить. Сосать от него - это Юрий Палыч завсегда. А вот отдавать - воспитание не позволяет. Положит, халявщик, тютелька в тютельку. И вторую компанию заявлять не будет. Чего аванс понапрасну терять? Ведь дядя Петя-то на аукцион пойдет в любом случае. Для него эти акции - вопрос жизни.
       - Жизни, - завороженно повторил Петр Иванович.
       - Так вот после этого Балахнин наш! - Иван припечатал лапой столешницу и, скрестив руки, откинулся на стуле. Недоуменное молчание его веселило.
       - А можно отдельно для дураков разъяснить? - переглянувшись с растерянным Петром Иванович, раздраженно процедил Антон.
       - Для Вас - с особым удовольствием, - снизошел Иван.
       Взмахом руки он пригласил обоих пригнуться, будто созывал на тайную вечерю.
       - Мы ведь теперь сами можем высчитать его заявку. Это - наш кредит плюс максимум полмиллиона. Значит, чтоб выиграть, нам надо в собственную заявку вписать сумму кредита плюс максимум полмиллиона, шо добавит Балахнин, и плюс еще полмиллиончика для гарантии. И всё, господа! Пятьдесят один процент будет наш за три зеленых лимона. Каково?
       Петр Иванович беспомощно зыркнул на Антона.
       - Если кредит всего на два миллиона, откуда ж у нас еще миллион-то возьмется? - тупо переспросил Антон.
       - Так я дам, - пообещал Иван, лукаво кося сразу на обоих.
       Петр Иванович отер пот с лица, тяжело задышал. Антон поспешно протянул ему валидол. Неприязненно глянул на куражащегося Листопада.
       - Или ты, урод, начнешь по-нормальному разговаривать, или доиграешься до скорой помощи! - Начну, начну! - кротко согласился Иван. Он отряхнул с себя игривость. Подобрался. - Стало быть, так. Кредит мы, как я уже сказал, оформим. Дадут два лимона, согласимся на два. Больше и не надо. Но брать его не будем!
       - До аукциона?
       - Вообще. Не хрен в долги влезать. Все деньги дам я. Есть у меня офшорная компания. На ней как раз три миллиона. Вот ими и возьмем.
       Воцарилось ошеломленное молчание.
       - Как я их добыл, то отдельный рассказ, - Иван со вкусом облизнулся. В лице Петра Ивановича выступила мука непонимания.
       - Но позволь, Иван! - пробормотал он. - Если у тебя были деньги, зачем же я-то тут последнее распродавал? И с бандитами этими...И главное, Андрюшеньку маленького...
       Иван почернел.
       - Деньги, дядя Петь, появились уже после того, как Андрюшку... - слово "убили" застряло у него в горле. - А то, что распродавал, - тоже нормально. Зато теперь тот же Балахнин знает, шо из-за границы я вернулся пустым. Значит, опасаться ему нечего. Так что, считай, шо ты на нас потратил, я тебе этими деньгами и верну. С прибытком.
       Иван снисходительно потрепал потрясенного старика по плечу, - благодетельствовать было приятно.
       - Теперь о технологии, - он призывно поднял палец, призывая вернуться к действительности. - Деньги переведу на счет института после того, как выиграем аукцион. Институт - уже от своего имени - проплатит государству. В десять дней уложимся с запасом. Единственно - под такой платеж в Россию потребуется подтверждающий документ. Поэтому институт выписывает на три миллиона вексель, который предъявляется в банк. Чистая формальность.
       Антон встрепенулся. Глаза его наполнились подозрительностью.
       - Значит, вексель на три миллиона ты кладешь в портфель и увозишь в загранку? Хорошенькое дело.
       Иван понимающе усмехнулся.
       - Во-первых, не я, а ты. Во-вторых, не в загранку, а в центр Москвы. Банк, о котором идет речь, имеет здесь представительство. Туда всё предъявим, оттуда же по факсу отправим платежное поручение. После чего векселя возвращаем вот в этот сейф, - он ткнул в угол кабинета. - А по завершении сделки попросту...
       Он сделал разрывающее движение. Жестом удачливого фокусника продемонстрировал пустые ладони:
       - Оп-ля. Вопросы есть?
       - Есть, - Антон, не скрываясь, выискивал подвох. - Существует валютное законодательство. Раз деньги придут из-за рубежа, то их надо будет вернуть. Значит, институт останется у тебя в долгах?
       Петр Иванович, давно уж пребывавший в каком-то сплошном, идиотическом восторге, при этих словах встревоженно посмотрел на племянника.
       - Вернем, конечно, - беззаботно пообещал тот. - Или думаете, что за год я не отобью эти жалкие "бабки"? Подмигнул:
       - А чтоб вовсе не сомневались, компанию переоформим на дядьку. И - все дела.
       С нескрываемой издевкой оглядел Антона:
       - Еще какие будут соображения ума?
       Антон отрицательно покачал головой, - кажется, учтены все возможные риски.
       Листопад, не вставая, дотянулся до вешалки, на которой висел пиджак, выудил из кармана бутылку коньяка.
       - Твой любимый, дядя Петь, - "Камю". Разлил по бокалам. Поднялся торжественно.
       - Шо ж, ребята, ломанем, пока при памяти. Пришла пора вздуть господина-товарища Балахнина. Шоб ему в огне гореть...
       Глаза его, дотоле благодушные, наполнились пугающей злобой.
       - И за успех нашего безнадежного мероприятия! - как в прежние, добрые времена подхватил Антон.
      
       Дуэль на Кутузовском
      
       На вопрос Антона, зачем он вернулся, Листопад ответил лишь отчасти. Одна из причин, что безудержно тянула его назад, была Анжела. Сначала, впопыхах поспешного бегства, ему казалось, что неизбежная потеря Анжелы, хоть и досадна, но из тех, что он вполне переживет. Однако за три с половиной года скитаний воспоминания о ней не изгладились из его памяти, а, напротив, превратились в бесконечно зудящую язву. Хуже всего, что, вынужденный скрываться, он не только не мог вызвать ее к себе, но даже не имел возможности общаться по телефону, - приходилось учитывать, что телефон вполне могли прослушивать. Единственно, Иван нашел способ пересылать Анжеле деньги, которые должны были позволить ей безбедно существовать и, главное, по мысли Ивана, сохранять если не верность своему благодетелю, то хотя бы готовность с ним воссоединиться после возвращения. Кой-какая куцая информация о ней до Ивана доходила. Она работала в турфирме, заканчивала институт и по-прежнему жила в той же квартире одна. Что обнадеживало.
       О своем возвращении Листопад Анжелу не предупредил, решив, как любил делать, обрушиться внезапно. Прямо с совещания у Петра Ивановича он поехал на Кутузовский проспект.
      
       * Подойдя к двери, Иван достал свой, сохраненный ключ и, сдерживая дыхание, вставил в замок. Он загадал, - если замок не заменен, стало быть, его ждут.
       Дверь без усилия открылась. В прихожей горел свет. Из спальни "колотила" по всей квартире мелодия "Макарены". Листопад бдительно огляделся и облегченно прищурился. Ни на вешалке, ни в приоткрытом шкафу-купе мужских вещей он не обнаружил. Увы, радость оказалась недолгой.
       - Сергунчик, хлеба не забыл прихватить? - из гостиной, укутанная в махровый халат, с мокрыми волосами вышла Анжела. При виде Ивана благодушная полуулыбка стекла с ее лица. Оно исказилось испугом и растерянностью.
       - Шо? Так скверно выгляжу? - мрачно процедил Иван.
       - Ваня! Ну что ты?..Вернулся, - Анжела подбежала к нему и, поколебавшись, прижалась, спрятав голову. Руки Ивана обхватили ее за плечи и, будто сами собой, принялись мять. Голова его закружилась в предвкушении. Анжела не вырывалась. Но тело ее словно закаменело, как бывает при неприятных ощущениях, которые надо перетерпеть.
       - Шо-то не так? - Иван выпустил ее.
       - Отвыкла. Ведь столько не виделись, - заискивающе пробормотала она.
       Суетясь, помогла нежданному гостю стащить плащ, повлекла в гостиную. Здесь всё было как прежде. Разве что на спинке кресла бессильно свесился к полу наспех брошенный женский бюстгальтер. - Только из ванной, - Анжела поспешно пихнула бюстгальтер в карман халата. Начала приходить в себя. - С возвращением.
       - Денег хватало? - Иван продолжал настороженно осматриваться.
       - Да, спасибо тебе.
       Долго ходить вокруг да около Иван не умел. - Ждала?! - требовательно произнес он.
       - Ждала, конечно, - она вымучила радостную улыбку. Получилось жалко. Анжела нахмурилась. - Хотя...Нам надо поговорить, Ваня.
       - Вижу, - Листопад кивнул на приоткрытую дверь ванной, где возле зеркала, прямо на стиральной машине, заметил брошенную наспех мужскую бритву. - Так шо у нас за Сергунчик завелся? Похоже, эстет. За хлебом, не побрившись, не выходит?
       Анжела обреченно вздохнула:
       - Я замуж выхожу, Ванюш.
       Она робко скосилась на прежнего любовника. Облизнула пухлые губы. Краем сознания Иван подметил, что это у нее получается, куда эротичней, чем прежде. Юная девушка сформировалась в женщину. Он сам сделал ее женщиной. И что? Для кого-то другого? В Иване всё затрепетало. Злость и обида причудливо перемешались в нем с желанием.
       Анжела со страхом подметила знакомый, разгорающийся дикостью взгляд.
       - Но ты ведь сам меня бросил! - заторопилась она. - Сбежал, даже не найдя нужным попрощаться. И потом - годами ни слуху, ни духу. Будто меня нет!
       Она легонько, испытующе всхлипнула.
       - А деньги, шо присылал, не в счет? - мрачно напомнил Иван.
       - Но ведь ни письма, ни слова. Что ты, где. Все говорили, вовсе не вернешься.
       - Или - что убьют, - подсказал Иван.
       Анжела сбилась. Не то чтоб она хотела его смерти, но как своего мужчину мысленно уже похоронила.
       Иван это понял.
       - С этим всё ясно, - определился он. - Стало быть, Сергунчик у нас и есть тот самый женишок?
       - Он студент. Мы с детства дружили. Я тебе рассказывала. Когда ты сбе...уехал, я ездила на родину. Мы вновь встретились. Сейчас он тоже учится в Москве. Снимает комнату.
       - А живет на мою стипендию, - уголки губ Листопада брезгливо изогнулись. Он допускал, что одинокая девушка за столь долгое время могла завести кого-то. И даже приготавливал себя к снисходительности. Но, услышав воочию, что женщина, о которой мечтал годами, которой помогал в самые тяжелые для себя дни, собирается его бросить, почувствовал, как неконтролируемая ярость начала захлестывать сознание.
       - Мы любим друг друга, Ваня! - выкрикнула Анжела.
       - Как же-с! Понимаем. Большое чувство. Милый дружок, славный пастушок. Значит, пока со мной шуры-муры на этой койке крутила, ту любовь законсервировала.
       - Не смей! Я ведь в самом деле думала, что смогу полюбить тебя. Мне даже одно время казалось...
       - Еще бы не казалось, если от меня деньги отсасывала. А от кого сосешь, у того и сосешь. А теперь, стало быть, меня списала в тираж, и самое время прежней любви заново вспыхнуть. А чего ей здесь, в трехкомнатных хоромах, на всем-то готовом, не вспыхнуть? А? Как вам, кстати, моих переводов на двоих хватало? Или, притомившись рачком, прохаживались шутейно по поводу моей скупости? Де -мог бы и побольше подбросить на молодецкие забавы.
       Анжела насупилась. Распрямилась оскорбленно.
       - Ну, вот что. Говорить в подобном тоне, считаю, недопустимым. Повторяю, - я тебя не люблю. Потому прошу покинуть этот дом и не унижать себя и меня бесполезными препирательствами.
       - Покинуть? Отличненько. С нашим удовольствием, - Листопад от клокочущей в нем ярости говорить в полный голос не мог. Он просто шептал, разбрызгивая слюну. Губы сошлись в полоску. Заметавшийся взгляд остановился на стоящей на трюмо сумочке. Приподнявшись, он сгреб ее и вывернул содержимое на стол.
       - Что ты себе позволяешь?! - Анжела попыталась помешать ему. Но легким взмахом мужской руки оказалась отброшена к дивану.
       - Так-с! Паспорт, документы на машину... Ага, теперь - ключи!
       Бормоча, он запихал всё в карман пиджака. Повернулся к сидящей на полу женщине:
       - Одного дня тебе хватит, шоб отсюда убраться?
       - Мне?! Да здесь всё мое. Если немедленно не вернешь, я звоню в милицию.
       Листопад расхохотался, - ненатурально и страшно.
       - Твоё? Та у тебя насопельника собственного нет! Всё вот это, - он покрутил пальцем, как пропеллером, вдоль стен, ткнул в цепочку на шее девушки.- И это тоже...куплено на банковские "бабки". И "бабки" эти я остался должен бандюганам.
       Анжела помертвела. Листопад мстительно подмигнул.
       - А ты как думала? Ваню через бедро, а самой в шоколаде?
       Вотушки! - он от души рубанул себя по сгибу локтя. - Тогда я тебя по любви заныкал, шоб не тронули. Но теперь шепну. А бандюганы - народ нервный и малограмотный. На всякие там свидетельства о собственности внимания не обращают. За своим тут же прискочут. И тебя маткой наружу вывернут, и милого дружка, славного пастушка. И пойдете отсюда, солнцем палимы! Забыла, как у тетки с голым задом ютилась?
       Во входной двери провернулся ключ. Анжела обреченно сжалась.
       - О! Легок на помине, - обрадовался Иван.
       В коридор вошел стройный парень с длинными, волнистыми волосами. В приталенном джинсовом костюмчике он выглядел ладным и изящным, словно торреро. Увидев рассевшегося посреди гостиной незнакомца и подле - сидящую на полу Анжелу, он непонимающе уставился на обоих.
       - Почему без хлеба?! - рассердился Иван.
       - Простите, что?
       - Конь в пальто.
       Нежные щеки юноши принялись стремительно белеть, - по мечущемуся взгляду подруги он догадался, кто перед ним. Опасливо двинулся в комнату.
       - Проходи, проходи, - поторопил Иван. Ревниво оценил. Подтолкнул локтем безучастную Анжелу. - А ничего ты себе трубадура подыскала. Как тебе здесь, Сергунчик? Парень усилием придал лицу строгости:
       - Меня собственно Сергей зовут, если Вам угодно. И вообще хотелось бы не в таком тоне...
       - Любишь боярыню? - строго вопросил Иван.
       - Прекрати куражиться, - сдавленно попросила Анжела.
       Сергей вскинул голову:
       - Можете иронизировать сколько угодно, но мы действительно любим друг друга. И если Вы порядочный человек... - Еще бы! Уже я ли не порядочен? Уж я ли не благороден? Отпускаю с миром, дети мои, - Иван отер с глаза несуществующую слезинку. - Так шо помоги невесте собрать шмотки и - дуйте отсюда до ближайшего шалаша. Шоб я вас больше не видел!
       Сергей тревожно стрельнул глазами на поникшую Анжелу.
       - А ты как рассчитывал? С чем пришла, с тем и уйдет, - Листопад наклонился и бесцеремонно охлопал Анжелу по низу живота. - Как, подруга дней моих суровых? Готова в рубище, так сказать, за любимым? У него-то, похоже, тоже рубище. Чего зыркаешь? Гардеробчик, кстати, тоже на мои "бабки" образовался. Так шо долго собираться не придется.
       - Сволочь! Какая же ты сволочь! - бессильно выдавила девушка.
       - Не хочешь, стало быть, Золушкой заново? - по-своему расшифровал ее ругань Иван. Заметил, как подобрался и вскинул голову Сергей. - Кажется, женишок созрел шо-то нам сообщить высоким штилем. Ишь какой цаплей глядит. Ну, ну, удиви! - Не знаю, можно ли Вас чем удивить и пронять. Но, поймите, наконец, я люблю Анжелу, - объявил Сергей. - И не надо нас запугивать. Если уж на то пошло, готов взять ее без всяких денег!
       - А деньги без неё?
       Анжела обмерла. Сергей осекся.
       - Что? - переспросил он.
       - Тридцать тысяч долларов! - отчеканил Листопад. - И исчезаешь отсюда, как сон, как утренний туман.
       - Что Вы себе позволяете?
       - Тридцать пять.
       - Я понимаю, что Вы обижены на Анжелу. Но чтоб настолько!..
       - Сорок! Смотри, не проторгуйся. Еще раз вякнешь про любовь да обиды, ни цента не дам.
       Сергей оскорбленно замолчал. Иван понимающе прищурился.
       - То-то. Решайся, дурашка! Сороковник - это квартира в Москве плюс еще остается куча "бабок" на жизнь. Ты таких денег до конца жизни не заработаешь! А тут - одним касанием, - раз и в дамки! - змеем-искусителем зашептал Иван, не забывая исподтишка подмигивать затаившейся Анжеле. Сергей украдкой отер выступивший на лбу пот.
       - Я п