Поляков Юрий
Поляков Юрий "100 дней до приказа"

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 10, последний от 10/04/2012.
  • © Copyright Поляков Юрий (kostinsky@yandex.ru)
  • Обновлено: 20/07/2005. 155k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  • Оценка: 6.98*248  Ваша оценка:

          Юрий Поляков. 100 дней до приказа
    
    
    
    ---------------------------------------------------------------
         OCR: Татьяна Мучник
    ---------------------------------------------------------------
    
    
          1
    
    
    
         ...Я испуганно открываю  глаза и  вижу  старшину батареи --  прапорщика
    Высовня.
         -- Вставай! Трибунал проспишь! -- сурово шутит он.
         За  окошком  не утро,  а знобкая темень. Застегиваясь на  ходу и ежась,
    ребята выбегают на улицу. Сквозь стекло  видно, как  на брусчатом батарейном
    плацу топчутся несколько солдат -- зародыши будущей полноценной шеренги.
         В казарме,  возле изразцовой  печки стоит  сердитый, со следами  сна на
    лице  замполит дивизиона майор  Осокин. Время  от времени  он  резко дергает
    головой, точно  отгоняет надоедливую мысль.  Это тик, последствие  контузии,
    полученной в Афгане.
         Рядом  с замполитом  томится  командир нашей батареи старший  лейтенант
    Уваров. Он пытается хмуриться, как бы недовольный  неорганизованным подъемом
    вверенной  ему  батареи, но  взгляд  у него растерянный. В руках наш нервный
    комбат мнет  и  ломает свою  гордость -- фуражку-аэродром, пошитую в глубоко
    законспирированном столичном спецателье.
         -- Давай, Купряшин,  давай! -- брезгливо кивает  мне  комбат  Уваров.--
    Спишь, как на первом году! Защитничек...
         -- А  что случилось?  -- совсем по-цивильному  спрашиваю я, потому  что
    часть  мозга,  ведающая  уставными  словосочетаниями,  еще  не проснулась.--
    Тревогу же на завтра назначили.
         Старшина  Высовень  медленно скашивает глаза в сторону замполита, потом
    снова смотрит  на меня,  и  в  его  взоре  столько  многообещающей отеческой
    теплоты, что я  пулей срываюсь  вниз, вмиг обрастаю обмундированием, на бегу
    опоясываюсь   ремнем,  вылетаю  на  улицу  и   врезаюсь  в  строй.   Шеренга
    вздрагивает, принимая блудного сына, и замирает.
         "Вот черт,-- молча возмущаюсь я.-- Второй день выспаться не дают!"
         --  В  дисбате  выспитесь!  --  обещает,  вышагивая  вдоль  построенной
    батареи,  старшина Высовень.  Нет никаких  сомнений, что в школе прапорщиков
    его обучали телепатии.
         -- А что все-таки случилось?  --  спрашиваю я  стоящего  рядом со  мной
    ефрейтора  Зубова, механика-водителя нашей самоходки и неутомимого борца  за
    права "стариков".
         Зуб медленно  поворачивает ко мне  розовощекое  лицо  и не  удостаивает
    ответом. Он вообще похож на злого поросенка, особенно теперь, когда остригся
    наголо, чтобы к "дембелю" волос был гуще. Скажите, пожалуйста, какой гордый!
    Дедушка Советской Армии  и Военно-Морско-го Флота! Значит, ночной приговор в
    каптерке -- акция, как говорится, долговременная. Ладно, переживем.
         Старшина Высовень останавливается перед строем, потягивается и с лязгом
    зевает. Но для чего нас все-таки подняли среди ночи?
    
         * * *
    
         Вчера за  час до подъема меня  разбудил чей-то  шепот. В утреннем свете
    казарма  сияла,  точно  ее  только  что  отремонтировали.  Около   коек,  на
    табуретах, аккуратно лежало  обмундирование, в черных  петлицах единообразно
    поблескивали крестики артиллерийских эмблем. Рядом,  на полу, стояли сапоги,
    обернутые вокруг голенищ серыми портянками.  Возле  каждого табурета  -- две
    пары сапог: одна -- стоптанная, побывавшая в ремонте, другая -- новенькая, с
    едва  наметившимися  морщинами.  Дело  в том, что  койки у нас двухъярусные:
    внизу спят "старики", а наверху -- молодежь.
         Казарма,  словно радиоэфир,  наполнена  разнообразными звуками: сонными
    вздохами,  сладким  посапы-ванием,  тонким,  почти  художественным  свистом,
    раскатистым  храпом,  невнятным  бормотанием,  наконец,  отчетливым шепотом,
    который и  разбудил меня. Я поднял голову. Разговаривали молодые -- Малик из
    взвода управления и доходяга Един, заряжающий с грунта, из моего расчета. Их
    койки поставлены впритык, поэтому они были уверены, что  их никто не слышит,
    но я разбирал каждое слово.
         -- Ты бы на сквозняк повесил! -- посоветовал Малик.
         -- Я  и  повесил,--  безнадежно  ответил Един.-- Все  равно воротник  и
    манжеты  сырые.  Зуб  теперь орать будет, что я плохо отжимал, а я вот -- до
    мозолей выкручивал! -- И он показал однопризывнику ладони.
         -- Может, обойдется! -- успокоил Малик.-- Все-таки праздник сегодня!
         --  Кому  праздник,  а  кому...--  Елин не договорил и ткнулся  лицом в
    подушку.
         -- Терпи, будет и твой праздник!
         -- Не хочу я, не могу! -- почти крикнул Елин.
         -- Не  хочешь -- заставят,  не можешь --  научат!  -- убежденно  сказал
    Малик.
         -- Ребята,  мы будем  спать?! -- возмутился из-под одеяла рядовой Эвалд
    Аболтыньш, еще два месяца назад разгуливавший "по узким улочкам Риги".
         Никто не ответил, а через минуту все трое затихли:
         молодые  засыпают  мгновенно, им  еще, как  медным, служить  до  своего
    праздника, до своих ста дней!
         Кто не тянул срочную, тот не поймет, ч т о такое сто дней до приказа! А
    это  значит,  ты  уже наполовину  гражданский человек. Это  значит,  министр
    обороны не  только выбрал  ручку, которой  подпишет приказ  об  увольнении в
    запас твоего  призыва,  но и  обмакнул  ее в чернила. Не  знаю,  может быть,
    маршал  подписывает  свои  приказы  каким-нибудь  потрясающим  "паркером"  с
    золотым  пером, но так уж считается: сначала  он выбирает себе ручку,  потом
    обмакивает  ее  в  чернила,  затем  делает  несколько пробных  росчерков  и,
    наконец, ставит автограф на известном каждому солдату документе.
         Трижды, стоя в  строю, я слышал этот приказ, трижды провожал "стариков"
    домой.
         Через сто дней мой приказ!
         Накануне всегда идут разговоры о том, что уж в нынешнем  году и приказ,
    и  увольнение  будут раньше  обычного и что на это имеются веские внутри-  и
    внешнеполитические  причины.  Слухам   верят,  хотя  они   еще  ни  разу  не
    оправдались. Но так или иначе, а "дембель", говоря словами старшины Высовня,
    "неотвратим, как смерть!"
         Первыми узнают о приказе  писари  и сразу сообщают  благую весть  своим
    землякам. Под  страшным секретом. Естественно, через  полчаса  об этом знает
    уже вся  часть.  Вскоре приказ появляется в  печати, и  начинается настоящая
    охота  за  газетами.  Неизвестно, каким образом  номера  с  текстом  приказа
    исчезают  даже  из подшивок,  хранящихся  в кабинетах командира  и замполита
    полка. А ефрейтор Симаненок  (он уволился  весной)  просто-напросто делал на
    этих газетах  маленький  солдатский  бизнес.  Примерно  через  неделю  после
    всеобщего  ажиотажа,  когда  кое-кто  отчаивался  украсить свой  дембельский
    альбом заветной вырезкой, Симаненок получал  из  дому здоровенную бандероль,
    набитую самыми  разными газетами от од-ного-единственного числа. Понятно, от
    какого. И еще:
         выпуск   с   приказом   на  первой  полосе  был   единственным  номером
    многотиражки "Отвага", расходившимся мгновенно и полностью. В  любое  другое
    время нашу газету (ребята называют ее "Стой, кто идет?!")  можно наблюдать в
    самом неожиданном виде и самом неожиданном месте.
         Итак, узнав  о приказе,  "старики" мчатся  в лес -- ставить дембельские
    кресты, к которым прибиты дощечки с надписями. Например:
    
              Мл. сержант Коркин А. Ф.
              1982--1984
              Служи, сынок, как дед служил,
              А дед на службе не тужил!
    
         Главное  --  присобачить крест на  дереве  как  можно  выше.  Правда, в
    прошлом году  один  "старик"-вер-холаз  грохнулся  и  попал  не домой,  а  в
    госпиталь.
         Но  самое  главное  начинается после  отбоя:  "старики", которые с этой
    минуты  становятся  "дедами", возводят  всех  остальных в  очередные  звания
    неписаной  казарменной  иерархии.  Делается  это  при  помощи  обыкновенного
    уставного   ремня.   Каждый   получает   по    конкретному   месту   столько
    условно-символических  ударов,  сколько  месяцев  отдано родным  Вооруженным
    Силам.
         Когда  я учился в школе, у нас  был  преподаватель  истории  --  жуткий
    зануда,  заканчивавший  каждый  урок  предложением  начертить  "табличку  на
    полстранички" и таким  образом  закрепить  новый материал. С тех  пор я могу
    свести к табличке все, что угодно, даже нашу солдатскую жизнь. Выглядеть это
    будет примерно так: *
    
         Срок службы (в месяцах)      Наименование солдатского сословия
         Права и обязанности
         1--6                         "Салага"     "сынок"     и т. д.
         Обязан во всем беспрекословно подчиняться старослужащим
         6--12                        "Скворец"     "шнурок"     и т. д.
         От  "салаги" отличается только большим жизненным  опытом  и надеждой на
         будущие права
         12--18     "Лимон*
         Руководит "салагами" и "скворцами", подчиняется "старикам"
         18 -- день приказа           "Старик"
         Океан прав.  Подчиняется только командирам, но с  чувством собственного
    достоинства
         День приказа--отправка домой "Дед"
         Гражданский человек, по иронии судьбы одетый в военную форму
         * Примечание:  отдельные  детали и наименования  могут варьироваться  в
    соответствии с традициями той или иной части.
    
         "Старик" -- это сладкий  сон после  подъема (пока не придет  старшина),
    это лучший кусок за длинным солдатским столом, это право не  поднимать ногу,
    когда батарея идет  строевым шагом (за тебя  колотят подошвами молодые), это
    полная свобода  от мелкого быта  и  возможность  полностью отдаться мечтам о
    "дембеле"  (если надо,  подошьет  подворотничок или  простирнет  гимнастерку
    молодой),  это... Это еще десятки различных привилегий, превращающих тебя  в
    особое  существо  и придающих  походке  рассеянную  величавость,  а  лицу --
    сонно-высокомерное выражение. Честно  говоря,  большинством этих прав  я  не
    пользуюсь  -- не по мне... Не  могу, например, как ефрейтор Зубов, заставить
    молодого  всю  ночь стирать  мое  "хэбэ",  а  потом  костерить  за  то,  что
    гимнастерка к утру не высохла, хотя год назад то же самое проделывали с ним.
    Зубом. Но  самое  грустное и  непонятное заключается в  том, что  всего лишь
    через  год  этот  насмерть  перепуганный  Елин  станет   неторопливо-суровым
    двадцатилетним "стариком" и будет гонять такого  же ошалевшего парня -- свое
    сегодняшнее подобие!
         Но  только ничего этого я не увижу: через сто дней  приказ, потом самые
    томительные  дни до  отправки партии уволенных в  запас,  а  потом... Я  уже
    чувствую  острый,  волнующий запах "гражданки" и  просыпаться,  наверное,  в
    последнее время  стал так рано, чтобы со вкусом помечтать о ней. Я почти два
    года не  пил  газировку из фыркающего автомата, не бродил по осенней Москве!
    Почти два года... Неужели прошло два года?!
    
    
          2
    
    
    
         Старшина Высовень останавливается перед строем, потягивается и с лязгом
    зевает. Но для чего нас все-таки подняли, среди ночи?
         Выстроившись в две шеренги, мы стоим вдоль освещенных окон казармы. Над
    головой чернеет  брезент ночного неба,  весь в  маленьких дырочках звезд.  В
    окно  видно,  как майор  Осокин, дергая  головой  и  наливаясь  багровостью,
    распекает  старшего лейтенанта Уварова,  а тот молчит,  играет  желваками  и
    вот-вот сломает маленький, искусно скошенный козырек спецфуражки.
         -- Это не служба, а цирк зажигает огни! -- ворчит старшина Высовень. --
    Прыгаешь, как клоун.
         У  прапорщика медно-рыжие волосы  и  здоровенные кулаки, которыми, если
    использовать их в мирных целях, можно забивать сваи.
         --  Товарищ   прапорщик,--  покачиваясь  на  мысках,   ленивым  голосом
    спрашивает рядовой Чернецкий.-- Разрешите обратиться?
         Валера  Чернецкий,  мой однопризывник,  вычислитель взвода  управления,
    пришел  в  армию  со  второго  курса института,  якобы  по  причине  сложных
    философско-этических   исканий.   Но  я  почему-то  думаю,  призвался  он  в
    результате банальной академической задолженности.
         --   Обращайся,   --   разрешает   Высовень,   несколько  удивленный  и
    настороженный уставной церемонностью Валеры.
         -- В какой связи нас подняли? -- интересуется  Чернецкий.-- Может быть,
    досрочно увольняют в запас?
         -- В честь ста дней! -- добавляет Зуб.
         -- Домой теперь только через дисбат! -- ласково повторяет старшина свою
    странную угрозу.
         -- Не нравится мне все это! -- тихо вступает в  разговор рядовой  Камал
    Шарипов, наводчик нашего расчета.-- Очень не нравится. Елки-моталки!
         Когда два года назад мы познакомились  с Кама-лом в  карантине, куда он
    прибыл  из высокогорного  кишлака, русский  язык был  ему почти  неведом,  а
    теперь  Шарипов владеет великим и  могучим  совершенно  свободно  и особенно
    полюбил  сильные  выражения,  уходящие корнями  в  самые рискованные глубины
    народного словотворчества.
         -- А  мне, мужики, сегодня дембель снился!  -- вступаю в общую беседу и
    я.
         Но  они  словно  не  замечают  меня.  Ах,  ну,  конечно,  по  приговору
    "стариковского" суда с этой ночи и до первой партии я поражен во всех правах
    и разжалован в "салаги".
         А  ведь странный был сон, какой-то вывернутый наизнанку!  И Лена... Она
    не снилась мне давным-давно, с тех самых пор...
         Батарея! -- зычно командует старшина Высовень.-- Равняйсь! Смир-рно!!
    
         * * *
    
         Дома  родня  еще догуливала на  моих проводах, в который раз  пропуская
    перед чаем "по последней". Бабушка и тетя Даша помогали маме  на кухне  мыть
    посуду, а  дядя Петя, по своему обыкновению выломившийся из компании в самый
    разгар торжества,  лежал на диване  и  храпел, словно бенгальский  тигр.  На
    письменном  столе  возвышался  набитый  вещевой  мешок, в  духовке  доходила
    дорожная курица. Одним словом, от готовности к труду до готовности к обороне
    оставался всего шаг.
         Я пошел провожать Лену до метро. Технички, орудуя большими, похожими на
    телеантенны щетками,  уже заканчивали подметать  мозаичные полы. Взявшись за
    руки, мы стояли на платформе, ожидая, когда в тоннеле покажутся огни поезда,
    потом в последний раз поцеловались по-настоящему, и Лена вошла  в совершенно
    пустой вагон.  С  резиновым  стуком сомкнулись  двери, молоденький машинист,
    значительно  взглянув на меня, легко  впрыгнул в кабину  и крикнул  кому-то:
    "Вперед!"
         С  Леной  у  нас все  было  решено: за два  года  подойдет  очередь  на
    кооператив, родители обещали ски-нуться. Кроме квартиры, все было совершенно
    определенно и не вызывало никаких сомнений. Писать друг другу мы уговорились
    два  раза  в  неделю  (каждый  день  --  это  несерьезно!).  Таким  образом,
    получалось: 2 X 104 =  208. Через 208 писем я должен был вернуться. Это Лена
    здорово придумала --  считать не дни, а  письма! От  нее я получил 38 писем,
    ровно по два в неделю... И хватит об этом!
         Вернувшись  домой, я долго не  мог заснуть и даже выходил на лестничную
    площадку покурить. Когда же я снова лег, в комнату заглянул отец и сказал:
         -- Ишь,  разволновался. Подумаешь -- два года! А как же раньше двадцать
    пять лет служили? Или ты из-за Ленки?
         Недоумевая, как это люди служили по двадцать пять лет, я уснул...
         Двое  суток мы сидели на  городском  пункте,  где впервые ко мне пришло
    знакомое  каждому   солдату   ощущение  несвободы,  когда  твое   внутреннее
    состояние,  настроение  не имеют  никакого  отношения  к  твоему  поведению,
    подчиненному  теперь приказам командиров  и  начальников. И  хотя  некоторые
    ребята,  рисуясь,  говорили, будто  до принятия присяги  можно  выкинуть что
    угодно -- хоть домой сбежать, -- конечно, никто ничего не предпринимал.
         Вскоре  прошел  слух: деньги  в часть везти нельзя -- не положено. И  в
    течение двух дней мы не вылезали из буфета, обливаясь "Байкалом" и объедаясь
    эклерами,  изображая из  себя  кавказских  людей, для  которых самая  мелкая
    разменная  монета   --   рубль.  Особенно   наша  щедрость  сказывалась   на
    благосостоянии парикмахеров, расправлявшихся двумя-тремя движениями жужжащей
    машинки  с  самой  роскошной  шевелюрой.  Клиенты все  прибывали, а  в  углу
    парикмахерской росла метровая куча разномастных волос.
         На городском пункте я познакомился  с Жориком Плешановым. Ему  родители
    дали с собой громадную жареную утку, а первое время домашней еды у всех было
    навалом, и он никак не мог найти помощника, пока не обратился ко мне. Поедая
    водоплавающую,  мы рассуждали  о  жизни.  Оказалось,  Жорик окончил  недавно
    полиграфический техникум, и  все его  раздумья  о судьбе  склонялись к одной
    мысли:  государству  невыгодно  такого  замечательного специалиста,  как он,
    отрывать  на  целых  два  года  от  производительного труда.  Очень скоро он
    убедил,  что и в моем случае  наше  мудрое  и  гуманное  общество  совершило
    непростительную  ошибку,  не  дав  мне  еще одну попытку  для поступления  в
    институт,  откуда я, несомненно, вышел бы уникальным специалистом. Не  знаю,
    до чего  мы могли  договориться, но  нашу  беседу услышал  какой-то офицер и
    объяснил  нам  командным  голосом, что ни  одна  страна  на военной  мощи не
    экономит и  что если  мы в  самом деле  заботимся  о выгоде государства,  то
    сначала должны думать, а потом уже говорить...
         К концу  второго дня появился  капитан с  длиннющим списком, где были и
    наши с Жориком фамилии. Мы снова  набились в  машины с брезентовым  верхом и
    через  полчаса оказались в  части  недалеко от Центра. В военном обиходе это
    называется  "карантин". Из  окон казармы была видна муравьиная жизнь города,
    казавшаяся  воплощением  головокружительной,  ничем  не  ограниченной  воли.
    Армейский  карантин,  между прочим,  ничего  общего  не имеет с  карантином,
    запомнившимся по школе и пионерским лагерям. Хотя, впрочем,  нас, зараженных
    штатской расхлябанностью, в самом деле нужно было подержать в изоляции, пока
    лошадиные дозы армейской дисциплины  не убьют  опасный для военного человека
    вирус "гражданки".
         Карантин  складывался  из  медицинских  осмотров, экипировки,  строевой
    подготовки и т. д. Помню, как, зазевавшись (обычное мое состояние до армии),
    я не успел  вместе со всеми получить обмундирование  и  целый  день  мучился
    среди  новеньких шинелей  в замурзанном отцовском  пальтеце, пока  начальник
    карантина не приказал "одеть этого разгильдяя".
         Ночью,  после медосмотра,  меня  растолкал  Жорик и  сообщил,  что,  по
    разговорам,  нас  собираются загнать  в такую глушь, где, кроме забора,  нет
    никаких  достопримечательностей.  Выход  один --  застрять  в  карантине  до
    следующей партии, которую, по тем же слухам,  должны направить  в знаменитую
    дивизию, прошедшую с боями до Померании и со славой вернувшуюся в Московский
    военный   округ.   Как   застрять,  Жорик   тоже  знал:  нужно  симулировать
    какое-нибудь серьезное заболевание.
         Ни грипп, ни желудочное расстройство, легкомысленно  предложенные мной,
    не подходили.  Тут нужно было нечто особенное, парализующее многолетний опыт
    военврачей.  И  Плешанова  осенило!  Всю  оставшуюся   ночь   мы  мучительно
    вспоминали  читанные  в  "Здоровье" и  слышанные  от  пострадавших  симптомы
    спасительного недуга, а утром поскреблись в  дверь врача.  Жорик,  краснея и
    запинаясь, стал излагать выстраданные нами приметы  пикантной болезни. Седой
    краснолицый капитан с золотыми змеями  в малиновых петлицах слушал нас очень
    внимательно, сочувственно и даже задавал наводящие вопросы :
         -- И утром тоже?
         -- Утром особенно,-- признавался Плешанов.
         -- Та-ак. А у товарища?
         -- И у товарища.
         -- Та-ак. А где же вы с ней познакомились?
         -- В кино.
         -- Та-ак. И адреса не знаете.
         -- Не знаем.
         -- Та-ак. А приметы помните?
         -- Конечно. Высокая,  полная (Жорик выставил вперед два локтя). Справа,
    на нижней челюсти -- золотой зуб.
         -- Зуб или коронка?--встрепенулся капитан.
         -- Зуб! -- убежденно подтвердил мой приятель.
         --  А  ты как  думаешь? -- Врач испытующе поглядел мне в глаза. И тут с
    отчетливым  ужасом  я  понял,  что  капитан  давно  обо  всем  догадался   и
    просто-напросто издевается  над  нами.  Подхватив недоумевающего  Жорика,  я
    попятился к двери,  но, вопреки ожиданиям,  военврач  не стал нас ставить по
    стойке "смирно" и вызывать начальника карантина, а только спросил вдогонку:
         -- Швейка-то вы хоть читали?
         --  Читали,-- ответил  еще  ничего не  понявший  Жорик.--  Но  давно, в
    детстве.
         -- В  детстве нужно "Буратино" читать! -- гаркнул капитан и  пристукнул
    рукой по столу, зазвеневшему никелированными инструментами...
         Еще  помню, как поздно вечером  нестройной  колонной нас  вели мыться в
    пустые районные  бани, и по пути,  умолив сержанта, я, задыхаясь, носился по
    переулкам  в поисках  работающего телефона.  А  потом,  уже  бросив монету и
    прижав к  уху гудящую трубку, никак не мог вспомнить номер. У Лены почему-то
    никто  не  подходил,  у  моих было  намертво  "занято".  В  конце  концов  я
    дозвонился и  загнанно  объяснил, где находится наш карантин, а на следующий
    день на  КПП  уже разговаривал с мамой  и  Леной, жалостливо смотревшими  на
    меня.
         -- У вас, наверное, плохо кормят? -- спросила мама у дежурного по КПП.
         -- Нормально кормят. Через два года он у вас ни в одни штаны не влезет!
    -- успокоил офицер и попросил закругляться.
         Он   оказался   прав:   сегодня   со   всей    ответственностью   можно
    констатировать, что в  армии я увеличился  на два размера, и роскошные серые
    брюки  "бананы", купленные перед самым призывом,  теперь на меня не налезут.
    Как говорит старшина Высовень, хорошего человека должно быть много!
         Перед  самой  отправкой приехал фотограф,  чтобы запечатлеть  нас,  так
    сказать, на  первом этапе армейской жизни. Один добродушный "старик" любезно
    предлагал желающим щелкнуться  в его дембельском кителе -- два ряда значков,
    твердые с золотыми лычками погоны. Теперь, когда я смотрю на фотографию, мне
    смешно  и  грустно:  очень  уж  странное  сочетание  -- растерянный  взгляд,
    испуганно заострившиеся черты и чудо-китель.
         Дальше был длиннющий, с фантастическими сквозняками коридор аэропорта и
    странное обращение "воины". Стюард показал рукой на кресла и сказал:
         "Ну  что,  воины,  рассаживайтесь!" Я  сначала  думал, он  смеется,  но
    оказалось, это  --  традиционно принятая  форма обращения  к личному составу
    Советской Армии. "Ну  что, воин, поехали!"  -- сказал я  себе,  когда ИЛ-62,
    стремительно протрясясь по бетонной полосе, вдруг замер в полете.
    
    
    
          3
    
    
    
         -- Батарея! -- зычно командует старшина Высовень.-- Равняйсь! Смир-рно!
         Из  казармы   медленно  выходит  майор  Осокин,   он  с  тяжким  укором
    вглядывается  в наши лица. Следом за  ним плетется комбат Уваров,  похожий в
    своей  суперфуражке на обивочный гвоздь. Выдвинув подбородок  и морща тонкий
    нос, он пристально рассматривает наши сапоги.
         Прапорщик  мощным  строевым  шагом подходит  к  начальству,  пружинисто
    отдает честь и докладывает:
         -- Товарищ майор, шестая батарея по тревоге построена!
         До срока  пожелтевший лист, плавно вращаясь, опускается на черный погон
    командира  нашей самоходки  невозмутимого сержанта  Титаренко. В другую пору
    его  бы непременно пихнули  в бок, мол, домой старшим сержантом поедешь!  Но
    сейчас никто не обращает на это внимания, и только ласковый теленок Малик из
    молодого пополнения двумя пальцами  с  почтением снимает листик с  былинного
    плеча сержанта.
         Офицеры тихо совещаются. Мы терпеливо ждем мудрых приказов командиров и
    начальников.
         --  Слушайте,  а  может  быть,  нас  хотят куда-нибудь перебросить?  --
    испуганно шепчет наш каптерщик рядовой Цыплаков.
         Цыпленок -- приземистый парень, покрытый такими густыми веснушками, что
    они слились в большие желтые пятна. Кроме того. Цыпленок  и двигается как-то
    по-птичьи: короткими, резкими рывками. Служит он восьмой месяц, но его лично
    знает даже  командир  полка, потому что  Цыпленок  в  свои  восемнадцать лет
    женат,  имеет дочь, а кроме того,  чуть ли не в  день призыва обеспечил себе
    второго бэби-киндера и теперь  с  нетерпением ждет, когда его, как отца двух
    детей, уволят в запас досрочно.
         --  Ага, перебросят,--  соглашается Шарипов.-- Куда-нибудь повыше,  где
    скребутся мыши!
         -- Парни, я же серьезно...
         --  Цыпленок,--  вздыхает   Чернецкий,--  у  тебя  летальная  дистрофия
    мозговой мышцы! Если что, мы бы сейчас под полной выкладкой стояли! А ты  бы
    еще на горбу ящик держал. Понял?
         -- Разговоры в строю! -- прикрикивает старшина Высовень.
         Совет  в Филях  закончился:  майор  Осокин медленно  идет вдоль  строя,
    Высовень и Уваров, оказавшись рядом, с пониманием переглядываются.
         Наконец замполит останавливается и громко спрашивает:
         -- Кто видел рядового Елина после шестнадцати часов?
         И я чувствую, как вздрагивает и напрягается Зуб.
    
                  * * *
    
         -- Е-е-елин! -- сонно позвал Зуб. Ответом ему было молчание.
         -- Е-елин! -- уже с раздражением повторил ефрейтор.
         Но "салаги" спят, как мертвые.
         -- Един! -- заорал Зуб и ткнул кулаком  в сетку верхней койки, где спал
    заряжающий. Тот испуганно свесился вниз:
         -- Чего?
         --  Чего!  Чего! Не добудишься... Возьми  у Цыпленка ключи и принеси из
    каптерки шинель. Холодно, вот чего!
         Елин неумело, ударившись о тумбочку, спрыгнул на пол, морщась, задвинул
    ноги в огромные сапоги и прогрохотал к двери.
         -- Тише, чудило, всю казарму разбудишь! -- крикнул ефрейтор вдогонку и,
    повернувшись  ко  мне, пояснил:  --  Вчера  в  кочегарке помылся,  никак  не
    согреюсь...
         Между прочим, мыться  у друзей истопников  под  душем,  а  не в бане со
    всеми--одна из "стариковских" привилегий.
         -- Холодновато сегодня,-- согласился я.-- Зато праздник!
         -- Да, Лешка, сто дней! Скоро домой... Помнишь, когда дембеля свои "сто
    дней"  отмечали,  казалось,  у  нас такого  никогда не  будет!  А видишь  --
    дождались!
         Пока мы беседовали, вернулся Елин, неся в руках сапоги:
         -- Цыплаков говорит, старшина не велел выносить шинели из каптерки!
         -- Передай Цыпленку, что я его убью! Понял? Елин вздохнул и снова ушел.
         -- Салаги пошли бестолковые,-- пожаловался Зуб.-- Ни черта не понимают,
    спят на ходу...
         Зуба я знал с первых дней службы и хорошо помнил, как он прославился на
    всю часть,  уснув в строю во  время  праздничного развода,  посвященного Дню
    артиллериста.  А  что выделывал  над молодым Зубовым мрачный рядовой Мазаев,
    уволившийся из  батареи год назад! Однажды, на заре нашей туманной армейской
    юности, я был свидетелем такой  ситуации. Забегаю в казарму и вижу: мохнатая
    дембельская шинель распялена  на швабре и  прислонена к печке,  а мимо этого
    чучела грохочущим парадным шагом курсирует Зуб и старательно отдает честь.
         -- Ты чего? -- удивился я.
         --  Мазаев...--на  ходу,  держа равнение на шинель, объяснил он.--  Я в
    бытовку не постучавшись вошел. Теперь вот до самого ужина...
         Это  было  полтора года назад. А теперь все наоборот: молодым нет покоя
    от возмужавшего и посуровевшего Зуба.
         -- Распустились  салабоны!  --  с  пенсионерской  угрюмостью  продолжал
    Зуб.-- Им бы сюда Мазаева, они бы жизнь узнали!
         -- Да ладно,-- успокоил  я.-- Елин тебе  полночи хэбэ стирал, а  ты еще
    зудишь!
         --  Ну и  что! А сколько  я перестирал,  сколько перегладил! Теперь его
    очередь! Ты, Лешка, молодых жалеешь, как будто сам  "сынком" не  был,--начал
    заводиться  ефрейтор. Он бы еще долго нудил  про "борзость" призывников, про
    пошатнувшееся  единство ветеранов  батареи,  про  наступление  замполита  на
    "права стариков", но тут вернулся с шинелью Елин.
         -- Тебя за атомной войной посылать! -- заорал Зуб.
         -- Цыплаков забыл, куда ключи спрятал,-- обидчиво оправдался  посыльный
    и, словно ища поддержки, посмотрел на меня красными от недосыпания глазами.
         --  Ладно,   свободен,--  помиловал   ефрейтор   и  взяв  шинель,  стал
    устраиваться потеплее.-- Если хэбэ будет мокрое, убью!  -- добродушно зевая,
    добавил он.
         И  Елин,  который уже  почти  взгромоздился  на  свой  ярус,  обреченно
    вздохнул, тяжело спустился вниз и поплелся в бытовку...
         Я  снова   остался   один,  на  душе   было   скверно  и,  рассматривая
    синевато-белый  потолок,  напоминающий  бесчисленными   трещинками  школьную
    контурную карту, я постарался вспомнить что-нибудь хорошее. И вспомнил...
         Как-то раз мы поехали с Леной  за грибами и, хотя  лес ломился от опят,
    возвращались  совершенно  пустые,  но  с  опухшими  от  поцелуев  губами.  В
    электричке мы рассматривали  перегруженных грибников и улыбались друг другу.
    От  любви  и свежего деревенского  воздуха  моя городская голова шла кругом,
    казалось, я слышу, как шумит бегущая  внутри меня кровь. Потом мы  прощались
    возле Лениного подъезда. Прощались так долго, что я проспал на работу. Между
    прочим, перед армией,  после неудачного поступления в  институт,  я  немного
    поработал  на заводе.  После смены мы штурмовали  автобус, останавливавшийся
    возле проходной, и всем скопом ехали до метро. Там толпа знакомых попутчиков
    уменьшалась, а на первой же пересадке рассеивалась вовсе.  Домой  я приезжал
    один.  Это  очень  похоже  на путь  призывника в  часть.  Сначала вся партия
    прибыла в округ, и на распределительном пункте мы ждали офицеров, набирающих
    молодых в свои  части. Периодически возникали разговоры о  том, что какой-то
    старший лейтенант подбирает ребят для спортивных команд: кормежка "от пуза",
    никаких  нарядов,  знай  тренируйся!  Пока  шла  прикидка  своих  спортивных
    возможностей   и  путем  самовзвинчивания  полученный  давным-давно   третий
    юношеский  разряд  превращался  в  первый   мужской,   выяснялось:  искатель
    чемпионов уже  набрал команду  и  уехал.  Потом  то  же самое повторялось  с
    художниками, танцорами и т. д.
         До места  назначения  мы с Жориком шли неразлучно и  уже строили  планы
    совместной службы, как в самый последний момент судьба легким движением руки
    разрушила  все  наши надежды: я  попал в  артполк,  Жорик  --  в  типографию
    многотиражной газеты.
         Под крик "Сынков привезли!" мы  въехали в ворота части,  и сразу же нас
    отправили в  баню.  Пока мы  смывали  гражданские грехи,  с нашими  вещевыми
    мешками  была проведена большая  облегчительная работа.  А  потом, когда  мы
    застилали койки, в казарму зашел полусонный, в накинутой поверх белья шинели
    младший сержант.
         -- Из Саратова есть кто-нибудь? -- поинтересовался он.
         Никто не ответил.
         --  Жалко!  В  третьей  партии  ни  одного  земляка нет,--  расстроился
    гость.-- Ладно, спите пока. Завтра службу узнаете!
         Позже  я  заметил,  что  в  армии  у  ребят  всегда  обостряется  почти
    исчезнувшее на "гражданке" чувство землячества. Земляк, по-солдатски "зема",
    это  близкий  человек.  Иногда  встретишь  на  учениях  парня  из  неведомой
    подмосковной деревни Алехново и смотришь на него так, будто всю жизнь прожил
    с ним на одной лестничной площадке.
         На следующий день, как и обещал саратовец, мы узнали службу, потому что
    начался курс молодого бойца. Не забуду, как умирал  во время первого кросса,
    как  на перекладине мог изобразить только одно упражнение, которое прапорщик
    Высовень  назвал  "в  лапах  садиста".  А  строевая  подготовка!  Все  время
    забывался  и терял  ногу,  не понимал, зачем  по команде  "Карантин!"  нужно
    отбивать ноги о  брусчатку.  Не понимал  лишь до тех пор, пока  десятки  пар
    сапог  не  загрохотали  как  бы одним  гулким  и  тяжелым  шагом,  летевшим,
    отражаясь от стен, по всему городку. А строевые песни! Их не поют, а кричат,
    и  особая прелесть заключается  в  том,  чтобы,  поравнявшись  с  карантином
    другого  дивизиона,  перекрыть  их  слабую песню  могучими  раскатами нашей.
    Временами, если не  вдумываться в слова, охватывало даже какое-то умильное и
    торжественное  настроение, и, сам не  замечая  того, я  пел на пределе своих
    голосовых связок.
         Майор  Осокин  проводил  индивидуальные беседы  с  молодыми  воинами  и
    предупреждал между прочим: если кто-нибудь  из старослужащих  будет отбирать
    личные вещи или  обмундирование, заставлять  что-либо делать не по уставу --
    срочно, в любое время суток,  докладывать  ему. А ночью, после отбоя,  наста
    вления замполита комментировал рядовой Мазаев. Он объяснил, что Осокин может
    лепить все, что угодно,--  ему за это деньги платят и пенсию  к  сорока пяти
    годам  дают.  А  мы,  "сынки", если хотим  нормальной  службы и  счастливого
    возвращения домой, обязаны слушаться "стариков" и жить по незыблемым законам
    казармы, ибо армия -- это не  "гражданка"... В  армии свои законы:  год тебя
    дрючат, год ты дрючишь!
         Еще  я  очень хорошо помню, как  впервые  нас повезли на  стрельбище. Я
    трясся  в   кузове,  сжимая  коленями  ребристый  АКМ,  который  перед  этим
    неоднократно  разбирал  и  чистил,  причем  после  сборки  у  меня постоянно
    оставалась  какая-нибудь  лишняя  деталь. И вот наконец я улегся на брезент,
    раскинув  для  упора  ноги,  поймал в прицел  движущуюся мишень  и,  как мне
    казалось, очень  плавно (на самом деле очень  резко) нажал спусковой крючок.
    АКМ  тяжело  задергался  в руках и заходил  из стороны  в сторону. В  тире я
    всегда бил зверей  без  промаха,  не  мазал и на игровом автомате  "Охота  в
    джунглях", поэтому был совершенно уверен, что сейчас изумлю ребят и офицеров
    своей меткостью. Но поразить мне  никого не удалось, так же  как не  удалось
    поразить ни  одной  мишени, зато  чувство уважения к оружию, живущее  в душе
    каждого мужчины с детства, было удовлетворено.
         -- Рядовой Купряшин стрельбу закончил! -- гордо сообщил я, поднимаясь с
    брезента и  неловко  направляя  ствол  прямо  в  грудь  старшему  лейтенанту
    Уварову, в ту  пору  начальнику карантина. Он спокойно и  немного  брезгливо
    отвел автомат в сторону, покачал головой и процедил сквозь зубы:
         -- Защитничек...
         А потом был день принятия присяги. Руки стыли  на ледяном металле АКМа.
    У   стола,   покрытого  красным,  стояли  офицеры  дивизиона,  майор  Осокин
    выкрикивал  фамилии молодых солдат. Когда, наконец, подошла моя  очередь, я,
    ужасаясь  сделать  что-то  неправильно,  заученными  шагами вышел  из строя;
    сжимая одной  рукой  приклад автомата,  другой взял  папку,  куда был вложен
    текст присяги, и тоненьким  от волнения голосом начал  читать: "Я, гражданин
    Союза  Советских  Социалистических  Республик,  вступая  в  ряды Вооруженных
    Сил..." Дойдя до строк  "если же я нарушу эту мою торжественную присягу...",
    голос мой вдруг стал таким  угрожающим, что офицеры переглянулись, а старший
    лейтенант  Уваров  улыбнулся...  Труднее  всего  оказалось  расписаться  под
    присягой: негнущимися пальцами я взял  ручку  и поставил  непонятный крючок.
    Когда  присягу принял последний из молодых, карантин влился в общий  строй и
    перестал существовать. Парадным шагом мы отправились на праздничный обед.
         -- Теперь  ты  настоящий солдат!  --  отечески хлопнул  меня  по  плечу
    Мазаев.-- Готовь шею!
         Иногда  мне  казалось, что  все происходящее  со  мной -- это словно бы
    кинофильм: вот сейчас,  как  иногда делают  режиссеры,  замелькают кадры  --
    осень, зима,  весна, лето...  И  появится  титр: "Прошло два  года".  А  вот
    следующий  кадр:  я звоню  в  дверь нашей  квартиры, прислушиваюсь к шагам в
    прихожей,  обнимаю ликующих  родителей  и,  не  снимая  шинели,  бросаюсь  к
    телефону,  набираю номер Лены  и кричу  натужно-приглушенным голосом, словно
    звоню издалека при отвратительной слышимости:  "Здравствуй! Как ты там?.." И
    Лена громко, стараясь перекричать мнимые помехи,  отвечает: "Нормально...  У
    нас  все нормально. Откуда  ты? Когда вас отпустят?!" "Через пять минут!" --
    отвечаю я чистым, громким  голосом, слетаю  вниз,  хватаю  такси и  мчусь  к
    ней!..
         Ну  вот,  довспоминался.   Скорей  бы  подъем!  Уснул  там,   что   ли,
    дневальный?..
    
    
    
          4
    
    
    
         ...Наконец замполит останавливается и громко спрашивает:
         -- Кто видел рядового Елина после шестнадцати часов?
         И я чувствую, как рядом вздрагивает и напрягается Зуб.
         По шеренге пробегает  легкое  жужжание: каждый прокручивает  полученную
    информацию  в  своем коротко  остриженном  и  покрытом пилоткой персональном
    компьютере.
         Из  темноты появляется библиотечный  кот Кеша. Желтые  глаза  с узкими,
    точно  прорези прицелов,  зрачками  смотрят на нас  сочувственно.  Очевидно,
    поняв,  что  появился не  вовремя,  котофей трясет  лапкой,  делает уставной
    разворот и покидает наш батарейный плац.
         -- Нехорошая примета! -- шепчет Шарипов.-- Ядрить тебя налево!
         Мы осознали серьезность ситуации и ждем продолжения.
         --  Хорошо,-- хрипло говорит майор  Осокин,  хотя всем ясно, что ничего
    хорошего ни в  вопросе, ни  в ответном  молчании нет.-- Хорошо.  Сообщал  ли
    кому-нибудь рядовой Един о своем намерении покинуть расположение части?
         Майор смотрит прямо на меня, а комбат Уваров  наклоняется к старшине  и
    показывает  глазами  в сторону  Зуба.  Прапорщик  Высовень  очень характерно
    артикулирует губами.
         Зуб   ежится,  делает  попытку  расстегнуть  воротник  гимнастерки,  но
    спохватывается и снова встает по стойке "смирно".
         -- Ну  что, силовик-наставник, доэкспериментировался? -- очень  тихо  и
    очень зло интересуется Чернецкий.
         -- Достукались, дятлы,-- соглашается Шарипов.
         -- Тихо! Потом будем разбираться,-- обрывает сержант Титаренко.
         Я чувствую плечом, как Зуба начинает колотить дрожь.
         --  Хорошо,--  снова  повторяет замполит и  дергает головой,--  значит,
    никто ничего не знает. Пропал солдат -- и никто ничего не знает! Хорошо-о...
         В  это   время  к  отцам-командирам  подбегает  запыхавшийся  лейтенант
    Косулич, наш  взводный. Он недавно из училища, краснеет, как девушка,  носит
    очки в золотой оправе и вопреки суровой армейской действительности старается
    выражаться  литературно.  Не  добежав  нескольких  шагов  до  замполита,  он
    переходит  на  старательный  строевой  шаг,  набирает  в грудь  воздуха  для
    доклада, но Осокин сердитым взмахом руки останавливает его и кивает на место
    рядом с собой.
         -- Слушай мою команду,-- возвещает замполит, и эхо долго  плутает между
    казармами,   складами,  ангарами.--  Первый  взвод  прочесывает  городок   и
    автопарк. Особое внимание  обратить  на подвалы  и ремонтные ямы. Старший --
    лейтенант Косулич...
         Косулич облизывает румяные губы и поправляет очки.
         --  Второй  взвод,--  откашлявшись,  продолжает   майор,--  прочесывает
    полигон.  Особое  внимание обратить на  рощу! Старший -- прапорщик Высовень.
    Общий  сбор  возле  блиндажа.  Докладывать   через  каждые  двадцать  минут.
    Выполняйте!
         Строй рассыпается. Комбат Уваров сердито и растерянно  оглядывается  на
    замполита. И тут я слышу слова:
         Ефрейтор Зубов, рядовой Купряшин, ко мне!..
    
         * * *
    
         Нет,  дневальный  не уснул,  и  вчерашний, знаменательный  день начался
    точно  так  же,  как  и  большинство  из  шестисот  восемнадцати  дней  моей
    солдатской  службы.  Раздался топот, распахнулась  дверь, вбежал Цыпленок и,
    набрав  полные  легкие  спертого казарменного  воздуха,  завопил:  "Батарея,
    подъем!"  На  мгновение  все  замерли,  ожидая,  не  последует   ли   дальше
    многообещающее слово "Тревога". Нет. Значит, наступил обыкновенный армейский
    день.
         С  верхних  коек  с грохотом  ссыпались молодые. В  их  задачу  входит:
    подмести и прибрать  помещение,  натереть  до блеска пол, заправить свои,  а
    также "стариковские"  койки.  Хитренький Малик  побежал  к дверям и встал на
    стреме, чтобы до прихода старшины ветераны батареи могли еще подремать.
         Эти пятнадцать--двадцать минут полусонного счастья -- наша генетическая
    память о  тех  сладко-ленивых  домашних  выходных днях,  когда  ты  лежишь в
    дурманящей  нерешительности   перед  необходимостью  совершить  выбор  между
    запахом  яичницы с  ветчиной и женственным теплом  постели... Но об этом  ни
    слова!
         Кроме -дозорного Малика, наш заслуженный покой охраняет еще и Цыпленок.
    "На  тумбочке"   он   всегда  стоит   с  таким  видом,  точно  позирует  для
    воениздатовского плаката "Враг не пройдет --  граница на замке!". А на самом
    деле толку  от него никакого: каптерщик все  свои силы вложил в производство
    потомства и ослабел  голосом. Мертвый чихнет  --  и  то громче,  как говорит
    старшина  Высовень.  Кстати,  старшина  рассказывал, что  три года  назад  в
    батарее был солдат-сибиряк, будивший криком чуть ли не  весь городок. Умение
    кричать приходит не сразу:  учась этому искусству,  я в свое время  чуть  не
    сорвал  голос, но зато теперь в  случае чего могу гаркнуть так, что у самого
    уши закладывает. В армии, между прочим, все продумано,  и забота  о развитии
    голосовых  связок  молодого  пополнения  --  тоже   не  блажь.  Допустим,  в
    неуставное  время,  как  ветеран  батареи,  классный специалист  и  отличник
    всевозможных подготовок, ты прилег отдохнуть на койку, слегка закемарил, а в
    казарму нагрянул комбат. Только он на порог  -- тут будто из пушки: "Товарищ
    старший  лейтенант..." Морщась от раскатов рапорта, он узнает, что  за время
    дежурства ефрейтора Стремина в батарее ровным счетом ничего не случилось.  И
    к   тому   моменту,   когда  старлей  пытливо  заглядывает   в  казарму,  ты
    сосредоточенно   рассматриваешь,   сидя  на  уставном  табурете,  солдатское
    евангелие  --  тетрадь для  политзанятий. А  на вопрос, почему занимаешься в
    спальном помещении, задумчиво  отвечаешь, что-де зашел за тетрадкой, но  вот
    зачитался последней его, товарища Уварова, политбеседой.
         Итак,  молодежь  драила   казарму,  дневальный  безмолвствовал,   и  я,
    воспользовавшись самым приятным, на мой взгляд, "стариковским" правом, лежал
    в теплой постели и сквозь полудрему следил за жизнью проснувшейся казармы.
         -- Е-елин! -- раздался недовольный голос. Это снова проснулся Зуб.
         -- Где Елин? -- не унимался ефрейтор.
         -- В бытовке хэбэ гладит,--  доложил Малик, посвященный в драматическую
    историю зубовского обмундирования.
         -- Позови быстро!
         Преданно  взглянув на сурового  "старика"  печальными  черными глазами,
    Малик  помчался  выполнять  приказ  и  вскоре воротился с  победой, неся  на
    вытянутых руках чистенькое  "хэбэ", причем  возникло такое  ощущение,  будто
    именно он, Малик, а не какой-нибудь Елин, всю ночь, не смыкая глаз, смахивая
    трудовой  пот, стирал и гладил, радостно представляя себе,  как суровый,  но
    справедливый  Зуб на "сто дней" вырядится во все  чистое.  Следом  приплелся
    Елин, у  него  бледное веснушчатое  лицо, голубые  глаза,  обиженные губы  и
    странное  имя --  Серафим. Кажется,  он единственный из пополнения никак  не
    привыкнет к временной  утрате шевелюры и на коварный совет причесаться перед
    поверкой неизменно начинает суетливо искать по карманам расческу. И  еще: по
    моим наблюдениям, он болезненнее других  воспринимает  взаимоотношения между
    молодыми  и "стариками",-- может  быть,  потому,  что  перед армией  работал
    пионервожатым (лучше бы помалкивал!) и привык руководить.
         Зуб  невзлюбил Едина с  первого  взгляда, со  дня  прибытия пополнения,
    когда   бывший  вожак   красно-галстучной   детворы  вошел  в   казарму,  не
    постучавшись,  и  сказал: "Здравствуйте,  товарищи!"  Вообще я замечал, люди
    резко делятся на две категории: одни не могут жить без любви, другие --  без
    ненависти; и  те,  и другие мучаются, если не встречают человека, достойного
    того,  чтобы вылить  на него все, накопившееся  в  душе. Зуб такого человека
    нашел, и мои попытки заступиться за  Елина наталкиваются  на чугунный ответ:
    "Ничего. Пусть жизнь узнает. Ему положено!"
         Слова "положено"  и "не  положено"  определяют  очень  многое.  Мне,  к
    примеру, не положено  спать во втором ярусе, а  только  --  внизу. Зуб из-за
    этого  меня  буквально загрыз:  я,  видите  ли,  вношу  путаницу  в  строгую
    армейскую иерархию. Но мне наверху нравится больше. Во-первых, теплее зимой,
    во-вторых, над тобой  чистый,  готовый  в  красках  изобразить  любую  мечту
    потолок, а не скрипучая  продавленная сетка, в-третьих, с верхней полки, как
    с  НП,  видна вся  казарма:  крутятся  в  тяжелом танце,  натирая  суконками
    половицы, молодые, а рядовой Шарипов, лежа на койке, задумчиво поучает:
         --   Трите  так,  чтоб  гор-рэло!   Распротак  вас   всех!  Видно,  как
    заискивающий  Малик  поднес  свежевыглаженное   "хэбэ"  скривившемуся  Зубу:
    наверное, манжеты все-таки влажные. Видно, как, потупившись, орудует шваброй
    нескладный   Елин.   У    него    внешность    классического   "сынка"    --
    устало-беспомощное лицо,  опущенные плечи, огромный,  на три размера больше,
    китель,  а  голенища  сапог  настолько широкие, что ноги похожи на пестики в
    ступах.  Елин  почти  всегда  молчит,   но  несогласно  молчит,  со  скрытым
    протестом, что ли... Это и бесит Зуба больше всего.
         -- Елин!  Сюда  иди!  --  скомандовал  Зуб.--  Сколько  дней до приказа
    осталось?
         -- Сто.
         -- А до первой партии?
         -- Сто двадцать девять,-- без запинки ответил Елин.
         Позавчера  он замялся, и я с  трудом успокоил разбушевавшегося Зуба. Но
    сегодня  ефрейтор  удовлетворен  ответом,  даже  на  лице  появилось   нечто
    напоминающее улыбку, и все же отвязаться от него не так-то просто:
         -- Принеси иголку.
         Елин  достал  из-за отворота пилотки  иглу с  белой  ниткой,  а Зуб тем
    временем вынул  из кармана маленький календарик с аэрофлотской блондинкой. У
    любого  солдата имеются такие календарики, каждое утро протыкается очередное
    число, и если поглядеть на свет, то по  количеству  светлых точек становится
    ясно, сколько  дней  прошло,  а  значит  -- сколько  осталось  до  дома. Мой
    календарик уже напоминает мелкую терку.
         Зуб, победоносно кряхтя, проткнул новый день и снова впился в Елина:
         -- Койку заправь. Две минуты. Время пошло! Заправить койку  по-военному
    не так-то просто. Штука заключается в том, чтобы одеяло было натянуто ровно,
    будто  доска.  Но  этого  мало, по  краям  одеяло  "отбивается", т.  е.  его
    подвернутые  края  должны выглядеть,  как  торцевые  стороны широкой,  ровно
    отпиленной доски.  "Отбивка" наводится при помощи табурета и ребра ладони. Я
    и сам  намучился, пока осваивал технологию. Сначала  "отбивка"  казалась мне
    жутким идиотизмом, и, сохранив это  убеждение в  целом по сей день, я все же
    должен признаться: если войти в казарму, где в ряд выстроились заправленные,
    с  параллельными  стрелками   койки,  а  подушки  взбиты   и  туго  обтянуты
    наволочками,  да  при этом "гор-рыт"  натертый суконками пол  -- впечатление
    внушительное...
         -- Разве  так заправляют, чудило! -- Зуб раздраженно перевернул неумело
    убранную постель-- плод стараний Елина.-- Смотри и учись, сынок!
         Зуб  ловко  натянул  одеяло,  лихо  взбил  подушку,  молниеносно  навел
    стрелки.
         --  Ровно  минута!  --  полюбовался он  своей действительно  мастерской
    работой и снова  перевернул  постель.--  Заправишь  свою, а потом мою -- для
    тренировки. Время пошло. Ну...
         -- Не буду,-- чуть слышно проговорил Елин.
         -- Что?!
         -- Я вообще не понимаю, зачем это нужно...
         --  Что?! Что ты  сказал?! А тебе и  не  нужно ничего  понимать, понял?
    Положено так. По-ло-же-но! --  И Зуб, схватив страстотерпца  за борт кителя,
    встряхнул с такой силой, что пуговицы градом застучали по полу.
         -- Я из тебя борзость-то вытрясу! Понял? Понял?!
         Но Елин только помотал головой.
         Во время инцидента работа в казарме остановилась: молодые с безысходным
    сочувствием (лишь Малик с деланным осуждением) следили за подавлением бунта,
    но,  разумеется,  никто  и  не  подумал  заступиться  за однопризывника,  не
    положено.  А  ведь только  один  замерший  со  шваброй  в руках двухметровый
    Аболтыньш,  занимавшийся  на  "гражданке"  греблей,  мог бы  хорошим  ударом
    красного, в  цыпках и трещинах, кулака вбить  Зуба в пол по  уши;  и случись
    Эвалду  защитить того же Едина от какого-нибудь чужака, он бы так и  сделал.
    Но поднять руку на своего "старика" невозможно, хотя иной раз надо бы.
         "Старики"  реагировали  по-разному:  с  одной   стороны,  их  возмущала
    непокорность "борзого  салаги", с другой -- раздражала  настырная жестокость
    однопризывника.
         А Зуб крепко держал Едина  за борт изуродованного  кителя  и,  судя  по
    выражению лица, прицеливался, куда бы определить завершающую затрещину.
         --  Зуб,  ну почему от тебя столько шума? --  вдруг раздался утомленный
    голос Валеры Чернецкого.-- Заколебал ты своей силовой педагогикой!
         --  Ничего,  пусть  жизнь  узнает!  --  с   клинической   убежденностью
    огрызнулся Зуб.
         Сколько рал я давал себе слово не вмешиваться в его игры,  но это  выше
    моих сил.
         --  Отпусти  парня!  -- ласково попросил я  прерывистым от  наигранного
    спокойствия голосом и спрыгнул со своего второго яруса.
         Зуб повернул в мою сторону удивленную поросячью физиономию:
         -- Не понял!
         --  Вырастешь,  Саша, поймешь! Отпусти его! По казарме прокатился ропот
    удивления, который  в театре достигается тем, что все начинают  одновременно
    произносить  одно  и то же  слово, например, "восемьдесят девять".  Но здесь
    ропот  натуральный:  "старики", да  еще  из  одного расчета, ссорятся  из-за
    "салаги". Невероятно!
         --  Дежурный,  на  выход!  --  вдруг раздался  вполне  приличный  вопль
    дневального  Цыпленка, тут же истошно подхваченный  старательным  Маликом. В
    казарме  произошла мгновенная  перегруппировка:  молодые  принялись  усердно
    наяривать пол, остальные  катапультировались  из коек  и начали стремительно
    одеваться. Един полез  под кровать собирать раскатившиеся  пуговицы. Никаких
    следов! Офицеров случившееся не касается.
         В казарму между тем  разворачивался и входил  своевременно обнаруженный
    старшина  Высовень.   Обведя  полуодетый  солдатский   коллектив  памятливым
    взглядом, со словами "сгною на кухне" он выгнал личный состав шестой батареи
    самоходных артиллерийских установок на зарядку. А замешкавшемуся заряжающему
    из башни рядовому Купряшину втянул жесткой отеческой ладонью по мыслительной
    части, туго обтянутой уставными сатиновыми трусами.
    
    
          5
    
    
    
         ...Строй рассыпается. Комбат Уваров сердито и,  растерянно оглядывается
    на замполита. И тут я слышу слова:
         -- Ефрейтор Зубов, рядовой Купряшин, ко мне!..
         Это скомандовал майор Осокин.
         Следом  за  офицерами  мы  возвращаемся  в  казарму.  За  окном  ребята
    разбираются  повзводно  и  порасчетно, обсуждая,  кому где искать. Доносится
    голос старшины Высовня:
         -- Ну что, чепэшники, допрыгались? Замордовали парня...
         Комбат Уваров, играя желваками, терзает свою фуражку.
         Майор Осокин медленно обводит Зуба взглядом и брезгливо спрашивает:
         --  Так что у  вас  произошло  с  рядовым  Единым?  Зуб сопит в  ответ.
    Возможно, вопрос обращен  и ко  мне, но я  тоже помалкиваю.  А что говорить?
    Виноват,  хотел  предотвратить, встал  грудью,  но  силенок  не хватило,  не
    получилось...  А  что получилось?  Пропал солдат. Такое  бывает:  обиделся и
    просто убежал куда глаза глядят, а если не убежал...
         --  Что  произошло? Я  вас  спрашиваю,  ефрейтор  Зубов?!  -- угрожающе
    повторяет замполит.
         -- Мы  с  ним поссорились...-- вдруг как-то  по-детсадовски  взблеивает
    Зуб.
         Комбат Уваров судорожно кривит рот и отворачивается.
         -- Поссорились...--  горько  передразнивает  майор.--  С  таким  бугаем
    поссоришься! За что ты его избил?
         -- Нет... Я только...
         --  Хватит! -- обрывает Осокин.-- Слушай меня, Зубов,  внимательно: всю
    округу  носом  вспашешь, а Елина мне  найдешь! Упаси  бог,  с ним что-нибудь
    случится! Ты меня понял?
         --  П-понял!   --   часто   кивает   совершенно  раскисший   борец   за
    "стариковские" права.
         -- Иди!
         Зуб  неуверенно   отдает  честь,   поворачивается,   чуть   не  потеряв
    равновесие, а из казармы выскакивает совсем уж как-то боком.
         -- Эх, Купряшин, Купряшин,-- переключается замполит на  меня.--  А я-то
    думал, ты друзей  в обиду не даешь... Куда мог пойти Елин? Земляки у него  в
    других батареях есть?
         -- Кажется, нет...
         -- С Зубовым ты из-за него дрался?
         --  Из-за  него,--  соглашаюсь  я,  лишний  раз  убедившись,  что  сбор
    информации у майора Осокина поставлен грамотно.
         --  Почему ко мне не  пришел? --  строго  спрашивает замполит, хотя сам
    перестал бы меня уважать, прибеги я к нему с весточкой в зубах.
         -- Не успел,-- вздохнув, отвечаю я.
         -- Не  успел...  Теперь, если что,  всю  жизнь  будешь локти кусать! Не
    успе-ел... Иди, догоняй своих...
         Выбегая  на  улицу,  я  слышу, как  комбат  Уваров  глухо обращается  к
    замполиту:
         -- Товарищ майор, разрешите...
         Не разрешаю! -- зло обрывает Осокин.
    
         * * *
    
         На "гражданке" физкультура и  спорт -- твои личные трудности, а в армии
    это  важная часть службы, большое,  общегосударственное дело.  Потому каждое
    утро над городком повисает  топот сотен бегущих ног, во всех направлениях --
    повзводно  --  ребята спешат  на зарядку.  Все  эти ручейки, словно огромный
    темный водоворот, втягивает в себя полковой плац, по которому каждый день мы
    делаем  несколько кругов.  Те,  кто посильнее,  бегут по  самому  краю,  где
    брусчатка переходит в асфальт; слабые, облегчая себе жизнь, держатся ближе к
    середине, и кажется, будто их поглощает водоворот.
         Утром,  получив  реактивное  ускорение  от   могучей  десницы  старшины
    Высовня, я полетел на зарядку.
         Сделав   нужное  количество  кругов  по   плацу,  боковой  дорожкой  мы
    направились в спортгородок, где под  командой неумолимого Зуба молодые стали
    наращивать  мускулатуру и  качать  прессы, а "старики" разбрелись по любимым
    снарядам.  Шарипов  с  гиканьем делал на перекладине "солнышко", здоровенный
    Титаренко  жонглировал траками, Чернецкий изображал грациозные пируэты некой
    восточной борьбы, а я, лениво  пробежав полосу  препятствий, остановил  свой
    выбор на яме с песком, где меня и настигла задумчивость. А поразмышлять было
    о  чем: конечно, я сделал ошибку, при  всех связавшись с  Зубом из-за Елина,
    нужно было поговорить  потом,  с глазу на глаз. И вообще вся эта история мне
    не нравилась еще и потому, что была продолжением моих личных неприятностей и
    переживаний,  ознаменовавших первый  год  службы.  Помню,  когда собирался в
    армию, больше  всего  боялся разных физических испытаний: думал,  вот забуду
    открывать  рот  во  время  залпа и лишусь  слуха  или  не  выдержу  того  же
    марш-броска.  Но бег  с полной  выкладкой меня  не убил,  рот открывать я не
    забывал. Самым тяжелым оказалось совсем другое...
         Однажды ночью меня разбудил рядовой  Мазаев и распорядился принести ему
    попить. Я сделал вид, что не понимаю, и  перевернулся на другой бок, но он с
    сердитой настойчивостью растолкал  меня  снова и  спросил: "Ты  что,  сынок,
    глухой?"  И я, воспитанный родителями и советской школой в духе самоуважения
    и независимости,  крался  по  ночному  городку  в накинутой  прямо  на серое
    солдатское  белье  шинели  затем,  чтобы принести двадцатилетнему  "старику"
    компотика, который на кухне для него припасал повар-земляк. Попить я принес,
    но поклялся в душе: в следующий раз умру, но унижаться не буду!
         "Следующий  раз"  случился  наутро.  Мазаев сидел  на койке  и,  щелкая
    языком, рассматривал  коричневый подворотничок. Потом он  подозвал меня и, с
    отвращением оторвав измызганную тряпку, приказал:
         "Подошьешь". И так же, как Елин  сегодня,  я  ответил: "Не буду". И так
    же,  как  Елин сегодня,  подчинился, успокаивая свою  гордость тем, что  так
    положено, не я первый, не я последний, нужно узнать жизнь, придет и мой час,
    ну и так далее... А ночью с ужасом проснулся от мысли: если бы Лена увидела,
    как я унизился, она сразу же разлюбила меня. Конечно, Лена ничего не увидела
    и не узнала, но на прочности нашей любви это совершенно не отразилось.
         А  Мазаев  еще  не  раз и  не  два учил меня  жизни, и  особенно ему не
    нравилось то, что я москвич. По-моему, он вообще представлял себе столицу  в
    виде огромного, рассчитанного на восемь миллионов спецраспределителя!
         Все, случившееся некогда со  мной,  и все,  что переживал сегодня Елин,
    имеет свое официальное название -- неуставные отношения. Несколько раз перед
    строем нам зачитывали приказы  о том, как  кто-то отправился в дисбат именно
    за  издевательство   над  молодыми  солдатами.  А   весной  нас   возили  на
    показательный  трибунал.   Один  из  обвиняемых  --   здоровенный   парнюга,
    покалечивший  призывника,  после приговора заорал  хриплым  басом  "мама"  и
    зарыдал.
         После отбоя в казарме мы долго обсуждали увиденное.
         -- Пять лет! -- стонал Шарипов.-- Очертенеть можно!
         -- Закон  суров,  но  это закон,-- спокойно  заметил Валера  Чернецкий,
    обрабатывая ногти надфилем.
         И тут с неожиданной яростью высказался Зуб:
         "Из-за какого-то салабона человек пропал!"
         --  Да   ведь  он   чуть  не  убил  молодого-то!  Балда...--   удивился
    невозмутимый Титаренко.
         -- Распускать сынков не надо, тогда  и  бить  не придется! -- разошелся
    Зуб.-- А если бить -- так по-умному...
         -- Как тебя Мазаев лупил? -- простодушно поинтересовался я.
         -- Хотя бы и так!  -- огрызнулся Зуб и вдруг заорал: -- Цыпленок,  свет
    выключить! Быстро!
         И почтенный  отец семейства молниеносно  соскочил  со второго  яруса на
    пол,  строевым  шагом подошел  к выключателю и согласно сложившемуся ритуалу
    трогательно попросил:
         -- Товарищ выключатель, разрешите вас вырубить!
         Немного подождав, словно электроприбор мог ответить, Цыпленок осторожно
    погасил свет.
         Мне  всегда хотелось узнать, что думают о "стариковстве" офицеры. И вот
    как-то я сидел в штабе дивизиона и по распоряжению комбата чертил графики, а
    рядом  что-то строчил в тетрадке прилежный лейтенант Косулич. Честно говоря,
    сначала мы  посмеивались  над взводным:  командовал он  таким  тоном,  точно
    извинялся за  причиняемые неудобства. Но  потом  оказалось, наш тихоня знает
    технику  получше  комбата  --  такое  впечатление  сложилось  у  меня  после
    тактических  занятий и нескольких суббот, проведенных  вместе с Косуличем  в
    ангарах,  возле самоходок. А громкий  командный  голос  взводный обязательно
    выработает: на то у него и погоны со звездами, а у нас байковые.
         -- Товарищ лейтенант, давно хотел спросить, да все как-то неудобно...--
    профессионально робея, начал я.
         --  Я вас  внимательно слушаю!  -- отозвался  взводный, который  даже к
    Цыпленку обращался на "вы".
         -- Как вы считаете, откуда пошло "стариковство"?
         --  Неуставные  отношения?..-- встревоженно переспросил Косулич.--  Вас
    это интересует в связи с конкретной ситуацией или теоретически?
         -- Чисто научный интерес! -- успокоил я насторожившегося взводного.
         -- Вы знаете,--  посерьезнел он  и  поправил очеч-ки,-- я тоже часто об
    этом  думаю. Говорят,  все  началось  после сокращения сроков службы  в 67-м
    году. Давайте смоделируем:  вы служите три года, а  новые призывы  -- только
    два!
         -- Жуть! -- возмутился я.
         -- Не надо драматизировать! -- возразил лейтенант.
         --  Конечно,  не будем! -- согласился я, потому что офицер,  изначально
    заряженный на двадцать пять лет,  никогда не поймет, что значит для  солдата
    прослужить лишний год!
         --  Но  обстоятельства  сложились   так,--  продолжал  взводный,--  что
    "трехлетки" стали срывать зло на "двухлетках"... А дальше нечто вроде цепной
    реакции...
         -- Я свое огреб, а теперь ты получи! -- подсказал я.
         -- Примерно...--  согласился  лейтенант.--  Но  я  думаю,  что тут дело
    посложней. Начнем с того, что  разделение на возрастные касты  было  во  все
    времена характерно для замкнутых коллективов,  каковыми  являются  не только
    армейские  подразделения. Например, в пажеском корпусе тоже были "неуставные
    отношения"...
         -- И ничего нельзя сделать?
         -- Почему  нельзя! Раньше куда хуже было, а теперь за  это взялись.  Но
    понимаете,  Купряшин, тот  же  комбат ведь командует батареей, а  не  вашими
    отношениями.  Вот  где сложность!  Нужно,  чтобы  воины  сами  прониклись...
    Понимаете?! Поэтому  давайте-ка проведем комсомольское собрание с повесткой:
    "Армейский комсомол -- воспитатель молодого пополнения".  Попросим замполита
    выступить, корреспондента  из нашей многотиражки  позовем... Договорились? И
    вы  выступите как  член бюро батареи. Значит, я в план включаю? -- И Косулич
    полез в стол за красиво оформленной папкой...
         Собрание  мы,  разумеется,  провели,  а  в  "Отваге"  о  нем  поместили
    заметочку под  названием  "Мужской  разговор". Дело было  так: мы  с  песней
    подошли  к казарме,  по  команде старшины  Высовня  забежали в ленкомнату  и
    расселись. Избрали в  президиум Осокина, Уварова, Косулича и поручили  вести
    собрание недавно пришедшему из "учебки" младшему сержанту Хитруку, который и
    на полигоне-то ни разу не был, а постоянно курсировал между штабом и клубом.
    Зато ночевать он приходил  в  батарею,  поэтому отлично понимал,  что значит
    высокий  титул "старика".  Хитрук  что-то  замямлил, опасливо  поглядывая  в
    сторону ветеранов  батареи, устроившихся на "Камчатке",  но они с  нарочитым
    одобрением захлопали, и младший сержант передал слово майору Осокину.
         Замполит хорошо говорил об отдельных фактах неуважительного отношения к
    молодежи, о совсем уж единичных  случаях издевательства над призывниками. Он
    подчеркнул,  что эти  негативные  явления, в принципе  несвойственные  нашей
    армии,  серьезно  сказываются на  боевой и  политической подготовке  личного
    состава, подрывают атмосферу товарищества в подразделениях -- поэтому с ними
    нужно  бороться  всем  жаром  комсомольских сердец, активно  прибегая как  к
    критике, так и к самокритике...
         Лейтенант Косулич ловил каждое слово замполита и даже что-то  записывал
    в  блокнот, а  комбат  равнодушно  пересчитывал  награды  на  мундирах наших
    "отцов"-маршалов, чьи портреты теснились на стене.
         Неожиданно  слово попросил Валера Чернецкий,  встал, раскланялся, точно
    конферансье, и начал:
         -- Товарищ майор, если не ошибаюсь, везде у нас пишут о наставничестве.
    Так?
         -- Так.
         -- Должен опытный воин наставлять призывников?
         -- Должен.
         --  А опыт закрепляется как? На практике. Значит, чем больше салабон...
    простите... чем больше молодой воин сделает, тем быстрее  освоится, переймет
    опыт. Правильно?
         -- Н-ну, правильно...-- насторожился Осокин.
         -- Ну,  а  раз правильно,  то это никакие  не  издевательства, а  самое
    обыкновенное наставничество.  И  лучших  "стариков" наставников  нужно  даже
    поощрять! Я вот, например, еще ни разу в отпуску не был. Правильно?
         В  ленкомнате  раздалось  одобрительное  хихиканье. Косулич  сокрушенно
    покачал головой, младший  сержант Хитрук помертвел, а комбат  Уваров  нехотя
    улыбнулся.
         --  Нет,  неправильно! -- дернув  головой, сердито ответил  замполит.--
    Во-первых,  ты  забыл, как  год назад жаловался, что  у  тебя  старослужащие
    деньги отбирают.  Было? Молчишь. Ну-ну... А,  во-вторых,  в Вооруженные Силы
    вас,  товарищ  рядовой, призвали  не  педагогические  таланты  выказывать, а
    Родину  защищать! Без армии нет Родины,  а без дисциплины нет армии! И ничто
    так не разъедает дисциплину, как неуставные отношения!
         --  Товарищ  майор,  это  же   просто  красивая  традиция!   --   начал
    оправдываться Валера.-- Так время быстрей идет, веселее...
         --  Нет, Чернецкий, это  не  забавная традиция, не  веселая игра... Это
    ржавчина, разъедающая армию изнутри! Ведь  не дай бог что-то случится, в бой
    вы  пойдете  все:  и  молодые,  и  "старики" сопливые...  На  войне, знаете,
    наставник  тот,  кто уцелел. Кстати, там "стариками"  и  называются те,  кто
    выжил.
         -- Товарищ майор,-- спросил я.-- А в Афганистане есть "стариковство"?
         --  Хороший  вопрос!  В   ограниченном  контингенте,--  медленно,  явно
    подбирая слова, начал Осокин,-- служат такие же парни, как вы. И непорядков,
    будем откровенны, там тоже  хватает. Но я  хочу рассказать вам один  случай.
    По-моему, характерный... Я возвращался домой, в Союз. Мы сидели на аэродроме
    и ждали  самолет. Рядом устроились  на чемоданах,  как сказал бы  Чернецкий,
    "старики"...
         -- "Деды"!--подсказал Валера.--После приказа "дедами" становятся!
         -- Спасибо  за  консультацию!  --  кивнул  Осокин. ...Парни  сидели  на
    чемоданах и весело рассуждали о том, кто как  проведет свой  первый день  на
    "гражданке". Один срочно хотел бежать к  подружке, другой мечтал встретиться
    со знакомыми  пацанами, третий  жаждал  врубить  стереосистему  и целый день
    пролежать  на  диване.  А  мощный  сержант-сибиряк шумно  рассказывал, какие
    замечательные пельмени  лепит его мать. Кроме того,  доподлинно  известно: к
    возвращению сына она заморозила чуть ли не тысячу штук! И  он приглашал всех
    махнуть  прямо  к  нему  --  на  пельмени...  Наконец  приземлился  самолет,
    загруженный молодыми, еще не обстрелянными ребятами...
         --  Салагами,--  усмехнувшись,  поправился  замполит.--  Я  не   путаю,
    Чернецкий? Нет? Слава богу...
         ...Самолет быстро заправился, принял, как говорится, на  борт тех,  кто
    возвращался  в Союз, и  начал было выруливать на взлетную  полосу. Тут стало
    известно,  что   душманы  громят  кишлак  неподалеку  от  аэродрома  (совсем
    обнаглели!), и в бой решено бросить только-только сошедшую с трапа молодежь!
    Сразу.  Интернациональный  долг!  И  тогда  "старики"  вышли из  самолета  и
    сказали: "Не  надо! Не надо их... Они же еще  ничего не умеют  --  зря ребят
    положите. А мы уж в последний раз тряхнем... стариной!"
         В этом месте Осокин дернул головой, подошел к окну и потрогал задвижку.
         ...Они улетели  на следующий день, но  не все.  И того парня,  которому
    мать налепила тысячу пельменей, его тоже не было...
         --  Вот,  товарищи  комсомольцы,--  закончил  замполит,-- что  я  хотел
    рассказать вам о наставничестве. Ясно?
         -- Ясно! -- кратко и безо всяких подтекстов отозвался Чернецкий.
         А сидевший со мной рядом Зуб тяжко  вздохнул и вытер пилоткой настоящие
    слезы.
         --  И  еще,--  продолжал  Осокин.--  Если  что-нибудь  узнаю  про  ваши
    "дембельские" художества, виновный в лучшем случае за ворота части выйдет 31
    декабря, ровно в 23.59. Это я вам говорю как наставник.
         Кстати, угроза майора была вполне реальна. Общеизвестный рядовой Мазаев
    долго  бродил в своей пушистой  шинели по городку и пропал в самом деле лишь
    под Новый год.
         Выступая  в  заключение, младший  сержант Хитрук  пел о  том, что после
    такого собрания по-старому жить невозможно, что, обновляясь со всем народом,
    мы каленым железом выжжем скверну неуставных отношений  из наших  сплоченных
    рядов, что в эпоху тотальной борьбы за мир особо важна бдительность и боевая
    готовность...-- При этом  он  с извинением  поглядывал  на  "Камчатку",  где
    сидели "старики".
         Сначала  я  тоже  хотел  выступить  на  собрании,  даже  несколько дней
    обдумывал и мысленно произносил свою речь, суть которой, как я теперь понял,
    сводилась в  основном  к призыву:  "Ребята, давайте  жить  дружно!" В общем,
    детский лепет на лужайке! Но когда лейтенант Косулич показал глазами -- мол,
    сейчас твоя очередь, я так замотал головой, что чуть не свернул себе шею.
         А может быть, зря я отказался. Мы, чтоб жить спокойно, часто двигаем на
    трибуны трепачей, вроде Хитрука, а потом жалуемся, будто ничего не меняется,
    но ведь ничего не делаем, ничего не меняем мы сами! И сидим в яме с песком и
    размышляем, почему жизнь устроена так, а не иначе?
    
    
          6
    
    
    
         ...Выбегая на улицу,  я  слышу,  как комбат  Уваров глухо обращается  к
    замполиту:
         -- Товарищ майор, разрешите...
         -- Не разрешаю!  -- обрывает  Осокин. Дрожа  от возбуждения,  я мчусь в
    сторону автопарка и  вскоре  обгоняю Зуба. Он курит на ходу, и  ночной ветер
    высекает  искры из  его сигареты. Заметив  меня. Зуб  хочет заговорить, даже
    поворачивается в  мою сторону, но тут, конечно, вспоминает приговор  ночного
    суда.  Не  положено: я  ведь  теперь снова "салага"!  Но  блюстителю суровых
    "стариковских" законов  страшно наедине с мыслями об исчезнувшем Елине, и он
    прибавляет шагу ровно настолько,  чтоб не отстать от меня и  одновременно не
    идти   рядом  с  презренным  парией,   между  прочим,   поощренным   недавно
    благодарственным письмом на родину.
         --  Эй,  подождите!  -- Из чердачного  окна  выныривает чья-то  голова,
    раздается  грохот на  лестнице, и перед  нами возникает Цыпленок.  Он тут же
    сообщает, что  почти все чердаки и подвалы проверены и что  в городке ловить
    больше нечего, а искать  нужно в  автопарке,  где  недавно  под "самоходкой"
    спрятался  и  уснул  парень  из батареи управления,  обидевшийся  на  своего
    старшину.  Может  быть,  Елин  выплакался  и  тоже  дрыхнет  где-нибудь  под
    ракитовым  кустом, не зная, какая каша  заварилась  из-за него?  С  молодыми
    такое бывает.
         По пути задыхающимся голосом осведомленный папа  Цыпа рассказывает нам,
    что,  собственно,  произошло.  Оказывается, лейтенант  Косулич,  выполнявший
    вчера обязанности  вождя и  учителя  кухонного наряда, заметил, что  рядовой
    Елин не работает, но сидит в углу, уткнувшись лицом в колени. На вопрос "кто
    обидел?"  Серафим  ответил  "никто".  "Заболел,  что  ли?"  --  встревожился
    добросердечный взводный. "Да, живот схватывает..." И тогда  Косулич отправил
    Едина  в  санчасть,  гуманно  рассудив:  если  заболел  --  вылечат,  а если
    притворяется, то начальник медслужбы капитан Тонаев быстро мозги вправит...
         Цыпленок раздувает ноздри, изображая свирепого начмеда,  и возобновляет
    рассказ.  Елин  предупредил  ребят,  что только  примет  лекарство  и  сразу
    вернется. В ответ ему  горячо порекомендовали в качестве надежного лечебного
    средства двухведерную клизму. Елин  печально улыбнулся, ушел и до сих пор не
    возвращался.
         Лейтенант Косулич  спохватился  к ужину, но  капитан  Тонаев недоуменно
    пожал плечами: "Не видел такого! Может быть, фельдшер принял?.." Направляясь
    домой, начмед решил проверить  неприкосновенность запасов целебного спирта в
    своей  праздничной  санчасти, а  также спросить  о рядовом Елине  из  шестой
    батареи.  Оказалось,  днем приковылял  какой-то  молодой  из  хозяйственного
    взвода: накануне он неудачно  намотал портянки  и буквально  стесал пятки во
    время кросса. Из шестой батареи никто не приходил.
         Капитан Тонаев удивился, заглянув на склад медикаментов,  дал дежурному
    фельдшеру по шее и три  наряда  вне очереди и позвонил Косуличу, тот, в свою
    очередь, не на шутку перепугался и бросился в раздевалку проверять, на месте
    ли  обмундирование   Елина:   кухонный  наряд  переодевается  в   старенькие
    засаленные "хэбэ".
         --  Обыскали карманы  и,  представляете,--  Цыпленок  чуть  не  хлопает
    крыльями,-- нашли письмо! Про несчастную любовь!..
         Значит, письмо нашли?! -- вскидывается Зуб.-- А дальше?
    
         * * *
    
         Вернувшись с  зарядки, я отправился в бытовку  бриться и обнаружил  там
    Елина, с  обреченным видом  он пришивал выдранные пуговицы.  Лучшей ситуации
    для разговора не придумаешь.
         -- Послушай, Фима,-- начал я задушевным голосом и увидел, как вздрогнул
    Елин, давно не слышавший своего имени.-- Ты  особенно не расстраивайся. Зуб,
    конечно,  заводной  парень,  но  его  в свое  время  тоже  гоняли,  особенно
    Мазаев...-- Говорил я совершенную чепуху, но остановиться не мог.-- Скоро мы
    уволимся,  полгода "скворцом" побудешь, а там  уже  и  "дембельский"  альбом
    готовить надо. Главное, не бери в голову! Дома-то все в порядке?
         По тому, как Елин  глубоко вздохнул  и промолчал, я  понял, что дома-то
    как раз не все в порядке. Вычислить ситуацию было несложно: мама с папой  не
    разлюбят  и письмо написать  не забудут. Если б кто-то серьезно заболел или,
    не  дай бог,  помер  --  Елина  по телеграмме отправили  бы в  краткосрочный
    отпуск. А он здесь, сидит и орудует иголкой. Остается заурядная, но чреватая
    тяжелыми   осложнениями  "салажья"  болезнь   --   разочарование  в  женской
    преданности.  Ну что же, я  сам  прошел  через такое  и поэтому хирургически
    точным вопросом коснулся раны:
         -- Последнее письмо от нее давно получил?
         -- Месяц назад.
         -- Подожди, тебе же вчера письмо было!
         -- Это не от нее.
         -- Значит, теперь от нее жди!
         -- От нее больше не будет.
         Елин  наклонился  перекусить  нитку,  и  на  кителе  расплылось  мокрое
    пятнышко.
         -- Почему больше не будет? -- спросил я, словно не понимая.
         И тогда он  достал залохматившийся по краям конверт. Я прочитал письмо.
    Это была обыкновеннейшая армейская история, Елинская подружка  сама написать
    не  решилась, а попросила их  общего друга,  на которого  наш балбес, уходя,
    оставил свою  зазнобу. После сбивчивых предисловий -- "сердцу не прикажешь",
    "правда  между  товарищами  прежде всего" --  тот  хмырь сообщал, что "давно
    любит  Люсю" и  что неделю назад они  подали  заявку. Вот  ведь  какой  гад!
    Нравится  -- женись, но зачем плевать  в душу  парня, который, между прочим,
    охраняет твой блудливый покой. Мне рассказывали один случай, девчонка писала
    до последнего дня: люблю, жду, приезжай! Он приехал -- здрасьте! У нее давно
    муж и ребенок ползает.  Парень, конечно, мужу в торец, ей, я думаю, тоже.  И
    успокоился. А она ему логично  объяснила: "Тебе и так было тяжело, не хотела
    расстраивать..." Может, случай этот -- вранье, но уж коли  обманывать -- как
    та девчонка. Елину я сказал другое:
         --  Во-первых, Серафим, рубить лучше  сразу -- значит, не любила. А то,
    бывает,  путается  со  всем  микрорайоном и ждет. Знаешь,  у  девчонок такая
    теория  появилась: главное  --  верность  духовная.  Во-вторых,  зема, давай
    философски.  Девчонок тоже  в чем-то  понять можно.  Вот  мне  одноклассница
    написала (написала она не мне, а Чернецкому, но в данном случае это значения
    не имело). Ждала парня два года, а он вернулся и смотреть не хочет: у  него,
    видите ли, за  время  службы вкус изменился.  А ей куда  два  года домашнего
    ареста девать? Можно ее понять?
         -- Можно... Правильно ребята еще в карантине говорили: хочешь спокойной
    службы -- сразу забудь. Я же чувствовал,  что-то у них не так! И на проводах
    тоже. Обидно только!
         --  А мне, думаешь, не обидно было? -- сказал  я и осекся. Елин смотрел
    на  меня, ожидая продолжения. Ну уж нет! -- В общем,  так,--  подытожил я.--
    Выбрось  все из головы  --  этого  добра у тебя еще навалом будет! А  теперь
    давай  договоримся насчет Зуба. Я, конечно, с ним потолкую, но и ты старайся
    не связываться. Сам понимаешь, "этот мир придуман не нами..."
         -- А, по-моему, мы сами это свинство придумали и сами мучаемся,-- вдруг
    выдал бывший пионерский вожак.-- Но я не буду терпеть!
         -- Ну, и что ты сделаешь?
         -- Я? Знаю! Вот увидишь! Я... Я...
         --  Ладно  тебе!  "Я,  я"! Лучше  скажи, тебя  не в  честь шестикрылого
    Серафима назвали?
         --  Н-нет! --  удивился  Елин и улыбнулся, обнажив два  заячьих зуба.--
    Просто у моего дедушки...
         Но сколько крыльев  было  у  елинского  деда, я так  и не  узнал: дверь
    распахнулась, и в бытовку вошли майор Осокин и комбат Уваров. Мы вскочили.
         --  Вольно.  Занимайтесь  своим  делом,-- разрешил замполит  и, оглядев
    бытовку, сказал: -- М-да...
         Хотя сегодня воскресенье, меня нисколько не удивило появление комбата и
    замполита: в дни солдатских праздников,  таких,  как "сто дней", офицеры  не
    знают покоя.
         Осокин  колупнул пальцем  штукатурку,  попробовал  ногой  расходившуюся
    половицу, еще раз оглядел комнату и остановил глаза на Елине.
         -- Майский? -- спросил он комбата.
         -- Так точно,-- подтвердил Уваров.
         -- Ну, как служба? Привыкаешь? -- осведомился майор.
         --  Привыкаю,-- промямлил Елин и, почувствовав, что ответ прозвучал  не
    по-военному, добавил: --Так точно!
         Вообще  "так точно" и "отставить" удивительно  въедливы.  Я,  например,
    замечал, как старшина Вы-совень, начав что-то делать неверно и  заметив это,
    сам себе командует вполголоса: "Отставить!"
         --  Дай-ка сюда! -- неожиданно  потребовал замполит,  протянув  руку  к
    кителю.-- Кто же это тебе все пуговицы с мясом выдрал?
         Наступила тишина, только глухой топот доносился со второго этажа.
         --  Я  вас  спрашиваю, товарищ  рядовой! Елин стоял,  опустив голову, и
    крутил в пальцах непришитые пуговицы.
         -- Купряшин, что здесь произошло?
         Я понимал, что  нужно оперативно соврать: ну, зацепился и так далее. Но
    выгораживать  Зуба  мне не  хотелось, ей-богу,  стоило  бы поглядеть, как он
    будет извиваться перед замполитом, потому что ефрейтор такой храбрый  только
    с молодыми и то не со всеми: здорового Аболтыныпа он, например, старается не
    "напрягать". Подумав так, я открыл рот и ответил:
         -- Не знаю, товарищ майор.
         --  Кто  командир  расчета? --  Осокин дернул головой  и  повернулся  к
    комбату.
         -- Сержант Титаренко.
         -- Это там, где Зубов? -- что-то припоминая, спросил замполит.
         -- Так  точно, товарищ  майор. Я разберусь и вам  доложу!  -- торопливо
    заверил комбат и, выходя из бытовки вслед за побагровевшим Осокиным, резанул
    нас бешеным взглядом.
         -- Все -- хоккей! Да  садись ты! -- успокоил я разволновавшегося Елина,
    и  тот вернулся к  своим реставрационным работам.  Но мне-то было ясно,  что
    дело приняло  скверный  оборот! Комбат  не первый год на этой работе и, зная
    Зуба, как облупленного, конечно, догадался, кто тряхнул Елина. Сама  по себе
    случившаяся история не  стоила выеденного яйца,  когда бы  не  замполит.  Уж
    он-то разберется, кто  обрывает молодым пуговицы  и почему командир  батареи
    допускает подобные безобразия во вверенном ему подразделении.  Поэтому можно
    представить, из каких  слов сейчас состоит внутренний  монолог  Уварова. И я
    тоже,  чурка  неотесанная:  "Не  знаю, товарищ майор".  А что сделаешь? Есть
    заповедь -- не заклади! То есть -- не  заложи! Вот  черт,  такой день  и так
    паршиво начался!
         -- Батарея, выходи строиться! -- натужно проорал Цыпленок.
         Обычно  первыми  выскакивали  из  дверей  "салаги",  потом  с  солидной
    неспешностью   выходили  "лимоны",  наконец,  выплывали  уставшие  от  жизни
    "старики".   Они   неторопливо  занимали  промежутки   в   строю,  заботливо
    припасенные молодыми. В этот момент  обычно возникал жизнерадостный старшина
    Высовень, и начиналось:
         -- Аболтыньш! Молчание.
         -- Аболтыньш!
         -- Я!
         -- Головка от крупнокалиберного снаряда. Не спи -- замерзнешь!
         Но  построения  по  всем  правилам  не получилось,  потому  что  вместо
    прапорщика,  влюбленного  в  меткое  народное  слово, перед  шеренгой  стоял
    разозленный комбат  Уваров,  и  встречал он явление  личного состава  народу
    таким взглядом,  что даже самые лихие "старики", вроде Шарипова, менялись  в
    лице,  торопливо застегивали воротники  и перемещали ременную пряжку с  того
    места,  где  обычно расположены  фиговые  листочки,  на  плотную дембельскую
    талию.
         -- Вот черт, сам поведет,-- тоскливо сказал мне Чернецкий.-- И чего ему
    дома не сидится, с женой, что ли, поругался?
         Заслышав про комбатову жену, Шарипов лукаво толкнул меня локтем.
         -- Нет, боится,-- ответил вместо меня Зуб.-- Помнишь, в день приказа он
    вообще в казарме ночевал?
         --  Мать честная! И  так двадцать  пять  лет  жить! -- покачал  головой
    Камал.
         --   Отставить  разговоры!  Батарея,  равняйсь.  Смирно!  --  Титаренко
    строевым шагом подошел к комбату, лихо повернулся и, отдав честь, отчеканил:
    --  Товарищ   старший  лейтенант!   Шестая  батарея  построена.  Заместитель
    командира взвода сержант Титаренко.
         -- Здравствуйте, товарищи артиллеристы! -- недружелюбно поприветствовал
    нас комбат.
         --  Ва-ва-ва-ва-ват!  -- проревела батарея,  что в  переводе  означает:
    здравия желаем, товарищ старший лейтенант.
         Затем  Уваров принял из рук Титаренко  красную папку со списком личного
    состава и провел перекличку, в ответ на каждое "Я!" вперяя испытующий взгляд
    и  чувствуя  себя  в  эту  минуту,  наверное, обалденным психологом.  Потом,
    перестроившись в колонну по четыре, мы  отправились  в  столовую,  но  путь,
    обычно занимавший пять минут, на этот раз длился полчаса.
         --  Батарея! --  скомандовал комбат.  И тотчас на  брусчатку обрушились
    слабенькие  ножки  молодых  -- словно  горох  по полу запрыгал.-- Отставить!
    Кругом!
         И   мы   вернулись  к  родной  казарме,  остановились  и  застыли,  как
    декабристы, ожидавшие помощи со стороны несознательных народных масс.
         Я переминался с ноги на ногу и думал о том, что комбат, хотя и неплохой
    мужик,  но с  самодуринкой:  то  ему  на  все  наплевать, то хочет враз  все
    переделать.  Лично  мне  симпатичнее  лейтенант Косулич  или даже  прапорщик
    Высовень,  они  тоже  иной  раз  любят  дисциплиной   подзаняться,  погонять
    туда-сюда, но  делают это без упоения,  а,  так  сказать, подчиняясь суровым
    обстоятельствам.  И хотя взводный  при  этом утомительно  вежлив, а старшина
    обзывает нас  "плевками природы" и  "окурками  жизни", зла  на них  никто не
    держит.
         --  Батарея!--скомандовал старлей, решив, что мы  все осознали, и строй
    снова двинулся к столовой.
         На   подмогу  немощным  "салагам"   и   "скворцам"   пришли   "лимоны",
    сообразившие,  что  положение  нужно  спасать, хотя в принципе свое  они уже
    оттопали. Но горох остался горохом, правда, несколько увеличился в размерах.
         -- Отставить! Кругом!
         И опять мы неподвижно стояли возле казармы.
         -- Хреновые дела,-- шепнул Зуб,  до сего момента не  замечавший меня.--
    Комбата кто-то разозлил.
         Хотел я было  объяснить однопризывнику, что этот "кто-то" -- он сам, но
    решил не опережать события.
         Наконец, с  третьей  попытки, когда,  забыв свою  гордость  и  вспомнив
    далекую  молодость, приударили ножкой  и  "старики",  дело пошло  на  лад. В
    казармах задребезжали  стекла, казалось,  еще один  удар -- и вся батарея во
    главе с комбатом провалится сквозь гудевшую брусчатку.
         -- Запевай!
         С песней повторилось  то же самое,  что и со строевым шагом. Но в более
    сжатые сроки.  И когда  каждый топал и пел из последних сил, а батарея стала
    похожа  на  громыхающий  колесами и  подающий  непрерывный  гудок локомотив,
    комбат решил, что жратву мы заработали, и повел нас на завтрак.
         По  команде мы  забежали  в столовую  и, как обычно, расселись за пятью
    длинными столами --  у окошка "старики", а дальше, к проходу, в соответствии
    со  сроками  службы,-- остальные. В огромном зале висел милый сердцу каждого
    солдата  густой звон мисок и ложек, а на стене красовался знаменитый лозунг,
    выполненный клубным деятелем младшим сержантом Хитруком:
    
             ХЛЕБА К ОБЕДУ В МЕРУ ЛОЖИ,
             ХЛЕБ -- ЭТО ЦЕННОСТЬ,
             ИМ ДОРОЖИ!
    
         Питание личного  состава  батареи  строилось обычно следующим  образом:
    первыми хлеб,  кашу, мясо и  прочее "ложили" "старики". Но  поскольку  у них
    перед "дембелем" аппетит почему-то  пропадает,  то молодым,  которым  всегда
    хочется  рубать  со  страшной  силой,  еды  хватает,  разве  что  чай бывает
    неприторным. Но никто и не говорит, что служба -- сахар!
         Главный  ритуал  "ста дней"  в  том-то и  заключается, что сегодня  все
    происходит наоборот: первыми еду берут самые  молодые,  а мы --  под  конец.
    Естественно,  они смущаются  и стремятся, косясь на ветеранов батареи, взять
    кусочки  поплоше,  но   картина  все  равно  впечатляет!  Затем   начинается
    кульминация:  "старики" отдают  молодым  свое  масло. Все это,  по  замыслу,
    должно символизировать  преемственность армейских  поколений.  Но когда свою
    желтую  шайбочку я положил  на хлеб Елину,  тот  посмотрел  на  меня  такими
    глазами,   что   весь   ритуал,  казавшийся   мне  очень  остроумным,  вдруг
    представился полным идиотизмом.
         Я  рубал  солдатскую  кашу  "шрапнель" и думал о  том странном влиянии,
    какое оказывает на меня нескладеха Елин. С ним я снова переживаю свои первые
    армейские месяцы, когда думаешь, будто шинель, китель, сапоги и т.  д.-- это
    уже навсегда, будто  домой не вернешься  ни за что; когда все вокруг пугающе
    незнакомо, когда находишься  в страшном напряжении, словно зверь, попавший в
    чужой лес; когда можно закричать оттого, что  из дому снова нет писем, когда
    от  жестокой шутки  немногословного  "старика"  душа уходит в  пятки,  когда
    понимаешь,  что  жить  в солдатском обществе можно  только по его  законам и
    нельзя  купить  билет  да уехать  отсюда,  как сделал бы  на "гражданке", не
    сойдясь  характером с тем же самым Зубом.  Армия -- это не военно-спортивный
    лагерь старшеклассников с  итоговой раздачей  грамот  за меткую стрельбу  из
    рогаток. Армия  -- это долг. У них --  повинность, у нас  -- обязанность, но
    везде--долг! Значит, нужно смирить душу и вжиться.  Сила характера не в том,
    чтобы ломать  других,  как считает  Уваров, а в том,  чтобы  сломать себя!..
    Стоп. А нужно ли  ломать, нужно ли привыкать к тому, к  чему приучил себя я?
    Может  быть,  прав  смешно  уплетающий  "шрапнель"  Елин:  сначала  мы  сами
    придумываем свинство, а  потом от него же мучаемся... Зачем все эти жестокие
    игры в "стариков" и "салаг"?! Армии они не нужны,  даже вредны,  если верить
    замполиту; я без своих  дембельских привилегий обойдусь. Остается -- Зуб, но
    и он как-нибудь перетопчется. Следовательно...
         -- Встать! Выходи строиться,-- скомандовал комбат.
         Я  плеснул  в  рот  остатки  чая  и направился  к выходу. К  сожалению,
    дисциплина порой несовместима с логическим мышлением.
         -- Направо! Шагом  арш! -- продолжил свою воспитательную работу старший
    лейтенант.
         Я  шагал и пел  о  том, что "всегда стою  на  страже", а сам думал, как
    после  обеда, воспользовавшись законным личным временем, пойду в библиотеку,
    буду  говорить с  Таней.  Удивительно,  но  с  самого  утра, вообразив  себя
    Главпуром  и решая  актуальные  проблемы  политико-воспитательной  работы  в
    Вооруженных  Силах, я  почти  не вспоминал  о Тане. Да, все-таки  солдат  не
    должен много  думать,  иначе,  как  я сейчас,  он  теряет  ногу  и  семенит,
    подпрыгивая, чтобы снова совпасть с родным коллективом.
         --  Батар-рея!  -- рявкнул наш трехзвездный  Макаренко,  и сытый личный
    состав  с такой  силой шарахнул  о брусчатку, что видавшие  виды гарнизонные
    вороны взвились в воздух и обложили нас пронзительным птичьим криком.
    
    
    
          7
    
    
    
         -- Значит, письмо нашли?! -- вскидывается Зуб.-- А дальше?
         Скотина! Он  и сейчас думает только о том, как бы отвертеться,  свалить
    случившееся на кого-нибудь  другого, на ту же шалопутную  елинскую подружку.
    Ему  хорошо известны случаи, когда  молодые делают над  собой глупости из-за
    таких вот писем...
         Мы  бежим  по  Аллее  полководцев  --  заасфальтированной  дорожке,  по
    сторонам которой установлены щиты с портретами славных ратоборцев, начиная с
    Александра  Невского.  Аллея  ночью освещается фонарями.  Мимо  нас мелькают
    рисованные лица -- и мне  мерещится, что вся  героическая  история  русского
    оружия  с осуждением смотрит нам  вслед. А  маршал Жуков даже хмурит  брови,
    точно хочет сказать: "Что же это у вас солдаты пропадают?! Распустились!"
         Аллея  полководцев кончается  возле  полкового  клуба -- многобашенного
    здания,   похожего   на   средневековый   замок.   В   этом  замке  работает
    библиотекаршей  прекрасная  принцесса  по имени  Таня. Таня  --  жена нашего
    комбата. И мне чудится, что налетевший ветер доносит запах ее необыкновенных
    духов.
         --  Клевая у  комбата  жена!  -- глянув на  меня, сообщает  озабоченный
    Цыпленок.-- Я давеча...
         --  Я тебя, сыняра, спросил,  что  было  после письма? --  задыхаясь от
    злобы и бега, перебивает Цыпленка Зуб.-- Ты оглох, что ли?
         Но я и сам могу рассказать ему, что случилось потом, после письма...
    
         * * *
         Солдатское воскресенье -- это изобилие личного времени. Но расположение
    нашей  части  таково,  что  увольнений не  бывает:  идти  некуда,  ближайший
    населенный  пункт -- в тридцати километрах. Раз в полгода нас возят туда для
    торжественного     братания    с     местной    молодежью,    в     основном
    девчонками-старшеклассницами. Не дай  бог влюбиться: назначить  свидание еще
    можно, но вот осуществить -- полная безнадега. Правда, за полигоном проходит
    железнодорожная   ветка,   но   поезда   пролетают   наши    Палестины,   не
    останавливаясь. Как говорит старшина Высовень, жизнь пронеслась мимо,  обдав
    грязью...
         Воскресные  дни  у  нас  проходят однообразно: "салаги"  пишут  письма,
    "старики   сидят   в  солдатской  чайной   или  готовятся  к  торжественному
    возвращению  домой,  по  вечерам  смотрим  кино  в  клубе  или  телевизор  в
    ленкомнате,  днем  принимаем  участие  в  массовых  спортивных мероприятиях.
    Сегодня, например, товарищеская встреча по волейболу между первым  и  вторым
    дивизионами. Но я решил после завтрака заняться своим дембельским хозяйством
    и отправился в каптерку.
         Там  уже  изнемогал над  "парадкой" завистливый  Шарипов, а у  него  за
    спиной примостился  услужливый Малик и  с  упоением наблюдал за превращением
    обыкновенной   уставной  парадной  формы  в   произведение   самодеятельного
    искусства.
         Камал,  поставивший перед собой сложную задачу -- модно ушить форменные
    брюки,-- походил  на  сосредоточенного  хирурга  и,  орудуя  попеременно  то
    бритвой, то ножницами, властно требовал у ассистировавшего Малика: "Булавку!
    Бритву!"
         Вдоль стены, в два яруса,  как в  магазине "Одежда", висели "парадки" и
    шинели. Я снял с  вешалок  и разложил на длинном  гладильном столе  всю свою
    экипировку. Шарипов оторвался от работы и сокрушенно зацокал: моя--пушистая,
    словно мохеровая, шинель была предметом его постоянной зависти. В свое время
    ему досталась коротенькая  шинелька б/у, вытертая,  кое-где прожженная  -- и
    все старания привести ее в нормальный вид ничего не дали. Тщетными оказались
    и  попытки  "махнуться" с кем-то из  молодых: мол, тебе все  равно,  в какой
    служить, а мне скоро домой,-- старшина Высовень строго следил за тем,  чтобы
    новенькое обмундирование не уплывало на "гражданку" вместе с предприимчивыми
    "дембелями".
         Говоря  честно,  экипировка  кое у  кого  --  главный предмет  забот  в
    последние  полгода  службы.  Спроси  любого  задумавшегося  "старика" --  он
    размышляет о том, как будет одет  в день увольнения. Вот почему я смотрел на
    разложенный  почти   полный  дембельский  комплект   с  чувством   глубокого
    удовлетворения.   Прежде  всего   шинель,  которую,  расчесывая  специальной
    металлической щеткой, я сделал по длине и густоте  ворса похожей на лохматую
    шкуру странного  серо-защитного  зверя. Далее --  "парадка".  Операцию,  над
    которой  мучился Шарипов,  я  уже провел и  обладал  роскошными  брюками. На
    китель  были нашиты совершенно новые  шевроны,  петлицы, а  также офицерские
    пуговицы  --  они  в отличие  от  солдатских  густо-золотого  цвета.  Погоны
    пропитаны специальным клеем,  что  делает их  твердыми и  придает элегантную
    четкость  всему  силуэту.  Камал,  я  знаю,  подложил  под  погоны   обычные
    пластмассовые  пластины  и свалял дурака: их заставят  вынуть  при первом же
    построении. Не положено!
         Рядом с "парадкой" во  фланелевой  тряпочке -- сияющие значки отличника
    боевой  и  политической  подготовки, специалиста  2-го класса.  Кроме  того,
    совсем недавно  мне  удалось выменять  на офицерские  пуговицы комсомольский
    значок,  не  прикалывающийся,  как  обычно,  а   привинчивающийся,--  жуткий
    дефицит.  В  слесарке мне уже вытачивают для него латунное оформление в виде
    взлетающей  ракеты.  В  другой  фланельке  --  пряжка,  которую  при  помощи
    наждачной  бумаги,  специальной пасты  и  швейной  иголки я довел  до такого
    совершенства,  что,  глядя  в  отполированную  поверхность,  можно  бриться.
    Нерешенная проблема--ботинки: надо бы  нарастить  каблуки. Все  это  отлично
    делает полковой сапожник, мой земляк, но даже из земляков к нему выстроилась
    такая очередь, что до меня дело дойдет лишь через месяц.
         Чемодан, Он небольшой,  потому что  везти особенно нечего, но  зато  на
    крышке я изобразил  взлетающий самолет и  надпись "ДМБ-1985". Наивно думать,
    будто с таким чемоданом меня выпустят за ворота части, но и мы тоже два года
    не  зря  служили!  Делается  это  так: рисунок  заклеивается  полиэтиленовой
    пленкой,  хуже --  бумагой  (может  промокнуть)  и  закрашивается  под  цвет
    чемодана, когда же опасность минует, маскировка срывается. Военная хитрость!
         И, наконец, дембельский альбом.  Мой --  высшего качества,  в  плюшевой
    обложке.  Он  пока  девственно  чист, хотя я приготовил  для  него несколько
    отличных фотографий, запечатлевших мою солдатскую жизнь и ребят из  батареи.
    Я  мыслю  альбом  так:  фотографии с  пояснительными  подписями и  несколько
    страниц  для  пожеланий и напутствий  однополчан.  На память. Но  чаще всего
    дембельские альбомы напоминают  альбомы уездных барышень, о которых писал А.
    С. Пушкин. Это соображение я высказал еще в  начале службы рядовому Мазаеву.
    Я  вклеивал в его альбом фотографии и умирал со смеху. Нужно  знать Мазаева:
    парень  восемь  на  семь, глаза в разные стороны, двух  слов не свяжет, если
    только при помощи фигуральных выражений, глубоко чуждых армии и печати.
         Альбом  у него  был такой. На  первой странице --  сплошные виньетки  и
    надпись: "Слава Советским Вооруженным Силам!" На  следующей -- вырезанный из
    "Советского   воина"   плакат  времен   гражданской  войны:   "Ты  записался
    добровольцем?" Под  плакатом  приклеена  подлинная  повестка.  На  следующих
    страницах -- фотографии: Мазаев с автоматом,  Мазаев  со снарядом, Мазаев  в
    окружении земляков, Мазаев на плацу... Были еще какие-то  "фотки",  но самая
    умора  дальше: фотография очень  хорошенькой девушки и письмо,  начинавшееся
    словами: "Дорогой, любимый Антон!"  Весь юмор  в том, что за два года -- это
    знала вся батарея -- Мазаев не получил  от девчонок ни  одного  письма,  но,
    главное,  имя "Антон" было явно  и неумело переправлено из  имени  "Андрей".
    Любовную страницу украшали виньетки с целующимися голубками.
         В довершение ко всему он оказался любителем поэзии. Из каких журналов и
    книг взялись эти стихи, не знаю. Одно, помню, заканчивалось:
    
              Мир на белом свете будет --
              Я страну свою люблю.
              Спи, Отчизна, спите, люди,
              Потому что я не сплю!
    
         Я попытался представить себе неспящего Мазаева и захохотал: с койки его
    обычно  поднимала  только крупнокалиберная ругань  прапорщика  Высовня.  Мой
    работодатель,  который к смеху-то  вообще относился подозрительно,  услышав,
    как я  потешаюсь над его альбомом, влепил мне такую затрещину, что теперь на
    вопросы врачей, имел ли травмы черепа, отвечаю уклончиво.
         Первое  время все эти  мелочные приготовления, споры  до хрипоты, в чем
    лучше  прийти  --  в  "парад-ке" и  ботинках  или  в  "пэша"  с  белоснежным
    подворотничком и  сапогах  -- казались мне смешными. Главное -- дождаться, а
    там  какая разница,  в  чем ехать домой, лишь бы домой! И  только теперь мне
    стало понятно, что  преддембельская  суета идет не от дурацкого  щегольства,
    вернее,  не только  от него, а от стремления заполнить,  заглушить  томление
    последних месяцев, которые тянутся, тянутся и не кончатся, кажется, никогда.
         Но есть  у меня и другая  версия. Однажды  ты начинаешь  понимать,  что
    скоро нужно будет уходить из этого городка, знакомого до выбоин на асфальте,
    уходить от друзей-однополчан, от командиров, уходить  в ту, былую жизнь, где
    у тебя пока нет места. И мне кажется, что вся наша альбомно-чемоданная суета
    -- только способ заглушить чувство неуверенности,  облегчить  расставание  с
    армией, ставшей  если не родным, то очень привычным домом... Вы скажете, что
    две эти версии противоречат друг другу. Возможно, но ведь и душа  солдатская
    все-таки посложней, чем передовые статьи в нашей газете "Отвага".
         В минуту глупой откровенности я  пытался растолковать свои теории Зубу,
    но  он угрюмо выслушал  меня  и обозвал идиотом, потому  что, имея земляка в
    типографии,  я  собираюсь  оформлять   дембельский   альбом   общедоступными
    плакатными перьями.  Другое дело  -- настоящий наборный шрифт! Разумеется, в
    тот раз я, не задумываясь, послал ефрейтора к чертям  собачьим, но теперь...
    Теперь придется соглашаться и  шлепать  на поклон к Жорику  Плешанову, чтобы
    выручить этого бунтаря-доходягу Серафима Елина.
         Отправившись  искать  Зуба,  я сначала заглянул в штаб дивизиона, чтобы
    прихватить и свой альбом, хранящийся в шкафу вместе с  карандашами, кистями,
    красками, тушью, рулонами бумаги.
         Наш  дивизионный  штаб  состоит  из  большого,  заставленного  казенной
    мебелью  холла  и  трех  кабинетов,  принадлежащих  соответственно  комдиву,
    отбывшему  в отпуск, начальнику штаба и  замполиту. Две первые комнаты  были
    заперты и  даже  по  случаю воскресенья опломбированы,  а  вот  из  кабинета
    замполита   сквозь   неплотно  прикрытую   дверь   доносился   разговор,   и
    прелюбопытнейший. Разумеется, я не стал вставлять ухо в щель, мне  и так все
    было слышно.  В конце  концов я  принимал присягу и  умею хранить  военную и
    государственную тайну.
         -- Послушай, Уваров, ты сам в батарее порядок наведешь или тебе помочь?
    -- сурово спрашивал замполит.
         --  Товарищ  майор,  я  же  вам доложил,--  раздраженно объяснялся  наш
    комбат,-- ничего не случилось, просто молодые устроили возню... Защитнички!
         -- А "старики" полезли разнимать?--иронически осведомился майор.
         -- Да, мне так доложили.
         -- Удивительное  дело: у  всех молодые  как молодые, а у  тебя какие-то
    игрунчики! То синяк под глазом, то пуговицы с  мясом  выдраны, то чья-нибудь
    мамаша  пишет  мне  душераздирающие   письма  и  грозится  министру  обороны
    пожаловаться... Неужели ты всерьез  думаешь, что дисциплину в  батарее можно
    при помощи "стариков" держать?
         -- Виктор  Иванович,  а неужели вы думаете,  что приказами сверху можно
    вытравить  то,  что  у солдат  в  крови... Я  считаю  так: если "дедовщина",
    несмотря на  всю  борьбу  с ней,  существует,  значит, это нужно  армии, как
    живому организму. Так везде...
         -- Значит, стихийное творчество масс?
         -- Да,  если  хотите...  Умный  командир не  борется со "стариками",  а
    ставит неуставные законы казармы себе на службу...
         -- Умный командир -- это ты?
         -- Во  всяком случае, за  порядок у  себя в  батарее я спокоен. Это  --
    главное. А пуговицы можно пришить.
         --  Можно.  А  вот  как вернуть парню-первогодку  веру  в  командирскую
    справедливость? Или пусть себе вырастает в держиморду,  а  потом  наводит  в
    батарее террор?
         -- Дисциплину! -- поправил настырный Уваров.
         --Террор! И поверь моему опыту, эти заигрывания с казарменной "малиной"
    плохо заканчиваются... И для солдат, и для офицеров...
         -- А я-то думал, у нас просто откровенный разговор!
         --  Он и  был  откровенным. А теперь  -- официальная часть.  Я, товарищ
    старший  лейтенант,  очень уважаю генерала  Уварова, но  в академию, считаю,
    тебе  еще рановато! Это во-первых! Второе:  послезавтра  собрание, и я  хочу
    тебя  предупредить,  что  самых  резким  образом поставлю вопрос о состоянии
    политико-воспитательной  работы  в шестой  батарее.  Третье: пришли  ко  мне
    Елина! Прямо сейчас...
         -- Есть.
         -- И еще один вопрос... Может быть, некстати.. Вы помирились с Таней?
         -- Так точно! -- отчеканил комбат.-- Разрешите идти?
         -- Идите...
         Кипя так, что из-под  фуражки вырывались струи  пара, старший лейтенант
    выскочил из кабинета и остолбенел, уставившись на меня. Но я смотрел на него
    совершенно пустыми  глазами, как разведчик,  работающий по легенде "немого".
    Решив,  видимо,  что  мне  ничего  не было  слышно, Уваров хлопнул дверью  и
    вылетел на улицу, следом за ним, сжимая под мышкой альбом, выбежал и я.
         О,  если бы такой  разговор услышал, например,  младший сержант Хитрук,
    через полчаса  о нем знали  бы даже  неходячие  больные из санчасти капитана
    Тонаева. А  все-таки интересно!  Папанька-то у нашего комбата, как известно,
    генерал-лейтенант и, значит, Уваров как бы "лейтенант-генерал".  Но замполит
    -- мощный  мужик, никому спуску не дает, будь у тебя родитель  хоть генерал,
    хоть адмирал,  хоть начальник "Военторга". Впрочем, все равно Уварова пошлют
    в  академию, поэтому  меня  больше  волнует,  чтобы Елин Осокину  лишнего не
    наговорил, а то оборвут "старики" моему Серафиму крылышки...
    
    
          8
    
    
    
         --  Я тебя, сыняра. спросил,  что  было после  письма? -- задыхаясь  от
    злобы и бега, перебивает Цыпленка Зуб.-- Ты оглох, что ли?
         Но я и сам могу рассказать Зубу, что случилось потом, после письма...
         Лейтенант Косулич выяснил, что  в казарму Елин не возвращался, и тут же
    позвонил домой  комбату.  Узнав  о случившемся, Уваров оцепенел: ведь  он-то
    знал  всю предысторию в деталях. И вот -- пожалуйста, как говорится,  той же
    ночью... Комбат,  поколебавшись, разбудил Осокина и доложил  все, как  есть.
    Майор приказал поднять батарею по  тревоге -- и цепь  замкнулась:  в казарму
    вбежал дневальный  и крикнул:  "Батарея, подъем!--а  потом,  после секундной
    паузы, добавил: -- Тревога!"
         Тревога... Нет, не тревога на душе, а  ужас  перед тем, что  могло  уже
    случиться...
         Вполоборота  к нам, тараторя о глупом Елине, ста днях, беременной жене,
    вприпрыжку несется  Цыпленок.  Рядом,  тяжело  сопя,  воткнувшись взглядом в
    землю,  громыхает  Зуб.  И  мне  совершенно ясно: если с  Елиным  что-нибудь
    случится, я схвачу  Зуба  за глотку и буду душить до тех пор, пока не заткну
    это проклятое сопение!
         На  полном  ходу  мы  влетаем  в  автопарк.  Часовой  вместо  уставного
    "стой-кто-идет" приветливо  кивает:  мол,  поищите и здесь,  коли вам делать
    нечего.
         В темноте  автопарк  похож  на  фантастический зоосад,  где в  огромных
    вольерах  дремлют  гигантские  стальные  единороги.   Когда   много  времени
    проводишь возле самоходки, совершенно забываешь о ее  назначении -- машина и
    машина.    Только   иногда,   зацепившись   взглядом    за    отполированный
    пятидесятикилограммовый  снаряд,  вдруг  понимаешь: да  ведь это же  смерть,
    которую ты  будешь  отмерять в случае чего  собственными  руками,  составляя
    заряд. И ведь тоже на первый взгляд все безобидно: набитый порохом стержень,
    а  на  него  нужно  надеть,  в  зависимости  от  дальности  цели,  несколько
    начиненных взрывчатой смесью "бубликов". Вот и все. Потом прозвучит команда,
    и одна  за другой,  словно  рассчитываясь по порядку,  самоходки с  грохотом
    тяжело припадут к земле  и  окутаются клубами дыма. В небе раздастся шелест,
    именно шелест  снарядов,  и  где-то,  километрах  в пяти отсюда,  взлетят на
    воздух позиции "воображаемого противника".
         На крыле  нашей самоходки, скрестив  по-турецки ноги,  сидит Шарипов  и
    привычно,  словно  перебирая четки, полирует  суконочкой дембельскую пряжку.
    Перед Камалом вытянувшись стоит преданный Малик.
         -- Все ангары проверил? -- спрашивает Шарипов.
         -- Все! -- со вздохом отвечает Малик.
         -- Под брезент заглядывал?
         -- Конечно!
         Шарипов сокрушенно цокает, задумчиво оглядывается и тут замечает нас.
         -- Елина здесь нет! -- сообщает он.-- Совсем пропал!
         -- Я  же  говорил, нужно искать на полигоне! --  радостно  подхватывает
    Цыпленок.
         Не знаю,  не  знаю...-- качает  головой  Шарипов.-- Не к добру ты. Зуб,
    вчера с альбомом бегал! Чтоб мне провалиться...
    
         * * *
         Зуба я нашел на волейбольной  площадке, он был в своем репертуаре: орал
    на  молодого за  то, что тот неправильно подает мяч,  и обещал открутить ему
    голову. На меня  ефрейтор сначала вообще  не обратил  внимания  -- обиделся,
    видите ли! Я показал ему издали свой  альбом  и  спокойно  наблюдал, как  на
    сердитом зубовском лице борются два чувства: презрение к нарушителю традиций
    и желание оформить дембельский альбом по высшему классу.
         Спустя несколько  минут мы уже  сидели  в солдатской  чайной  и в  знак
    нашего примирения распивали бутылочку молока, закусывая песочными пирожными.
    В  армии кормят сытно, но однообразно. Это естественно: попробуй  угодить на
    все вкусы тысячной ораве, поэтому солдат постоянно испытывает желание съесть
    "что-нибудь  вкусненькое".  Я,  например,  выяснил,  что  жить  не могу  без
    творога, который  не  особенно и любил на "гражданке". А теперь  мне даже по
    ночам снится вкус творога.
         Я  терпеливо  слушал занудливые  разглагольствования Зуба.  Сначала  он
    жаловался, что во времена  его далекой  армейской  молодости "сынкам" вообще
    запрещалось  ходить  в  чайную,  а теперь  --  о время, о  нравы!  --  любой
    "салабон" может  спокойно вломиться и кайфовать, сколько  влезет. Поэтому  и
    очередь  к прилавку появилась,  а  ведь  раньше не  было!  Потом  ефрейтор с
    туманной   угрюмостью  стал  распространяться   об   одном  нарывающемся  на
    неприятности   "старике",    которому   сопливые   "салаги"    дороже,   чем
    однопризывники. Наконец, он дошел до Елина...
         -- Слушай, Санек,-- дипломатично приступил я  к делу.-- Не трогал бы ты
    парня. Ему и так тошно.
         -- Ничего с ним не сделается, пусть жизнь узнает!..  Еще огрызается! Да
    я "старику" в глаза боялся смотреть. Он меня еще узнает. Пионер-герой!
         -- Санек,-- зашел я с другого  бока,--  ну,  помордовали тебя на первом
    году, лучше ты, что ли, от этого стал?
         -- Жизнь узнал! -- стукнул он себя в грудь.  Я задумался: с такими, как
    Зуб, нужно быть терпеливым, словно санитар из дурдома. Вот вообразил он себя
    выдающимся учителем  жизни, и хоть  ты  застрелись. Оставалось последнее  --
    бить  на жалость, и  я мысленно попросил  у  Елина  прощения  за разглашение
    секретов его личной жизни.
         --  Санек, ты же видишь, с  ним что-то происходит,  а после  вчерашнего
    письма он вообще ничего не соображает.
         -- Из-за крысы, что ли?
         -- Точно. А  ты  психолог! Понимаешь,  старый,  девчонка его бросила --
    замуж  выходит... Елин-то,  балбес,  доверил другу приглядывать. Ну,  и  сам
    знаешь, как бывает.
         --  Знаю!  -- презрительно  бросил Зуб и  с  сочувствием добавил: -- На
    первом году из-за такого и глупостей наделать можно. Да-а...
         Итак, мой расчет оказался правильным,  я ведь знал, что  где-то в Пензе
    почти  два  года  Зуба  ждала  девушка,  его  однокурсница,  писала  письма,
    наверное,  любила по-настоящему.  И теперь, проведав о горе Елина,  ефрейтор
    почувствовал к нему сострадание, конечно, не без тени самодовольства.
         --  Ладно,--  подытожил  Зуб, допивая молоко,-- я  об  этом  не знал. В
    принципе  он  парень неплохой,  по  специальности  опять-таки  старается.  Я
    вообще-то доволен, что он у нас теперь заряжающий. Нет, какие все-таки крысы
    бывают, а? Ладно,  больше трогать не стану.  Но и  его предупреди. А то: "Не
    буду!"  Я  ему -- не буду! И ты тоже заступник нашелся. Я тебе, Лешка, прямо
    хочу сказать: кончай с этим. А то знаешь...
         Зуб из того типа людей, которых  в народе называют  "псих-самовзвод", и
    если бы в ту минуту я не.  заверил  его  в  полной преданности,  разговор бы
    пропал даром.
         В том, что печать -- огромная сила, я  убедился на примере своего друга
    Жорика  Плешанова,   угодившего  с  распределительного   пункта  прямиком  в
    типографию солдатской газеты  "Отвага". Сначала он  страшно возмущался: мол,
    его, "уникального  специалиста",  сделали  простым наборщиком!  Но поскольку
    редактор --  должность  офицерская, а Жорик  начал свою армейскую карьеру со
    звания  рядового,  пришлось  ему смириться. Очень  скоро  мой друг энергично
    включился   в   газетную  жизнь,  отличительная  черта   которой  --  тайное
    противоборство сотрудников  редакции и  работников  типографии,  ведь каждые
    считают,  что газету делают  именно  они! Поэтому,  всякий раз усаживаясь за
    рычагастый линотип,  Жорик  скраивал такую физиономию,  будто хотел сказать:
    "Ну,  и что вы сегодня  нацарапали, писатели?" Первое время, набирая тексты,
    он  даже  пытался редактировать  заметки,  но  это продолжалось до  взбучки,
    устроенной редактором капитаном Деревлевым.
         О капитане стоит сказать особо. Когда  бы я ни заглянул в редакцию, он,
    как-то  странно  вжав  голову в  плечи,  расхаживал  по  комнате, курил одну
    папиросу  за другой, стряхивал пепел по углам и  комментировал международную
    обстановку.  Сотрудники  внимательно  кивали головами, даже задавали наивные
    вопросы,  но я уверен  -- ни одно  капитаново слово  не застревало  у них  в
    голове.  Увидев меня, редактор  говаривал: "А-а, Купряшин! Привет  военкору.
    Стой  и  слушай".  Я  стоял  и  слушал  о  безнадежной  борьбе  подточенного
    коррупцией  правительственного  аппарата Италии  с мафией, о  трудных  путях
    португальской революции, о коварном насаждении американского  образа жизни в
    Западной  Европе,  о  фашистских   недобитках,  скрывающихся   в  бескрайних
    латифундиях Бразилии... Если  где-то недавно в результате взрыва террористов
    погиб  новоиспеченный  правящий кабинет, то  капитан тут же перечислял имена
    усопших министров, излагал их краткие биографии, не забывая проанализировать
    политические  убеждения, а  в довершение набрасывал возможный список  нового
    кабинета -- и никогда не ошибался!
         Совершенно уморительно  Деревлев распекал  свой  личный состав, того же
    Жорика.  Поставив провинившегося по  стойке "смирно", редактор начинал:  "Ну
    что,  ребенок  в  погонах,  доигрался?  Гайдар  в   шестнадцать  лет  полком
    командовал. Рембо  в двадцать  лет уже бросил  писать  стихи. Галуа  в твоем
    возрасте был гениальным  математиком.  Моцарт в пять лет сочинял  музыку..."
    Это перечисление могло продолжаться сколько угодно, в зависимости от тяжести
    вины,   и  в   конце  концов  так  изматывало   нарушителя  дисциплины,  что
    традиционный наряд  вне очереди  казался  избавлением.  В  довершение  всего
    редактор "Отваги"  писал роман под названием  "Кремнистый путь". Первые  три
    тома были перепечатаны  редакционной  машинисткой и  переплетены  Жориком  в
    красный ледерин. Шла напряженная работа над четвертым томом.
         Редакционная  дверь  была  по-воскресному закрыта, но, судя  по звукам,
    доносившимся из-за нее, там кто-то трудился. Я постучал условленным образом.
    Внутри  затихли:  Жорик  всегда забывал пароли,  которые  сам  же придумывал
    накануне.  Наконец дверь  отворилась,  и  Плешанов  поманил  меня черной  от
    типографской краски рукой.
         -- Привет! -- сказал он и  смахнул пот со  лба, оставив след на коже.--
    Никакого отдыха. Начфин заменяется, готовим прощальный адрес  -- золотым  по
    белому.
         -- Может, я не вовремя?
         -- Да брось  ты! Они тут все время заменяются.  А человек ведь без чего
    угодно может  уехать, хоть без жены, только  не  без прощального адреса! Так
    что давай альбом... У тебя что, два альбома?
         -- Да нет...
         -- Ну,  я  понимаю, когда у человека  два паспорта!  А  два  альбома-то
    зачем?
         -- Второй -- Зуба.
         -- Не люблю я твоего Зуба. По-моему, он приличная сволочь!
         -- Это точно, но, землячок, надо! Тактика!
         --  Та-актика! -- передразнил  Жорик.-- Ладно, давай оба  и  сиди  жди.
    Можешь подшивочку полистать -- успокаивает...
         Жорик продолжил свою деятельность золотопечатника, и я подумал  о  том,
    каким большим человеком стал он в последнее время,  его благосклонности ищут
    многие  "старики".  Представьте  себе:  вы открываете альбом,  а  на  первой
    странице не тушью, не какой-нибудь гуашью,  а настоящим типографским шрифтом
    оттиснуто: "ДМБ-1985". Эффект потрясающий! Надо отдать должное Плешанову, он
    не превратил свои возможности  в "кормушку" или источник нетрудовых доходов,
    а  помогает лишь  друзьям и хорошим  людям,  имеющим  отношение  к  хранению
    продовольствия и  обмундирования.  Честно говоря, я бы никогда  не  попросил
    Жорика, если бы не Елин.
         До обеда оставалось еще часа два, и я, усевшись на ящик с  отработанным
    типографским  металлом, принялся перелистывать годовую  подшивку "Отваги". В
    нескольких местах под заметочками  я  с  удовольствием отметил  свою подпись
    "рядовой  Купряшин"  --  это  был мой скромный военкоровский  вклад  в  дело
    пропаганды передового  армейского опыта. В одной  из статеечек  я пофамильно
    упомянул  весь  наш  расчет,  и  тщеславный Зуб тут же отправил газету своей
    пензячке. Думаю, от восторга вся Пенза бурлила несколько дней...
         Оказалось,  над подшивкой  я провел больше часа, потому  что  Жорик уже
    закончил адрес для начфина и доделывал альбомы, при этом он сокрушался,  что
    из нового пополнения пока не  нашли молодого наборщика. Был, правда, один из
    Гомеля,  но  набирал все  по-белорусски  -- через  "а", пришлось отправить в
    подразделение.  И  сейчас   он,  Жорик,  уникальный   специалист  и  ветеран
    типографии, вынужден,  как  на первом году службы,  подметать пол и собирать
    мусор.  За жалобами прошло  еще полчаса, и  наконец  Плешанов  протянул  мне
    готовые альбомы:
         -- Годится?
         -- О! Ты настоящий друг!
         -- Ладно, ладно! Это подарок тебе к ста дням!
         -- Спасибо! А помнишь, как мы в санчасть ходили?
         -- Дураками были!
         -- А помнишь, как мы в карантине утку ели?
         -- Утку! -- Жорик зажмурился.-- Разве  можно про утку перед обедом. Нет
    в тебе чуткости, Леша!
         Вернувшись  в  батарею  перед  самым  построением  на  обед,  я  вручил
    ошалевшему от счастья Зубу его альбом, а потом отловил Елина, который бродил
    вокруг казармы живым укором женскому вероломству, и тихонько спросил:
         -- Был у замполита?
         --  Бы-ыл...--  удивленно  ответил он, поднимая на меня свои несчастные
    глаза.
         -- Ну и что, раскалывал?
         --  Не-ет,--  покачал  головой мой подопечный.-- Он спрашивал, откуда я
    приехал, кто родители, трудно ли работать пионервожатым...
         -- А про пуговицы?
         -- Нет...
         -- О чем еще говорили?
         -- О празднике "Прощание с пионерским летом"...
         --  Молодец!-- Мне захотелось обнять парня.-- Я  бы тебя взял с собой в
    разведку!
         Меня  уже  взяли...  В кухонный  наряд...--  сообщил  Елин  и  радостно
    улыбнулся,  словно  шел не  котлы драить,  а  получать переходящий вымпел за
    победу в межобластном трудовом пионерском рейде  под девизом "Хлеба  налево,
    хлеба направо".
    
    
          9
    
    
    
         --  Не к  добру ты. Зуб, вчера с  альбомом,  бегал! -- качает  головой.
    Шарипов.
         -- Да что вы из меня жилы тянете! -- вдруг тонким заячьим голосом вопит
    Зуб.-- Если что-нибудь случилось, все загудим! Все! Понял?..
         -- Почему -- все? -- удивляется Шарипов.-- Вот Малик не загудит! Можешь
    ему  свою  дембельскую  шинель  подарить,  она   ему   раньше,   чем   тебе,
    понадобится.-- Камал  кивает  на зардевшегося "сынка".-- Купряшин не загудит
    -- он  умный. Я не  загу...  Не за-гу-жу... Скажу им: "Я  русский не знай...
    Ничего не понимай..." Меня и отпустят...
         -- А меня? -- взволнованно спрашивает Цыпленок.
         -- Тебя? -- Шарипов пытается пустить отполированной дембельской пряжкой
    тусклого лунного зайчика.--  Тебя, как отца двух  детей, амнистируют. Ладно,
    хрен редьки не слаще... Пошли на полигон!
         Он  спрыгивает с самоходки на землю,  и мы двигаемся по  направлению  к
    выходу,  но  у  самых  ворот  налетаем  на комбата  Уварова.  Разговаривая с
    часовым, старлей держит перед  собой свою широкоформатную фуражку и  платком
    протирает ее изнутри, точно кастрюлю.
         Однажды после действительно бездарно проведенных учебных стрельб комбат
    пообещал нам "небо в алмазах" и в тот же день, после отбоя, шумно ввалился в
    казарму, чтобы устроить  маленький блиц-подъем  с построением. Мы посыпались
    на  пол и,  дрожа  от полночного холода,  одевались,  теряя  накопленное под
    одеялами тепло. А  подгулявший  комбат  стоял  посреди  казармы,  освещенный
    тревожным  желтым светом, и  следил  за  секундной стрелкой:  мы должны были
    уложиться в минуту. Раза  два мы не укладывались, и он злым голосом говорил:
    "Стоп!" Значит, нужно было раздеваться  и лезть  назад,  в остывающие койки.
    Ребята старались улечься  полуодетыми,  чтобы  сократить время,  и, наконец,
    выстроились перед казармой. Знобило. Комбат говорил  что-то о расхлябанности
    и разгильдяйстве.  Потом  он  неожиданно, чтобы  застать врасплох,  крикнул:
    "Отбой. Минута.  Время пошло!" Все ринулись в казарму, в дверях образовалась
    пробка. Передние еще успевали раздеться, а последние  бросались на  койки  в
    полном  обмундировании.  Когда  последний  солдат  укрылся  одеялом,   вошел
    утомленный  Уваров,  оглядывая  казарму пристальным  взглядом, так  же,  как
    сейчас,  вытер  фуражку,  устало  буркнул  "отбой",  выключил  свет.  Он еще
    поворчал  за  дверью  на  дневального  и в  свете фонарей прошел  мимо  окон
    нарочито  твердым  шагом. После этого случая примерно на неделю комбат увял:
    во время построений рассматривал в основном наши сапоги, заводил с солдатами
    душевные   разговоры,  а  на  политзанятиях  интеллигентно  обходил  вопросы
    укрепления воинской дисциплины.
         И вот сейчас, словно не замечая нас,  он  сурово  выпытывает у часового
    совершенно  бессмысленные  вещи:  знает  ли  тот рядового  Елина  из  шестой
    батареи,  не  видел  ли  его  вблизи  автопарка...  Наконец,  так  ничего не
    добившись,  Уваров поворачивается к нам, надевает свою  знаменитую фуражку и
    командует:
         Ефрейтор Шарипов, постройте людей!
         Мы мгновенно оформляемся в куцую колонну по двое.
         -- Бегом марш! -- командует Уваров.
         И мы,  громыхая  сапогами,  устремляемся  в  сторону  полигона,  откуда
    доносятся хриплые гудки ночного товарняка.
         -- Раз-два-три...-- командует комбат.-- Раз-два-три...
    
         * * *
         Может быть,  самое приятное  время в  армии -- послеобеденное  ожидание
    писем. В курилке (этим словом обозначается  врытая в  землю железная бочка и
    скамейки вокруг нее) нас собралось человек пятнадцать, и мы терпеливо ждали,
    пока неторопливый полковой почтальон  (а куда торопиться -- служить еще год)
    разберет  сегодняшние  письма.  Почта расположена  как  раз  напротив  нашей
    казармы,  я обычно, закончив  сортировку, он высовывает голову  в форточку и
    кричит: "Шестая батарея!"
         Армейские письма! Благодаря им солдат живет как  бы в двух  измерениях:
    здесь, в данной  в/ч,  и  там  -- дома! И сколько раз было так, что мое тело
    сноровисто выполняло очередной приказ командира, а душа жила тем временем на
    "гражданке" --  в  строках полученного письма. Две  эти  жизни -- реальная и
    воображаемая  --  кровно  связаны,  и тяжелее  всего  бывает,  когда обе они
    складываются паршиво, как случилось у Елина. Он даже не подошел к курилке, а
    стоял  один  в  стороне,  прислонившись  спиной к  стене  казармы,  и  тоже,
    наверное,  надеялся получить  письмо хоть  от кого-нибудь.  Действительно, в
    таком состоянии лучше всего занять себя работой, а на кухне ее навалом.
         Мы   ждали.  Шел  обычный,   ничего  не  значащий   треп,  пересыпанный
    анекдотами.  Через равные  промежутки  времени  курилка  взрывалась хохотом.
    Уморительную историю  рассказал Валера  Чернецкий.  Все  якобы  произошло на
    самом деле.
         Общеизвестно, что главная  проблема для "дембеля"--  обновление личного
    гардеробчика. Во  время  службы сильнее всего  изнашиваются шапка  и ремень.
    Шапка  вытирается, теряет форму, а ремень  лоснится и становится  скользким,
    как змея. Понятно,  никакой старшина  нового  обмундирования специально  для
    "дембеля"  не  выдаст. А тут  приезжают молодые: шапочки, словно одуванчики,
    ремешки новенькие,  покрытые шоколадной корочкой. Так вот,  одному "старику"
    позарез нужна была новая шапка -- свою он на учениях прожег. Думал он, думал
    и придумал  вот что.  В  их части "зеленый домик"  стоял на отшибе,  да  еще
    неэлектрифицированный.  Днем  ничего,  а  вечером  того  гляди  --  утонешь!
    Выследил этот парень, когда перед сном туда молодой заглянет, выследил --  и
    за ним.  Усек в темноте скорчившийся  силуэт, хватанул  --  есть  шапка!  Ну
    "старики" -- люди  справедливые;  нельзя же малому без  головного  убора  --
    простудится. Со  словами: "Носи, сынок!"  --  он  нахлобучил  молодому  свою
    замурзанную ушанку, выбежал на волю, отмахал  метров триста и под  первым же
    фонарем решил  полюбоваться  приобретением.  Взглянул и обледенел: шапка  --
    цигейковая  --  офицерская! Оказывается,  одновременно  с  молодым  о  жизни
    размышлял ротный, которого настолько возмутило наглое нападение, что он  тут
    же поднял подразделение по тревоге и построил на плацу, рассуждая, вероятно,
    так: или вор  в офицерской шапке, или простоволос. Провели перекличку -- все
    на месте, все при своих шапках, и никаких следов пропавшего головного убора:
    каптерщик выручил... Чем же, вы думаете, все кончилось? Правильно: ротный на
    следующий день приказал электрифицировать сортир!
         И снова -- хохот.
         Наконец  принесли письма. Больше всех,  как обычно, получил Шарипов  --
    четыре! Зуб, не получивший  ни одного, раздраженно заявил, что у Камала весь
    кишлак -- родственники, даже ишаки.
         Нисколько  не  огорченный  отсутствием  писем, я  заскочил  в  бытовку,
    полюбовался на  себя в зеркало, взял из  тумбочки книжки  и уже  видел,  как
    поднимаюсь  по  скрипучей  лестнице в  библиотеку,  но вдруг перед  казармой
    появился Уваров. Он был в штатском -- отличных вельветовых джинсах, замшевой
    куртке -- и вел  за  руку дочку,  четырехлетнюю  Лидочку. Подобные явления в
    части  не  редкость: офицеры живут  рядом,  в  полукилометре  от  казарм,  и
    прогуливаются иногда  в сторону вверенных им подразделений, сочетая моцион с
    проверкой обстановки.
         Разумеется,  ребенка сразу  же подхватил  подхалим Цыпленок и  принялся
    подбрасывать вверх, приговаривая: "Гоп-чуки, гоп-чуки!" Лидочка, выросшая  в
    военном городке  и  привыкшая  к  вниманию  рядового  состава,  смотрела  на
    мучителя кротко и обреченно.  Комбат поинтересовался у Титаренко, как  дела,
    сообщил, что послезавтра ожидается учебная тревога, потом исподлобья  глянул
    на меня с Зубом:
         -- Пойдемте. Поговорим.
         Оставив дочь  на  руках чадолюбивого каптерщика,  Уваров направился  на
    середину  нашего батарейного плаца, мы поплелись следом.  Неожиданно  комбат
    остановился и, резко обернувшись к нам, спросил:
         -- Так что  произошло с рядовым Единым?  Зуб  засопел  и побагровел.  Я
    молчал.
         --  Я   вас   спрашиваю,  ефрейтор  Зубов.--  Комбат  шевельнул   резко
    вырезанными ноздрями. Если Уваров переходил на "вы", это означало одно: он в
    бешенстве.
         Я смотрел  на модные, ослепительно  белые  штиблеты комбата. Мне всегда
    нравились его щеголеватость,  азартность, умение  завести ребят. И  все-таки
    мне кажется, он не до конца понимает, что командует живыми людьми, каждый из
    которых ревностно следит за  любым командирским шагом, дает ему  ежеминутную
    оценку. Вот и сейчас, присматриваясь к комбату, одетому во все цивильное  (а
    форма  делает  человека  старше,  мужественнее,  что  ли),  я  по-настоящему
    почувствовал, какой он молодой... Старше нас лет на пять-шесть!
         -- Что у вас, товарищ ефрейтор, произошло с рядовым Единым?  --  грозно
    повторил Уваров.
         -- Я его не трогал...
         -- А пуговицы у него сами собой отлетели? -- ядовито усмехнулся комбат.
         Зуб мстительно поискал глазами Едина.
         -- Ну так вот,-- подытожил старший лейтенант.-- Не  умеешь молодых тихо
    воспитывать, я буду тебя воспитывать. Три наряда вне очереди.
         -- Есть три наряда вне очереди,-- угрюмо повторил Зуб.
         --  Домой  собираешься?  --  Комбат  иронически  оглядел   ефрейторскую
    стрижку.-- К последней партии отрастут в самый раз!
         Зуб дернулся и уперся взглядом в землю.  Поехать с последней партией --
    самое большое наказание для "старика". Это значит -- прибыть домой на месяц,
    а то и на полтора позже, чем другие. О таком даже думать невозможно!
         -- А ты, Купряшин,-- дошла  очередь до меня,-- не делай вид, будто тебя
    ничего  не касается.  В расчете  --  бардак, а  его из  библиотеки за уши не
    вытащишь. Ты меня понял?
         -- Не понял, товарищ старший лейтенант.
         --  Поймешь,-- пообещал комбат.--  Кругом! Мы повернулись по-уставному,
    сделали  несколько шагов и остановились,  дожидаясь, пока  Уваров  отберет у
    Цыпленка окончательно утомленную Лидочку и нервным  шагом покинет плац.  Все
    это  время Зуб  раскалялся, как  кусок  железа на  углях, так что к моменту,
    когда комбат скрылся из виду, ефрейтор был уже весь белый и шипел.
         -- Ну, гадина, ну, стукач! Убью! -- заорал он наконец.
         Я рванулся следом за ним, пытаясь на ходу объяснить: Елин не жаловался,
    комбат сам все понял или ему капнул кто-то другой; я даже попытался схватить
    Зуба  за руку, но  он оттолкнул  меня  в сторону  и  так  дернул  ничего  не
    понимающего Едина за ремень,  что тот чуть не  переломился,  а  его  пилотка
    отлетела далеко в сторону.
         -- Ну... ну, салабон,-- сказал, задыхаясь от ненависти, ефрейтор.-- А я
    его еще пожалел... Крыса его бортанула! Ай-ай-ай! Так тебе, гаду, и надо!
         В подобных случаях пишут:  "Его  словно  что-то толкнуло",-- но  меня в
    самом деле будто толкнуло, и я с такой силой вклинился между Зубом и Елиным,
    что оба отскочили в стороны.
         -- Не трогай его! -- заорал я.
         --  Ты  что, обалдел? --  опешил  ефрейтор и  тут  же шарахнул  меня  в
    челюсть.
         Споткнувшись о лавочку,  я  кувырком  полетел в  кусты,  росшие  вокруг
    курилки. Земля  рванулась навстречу, точно конец незакрепленной доски.  Удар
    был  несильный, и тотчас, вскочив, я засветил Зубу кулаком  в живот, а после
    того, как он  присел от боли, еще -- по затылку. После  проделанного я вдруг
    на мгновение  воспарил над землей,  а  затем довольно грубо  был отброшен  в
    сторону. Это Титаренко  вмешался  в наш честный  поединок  и,  взяв меня  за
    шиворот,  дал  команду: "Брэк!" И, надо сказать,  чрезвычайно  своевременно,
    потому что, одетый, как на парад, лейтенант Косулич с повязкой дежурного уже
    направлялся к нам, чтобы построить и увести солдат, идущих в кухонный наряд.
    Сквозь очки он поглядел на бурно дышавшего Зуба добрыми глазами и спросил:
         -- Боролись?
         -- Вся жизнь  -- борьба...--  ответил я за ефрейтора, закрывая пальцами
    царапину на щеке.
         Слава богу, командир взвода  не видел нашей схватки, а то бы сидеть нам
    "на губе"  в отрезвляюще-прохладной  комнатушке  с местом  для  заслуженного
    отдыха, похожим на маленькую деревянную сцену.
    
    
    
          10
    
    
         -- Раз-два-три,-- командует Уваров,-- раз-два-три...
         Комбат бежит сбоку от нас, бежит легко, но лицо его тяжко-неподвижно. И
    я  представляю  себе, как сегодня  ночью он проснулся от телефонного звонка,
    включил ночник и хрипло отозвался в трубку:
         "Старший лейтенант Уваров слушает... Что?! Как пропал?!.."
         От  шума, наверное,  проснулась  Таня,  она  села  на кровати  рядом  с
    комбатом и,  щурясь от света, испуганно  спросила: "Кто пропал? Сережа,  что
    случилось?.."
         Нет. Не так. Вместе им спать совершенно не обязательно.
         Сквозь закрытую дверь Таня услышала звонок и громкий голос Уварова. Она
    подняла голову,  покосилась на  тихо  посапывающую Лидочку,  потом  накинула
    халат и выглянула из своей комнаты:
         "Кто пропал? Уваров, что случилось?"
         -- Раз-два-три,--  командует комбат.--  Шире  шаг... Мы выскакиваем  за
    ворота гарнизона и поворачиваем к полигону.
    
         * * *
         -- Ну, а с тобой, друг индейцев, я еще поговорю! -- пообещал Зуб и ушел
    зализывать раны.
         Испугал  ежа голыми руками!  Мы одного призыва-- как-нибудь разберемся,
    даже если накрутит  против меня "стариков".  Но какая  он  все-таки сволочь,
    ткнул Елина в самое больное место да еще пригрозил: из наряда, мол, лучше не
    возвращайся!  Не  понравилось   мне,  как  Елин  среагировал  --   оглянулся
    затравленно, даже  безысходно,  а на меня поглядел  с  укором:  мол,  эх ты,
    трепло... Вот так, считаешь себя умным человеком, а потом выясняется, что ты
    балда балдой и  только все портить умеешь: додумался, с кем  елин-ским горем
    поделиться...  "Дебил  в  четвертом  поколении"  --  как   говорит  старшина
    Высовень.
         Размышляя таким образом, я снова  отправился в бытовку  привести себя в
    порядок. Протравил одеколоном царапину на щеке, убедился, что синяк на скуле
    проявится  лишь  к вечеру,  почистил  китель,  выкурил,  чтобы  успокоиться,
    сигарету и, наконец, отправился в полковое книгохранилище.
         Путь мой пролегал через полковой плац.  Сколько разводов отстоял  я  на
    этом брусчатом поле, сколько  раз строевым шагом, вывернув голову до  отказа
    вправо,  прошел  мимо дощатой трибуны,  мимо  командира полка,  замершего  с
    приложенной  к козырьку ладонью, прошел, нещадно лупя сапогами камень в такт
    ухающему где-то за спиной  большому  полковому барабану. Скоро мой последний
    развод!
         ...В библиотеку ведет узкая скрипучая лестница.  Достаточно  встать  на
    первую  ступеньку,  а наверху  уже  знают,  что движется новый  читатель,  и
    невольно поглядывают на дверь...
         За  столами,  перелистывая  журналы,  сидели  несколько  солдат.  Между
    стеллажами  бродил  библиотечный  кот  Кеша  и  наворачивался на  ноги  всем
    входящим. Пахло старой отсыревшей бумагой, но иногда пробивался вдруг острый
    запах свежей типографской краски.
         Последние месяцы я проводил в библиотеке все свободное время. Не только
    потому, что люблю читать  и "завалился", между прочим, не  где-нибудь,  а на
    историческом  факультете.   Раньше  библиотекаршей   у   нас  работала  одна
    вольнонаемная дама, она так страдала, глядя на копавшихся в книжках  солдат,
    словно  они рылись  в  ее  интимном  дневнике.  За настоящих  читателей дама
    признавала только офицеров не ниже майора.
         Но вот однажды, заявившись в библиотеку, я застыл на пороге:  за столом
    сидела девушка  в  пушистом  свитере, чем-то  неуловимо похожая на  Лену. Не
    пойму, чем: то ли мальчишеской прической,  то ли  грустными серыми  глазами.
    Это  внезапное  сходство  прострелило  навылет мое разочарованное солдатское
    сердце, и с той минуты при первой же возможности я шел в библиотеку, садился
    в дальнем углу и смотрел на Таню Уварову, загородившись подшивкой газет.
         Офицерские  жены  невольно воспринимают  солдат,  как  массу  одетых  в
    защитную форму молодых парней, которыми  их мужья командуют по долгу службы,
    о которых  заботятся,  о  которых все время говорят и  помнят.  Естественно,
    заботы офицеров передаются их женам,  они тоже думают о подчиненных мужа, но
    не конкретно, а про всех скопом.
         Но года  три назад в нашем полку случилось невероятное!  Один  "старик"
    увел  жену  у  своего  же  взводного:  у  супружнчков  что-то  не  ладилось,
    поженились наспех, не разобравшись, как часто бывает после училища, а парень
    был   симпатичный,  в  полковом  ансамбле   играл.  Артист!   Одним  словом,
    дембельнулся вместе с  командирской женой.  И говорят,  очень хорошая  семья
    получилась!..
         Однажды, когда  в  библиотеке никого  не было, я осмелился заговорить с
    Таней.  Точнее,  она,  утомленная  моими  восхищенными  взглядами,  иронично
    заметила:
         -- Товарищ воин, глазами нужно есть командиров, а не их жен!
         -- Это смотря по какому уставу! -- неожиданно для себя схамил я.
         -- Скажите, пожалуйста,-- удивилась Таня,-- он еще и остроумный.
         -- А вы полагали, солдат вместе с паспортом и мозги в военкомат сдает?
         -- Нет... А вообще-то немного -- да! -- улыбнулась она.
         С  тех пор  мы  стали разговаривать.  Оказалось,  Таня недавно окончила
    экономико-статистический институт, ее подруги по факультету работают, учатся
    в  аспирантуре, а  она сидит  здесь,  за забором, и  даже  начинает забывать
    специальность.  Одна надежда, что мужа пошлют в академию, но  Уваров  вдрызг
    рассорился с отцом-генералом, и тот пока от помощи воздерживается. В городке
    Таня ни с кем близко не знакома, наверное,  потому, что наш  комбат, гордый,
    как горный орел, с  людьми сближается  очень туго и прекрасно  обходится без
    друзей,  но  зато часто  заглядывает в офицерское кафе. Из-за этого  вся  их
    семейная жизнь -- одна нескончаемая ссора...
         Изголодавшись по  откровенности,  Таня делилась со  мной всем,  точно с
    лучшей  подругой,  а  я  отключал  слух и  смотрел,  как  она  говорит,  как
    поправляет волосы, как пожимает плечами,  недоумевая:  о чем думает ее муж и
    думает ли он вообще?!
         Уваров  иногда заходил  в библиотеку. Он знал, что у его жены сложились
    дружеские отношения с  неким рядовым Купряшиным из небезызвестной ему шестой
    батареи, но вряд ли догадывался об искренности наших разговоров, воспринимая
    --  и, наверное, справедливо -- наши . отношения как дружбу взрослой женщины
    с  каким-нибудь безобидным семиклашкой. Да и  у  меня  самого  было странное
    ощущение: не то чтобы я не чувствовал себя парнем или там мужиком, нет, но я
    не  чувствовал себя кавалером -- есть такое почти забытое слово.  Мне мешало
    все: и вкус  солдатского обеда  во  рту,  и тяжелые сапоги,  и залоснившиеся
    галифе, и несвежее белье на теле... А Таня, наверное, понимая мое состояние,
    относилась ко мне еще добрее. Когда же я рассказал ей  про Лену, она грустно
    улыбнулась:
         -- Знаешь, Лешенька, может быть, это самая большая удача в твоей жизни,
    что получилось у вас именно так!
         У  нас  был  договор: пока в  библиотеке кто-то еэть,  своих  дружеских
    отношений  не  показывать,  поэтому  и  сегодня  я  подошел  к  ее  столу  с
    равнодушным,  как  у  деревенского гармониста, лицом.  Она взглянула на меня
    снизу вверх  и  вопросительно показала пальцем на щеку. Непередаваемой игрой
    брове-"! я ответил, что потом все объясню.
         -- Вам что-нибудь почитать? -- бесцветно поинтересовалась Таня.
         -- Что-нибудь новенькое.
         -- Вот, здесь  есть про армию.-- Она протянула свежий номер молодежного
    журнала.
         Рассказ   назывался   "Письмо   без    марки".    Краткое   содержание:
    воин-разгильдяй тянет  назад  все  подразделение, никого  не  хочет слушать,
    боится  только  свою  девчонку-доярку,  которая  героически   ждет   его  на
    "гражданке". Командир  взвода --  хмурый, но  добрый человек  -- сначала  не
    знал,  что ему делать  с  разгильдяем, но  потом к командиру  приехала жена,
    вникла  в   проблемы   подразделения   и  додумалась.  Она  написала  письмо
    разгильдяевой  подруге  и  попросила  повлиять. Та взяла отпуск на  ферме  и
    приехала  к  своему  недисциплинированному  другу.  О  чем  они  говорили  в
    ленкомнате, никто не слышал, но вскоре  на учениях бывший разгильдяй  первым
    ворвалсч  в  расположение воображаемого  противника, о чем  и  сообщил своей
    далекой подруге в письме без марки.
         Я  не  заметил, как  опустела  библиотека,  как,  до-свиданькнув,  ушел
    последний читатель.
         --  Ну, так что  же у тебя  случилось? --  откинувшись на спинку стула,
    спросила Таня.
         -- С Зубом я подрался.
         -- Это который на поросенка похож?
         -- Да.
         -- А из-за чего?
         -- Из-за одного молодого. Из-за Едина.
         -- Бедненький,-- сказала  она ласково  и вдруг подошла ко мне  какой-то
    таинственной походкой.-- Несчастный, поцарапанный! -- Таня провела холодными
    пальцами по моей щеке.
         У  меня  перехватило  дыхание, я  задержал  ее  руку и  посмотрел  в ее
    потемневшие,  ставшие очень внимательными глаза. И вдруг заметил, что у Тани
    очень  много маленьких  родинок  -- почти точечек, они начинались  на  щеке,
    сбегали  ниже,  вдоль  шеи, и  пропадали  за  пушистым воротом  свитера.  Я,
    задыхаясь, смотрел на эту тропинку из родинок и крепче  сжимал ее прохладные
    пальцы...
         Застонала  первая  ступенька,  и  через  минуту,  опережая  собственный
    грохот,  в  библиотеку  ввалился  запыхавшийся сержант. Подкатив к столу, он
    вынул из-за ремня растрепанную книжку и спросил:
         -- Я не опоздал?.. Еркин -- моя фамилия... Батарея управления.
         -- Нет! Не опоздали...
         Таья нашла его абонемент и вопросительно глянула.
         -- Мне бы опять что-нибудь про любовь! -- заискивающе пробормотал он.
         -- А вам про какую: про счастливую или несчастную? -- уточнила Таня.
         -- Про любую! -- не задумываясь, ответил сержант Еркин.
    
    
          11
    
    
         -- Шире шаг! -- командует комбат.
         Мы выскакиваем за ворота  городка  и  поворачиваем  к  полигону. Бежать
    трудно,  ноги  проваливаются  в  колеи  и  рытвины,  оставленные  гусеницами
    самоходок.  На горизонте  уже  появилась  узенькая  светлая  полоска,  точно
    солдат-первогодок,  замерзнув  к  утру, натянул на  голову  черное  байковое
    одеяло и обнажил при этом солдатское белье.
         Возле  блиндажа,  похожего  в  полутьме  на  огромную  болотную  кочку,
    толпятся  солдаты. Лейтенант Косу-лич, увидев Уварова, вздыхает,  поправляет
    очки и бросается к начальству, чтобы доложить результаты поисков.
         Чернецкий  и Титаренко уже здесь. Они стоят немного поодаль, вид у  них
    хмурый, от бравой стариковской самоуверенности не осталось и следа.
         --  Не  журись,  хлопец! -- жалобно  просит Камал и  утыкается лицом  в
    гранитное плечо Титаренко.
         Среди  тех, кто собрался возле  блиндажа, есть и малознакомые  парни из
    батареи управления. Оказывается, они залезли  в  подвал  и  в честь ста дней
    решили приготовить  в походном котелке  настоящий узбекский  плов. Там их  и
    обнаружил  лейтенант Косулич. Повинуясь  душевному порыву,  а также  искупая
    грех чревоугодия, управленцы горячо включились в поиски Елина.
         -- Вон  из-за  того  кошкодава  дергаемся! -- кивает кто-то из  них  на
    Зуба.-- Морду ему набить!
         Комбат Уваров, рассеянно поправляя на голове свою беспримерную фуражку,
    слушает  обстоятельный  доклад  лейтенанта  Косулича. А мы топчемся на одном
    месте и обсуждаем, куда все-таки мог исчезнуть Елин, где еще нужно искать. И
    в  этот  миг,  словно  светящиеся   "трассеры",  темноту  пронзают   огоньки
    курьерского поезда. Раздается хриплый, как звук саксофона, гудок.
         Я встречаюсь глазами с Уваровым, и мы -- оба, одновременно -- осознаем:
    Елина надо искать там -- у насыпи... Но это уже поняли и все остальные.
         Не сговариваясь, без команды мы бросаемся мимо мишеней, мимо деревянных
    макетов танков туда, на край полигона.
         --  Рассредоточиться  вдоль  железнодорожного  полотна!   --  торопливо
    командует Уваров.-- Дистанция-- десять метров!
         Я  мчусь, не  разбирая  дороги,  спотыкаюсь,  падаю,  вскакиваю,  снова
    бегу...   И   только   ухнув  с  размаху   в   глубокую  дренажную   канаву,
    останавливаюсь,  перевожу  дух  и,  внимательно   оглядываясь,  бреду  вдоль
    железной  дороги.  Я  холодею  и  вскрикиваю,  наткнувшись  на  брошенный  и
    окаменевший  мешок цемента, напоминающий  очертаниями человеческое  тело. Во
    мне крепнет уверенность, что Елина найду именно я...
         Но кто же мог подумать, что Елина найдет Цыпленок?
    
         * * *
    
         Во время  ужина я старался  не смотреть в сторону Зуба --  не  хотелось
    портить  того  чувства веселого  всесилия,  которое переполняло  меня  после
    разговора  с  Таней. И  все-таки боковым  зрением я заметил,  как  ефрейтор,
    округлив  глаза, что-то горячо доказывал хмуро кивавшему Титаренко. Поев,  я
    заглянул  на  мойку  и  обнаружил  там Малика.  С  выражением  страдания  на
    интеллигентном лице он очищал алюминиевые миски от остатков пшенной каши.
         -- А где Елин? -- удивился я.
         -- В санчасти.
         -- Где?! Что случилось? -- Я невольно обернулся и поискал глазами Зуба,
    неторопливо допивавшего свой чай.
         -- Кажется, живот заболел. Скоро придет...
         --  Ну, живот -- не голова. Слушай,  Малик,  когда Фима вернется, скажи
    ему: пусть не психует и ничего не боится. Все будет нормально. Понял?
         -- Понял,-- ответил он с  чуть  заметной иронией воспитанного человека,
    услышавшего несусветную чушь,  но  в силу своей тактичности удержавшегося от
    комментариев...
         "Может быть, и  вправду не стоит лезть во всю эту свару?"--рассуждал я,
    сидя в полковом клубе и созерцая законный воскресный кинофильм,  как всегда,
    про  войну. За спиной кто-то спорил о том,  из чего сделаны немецкие "тигры"
    -- из фанеры или  настоящие. Сначала я тоже  на полном серьезе обдумывал эту
    проблему, но  потом мои  мысли снова вернулись к Елину:  "Странно... Днем не
    жаловался, а вечером вдруг побежал в санчасть!"
         Затем я  принялся ломать голову, как мне вести себя во время объяснения
    со "стариками", а  оно, судя по той  бурной агитационной деятельности, какую
    развил Зуб, не за горами.
         Мне припомнилось, как год назад "старики" под председательством Мазаева
    судили одного "лимона"  за то, что тот  воровал  из тумбочек жратву,  а вину
    сваливал на якобы всегда голодных  "сынков". "Лимона" разжаловали в "салаги"
    --  и уже  на  следующее утро он драил вместе с молодежью казарму, заправлял
    Мазаеву койку...
         Наступая  в  темноте  на  чьи-то  ноги,  я  выбрался  покурить.  Стояла
    трескучая  цикадная тишина, нарушаемая  воем  авиабомб  и  стуком пулеметов,
    словно  недалеко  шел  бой. А бой-то шел на  белой  натянутой  простыне,  но
    чувство все равно такое, будто война  вот-вот может  шагнуть  сюда. Из клуба
    донеслись победные крики. Очевидно, брали рейхстаг. В черном  небе беззвучно
    плыл крест,  составленный из  разноцветных огоньков,  с пульсирующей  точкой
    посредине...
         После вечерней поверки и отбоя, когда все уже лежали в койках, старшина
    Высовень,  подозрительно  поводя носом, несколько раз обошел казарму, словно
    старался  разнюхать, какой сюрприз  готовит  ему личный  состав  батареи  по
    случаю  ста  дней  до  приказа. Он  даже  толкнул  притворно  похрапывающего
    Шарипова.
         -- А?  Что?!  Товарищ  прапорщик...--  вскинулся  тот,  будто  внезапно
    разбуженный.
         -- Смотри, казанская сирота! Ох, смотри! -- пригрозил старшина.
         -- Вы о чем?
         -- Все о том же!
         Камал недоумевающе пожал плечами и, картинно  уронив голову на подушку,
    закрыл  глаза.  Прапорщик пробубнил еще  что-то дневальному, сходил наверх в
    каптерку,  видимо, выискивая спиртное, и наконец ушел.  Как только  Высовень
    мелькнул  мимо  окон,  Шарипов  открыл  один  хитрющий  глаз,  потом другой,
    подмигнул мне и громко сообщил, имитируя гнусавое вокзальное радио:
         -- К  сведению  "стариков":  через десять минут  в  каптерке  состоится
    торжественный  товарищеский ужин,  посвященный ста дням.  Приглашаются  все,
    кому положено.
         Мне  положено,  но  я  решил   не  ходить,  остался   лежать  в  койке,
    прислушиваясь к топоту, доносившемуся со второго этажа, из каптерки,  и даже
    начал засыпать, когда меня растолкал Шарипов:
         -- Вставай, турок, "дембель" проспишь!
         -- Я не хочу, гуляйте без меня...
         --  Э-э! Вставай, Черт Иваныч!  -- настойчиво  повторил он.--  Разговор
    будет...
         Делать нечего,  я спрыгнул  на холодный пол, быстро оделся и поплелся в
    каптерку.  Завидев меня,  стоящий на  "тумбочке"  Аболтыньш  предостерегающе
    приложил к погону два пальца и показал глазами вбок. Все это означало: здесь
    офицер! Я хотел дать задний ход, но тут из бытовки торопливо вышел лейтенант
    Косулич.  Я  приготовился  к  подозрительным расспросам:  куда, мол, одетый,
    откуда  и  почему,  даже  придумал  правдоподобную  дезу.  Но  встревоженный
    взводный только рассеянно кивнул мне...
         --  Что  он хотел? --  спросил я у дневального, когда  стукнула входная
    дверь.
         -- Не знаю... Спрашивал про Елина,-- ответил Аболтыньш.
         -- Елина? -- удивился я.-- Он же в санчасти...
         -- А-а... Наверное, госпитализировали...
         -- Наверное...
         В  центре  каптерки  стоял  стол-многоножка,   сооруженный  из  четырех
    табуретов. Вокруг него сидели наши батарейные "старики" во главе  с могутным
    Титаренко. Прислуживал им Цыпленок. Когда я вошел, в комнате царил басовитый
    гвалт.
         -- А вот и друг индейцев! -- с издевкой показал на меня раскрасневшийся
    Зуб.-- Без  особого приглашения не идет--  брезгует!  А может, он себя уже и
    "стариком" не считает? А?!
         -- Ладно, погоди!  -- морщась, перебил  ефрейтора Титаренко  и подвинул
    мне табурет.-- Садись... Праздник сегодня.
         -- А ну-ка, Леха, махани! -- потребовал веселый Шарипов и налил  мне из
    алюминиевого чайника.
         Я  сел, без всякого удовольствия поздравил ребят, потом подцепил вилкой
    волокнистую тушенку, закурил и стал ждать  продолжения  разговора.  Табачный
    дым  плавными слоистыми облаками поднимался  к потолку. Висевшие вдоль стены
    "парадки" казались какой-то  фантастической, словно спрессованной,  колонной
    солдат.
         --  Конечно,  день сегодня не такой, чтобы...--  после долгого молчания
    медленно начал Титаренко.-- Но давайте, мужики, все-таки разберемся...
         --  А  что  разбираться! -- быстро отозвался  Шарипов.--  Два "старика"
    из-за "сынка", как собаки, сцепились... Позор!
         -- Ты, Купряшин, конечно, зря в драку полез,-- согласился сержант.-- Но
    и ты. Зуб, тоже меры не знаешь...
         -- Значит, я виноват? Я?!  --  взвился  ефрейтор.--  Хорошо.  Дайте мне
    сказать.  Я, выходит, скотина, а Купряшин  заступничек? А за меня кто-нибудь
    заступался, когда я день и ночь на Мазаева ишачил?.. Я только  говорил себе:
    "Терпи, Саша, "стариком" будешь..." Так почему же я честно  отмотал свой год
    салагой, а какой-то паршивый  Елин хочет дуриком прожить, да еще этот,--  он
    показал на меня,--  за него заступается? Или, может быть, так и нужно? Тогда
    давайте с завтрашнего дня жить по уставу: все вместе вкалывать... Чернецкого
    пошлем сортир мыть, Шарипова -- окурки по  территории собирать... Наплевать,
    что салабонам еще два года  служить, а  мы уже  парадки  приготовили. Полное
    равенство!   Как   в   Конституции.  Замполит  нас  всех  расцелует  да  еще
    благодарственные письма домой отправит:  "Ваш сын проявил чудеса  героизма в
    борьбе с неуставными отношениями..." Вы так хотите? Давайте. Давайте прямо с
    утра и начнем: я побегу к Елину прощения просить, а вы...
         -- Не ори!  -- оборвал его Титаренко.-- Не ори... Мы не глухие. Кто еще
    хочет сказать?
         -- А  что говорить? -- снова встрял Шарипов.-- Пусть подадут друг другу
    руки... Такой день сегодня, елки-моталки!
         В ответ  я демонстративно заложил ладони  за ремень, а Зуб  непримиримо
    ухмыльнулся.  Мы  помолчали.  Шарипов  гонял  по тарелке  скользкий  кусочек
    селедки, Титаренко  барабанил  пальцами по  колену,  Чернецкий выкладывал из
    хлебных шариков  цифру "I",  Цыпленок, попавший на нашу  тайную  дембельскую
    вечерю  по праву каптерщика, делал страшные глаза и, шевеля губами, согласно
    мотал головой, словно от его мнения что-то зависело.
         --  Дай-ка  я теперь скажу,-- прервал тишину Чернецкий.--  Сначала -- о
    Зубе... Знаешь, Саня, ты не обижайся,  но в тебе  столько  злобы накопилось,
    такие  стратегические запасы... Ты уж постарайся --  распределяй  равномерно
    между всеми  молодыми.  Я  Купряшина  поддерживаю: что ты  в Елина вцепился!
    Доведешь  парня  до  точки,  потом  будешь,  как  тот  мордоворот  на  суде,
    "мамочка!" орать... И мы с тобой влипнем.
         -- Значит, опять я виноват! А ну вас всех...-- Зуб с грохотом  рванулся
    к двери.
         --  Сядь!  --  вернул его на место  Титаренко.-- Сам разговор начал  --
    теперь слушай!
         Дожидаясь, пока восстановится тишина, Чернецкий  катал  из мякиша серые
    горошины и вслед за единицей стал выстраивать ноль.
         -- Несколько слов о моем  друге  Купряшине,--  наконец продолжил  он.--
    Скажи  мне, Леша,  скажи честно:  против чего  ты борешься? Чего ты  хочешь?
    Елина защитить или всех "стариков" как класс уничтожить?
         -- Я хочу справедливости!
         -- Какой?
         -- Что значит -- какой? -- не понял я.
         -- А то и значит,-- с готовностью объяснил Чернецкий.-- На словах у нас
    одна  справедливость,  а  в жизни  --  совсем  другая!  Ты думаешь,  люди на
    "стариков" и "салаг" только в армии делятся? Ошибаешься. Разуй глаза: эти на
    работу  пехом  шлепают,  а  те в черных  бугровозах ездят,  эти  в  очередях
    давятся, а те в спецсекциях отовариваются,  эти... Или  вот  пример: меня из
    института, дело прошлое, за  прогулы  поперли -- заигрался в любовь с  одной
    лялькой. А сынок председателя  горисполкома даже на  сессиях не показывался,
    однако окончил  институт  с красным дипломчиком  и  за границу стажироваться
    поехал... Выходит, он -- "дед", а я -- "сынок".  Вот так! Запомни, Купряшин:
    там,  где появляются  хотя  бы  два человека,  сразу встает  вопрос  --  кто
    командует, а  кто подчиняется. У соседей два подразделения из одного призыва
    сформировали. Так там молодые сами свои порядки устанавливали; кто здоровее,
    тот и "дембель".
         Я  сидел и ошалело смотрел на Валерку,  развернувшего передо мной целую
    неуставную  философию, а ведь это был  тот самый  парень, который  всего год
    назад  изображал  гудок  в  излюбленном казарменном  представлении,  которое
    называется "дембельский поезд".  Делалось это  так:  рядовой Мазаев блаженно
    возлежал  на  койке,  а  несколько   молодых   раскачивали  ее  с  ритмичным
    перестуком,  создавая  полную  иллюзию  мчащегося  вагона.  Другие  "салаги"
    мотались под  окном,  размахивая  зелеными  ветками, и обозначали  убегающий
    дорожный  пейзаж. Валера через  равные  промежутки  времени  рожал протяжный
    железнодорожный звук. А я был свежим встречным ветерком...
         -- И последнее,-- помолчав, прибавил Чернецкий.-- Я допускаю, Лешенька,
    что "стариковство" идет вразрез с твоими  нравственными принципами. Я уважаю
    твои убеждения, но тогда  у меня вопрос:  как жить дальше? Если ты не будешь
    "стариком", придется быть  салагой, третьего не дано. Вольные стрелки только
    в сказках  бывают... Подумай хорошенько!  На этом, полагаю, можно  закончить
    нашу профилактическую беседу. Все-таки праздник сегодня!
         Чернецкий замолчал, хмыкнул и снова стал катать хлебные дробинки.
         --  Ты будешь  говорить? -- спохватившись,  спросил меня  Титаренко, за
    долгим монологом он совершенно забыл о своих председательских обязанностях.
         Говорить... В  розовощеком  детстве я  очень  любил смотреть телевизор,
    особенно взрослые фильмы, где постоянно кто-то с кем-то спорил. Конечно, мне
    были  непонятны причины  их разногласий, меня  волновало другое: кто прав? Я
    спрашивал об этом отца, он, не задумываясь, указывал пальцем на мечущийся по
    экрану серо-голубой силуэт и объяснял: вон тот! Тогда у меня возникал другой
    вопрос: если "вон тот" прав, то почему же этого никак не хотят понять другие
    люди из телевизора?  Почему? С возрастом я  понял: мало  знать истину, нужно
    еще  иметь луженое  горло, никогда  не  лопающееся  терпение и  крепкую, как
    нейлоновая удавка, нервную систему...
         -- Ребята,-- с соглашательской гнусавинкой заговорил я, обводя взглядом
    "стариков",-- пусть  каждый из нас останется при  своем  мнении... Пусть! Но
    ведь  нужно быть человеком независимо от того, сколько ты прослужил. Знаете,
    у  меня все время не идет из  головы рассказ  замполита о тех  "дембелях" из
    Афгана...
         -- Ты еще Олега Кошевого вспомни! -- осклабился Зуб.
         --  Заткнись,  кретин,--  взорвался  я,  понимая,  что  все  порчу,  но
    остановиться не  мог.-- Тебе, как  человеку, про Елина рассказали, а  ты что
    сделал, подонок?!
         --  А  что   Елин  сделал?--передразнил  ефрейтор.--  Бегал  жаловаться
    замполиту!
         -- Кто тебе сказал?
         -- Видели...
         --  За  стукачество  наказывать  надо!  -- сокрушенно  покачал  головой
    Шарипов.
         --  В самом  деле,  Леха,  такие  вещи  прощать  нельзя!  --  поддержал
    Чернецкий, отрываясь от хлебных шариков.-- Чтоб другим неповадно было!
         --  Пусть только  из наряда вернется!  -- Зуб стукнул  ребром  ладони о
    табурет.
         И я  понял, что  теперь нужно спасать не  абстрактную идею казарменного
    братства, а конкретного рядового Елина с редким именем Серафим.
         -- Он не жаловался. Это точно! -- твердо сказал я.
         -- Откуда же комбат все знает? -- ехидно поинтересовался Зуб.
         -- А ты думаешь, у комбата мозгов нет, и он не догадывается, кто больше
    всех к молодым лезет?
         -- А почему же Уваров раньше молчал?
         --  А ему  так  спокойнее: ты молодых держишь,  он  --  тебя, и  полный
    порядок.  Только  вот накладочка вышла: замполит  засек,  как Елин выдранные
    пуговицы пришивал... Понял?
         -- Понял! Ты сам комбату и настучал!
         -- Что-о?!
         -- Малик видел, как ты в штаб бегал! -- торжественно сообщил Зуб.
         Повисла тяжелая, предгрозовая тишина. Хорошо телевизионным  героям, они
    в  конце концов доказывают свою правоту, в крайнем случае дело заканчивается
    оптимистической неопределенностью! А что делать мне? Оправдываться, суетливо
    пересказывать разговор Уварова и Осокина, а потом снова уверять, что Елин не
    ябедничал...  Можно... Но мной овладела  какая-то  парализующая ненависть ко
    всему происходящему, какое-то черное равнодушие...
         -- Леха, почему ты молчишь? --  тревожно спросил Чернецкий.--  Зачем ты
    ходил в штаб?
         -- Стучать,-- коротко и легко ответил я.
         -- Ты соображаешь, что несешь? -- медлительно опешил Титаренко.
         -- Могу повторить: сту-чать...
         -- Купряшин, не  выделывайся,  не  ври!  Скажи, что ты  врешь  -- почти
    просил меня Валера Чернецкий.-- Он сейчас скажет!..
         Я молчал. Ребята сидели потупившись. Цыпленок смотрел на меня с ужасом.
    За обоями скреблись мыши. Титаренко встал:
         -- Какие будут предложения?
         -- Гнать его из "стариков"!--сладострастно крикнул Зуб.
         -- Будем голосовать? -- неуверенно спросил сержант.
         И мне стало смешно.  Как же в нас въелся дух  всяческих заседаний, если
    даже   сейчас  не  нашлось  никаких  других  слов!  Может   быть,   они  еще
    постановление станут читать?
         --   Единогласно...--   обведя   взглядом   поднятые   руки   продолжал
    Титаренко.--Принято решение: считать Купряшина... Ну, в общем, с завтрашнего
    дня до "дембеля", Леш... Купряшин  --  салага. Кто  будет относиться к  нему
    иначе, накажем точно так же... Ясно?
         --  Отваливай!  --  с  холодным  удовлетворением  глядя  мне  в  глаза,
    скомандовал Зуб.-- Тебе здесь больше делать нечего. Здесь "старики" гуляют!
         Я  встал. Титаренко  смотрел в  сторону. Цыпленок  ерзал  от страстного
    желания  помчаться  вниз  и сообщить  однопризывникам  потрясающую  новость.
    Чернецкий выложил из серых хлебных комочков цифру "100".
         --  Ну, так  чью койку  мне завтра  заправлять?  -- спокойно спросил  я
    членов высокого совета. Никто не ответил.
    
    
          12
    
    
    
         Но кто же мог подумать, что Елина найдет Цыпленок?
         Я слышу  испуганное  "идите  сюда!" и, путаясь  ногами в мокрой  траве,
    бросаюсь  на  голос.  Возле подпрыгивающего  на одном  месте Цыпленка  стоит
    запыхавшийся  Титаренко. Следом за  мной подбегает Чернецкий,  он  застывает
    рядом, и я  щекой  чувствую  его прерывистое дыхание.  Наконец, тяжело сопя,
    подваливает Зуб.
         -- Во-он валяется! -- поясняет Цыпленок, тыча пальцем.
         Мы всматриваемся: Елин лежит во рву, скорчившись калачиком и уткнувшись
    лицом в землю, на месте головы зияет  густая тень, отбрасываемая разлапистым
    кустом. При  свете  луны  виднеется  спичка,  забившаяся в  рифленую подошву
    сапога, из-за голенища белеет уголок портянки.
         -- Иди к нему! Иди, тебе говорят! -- Титаренко с силой выталкивает Зуба
    вперед, но  тот,  заслоняя рукой  лицо, отскакивает в  сторону, а потом  его
    сопение раздается уже за нашими спинами.
         Никто  не решается приблизиться  к Елину,  точно и не его мы искали всю
    ночь. Шарипов печально цокает.
         К  Елину  неуверенным  шагом  подбирается...  нет,  крадется  Цыпленок.
    Сердце, словно  чугунное  ядро, тяжко  раскачивается  в  груди. Кажется, еще
    минута -- и оно, с треском проломив ребра, вырвется наружу. Валера Чернецкий
    больно сжимает пальцами мой локоть. Зуб уже  не  сопит, а стонет.  Подбегает
    комбат. Фуражку он где-то потерял.
         -- Спит? -- шепотом спрашивает Уваров и вытирает пот.
         -- Как мертвый! -- отвечает Шарипов. Цыпленок медленно опускается перед
    Елиным на колени...
    
         * * *
    
         Воротившись  из  каптерки  в  казарму, я тихонько  разделся, сложил  на
    табурете  обмундирование и  полез на свой верхний,  "салажий" ярус.  Глаза у
    меня  слипались, рот  раздирала  мучительная  зевота, но  уснуть  я не  мог.
    Казалось, вот сейчас перевернусь на правый бок и  отключусь, но ни на правом
    боку,  ни на левом, ни на спине и  никак по-другому  забыться  не удавалось:
    перед глазами стояла торжествующая рожа Зуба.
         "Подумаешь,  трагедия! -- успокаивал я себя.-- Трибунал для бедных... И
    не такое случалось! Завтра на свежую голову разберемся".
         А что, собственно, со мной случалось в жизни? Да почти ничего.
         Впрочем, именно в армии я впервые попал в настоящую переделку. Во время
    апрельских учений  мы несколько раз  меняли расположение лагеря, и  какой-то
    идиот второпях сунул в машину со  снарядами  "буржуйку", из которой  не были
    выброшены  раскаленные угли. Мы уже разбивали  палатку на новом месте, когда
    Шарипов застыл с колышком в руке и проговорил:
         -- Ну, сейчас шибанет!
         Из-под   брезента,  закрывавшего  кузов,  валил   густой  дым,  изнутри
    светящийся огнем. Не помню,  кто бросился первым, но на несколько секунд нас
    опередил комбат, он-то со страшной руганью и выбросил  печку из кузова, а мы
    лихорадочно тушили занявшиеся,  в струпьях обгорелой  краски ящики, стараясь
    не  думать  о том,  что в любое  мгновение можем  превратиться в пар.  Страх
    пришел потом, когда, закурив трясущимися руками и  путая слова, мы наперебой
    описывали друг другу  случившееся, как дети  пересказывают содержание только
    что  увиденного фильма.  А перепачканный пеплом Уваров сидел на траве, мотал
    головой и повторял, точно заевшая пластинка:
         "Ну, чепэшники, мать вашу так! Ну, в/ч чп..."
         Да-а, еще минута -- и было бы ЧП  на весь  округ,  а  в газете "Отвага"
    появился бы большой очерк капитана Деревлева под названием "Сильнее смерти и
    огня",  где  наши героические,  овеянные пороховым  дымом силуэты решительно
    заслонили бы нелепые,  разгильдяйские  причины  чрезвычайного  происшествия.
    Возможно, и Лена со временем узнала бы, что ее несостоявшийся спутник  жизни
    погиб, спасая боеприпасы от разбушевавшейся стихии.
         Но ничего  этого не произошло, и мы  -- Титаренко,  Шарипов, Чернецкий,
    Зуб  и  я  --  стояли,  бессильно  обнявшись,  нервно смеясь и  ощущая  себя
    братьями... Интересно, откажутся они завтра от своего приговора или нет?
         И  мне приснился сон, но  какой-то странный, вывернутый наизнанку: не я
    убываю на "гражданку", а все мои домашние -- мама, отец, Лена -- приезжают к
    нам  в  часть  с чемоданами, в дембельской форме, а  у Лены  на  груди  даже
    медаль. Зуб рассказывает моим родителям что-то  хорошее про Елина. Я подхожу
    к Лене и спрашиваю:
         -- Разве за это дают медали, Лена?
         -- Лешенька, ты  что, меня не узнал?!  -- удивляется  она.-- Это же  я,
    Таня. Только ты не волнуйся, глупенький, главное -- ты уже дома...
         Но в это время раздаются голоса, топот, и запыхавшийся сержант  Еркин с
    растрепанной книжкой за ремнем кричит во весь дух:
         -- Батарея, подъем! Тревога!
         И все начинают приплясывать и  грохотать сапогами об пол, а Таня сильно
    тормошит меня за плечо-- мол, танцуй с нами!
         Я открываю глаза и вижу старшину Высовня:
         -- Трибунал проспишь!--сурово острит прапорщик.
    
    
          13
    
    
    
         Цыпленок медленно опускается перед Елиным на колени, и осторожно, точно
    боясь  испачкаться в чем-то,  склоняется  над  ним.  Прислушивается... Я  не
    выдерживаю и отворачиваюсь.
         В небе, словно надраенная до блеска дембельская пряжка, сияет луна.
    
    
         1980--1987

  • Комментарии: 10, последний от 10/04/2012.
  • © Copyright Поляков Юрий (kostinsky@yandex.ru)
  • Обновлено: 20/07/2005. 155k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  • Оценка: 6.98*248  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.