Динамов Сергей Борисович
Падая легкою тьмой

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 6, последний от 29/12/2020.
  • © Copyright Динамов Сергей Борисович (sdinamov@me.com)
  • Размещен: 02/11/2015, изменен: 09/10/2015. 482k. Статистика.
  • Новелла: Проза
  • Иллюстрации/приложения: 1 шт.
  • Скачать FB2
  •  Ваша оценка:

    ПАДАЯ ЛЕГКОЮ ТЬМОЙ


      
      

        
        Здесь описываются события, которые произошли не так давно. Кого-то из их участников уже нет с нами, им - вечная память. А ныне живущие пусть увидят, узнают себя со стороны, и очень хотелось бы, чтобы для них что-то приоткрылось, им - здравия желаю. Не судите их строго, мир не черно-белый.
        Главные действующие лица:
        Евгений Сергеевич Чеканов (Сергеич) - начальник отдела Управления ФСБ по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом. В прошлом командир группы одного из оперативных подразделений КГБ.
        Александр Александрович Степашин - сотрудник отдела Управления ФСБ по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом.
        Дмитрий Васильевич Павлов (Митька) - персональный водитель-телохранитель председателя правления банка 'Фортус' господина Кедрова Г. С. В прошлом гвардии рядовой, проходил службу в ОКСВА (Ограниченный контингент советских войск в Афганистане).
        Александр Викторович Маркелов (Маркел) - завскладом вооружений и спецтехники учебного подразделения ФСБ Ш-15. В прошлом гвардии прапорщик, проходил службу в ОКСВА.
        Вячеслав Михайлович (Друг) - президент корпорации 'Новое время'.
        Лев Яковлевич - сотрудник аналитического центра одной из религиозных организаций.
        Геннадий Юрьевич Подкопаев (Гена) - президент концерна 'Бета'. В прошлом кадровый офицер советской армии, участник событий во Вьетнаме, служил в Афганистане (начальник разведки парашютно-десантного полка).
        Семен Георгиевич - начальник службы безопасности концерна 'Бета'. В прошлом кадровый офицер Советской армии, участник событий во Вьетнаме.
        Валера - безработный. В прошлом старший сержант советской армии, проходил службу в Мозамбике.
        Павел Петрович Зимин (Зима) - служащий аэропорта Сен-Дени (остров Реюньон). В прошлом гвардии рядовой, проходил службу в ОКСВА.






        Тайну хранящий да утаит владение таковой...

        Имена, названия, аббревиатуры
        в обиходе весьма отдаленной действительности планеты
        адаптированы к земным.


        Часть 1

        И довольно. За исключением некоторых горячительных пятен, северное полушарие Туспренкомы полюбовно вкатывалось в лето, а южное полушарие - из лета, соответственно, уже. Не минуло еще и пары властьпредержащих с того памятного этапа, когда окончательно трехнутый колдобинами общественного тракта Совет Семей Согласием Роднимых задумчиво изрек: 'Не доедем'. И обратил взор к посверкивающему рядышком автобану частному, на котором чуждая аэродинамика форм задорно укатывалась по всем направлениям. И даже УЧеСоНаЭпохального (умный, честный и совестливый нашей эпохи) окраса. И уже довольно давно. И отнюдь не в топи ГлуНеБесНаЭпохизма (глупый, нечестный, бессовестный нашей эпохи), предрекаемого всесемейно-историческими личностями, к которым, тем не менее, СовСемСогласный горемыка продолжал испытывать нескрываемые симпатии параллельно с: 'Помириться?.. Заедят. Но, на худой-то конец, была - не была!'
        Услышав стенания: 'Хочу быть тоже глупым, нечестным, бессовестным, э-э-э... пох..истом', вражина сблагодушничал. Поправил с честью, смахнул ядерный пот со лба, раскрыл портмоне и принялся увлеченно помогать, но преимущественно советами, недостатка в которых СовСем не испытывал. Из портмоне же купюры прихватил, чихая и дребезжа, перестроился на тракте поправее (поближе) и, поплевывая на сторонних грамотеев, взял тайный курс да и съехал. На целину. Благо опыт освоения уголовного элемента в наличии. Опыт печальный, но тут-то, ядрена, и без очков видно. Зацеленил. По ухабам.
        Вскоре из Роднимых получились дружки-гээсэмы. Нет, не горюче-смазочные материалы, а государства самородного менталитета. Но фундамент не серчает. Успешно приодевшись во вражий антураж, ведет активные прения по вопросу достижения ГлуНеБесНаЭпохальных рубежей. Но не в наторенном направлении вглубь, а со смещением аспектов прений к рулю, предоставив подрулевой сфере разумный консенсус по беспокоящему вопросу 'быть или не быть?' или сохранения-уничтожения плодов УЧеСоНаЭпохального периода (как спренных, так и обретенных).
        В сей тревожный момент на запад фундамента пала тьма, и уже воцарилось 3 июня 1995 года аж в третьем часу ночи. В стольном граде, неподалеку от ПолУЧеСоНаЭпохального проспекта, на третьем этаже кирпичного архитектурного недоразумения доэпохальных времен спал член задутого свежим ветром перемен, умодернизированного, обреформированного, с очередной вывеской, но по старинке: Коллектива Глобальной Бдительности. Сотрудник издерганных органов ГлоБдита ухайдокался не менее и посему видел не сны, а кошмары.
        ...Машина медленно движется назад. Руки, непослушные, скованные страхом, замирают. Едва ощутимый толчок колыхнул прядь светлых волос. Сзади, сквозь промозглую пелену тумана, сноп фар. Тень. Она пытается улыбнуться, но уголки губ дрожат. Открывает окно. Обнаженное бессилие рук в слякотной холодной серости. Тень хлестко бьет. Разум противится, не способен принять, не верует яви... Ее боль - резкой настойчивой трелью в удушье бессильной жалости.
        Клеть света уличного фонаря. Телефон, надорвавшись, замолкает и через секунды, набрав сил, разражается вновь.
        - Сергеич, снова 'Симтекс' С-4. И взрыватель - радио - аналогичен манцевскому. Терехин уверен, что убиенный вез. Говорит, вероятная сработка из-за искрения на контакторах моторного вагона. Уже проверили - туда сесть угораздило.
        - Где он?
        - В первом меде. Заехать?
        - Не надо. Пешком.
        В трубке клацнуло, и сквозь гудки послышалось едва различимое старческое дыхание. Похвально. Слышим сквозь метровую стену, в три часа ночи, на восемьдесят седьмом году жизни, а завтра доложим по команде, участковому.
        Холодный душ обжигает, сгоняя сонную вялость, но глаза не хотят открываться ни в какую.
        Участковый стыдливо расскажет при встрече об очередном доносе частного надомного информатора, не зная, то ли смеяться, то ли хранить серьезность, но его завсегдашнее 'примем меры' парадоксальным образом отразится на маразме. Последуют три-четыре дня мира и горячих ужинов для объекта слежки. Но тому суждено сбыться лишь с принятием мер, а пока остатки из каким-то образом опустевшего холодильника. Подрывают государство диверсанты-вредители. Никуда нам без продзапасов под кроватью.
        Во дворе темно и тихо. Прохладная свежесть очищенного и напоенного дождем воздуха рождает настойчивое желание закурить. Идиотский рефлекс, на котором, вероятно, все и зиждется, существуя лишь в балансе - хорошее компенсируется плохим, чересчур чистое требует отравы и наоборот. Но отравы и без дыма хватает. Его 'семерка' с грязными боками и ошметками грязи в салоне занозой в душе. Притулилась под окнами первого этажа, почти сливаясь с темной громадой стен. И это при белом-то окрасе. Срам!
        Первая затяжка заставляет замедлить шаг, кружит, мутью ложится на сердце. Словно вырвало замок, в мысли плещет потоком вчерашнее - серые, с неестественно подломленными конечностями тела женщин, бесформенная масса-обрубок, огромная лужа, мертвое стекло глаз в слепящей фотовспышке, вспоротый бок вагона. Запах. Кислый. Той, прежней жизни.
        Ворота морга Первого медицинского института находятся с тыла, на полутемной улице Россолимо, и хранят молчание, наталкивая на аналогию с содержимым. Наконец, когда палец на кнопке звонка атрофировался окончательно, заглушка дыры глазка скрипит, изнутри раздается недовольный пьяный голос:
        - Какого лешего надо?! Утром привозите.
        Сергеич молча показывает в дыру удостоверение. Внезапный свет фар режет глаза, отражаясь в стеклоблоках стены морга. Рев мотора гонит умиротворенную тишину, визжат тормоза. Из темного чрева 'Волги' - зевающая голова Степашина. Он неуклюже вылезает, еще раз шумно зевнув, тянется.
        - Не пускают? Боятся. Давеча покойник санитара избил и скрылся. Теперь наряд сторожит... Когда ж выспимся-то?
        За воротами громыхнуло, и одна из створок отъехала со скрежетом. В проеме фигура в расстегнутом кителе, без фуражки.
        - Проходите. Охота на ночь глядя к мертвякам? Ну и служба у вас, товарищ майор.
        - Товарищи кончились, сержант. При товарищах ты бы в фуражке и застегнутый стоял.
        - Эт верно. Теперь я элемент ценный. Кто в милицию ишачить пойдет? В ГАИ или в ОМОН. А в отделение - чудики типа меня. Да и то сваливать думаю. Квартиру получу - и привет.
        Внутри морга тяжелый проформалиненный дух. Относительно чистая комната, древний угрюмый сейф в углу и его ровесник - черный кожаный диван. За столом санитар в заляпанном халате и второй друг сердешный - старшина. Оба осоловелые. На столе странная пустота, а Степашин уже берет в оборот санитара.
        - Мужика с Тульской вези. Но сначала его личные вещи и опись. - Потом обратился к старшине: - Вы оформляли?
        - Не-е-е. Мы по нулям заступили.
        - Тогда звони дежурному. Пусть ищет и сюда. Только быстро.
        Халат подает голос:
        - Вот опись, а вещи в сейфе. У меня ключа нет. На вахте институтской.
        Степашин орет на улицу: 'Сержант!'
        Неизвестный мужского пола, имел при себе: тридцать семь тысяч пятьсот рублей, цепочку из желтого металла, часы электронные импортные (неработающие), бумажник кожаный. Вероятной причиной появления всего этого в описи была халатность, а попросту говоря, копаться в груде мяса ребята с труповозки желания не проявили. Здесь же, в морге, был наряд, и, составляя опись, сердешные постеснялись санитара. Тот, в свою очередь, сердешных.
        - Степашин, почему он не в районном морге?
        - Трудноопознаваемый не криминал. Учреждение здесь научное, лицо по частям восстанавливают. В случае запроса от ищущих родственников и за монету, естественно.
        Бестеневая лампа в соседнем помещении чернит и без того черный мрамор столов. Резиновая клеенка непонятного, в желтизну, цвета горкой на чем-то, но никак не человеческом теле. Сергеича интересует оставшееся содержимое карманов под клеенкой. Отпечатками, шрамами, зубами, наколками, одеждой и т. д. займутся после перевозки в экспертизу; полный отчет при удачном стечении обстоятельств, чтобы протащить через компьютер, - не раньше вечера.
        Степашин снимает пиджак, закатывает рукава рубашки.
        - Перчатки-то есть? - длинно-тягуче сплевывает.
        - Найдутся.
        Все в запекшейся крови. Рубашка разорвана в лоскуты. Штаны под внутренностями. Ухватив за полуоторванную ногу, Степашин стряхивает все это с пояса. Рука скатывается и глухо стукается об пол. В переднем кармане штанов - два небольших ключа на кольце, бороздка сложная. Все.
        - Без документов. Зря я тебя разбудил, Сергеич.
        На столе в дежурке весь улов - пустой бумажник, деньги в бурых пятнах, явно золотая цепь, часы. К этому прибавляются ключи.
        - Дежурный смену не нашел. Дома, говорит, нету.
        - Бог с ними. - Сергеич подписывает протокол изъятия. - Часа через три приедут за ним. Служите.
        Скоротечна июньская ночь. Светает, и муторность настроения сглаживает ленивое щебетание птах в гуле ошалевших от свободы асфальта троллейбусов.
        - Ну, ты домой, Сергеич?
        Степашин остервенело топает по педали газа, стараясь оживить чихающее творение советской инженерной мысли.
        - Нет, Саша. Поехали в контору досыпать.
        Творение наконец-то ревет. Возмущенно.
        Улицы пусты, поток свежести в окно. Чистит мозги от чехарды мыслей.
        - Что думаешь, Сергеич?
        Угомонился Степашин - сбросил темп, светофора послушался, вопросы странные задает. Умаялся. Две недели коту под хвост. Ни-че-го. Полный ноль. Может, теперь что-то вызреет? С-4, радиодетонатор - с большим допуском можно привязать к делу Манцева. Вечером будет лицо убиенного хлопца и, может быть, что-то еще. Ключи - тысячная процента, но своеобразные... Вот и все, Саша. О чем мне еще думать? Что часа через три с меня шкуру будут спускать с истерическим ором? Что по стране импортный пластид уже пятилетку рвут? Ключи? Ну, чокнутый он. На сложных мини-замках съехал. Нет, надо выспаться. Осточертела вся эта убъективная реальность!
         - Терехин в убиенном полностью уверен?
        - Да. Вагон полупустой. Все сидели, и он тоже. Взрыв шел от живота. Со стороны или снизу - разбросало бы. Ноги бы улетели точно.
        Словно не Ленинский проспект, а другой мир, в котором разумное научилось перемещаться несколько иным способом - ничего не сжигая, не отравляя и не уродуя. Спали бы и спали, дорогие сограждане. Утро разгорается. Солнце, притаившись за домами, скользит по крышам пока ласковыми, но уже яркими и мощными лучами, лукаво намекая на нещадное дневное пекло.
        - Ладно. Занимаешься ключами. Терехину отдаешь загадочный БМВ, и пусть по бомбам дальше роет. Остальным еще раз осмотреть вагон и на свидетелей. У меня в десять ковер. Потом буду в НТО. В семь вечера собираемся. И побрейся, ради бога.

        ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ
        Москва, 03.06.1995, 08:55
        Нет, дверь подъезда не распахивается. Дверь с силой бьют изнутри, и возникает проем, в котором ослепительное солнце сияет золотом оправы очков, переливается на ткани костюма и даже несколько скрадывает пятна ярости. Умело сдерживаемая, она обуревает председателя правления паевого коммерческого банка 'Фортус' господина Кедрова Г. С., тридцати четырех лет, родом из отдаленной губернии, пролетарского происхождения, образование высшее.
        Выпускник Российской государственной экономической академии (в ее нынешнем названии) благодаря своей интеллектуальной неординарности круто взмывает ввысь, буквально перепрыгивая целые пролеты служебной лестницы. Не хотелось бы вдаваться в подробности, в некую причинную связь, но некоторое дополнение внесет, по всей видимости, ясность в столь абстрактный образ блестящего и преуспевающего руководителя, придаст целостность и завершенность. С вашего позволения, ретроспективно воззрим на одну из лекционных аудиторий Московского финансово-хозяйственного института (в его ненынешнем, академическом, названии). Там, на задних рядах и в самом верху, мы с умилением обнаружим нежнейшие проявления, ростки хрупкой советской семейной ячеечки. Выражались ростки в долгих томных взглядах Германа Кедрова (уже тогда известного своей несколько иной направленностью чувственного эго) на смущенно отвечающую на томность легким прикосновением пальчиков Зоеньку Воронову, элегантно покусывающую добротный 'Паркер', привезенный недавно папой, товарищем Вороновым, главой филиала Российского национального банка, что расположился на берегу туманной Темзы в городе Лондоне. Отдавал все силы и умение столь ответственному и серьезному делу товарищ Воронов уже девятый год. И будет еще отдавать ой как долго.
        Сей скромный нюанс послужил в дальнейшем определенным подспорьем в процессе преодоления как пролетарского происхождения, так и элементов подъемной конструкции, упомянутой выше, и внезапного появления у господина Кедрова Германа Станиславовича на одном из этапов жизненного пути неких особенностей в образе жизни, поведении, взгляде, голосе и походке - легких штрихов, характеризующих принадлежность к высшим эшелонам власти. Что, в свою очередь, позволило расстаться с Зоенькой, случившейся дочерью Машенькой, переведя взаимоотношения с уважаемым тестем в ранг деловых, и уже предаваться на достигнутом уровне максимально широко, полно, и глубоко (простите за эту вольность) своим вышеозначенным любовным приоритетам.
        Описание трансформации начальника отдела Верховного Совета РФ в главу банка приводить здесь, думается, не стоит. Отметим лишь появление быстрорастущей денежной массы, при достижении вызывающих беспокойство величин которой владелец сталкивается с необходимостью массу эту, скажем так, помыть.
        Дмитрий Васильевич Павлов, персональный водитель-телохранитель господина Кедрова, при всех своих отрицательных качествах - неуч, загульный и лгун - был по натуре человеком ответственным, трудолюбивым и далеко не язвой. Но сегодняшнее утро в связи с событиями последних двух недель все-таки вынудило поставить 'Шевроле Каприз' чуть в стороне от подъезда и, созерцая картину выхода господина Кедрова в свете солнечного утра, злорадно процедить сквозь зубы: 'Козе-ел', испытывая при этом всю полноту эмоционального удовлетворения.
        Герман Станиславович пристальным взором сквозь тонированное лобовое стекло пытается уловить хотя бы тень эмоций на лице Дмитрия Васильевича. Герман Станиславович следует к задней двери темно-синего монстра, усаживается и даже там, внутри, отдавшись комфорту, созданному американскими автомобилестроителями, все еще продолжает наблюдать через зеркало заднего вида, обронив лишь краткое: 'В банк'. Машина плавно трогается, уверенно лавирует между домами и наконец устремляется вдоль по Минской улице.
        Кондиционированное и наполненное обязательным радио 'Ностальжи' авточрево, перекалившись, разражается вступительной частью обвинительной речи.
         - Дмитрий, я не понимаю, что происходит?! Я заплатил вам огромные деньги, свел с очень надежным человеком! И что в результате?.. Моего друга уже нет в живых. Эта мерзость, этот предатель разгуливает как ни в чем не бывало. А у меня, вероятно, возникнет масса неприятностей...
        Вслед за печально произнесенной последней фразой последовала пауза, в течение которой господин Кедров рассматривал проносящийся мимо ландшафт. Грусть излучалась в кондиционированно-наполненное. Дмитрий Васильевич же счел целесообразным не отвечать, ожидая основную часть обвинения. В душе закипало, стройные ряды мыслей несли яркие и красочные транспаранты с витиевато начертанными, даже из ряда вон какими нецензурными лозунгами.
        Очень надежным человеком был не голубой, не синий, а аж сизый педрила. Толстозадый, с постоянно распахнутой подтекающей пастью и мутным, где-то на границе сна и яви, взглядом. Объяснять ему предназначение пластиковой взрывчатки и дистанционного взрывателя 'Телефункен-43 GUW', показывать, куда-когда положить и какую пимпу предохранительную перед этим сдвинуть, Дмитрий Васильевич просто устал. И в то утро, словно предчувствуя, арендовал БМВ у соседа по гаражу, взял бинокль (от греха подальше), выбрал место в двух кварталах и стал ждать. Минут через двадцать, увидев вышедшего и поравнявшегося с бетонной урной господина Бутягина, Дмитрий Васильевич нажал на клавишу дистанционного подрывного устройства.
        На господина Бутягина, изменившего (и с кем - с женщиной!), предавшего любовные страсти-мордасти господина Кедрова, Дмитрию Васильевичу было глубоко наплевать. Вся эта тусня вызывала у него задушевные порывы товарища Шарикова и удивление: 'Господа, вы у истоков! Сие нефундаментально!' Популярное объяснение Герману Станиславовичу уже состоялось, но понесло тогда, раскипятился, а ведь всего вторую неделю с господином Кедровым работал. Шипящей злостью пояснил, что лучше его не касаться, а то завтра утром, за кольцевой, найдут перевернувшийся 'Каприз' и два обугленных трупа - Германа Станиславовича и, как установит следствие, Дмитрия Васильевича - такого же длинного и с его же вальтером ППК. На что Герман Станиславович отреагировал странным вопросом: 'А паспорт?' Услышал в ответ: 'И военный билет'. После чего последовало ожидание перспективного увольнения и попытки Германа Станиславовича воплотить перспективу в реальность. Смущали господина Кедрова лишь последствия. Хотелось бы, конечно, все сделать тихо и спокойно, по-человечески - в лучших традициях верховных советчиков. Услали в командировку, успокоился, приехал - а место уже и занято. На страже взведенная безопасность, ни до кого не достучаться, не дозвониться. Да и зачем? Проконсультироваться господин Кедров хотел бы, естественно, с таким же государственным человеком. И оказия тут как тут. Начальник службы безопасности концерна - владельца банка - очень даже государственный, да к тому же непосредственный начальник подлеца.
        В недавнем прошлом сотрудник КГБ СССР, полковник запаса Петрушин слегка ошалел на новой должности от обилия денежных знаков, сорвался, неправильно поставил похмелье, что привело к периодичности, а впоследствии и к постоянству запойного употребления одиозных напитков. Утренний звонок Германа Станиславовича застал полковника в огромном кресле начальственного кабинета в тихом, но Безбожном переулке, где глава безопасности досиживал последние дни в связи с увольнением по причине этих самых одиозных. Состояние полковника Петрушина в данный момент характеризовалось как апатия, абсолютная отрешенность от мира внешнего и сконцентрированность на мире внутреннем, где ну никак не хотела приживаться не выверенная десятилетиями доза прозрачной жидкости, а ее утроенный вариант.
        Продолжая чутко внимать информационным посылам нутра, полковник услышал незнакомый голос в трубке:
        - Здравствуйте. Это Герман Станиславович. Хотел бы поговорить с вами о Павлове. Вы, надеюсь, поймете меня правильно. Это подлец, и от него необходимо избавиться. Что мы решим по этому вопросу?
        Огромная масса слов. Строптивая непокорность в желудке. Трудности восприятия действительности в сочетании с неустойчивостью психики. И рождение выдоха ужаса:
        - Седло вырву... тебе... Выезжаем...
        Произнесенное абсолютно, казалось бы, беспочвенное, но столь явное покушение на тихое счастье Германа Станиславовича бросает в жар, заставляет медленно и аккуратно положить трубку, выстраивает в государственном разуме цепочку логических умозаключений, приводящую к неутешительному и пугающему: 'Заодно!' Герман Станиславович срочно взводит охрану, вспоминает с ностальгической грустью уютный тихий кабинет в правом крыле Белого дома с видом на Москву-реку, учтивую покорность служащих и, мягко обратившись к селектору: 'Татьяна Георгиевна, зайдите', устраивает ужасающий громом и молниями получасовой разнос, доводит до горючих слез в три ручья, на этом успокаивается, облегченно вздыхает и неспешно смешивает шесть частей тоника с одной джина, что-то тихо напевая.
        Но. Вернемся в будущее.
        ...Дмитрий Васильевич нажимает клавишу дистанционника и... господин Бутягин приседает от неожиданности. Господин Бутягин шокирован видом клуба дыма, закрывающего подъезд дома напротив, звоном выбитых стекол и телами, распростертыми на асфальте.
        Первым сообщил по телефону о жутком происшествии живой и здравствующий неверный после детального описания подробностей, охов и ахов, еще раз извинившись за развод и плохое поведение перед Герусей. Тот вымученно улыбался, голосом был весел и бодр, а завершив общение с милым, опорожнил сразу несколько бокалов, но все с теми же 'один к шести'. Держим марку!
        Экран телевизора одиннадцатичасовым выпуском новостей усугубил ситуацию: чуть не ухлопали претендента на пост мэра господина Манцева; делу придана политическая окраска, к расследованию подключена ФСБ.
        Сизый объявился в банке к полудню. Как постоянный и уважаемый был допущен к телу незамедлительно и шептал, захлебываясь слюной: 'Герочка, он мне все неправильно объяснил. Он такой грубый. Фу'.
        В течение последовавших трех дней Дмитрий Васильевич имел, как говорят в Одессе, что послушать. Был хмур, сосредоточен и даже не огрызался, что не менее трогательно воздействовало на и без того взвинченную нервную систему господина Кедрова.
        Затем наступил покой, исходившее с заднего сиденья тяжелое угрюмое молчание, пренебрежение ресторанами, ночными клубами и дальнобойными загородными гостями. Словом, депрессия. Лишь работа, работа, работа и конспиративная квартира в хрущебе у метро 'Профсоюзная'. Там Герман Станиславович отдавал себя (в поисках умиротворения и душевного баланса) рукам группы возлюбленных, часть которой поздним вечером просилась домой к женам, для чего и была приставлена к подъезду разъездная 'Вольво' с неизменным Дмитрием Васильевичем - хранителем тайн двора (его? ее?) этого величества. Дмитрий Васильевич читал, пытался вздремнуть, бродил вокруг, приставая с предложением руки и сердца к девицам, с профессиональной быстротой реагировал на оживший динамик рации: 'Завтра в 09:15. Вы свободны'. И все чаще глядя на балконное окно четвертого этажа, прикидывал, убеждался, что получится, хотя и сложновато из-за хитросплетения рамы. В общем, купался в бредовой идее. Воображение рисовало полет ручной гранаты Ф-1 и впоследствии вылет стаи этих граждан с ха-а-а-рошим фейерверком.
        Завершение депрессивного периода ознаменовалось пожеланием доброго утра день на десятый. Господин Кедров чисто выбрит, в новом костюме и буквально жаждет отмщения. Дмитрий Васильевич поразился столь настойчивому и упорному стремлению, попытался проанализировать, увлекся, повернул на красный на Университетский проспект, водворил через приоткрытое окно двадцать пять тысяч рублей в карман инспектора ГАИ, предпринял попытку взглянуть на происходящее с позиций Германа Станиславовича, сорвалось: 'Тьфу, бл..!' Прослушал лекцию о несовместимости клубного пиджака и жлобских манер, выдержал паузу, необходимую для приведения Германа Станиславовича в уравновешенное состояние, и спросил:
        - Сколько?
        Поперхнулись сзади. И удивились.
        - Я вам, Дмитрий, уже все оплатил.
        - Отработано.
        Воцарилось молчание, в процессе которого Дмитрий Васильевич подталкивал Германа Станиславовича в мыслях: 'Давай-давай, колись. Банк видно. Сизого, может, попросишь? Колись, козел'. На что Герман Станиславович также мысленно отвечал: 'Нет, ну каков наглец! Нет. Простить я не могу!'
        К мягко ткнувшемуся в бордюр 'Капризу' уже бежал старший охраны, Славик, бывший конторский политработник. Улыбка обожания расцветала. Команды открывать не последовало, и полувековой Славик замер, пожирая взглядом Германа Станиславовича и продолжая цвести.
        - Двадцать.
        - Риск возрос.
        - Двадцать пять.
        - Пойдет. Вернусь часам к пяти.
        - Не позже.
        Покинутый Дмитрий Васильевич звонкой пеленой наполнил салон и, продолжая уничтожать посредством шевчуковской группы 'ДДТ' остатки флюидов и амбре господина Кедрова, направился к МКАД (через центр добираться до вечера), а уже потом в район Пустышковского шоссе, где в лесу за глухим забором расположилось специализированное учебное заведение, на одной из спецкафедр которого преподавала его матушка и работал, с благословения матушки, бывший гвардии прапорщик Маркелов А. В., которому Дмитрий Васильевич лет этак тринадцать назад перетягивал артерию на свежеиспеченной культе.
        По мере приближения Дмитрий Васильевич все отчетливее представлял себе тяжесть предстоящего. Как гвардии прапорщик Маркелов предложит к рассмотрению вопрос о прискорбности возложенных на него обязанностей заведующего складом специальной техники и оборудования, столь насущных в деле освоения обучаемыми спецпредметов (сплошные спец). Затем, не отреагировав на обращение 'спецгвардии прапорщик' и поблагодарив за визит, Дмитрию Васильевичу будет указано одно из направлений движения, куда он идти категорически откажется. Чуть погодя рассерженность гвардии прапорщика сменится издевкой и намеком на родное изделие УПДК-2Р, получившее при рождении имя 'унифицированный портативный детонаторный комплект', радиус действия два километра, радиокоманда. Но в простецкую армейскую бытность Дмитрия Васильевича нареченный за портативность 'усрешься, пока дотащишь, кореш, два раза'. И окончательно поставит точку на перспективе обладания Дмитрием Васильевичем как пластида, так и телефункена дежурным: 'Не видать тебе, Митька, как собственных кишок. Но если будешь настаивать, то увидишь'.
        Вот примерно в таком радикалистском и пугающем виде все и происходило. Затем наступил перелом, прокачка мозгов: 'Так частить нельзя', 'Не милиция копает'; дальше чуть мягче: 'Все расскажу Нине Владимировне' и 'Чем мы рыбу глушить будем?'. Но всему на свете когда-то наступает конец. Ведь наступает же когда-то? Дмитрий Васильевич обещает быть в 15:00 и, получив подзатыльник, отбывает.
        Чему же суждено было случиться сегодня утром, произошло каким-то образом вчера вечером в метро. Упоенный обвинительной речью Герман Станиславович причину представлял весьма смутно, хотя руку приложил непосредственно. А дело было так. 'Ты, Олеженька, этого жлоба не слушай. Оденься попроще. Вечерком на метро. Положишь в темноте. Кто в эту помойку на ночь глядя полезет? Покажи-ка, что там такое?' Пластмасска с мягким кубиком в черном полиэтилене впечатления не произвела. 'Тю, несолидно как. А этот рычажок для чего? Правильно установлен?'

        СЕРГЕИЧ
        Москва, Ясенево, 'Ковер', 03.06.1995, 10:25
        - ...Ты три часа своими вопросами ставил в неловкое положение уважаемого гражданина, руководителя крупнейшей компании, одной из немногих не разворовывающих, а несущих блага для нашей страны! Как ты посмел? Невзирая на то, что тебе было указано прорабатывать версии, не касающиеся, я подчеркиваю, не касающиеся консультативной работы Манцева, ты плюешь на всех и вся, рассылаешь повестки уважаемым людям, будоражишь налоговую инспекцию, лезешь в банковские документы, требуешь санкции на прослушивание, установку спецоборудования! Ты что, Чеканов?! Ты кто?!
        Это вчерашняя поездка в Барвиху выходила боком, вместе с версией 'друзья Манцева'.
        Вышколенная прислуга проводила в кабинет к другу, пригласившему сразу же в зал, к черной пасти камина: 'Там будет удобнее, по-домашнему'. Мгновенно возник чай. И потекла пространная беседа, вернее, монолог, ведомый не Сергеичем, собиравшимся уделить общению максимум полчаса, а седовласым выходцем из бывшей номенклатурной знати.
        - Что вас интересует, молодой человек? - прозвучало с мягкой улыбкой. Дальнейшее гибко переросло в размышления о судьбе страны, проблемах власти, становлении экономики, падении нравов, религии, вселенной. Почтенный вещал тихим, ровным, гипнотическим голосом, словно общаясь с самим собой. Беспрерывно. Ни о чем. И обо всем. Подводил Сергеича к аккуратной возможности вопрошать. И так же плавно уводил, косвенно чуть упрекая в попытке прервать нить стройного течения мысли. Время летело в неиссякаемой мудрости. Приглушенные телефонные звонки из сумрачных глубин усадьбы ни в коей мере не влияли на ход размышлений. 'Беседа с вами доставила мне удовольствие, молодой человек'. Раскланявшись в блаженном анабиозе, продолжая взирать на бесшумно закрывшуюся за атласным халатом дверь, Сергеич вдруг обнаружил рядом ожидающую прислугу. На выход, мсье...
        Материл он себя на чем свет стоит, придерживаясь скорости шестьдесят километров в час, как того и требовали дорожные знаки Рублево-Успенского шоссе.
        - ...И я не знаю, что мне скажут сегодня в Управлении. Не знаю. Это все из ряда вон. Все! А этот твой... как его... Степашин? Носится как леший небритый. Никого не замечает, с людьми не здоровается. Мне жалуются: 'У Чеканова бардак'. И вообще, любому терпению есть предел. Любому! Ты прими это к сведению. Чтобы мы больше к этому вопросу не возвращались.
        - К какому именно?
        - Я абстрактно выражаюсь. И надеюсь, ты понял. Не юродствуй!
        Якименков откинулся в кресле. Снял очки и стал яростно тереть замшей стекла.
        Сергеича несколько смутила феноменальная оперативность друга, но ни о каких санкциях, спецповестках он даже не заикался. И только в больном воображении могла возникнуть идея потормошить кого-то из компании, занимающей четыре этажа книжки на Новом Арбате со смехотворной арендой. С таким госшифером на крыше ни о каких разборках, дележе или рэкете (упаси бог) и речи быть не могло. Любое, пусть тончайшее, беспокойство вызывало мгновенную ответную реакцию, но на порядок, несколько порядков выше. Сергеич прекрасно понимал это, сознательно шел по самому краю и не мог объяснить себе, где оступился, наблюдая в данный момент материализацию этого. Туманная перспектива последствий маячила в отдалении.
        Бизнес-версию, а заодно и любовь Манцева развалила секретарша Людочка, опьяненная скорее жалостью, нежели бокалом шампанского в ресторане 'Серебряный век'. Она вывалила такую уйму чего знать не след о потерпевшем боссе, что Сергеич буквально бегом посетил отхожее место и, вернувшись, вновь нежными, едва уловимыми мановениями приоткрывал чуть сомкнувшиеся лепестки, дабы живительный нектар чувственного излияния любящего Людочкиного сердца вдохнула черствая японская пластмасса диктофона.
        К другу же вчера приезжал корреспондент прохановской 'Завтра', некто Березин. Сергеич даже взял напрокат у надомного информатора значок с Виссарионычем и сменил номера 'семерки'.

        ШТАБ Н-ского ПОГРАНОТРЯДА
        Таджикская ССР, 27.07.1982, 17:02
        - Прошу внимания, товарищи офицеры. Группе подполковника Агашина на время проведения операции необходим повышенный уровень боевой готовности личного состава и усиленная охрана государственной границы на участках пятой и шестой застав, для чего вам также будут приданы резервные подразделения. Операция проводится на стыке участков. Подполковник ознакомит вас с деталями операции.
        - По агентурным данным, в ночь с 28 на 29 июля будет предпринята попытка нарушения государственной границы СССР на охраняемом вами участке. Нарушители идут с грузом из Пакистана. 24 июля пересекли афгано-пакистанскую границу в районе перевала Акжарда. Кому предназначается груз, время передачи - предстоит выяснить. Наблюдение, нейтрализацию и захват проводит моя группа. Ваша основная задача - после перехода границу закрыть. Задача осложнена режимом радиомолчания. До определенных пределов, разумеется. В эфире - нормальная жизнь границы, связь только проводная. Блокирование приграничного района обеспечивается. Впустить, товарищи, и не выпустить. У меня все. Вопросы?
        - Капитан Лукьяненко, начальник пятой заставы. Сколько нарушителей, товарищ подполковник?
        - Точными данными не располагаю. Ориентировочно десять-пятнадцать человек. Многочисленность объяснима ценностью груза. Вероятностью огневого контакта соответственно.
        - Капитан Пономарев, замполит заставы. Вы имеете в виду, товарищ подполковник, возможность огневого контакта с нашими пограничниками?
        - Имею в виду весь маршрут следования в целом. Согласно донесению, маршрут отработан, практикуется не впервые. Оптимальный численный состав диктует опыт.
        - То есть вы хотите сказать...
        - Да, капитан. Это не единичное нарушение и переход на вверенном вам под охрану участке границы Союза Советских Социалистических Республик.

        МИТЬКА
        Афганистан, в двенадцати километрах от границы СССР, 28.07.1982, 14:30
        Маркел, не поворачиваясь, тычет калашом в нависающий над тропой выступ. Митька отползает. Пригнувшись, бежит за каменной грядой к уходящему ввысь, почти отвесному склону. Карабкается, цепляясь за трещины. Головной дух уже должен подходить. Если сразу полезет на обвал - увидит, и тогда Сорокин... Тогда всё к черту. Резина секунд тянется, тянется. Дух не любознательный, замер, осторожно высматривая. Митька ящерицей лезет дальше, вверх. Добравшись, впрессовывается в камни, тянет из-за спины трубу 'мухи'. Дыхание забито жарой и подъемом, но рот жадно хватает лишь печеное густое варево. Голова - звоном, тонким, дребезжащим.
        Дальний поворот тропы как на ладони. Солнце жарит не с зенита, а чуть сзади, засвечивая духам. Горяченная зеленая пластмасса жжет щеку. Снизу гортанный крик, но выстрелов нет. Еще двое не спеша подбегают. Говор, шипит рация. Значит, стоп. Митька непроизвольно проигрывает действие внизу: двое присели, один перебежками нюхает обвал. Чисто там, чисто. Зови. Резина времени, растянувшись, трещит на пределе. Пульс - ритмичной болью в ноющих висках. Шипение... Поворот оживает. Первый в магазинном лифчике, с калашом. За ним совсем пацан, на шее палка РПГ без гранаты. Остальные понурым гуськом, за спиной серые небольшие мешки, М-16... Замыкающий. Не соврал Хаким. Восемь. Поворот от них уже метрах в тридцати. Митька жмет. Труба, ухнув болью по перепонкам, подбрасывает. Короткий высверк в основании стены у поворота мгновенно разрастается в облако дыма, пыли, летят камни. Гулкий грохот эхом в вершинах. Бесполезную трубу в сторону. АКС. Жмется к стене от возможного камнепада. Треск пальбы сзади, бесноватый веер свинца шьет тропу. Передний валится, ухватившись за живот. Остальные со всех ног назад, но пути нет - пропасть. В прорези - серая спина. АКС коротко дергает. Вскинутые руки. Глаза ищут...
        Уже некого. Все.
        Кроссовка соскальзывает на спуске, когда остается метра два. Митька падает боком, ударив локоть и бедро. Боль рвет вымотанное тело. Выть охота. Мычит, поднимается, плетется к тропе.
        Ермаков уже разложил пакеты на всех. Не снимая наушников, возится с кучей альпинистских прибамбасов. Рядом моток жгута, какие-то лямки. Хаким с дико вытаращенными глазами остервенело кромсает труп духа в лифчике.
        - Что застава, Ермаков? - У Маркела свои заботы.
        - Молчит, товарищ прапорщик.
        Маркел орет на таджикском Хакиму. Тот, не обращая внимания, машет тесаком. Брызги крови.
        - Разбирайте добро. Не лезет - сухпай выбрасывать. Кто боезапас тронет - убью.
        Идет к Хакиму, отбирает тесак. Хаким вытирает кровь с довольной гримасы, что-то тарабарит. Из-под рукава халата трое часов. Маркел бросает тесак к добру. Хаким ругается, жестикулирует, пнув ногой труп, неохотно идет набивать свою торбу.
        - Этих всех вниз, к Аллаху. Павлов, возьми РПГ. Не копаться! Две минуты - и выходим.
        - Молодого нашел, - недовольно ворчит Митька, спихивая мальчишку. Палка РПГ навидалась. Но панорамка - целая, с живой подсветкой и даже в чехле. Заботливый был пацан.
        - Ну что там, Ермаков?
        - Все нормально, товарищ прапорщик. Молчат погранцы.
        - Так... Зимин, вперед. Сорокин, замыкаешь. Подобрались, подобрались. Не спать. Верх и под ногами пасти.
        Шаг тяжелый, на горбу прибавилось, бедро отдается ноющей болью. Впереди - монотонный, осточертевший маятник спины Ермака с коробкой рации. Пот струится, режет глаза. Все в расплывчатой мути. Митька вяло мотает головой, стряхивая водопад с бровей: 'Когда ж всему этому... Ведь всему же когда-то'.
        Жара душит, выедает остатки души, превращая в безвольный, но все же шагающий сгусток плоти. Белая топка на все небо, коснувшись вершин, нехотя отдает ущелье тени. В пышущем жаром раскаленных камней студне мгновенная смена красок. Монолит слепящей серости гаснет, незаметно набирает оттенки и, искажаясь в мареве, одевается мягкими играющими полутонами теней. Едва заметное обжигающее движение прокаленного воздуха в предчувствии еще далекой, но убийственной ночи переходит границу терпения, пытаясь сломать, дожать полуживой разум, давящийся теплой хлоркой из фляжек, вымученно бредущий и умоляющий свою госпожу с косой об одном - о прохладе.
        '...Ваша РК-1753 от 20.07.1982. Докладываю выполнение. Разведпоиск проведен по трем из четырех указанных направлений. Данные обрабатываются и будут переданы незамедлительно. Считаю дальнейшее проведение поисково-спасательной операции нецелесообразным. Разведгруппа (командир гвардии прапорщик Маркелов) на радиоявки в основное и резервное время с момента выброски, 25 июля сего года, не выходила. В зоне наблюдается активизация действий бандформирований. Операция затруднена, имеются потери личного состава и боевой техники...'
        Когда подошли к точке, начало смеркаться. Впереди лежало небольшое плато, сжатое отвесными склонами. Словно раструб, оно упиралось в пропасть. Далеко внизу шумел Пяндж, а с другого берега подступали две скалы-близняшки с совершенно гладкими боками.
        Лежали, смотрели, и не верилось. Там - Союз. Хаким без умолку тараторил, что горы здесь молодые, пещер и террас нет, а сверху ущелье 'смотреть - не видно', если дальше не лезть. С той стороны 'пограничник ходит низ; вертолет боится, летай высоко верх. Пограничник бинокль ночь смотреть нету - батарейка тяжелый. Только вышка бинокль есть, вышка далеко - очень хорошо. А Хаким бинокль есть; Хаким дарил большой бай, сказал, что Хаким молодец и Хаким ночь смотреть надо. Эти там скала пограничник не лазит, очень трудный скала, а таджик хитрый, таджик скала знает. А Маркелов злой стал - не дал плохой человек резать много, Маркелов давно-давно хороший был...' В общем, Аллах акбар. Но Митька уже не слушал, он отъезжал под шумок обвальных сумерек, угомонивших адреналин.
        Четырехдневная усталость постепенно увлекает с призрачной границы яви в кромешную бездну тьмы, лишает видений, обездвиживает, заставляет поручить тело рефлексам, и, отринув преграды, захлебываясь, мозг жадно впитывает неведомый разуму живительный источник, бьющий где-то там, в набирающем черноту бархате, безлунном, усеянном миллиардами точечных ледяных глаз, безразлично взирающих сквозь пьянящий, тонкий аромат горного воздуха.
        И немного о рефлексах. Для зверя постоянное ощущение опасности, сиюминутная готовность как к обороне, так и к нападению жизненно необходимы. Выработанный в связи с этим рефлекс из поколения в поколение передается на дискете генной памяти, оттачивается и совершенствуется в процессе эволюции. Человеческий мозг, его нервная система, ощущающие, осязающие, обоняющие и видящие войну с помощью различного рода нервных рецепторов, развивают в человеке аналогичный звериный рефлекс. Некоторое отличие, ускоряющее процесс становления, заключается в том, что человек наделен высшим разумом, который, в свою очередь, еще и думает о войне, оценивает, анализирует и, как это ни прискорбно, уродуется. Понятие 'озверел', таким образом, вполне околонаучно обосновано, и Митька, согласно вышеизложенному, проснулся сразу.
        Контур толкающего в бок Сорокина посреди обалделой кучи звезд. Вокруг зябкая кромешная темень и сипение.
        - Димон, время.
        - Куда хоть идти-то? Ни хрена не видно.
        - Тихо ты, не ори. Вон там, видишь, седловина темнеет? Далеко, на той стороне. Левая вершина пониже, а правая как стол. Видишь, между ними?
        - Ну.
        - Вот прям туда и топай. Метров через сорок придешь. Там Маркел с Хакимом.
        - Чего раньше не разбудил? Теперь искать - шею свернешь. Зараза...
        - Маркел сказал не будить. Ты длинный. Если с тропы кто сунется - споткнется, а мы с Зимой тут как тут.
        - Я, бл.., посмеюсь. Салабона нашли.
        - Да ладно, не заводись. Как выспится, так начинается.
        - А где РПГ?
        - Бандура и все добро там. Ермак тоже. Не наступи - наушники вместе с ушами отвалятся. А я ща Павлуху разбужу - и спать. Глаза уже липнут.
        Минуты черепашьего шага - и ворчание реки начинает резко нарастать. Обрыв рядом. Митька пригибается, пытаясь хоть как-то определиться на фоне ночного неба.
        - Павлов. - Маркел стелет ладонью звук. Митька, неосторожно шагнув, спотыкается, чуть не падает. Скрежет зубов Маркела не слышен, но ощутим. От могучего Пянджа, скрытого тьмой, веет холодом.
        Маркел заезжает кулаком и попадает в АКС. Долго, беззвучно ругается на фоне посапывания Ермака и бесконечного словесного поноса Хакима.
        - Зачем так, Маркелов? Солдат служит, ты - зарплата имеешь. Нехорошо. Ты когда маленький был, я помню, отец ругает - ты плакать. Прими Аллах его душа.
        - Ты чего несешь, старый? Он живой, на пенсии, огород на даче копает.
        - Нет, Маркелов. Вы когда Север приехал, твой отец сразу большой человек стал. Все в город уважал. Ты школа учился, тебя учител тоже уважал. Зачем отец ехал Москва? Маленький город - большой человек. Большой город - нет человек. Пропал твой отец Москва. Телевизор не показывает - совсем пропал.
        - Уймись, Хаким. В министерство его перевели. Дай лучше бойцу инфру. Глаза совсем потеряешь. Павлов, забери у него.
        - Мой зрений тебе не видно, Маркелов. Правый скала верх смотри, солдат. Как засветит, скажешь. Голова поднимай - плохо.
        Внезапный день, но все преобразилось. Одни лишь оттенки сочной зелени. Густота холода реки с тусклой полоской берега. Дрожь умирающего тепла в четких светлых контурах гор теряется в иссиня-черной пустоте неба. Инфра (прибор ночного видения, позволяющий видеть тепловое излучение предметов) - не звездоглаз. Как в кино.
        Митька с отвисшей челюстью и убаюкивающий монотонный шепот:
        - Мне плохой человек обижал. Я гора водил, он деньга мало давал. Я тебя, Маркелов, звал. Долго звал. Ты совсем забыл старый Хаким.
        - Не платил - ну и плюнул бы. Капусты, небось, арбы три уже наколотил. Куда тебе больше?
        - Мне бай просит. Хороший человек бай. Университет твоя Москва учился. Заграница много ездит. Добрый.
        - Так а чего ж твой бай не заступится?
        - Занят очень бай. Белый золот много думай бай.
        - О хлопке, что ли? На кой он ему?
        - Хлопке твой красный думай! Бай белый золот думай. Раньше нет, а теперь много людей на Земле хотят. Бай должен всем дать. Не будет белый золот - большие люди злой будет. Большие люди очень много белый золот надо.
        - Да зачем им наркота-то? Оружие, нефть - это я понимаю.
        - Оружий, бай говорит, большой. Белый золот маленький. Твой калашник - чуть-чуть белый золот. Ты школа учился. Считай. Сто калашник - два маленький горсть белый золот. Большой люди умный. Белый золот почему много деньга? Белый золот нельзя. Большой нельзя - большой деньга. Очень-очень большой люди умный. Большой люди много-много деньга. Большой люди скажут большой бай: 'Делай!' Бай делай. Бай плохо делай - большой люди другой бай делай. Скоро белый золот - вся земля, а земля не знай.
        - Ну, ты и завернул, старый.
        - Вся земля думай: алмаз, золот, нефть, калашник - большой деньга. А это только большой бай деньга. А большой бай стал, потому что большой люди его сделал.
        - А на кой же леший тогда политика, коммунизм, капитализм? Да вообще всё?
        - Бай говорит, что раньше белый золот мало был. Много война - это большой деньга был. Большой люди разделил большой бай. Большой бай делай война. Теперь большой люди сказал, что хватит война, белый золот хорошо. Миру мир, красный говорит. Война очень плохо даже большой люди может быть. Но война белый золот сразу не пускает. Время надо, бай говорит. Война меньше-меньше - белый золот больше. Скоро совсем война конец.
        - Хаким, а что это за большой...
        Митька не успел договорить, потому что увидел на вертикальном боку скалы яркий треугольник. Опускает инфру - ничего. Снова смотрит.
        - Товарищ прапорщик, вроде сигнал.
        Хаким выхватывает у Митьки бинокль.

        СТАРЛЕЙ ЖЕНЯ ЧЕКАНОВ (СЕРГЕИЧ)
        Таджикская ССР, в двадцати метрах от советско-афганской границы, в ночь с 27.07.1982 на 28.07.1982
        - ...Пилот аж синий сидит. У меня инструкция! Здесь снижение запрещено! Агаша за пушку - хвать!
        - Хвать-то хвать, а сидим все внизу. Одна никишинская тройка на уровне. Координатор, блин. У Никишина жена со дня на день рожает, ему сейчас только о грузовиках и думать.
        - А чего не сказал-то, Жень? Ты у нас офицер бойцовый, вон как в гору прешь. Двадцать четыре разменял, а уже нами, стариками, командуешь. Такими темпами и председателем колхоза стать можно. Тебе бы еще лапу хорошую, волосатенную.
        - В Москве сказал бы. А тут... Только воздух трясти. Мясо уже в агашинских зубах, шерсть дыбом, попробуй вякни. Да и чутье у него - дай бог. Может, и прав. Но закавыка есть. Ночи безлунные выбирают, КСП (контрольно-следовая полоса) нет, систему не развернуть - с этим согласен. Но четыре секрета на участке. Уже год как с инфракрасной техникой сидят. Дозор с барбосом. Река. Снесет метров на пятьдесят-семьдесят. Ну, раз грузовой, два. Но не постоянно же, да еще и чуть ли не взвод. Какие бы олухи ни сторожили, какие бы навороченные ни лезли. Должны, просто обязаны были вляпаться.
        - Да, профессор, голова отвалилась вместе с больным зубом.
        - Тебе, Миша, все бы дурачиться. Спал бы лучше. Лаптев, наверно, весь ПББС (прибор для бесшумной беспламенной стрельбы) слюной залил. Присоединяйся.
        - Ты, Женя, все очень близко к сердцу принимаешь. Покоя себе не находишь. Всюду лезешь, все тебе интересно, обо всем узнать хочется. Да охолони ты, ради Бога. Пусть у Агашина голова болит. Наше-то дело маленькое. Перевалим мы этих грузовых вместе со встречей. Кто-то, глядишь, не щелкнет. Вылечат его и растрясут в конторе по полной программе. Вот и все. Чего себе голову забивать? Ты уже свой свинец имеешь и никак успокоиться не можешь.
        - Тут ты, Миша, конечно, прав. Успокоился - и дырявь мясо под шум винтов. Сеть грузовая? Да и шут с ней. Я свое дело сделал. Вот вам жмуров вагон. А с этих жмуров сколько стрясти можно было бы? Чтобы в следующий раз мы с тобой знали точно, где, когда и сколько. Чтобы такие ночи, как эта, к минимуму свести. На звук на охоте палить запрещено - не мне тебя учить. А у нас сегодня так и получится. Ни хрена ж неизвестно. Ты б видел, что эта агентура насообщала. Агентурное донесение! Сидит в торгпредстве шарага, как ты говоришь, волосатенная. И из затрапезной прессы секретную информуть рожают. А один, лысый, пашет как проклятый. И он же, бедолага, всегда и во всем виноват. Кого-то обхаживать, покупать, где-то у черта на рогах тайник снимать. Вот тебе и прокол. Новый бедолага приезжает - и все сначала. Бардак же сплошной, во всем и везде.
        - Сдаюсь... Прохладно, однако. И темени навалило. Пора запускать чудо голландской оптики. Сам-то, может, поспишь? Шестой час сидим.
        - Потом отосплюсь. Миша, верх сектора тоже захватывай. Не нравится мне эта канитель что-то.
        - Да ты чего? Что они, призраки? По воздуху перелетят? Тут сто метров с гаком.
        - Это, Миша, приказ. А приказы мы с тобой обсуждать не будем. Наобсуждались уже.
        Невесомая мантия ночи плавно опускается на горы, нежным прикосновением скользит по черствой, жаром напоенной обнаженности камня, в забвении распахнувшего объятия и внимающего ласковой сладострастной неге, жертвуя частицами переполнившего дневного тепла. Ночь принимает, в лукавой немощи своей безропотно преклоняясь перед дарующим. Не разумея, сильный камень полон решимости согреть, защитить небесную божественность. Слабые же, юные побеги смущенного благодарения неспешно всходят мольбой, в которой зреет легкая настойчивость, едва уловимая, вдруг довлеет - и вот уже пышным цветом полыхает буйная алчущая жадность. В последней жертвенной оторопи ускользает душа - камень мертв, но обуявшее безрассудство не позволило осознать похотливой ненасытности очаровательного дитя тьмы. Гениальной мудрости столь нежного и беззащитного создания постичь ему не дано.
        Горы холодной сыростью реки лезут под комбез, и старший лейтенант Чеканов Е. С., совершенно позабывший о жадности ночи, в который уже раз вспоминает товарища Бисмарка, ясно и доходчиво нарекшего индивидуума, не внимающего ошибкам других индивидуумов.

        МИТЬКА
        Афганистан, Афгано-Советская граница, 29.07.1982, 02:40
        - Смотри, солдат. Где треугольник - там лететь будет. Работа, Маркелов.
        Сзади приглушенная возня, Хаким чертыхается.
        - Надо было сразу включать, Маркелов. Долго греться.
        - Подождут твои умные.
        Треугольный свет исчез. Секунды. Ни звука, лишь далекий рокот реки. Внезапность полета яркой точки. На зеленоватой черноте - едва различимая полоска хвоста. Перечеркнув тьму, точка падает где-то за спиной. Хвост - вот он, рядом, связывает с той стороной. Намутили, чуреки!
        Запыхавшийся Хаким шипит в ухо:
        - Где веревка, солдат?
        - Держу.
        - Не пускай, уходи глубь, тяни сильно. К Маркелов.
        Митька находит инфрой Маркела, сияющего руками и лицом. Рядом небольшие, абсолютно черные мешки. Идет. В руке - гибкая и невесомая прочность.
        - Товарищ прапорщик.
        Маркел перехватывает, лезет на камни, продевает сквозь замурованное в нише кольцо.
        - Давай мешок.
        Тихо клацает подвесной механизм, мешок бесшумно скользит на ту сторону под собственным весом.
        - Пятнадцать секунд, Маркелов. Другой потом.
        - Да помню я, старый. Павлов, буди Ермакова, пусть эфир пасет, и сам наблюдай. К краю не суйтесь.
        Черное на черном. Невидимое, стремительно несущееся мелькает на тепловом фоне скал той стороны и пропадает, растворяется в монолите.
        - Уехали, Хаким.
        - Теперь трогай веревка. Как слабнет - тяни быстро-быстро. Деньга нам на газе летит, Маркелов.
        - И охота тебе, старый, по горам с купюрами таскаться?
        - Здесь работа - деньга от плохой человек был. Дома тоже деньга. От хороший.

        СТАРЛЕЙ
        Таджикская ССР, 29.07.1982, 02:10
        Глухо. Уставные положения давно отлетели в тартарары. Легкое присвистывание капитана Лаптева, доносящееся из глубины длинного и узкого каменного пенала, тает в предпосылках храпа капитана Полянского. Реакция горного ботинка старшего лейтенанта Чеканова - и вновь доминирует присвистывание. Подполковник Агашин недвусмысленно выразил на инструктаже свое отношение к имеющему место быть: 'У кого люди спать будут - зубы напильником сточу'. Игнорируя перспективы двадцати девяти оставшихся, плотно сжатых в связи с температурными казусами среды обитания, возлагая на обувь неусыпную заботу о тихом сне произведения писателя Каверина, командир тройки погружен в тщательное визуальное прощупывание ночи.
        Безнадега и холод постепенно одолевают. И вот уже общественный БК (боекомплект) свален в кучу. Брезентовые подсумки и чехлы размещены под комбезом, а еще - восемь килограммов чехословацкого бронежилета сверху. Тепло, выкраденное у жестких инструкций и наставлений, играет злую шутку. Клонит в сон. Старлей сдерживает дыхание и доводит себя до околообморочного состояния. Вырванная из сладкого омута плоть болью напоминает о насущном, нервно взбрыкивает и очумело хватает воздух под удары безумствующей крови. Насытившись и воспрянув, в долгу не остается - указывает на пониженное содержание никотина. Вдосталь поиздевавшись, старается улизнуть вновь. Старлей обращается к логике в походе за пониманием. Хорошо, сейчас будем мерзнуть, если...
        Всплеск света... Мимолетный... В самом верху. Слева. Почти у среза, переходящего в пологий подъем. Сон исчез. Комок мышц и глаза хищника в хитросплетении команд натасканной программы 'Зверь'. Дрогнувшее время разворачивает спираль...
        И вновь медленное, аккуратное просеивание уже знакомых очертаний камня. Но тянет, ох, как тянет туда.
        Мелькнуло, перечеркнув бездну, минут через семь-восемь. Пауза в уставшей бороться с собой голове. И гром: 'Какой, на хрен, метеор в инфре?!' С силой, каблук в ребра. Сонный шепот: 'Что?'
        - Связь с Никишиным. Быстро. Верх сестер и напротив. Лаптева толкни.
        Зевающий и злой Полянский громыхает трубкой телефона секрета.
        - Дежурный, дай ноль первого... Первый, четвертый на трубе. Посмотри там сестер и напротив. Наш комдив чего-то углядел... Нет. Наверху, говорит... Леший его знает... Да птица, небось... В шесть, в шесть на покой... Голос-то какой бодрый... Сам иди... Ага, ну бывай.
        Глухие тычки в мягкое и елейный полушепот.
        - Доброе утро, Петр Григорьевич. Как спалось на новом месте?
        - Вы что, съехали? Три часа ночи. Спят все.
        - Да вот енерал-полковник изволють побеспокить-с. Ловят-с коварных джигитов, орден очередной примеря...
        Знакомое удаляющееся шипение из ночи. О каменный свод гулко стукает шлем-сфера Полянского. Старлей рвет липучки жилета, вытряхивает содержимое из-за пазухи и шиворота. Лаптев мечется, рычит: 'Где, ядрена мать, БК?!'
        - Петя, собери все. Выход, Полянский!
        Хлопок. Слепящая белизна парашютной люстры заливает ночь, проникая сквозь экранную сетку секрета.
        - Насрут. - Лаптев бросается к куче сваленного боезапаса.
        Виснет еще одна люстра. Лишь шум воды. Небольшой парящий шар рывками невидимой связи быстро движется к расщелине далеко вверху, между вершинами на той стороне. В наушнике компактфона хрипит Агашин.
        - Борт - десятке. Борт - десятке. Срочно на береговую точку. Примешь тройки. Третья, четвертая, пятая на борт. Работаете 'Гость'. Остальным блокировать квадрат 'Сёстры'. Остальным блок, квадрат 'Сёстры'. На приеме.
        В адреналиновом поту, неотрывно глядя на плывущую в вышине сферу, старлей подтвердился:
        - Я ноль четвертый. 'Гостя' принял.

        МИТЬКА
        Афганистан, 29.07.1982, 02:43
        Внезапный глухой визг. Ввысь уходит слепая. Плафон, зараза. Шлепок вываливает ярчайший день. Испуганные глаза на очумело мотающейся голове Ермака. Митька срывает с него наушники:
        - В нору! Живо!
        Вскакивают. В глазах резь. РПГ за спину, калаш. Ноги сами несут.
        Маркел продолжает тянуть шар. Еще немного. Хаким прыгает, широко распахивая ножом оболочку. Выдох газа. Путаясь в ткани, достает тугой сверток. Вдвоем бегут к сваленным в глубине эрдэ (РД - рюкзак десантника).
        Спасительная тень.
        - Фонари достали, не до жмурок. Голова - Сорокин. Я замыкаю. Подсветите, - раскрывает планшет с картой. - На отход. Так. Километр по ущелью. Вот сюда. Потом забираем вверх-вправо, к перевалу, и ночуем. Вот здесь. С рассветом через перевал - и на каштаринский блокпост. Молите Бога, чтоб духов не принесло. Зеленые (здесь: пограничники) глубоко не полезут - заграница.
        - Товпрапщик, а если уржанцев подорвут?
        - Те Пак перекроют. А мы-то к своим. Усек? Все, выход. Светить по необходимости. Сорокин, бегом. Бегом, мать твою!
        В наполненной тяжелым дыханием тишине - отголоски далекого молотящего воздух вертолета.
        - Что-то быстро... Ты где сойдешь, Хаким?
        - Ночь с вамы. Потом, - хмуро сказал, задумчиво.
        - Лады.
        Три - вдох, два - выдох. Мотающееся впереди пятно фонаря выхватывает изгибы тропы, стиснутой камнем. Бежится пока легко. Темп, темп, темп. Три-два. РПГ наконец примостился, зажатый в руке за спиной. Вертушки уже не слышно. Хоть бы проехало, маманя. Три-два. Темп. Минуты до поворота. Начинаются глыбы. Вверх-вниз. Три-два. Темп, темп. Хаким бы не помер. Забился бы лучше куда-нибудь. Знает же округу как свои пять. Три-два. Темп. Тут четыре километра и мост. Умные таджики и перебросили бы... Вертуха, как ждала. Темп. Вдох-выдох.
        Внезапные, приглушенные расстоянием выстрелы от реки. Взрыв, все стихло.
        Три-два. Кончились умные. Темп, темп. Холод где-то под сердцем. Это не зеленые. Нервный смешок.
        - Прибавь, прибавь, Сорокин!
        Темп, темп. Три-два. Три-два. Вдох-выдох. Чуешь, Маркел? Очередь подошла?
        Маркел не чуял. Уже был уверен. Плафоны. Спокойная перегруппировка, подарив возможность оторваться. Вертушка в минуты. И вот теперь быстрая выверенная сработка умных. Все сводилось к ждали-готовились, а значит, не упустят.
        Собранность и внимание. Видишь - доложи. Слышишь - запомни. Думай, прежде чем действовать. Маркел бежал и думал, а с полгода назад начальник разведки полка гвардии майор Подкопаев Геннадий Юрьевич оставил разведроте свое motto , позаимствованное у рейнджеров супостата (по слухам, где-то во вьетнамских джунглях), и уехал в Союз, к новому месту службы, под облегченные вздохи как штабных звезд, так и повыше.
        В свои тридцать шесть лет товарищ гвардии майор (или, за глаза, Рейнджер) поорать любил, невзирая. Мог себе позволить, потому как прикрыт папиной лапой был до самых каблуков. С его назначением роту затрясло (Маркел аж сдуру бросил курить), но досталось и полку. Замповор (заместитель командира полка по вооружению) скрипел зубами, выбрасывая добро в белый свет, как в копеечку. А замполит совместно с особистом писали и писали о пропаганде идей вероятного противника, чем Рейнджер увлекался не только на штабных совещаниях, но и в форме наглядной агитации. Знание содержания одного из плакатов Маркел запомнил наизусть, и не от хорошей жизни - Рейнджер приказал вызубрить. А именно: 'Разведка существует не для охоты за призраками. Мы обязаны изыскивать собственные идеи и решения, как и в каком направлении работает тактическая и стратегическая мысль противника. Исходя из этого, имея отправную базу, необходимо систематизировать использование разведгрупп так, чтобы каждая разведоперация была непосредственно связана и вытекала из предыдущей. Лишь при понимании и представлении о логике и задачах противника существует достаточное количество сил, средств и мобильности для его уничтожения'.
        - Что, отдолдонил? Теперь объясняй.
        И приходилось понимать, что нужно не только скрытно и быстро лазить по горам, валить без промаха, видеть и слышать, но еще и заставить себя думать.
        - Я в штабе сижу, от меня оперативная обстановка требуется. А вы мне что несете? Одни заблудились, другие в кашу по собственной инициативе залезли, и вертушки им подавай. Отряд Шарима на них вышел. Мне разведданные нужны, а не пальба по неизвестно кому. Шарим неделю портянки в Паке сушит, мать вашу! Я ничьи жизни воровать не хочу. Война сворует - ей наплевать. Или наплеватели украдут, которые на войне. Учиться будем.
        Учились. Рейнджер снял ротного, долго орал с комполка, но улеглось, и на роту назначили маркеловского командира группы, гвардии старшего лейтенанта Круглова. С боевых выводились по две группы на две недели профилактики под командованием разжалованного ротного, по установкам и под надзором Рейнджера, который снова ругался с комполка.
        Маркелу досталось поучиться в первой двойке. Проклял все. Снова почувствовал себя вечно грязным и сонным от усталости салагой с подъемом в 04:30, приседаниями-отжиманиями-подтягиваниями, марш-броском на пять километров при вещмешке в двадцать четыре килограмма и АКС, с последующим чтением карт, ориентацией на местности, корректировкой артиллерийско-минометного огня, направлениями ведения военной разведки в зоне. А потом еще и подготовка к разведвыходу, стадии проведения, завершение, меры безопасности, сигналы в группе и их применение и уже огневая, МПД (минно-подрывное дело) - да много чего, и уже восемь километров. Две недели закончились бегом на десять километров все с теми же двадцатью четырьмя с лишним на время и зачетами. Маркел вытянул, тут же и услышал: 'Готовь группу. Командиром пойдешь. Выход завтра. Карта, инструктаж в 06:00. И никаких возражений. Свободен'.
        Опять завертелось. Потом прилетели звезды из бригады. Ор не слышали, но говорили, что Рейнджер улыбнулся на проводах. Потом весенний призыв из гайжунайской учебки через две недели профилактики прогнали. Отсеялась треть. Затем один его пацан дембельнулся. Потом Павлов появился и вскоре еще двое - Сорокин с Зиминым. Маркел ставил группу, а Рейнджер уехал и приехал Наплевать.
        Ермаков при рации с прошлой весны. Ровно три месяца и шестнадцать дней. Потому что Андрюшки Панкратова... не стало.

        СТАРЛЕЙ
        Таджикская ССР, 29.07.1982, 02:47
        До точки четыреста метров по каменистому берегу. Уже слышно подходящий борт. Подбегает усиленный наряд пограничников со здоровенной овчаркой.
        - Сейчас освободим, ребята. Лаптев, быстрей давай.
        Умные глаза пса смотрят, как в холодном неживом свете из наблюдательного хода секрета с сорванной (вот же противная!) сеткой вылетают маленькие и большие разукомплектованные единицы. Слышит летящие оттуда непонятные команды, которые подает иногда ефрейтор (если сердится). Двое чужих в странных темных шкурах (у водовоза почти такая же, только в пятнах), с шарами вместо голов, часть единиц рассовывают в шерсть (спешат очень), часть сваливают на безрукавки, потом собирают в охапку и убегают куда-то вниз по берегу. Куревом не пахнет, но какой-то химией несет. Пес скалит клыки - из хода лезет зверь, но шкура такая же, и отдает команды, тянет изнутри стреляющее незнакомое, в каких-то нахлобучках, и знакомое (у ефрейтора такое же), но зачем-то с кусками трубы сверху и снизу. Зверь встает на задние лапы (наверное, один из этих) и тоже убегает. Еще трое бегут. За ними еще. Поприличнее, собранные, но пахнут куревом. Пес настойчиво тычет мордой в ногу своему ефрейтору: засмотрелся.
        Эмтэвэшка (вертолет МИ-8МТВ) лупит потоком воздуха по бурлящей воде, выхваченному у ночи конусу света прожектора, девяти присевшим черным фигурам. Мягко касается источенной гальки и грузно проседает на шасси, снизив вой турбин. Черные, плотно сбившись, исчезают в зеве бесстворной рампы. Резь нарастающей высоты гула турбин заставляет землю ослабить хватку и, рассекая, отталкивая невесомый, но вдруг обретший упругость воздух, тянет дюралевую глыбу без бортовых огней, набитую плотью человеческой, сначала натужно, затем с облегченной стремительностью ввысь, к мерцанию звезд.
        - Десятка - борт. 'Гость' работу начал. Перехожу на резервную частоту. Прием.
        Переключив компактфон на резервный канал и подгоняя подвесную систему для десантного троса к габаритам в воющем, продуваемом грузовом отсеке вертолета, забитом тридцатью четырьмя коллегами, суетящимися в свете тусклых синих плафонов, старлей мчался сквозь перегоны и стрелки на предельно допустимой для бронепоезда 'Память' скорости, бряцая бронированным металлом у прогоняемых сквозь топку дальнего, ближнего и маневренного заслонов на предложенных грузовыми к отработке трех маршрутах отхода.
        В мозгах старлея паровоз 'Мысль' шарахнул паром по поршням, покидая запасной путь, в момент мелькнувшего чего-то, разведя этот самый пар еще вчера с сумерками пресловутым подсознательным 'а если'.
        На оперативном совещании основным ставили маршрут подхода грузовых по дну длинного глубокого ущелья, кроившего хребты, постепенно сходя и упираясь в относительно спокойный, беспороговый участок реки-границы. Профиль берегов рваный - камни, расщелины вплотную к воде. Место от Бога - купайтесь. Но Агашин съел не один пуд соли. Плюс специфика выбранного каждым из них жизненного маршрута, не принимающая, не терпящая строго ограниченных, до секунды расписанных планов, жестоко карающая за шаблон. Не утвержденная Уставом, похороненная стопками приказов, инструкций, наставлений, эта специфика являлась негласным законом пролитой далеко не водицы. Поэтому расчесывали район подхода к границе на отрезке три километра с углублением пять километров до степени маскировки номер раз дымовой завесой в макетной комнате оперотдела штаба погранотряда с большим красным 'Не курить!'. Казните, не доперли до воздушной переброски, да еще и примитивнейшей. Тьфу!
        Наушник треснул голосом дирижера 'Гость' майора Коваленко:
        - Внимание, борт.
        Появляется из пилотской, распихивая ноги и комплекты, чистит проход, пробирается к рампе.
        - Внимание. Первый - ближний. Ноль пятые плюс десять бортовых. До выброски четыре минуты. Приготовиться на тридцать метров.
        Черная масса внутри отсека прессуется, освобождая десантную площадку для тройки Вахрушева. Бортовые, уже отобранные дирижером, заняли места с краю, готовы.
        - Второй - маневренный. Ноль четвертые плюс пять. Сортируйтесь.
        Вахрушевцы точны, размеренны и несуетливы. Первые. Признание опыта - этим все сказано. Старлей уткнулся в грязную дюраль палубы - чувствует, о чем его два капитана мыслят. Енерала - и на маневру? Ну дела-а... Он даже и не пытался гадать на кофейной гуще. Все ясно и так. Молодой, да ранний? Осади! Пятерка борта аналогично - нюхать порох, сжигаемый на безопасной дистанции другими.
        Рыкнуло, подмигнул желтый - готовность. Бортовые подскочили. В затылок за тройкой. Зеленый сигнал - и длинно зашелся ревун. Тычок выпускающего дирижера в шлем-сферу Вахрушева. В наушнике: 'Пшёл!' Тревожная темень за иллюминаторами в напряженности взглядов. Доклад Вахрушева с земли: 'Пятые чисто. Готов'. Дирижер выпускает следующих: 'Пшёл!' Не пристегивая страховку, Коваленко следит выход, наклонившись в пустоту. Крайний бортовой уходит вниз в одиночестве. Борт клонится.
        - Маневры. Две минуты. Сорок метров.
        Лишнее уже забито под лавку. Питание на приборы: ночные очки, прицелы. Граната из газыря брони в подствольник калаша, патрон в патронник, поставил на предохранитель, повесил автомат на шею. Затворная рама АПС (Автоматический пистолет Стечкина) сглатывает патрон, на предохранитель, за спину. Гранатный клапан застегнут плотно. Клапана нафаршированной брони - плотно. Броню руками вверх, до упора - и отпустил. Села. Пропиленовая оплетка десантного троса на захватах подвесной системы. Щелчок фиксатора. Проверил, дернув. Автомат тормоза на двадцать метров. И бездумно - в темноту, в штатное место желтого сигнала.
        У капитанов отскакивает от зубов, доглядывали за командиром. Жаль, что в норме - нечему порадоваться.
        Желтый. Левая рука на тормозе фиксатора. Правая за АКС. Ну и длинная же секунда. Зеленый. Пшёл!
        Ноги как от огня. Вдох провала свободной двадцатиметровки. Сработка тормоза - с внезапным мгновением тишины. Левой ладонью по очкам - захлопнулись на глазах. Снова тормоз, но уже на ручном, рывками. Во взведенную внутри пружину лезет вкрадчиво: 'Это маневр, старлей. Четыре - пусто, ваших нет. Охладись'. Зевающие опору ноги. Валится набок. Ориентация с одновременной расчековкой подвесной системы. Освободился, предохранитель вниз, отбежал, закрепился. Капитаны? В норме. Доклад: 'Четвертая. Готов!'
        МАРКЕЛ
        Маркел уже был уверен. Считал. Не находя выхода, переключался на бег, боясь зациклиться. И снова считал.
        Горы. Маркел вырос в горах. Отца перевели в Таджикистан с повышением, на должность начальника областного управления МВД. Работа уважаемая, поэтому уик-энды (да и не только) приходилось проводить на доселе традиционном уровне - охота. На этом уровне Хаким официально работал охотоведом хозяйства, территория которого была безгранична. Где живность - там и охота. Отпрыск, естественно, принимал живое участие.
        Как-то раз в конце мая мелкий Сашка, проводивший время бесконечного дастархана охотников в осваивании округи с Хакимом, выдал: 'Па, тебе здоровых внуков надо?' Виктор Александрович, слегка ошарашенный постановкой вопроса, ответил утвердительно. 'Если надо, тогда оставляй меня с Хакой. Внуки будут здоровенные', - заявил Сашка. До конца высиживания в школе оставалась неделя, перспектива стенаний супруги по поводу Черного моря беспокойства не вызывала, а водитель подвезет завтра необходимое: 'Если внуков гарантируешь, тогда действуй по своему усмотрению'.
        За то лето и начало осени недоверчивые к чужакам горы смирились, не смогли устоять перед настырностью маленького Сашки. Не ныл, хоть жара обливала потом, душила на крутизне, - топал и топал впереди Хакима. В очаровании вида, открывающегося с подъемом, замирал, открыв рот. Спуск рождал: 'Хака, ну куда ты торопишься? Чего там, внизу, делать?' Азы науки немудрены: шаг на полную ступню, ритм дыхания, не перегрузиться.
        А еще он слушал бесконечные и непонятные рассказы Хакима о живых горах, о Боге. Хака говорил и говорил. Санька отвлекался, но слово проникало, покорно ожидая момента быть услышанным. Хаким рассказывал о камне, о его беспощадности и доброте, радостях и горе, привязанностях и нетерпимости. Постепенно и ненавязчиво нить повествования вела к пониманию Бога. Не теперешнего, искаженного тысячелетиями бессердечной алчущей правки, обратившего человека в свое орудие, а восхваляющего во всеуслышание добро и несущего боль и страдания. Пестующего откровенность и тайно лелеющего скрытную хитрость. Святость строки 'Не убий' - и здесь же о святости убийства инакомыслящего, заставившего человека погрязнуть в бесконечности войн. Хаким говорил об иной уготованной человеку участи, но вторглась надуманность, обратив лицо человека к сущности человеческой, созданной совершать прегрешения и, не терзаясь содеянным, не позволять греху наполнить душу. Указав на малость прегрешения как на чудовищность греха, зло создало миф о безгрешности. И природа человеческая не восстала - слепо чувствуя виновность, преклонилась. Замкнутый в себе, человек отвернулся от Бога истинного, тончайшая струна понимания не выдержала - оборвалась навсегда.
        Маленькое сердце и юные, незаполненные полочки мозга жадно впитывали чистоту увиденного, услышанного и прочувствованного. Разум начал свою неспешную кропотливую работу. Неведомо. Мудрый, нетленно-вечный камень, погруженный в одиночество мысли, ощутил непонятное, новое, микроскопическое рядом с собой, не способное к анализу происходящего, но тягостная мука ожидания блеснула надеждой.
        Подошла середина сентября. Ирина Михайловна Маркелова уже била в набат: 'Неуч вырастет! Ты что, Витя?!' Камень простился, дожидаясь следующего лета, но череда уик-эндов продолжилась, а с ней и посещения вдруг ставшего крепнуть и вымахивать Саньки.
        Поворот уже рядом. В череде метаний, не находя выхода, он звал, просил не за себя и знал: с пацанами, с Хакимом и с ним - горы.
        Поворот. Подбежав, заставил всех сгрудиться. Планшет.
        - Павлов, Зимин, Сорокин. Прямо, потом на закрытую террасу. Застреваете там - и тихо. Вертушка стояла - перекрыли уже. Высадиться могли только вот здесь - провал хребтов и подъем резкий, закрепятся. Вы в ста метрах. Вертуха ушла вправо - страхуются, наш перевал затыкают. Митя, вертуха боится, идет облетом, будет проходить на длинный ход к Паку у вас. Свали ее, Митя. Надо. Она потом всю свору притащит. Ермак, Хаким и я идем к перевалу. Стоп у залома. Павлов, сделаешь или нет, но потом шуму побольше и сразу отходите. До залома. Всем ждать там. ВВ, усрухи (детонаторный комплект УПДК-2Р) - мне, и вперед.
        Вертушка рушила все. Он отдал ее Митьке, зная о непосильности задачи. До сих пор удивляющий Маркела чумаходной сутью, Митька непосильностью жил: 'Невозможно? Тогда истрачу побольше времени. 'Не' чтобы отвалилось'.

        СТЕПАШИН
        Москва, Ясенево, 03.06.1995, 09:30
        Терехин не расстроился: 'С-4, БМВ, РКПБ, МТБ коммунизма - все без толку'. Степашин развел руками: 'Руководству видней', и исчез в направлении к Лубянской площади, а именно к ВЦ ФСБ.
        Вычислительный центр имел непосредственное отношение к ключам, поскольку заведует его технической библиотекой уважаемый Игорь Моисеевич Карин. Экспертов НТО Степашин игнорировал: 'Два дня - и дуля в конверте'. Хобби же Игоря Моисеевича наложило неизгладимый отпечаток на его личную и общественную жизнь в плане официально употребляемого внуком именования дед Ключ, ожесточения с годами упоминаний супруги о психушке, а также подтрунивания детей, живущих отдельно, по поводу превращения жилплощади в склад скобяных изделий. Что, впрочем, ни в коей мере не влияло на безрассудное стремление Игоря Моисеевича к озамочиванию. Как антиквариат, так и последние достижения конструкторов являли собой предмет неприкасаемый. Дверные замки квартиры, соответственно, оставляли желать лучшего, чем и объяснялось недавнее ограбление. Преступники, по всей видимости, были уведомлены: ни один замок бесценной коллекции тронут не был.
        Игорь Моисеевич извлек из стола огромное увеличительное стекло и стоваттную лампу для настольного светильника. На белом листе бумаги лежали два небольших ключа, смущенно ожидающих прикосновения беспощадного судьи, потирающего руки, дабы продлить обожаемое мгновение. Удовлетворенное цоканье. Ерзающий на стуле Степашин.
        - Ты только посмотри, Сашка. Бороздка уникальна. А что ты скажешь о проточках? Многопрофильные, микронный зазор. Клеймо, номерочек. Вкус. Это шедевр, Сашка.
        Ключи отложены. Гигантский носовой платок на лысине, обрамленной редким седым волосом. Пауза восхитительна. Степашин - весь внимание, замер.
        - Дуй, Сашка, на Новокузнецкую в 'Интерпол'. Там тебе на компьютере все сейфовые номерочки и покажут. Шведская фирма 'Клаусс'. С тебя замок.
        Степашин забывает про спасибо, чуть не сбивает с ног очень серьезную личность, выходящую из лифта. Инженерная мысль прочувствовала - бьет копытом сразу. На страже у входа в представительство очень большое, циничное и розовощекое: 'Что вы мне показываете, гражданин? Это на каждом углу продается. Вас в списках нет'. Степашин проглатывает вертевшееся в изобилии на языке под неожиданный хлопок по плечу.
        - Мистер Ступакин, какими судьбами?
        Пьер.
        Дисплей замер и неторопливо начинает укладывать строки. Ввод номера. Снова замер.
        '...Deposit-storage minisafe 1577920-48. Bank Fortus.
        Address: 46 Udalkova st. Moscow Russia'.
        Швеция, mon ami! Швеция!

        СЕРГЕИЧ
        Москва, Ясенево, 03.06.1995 19:12
        Терехин закрывает трубку ладонью.
        - Евгений Сергеевич, вас Якименков.
        В трубке вялая утомленная обреченность.
        - Поставлен вопрос о служебном несоответствии. Завтра в 10:00 у меня.
        Гудки.
        - Вот так... Майор Чеканов весь вышел... Завтра по Гробу. Без спешки. До нового... Поеду-ка я спать. Да и вам рекомендую.
        - Подвезти, Евгений Сергеевич?
        - Степашин, не вопросом. Просьбой.
        - Не надо, Саша. Доберусь.
        Частник угрюм и молчалив, слава Богу. А лето цветет. Спрятав за горизонт извергающий ад диск, жизнь ликует в безмятежно-тихой прелести вечера. Опустошенность и звенящей нотой - давнишнее изречение мудрой матушки: 'Боль, Женя, приходит и уходит... Мы остаемся'. Этим он жил два года назад.
        Сергеич встретил Ольгу Анатольевну тридцатилетним. Первая жена, утомленная постоянным отсутствием, погрязнув в претензиях и упреках, не выдержала. Ольга Анатольевна, хотя и была на семь лет моложе, но достойность употребления отчества в его представлении под сомнение не ставилась никогда. А так, просто: Оля. Помните насчет двух половинок единого целого? Найти практически невозможно. С течением времени дает понять себя разнородность - излом среза одного на чуждую конфигурацию другой. Ольга Анатольевна поражала совпадениями.
        Расставались. Он не находил себе места, делая основную часть работы на уровне профи - подкоркой, дающей относительную свободу сознанию. А в нем банальное - постоянное желание видеть, быть рядом. И ожидание встречи.
        Безумство страсти? Нет, это ненадолго. Понимание, доброта, искренность. Ольга Анатольевна жила в его сердце, согревала своим теплом пропитанную адреналином мышечную ткань, дарила счастье покоя. И он боялся. Неумолимый омут смерти забирал жизни, был в сантиметре, секунде. Невыносимость мысли причинить ей боль угнетала, стала мешать. Но он не мог вырвать часть себя - свое дело.
        Она чувствовала. Смиренно просила верить в общую силу их разума, их любви, единением своим способную противостоять воле провидения.
        Канувшее в забытьи сокрытое одиночество душ. Лишь чуткое, нежное соприкосновение двух сердец, в открытости своей нашедших возможность отторгнуть пронизанное злом время....
        Следователь областного управления, вымотанный постперестроечно-перекроечным завалом, был искренен.
        - Картина представляется так. Подъехала к Киевской трассе от Анкудиново, остановилась. У вас дача там?
        - Да.
        - Машины пропускала. Поток же сутками идет. Там перед перекрестком ямки. Тряхнуло, с замка зажигания клемма соскочила - двигатель работает, а свет потух. Пять часов, темно уже. Аварийку включить не догадалась. Ну и, наверное, про тормоз забыла - катилась потихоньку назад. Испугалась. Эта сволочь на иномарке сзади подъехала. Ну, и тюкнула она его немного - на бампере микрочастицы краски. Тот вылез и монтировкой или чем-то похожим по рукам ей. Открытый перелом обеих. Окно с ее стороны было открыто. Знаете, как это у женщин. Выходить побоялась, окно открыла - и руками, как будто защитит... Тот уехал, а она сознание потеряла и в кювет скатилась в сорока метрах от перекрестка. Кювет глубокий. Перевернулась. Туман, потом сразу мороз. Там и машины толком не ездят. С Киевского не видно. Врач девять вечера установил. Нашли только утром.
        Он поднял все и вся, на что был способен. Но не воротишь. Горе раздавило.
        Сейчас он пытается думать об этом. Снова идиотизм баланса - компенсация. Чем лучше, тем хуже. Будет...
        'Мерседес', проводивший служебный автобус до метро и терпеливо ожидавший, пока Сергеич ловил частника, стоит в нескольких метрах сзади. Сергеич не стал переходить Комсомольский, пошел к поющему ларьку - навстречу. Двери-окна со стороны тротуара закрыты. Никто не выходил. Дверь водителя. Взгляд без угрозы, в руке сотовый, другая - снаружи, свободна. Среднего роста... Двери-окна со стороны тротуара... Среднего роста, худощавый, чуть вытянутое лицо. Темные короткие волосы. Лет двадцать восемь - тридцать. Строгий серый костюм.
        - Евгений Сергеевич Чеканов?
        - Продолжай.
        - Здравствуйте. С вами хотят поговорить. Вячеслав Михайлович. Вы были вчера у него на даче.
        Аккуратно протягивает мобильный телефон. На лицо противопоказанность резких движений.
        Голос друга Манцева почти не изменен заморскими чипами.
        - Здравствуйте, корреспондент Березин. Ваша проблема, полагаю, достойна безотлагательного обсуждения. Будет удобно, если вы подъедете немедленно? Николай в вашем распоряжении. До встречи.
        И отбой.
        - Коля?
        - Да, Евгений Сергеевич.
        - Ты подожди минуту, сигарет куплю.
        - Хорошо, - стоя, провожает взглядом.
        Проблема... Безотлагательного... Что прикажешь делать, Чеканов? Сигареты покупать? Господи, как я устал. И когда-нибудь высплюсь, наконец?!
        Задняя дверь уже предупредительно открыта. Чавкает замок. Коля разворачивается от бордюра, через две сплошных. Уверенно. ГАИ? Привычно. Дрессура великолепна: свободно откинувшись, голова строго прямо и чуть вверх, 'Ностальжи' едва слышно. А Сергеич проваливается в сон, из которого Коля выдергивает через пятьдесят минут, нарочито громко вызывая по рации охрану. Тот же высокий монолит зелени забора, створки ворот плавно разъезжаются, аллея, пятнистые охранники, угрюмо нависающая анфилада входа. Прислуга учтиво провожает к черной пасти с Вячеславом Михайловичем, но уже в спортивном костюме и улыбке. Имидж - как нательное.
        - Добрый вечер, Евгений Сергеевич. Я понимаю ваше удивление, и, судя по внешнему виду, мы заменим традиционный чай крепким кофе. Сразу перейдем к делу. Через две-три недели вы поедете в США перенимать опыт зарубежных коллег. Антитеррористическая программа обмена специалистами. С языком у вас замечательно. Если что подзабыли - вспомните, времени предостаточно. Курите, курите. Мне нравится аромат 'Camel'. Бросил лет эдак с пятнадцать назад, но, увы, ностальгия себя не изжила. Так вот. Продолжайте выполнять служебные обязанности на высоком профессиональном уровне, как и прежде. Встречаться с вами мы больше не будем. Никаких связников, тайников, звонков и так далее. Думаю, десяти-двенадцатилетний срок подразумевает собой бесконечность. Вы никому ничем не обязаны. Лишь открываете в моем лице эдакий призрачный образ наблюдателя. Времени на размышления вот только нет - уважаемый президент заждался. Хлопот невпроворот. Ну, так как, Евгений Сергеевич? Едем в Штаты? Да, запамятовал. Диктофон ваш чтобы не испортить. Давайте-ка его сюда... Вот. У вас прекрасно развита интуиция - не включили. Благодарю за доверие. А то, знаете ли, по периметру вон той двери пришлось что-то японское приделать. Многие возмущаются: после посещения Вячеслава Михайловича часы можно выбрасывать. Ну а зачем же магнитные покупать, зачем дешевить-то? Я жду, Евгений Сергеевич.
        Консерва ты, Чеканов. А кутерьму солидную гражданин развел. Ты что, отказываться собираешься? Он не даст жить, Чеканов, не получив согласия. Почему он не боится планировать? В этом дурдоме год - вечность, а тут - десять-двенадцать. Тебе будет около пятидесяти, а ему далеко за шестьдесят. Давай, давай. В консерву ты еще не играл. Час от часу не легче.
        - Да.
        - Вот и славно. Николай вас сейчас отвезет домой, а диктофон Мариночка через другую дверь вынесет. Работайте и растите, майор Чеканов. Перспективы огромны.
        Зарплата вот только хреновая.

        МИТЬКА В СТА МЕТРАХ ОТ БЛИЖНЕГО ЗАСЛОНА
        29.07.1982
        Терраса встретила широкими трещинами, глыбами, мелочью камней под ногами.
        Граната из ранца. Вошла в трубу, мягко щелкнув фиксатором, уютно приготовилась на плече. РПГ теперь для него живое и упрямое в своей непристрелянности существо, с которым надо слиться и думать уже не по-своему - по-эрпэгэшному.
        Ну, старик, сделаем, а? Ведь проще простого. Ты же молодец. Блоупайпы, стрелы - это лентяи, вон сколько электроники в них напихано. А ты - работяга.
        Тарахтение. Приглушенное, издалека.
        Этот чемодан тебя совсем не боится. А ты ему покажешь, на что способен. Кроме тебя некому. Ты - единственный.
        В панорамке с включенной подсветкой различим лишь край звездного неба у дальнего склона.
        Скоро он тупое рыло свое покажет. А ты его, а? Приложишь?
        Маркел заставлял, вбивал в них уважение к машине. Ты ее раб, не она. Куча времени довела тебя, вот ты теперь и называешься царем. Будешь по полной программе у меня стараться, чтобы железка тебя приняла, или деревяшка, или пластмасса - один черт. Ты проникнись ее заботами, стань наравне, даже ниже. Заставь поверить, вооружи ее точностью, сделай себя - и она не откажет.
        ...За корпус полетишь, и как раз встретитесь. Мягонько тебя выпущу. Ну, ты уж не подкачай.
        Глубокий вдох. Напрягает все мышцы, медленно выдыхая. Сердце утихомиривается. Нарастает свист хлыста. Оба глаза жуют край. Показалось рыло. Плавно, с ним вместе ложась в траекторию. Вперед на корпус, отдав левому глазу. Мягко нажимает...

        БОРТ
        Пилот переключается на бортовую связь.
        - Дирижер, после дальнего мне на покой?
        - Нет, Витя. Поедем забирать остальных. Выбросишь на исходную и готовность. Где вякнут - обожмешь огоньком по спине. Если тихо, то до рассвета ждешь, а потом уже ребята начнут выкуривать, поможешь. С местными проблем не будет, договорились на всякий случай, вот и представился.
        - Выдернут из дома! Лети черт знает куда! Еще и всю ночь с вами возись! Чем пограничник-то не угодил?
        - По жизни перепуганный.
        Коваленко жмет тангенту бортового передатчика, настроенного на частоту компактов.
        - Пятые - борт, пятые - борт. До прохода минута. Прием.
        - Борт - пятая. Чисто.
        В ПНВ (прибор ночного видения) расстилалась резко уходящая вниз зелень с ломаной линией ущелья. Точки почти сливающихся с фоном людей, расположившихся небольшой дугой охвата. Коваленко не осознал, но мозг срабатывает на мощную вспышку тепла в зоне блока.
        - Лево, сорок пять, атака!
        Молниеносно реагируя, пилот кладет ручку резко вправо, передергивает педали. Секторы газа...
        Гидравлика автомата перекоса работает справно, но у воздуха свои законы - власть инерции.
        Коваленко видит мазок тепла, вырвавшийся из вспышки. В замедленных кадрах, приближаясь, смазанное прячется за левым бортом. Инстинкт самосохранения Коваленко - безошибочный, выверенный годами у края - выдает команду обреченности ноль, освобождая сердце выпуском парализующей дозы адреналина.
        Кумулятивный сноп разрывает обшивку фюзеляжа. Бесноватое мгновение плазмы сметает, испепеляя. Поврежденные взрывом лопасти бьют вибрацией выжженное нутро. По круто уходящей вниз кривой оно врезается в камень. Безумство, освобожденное разрушительным ударом из замкнутого пространства баков, окутывается клубами дыма, выбрасывая кровавый день.
        Ближний заслон видит. Долесекундное оцепенение взрывается. Способность задавить ужас костлявой - в звериной ненависти. Не сдерживаясь, ослепленный местью человек отдает себя зверю.
        Хлопки подствольных гранатометов беспорядочны, но ненависть - гарантия точности.

        МИТЬКА, 03:20
        Не взорвалось, не горело, но Митька на два хода стрелки впереди. А стрелка чудом не задвинутых командирских часов врать не будет - незачем, смысла нет. Оглушенный, в облаке кислой вони, среди отскоков и ударов летящих от Сороки с Зимой гильз, рыком хищника в западне: 'Отход!' Спотыкаясь, падая в темноте, бегом к краю террасы. Безопасность барьера камня. Спрыгивает и падает Зима. Сзади дохнуло взрывом. Сороки нет. Взрывы все чаще. Глухой стук АКС о камни.
        Свет фонаря насыщает, зажигает на коротко стриженном мальчишечьем затылке ярко-алое, которое толчками накапливается и стекает, собираясь в непрерывную струю. Падает на шершавую темную поверхность. Удаляясь, поблескивает брызгами, собирается в ложбинах. Переполнив, торит узким ручьем дорогу вглубь, увлекая песок.
        Они тянут безвольно свесившиеся руки. Он падает, подхваченный. Мертво падает, пульса нет. Митька оглушенно орет Зиме, сдергивая со спины РД и трубу.
        - Возьмешь. И его калаш.
        Повесив калаш на шею, взваливает на плечи ставшее вдруг тяжелым, но мягкое, рвущее душу... Мишка...
        Вся уйма, скопившаяся на сердце, валит, не сдерживаясь, в голос, благодарная бесконечной череде взрывов. Ночь закисает, содрогается, свистит осколками. Митька размазывает солоноватое тепло на лице, перемешанное со слезами; задыхается под тяжестью, шмыгает носом, становясь на секунды девятнадцатилетним мальчишкой. Но секунды коротки, забытое гаснет в злобе. Снова двуногое без возраста, сторонних мыслей и эмоций, принявшее очередной удар вглубь себя, уже подчиненное инстинкту и рефлексу - простоте ощущений зверя. Удар - один из бесчисленного множества, предписанного растущему генофонду нации серьезными, убеленными сединами, умудренными опытом людьми в строгих костюмах и кителях. Во благо...
        МАРКЕЛ
        Маркел проминировал так, чтобы сход гнилого зуба накрыл всю элитную свору. Этим придется сгруппироваться перед узкостью и заломом впереди. А дожимать площадь зоны необходимо. Он рассчитывал, что эти сразу пойдут на дожим после высадки у перевала - ближе вертухе не снизиться. Тогда со временем был бы небольшой натяг. Но не стали выдвигаться. Ждали. Шум у пробки короткого хода к Паку должен их сдернуть.
        Тактика этих была немудреной. И для Маркела главное - национальный вопрос: кого понесет на перевал, за которым тьма войск, а о родном Паке уже можно не мечтать? Только русских, да и то - служивых. Но эту возможность эти должны были, просто обязаны не учесть, и поэтому у перевала не заслон - страховка. Это одно из двух основных звеньев. Главным же была вертушка. Маркел боялся именно эту, черт с ними, с другими. Чуял ее угрозу, не зная о тех, кто в ней, об их опыте и оснащенности. Просто чуял.
        Хаким с Ермаковым остались за заломом. Выбрав монолит лавы, он еле долез и забился в небольшую плавную впадину. Отдаленные, скрытые горами разрывы. Он ждал в мольбе к своему Богу за Митькино умение, впитывая всем телом шорохи ночи.
        Сначала прослуживший чуть больше года гвардии младший сержант Маркелов оказался со взводом в Посольстве СССР в Кабуле - сторожей не хватало. Еще было относительно спокойно, без ракетных обстрелов. Этих он видел после штурма дворца. Необычная форма, высокие-здоровые, улыбчивые, неспешные, походка легкая, зверино-мягкая. Расспрашивал. Было интересно послушать о войне, люди-то знающие. 'Ты, младшой, еще нахлебаешься. До крыши', - смеялись, а в глазах другое. Ни черта он тогда не понимал, но радовала близость гор и новая, наполненная необычным жизнь. А потом был посольский подвал, забитый новенькими цинковыми гробами наизготовку. Вскоре перебросили, и началось до крыши. Отец дергался, вытаскивал, а он - ни в какую. Сам не мог понять. Чудом избежав опасность первой кажущейся опытности, начал потихоньку чувствовать жилу. С трудом, но заставлял страх не довлеть, сживался с ним. Рядом были хотя и чужие, но те же горы. Они помогали, по крупице наполняли его силой, вернули веру и понимание, утерянные за годы в Москве. Пора было возвращаться. Но там он был никому не нужен, а здесь - уже необходим и остался ради хотя бы нескольких оторванных от мам и пап пареньков, встречающих на первых шагах взрослой жизни ее конец, видящих ее сквозь прорезь прицельной планки, познающих паралич страха, рвущую сердце боль и кровь. Он забывал о себе, стараясь дать им свое, буквально вбивая в головы основное, вынуждая доходить до тонкостей самим, через пот и усталость, валящую с ног, лишь поправляя на пути - не мешая. Навязанная осознанность - блеф, прикажет думать, а нужен рефлекс.
        Зашуршало под мягкой подошвой, но он не слышит. Вжимаясь всем телом в камень, он задыхается от жадно пожирающих остатки тепла взглядов. Давление веса тел сокращает мышцы. Острие боли с лезвием мощного зла сердец вдавливающей силой фона непонятного языка мысли...
        Сработка двух дистанционных подрывных устройств. Нора сотрясается обвалом адского грохота. Тумблер третьего - сработки нет. Опустошенный, с гулкой болью от удара воздухом, задыхаясь в пыли, тянет дистанционник наружу, давая сигналу свободу на пути.
        Два взрыва одновременны - третий и где-то рядом, ударяя под локоть.

        СТАРЛЕЙ, 03:47
        Далекие разрывы. Компакт не тянет до пятой тройки и пока еще до борта - горы экранируют, а дожимать пора.
        - Выдвижение. Четвертые, вперед.
        Капитаны молчат, игнорируя. Перебежками уходят вниз. Видна расслабленность, но на грани дозволенного.
        - Всем вперед.
        Тускнеющая зелень прижавшихся стен каменного коридора изгибается. С расстановочкой работай! Нюх потеряешь! Грязное дно, склоны уступами, постепенно сужаются, заставляя капитанов ждать подхода основной группы. Через сотню метров впереди резкий подъем, взломавший дно вывороченными громадами камня.
        - Перегруппировка. К четвер...
        Взрыв тишины валит, накрывает лавиной капитанов и передних группы. Старлей в центре, между разрастающихся обвалов. В шлем бьет, он падает в щель между стеной и глыбой. Сознание не оставляет. На ноги. Удар отскочившего камня в спину. Видит выше поднятой пыли и дыма узкую полосу с ярким. Глаз, рука - вмиг. Плевок подствольника лупит зеленью по глазам, и новая сила вбивает его в щель, окончательно ослепляя тьмой.

        МАРКЕЛ, 03:49
        Он зажал пальцами артерию в подмышке. Лоскутья рукава и мякоти еще держали руку у локтя. Боль, забитая шоком перерубленных нервов, постепенно входила в тело. Невозможно, но он чувствовал ее в оторванной руке. За инъекцией промедола лезть глубоко в эрдэ, жгут - долго, он боялся потерять силы, отпустив артерию, сразу бы запульсировавшую струей. Спихнул вниз все вместе с калашом: 'Отстрелялся я...' Тихо звал.
        Ночь затаилась, чувствуя далекое, но неумолимо приближающееся.
        Сквозь гул в ушах не услышал. Свет фонаря в глаза и совсем рядом Митькин голос:
        - Товарищ прапорщик... Мишка...
        - Как же ты... - в лютой ненависти на самого себя, не сумевшего. Но боль. Вялость. Время. - Здесь положим. Не уйти нам с ним. У Хакима антидог - не найдут. Потом заберете. Пусть они назад его, в залом и камнями. А ты мне помоги. Видишь... Зараза...
        Ермак уже убежал туда - к залому. Митька тянет за ноги, рука волочится по камню, частые капли с культи и торчащие обломки костей не видны в темноте. Митька спрыгивает, подставляет руки под подошвы Маркела. Не удерживает, пытается подхватить, вместе падают. Охнув, Маркел на доли секунды теряет сознание. Из прокушенной губы кровь, открывает глаза, выдыхает: 'Сжег?'
        - Да.
        - Достань. На дне.
        Митька вытряхивает эрдэ к свету лежащего фонаря.
        - Суеверный я, Митя. От греха... подальше убрал.
        Инъекция. Прерывистое дыхание становится ровным, глубоким, вместе с шальной мутью, ворвавшейся в тело.
        Митька тянет поясной ремень. В петлю - на самозатяг.
        - Рука?..
        - Режь... К нему положи.
        Лоскутья. Резко. Отточенным лезвием. Подворачивает обрывки рукава - и на него петлю. Затягивает возле пальцев Маркела. Рвет индпакет. Подушку на кости, разорванное мясо. Туго бинтом. Завязывает, помогает подняться.
        - Дай машину. Соберите все и догоняйте.
        Идет, не шатаясь, в норме.
        Стык глубокой узкой расщелины чистил Ермак. Вдвоем трудно развернуться, но длинная. А Ермак худой. Там немного камней было. Фонарем посветили. Он спрыгнул. Ну, и фонарь ему подали, чтоб светлей. Не видно ж ни черта. Ночь. А Хаким с Зимой подсумки и эрдэ только с него сняли. Ремень с ножом опять надели. Поправили все. Магазины, железки забрали. Документов же нет - в полку. А их - подсумки - чтоб не мешали и пустые чтоб под голову потом. И в спальник Мишку. Спальники легкие и теплые, американские вроде. Маркел где-то надоставал. Потом подали его Ермаку. Туда, вниз. Он уже коченеть начал. Ну, тверже стал. Ермак принял, внизу уложил хорошо. Под голову подсумки свернутые. Они камни сверху стали подавать, а Ермак его обкладывал... Мишку... Тут Митька прибежал. Вниз туда наклонился. Руку отдал. Ермак камень отложил. И под отворот спальника. Туда. Внутрь. К плечу Мишки. Чтоб вместе вроде им... И камни уже быстрей. Втроем же. Ермак его всего. Хорошо так. Проверил еще. Все вроде в норме. Хорошо. А Хаким уже назад. Ну, с этой, от собак. Потом Ермаку отдал. Тот на камни, чтоб Мишке спокойно, потом забрать чтоб... Ермака за руки вытянули. Собрали, проверили - и бегом Маркела догонять... Все быстро, тихо, молча... Молча.
        Ночь ежится. Предчувствием бессилия зажигает яркую немигающую каплю в оборках покрывала, которой уготована участь противостоять юной бесплотности надвигающегося. Еще невидимого.
        Митька работал. Времени не было, нужно выходить срочно. Забрал у Хакима антидог.
        - Вперед, вперед! Догоню!
        Сбросил перед стеной оба эрдэ. Полез наверх, в нору. Фонарем. Крови немного. Растер ладонью. Антидог. Вниз. Стена чистая. Антидог. Забрал все, осветил, проверил. Антидог. Отбежав назад, еще. Вперед, тоже.
        И уже круча обвала, волны непроходимого каменного поля. Ближе к левой стене. Шаткая опасность ловушки. Нога в щель - огнем в колено - и конец. Не напрягаться! Легче! Быстрее.
        Глухой сдавленный стон откуда-то из глубины. В свете фонаря узкий провал, на самом дне лежит черный. Странный шлем, броня.
        - Сейчас, сука!
        На колени, прижав фонарь к стволу, сует вглубь. Клокочущий хрип, под шлемом отсвет красноты.
        Нажать!.. Свой он... Свой же! Кулак в кровь. Нахлынуло из забытья криком раздавленных слез.
        - Ты, сволочь, если... не сдохнешь... Запомни! На всю жизнь! Должник ты теперь, падла!
        ...Глухой разрыв. Очередь. Разрыв. Еще. Летящее в вершинах слабое эхо. Митька не слышит - он уже за завалом. Ночь рвется вдалеке, на длинном переходе к Паку.
        Коротко вспыхнув, луч Митькиного фонаря выхватывает спины четверых, тяжело бегущих в пологий подъем впереди.
        * * * * * *
        Ермак разбил рацию. Хаким ушел по своим делам. Маркелыч держался в норме, розовый. Не мужик - кремень. Каштаринцев пришлось, правда, поорать от души - сначала ж влепят, а потом разбираться, кто да что. Приняли с радостью, братаны. Рассказывали про бучу у каких-то спец, то ли местных, то ли еще откуда-то. Летюху аж пришлось на трубу подорвать. Тот обматерил, чуть по рации ногой не въехал - и дальше дрыхнуть. А те еще бились, километрах в пятнадцати. Только-только стихать начало. Нашли время духов гонять, чудики. Дня им мало.
        Хакимовы разведданные ушли в штаб. Всех кроме него, конечно, представили к муделям. Но ему вроде по хрену. С бабками. Ох, и любит же. А чего? Что есть, что нет - капуста. Маркелыч знает точно, поэтому и не переводятся.
        Вот только Мишку... Не забрали. Там он. Не смогли без Маркела. Может, и к лучшему. Ермак хорошо его. Чего тревожить-то, а?
        Занимался рассвет. Камень скоро оживет в лучах любимой.

        СЕРГЕИЧ
        Москва, Ясенево, 04.07.1995, 10:02
        Выспался, помыл машину, накормлен.
        В кабинете Якименкова резануло необычным.
        - Здравствуй, Чеканов. Присаживайся. Ну так как, выясняется?
        - Пока ничего конкретного, но работаем, - ответил Сергеич, хотя про себя подумал: 'Сейчас. И три часа потом твою ахинею слушать по поводу'.
        Терехин уже внес дополнительную ясность.
        - Детонатор телефункен - изделие очень нежное и чувствительное. Рассчитано для использования на большой дистанции открытых пространств, несколько меньшей при наличии массива поглощающей сигнал преграды. Но не в зоне мощных радиопомех подавления и уж никак не на подземном общественном транспорте. Продукт не войскового - специального назначения. Если не на боевом взводе, то киловольт не запустит - предохранитель блокирует цепь приемника многократно и механикой. Практически безотказно. Думаю, дело в неопытности гражданина. Снял с блокировки ошибочно. Предохранитель небольшой, цвета одного с корпусом, и на боевом лишь точка красная, неяркая.
        Ехал в метро. Долго ехал. Вагон моторный, искрит на щетках двигателя, на токосъемнике. Сигнал получается чисто шумовой, фоновый, но мощный для приемника. Било в схему, било - и пробило. Чувствительная очень.
        Фотографии сделали еще вчера - председатель правления банка, заместитель, главбух, начальники отделов. Гроб был в тесном контакте с кем-то из них. У Степашина знакомый в охране, хороший знакомый Володя. Он и пояснил, что в депозитном хранилище отработанная система: в сейфе два замка, в хранилище входят только владелец со своим ключом, служащий со своим и при сем охранник. Володя бывал часто. Но председатель волен поступать по-своему, и балует верхушку - имеют свои депозитники, оба ключа, и, естественно ни служащего, ни охранника. Ключи Гроба, как установил Володя, оказались от одного из баловней.
        Лицо Гроба готово к 17:00. Пришлось опять Володю потревожить. Узнает. Прохлынов (или Прохлынин) Олег Константинович. Днями пропадал в кабинете Кедрова. Тот машину, водителя и, по мнению Володи, костюм, галстук и носки и т. д. выделил. Странного вида. Взгляд сонный, нижняя губа висит. Кислый господин. Едва начал пахнуть холеным. Каким образом в затрапезном виде, да еще и в метро, плюс амплуа Гроб - вопрос сложный. Дружба разрослась недели две назад. До этого Кедров долго дружил с Бутягиным Андреем Николаевичем. Неразлучно. История идентичная. Машина, пиджак, носки и так далее. Странностей предостаточно. С запашком. Но Сергеич уже в падении: 'Поставлен вопрос о служебном несоответствии'.
        Якименков в глаза не смотрит. Сурово, в сторону.
        - Вопрос о служебном несоответствии снят. Тебе верят, Чеканов. Это понятно? Учитывают твою молодость, прошлые заслуги. По программе тебя собираются посылать. По обмену. В США. И скоро. Трудись, Чеканов. Отдавай все силы нашему общему делу.
        'Политработничек проснулся', - мысленно прокомментировал Сергеич.
        - С документацией помогу. Учитывая важность. Машинистку получишь.
        'Ты обалдел, что ли, Якименков?!' - возмутился про себя Сергеич.
        - И к зарубежным коллегам поедешь. Опыт переймешь. Своим поделишься. Вот так. У меня все. Дергать тебя пока не буду. Вопросы?
        - Нет.
        Секретарша в приемной уткнулась в машинку. В коридоре бритый Степашин. Взгляд вопрошающей побитой собаки.
        - Арбайтен, арбайтен.
        Уносится оповещать.
        Все в сборе. Довольны. Фролов с Кудриным вчера мать Гроба навещали, версии любовь - близкие родственники - друзья под парами. Сергеич отпустил, но у Степашина власть негласная.
        - Мать в слезы. Переживала очень. Еле успокоили. Гроб постоянно вне дома. Работал официантом, две недели как уволился, точно не помнит и не знает где. Его документов в доме нет. Не женат, про девушку не знает, из друзей - тоже. Приезжал на днях в чужом костюме с каким-то важным. Чаю хлебнули и уехали. Внизу большая темная машина ждала... Продукты Гроб часто приносил. Теперь некому. Вдова пожилая. Из родни у нее только сестра в Калуге. Почти не общаются. Какие-нибудь физико-химические эксперименты или тому подобное не проводил. По ее словам, все с девочками в детстве играл. Потом замкнулся. В армии не служил. Был у него давно знакомый, в ресторан устроил, но больше она знакомого не видела. Фотографии все из юных лет. Отдала под честное слово. Живут в однокомнатной хрущобе на Первомайской. Бедно.
        - Учеба?
        - Десять классов. Школа рядом с домом.
        Сергеич черкает клетки в блокноте. Колонка тех, кому мешал, - все, кроме одной клетки зачеркнул. Любовь. От нее две стрелы. И еще две клетки появляются: господин Кедров и господин/госпожа Х. Любовь и ревность. Ох, и несет голубятиной. Здорово несет. Нестерпимо. Но причем здесь изощренность - пластид, спецдетонатор? Кедров в любом случае выпадает. Лямур! Две недели не расстаются. Зачем эти сложности? Да и Гроб. Поднимался. Метро и джинсы уже в прошлом. Ненавистном. Прежние ревнуют? Посылай. У Кедрова за пазухой тихо и безопасно. Тьфу! Манцев никаким боком. Не то что узко. Куда в стену-то?
        И тонко. Самой высотой ноты. Но этот уже в прыжке. Рвет цепь. Захлебываясь бешенством от запаха добычи, уничтожает двойной смысл слова 'тяни'. Но цепь попрочнела, не разорвать. В поход за миражами до седьмого пота? А потом ты - в конуру и лаять?
        Начальственное таканье трансформировалось в паузу размышления.
        - ...Попытаемся объять необъятное. В духе традиций.
        Тянет он, тянет. Нужность спешки лишь в плане доставляющих хлопоты насекомых очевидна.
        - Степашин, к Володе и все про председателя, до дна. Кудрины, жучить его авто и квартиру. Терехин, бомбы в сторону. Прежний... как его... Бутылкин?
        - Бутягин.
        - Бутягин. И к шести все здесь. Кроме Кудриных, естественно. Меня час-полтора не будет. Вперед.
        Теперь телефоны.
        Палыч сразу начал ругаться, но список на прослушивание забрал под обещанную завтра с петухами санкцию.
        Сергеич поставил группу на частности, оставляя за собой брезжащее главное - концерн, владелец банка. Манцев для концерна или крыши - звонок. Прет в мэры. Полезность. Сам ни в какую. Кто вы такие? Я с несущими блага, консультирую. Деньги? Увольте, не нуждаюсь, сам помогу. В духовном плане что-нибудь глобальное? Нет, ребята. У меня уже всё есть. И обидел. Смертельно обидел. Угрозы закончились. Гроб ехал за жизнью.
        Сергеич на третьем подземном этаже. Карточка. Дверь бесшумно прячется в стену, еще раз карточка. Зеленый. Дверь уезжает в стену. И еще.
        - Допуск... Проходите.
        Внутреннее убранство тела страны при взгляде через нижний окуляр. Запах чересчур синтетический.
        Концерн вне запретного файла. Денежно-завальный кретинизм золота отсутствует. Дядя Ваня с оброком в допустимых пределах. Манцевых в избытке, просился бы - подумали. Опять все к черту, и этот в конуре щерится.
        12:07. Запыхавшийся Степашин. Вкралась проблема. Судя по всему, Кедров туповат. Наречем Дур. Возомнил о независимости, пререкается. Кредиты по своему усмотрению. Неделями мир осматривает без дозволения свыше. Концерн на ус мотает, паразитирующую личность пока терпит. Скандалов с криком избежал, но предпосылки есть - на инструктаже в офисе безопасности список вхожих требуют. Старший охраны, политический бывший, рвет на полный вперед, а заодно и Дуру простукивает. Некрасиво. Ты в команде, правила уважать надо. Дур же на ручеек информативный не реагирует. В кураже. Пора бы в невозвратку, но еще не ойкнуло. Степашин пояснил: рытье могилы невозвращаемыми кредитами на своих. Возможность есть, близко к большой чечне. И в надежде на ее же крышу, иначе могила не для банка. Глаза застишь, господин Дур? Из грязи в князи?
        13:40. Неожиданный Фролов.
        - Господин в банке, а водитель здесь, в пяти минутах. Ремонт. В квартире поставили чисто. Кудрин заболел. Сотрясение вроде. В больницу его отвез. После квартиры подъехали к банку. Встали. Метров двадцать до их стоянки на другой стороне. Около 12:00 появился водитель, сел в машину, потом к ступеням входным. Девица появилась из банка. Курили, смеялись, и он за руку ее все прихватывал. Кудрин перешел на ту сторону. И под пьяного к ним. Остановился метрах в шести. К стене прислонился. Девица ушла. Водитель к машине. Кудрин подошел сзади, шатается. Водитель дверь распахнул. Кудрин к нему. Тот оборачивается. Кудрин руки протянул, мол, знакомого встретил. Жука-то забросил. А тот... Я не понял. Быстро очень. Куда-то вверх и рукой машет, зовет. Камеры же везде. Кудрин уже сел. Охранники выскочили и оттащили к стене. Оставили сидя. Потом, минут через пять, председатель вышел. Прыгающий какой-то, с чемоданом, подождал, пока охранник дверь откроет. Сел и уехали. Наверное, обедать. Я не выходил, камеры же. Кудрин очухался, подошел, сел в машину. Зеленый весь. Ни синяков, ничего. Говорит, в лоб ладонью открытой ударил. Слушать за ними я не мог. Кудрина бросать?
        - А если бы он умер? Конспиратор.
        - Да он двухметровый. Такую глыбу танком только. И чего ему будет-то, боксеру? Ну, и камеры везде...
        - Камеры. Свободен. Работать.
        14:46. Терехин по телефону.
        - Странное стечение обстоятельств, Евгений Сергеевич. Бутягин живет напротив Манцева. Две недели назад поселил у себя гражданку Крушникову. Разговаривал только с ней. Мистер в отъезде, по делам предстоящего бракосочетания. Раньше Крушникова работала в баре. Проститутка или ошибаюсь, но чем-то от нее тянет, деловым. Шарма хоть отбавляй. Мистер у ног, точно.
        - Манцев напротив. Как это выглядит?
        - Подъезды напротив. Метрах в тридцати. Дома типовые.
        Этот зевнул в конуре. Открыл глаза и получил костью Фролова по морде в 15:18.
        - Только что господин ругался с водителем, а потом спрашивал по телефону Андрея Николаевича. Того, наверное, не было. Извинился, попрощался и шепнул уже после, очень тихо: 'Уничтожу'. Извините за звонок, Евгений Сергеевич. Думал, может быть, ценное что-то. Носятся как ненормальные. Отбой.
        Андрея Николаевича уничтожу? Или о своем о чем-то? Кто у нас Андрей Николаевич? Сам Бутягин. И Манцев напротив. Хвостатый устал ждать. Тоже не торопится, но во взгляде укоризна: рассмаковался, таких ему жрать неинтересно. Приподняв ногу на остальное, брезгливо подталкивает мордой к миске господина Дура с очень личным и премерзко пахнущим, наступив лапой на господина Гроба - несвеж.
        Финальные клетки в колонках. Жертва - Бутягин. Исполнил - Гроб. Интерес - Дур. Так и назовем: 'Проблемы семьи Дурогробовых' - и в милицейскую компетенцию, террористы-политика закончились. Скоро вам, Дурогробовы, переезжать. А машинистка уже переехала, не обманул Якименков.
        - Здравствуйте, меня зовут Маша.

        ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ
        Москва, 05.06.1995, 01:15
        - Прошу прощения за поздний звонок, Александр Викторович. Но вы, я думаю, продолжаете пьянствовать, и ваше наслаждение дивным вечером на природе неописуемо. В ответе попрошу быть лаконичным. Валютную линию претензиями занимать не позволю. На приеме.
        - Ты, конь, чего такой довольный? Или не наработался? Излагаю кратко, и никакие отказы не принимаются. В субботу к пяти часам жду. И с Таней, никаких других. Понял? Мить, ну приезжай, а? Банька, шашлычки, а в воскресенье по лесу побродим, о своем побазарим. Я тебе штуку одну покажу. Лазерную. Пальнешь. И мои по тебе с Таней очень соскучились. Ну, чего в духоте-то городской торчать? Сломайся, Митюх.
        - Буду, Саш. Слово. Особых забот с Идиотом не предвидится. Не до катаний. Герасим очередное Муму надыбал. Еще одеть, обуть надо. Скоро блевать начну от этих козлов. Прихватить чего?
        - Все есть. Водки только. Пары, думаю, нам хватит. А для прекрасных дам хакимова вина еще цистерна, и шампанское есть. Слово дал, жду. Да, чуть не забыл, ты когда у своих крайний раз был? Нина Владимировна наказала уши надрать. Получишь.
        - Ага. Заеду, заеду.
        - Ну, давай, пока. Жму лапу. Не скучайте.
        - Жму. До встречи, Саш.
        Скорбящий Герман Станиславович продолжал хранить молчание. Стопор первой брачной ночи. Поиск-турне по увеселительным заведениям окончен, предстоял медовый месяц. Отпускай, козлина, отпускай.
        - Дмитрий, вы опять спите? - отнюдь не скорбным голосом прозвучало из динамика рации.
        - Никак нет.
        - Машину к 09:00, - уже утонуло в визге колес и боевом кличе 'Тася, я с тобой!'.
        Пастух остался. Прихватил Дмитрий Васильевич настырно преследующий 'жигуль'. Насчет оперативников мысль возникла, но сразу улеглась. Чересчур быстро, не в духе. Концерн под Идиота копает. Славик уже намекнул. По большому секрету, естественно. Но почему-то всему банку. А Дмитрия Васильевича проинструктировать не пожелали, секретчики.
        Дожевывая сникерс, он несся по ночному Кутузовскому в объятия любимой, пытаясь понять мимолетное, оброненное Кедровым на рынке при покупке цветов у не желающей уступать дамы: 'Я ее виноватой сделаю, и завтра ручной будет'. Дал на пятнадцать тысяч больше и с грустью, печально посмотрел даме в глаза. И та стушевалась. Не южная, родная дама, в норме. Торговались долго - и вдруг... Но деньги взяла. Дмитрий Васильевич натолкнулся: 'Что, метод подчинения людей? Чушь'.
        Действительно. Просто слишком.

        СЕРГЕИЧ
        Москва, Ясенево, 05.06.1995, 09:00
        - Олег Палыч, с добрым утром. Как обещал, с петухами.
        - Петухи все передохли, ожидаючи. Будешь слушать или заберешь?
        - Заберу. С комментариями коллег как-то сподручнее.
        - Ну-ну. Обрати внимание на лазерную штуку. В распечатке крестиком помечено. Интересны мне твои проблемы, Женя. Не скрою. Сам молодость вспомнил, за оператора посидел. Учти на будущее.
        'Чего им всем от меня надо?' - промелькнула недоуменная мысль в голове Сергеича.
        - На шести номерах подавители слышно. Пять банковских и один - квартира. Класс высоченный. Из последних. Можешь, конечно, на стекла пушкой попробовать, но не думаю, что получится. Очень мощная машина. Успехов.
        Небритый Степашин. У Кудрина сотрясение. Фролов отдыхает, сбросил ночью кассеты и хронику. Терехин неподалеку от Кедрова, слушает-пишет. А Машенька просто прелесть, с головой и почти все отстрочила.
        - Палыч пометил. Поищи, Саша.
        '...о своем побазарим. Я тебе штуку одну покажу. Лазерную. Пальнешь. И мои по тебе с Таней...'
        - Ну и?..
        - 01:15-01:21/05.06. От номера 5773215. Адрес: Пустышковское шоссе, дом 96. Это жилгородок нашего Центра Ш-15, Сергеич. Мите от Александра Викторовича.
        Степашин листает хронику Фролова.
        23:40 - Д. и неизвестный (встретились в Испанском баре) в квартире.
        23:41-01:57 - водитель ожидает у подъезда дома Д.
        - Водитель с Александром Викторовичем беседовал.
        - Звони, Саша.
        - Алло, доброе утро. Я вас сразу узнал, Людочка. Мне, пожалуйста, потрошки гражданина. Москва, Пустышковское шоссе, дом 96. Телефон: 5773215. Александр Викторович... Записываю. Маркелов А. В., 1960 года рождения, русский, женат, сын. Служащий органов с 1987 года. Учебный центр Ш-15, завскладом спецтехники и оборудования. Все, все, огромадное спасибо, Людочка. До свидания.
        С милицейскими придется подождать. Террполитика уехала, родная контора приехала. Что, клыкастый, не спится?
        - Сергеич, я знаю его. Однорукий со склада. Классный мужик. На огневой подготовке инструкторам иногда помогал. В этом деле бог.
        - Шевели мозгами, Саша. Через официал долго и громко. Где бы нам про пластид-телефункен побыстрее...
        - В Ш-15 знакомые остались, но без касательства.
        - А по заявкам?
        - По заявкам... Через бухгалтерию управления должны были проводить. Там есть одна. Как же ее звать... Галина... Нет, Катерина.
        Распахнулся гроссбух - записная книжка Степашина. Копался он в этой куче бумаги недолго.
        - Алло, доброе утро. Екатерину попросите, пожалуйста. Да, Ветрову... Катюша, здравствуйте. Это Степашин беспокоит... Ну, не ругайтесь, пожалуйста. Я уже в слезах... Вот, решил вдруг позвонить... Меркантильные, конечно... Цветы и шоколадка сегодня... Нет, завтра. Хорошо?.. Ну вот и ладненько. Кнопочки понажимайте, пожалуйста. Заказы на радиодетонаторы 'Телефункен' серии 43 и пластиковую взрывчатку С-4. Я повторю, запишите... Что? Через двадцать минут ровно? Прелесть вы моя. Жду...
        - Сергеич, у меня тишина с деньгами.
        - Понял.
        Через двадцать минут сорок шесть секунд из уст Катюши выплыл сектор Ш-15 в ровном кильватерном строе аббревиатур.
        - И что там про '...я тебе покажу... побазарим'? Давай беседу от и до.
        Магнитофон проглотил.
        С личным Дурогробов по коллегам не пойдет. Только проверенные знакомые. Водитель - кандидатура подходящая. Год возит, все личное на глазах, плюс деньги. Митя в клетку уселся плотно, вместе с Маркеловым. Орудие преступления трещит, готово лопнуть. Этот лает уже в другую сторону. Хвостов унюхал, многочисленных и разнообразных. А пока - санкции, ордеры. Задержание, обыск - и прямо на лазерной штуке.
        - Придется граждан потревожить, Саша. Бери наружку, ставь, и дом с округой смотри. Вперед, - сказал Сергеич. Одновременно он уже думал о другом: 'Палычу список очередной, Якименков, бумажки'.
        Дверь хлопнула. Сергеич расслабился и почувствовал взгляд. Добрый. А стук машинки пропал уже давно. Машенька. Не глаза - море. На работе и дома нельзя, говорите? Его скандалы по жизни преследуют. Их кредо - он.
        - Это театр, Евгений Сергеевич.
        - Нет, Машенька. Стечение обстоятельств, единичное. Только и всего. Вы где обедаете?
        - Здесь. Чай, сахар - ваши. Бутерброды домашние.
        - Вношу коррективы. Мой надомный информатор в прекрасном расположении духа. Обед обещаю. Заодно и познакомитесь. Удивительная особа.
        - Это мама ваша?
        - Бабушка. Уникум. Не против, Машенька? Я от чистого сердца.
        - Если от чистого сердца, то не против.
        - Прекрасно. Я сейчас по делам убегу, а в половине первого жду вас у входа С. Хорошо?
        - Хорошо, Евгений Сергеевич.
        Сейф закрыл, и что-то а-ля Степашин понесло, полетело. Сквозь Палыча, Якименкова и так далее.
        * * * * *
        Жаркий воздух рвался в окна, приносил нечто, весьма отдаленно напоминающее прохладу. А с ней было уютно. Впервые за годы. И Федор Михайлович сердечным теплом: 'Горе великое, течением времени, в радость тихую...' Оля с ним. Она ушла раньше, значительно раньше, нежели допустимо. Идиотизм баланса? Порочность правила? И в аналитике разума - твердая прямая линия связи. Бытие, порочность. А дальше - темно и страшно. Все рушится. Зло. Бытие в омуте зла.
        - Зачем же жить? Утрата невосполнима. Лишь зло вокруг.
        - Ищи изначалие. Зачем ты здесь? Просто. Оглянись. Добро. Тебе вбили в голову, что все зло от женщины. Нет, женщина - несущая добро. Добро с женщиной. Оно неразделимо с ней. Добро заложено в женщине вместе с любовью. Окружай женщину любовью. Сильная связь, земное притяжение - любовь между мужчиной и женщиной. Ну так окружай женщину мужчиной-защитником. Ты же защита? А теперь как две половинки: мужчина-защита вокруг женщины-добра.
        - Но Оли нет со мной!
        - Все кончится. Рано или поздно жизнь уйдет...
        - Оля. Надо лишь...
        - Но истинное, сокрытое от тебя изначальное правило лишит единения, если, ломая, к ней. Живи.
        - Но чем?
        - Идеалом правила: охрани в любви несущую добро. В радости тихой. Ожидания.
        * * * * *
        А бабуля улыбается, и даже всплеснула руками. Довольна. Ее индикатор постоянно врет, но необходимо учитывать обещание участкового принять меры: 'Я, Женечка, в предвкушении, и ваша очередная знакомая недостойна строгой оценки в связи с этим. Пусть будет'. Оценки позже. Категоричные, доступные для понимания. В лицо.
        - Тамарниколавна, знакомься. Это Маша. Пообедаем - и на работу.
        - Хорошо, хорошо.
        - Вам помочь, Тамара Николаевна?
        - Что ты, деточка. Отдыхайте.
        Они уже ехали на 'ты' по настоятельной просьбе Сергеича: 'Маш, я молодой. Ну что ты Сергеичем? Жени вполне достаточно'.
        - Хорошо у тебя. Просторно и прохладно.
        - Это не у меня, Маш. Это у папы с мамой.
        - А где они, на работе?
        - На пенсии. За городом живут. Невозможность совместного существования с Т. Н.
        - По-моему, прекрасная старушка.
        - Сегодня - да. Но тому причины. Интимного плана. Я бы даже сказал, курьезные.
        - Тайна?
        - В некоторой степени.
        Сергеич включил пожизненный 'Пинк Флойд', и общались, и обедали, и вам неинтересно уже. Спешить? Увольте.
        * * * * *
        Степашин приехал к 17:00. Где-то спер типографский план дома и участка Маркелова.
        - Наружное наблюдение Толи Шувалова. Дом - сруб двухэтажный. Лес. Участок пятнадцать соток. Сарай, гараж, баня с прудиком, летняя кухня. Сам благоустраивался. От дороги двести метров. Проблем, похоже, никаких. Чуть попугаем девушек и киндера. Ну что ж поделать... Киндер с собакой гулять выходил. Года четыре. И овчарка юная. Может, кобель.
        - Ты уверен, что планировка типовая, не перестраивал?
        - Сто процентов.
        - Ну и все, Саша. Отдыхай до субботы. К 19:00. Вот на цветы и шоколадку.
        - Лечу на отдых.

        СТЕПАШИН
        Москва, 05.06.1995, 17:13
        - Технический перерыв. Вы не видите, топливо сливают? Через двадцать минут открою.
        За решеткой госзаправки неумолимость. Инженерная мысль почти без овса. Впереди вечер, ночь и целый день. Спешить, в принципе, некуда. Почитаем? Степашин дернул ручку бардачка и пожалел. Банка сайры, отвертки, ключи, газеты, журнал, свертки, ржавый амбарный замок. Утрамбовываемое достигло критической точки. Процесс пошел валом. Половину под сиденье, выбрасывать неудобно, народ же смотрит. Остальное обратно, до следующей критической. Исчитанная вдоль и поперек 'Юность' в голову не шла.
        Как же ты так вляпался, Викторыч? Степашин помнил. Был благодарен за тайну. Давно. Еще ничего толком не понюхав.
        - Ну что, охламон, учишься? А чему?
        - Метко стрелять, Викторыч.
        - Не-е-ет. Стреляют спортсмены. Ты убивать учишься. Совсем другое. И во имя чего? Во имя правды, справедливости? Добра?
        - Ну да.
        - А добро-то убийства не терпит. Убийство - зло. Поэтому учись не убивать, а нейтрализовать с наименьшими увечьями. Убийство - брак. Непростительный брак. Ты не на войне, ты в миру.
        - Да. Но... А если времени не хватит на наименьшие увечья?
        - Времени, говоришь? А что такое время, по-твоему?
        - Секунда, миг. Быстро очень.
        - Быстро... Ты страх помнишь? Паралич страха? И на глазах всё. Миг в секунду. А секунда - резиной. И тянется, тянется.
        - Было. В детстве.
        - А говоришь, быстро очень.
        - Так что же? Напугаться до полусмерти? Обездвижит.
        - Обездвижит, если по-человечески страх примешь - всем телом, экономно. Организм тебя защитит от перегрузки. Но тогда - убивать. А ты же решил с добром жить. Тогда убийство в себя прими, затормози организм. Пусть организм себя на перегрузке убивает, но даст тебе иное время. Страхом убивает.
        - Это как?
        - Страх где у тебя? В сердце страх. В сердце добро - больше страха. В сердце зло - меньше страха. Меньше боится зло боль причинить. Так вот. Вы на одной исходной. Он тебя убивает. Ты его - нет. У тебя больше забот, больше страха, а значит, больше времени. Но не до паралича.
        - А как же? Регулировка невозможна.
        - Почему? Тренировкой.
        - Да где ж страх возьмешь?
        - Просто. Я в тебя стрелять буду.
        - Убьете, Викторыч.
        - Царапну. Но не убью и не раню, мне тоже страшно. Но ты нутром будешь чуять, что убиваю. Страх придет. Это для начала. Как бледнеть перестанешь, добавлю. В темноте.
        - Ведь помру от страха, Викторыч.
        - А физо тебе на что? Восстановишь. Если с душой, до изнеможения. Но это не все. Страх на свет дитя произведет. И скоро.
        Степашин не видел его с тех пор. Завертелся, да и время. А ведь родилось. Отдал Викторыч, поставил - и вот теперь...
        Ревет на всю заправку.
        - Вы что, Волга, уснули?

        АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ
        Пустышковское шоссе, дом 96, 05.06.1995, 21:40
        - Па, сказку.
        - О чем же сегодня мы расскажем вам, синьор?
        Александр Викторович решил, что пора. Мишка возьмет это. Сохранит, не разумея, до времени. Чуть сложновато, но постарается как можно доходчивее, чтобы полочки приняли.
        - Сегодня ты узнаешь о том, как появилась на свете маленькая Любовь Чувствовна. Любочка.
        - Давай про Любочку.
        - Жили-были два маленьких человечка. Они гуляли, смотрели вокруг. Но чего-то им не хватало. Моря, горы, леса, разные страны, наша любимая Земля. Но они не понимали, что такое любимая. А с ними был добрый друг Воздушкин. Он был очень большой и умел даже летать. Он очень любил человечков. Человечкам было плохо без Воздушкина, человечки дышали им. Вторым большущим другом была Водичка Жизневна. И Водичка очень любила человечков, им же нужно было обязательно пить. И вот Водичка с Воздушкиным подумали вместе: 'А почему бы нам не познакомить человечков с Любочкой? Они бы тогда любили родителей Землиных, нас и друг друга. Но друг друга больше всего'. И Водичка Жизневна с Воздушкиным попросили Свету Счастьевну...
        - Нашу маму?
        - Нет. Тогда мамы не было.
        - А дед был?
        - И деда не было. Это было очень-очень давно.
        - Ну, давай дальше.
        - Так вот. Попросили Воздушкин с Водичкой Жизневной Свету Счастьевну помочь. Подумали уже все вместе и решили взять маленький кусочек Воздушкина, а потом разделить на половинки.
        - Воздушкину больно?
        - Нет, Мишук. У тебя волосик если дернуть, совсем же не больно, да?
        - Не больно.
        - Этот маленький кусочек они назвали Ошей-двушкой. Взрослые уже потом называли, и сейчас называют Кислородыч. А два, потому что Ошка не может быть один. Он быстрей-быстрей бежит, и другая половинка бежит, встретились - и все хорошо. А то совсем одному плохо. И Водичка с Воздушкиным, и Света Счастьевна положили одного Ошу к одному человечку, а другую Ошу к другой, в сердечки. Половиночкам хорошо, потому что человечки всегда вместе, как мы с мамой.
        Мишук засыпал.
        - В тебе живет Оша-мальчик. Где-то далеко - Оша-девочка. Им нужно встретиться. Совпадение только одно. Найди и защити. Вместе будьте с добротой. Дайте жизни других Ошей. Может быть, ты и не найдешь свою половинку, но в любви восходит добро, и злу не разорвать. А про Цешу с Ашей в понедельник.
        Усыпанный звездами свод удивленно мерцал, внимая островку тепла в безбрежном, покрытом мраком одиночестве. Догорающий костер. Тени огня всполохами на огромных соснах, обступивших темный сруб, зеркало воды и два любящих сердца, согревающих своим теплом третье, еще совсем маленькое, но растущее, крепнущее, наполняющееся добротой разума.
        - Спит?
        - Спит, Свет. Пойдем, положим и прогуляемся к камню. Рэм не в себе весь вечер. Может быть, заболел?
        Камень оказался здесь по воле нашествия льда. Мягкие объятия опавшей хвои хранили тепло и покой печальной уединенности. Скоротечностью времени наделенный, замер, веруя в ожидание, безмолвный свидетель ожидания людского, дарованного, но лишенного понимания.
        Рэм жался к ногам, испуганно и вяло тявкал в темноту, а на камне осмелел, залился по-молодецки.
        - Симулируем, юноша? - но Александра Викторовича обожгло. - Корыстные интересы преследуем? Постыдились бы глыб-глыбыча.
        Они возвращались. Луч фонаря скользил по стволам вековых сосен, лесной несущей упругости под ногами. Александр Викторович говорил тихо и неторопливо:
        - Света, без эксцессов. Спокойно. Хорошо?
        - Хорошо, Саш.
        - Завтра вечером с Митькой уеду к Зимину. Жду тебя с Мишуком. Не раньше срока. Эти не отпустят. Мы уже обсуждали. Повтори, пожалуйста.
        - Что случилось, Саша?
        - Не что случилось, Светланушка, а повтори, пожалуйста, все, что я тебе тогда говорил.
        - Хорошо. Три с половиной - четыре месяца. Касса 'Трансаэро' на проспекте Вернадского. Проезжаю вперед, разворачиваюсь, встаю и иду по магазинам. Около одиннадцати захожу. Заказ Терентьева. Вечером улетаю с Мишей в Киев. Там встречают.
        - Умница.
        - А деньги оставлять?
        - Оставляй. Только необходимое. Ты в Киев летишь, достопримечательности осматривать. Если выживут отсюда, едешь к деду. Даже лучше сразу к нему: беспокойства меньше, побоятся и успокоятся.
        - Ой, Саш, плохо как.
        - Плохо, Светланушка. Из Митьки дурь полезла. Совсем съехал с этой публикой. Да и я хорош. Завтра встречаем ребят как ни в чем не бывало. Потом - ты ничего не слышала, не видела, не знаешь. Исчезли. Тане ни слова. Будет ждать - увидятся. Мишуку читай - все на дискетах. И не беспокойся, радость моя. Моему сердцу болеть. Я вас всегда помню и люблю, светики мои счастьевны. Все должно быть хорошо.
        Время. Снова и в который уже раз - время. Отправить их первыми? А дадут уехать? Зимину же полезно прокатиться, зажрался на иностранных харчах. Теперь - завтра. Золотую цепь трогать - себе дороже. Забрезжит: ты - мне, я - тебе. Но как иначе?
        - Алло.
        - Добрый вечер, Нугзар. Это Маркелов.
        - Привет, Саш. Какие трудности?
        - У меня гости в воскресенье. С рыбалкой отменяется. А вы едете?
        - Да. Как обычно, в четыре.
        - Счастливые. Ну ладно, пока. Удачи.
        - И тебе. Привет супруге. Пока.
        Мишук поперек кроватки, плюшевый Халеська под маленькой ручкой, подушка и половина одеяла на полу. Улыбается летящему свету видений.
        - Сонное царство в пух и прах, мать. Боец растет.
        - Защитник, Сашенька.
        Он обнял ее. Сильно прижал рукой к себе. Она уткнулась в плечо.
        - Четыре месяца. Время быстро летит. Не успеешь оглянуться.
        - Не успеешь. - Тихо всхлипнула. - Господи, хоть бы все было хорошо.
        Слабый голос времени в тишине домашнего тепла. Нежность. Он и она. Любовь, живущая предстоящей разлукой, всецело жертвующая тайной.
        Зло вторглось. Но память, неотступная спутница, во глубине себя укроет вершиной чувства опьяненный миг. В горести и печали спасительным трогательным светом прольется во мрак ожидания, придаст сил опустошенной немощи безысходности, охранит доброту.

        СЕРГЕИЧ
        Москва, Ясенево, 06.06.1995, 09:03
        - Доброе утро, Олег Палыч. В такую рань - и на буровой?
        - Скважин невпроворот. Присаживайся. Матчасть от твоих телефонов пухнет. Толк-то будет? Или студия звукозаписи?
        - Должон быть. Как с деликатесами?
        - Ничего интересного. Да тут и не так много. Слушай на здоровье. Может, и приглянется что.
        - Ну, раз на здоровье, внемлю совету мудрого.
        - Внемли, Женя. Мудрость - она того стоит.
        Выбитый у Якименкова резерв сменил Терехина с Фроловым. Отдохнуть надо. Вечер, ночь и воскресенье - сплошной субботник. А утро порадовало. Этаж, доселе живой и здравствующий, примолк. Лишь одиноко строчит телетайпом из глубин. Скрашенное нерабочим состоянием рабочее место. До субботней побудки еще минут сорок.
        Хроника скудная. Дурогробов: дом - банк - обед - банк - дом, и одевает нового друга. Водитель Митя возит-сопровождает. И Маркелов с выездами в свет не беспокоит. Что у нас тут за простыня приехала? Иркутск, Владивосток, Питер. Взрываем, жжем, взрываем. А кассеты - в авто.
        - Алло. Доброе утро, Мария. Сны не забудьте, поделитесь по дороге. Буду через сорок минут у подъезда. И согласно плану мероприятий. К оружию! До 18:00 не так много времени.
        * * * * *
        Павильон 'Экспоцентра' встретил разноголосым хором, заполонившей желто-красной рекламой спонсоров и людской суетой, увлеченно взирающей, чешущей, кормящей, ругающей и ласкающей, но в первую очередь - показывающей своих четвероногих друзей с языками до пола. Жара наступала.
        - Нам к кокерам, Женя. Мама моего Чарлика участвует.
        - Душновато.
        - Собаководство зиждется на терпении. С нашими клубными дамами познакомишься. Своеобразные немного, но ничего. Вон они.
        Сбившиеся стайки женщин у транспортировочных конур взирали на приготовления к показу.
        - А там, слева - это мама. Медалистка. Знатных кровей.
        Ажиотажная толчея вынудила пробираться, пережидать потасовку возбужденных виновников торжества и снова толкаться. Но вот наконец:
        - Здравствуйте. Это Евгений. Прошу любить и жаловать.
        Неудобства смотрин удалось избежать. Клыки, окрас и порода знакомы. Кивнув, стайка вновь переключилась на священнодействие: движение металлической щетки по шерсти таящей от жары матушки Чарлеи. Внезапная стремительность с банкой кока-колы и бутербродом улыбается рядом. Целуется с Машей, скользнув взглядом по Сергеичу. Потаенный (Машкин кобель) обмен (худющая) любезностями (жлоб).
        - Маша, наконец-то! А то как ни приеду, ты все: 'Он спит, он спит'. А чего было прятать? Очень приятный молодой человек. Я - Эльвира.
        - Евгений. Здравствуйте. Вы, девушки, общайтесь. А я за мороженым.
        Если оно тут есть... Сергеич удивился собственной реакции, тропя проход через людскую сутолоку. Частнособственническая обида отсутствовала. Ни ревности, ни злобы. Всего лишь смешно. Она тебе чем-то обязана? Да и может ли быть вообще обязана? Ты - охранитель. Она - нормальная здоровая женщина, носительница добра. Что это вы абстрагируете, Чеканов? Это Маша. И очень тебе нравится. О ней надо думать. Каково ей сейчас? Знает тебя несколько часов - и столь милые презенты от неосторожных подруг.
        Мороженое отыскал в самом дальнем углу. Перспективы доставки беспокоили, но сам факт сказывался положительно. Поэтому быстро нашлись бумажные тарелки и устроились над головой в вездесущем желто-красном пластике 'Педигри'.
        Мамуля уже держала стойку в общей шеренге разнополых соперников.
        - Ой, спасибо, Жень! - прозвучало с сожалением.
        - На здоровье. У нас все хорошо.
        'И забыли', - подумал он про себя.
        - Машунь, а кто же из них маман?
        Она прижалась к его плечу, но он уже внешне был поглощен разворачивающимся действом.
        Маман дала маху или беспристрастный арбитр иностранной породы припал на блондинок? История умалчивает. Пора было обедать.
        Очумевшая от жары часть столицы спасалась в гудящих пробках и черепашьем старт-стопе вчера вечером. Ленивая, трудонасыщенная и адаптированная к климатическим условиям субтропиков - сегодня утром. Составляющие возвращаться в массовом порядке не собирались, и слава тебе, Господи. Свободная Минка. Ветер и зелень леса на непорабощенной кирпичом, стеклом, металлом первозданной земле дарит прохладу.
        - Боюсь, Жень.
        - Все нормально, Марья. Пообедаем, посидим, потрепемся. Не переживай. Чуткие, внимательные, а главное, добрые родители. Будь как дома. Негативные моменты исключены, это прерогатива Тамарниколавны.
        И даже переезд смилостивился. Никаких паровозов. Вперед, Евгеньсергеич! Да, но зачем же инструкции нарушать? Дачка-то в низинке, спецтелефон с биппером не запоют, и вы это знаете прекрасно. Уж не становитесь ли охранителем, обретая кажущееся недостающим звено правила?
        ...В преддверии неизбежности правила иного?..

        ДРУГ МАНЦЕВА ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ
        Лондон, 06.06.1995, 18:20
        Вылетевший из Амстердама Боинг-727, названный Грейт Питэром каким-то космополитом, прижившимся на вершине Олимпа голландской авиакомпании КЛМ, мягко ткнулся во взлетную полосу Лондон Сити Эйрпорт, словно выросшую из воды близ текущей Темзы.
        Вячеслав Михайлович уверенной спортивной походкой пересек просторное полупустое здание, остановился у стойки информации, взял небольшую карточку расписания шаттл-бас и удрученно вздохнул. Суббота - полумертвый день. Поменяв доллары на фунты у томления одиночества за стеклом обменного офиса, решил посетить антресоль в размахе, с абсолютно пустой сегодня ресторацией. Кредитная карточка в наличии имелась, но на то и русская душа: я вам плачу, а не вашей банковской компьютерной сети.
        Тишина и покой расслабили. До автобуса полчаса. Никаких утомительных сопровождающих с такси-грустью во взгляде. Сам себе барин и без подспудных альтруистических поползновений. Ненависть к лондонскому такси укоренялась с годами. Катафалк. Хотя и просторно, и ноги вытянуть можно, да все что угодно, но эффект скорой помощи, выхваченный из глубокого детства и осевший рефлексом, не воспринимал, чурался водителя за стеклом. К тому же история, которой Вячеслав Михайлович и не искал подтверждения, гласила: консерватизм местного законодательства до сих пор требует содержания кэб-корма (овса) в такси. Вековое бензиновое господство и, конечно же, чушь! Но греет. Домашний же, в бытность, ЗИЛ - значимо. Аналогичной реакции, соответственно, не вызывал.
        Шаттл-бас-удрученность быстро воздалась сторицей. Красивая высокая румынка Микаэла за стойкой.
        - Добрый вечер. Вы же в Канаду собирались, мисс.
        - Добрый вечер, сэр. Очень рада видеть вас. Обстоятельства помешали. Двойной Смирнофф со льдом, как обычно?
        - Поражаюсь вашей памяти, Микаэла. Три месяца прошло. Смирнофф, конечно.
        Помешательство новых русских на джин-тонике не нашло отклика в сердце Вячеслава Михайловича. И тому не вековые устои, а: 'Это не здоровье, это - пузыри'.
        Микаэла длинноного и неспешно пронесла короткую юбку по застоечному простору, чуть больше времени уделила дозатору, по возвращении окатив обворожительной улыбкой. Этот русский не стар, мудр глазами и сединой, приятен элегантной манерностью. Пусть полюбуется. Три месяца назад он сидел у стойки, на том же самом месте, пил, нес что-то на быстром и добром, но, увы, малопонятном ей английском. Потом аккуратно обронил пятьдесят фунтов и отбыл. Старая индийская кляча Нирджа увлеклась за кассой, и добыча состоялась.
        Вячеслав Михайлович, прекрасно сознавая несбыточность мечтаний, но благодарный за их возникновение в голове, забитой проблемами, путями их разрешения и предвидением очередных, был последователен. Кляча в поле зрения отсутствовала.
        - До свидания, моя дорогая.
        - До свидания, сэр. Приятного вам вечера, - с сиянием признательности.
        Легкий хмель, последовавшее милое двадцатиминутное путешествие в компании нескольких семей то ли из Дании, то ли из... да бог с ними, окончательно вернули расположение духа. А станция метро Ливерпуль-стрит, платонически совокупившись с забытой ностальгией по метровскому студенчеству, придала сил. И жизнь, издерганной нервной суетой сует текущая доныне, полилась ровно, размеренно, в умиротворенности промысла Господня.
        Насыщенная людским магазинным потоком вечереющая Оксфорд-стрит внесла в величественный подъезд отеля 'Графт'. Цвет администратора не вызвал раздражения. Быстрый и внимательный взгляд на дисплей. Ключ-карточка. Пожелания доброго вечера. И простор апартаментов. И никаких побочных тревожащих брожений по логическим лабиринтам вдруг обретшей отдохновение мысли. И - спать! К едрени!
        Скрежет простыней в нежном аромате подушек. Благословенно и обвально в... но... вдруг ожившая теща в ярком кумачовом платье заискивающе улыбается, взглядом ищет, но не находит понимания. Вячеслав Михайлович, прикладывая усилия ужаса, никак не может заставить ноги двигаться быстрее. Скользящая, воздушная плавность кумача настигает. Унизанные сиянием, сухие сильные пальцы хватают, сжимают горло и мутнеющее сознание, погружаясь в головокружительную, захватывающую дух бездну, на мгновение озаряется: 'В бане, Вячек, духами не моются...'
        Тьмою падения унесенные, часы яви сомкнулись изначалием времени человеческого. Приятных сновидений, Вячеслав Михайлович!

        СЕРГЕИЧ
        Москва, Ясенево, 06.06.1995, 19:02
        - Что ж. Отдохнули, порозовели. К барьеру. А где мел, Степашин?
        - Сейчас.
        - Вариант А. Условно назовем Феликс. Плюсы: минимум времени, четкий, грамотный. В духе прежних... кхм, добрых традиций. Минусы: не исключены трупы, поиск лазерной штуки с возможным арсеналом. Полный развал дома, бани, гаража, кухни и окрестностей. Вероятность обнаружения пятьдесят на пятьдесят. Граждане у нас, но пока. Гражданка с малолетним сыном на пепелище. Никто в наше доброе и отзывчивое время помогать им не будет. Вариант Б. Без названия. Начну с минусов. Бессонная или урывками ночь. Собранность, осторожность, внимание. Во избежание прений добровольно-обязательно принимается вариант Б. И приступаем к планированию. Время: воскресный выход граждан в лес. Дом на отшибе. Периметр: двухметровая сплошная стена забора. С территории два пути. Первый - калитка у бани. Второй - ворота. Берем товарищей преступников на выходе, через десяток метров. Тыл, калитка у бани: Терехин, я и трое черкасовцев. Вы трое. Фронт, ворота: Степашин, Фролов и трое. Вы. Охватом. Визуально - по половине периметра. Связь минимальная. Готовность в 06:00. Далее по обстановке. До этого по прибытии отпускаем наружку и по два часа смена, сами разберетесь. Наблюдение внутри периметра возможно со всех четырех сторон. Наружка подскажет или подыщете, деревьев предостаточно. Дистанция - соответственно, в доме собака. Теперь объекты. Павлов Дмитрий Васильевич, тридцать три года. Разрешение на вальтер ППК. Объяснять, думаю, не стоит. Все что угодно. Маркелов Александр Викторович, тридцать пять лет. Заведующий складом всего что угодно. Оба с обширной практикой в процессе возвращения интернациональных долгов. Степашин, полный повтор, а потом вопросы. Вперед.

        ПЕРИМЕТР
        Пустышковское шоссе, дом 96, 06.06.1995, 17:22
        Солнце, заботами о предстоящем сне одиночества поглощенное, по-иному: палило немилосердно. Вершины деревьев внимали жару, копили всем телом и в прошествии часов отдадут горько, с печальным одиночества боли предчувствием. Легкий ветер в кронах уносил тепло, а копошение люда понизу счастьем прохлады довольствовалось. Бог с ними.
        Искренне радостная встреча. Девушки, беседуя, удалились в летнюю кухню, экскортируемые подрастающими Мишуком и Рэмом.
        - А чего на танке не прикатил?
        - Под контролем Идио. Да и пассажирских флюид полон воз. О чуткой девичьей душе Таси пекусь. Слушай, Саш, видел протезы в журнале - чумовые, головой управляются. Займусь на неделе. И Сорокиным еще капусты наколотил. Светке отдай, пускай сама отправляет. Ладно, братан? Через банк особого желания нет. Застучат Идиоту. Потом то, се. Его, слава богу, концерн сожрет скоро.
        - Хорошо, хорошо, пошли.
        - Сейчас, емкости заберу. И там еще консервы, зелень, ерунда всякая. Таська набрала. Машину здесь брошу. У вас в норме вроде.
        - Эт точно. Тормозили за кольцевой?
        - Нет, сегодня спокойно. Жара и этих доконала. Варнак постоянно за кирпичом прятался. А вы не одичали еще? Хвостам бы уже пора. Вон у Рэмки какой вымахал.
        - Чумаход. Пошли!
        Глухая дверь в воротах захлопнулась, и периметр зажил размеренной, уединенной жизнью. В бане кипел чан, Дмитрий Васильевич с Александром Викторовичем гоняли Рэма за палкой в прудик, обсуждая новые достижения огнестрельной науки. Мишук пытался повалить качели в двух шагах от дрессировщиков. Появились девушки с предбанной разгонной, кучей зелени и т. д. Нарубленные чурбачки березы с нетерпением ждали огня в мангале. По чуть-чуть придало расслабленности и большей раскованности, смеха и сердечного тепла периметру посреди леса с откровенными, не таящими зла, прощающимися сердцами.

        СЕРГЕИЧ
        Москва, Ясенево, 06.06.1995, 19:56
        Приятная укутанность вечером. Столбовой неон еще не разгорелся, лишь помаргивал.
    Степашин, в порыве достать из-под сиденья маячок, вопрошающе смотрит.
        - Без оркестра, Саша. Свободно сейчас.
        - Профкачества демонстрирую, Сергеич. Надо ж. Перед руководством.
        - Заводи. Качества...
        Еще две машины пристроились сзади. Брезгуя кольцевой, разномастная стрела перечеркнула город в спокойствии улиц, обрамленных праздношатающейся частью населения, не принадлежащей к загородно-спасенным категориям.
        При выезде с Алтуфьевского шоссе неугомонный страж бросился было из аквариума ГАИ, но что-то изнутри подсказало, проводил взглядом, хотя номера ничем не отличались от обычных. Все теперь обычное. Интуицию приходится развивать.
        Лес встретил сумраком.
        - Здравия желаю. Спокойно. Однорукий не выходил, баней занимался. В 15:50 подъехала соседка на жигулях. Вошла, пять минут поговорили. Жена объекта выгнала машину, и вдвоем поехали на платную стоянку в паре километров отсюда. Вернулась с соседкой, на ее машине, через сорок минут. На стоянке шараш-ремонт работает, просила карбюратор почистить, завтра вечером заберет. В 17:20 приехал второй с девушкой. Веселились. Объекты в бане больше часа. Дамы заждались, шашлыками занимаются.
        - Запарились, значит, граждане. Благодарю за службу, Толя. Моих в обстановку и домой.

        ПЕРИМЕТР, 19:45
        Пар жег. Дмитрий Васильевич, охаживая контингент, занимающий по очереди лежак, пригибался, спасаясь от жара. Панама не помогала.
        - Ну, все, мужики. Мы в душ и мужичонку забираем, хватит. Носа не показывать, пока не стукнем.
        - Хорошо, Светлана Счастьевна. Не скучайте, девушки.
        Вскользь взглядом.
        В открытый проем сунулся Рэмка, потянул носом и передумал. Дверь закрылась.
        - Залезай на презентацию, Митюх. Поддать?
        - Давай, Саш.
        Шипящие камни отторгли воду, и она воспарила, возмущенно-накаленная.
        - Мить, девицы завершат, пойдешь в душ. Ох! Но перед этим плейер покрути. Жарит, а?! Я тебе днем удивительные вещи записал. Он на самом верху, над стиралкой.
        - Шевчука?
        - Лучше.
        Прутья березы жарили зеленью листьев. Сухо и до мозга кости. Тело очищалось, благодарное пару, облегчающему нескончаемое и безотказное в предназначении своем течение жизни.
        В дверь стукнули, разрешая выход.
        - Дозрел?
        - Угу.
        - Давай, топай. Над стиралкой.
        Дмитрий Васильевич медленно поднялся.
        - Бал-дю! - и вышел в предбанник.
        Александр Викторович присел на лавку, воздух внизу прохладнее. Рукой зацепил торец половой доски, не примыкающей вплотную к бревну сруба. Потянул. Доска приподнялась в компании с соседними и открыла подпольное пространство. Из зева люка коммуникационного хода бомбоубежища учебного центра Ш-15 обдало затхлой сыростью. Ряд светодиодов, не так давно появившихся в чреве пятидесятилетней постройки, горел во мрачной глубине зеленым, подчеркивая заброшенность сооружения.
        Что же может быть лучше Шевчука?
        '...- Да не знаю, Паша. Их Чеканов ведет, молодой гуманитарий. Наверняка по домам отпустит. С захватом к 20:30 приедет.
        - А куда баба укатила?
        - Еремочкин не вернулся еще. Приедет, доложит.
        - Ну, ладно. Продолжаю бдить. Ловкий этот однорукий. В бане сейчас. Дрова колол, как с обеими...'
        В распахнутой двери - Дмитрий Васильевич. Некоторое удивление на лице. Лучше Шевчука нет. Эт точно.
        - В душ, в душ - и одеваться. Все в шкапе.

        СЕРГЕИЧ, 21:30
        - Что?
        - Зашла внутрь, вышла, махнула рукой. Сейчас у шашлыков. Запах - сил нет. Подруга за столом с киндером беседует. Объекты внутри.
        Третий час - и в пруд не лезут. Оригиналы. Черт-те что! А этот в конуре где-то под сердцем Сергеича рычит, крайне недовольно.
        - Терехин, подъем. Пушку на окно бани сможешь? Послушать надо, что там.
        - Луч не под прямым углом пойдет. Окно низкое, отразится в землю.
        - Думай, думай, Тереша. Думай!
        - Жука в бревна, из пневматики.
        - Так.
        - Дерево подавит. Бурчание одно.
        - Хоть бурчание.
        - Прием в идеале с пятнадцати метров. Разберете, возможно, Евгеньсергеич.
        - Приемник беру, ты жука ставь. Быстро только, быстро!
        - Пять-семь минут.
        Терехин выдернул из захватов багажника продолговатость в чехле. Сунув в карман жук-контейнер, слился с сумраком.
        - Тыл. Я - Исток. Двое к вам. Свет.
        - Тыл. Принял.
        Тусклое редкое мигание. Шаг с тихим шелестом. И лес на грани тьмы, замерший в оцепенении ее неминуемости.

        ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ, 21:00
        - Сумку возьми.
        - Зачем? - сорвалось у Дмитрия Васильевича, не подумав.
        - Первый. И ждешь внизу.
        Дмитрий Васильевич, в спортивном костюме и с сумкой за спиной, спускался по вмурованным скобам в мрачнеющую пасть. Подошва ткнулась в сухое дно. Переступая за ним вглубь жерла, Александр Викторович возвратил часть пола, и она с облегчением улеглась на свое привычное место.
        После щелчка тумблера, отправившего непотревоженную зелень светодиодов на покой, - скобы, на ощупь, в кромешной тьме с до гула пронзительной тишиной спящего памятника соцреализма.
        - Забыл уже?
        Снова щелчок. Узкий туннель ожил светом ряда пятен пыли вдоль стен.
        У разветвления - налево. Туннель сузился, заставил пригибаться, постепенно поднимаясь наверх.
        Махина распределительного щита в стене из небольших бетонных блоков. Дмитрий Васильевич со знанием дела просунул пальцы в неглубокие однообразные швы. Усилием, в раскачку, выставил один из блоков. Набитый тревожный рюкзак-сумка направился из провала за спину Александра Викторовича. Дмитрий Васильевич потянулся вновь.
        - Против собак пшикалку возьми и все.
        - Понял.
        Блок устроился посреди соплеменников, которые были затем сдобрены в изобилии пылью и песком. В заботах о следопытах и кинологах они снова уходили вглубь.
        Поворот. Метры назад, до ответвления. Поворот. Туннель шел вниз, изгибался, пестрил развилками, поднимался и, наконец, привел к решетчатой двери с висячим замком: помещение фильтро-вентиляционной установки. Отомкнув и замкнув за собой дверь, они протиснулись к винтовой лестнице, закончившейся люком в полу перевернутого бетонного стакана со щелями-бойницами по окружности. Запахи леса после спертой сырости - из ада в рай. Гайка расхоженно освободила шток наружного засова, и он под собственным весом дал волю.

        СЕРГЕИЧ, 21:40
        - Истоку. Проба.
        Сергеич приник, вдавил наушники, пустив пленку встроенного профи 'Грюндиг'. Шипящий фон и ритм музыкального баса. Минуты напряжения. Улавливается, но уже самообманом. Клыкастый заметался в ярости. Как?! Звона не было, кульминация в какофонии с задранной ногой в хозяина: фас!
        И уже на бегу:
        - Степашин, за старшего. Продолжаете. Фролов... Где Фролов?!
        - Свободен он. В машине.
        - Фролов!.. Терехин, быстро на проходную центра. Дежурного, или кто там, но все про их подземелья. Фролов!
        - На связи.
        - Заводись и пулей ко мне!
        Порядок радиообмена к черту. Всё к черту!
        Сзади - ломающийся под Терехиным кустарник. Рев жигулей на пониженной передаче ворвался в тишину.

        АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ, ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, 21:40
        - Митя, здесь подожди.
        Александр Викторович снял сумку. Побежал уже по асфальту, направляясь к вагончику сторожей с оравшим на всю округу телевизором:
        - Здорово, караул. Ну чего, почистили карбюратор?
        - Привет, Саш. Возиться неохота было, жара. Завтра с утра почистим. Светлана же сказала, что до вечера. А ты чего на ночь глядя?
        - Искупаться семейству треба. Не могу отказать. И пробежаться вечерком в охотку. Ну, бывайте.
        - Пока.
        Карбюратор подал смесь без проблем. Фары уперлись в подступивший лес. Скользя и убыстряясь, зажгли ленту асфальта, сумку на обочине. Подъехал, распахнул дверь: 'За руль'. Перелез, освобождая Дмитрию Васильевичу водительское сиденье.
        - Помнишь слипы с катерами за эстакадой, справа?
        - Ага.
        - Туда. И торопись медленно, понял? По-латыни забыл уж. Старость - не радость.
        - Гражданин, ваш ниспадающий песок мешает грамотному вождению автомобиля.
        - Поговоришь мне, чумаход, - вздохнул. - Да. Осыпаются листья.
        И заржали они на пару. Разрядка. Не до смеха, но разрядка - первое дело. Без нее колом встанешь, а гибкости мышцам придаст лучше водки.

        СЕРГЕИЧ, 21:45
        - Убери подсос, ради бога!
        Ревело навзрыд.
        - Терехин - Истоку.
        - Я на КПП. Сейчас придет дежурный.
        - Телефона нет?
        - Звонили. Не отвечает. Говорят, через две минуты будет.
        - Степашин - Истоку.
        - Шашлыки едят. Объектов нет.
        Лес оборвался светом уличных фонарей между пятиэтажных коробок.
        - Стоянку, вагончик видишь? К нему.
        Сергеич выскочил из еще не остановившейся машины, с лету ударился о крыло спящего москвича, выругался. За дверью - трое в дыму, картах и громогласном телевизоре.
        - Привет, мужики. А Саша Маркелов не появлялся, машину не забирал? Очень срочное дело.
        - Чего-то сегодня все его спрашивают. Уехал твой Сашка. Минут пять-десять назад.
        - А куда?
        - К себе, в леса.
        - По этой дороге?
        - Не. Он через Ворошиловскую дачу. Вот по той...
        Указывая Фролову, финишным спуртом к распахнутой дверце.
        В стоне дымящих колес:
        - Добери, пять минут! Степашин - Исток. Преследую. Объект на своей машине. В направлении Ворошиловской дачи, пять-десять минут назад. Оповещай, подключай ГАИ, милицию. Перехват на тебе. Вызывай дежурную группу: обыск - показания. Под баней пусть смотрят. Все.
        - Принято.
        - Фролов, карта есть?
        - По Москве только.
        - Где?
        - Сзади. У стекла.
        На московской карте - обрывки и сразу за МКАД. Областная карта- для турпоходов.
        - Не бойся поворота! Чуть скользи и выровняешь потом, Фролов! Давай, давай, родной!
        Под руку лез. Но не мог он иначе. Мясо в зубах. Кровавое. Свежее. Теплое. Пять минут, но если... И все прахом потом. Часы, дни, недели - все прахом. Нутро, уверенность, хватка - все к черту!

        ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ
        - Это кто ж там сзади дальним светом лупит? А, Саша? Да еще и шустро.
        - Спокойно.
        Слепящий свет приближался.
        - Поворот крутой впереди. Знака нет. С обрыва в воду. Если интересанты - проверишь. Без тормоза, а то поймут. По дуге войди и к левому прижимайся на изломе. Градусов шестьдесят-семьдесят. Ну, ты при деле. Не мне учить.
        Липучка клапана тревожного рюкзака. Магазин. Мини-узи клацает, слизнув затвором.
        - Там один бордюрный блок небольшой. Сейчас увидишь. Хачики, небось, носятся. Этим полезно поудивляться.
        - Ага.

        ФРОЛОВ
        Давным-давно
        Инструктор заставил остановиться. Отвернулся к окну. Неспешной тягучей нудностью въедался в мозги.
        - Това-а-арищ курсант. Про тормоз уже давно пора забыть. Это хороший, недавно построенный полигон, а не улица Алексея Максимовича Пешкова. Какого лешего ты уперся в свой комплекс? Колеса тебе все рулем и через задницу объяснят и подскажут. Доходчиво. Разжеванно. Без обмана. У них нет никакого желания валяться на свалке. Крайний раз. Следующим будет неуд. Норматив скорости сто километров в час, не ниже - я все вижу. Перед тобой все открыто, видно без очков. Математику поворота тебе уже вбили. Угол поворота - налицо. Сразу же дистанция входа в голове. Пока ты еще с тормозом, но никогда в жизни - с блокировкой. Мягко, упругой силой, не бревном. Сцепление здесь забыто. На подходах прижимаешься к противной обочине по отношению к повороту. В голове держишь три точки: вход, точка касания любимой обочины в вершине поворота, точка выхода у противной. Через эти три точки проводишь максимально плавную симметричную дугу. Как вошел, так и вышел. Если на входе никуда не улетел, почему на выходе улетишь?! Спроси свой котел бестолковый! Зачем он к тормозу лезет? Про тормоз на входе забыто! Тормоз - вы раздельно: машина сама по себе, ты - сам по себе, с деревьями, столбами, стенами, реанимацией. Это азы, товарищ курсант. Впереди масса различных развлечений. Стараться надо, а не морочить мне голову! Пошел!

        СЕРГЕИЧ
        Ночь. Тьмою ослепив, власти величием услажденная, владениям бескрайним память скорбную воздавала лихвой. Над беззащитностью немощи упоением злобной мести полнилась, благоволя всецело пришествию госпожи хохочущей. Возрадуйся же, времени непосвященный слуга, покорности вольной обретения.
        Та 'семерка'.
        - Добираешь - и метров пятьдесят-семьдесят держи постоянно. Степашин - Исток. Веду объект. Связи с перехватом нет. Двенадцать километров от Шумановки. Ориентировочно - в сторону Дмитровского шоссе, на северо-запад. Трасса незнакомая. Как понял?
        - ...Повтор, Исток. Прием плохой. Повтор.
        - Веду. Двенадцатый километр... Не тормози!!! В аут!!!
        С силой налегая на прижатую воздушным потоком дверь, инстинкт ставит на прыжок. Но машина в заносе. Бордюрный блок вне света фар. Миг... Надрывом времени.
        Ночь беспокойна.
        Продукцией визжит, что Ярославль привнес в обитель человечью, заводом шинным.
        И вдруг. Во тьмы объятья принимает рожденного лишь ползать воспаренье.
        Удар металла гулкий уж растаял.
        Сергеич не схватил, но неведомая сила выбросила, ударив лицом о стойку двери, и отдала полету. Давно непрактикуемый навык ожил параллельно с долесекундным отвлеченным удивлением ввиду явной свежести и того, и другого. Пора уже было думать о встрече с водой. Он успел мельком проследить близкое медленно вращающееся и обгоняющее движение рева и фар. В свете полной луны Фролова видно не было. Внизу - мерцание воды и близкий берег.
        Оглушило, ударило в бок нестрогим входом, перехватило болью. Ноги в ожидании ломающего и безысходного провалились. Сродненный извечной необходимостью жилет, ПМ под мышкой, моментально сковавшая одежда тянули продолжить нисхождение. Грудь сдавило, он выдохнул и рванулся от края к желанной прохладной свежести неосязаемого. Воздух. Чувствуя избыток сил, не стал избавляться от набухшей обузы, поплыл, превозмогая боль. Глаз залило теплым. Песчаное дно. Встал. Огнем в бок. К берегу, срывая с себя пиджак и остальную помеху, неотрывно глядя вокруг набирающего воду жигуля, погружающегося незаметно, с задранным багажником. Спешка драгоценных секунд. Снова в воду.
        Двери закрыло ударом перед падением. Фролов. Внизу. Скрюченно-недвижим. Голова под водой. В удушье раскаленного железа влезает по пояс через открытое окно, накренив плавучую железную коробку. Безвольная податливость. Тянет в воду. Тускнеющий лед за гранью. Неестественный изворот шеи. Плывет спиной, удерживая на груди, доступ открыв необходимости своей лишенному.

        АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ
        - Сбрось газ, Митя. Впереди съезд должен быть.
        - Ага.
        Облачная тьма заволакивала. Александр Викторович пытался выбросить из головы то, что машина сзади ушла с обрыва. Вода - тот же камень, несдобровать. Но виновен ли?.. И поэтому выбрасывал, а лезло. Митька слушаться обязан. В одной упряжке, но не его вина. Всегда ты с виной. Тяжела обуза.
        - Вот здесь.
        Асфальт сменился укатанной, иссушенной грунтовкой. Перелесок, спящие у берега туши с мачтами и без, в фарах вспыхнули катафоты, осветился темный зад 'Нивы'.
        Нугзар - диспетчер. На переброс-дежурство в воскресное утро пришлет малограмотную молодежь, но отработают, как бывалые. Во-первых, в охотку, новизна будоражит. Во-вторых, срыв - это смерть, два раза объяснять ни к чему. Нравы плана своеобразного.
        Белокурая Жазиль трепетной ланью и мальчик дежурный. Конспирация сдобрена жизнью, не подумаешь.
        - Чуть вперед, к воде, и гаси. Перепугал уже.
        Дверь 'Нивы' шумно распахнулась.
        - Ты, ишак, жизнь надоел?
        - А жил?
        - Дядя Саша, ты? Чего так рано? Привет, - и акцент исчез. Зачем азиата перед дядей Сашей корчить? Не любит он.
        - Ждать где будешь?
        - Там. Сходу едем, парень.
        Дмитрий Васильевич оставил ключи в замке зажигания, переложил поклажу в катер.
        - Что с транспортом, дядя Саш?
        - Жене нужен. Дама пусть дальше гонит. Километра за два до ГАИ бросит и своим ходом. Вопросы?
        - Понятно. Зинка!
        Жазиль среагировала дисциплинировано молча.
        - Так вас двое? У меня багаж на одного пассажира. Нуг так сказал, на одного.
        - Не переживай. Один свой в наличии. Поехали.
        Катер рыкнул, взял обороты и, сообразуясь с путеводной зелено-красной цепочкой огней бакенов, понес в темноту.

        ДРУГ МАНЦЕВА - ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ
        Лондон, 07.06.1995, 11:45
        Где?
        Трезвон. Незнакомо, просторно, шикарно, но со вкусом. Дабл-трель вернула к действительности. Альбион. В тумане.
        - Вячеслав Михайлович, здравствуйте. Отланчуем, пожалуй, у 'Гарфанклс' на Холборне. Возражения?
        - Принимается, Лев Яковлевич. И с добрым утром, но ваш оригинализм очаровывает. До встречи.
        Вячеслав Михайлович проснулся наконец: 'Мерзавец! Где этот Холборн?'
        Жизненное качество французов (бриться на ночь) воплощалось в Вячеславе Михайловиче десятилетиями, но по несколько иной причине. Лень. Насилуя самою плоть, жаждущую сна, бритва вечером с мечтой о сэкономленном наслаждении минутами утренней полусонной яви. Не обессудьте, бренная оболочка: труба зовет! Не до экономии, Холборн - загадка.
        На кабинетном столе веер информационной белиберды. Но схема тьюб (метро) - необходимость, быть в наличии обязана. Постоялец, оказавшийся даже в пределах достижения телефона, в вечерние часы уповает лишь на свои ноги в поисках метро. Такси - гиблое дело.
        'И тем не менее мерзавец! Что у них там, на улице? Так-с, пиджак оставляем,' - отзываясь столь нелестно о персоналии, герой повествования Вячеслав Михайлович ретроспективно обращается к городу Бостону, что в заокеанском Единении. Лев Яковлевич читал курс лекций в тамошнем университете, суетно-непоседливого вопросительного студента приметил, по истечении порядочностью установленных сроков подозвал. Предложением посетить поставил юного Вячеслава Михайловича в положение неудобственное и страхом переполнил. Мысль несла. Удивление Вячеслава Михайловича сменилось в мгновение ока подозрением. Обнаженная поверхность, поддерживаясь жидкостью из спиртовых смесей, усеяна была безразборностью в многочисленности связей с противоположным полом, как в пределах университетского городка, так и в отдалении. Смущение юного вынудило Льва Яковлевича повременить, представив думы горькой продолжение. И в думе - крадущееся Единения спецслужб коварство. Последовали вечерние душевные порывы к коленопреклонению в стенах родной консульской могучести. Но утром, в болеголовной депрессии растаяв, трезвеющий взгляд на жизнь взял свое, оставляя покаяние в туманной, скорее непроглядной дымке некоего потом.
        Лев Яковлевич, выходец из семьи российских эмигрантов начала века, язык любимый впитал с молоком матери. Детской смесью для подрастающего являлись домашний, французский, испанский и немецкий. Безбрежно пространство ячеек памяти человеческой.
        Стареющий клан Льва Яковлевича порадован был молодостью посетившего. Отобедали по неамериканизированных матери корней традиции и отошли для беседы неторопливой к кабинету.
        - Молодой человек, эрудицией и мудростью перед вами блистать не желаю. Поговорим просто, но вам страждущую неутоленность мозга испытывать. Прошу.
        - Хм. Обескуражен, Лев Яковлевич. И в вопросе прошу вопроса нить продолжить. К какой же сфере мы касательство иметь изволим?
        Молод Вячеслав Михайлович, но из страны прибыл, необходимостью адаптации к невозможному обстоятельствами приучающей. Так и ответил, адаптированно.
        - Сие вопросом и прозвучит. Для чего живем, Вячеслав?
        - Сложности недостает, Лев Яковлевич, в окружающем? Свежей струи возжелали?
        - Не язви. Выслушать хочу. Ясность дать впоследствии. Именно по сути.
    Резковат Лев Яковлевич, но на то и тема. И ответа ждет.
        - Обобщу. И от себя лишь.
        - Надобно того.
        - Деньги?... Нет, обыденность. Любовь?... Не скажу, параллелью. Работа? Необходимость. Живу, существуя в обыденном, параллельном и необходимом. Конечно, существую. Но все в этом, возможно ли иначе?
        - А применимо к истории?
        - Нет. Не в применимости. Я - ничто. Пыль в ее ветре.
        - На этом и завершим. Жду в понедельник. С продолжением.
        - До свидания, - попрощался Вячеслав Михайлович, подумав: 'Прямо таинство посвященного'.
        Слава тебе господи, подземелье Холборн с одним выходом и вопрос к обитателям озадаченности не вызывает. Всего лишь простор полету ищущей мысли: в ближайшем окружении три ресторана сети 'Гарфанклс' наличествуют. Мерзавец! И заметил проказника пожилого, в улыбке над растерянностью удовольствие испытующего.
        А в означенный выше понедельник беседа затянулась далеко за полночь. И пришлось Вячеславу Михайловичу муки разнообразные по окончании снести: катафалк, но не со стеклом, а с запахом, да и скудные наличные потратить не на утехи ностальгирующего сердца, что ударом было поощутимее желтого дурнопахнущего автомонстра.
        - Выслушайте смиренно, сударь. Ни комментариев, ни реакций эмоциональных. Монолог. И впоследствии удовлетворю по аспектам малопонятным. Нуте-с, приступим. Повествование начну с области, отстоящей от вашего государственного уклада, - с веры. И на вере дальнейшему зиждиться. Вынося вопрос к обсуждению, ответа вашего слушать не желаю. Отвечу сам и в форме обстоятельной. Повторюсь, сие монолог. Понятие знакомое, а уж вам до боли - номенклатура. Но не о красном речь. Веет слугизмом на благо масс? Веет. А посему единицы у трона, как и сам трон, в служении волю масс претворяют. Масса крест нести избрала, в ожидании благ существует и внимает событиям происходящим. Неугодны слуги. Да и могут ли быть угодны? Душа человеческая к переменам тяготеет. Застойности и приедаемости лиц телевизионных не терпит, новь требует настоятельно. И с позиций предложенных, к бастионам слуг веры. От земли взглянем и неспешно - к вершинам. Крамола прозвучит, но на то вы и из иного уклада. Крамолы противиться душой не станете. Так, на словах. Основа - приход. Вера в непосредственном с народом общении. Распорядительность, призывы, лозунги - прочь. Голос увещевательный, сладкозвучный, добрый. Орган, прошение в ореоле Всевышнего. Создаем? Ошибаемся? Муки поиска испытываем? Ну что вы, сударь. Владеем священным писанием. В нем и путь истинный, и духовность небесная. Выверено тысячелетиями? Безусловно. Масса принимает, чтит, потчует. Вразрез слова не молвит - неровен час, отлучат. Клеймо несмываемое, позорное. Жизнь не в радость. Да и к чему вразрез? Против добра, разума, любви, благоденствия? Ни к чему против идеалов человеческих. Но доносит-то идеал тот же слуга. В противовес слугам политическим - не приедающийся. Никогда. Отзывчив, добр, скромен. Мил сердцу. Великолепная позиция. Наиудобнейшая и наивыгоднейшая. И что же над ним? Вопрос. Но вот и ответ: строжайшая тайна. Пресса не донесет. С экрана сладкоречие милое. Скандалы, склоки, ажиотаж страстей глубоко и в наличии ли? Неизвестность. А люди те же, планета одна. Воспитание, свет, жизнь самоя разнятся ли? Близко мы все друг к другу, сердца биение различимо. Но тишь и гладь в благодати умиротворенной. Загадка? Вот именно, милостивый. Теперь же коснемся видов идеала. К течениям, порывам ветреным обращаться желания не испытываю. Взглянем на монолит: океаны-безбрежья. Три из них рассмотрим обобщенно: наш, луноликий и жаркий. К последнему. Почитаем на фанатической грани, а то и за. Превосходно. Луноликий. Весельчак, могуч. Но неприятность в наличии. Оплот-то весь в красном и угнетен. Так себе стал. По миру разбросан. Слаб. Наш, почитаемый свято. Силища огромадная, с ядерными кулачищами. Две мощных поверхности веком ознаменованы. И беда на одной объявилась. Снова красное. Растоптана, не ропщет. Оплот, другой, жизни возрадуется, прогрессу и времяпрепровождению несуетному. Связано вышеизложенным, где же истоки-корни красного? Путь осветите, милостивый государь. Прервусь в изложении. Извилистостью блистать не придется, в тайне оставьте от покорного слуги, благо покину вас ненадолго.
        Вячеслав Михайлович с грустью подумал: 'К чему клоним-с? Попы мир делят? Чушь. Мерзавец вражий, Агнесса убьет завтра!'
        - Ну-с, сударь? Пронеслись по буеракам предложенным? И что же? Оставьте, оставьте. Продолжу. Причина, надеюсь, не столь уж сокрыта. Почему же неугодной великая и бескрайняя оказалась? Зачем чумой заразили колосс, и далеко не на глиняные ноги встающий? Потому-то, что не на глиняные. Горластых, роста небольшого, муссировать-цитировать здесь не стану. Да и не в них дело. Глубже всё, значительно глубже. Доминантой становилась Русь, в бразды правления шар земной, неровен час. Интеллект, многочисленность, пространство, рост капитала. Угроза. Кому? Единению? Европе? Востоку? Нет, сударь. Дисбаланс вкрадывался. Но посмотрите, каков мозг. Невероятие отточено, абсолютно, скоротечно в реалии воплотил. Честь и хвала, коль не горе великое. Добра ли мозг?
        - Помилуйте, Лев Яковлевич. Тенденциозно чересчур. Масса иных событий имела место. И почему именно вера? С молоком матери сие добро - и вдруг...
        - Не антихристуюсь, вера глубока. Но под стягом смотрю и не нахожу ни рук, ни голов, ни пути. Лишь возможности безграничные.
        - Хорошо. Но... Жаркого почему в покое оставили? Не с ним в битву, а с собратом, с которым возможность объединения существовала.
        - Ответ странностью прозвучит. Жаркий дело свое осуществил. Не ропщут. И тому не только мощь веры. Тому - средство влияния. От него - наркотик, не водка. Ни агрессивности, ни самокопаний. Пелена мутная. Идеал. Войны позабыты давно. Благоденствие и покой в невидимой вышине, над стадом. Ну а что же от слуг сердцу милого? Война. Стихающая уже. Столетиями лелеяли и спасовали наконец. В осознании смиренном, правильности. И заполоняет уже. Единообразие, серость - идеал. Городок-то ваш студенческий, неровен час, вспрыгнет от дыма трав вечерних. Но сие лишь начало. Новое поколение впитает. На глазах все осуществится. Попомните слова мои, любезнейший. Десятилетия свершат.
        - Страшно пророчествуете, Лев Яковлевич. Что же это? В своем царстве-государстве стадизм претворяется?
        - Смотрите, Вячеслав. Все перед глазами. А заодно и на часы. На лекции завтра попрошу быть. Новое дам для вашего извилисто-страждущего.

        АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ, ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ
        Обороты сникли. Вошла уютная речная тишина. Пластик днища облегченно улегся в лоно и, рассекая, бесшумно заскользил к подступающей непроглядности леса. Мягко ткнувшись, берег приподнял на песчаной груди, ухватил с сонным убаюкивающим плеском, отдал призрачному свету ночи.
        - Дядь Саш, тут немного вверх - и грузовик ждет. Вы вдвоем, тогда грузчика выбрасывайте. Там чуть - ящиков восемьдесят перегрузить. Машина ментовская недалеко, не пугайтесь, работают.
        - Митя, рюкзак ему оставь. Только сумку. А где багаж, охламон?
        - Во. Размер не пойдет. Ты больно здоровый, дядь Саш. Извини, твои проблемы.
        - Не мои. Напарнику как раз.
        - Ну и слава нашему. Ждем в команду. Традиционно.
        - Не дождетесь. Нугу привет. Не скучайте. Счастливо.
        - Удачи.
        Тропинка едва видна. Близкий асфальт дороги. Чуть дальше - брезентовая крыша грузовика. Раскатистый храп из кабины.
        - Здорово. Здо-ро-во! Сопровождающие прибыли.
        Внезапный свет фар сзади. Секунды. И снова ночь.
        - Влезай. Чего так рано?
        - Обстоятельства. Я не один.
        - Сколько? Возьму двоих.
        - И надо.
        - Петя, топай домой.
        Дверь с другой стороны грузовика хлопнула, сзади зажурчал двигатель, полоснуло фарами, разворачиваясь.
        - Грузчику в кузов.
        - Тебе.
        - И так всегда. Ох, кости мои. Бумаги на сиденье. Заполняйте.
        В кабине устойчивый бензиновый дух с примесью перегара.
        - До четырех спи, Мить. Времени полно, отдохнешь.
        - Какой спи? Без трудовой книжки в новую беду. Пропала пенсия.
        - Эт точно. С голоду помрешь на старости лет. Надо было детьми обзаводиться. Прокормили бы.
        - Некогда, Саш.
        - Почему? Таня тебе в пору. Зачем тянул?
        - Охота мне на нее проблемы вешать.
        - А откуда набрались?
        - По жизни.
        - Мить, ну чего тебя заносит? Живи спокойно, все будет.
        - Тебе легко говорить. Знаешь нутром. А у меня мутота сплошная. Скучно.
        - А публику грохать весело.
        - Не публика это. Перхоть.
        - А ты - вершитель судеб.
        - Ну, мразь же, Саша. И бабки шальные. Чего дурака-то не повалять?
        - Жизнь это, Митя. Не вправе мы суд вершить.
        - Жизнь? Это живет? Не уверен.
        - Их Земля принесла. Значит, должны отжить. Как, чем - не твое дело. Пусть чернотой до корня. Но ты не мажься. Чернота на тебе, если забрал.
        - И что ж теперь? Опять отмываться, как на острове?
        - Нет, теперь персонифицированно. В камень врастешь.
        - Пашке в радость. Мулаток нагонит кагал, чтобы все повеселились.
        - При чем здесь Зимин? Приедем и в горы уйдем. Я ж не полный дурак. Наполовину только.
        - Ты - дурак? Да я себе крышу срежу, если так. Не смеши. Полмира научил. Таких бы дураков - светло б стало.
        - Дурак, Митя. Все мы здесь такие. Одни больше, другие меньше. На то и жизнь наша.
        - Но в дураках жизнь не покатит. Не дано нам.
        - Дано. И живем в идиотизме наисерьезнейшем. Герр Мюнхгаузен захаровский для нас дурак. Помнишь: 'Самое страшное с очень серьезными лицами'? Посмеялись - и снова серьезны. У дурака - образ внешний во главе. Себя преподнести и выглядеть - жизненная необходимость. Трудно, думаешь? Нисколько. Вон как у нас лихо получается. У всех. А иной - значит, чуждый. В могилу сам, не спеша. Зачем нам такой?
        - Хреново это все, Саш. Охота жить в таком?
        - Ладно, спи, Чумаход. Тяжелый день впереди.

        СЕРГЕИЧ
        Кровь заливала глаз. Ребра - не продыхнуть. Но был в силе, обязан был действовать. И безысходность: ни связи, ни машины - ничего.
        Рядом Фролов. Пытался, не веря, но руки провалились в мягкое, с черным фонтаном из горла в лицо.
        Он надел мокрую тяжесть, вывалянную в песке. Поднял на руки. Понес в крутой обрыв. Выглядывающая луна освещала тропку, натоптанную дачниками. Падал, прижимая к себе. Поднимался. Шел. Дыхание в тяжести - раскаленной иглой в бок. Кровь застит.
        Парня потерял. Годы вместе. Совестью поручен, не штатным расписанием. Свое не отдал. Не о том сейчас, что время - враг неощутимый, но давит. Неотвратимо давит. Не оправдываешься, что с места в карьер, что свободы минуты были необходимы, не мог их тратить на братию порученную и обученную до. Коротки минуты. И потерял. Честен перед собой, перед делом своим. Винись.
        Фары. Тормозят. Патрульная группа областной милиции. Перехват на всех, должны знать. Но суббота же, и темно. Да наплевать нам на ваши заботы, слуги государственные или федеральные. Один черт. Сами суетитесь. Забава-крутизна на отдыхе в полдороги.
        - Але, вумат нажрались?! Поможем. Это мы быстро.
        Дубинку пихнул сверху, на руку. Хлыстом выдать. Сергеичу фары в глаза. В один, другой в крови. Идет открыто, свои же. А дубинка навстречу. В бедро, с ног сбить. Упадет и потоптать.
        - Доктор прибыл, пьянь сырая.
        Сергеич подкошенно падает. Видит силуэт на фоне. Босая стопа ушла боком, шею ломать ни к чему. Зубной щелчок звонкий - и покинул на время. Другие из машины. АКСУ затвором ест.
        - Стоп, стоп, коллеги! Перехват! Указание дано?!
        Смутил. Весь перекореженный: смерть, ребра, в глаз ливнем, бедра нет, но стволы убирают. Дошло и поехало.
        - Перехват - Истоку. Дай Первого.
        Степашин, издергавшись, но не понимая - связь областной милиции.
        - Кто зовет Первого?
        - Здесь Исток. Результат?
        - Нет результата. Готовность раз. Воздух на подходе. Держат по схеме. Прием.
    А что прием, если нет результата? Дмитровка на стационарных постах. Страшно было одним по темноте выдвигаться. Убьют - не спросят. Оснащенность, нравы. Теперь барраж дыры латает, но охват поздний, не жди.
        - Держат так держат. Ждем.
        Патруль сразу на добор. Он остался со своим парнем. Ночь улеглась, укрылась тишиной рядом, смиренно.
        Ноги уже не держали. Нестерпимо разбередившее новое на то, давнее грузовое, памятью иногда с переменой погоды, но сейчас заломило, подернуло мутью. Выдыхаясь, огненный резак ложился неимоверной тяжестью, секундами отторгнутой яви, вдавливал в край, срывая хриплый рык в ночи - мольбу к бестелесному, ускользающему, не в силах помочь. Мертвеющая тишина ждала.
        Вертолет подошел через тридцать девять минут, после детального облета зоны. Расколол свистящим нудным гулом. Ударил, рыскнув прожектором. Долго, боязливо мостился на асфальте, сметая лопастями песок, дорожную пыль. Тысячью игл в лицо.
        Подбежал Степашин. Фролов рядом, льдом. Тяжесть. Близкое расплывчатое лицо. Обрывки фраз сквозь вой. Руки. Пробует подняться. Мышцы непослушны. Отказывая, валят в омут.
        Дрожащие всполохи сгустков. Пелена окутывает, рвется, спадает в ослепительном свете.
    Зов ожидания. Ждет, манит, чернея мглою, кромешная стылая пасть.
        Миг памяти. Детским стоном. Слезным. Мальчишечьим.
        Грань замирает... Прости.
        Холод безмолвия.
        Вечность. Падая легкою тьмой.
        Исчезая.
        * * * * *
        ...Докладываю по нештатной аварийной ситуации, возникшей 7 июня с. г. в 06:17:03 по московскому времени на борту военно-транспортного самолета АН-12, совершающего рейс аэродром Корлуковское ВВС РФ - аэродром Зарянка ВВС Украины. Воздушное судно АН-12. Бортовой номер 057. Экипаж: 7. Пассажиры: 2. Груз: четыре тонны (охотничьи патроны в ящиках - 72 штук). Рейс по заявке ЦС ВОО Украины.
        05:32 - Предполетная проверочная документация заверена командиром борта, наземными аэродромными службами.
        05:40 - Доклад с борта о готовности самолета и экипажа к выруливанию.
        05:51-05:59 - Выруливание борта.
        06:01 - Доклад с борта о готовности самолета и экипажа к взлету.
        06:02 - Взлет борта (метеоусловия на момент: ... позиции воздушных судов: ...).
        06:04-06:17:02. Проводка борта по эшелонам высот.
        06:17:03 - Доклад с борта о возникновении нештатной аварийной ситуации. Возгорание двигателя номер 2. На момент: высота 1300, курс 190, скорость 320 (пеленг на момент: ... дистанция на момент: ...).
        06:17:24 - Коридор для вынужденного аварийного привода и посадки борта открыт. Суда в воздухе оповещены.
        06:18:09 - Доклад с борта о распространении пожара. Пламя на двигателе номер 2, крыле, двигателе номер 1. На момент...
        06:18:12 - Связь с бортом прервана (метеоусловия: ... позиции воздушных судов: ...).
        06:18:40 - Наземные аэродромные, аварийно-спасательные службы, ВПП номер 1 готовы к посадке аварийного борта.
        06:18:44 - Отметка борта на экранах РЛ-станций отсутствует. На момент...
        07:25:20 - Доклад группы поисково-спасательной службы, прибывшей на место падения самолета о прекращении нештатной аварийной ситуации.
        07:26:29 - Оповещение о прекращении нештатной аварийной ситуации проведено.
        07:40:01 - Контролируемое воздушное пространство, наземные аэродромные службы, летное поле приведены в штатное рабочее состояние. Вверенные мне службы действовали на нештатной аварийной ситуации в полном соответствии с Правилами обеспечения безопасности движения воздушных судов наземными службами, инструкциями, наставлениями ГШ ВВС РФ.
        Записи переговоров КДП - воздушные суда, КДП - НАС, выписки из журналов НАС прилагаются.

        СТЕПАШИН
        Москва, 08.06.1995, 20:25
        - Прикоснись к лицу. Чуть взгрустнулось? Это пройдет сейчас же. Или через минуту, час, день. Вновь быт и к черту всех и вся. Взметнется ветром пыль. Придет новое, желанное. Перемелется, позабудется. Печаль обернется радостью. Но потом... А вдруг возможно иначе?
        - Как? Ты рехнулся? Мы же земные, не с неба. Нам копошиться в грехах.
        - Всем вместе? Или каждому в отдельности?
        - Как это вместе? Я бабки, что ль, с тобой делить буду?
        - Не о бабках речь. У нас же есть одно общее. Оно с нами. Взгляни. Веками одиночество в горе, а оторванные, обманутые дети не знают, не слышат, не отзовутся. Взгляни же, ждет.
        - Ты ширнулся, что ли? С травы так не прет. И с нюха тоже. Неужели контора на игле?
        - Нет. Золотой век не по мне. Скучно чересчур потом будет, пресновато от заботы всевышней.
        - Ну а мне пора. Мода новая, космическая. Сплошные полеты.
        - Да уж. Воевать всем надоело.
        - При чем здесь воевать? Прогрессу война не к лицу. Миру - мир.
        - Какому миру?
        - Нашему миру - человеческому.
        - Ты же сказал, что мы земные. Может быть, прав?
        - Иди ты знаешь куда, Степашин...
        - Нет, сам не пойду.
        - Хе, поможем, не впервой.
        - Эт точно. Только вот в норме я. Вперед и посерьезнее, а то подумают, что ты пижонистый дурак. Уж выгляди.
        - С тобой, козявкой, связываться? Притихни, сдохнешь один. Всем наплевать, своих забот полон рот. Да и поздно уже, двадцать первый час на носу.
        - Ага. Ну, бывайте. Не скучайте.
        Сумерки. Ночь подступила. И бутылек в морозилке съежился.
        Помяни братанов, Саша...

        ЧАСТЬ ВТОРАЯ
        СТЕПАШИН
        Москва, Ясенево, 07.10.1995, 09:40
        Правой руке головой не стать. Не потому, что геометрические формы и размерения отличаются разительно. Остальные части тела воспротивятся. Живет тело порознь. Мать создала и пустила в мир. Живи как хочешь, я тебе уже давно не нужна, возись со своими кусками, родной. Вот и живем, кучкуемся. Улыбаемся, обнимаемся, а внутри... Нет, не ненависть. Заботы личные. Ногам штаны бы не помешало, голове - подушку, рука к сигарете тянется, а легкие в улыбке замерли, вкушая перспективы убивольствия. Но живем. Приспосабливаемость наивысочайшая. Спасибо, мама!
        Утренний вызов в кабинет Якименкова смутил Степашина. Трехдневная щетина беспокойства не вызывала: не впервой! Ботинки нечищенные тоже. Но ведь костюм прямо из химчистки, рубашка свежайшая, при галстуке. Внутреннее состояние... Вот внутреннее состояние, выплескивая на поверхность печаль и амбре, оставляло желать много лучшего. Очень больное состояние, никак не для общения на потолке.
        Двадцать минут в запасе. Рот, полный тик-така и иероглифного зелья, предварительно вкусил красочной и жуткой парацетамольной горечи. У Терехина незыблимо-убедительные взгляды на восстановительный процесс угасшего здоровья, точка зрения прогрессивной западной медицины. За неимением домашних отработанных и надежных средств под рукой. В столь солидном учреждении квашеную капусту, огуречный рассол и так далее в столе держать несколько неприлично. По чуть-чуть же удваивает, а то и утраивает вероятность вывода потерпевшего на прозрачность жидкой базы существования.
        Подразделение лишилось нового, после Сергеича, старшего позавчера. С тех пор и не появлялся. Мужик был неплохой, но уж больно туго ехал. Цеплялся за ерундистику, заставлял совместно жевать, проглатывать, сам бюллетенил с животом под усиливающиеся гром-молнии с потолочного уровня здания. Холостые гром-молнии, нечто родственное сидело у крыши и, естественно, на потолок поплевывало. Хрустеть бы и хрустеть в таком-то бронежилете, но неприятность с господином Иксом закупорила данное русло течения и продвижения руководящего коллеги к административной дельте. Придется у крыши перепрофилированием заняться, но по истечении определенного срока и в кардинально иной сфере применения. Золота не простят.
        Неосторожность имел мужик неплохой. Телефон рабочий - раз. А в нем господин Икс, установленный господин Икс, с долгоречивыми обещаниями лишения мыслящей части тела по причине некачественного продукта - два. От служебного несоответствия довольно далеко и в холодную снежную область. Наркомат во главе с господином Щербаковым на раскопках. Интригой дворцовой тоже отдает. Мужик - средство, в родственное могли метить. Но все это предположения, домыслы и больная голова. Очень больная. Запад, тяжело думается, творит не в расчете на наше умение, сноровку и потребительский объем-спрос. А что ты злорадствуешь? Довольно далеко, снежная, хрустеть бы. Ну, хреново временно, а у другого все к черту.
        Что, сердце греет? Он же человек. Съехал на ржавчину, и его накажут. Пусть виновен, но нельзя на чужое горе как в кресло и нога на ногу. Даже в мыслях. Ты же человек. Как будем у Феликса выступать, вот чем займись. Старшим подразделения вряд ли назначат. Исполняющий обязанности на время, на короткое время. И надо успеть с отставным генералом Подкопаевым. Неделю бы. Якименков, дай за нитки подергать. Дня четыре, а?

        ЗИМИН
        Остров Реюньон, 07.10.1995, 05:20
        Темно, тихо и ласковое дыхание у плеча. Ее рука на груди. Мысль грузно-неповоротлива спросонья: 'Это не Киси, она рядом', но пятку неистово и продолжительно вылизывают.
        - Мсье Ротшильд, сколько времени? И не чавкай, наша кормящая спит.
        Черная лохматая масса затопала и ткнулась в плечо, затем в напольный выключатель светильника. Глаза обрезало. С мукой оживая, Пал Петрович взглянул в горящие жаждой горного восхождения глаза ньюфаундленда Ротшильда и понял, что не отвертеться. Аккуратно перенес смуглую трепетную нежность с груди на подушку. Сел, придерживая голову рукой. Взору предстало побоище, но причине наличия в аквариуме бутылки 'Рум Аронжэ' и туфельки даже рыбки не нашли объяснения. Под осуждающим безмолвным взглядом Пал Петрович сгреб пачку сигарет с пола. Черт! Смятая, она отлетела к общему ансамблю. Обрадованный Ротшильд сразу положил тяжеленный французский интеллект на колено Пал Петровича, замер в нетерпении, незаметно подглядывая сквозь космы за глазами хозяина.
        - Двадцать минут - и выходим, вурдалак. Я тебя напою как-нибудь. Чтоб в курсе был.
        За спиной сладкая томная потягуша и изменение изгиба соприкосновения в направлении Пал Петровича, вызывая поражающую своей однозначностью реакцию в самых, казалось бы, обреченных состояниях. Но последствия печальны. Сон - святое. Обиженность распространится до завтрашнего утра. Гарантия незыблемости расположения прелестной супруги - контрастный душ для страждущего. Вперед.
        Колющие струи воды локализуют и беспощадно валят пожар, но пламя иного рода неугасимо, лишь соглашается на демократических условиях не бушевать, теплиться на угольках, в пределах. Из холодильника в рюкзак: великий четырехлитровый дезинтегратор-нейтрализатор, обрубок чего-то мясного для четырехлапого альпиниста и яблоки с апельсинами для страдальца. Сигарет нет, и слава богу. С бодуна одной составляющей непонятное и скоротечное, другой - одна беда.
        - А где башмаки, мсье?
        Бросился, лень подевалась куда-то. Паинька, а не сонное бревно.
        Легкий осторожный чмок небесному созданию.
        - Пошли.
        Луна светлыми крылами ангела парила на бархате, но ночь уже подернулась за величественными силуэтами гор. Пора на покой, нацарствовались.
        Скромная обитель Пал Петровича находилась в неплотно сбитом ряду двухэтажек, вытянувшихся вдоль серпантина дороги на отрогах горного массива Мафет, одного из четырех, занимающих почти две трети небольшой территории острова. Приютивший отрезок с жилищами (на родном не подобрать исчерпывающе-категоричного определения) назывался Сэн-Пуль. Священная курочка - радостное и безмятежное имя, даровавшее Пал Петровичу такую же радость и безмятежье. Местные жители, слегка шокированные на первых порах неординарной способностью Пал Петровича упиваться вусмерть, со временем разглядели в нем отзывчивого и доброго иноземца, благо с местными правоохранительными органами конфликтов не возникало. Конфликт же Пал Петровича с уголовным кодексом отчизны счастливо разрешился стараниями Александра Викторовича. Не совсем законно, так ведь не достать УК родины, к сожалению правоохранительных органов. И вообще, посудите сами: многолетняя баланда за всего лишь обездвиженный наряд милиции, в свою очередь жестоко избивавший человека. Но УК судить, не нам.
        Выделенная Александром Викторовичем стартовая сумма подъемных неумолимо и катастрофически пропивалась. По прибытии оного началась воспитательная работа под лозунгом: 'Ищу цель в жизни, но общение с окружающими - перво-наперво'. Пока Александр Викторович запускал корни в землю тихого, уютного, заботливого и, конечно же, внимающего обилию капустных листов, приткнувшегося под крылом ласковой и любящей Франции. Так вот, пока вышеупомянутое свершалось, Пал Петрович уже сносно общался с аборигенами на языке, умеренно употреблял и заимел кусок хлеба в компьютерной сфере жизнедеятельности, частично избавившись от выстрелов, взрывов, ужаса и крови в период сна. Жизнь потекла размеренно, уверенно и спокойно.
        Вчерашний же срыв вызван был бракосочетанием дочери двоюродного брата-мужа-сестры-племянницы-дедушки... Вот дальше Пал Петрович не помнил, но все оканчивалось на жене, которая так преподнесла себя и выглядела настолько ух, что он готов был в течение традиционных катаний по всей округе до чертиков, невзирая на наличествующих родственников из тридцать пятого колена, запросто ее съесть. Бесконечная вереница машин угомонилась только под вечер, и этим все не окончилось. Предстояло обязательное застолье. Вот там-то и погиб. Но ничего, дома ожил.
        От порога возвращаться - хорошего мало, но пролистнуть обязан.
        Дисплей порадовал электронной почтой от отрока, из Мельбурна:
        'Здравствуйте, мамочка и папочка. Погода хорошая. Учусь хорошо. Миссис Крауфорд не ругает больше. Я соврал ей, что дождик и травка неживые, а то она старенькая и очень расстроилась. Скоро каникулы. Жду не дождусь. Очень соскучился. Целую. Ваш Мишель'.
        Охламоша в порядке. И кого к нам принесло?
        А мсье Ротшильд аккуратно сжал зубами шнурок ботинка и потянул вместе с ногой к двери.
        Советское социалистическое бытовое производство, создавая в недрах своеобразный продукт, по рождению настоятельно требующий участия, внимания и заботы, а зачастую и ремонта, воспитало и сформировало не только озлобленность и презрение, но и умелые, грамотные, золотые головы и руки. Никто блок-запчасти в хрустящем чистом и с бантом не принесет. Премудрствуйте, лепите и сами же удивляйтесь: мертвое оживает. Отец Пал Петровича, Петр Андреевич, работавший в ателье по ремонту телерадио-черт-те-чего, слыл одним из оживителей Костромы, тогда как ребенок жадно впитывал и рос. Здесь же, на новом поприще Пал Петровича, ввергающий в приятные воспоминания запах канифоли трансформировался в пресность паяльных паст, но голова и руки, с детства приученные к возможности невозможного, продолжали творить. Слух моментален на округлом местечке посреди океана, и специалисты 'Эйр Франс' пригласили Пал Петровича поучаствовать в установке и наладке модерновой компьютерной сети аэропорта Сэн Денис. Способности и умение отмечены. Последовала учеба в Париже, стажировка и - к новому дому. Дипломированный специалист оставаться на континенте не пожелал, был словом обязан.
        На дисплее: список пассажиров ночного рейса 'САА' из Йоханнесбурга. А шнурки не подействовали, тогда за штанину.
        - Нечищеными зубами в стерильное? Кормящая тебе выдаст.
        Уши еще ниже, глаза отвел. Неужели понимает?
        - Пошли, полиглот.

        СТЕПАШИН
        Москва, Ясенево, 07.10.1995, 10:00
        Суровый взгляд Якименкова, но до момента определения внешнего вида и внутреннего состояния Степашина.
        - Садись.
        Стол совещаний - опасность. К стене, под сорок пять градусов.
        - Назначен исполняющим обязанности. Неделя, максимум две. По Подкопаеву что?
        - Обезглавлены. Не в состоянии углубиться. Разрабатывали, исходя из предыдущих установок. Вчера уперлись, за недостаточностью возможностей. Уже докладывал вам.
        - Что ты докладывал? Не видишь?! Нет у меня старшего на ваше подразделение! Нет! Допуски иди оформляй. Свободен. Докладывал он...
        И рука правая парадоксами таинств течений и турбуленций могучего родного необъятия на удивительно непостижимое для созерцающих место водворилась. Самоё же, приютившее странный оборот временной, надеждой о свершившемся пятый месяц полнилось, и с радостью: 'Раззявились чего?!'
        Влетел, объяснять не надо.
        - Минуту - и начнем. Покурите.
        За телефон.
        - Клавпална, это Степашин. Допуски зарядите мне, пожалуйста. Времени в обрез. А как готовы будут, звякните, умоляю. Прелесть вы наша.
        Бздрынь.
        - Кудрин, где твой молодой?
        - Через секунду будет.
        - К Грухановой домой, быстро. Успеть до пробуждения. Кобеля на волю. Сами сидите и беседуете. Хоть до ночи. На дозу заломает - скажет. Мягко и аккуратно. Человек. Но джигит ее польский до зарезу нужен. Вперед... Тереша, по подкопаевскому заму мы на прослушивание давали список? Не помню.
        - Сам не помню, Саш. А как твое отчество?
        - Иди ты. Посмотри, посмотри список. Быстро. Сожрут меня завтра - и привет... Алло, Константин Анатольевич, здравствуйте. Это Степашин... Да, подскочил ненадолго. У вас гвардеец комиссованный стынет... Да, да, захватчик бывший. Я с ним уже переговорил, согласен... Доукомплектовываться-то мне надо. С руководством улажено... Все, жду.
        Уладится с руководством. Что забыл? Груханова, зам, подвал после допуска, гвардеец. Вот. Аэродром с гвардейцем и после подвала. Всё вроде. Запись Подкопаева сейчас. Баба Клава, я жду.
        - Вот список, Саша.
        - Если ты отнесешь, Палыч на дыбы?
        - Санкции ж нет.
        - Ладно, сам, а ты вчерашний подкопаевский ставь.
        Дверь хлопнула и распахнулась соседняя. Главный нарком Щербаков в одиночестве, пытается печатать среди вороха бумаг на столе. Слава богу, на месте.
        - Андрюш, привет. Ты не очень занят?
        - Здорово, бугор новоиспеченный. Как видишь, вязну.
        - Не в службу, а в пол-литра. Отвлекись ненадолго. Пихни список Палычу по своим, он тебе не откажет. А я с санкцией через час-два разберусь - и все о'кей. Может, через три, а?
        - Давай, огнемет. Бутылку через год-то отдашь?
        - Обижаете коллегу. Пока. Спасибо огромадное.
        Клав Пална, ну где же вы?
        - Поставил, Тереша?
        - Включаю.
        - Здравствуйте. Приемная вице-президента корпорации.
        - Вячеслава Михайловича.
        - Извините, а кто спрашивает Вячеслава Михайловича?
        - Геннадий Юрьевич Подкопаев. Он в курсе.
        - Минуту, пожалуйста...
        - Все, Саша. Палычевы отрубили. Только Подкопаев теперь. Номер вице на красном.
        - Доброе утро, Вячеслав Михайлович.
        - ...
        - Ну, зачем же так категорично, Вячеслав Михайлович? Это же бизнес. Использую благоприятную возможность для развития, укрепления позиций на рынке. С вами никоим образом не соприкасаюсь. В мыслях не было. Что вы.
        - ...
        - Помилуйте, но это же мой бизнес, мои, исключительно индивидуальные сферы. Вам же должно быть все абсолютно ясно. При чем здесь намеки такого рода? Я вдалеке от этого.
        - ...
        - Вас вводят в заблуждение. Я не могу терять вложенное. Финансирую лишь для пользы, для страны.
        - ...
        - Я не понимаю, но ультимативные формы неприемлемы. Всего доброго.
        - Подкопаев сразу позвонил заму. Слушаем?
        - Да.
        - Слушаю.
        - Семен, ты?
        - Да.
        - Семен, ситуация крайне осложнилась. Думай и срочно.
        - Как срочно?
        - Срочно.
        - Хорошо.
        Не поехал Степашин с гвардейцем на аэродром.

        ВАЛЕРА
        Москва, 07.10.1995, 10:25
        Валера неуютно чувствовал себя в Москве. Всегда. Зима, лето - не имеет значения. Куда-то несутся все, мельтешат. Можно подумать, предстартовая лихорадка. Но старт-то уж больно подзатянулся. И куда стартовать? Москва, дальше некуда. Настолько утомительно стартовали бросить якорь или посетить столицу, что остановиться не можете? Вы уже здесь. Стоп, граждане. Подумайте, прислушайтесь, успокойтесь. И все вместе, дружно, неторопливо, вальяжной походкой следуйте в очередную нервотрепку прокисшего завтра. Скорость уже ничего не изменит, сладости не придаст.
        Родная Валерина питерская привлекательность, хотя и напоминала столичную суету, была на порядок, а то и два выше. К бабке не ходи! Но к своей столичной бабке Валера и не собирался. Он приехал за бабками. Аккуратные пачки с портретами штатовской элиты частично захованы в западной банковской системе. Основные элитные не за горами. Радужные замки омрачались лишь неуютом и часами ожидания, убийству которых он и посвящал себя в данное время.
        - Девушка, а если я куплю все эти кастрюли, вы поможете мне донести их к вам домой?
         - Вы мешаете мне работать, молодой человек.
        - Я предполагал. Объективная реальность, у вас дома кастрюль в избытке.
        Взгляд испепеляющий, надменность, но чертовски хороша.
        - Девушка, но кроме меня это покупать пока некому. И не предвидится. Хорошо, уступаю выражению ваших изумительных глаз, иду пробивать вот это, справа от вас, четыре с мухоморами. И, вернувшись, жажду продолжить. Недавно пришел к выводу, что все в нашем мире не так. Поделюсь с вами, но при одном условии. Теперь все сначала: четыре с мухоморами, приоткрывшаяся тайна и условие. Вы согласны? Ну, пожалуйста, согласитесь. Прошу.
        - Допустим.
        - Благодарю вас, и вот условие. Внутри меня живет неизвестный устрашающе-любопытный кто-то. Постоянно приходится затыкать ему рот. Но он так настырен. Сейчас ему просто необходимо узнать... Мне так стыдно за него. Вы чувствуете? Краснею.
        - Что-то незаметно.
        - Конечно же. Это чисто внутреннее покраснение. Так вот. Этот кто-то хочет узнать... Он... Ему... Очень хочется узнать ваше имя.
        - И что же случится, если он не узнает?
        - Трагедия. Мне не жить. Он уничтожит. Каждую секунду, изо дня в день будет пилить, пилить и пилить, и перепилит. Развалюсь и умру. Вам не жаль? Ну хотя бы чуть-чуть?
        - Только из гуманных соображений. Видите, у меня здесь карточка приколота? И очень большими буквами написано. Вы сами уже давно разглядели, надеюсь.
        - Я абсолютно слеп. Даже очки и трость потерял. Не найти уже.
        - А как же мухоморы?
        - Мухоморы только мертвый не увидит. Вот когда этот меня перепилит, уже не смогу видеть ни мухоморы, ни то, что вас зовут Виктория. Не ошибся?
        - Нет, не ошиблись.
         - Очень рад. Теперь вы уже немного знаете обо мне. Грамотен, может читать по слогам и жив, видит мухоморы. Это прекрасно. Бегу пробивать. Тайна приоткроется вскоре для вас. Невероятная тайна. Готовьтесь. Вместе с мухоморами.
        Часы еле ползли. Убивать и убивать на кастрюлях, которые оказались баснословно лихими. Тефлон или еще какая-то ерунда, но определенно то, что, плохо проучившись в школе, косоглазый дизайнер работал по совместительству художником-оформителем крематория.
        А как же наша девушка? Теперь, милая моя, очередь за тобой. Уже достаточно настарался. Коль туповата, то покупатель за покупкой прибыл, и вон та бабуля с протянутой рукой обретению не через час, а очень скоро возрадуется. Что мне с тобой делать, если запах леса? Одна пытка потом, у меня хлопот хватает.
        Валера очарован. Лицо строгое, но глаза хитро улыбаются и поблескивают точно в десятке меры. Удивительное происходит сегодня. Компенсируя избыток внешней целостной, не мудрствуя лукаво, красоты, подшевелюрная область зарастает сосновым бором и наоборот. Это общечеловеческое жизненное правило. Встретить исключение приятно. Неужто она?
        - Создается впечатление, вы заинтересованы таинством. Нет, это только лишь кажется мне. Мысли вслух, простите, Виктория. Вся жизнь в борьбе с кем-то. Иногда теряю контроль - и неминуемое разглашение, замкнутое сердце для всеобщего обозрения.
        - Трагично звучит. Способно затронуть впечатлительные женские сердца. И попытки поменять тему ни к чему не приведут. Хотелось бы посмотреть, как вы будете выкручиваться с тайной. Она обязана заинтересовать. Вступление того стоило. Кстати, как вас зовут? Я не слепа, но карточки нет. Постараюсь продемонстрировать способность слышать. И тайна. Я жду.
        Что ты делаешь в этих кастрюлях, радость моя...
        - Вы будете несколько удивлены, а я смущен. Но скоротечное время, надеюсь, разрешит все проблемы. Меня зовут Арчибальд. По папе поляк. По маме джигит. Польский джигит Арчибальд. Ну как?
        - В таком случае, перед вами шамаханско-католическая фурия Сельдиперста. Вика - мой псевдоним. Устроит?
        - Дело дошло до документов. Вот паспорт, прошу.
        - Арчибальд Владленович Кусинский. На тридцать три не выглядите. Про жену и детей не смотрю, у вас своя голова на плечах, Арчибальд. Пожалуй, назову вас Себастьяном. Весьма отдаленно напоминает, но мне нравится. Тайна, тайна, маэстро. Меня пока еще не выгнали с работы, но, судя по взглядам, собираются. Не отвлекайтесь. К тайне.
        - Хорошо же, Сельдиперста. То, что я вам поведаю, может показаться странным или даже бредовым. Но отказать в вашей просьбе не могу. Очарован. Слушайте же. Наши души материальны. Мы несем их в сердце. Умирая, они покидают тело с водой. В разрядах молний вода отдает души, которые не могут существовать раздельно и сразу же воссоединяются, мужская с женской. Постепенно нагреваясь, они воспаряют. Наверху, в ионосфере, под воздействием солнечных лучей днем они разделяются и мечутся в поисках своего счастья, своих изначальных половинок. Ночью воссоединяются, найдя или не найдя. Снова опускаются к Земле, охлаждаясь. Мы вдыхаем, разделяем их в себе, и некоторые служат продолжением рода. Я рассказал вам о кислороде. Газообразный, он состоит из двух атомов. Это не бездушные атомы, это женщина и мужчина вместе. Вот вам тайна, Виктория. В общих чертах. Детали - громоздко. Заранее прошу прощения, но буду несколько нагл, поскольку тороплюсь. Очень мерзкая и неприятная работа ждет, а избавиться пока не в состоянии. Если это возможно, я встречу тебя после закрытия магазина?
        - А трех минут в запасе у тебя нет?
        - Даже больше, но это кэй-рэйшн.
        - Что это?
        - НЗ.
        - Хорошо. Ты уже всем пассиям рассказал о своей тайне?
        - Врать не хочу, а правде ты не поверишь.
        - Меня это устраивает. Мы закрываемся в семь. Я на машине и хотела бы управлять ею в компании с интересным молодым человеком. Такова.
        - Пожелай мне удачи, пожалуйста.
        - Удачи тебе.
        - До встречи.
        - Кастрюли, Себастьян.
        - Ах да, бабушку порадуем.
        Времени предостаточно, но ему надо настроиться. С чувством, с толком, с расстановкой, и тогда сама фортуна благоволить изволит.
        Двигатель прикрепленной на нужды перемещения 'девятки' отрегулированно завыл, прогреваясь. Солнечный слякотный день и суета, суета, суета. Обтекает машину, бежит куда-то, уповая на бесконечность столь малого. Скучно же вот так. Постойте. Пролетит - и не заметишь. Сам в ней, в суете, но чем-то или кем-то выхвачен сегодня. Вика? Может быть. Странно. Не изголодавшийся, три дня без лубимой супруги. Ежечасные скандалы уже обыденность, свыкся. Жил, возвращаясь из жарких, холодных и умеренных потусторонних сумасшедших пространств в дом родной, пестующий сумасшествие. Встретил любовь? Самому смешно стало. Двинутая среда обитания порождает двинутые мысли.
        Закончили, стоп! Настрой. Поразвлекался - и будя, дон жуан с бойни.

        ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ
        Москва, Новый Арбат, 07.10.1995, 10:33
        Расстройства, расстройства, расстройства. Солнечные лучи, ворвавшись, запрыгали зайчиками, с издевкой. Дети изъявили желание покинуть на полгода. Тепла им, видите ли, мало. Занывшее сердце. Неутешительная вчерашняя сводка: субъект авиапоставки наращивает, звонок не подействовал. Безопасность взбрыкнула: 'Мы не можем подвергать вас риску. Экстренные меры необходимы и обязательны'. И вот теперь привели на демонстрацию подобного и улыбающегося.
        Вячеслав Михайлович отпустил сопровождающих, усадил двойника побеседовать.
        - Олег Максимович, есть заманчивое предложение. Не поработали бы с недельку? Развалить что-либо практически невозможно. Требуется лишь: запрещаю, разрешаю, согласен, не вздумайте, уволю. Проще простого. По рукам?
        - Ну что вы, Вячеслав Михайлович. Не жил хорошо и не буду. Во вкус, в раж войду. А потом каково? Нет уж, увольте. Гусеву - гусево.
        - Ответ достойный. Там, за дверью: телевизор, видео, диван, пища и, конечно же, бар, много всякой всячины. Распоряжайтесь, коль я теперь в двух лицах. На вас моя обуза праздности, никаких стеснений. Занимайтесь, успехов.
        Дверь затворилась, сопровождаемая трелью прямого.
        - Лев Яковлевич беспокоит, доброе утро. И что же наш друг?
        - Дружба перерастает в любовь.
        - Звоню с небес. На месте трудоуслаждения окажусь к полудню. Не помешало бы увидеться.
        - Когда, где?
        - Приезжайте-ка ко мне. Из Нанта позвоните, я вас встречу. В любое время.
        - Замечательно. От послезавтра и до конца месяца, в этом диапазоне. Устроит?
        - До встречи.
        Положив трубку, Вячеслав Михайлович с дружеским теплом на сердце обронил традиционное: 'Мерзавец', подкрепил словцо прилагательным старый и унесся в великолепие обворожительной осени запада Франции, где в небольшом городке Монтье предстояло провести несколько дней, во-вторых, в компании покоя, красного вина и трепетного шарма француженок, но, во-первых, доброго друга, захлебнувшегося информационным гейзером, раскаленная струя которого извергалась в готико-конечной величественной громаде святой обители.
        В своем предназначении отправлять духовные потребности прихожан сия обитель к тому же увлеченно забавлялась как анализом происшедшего на определенной части суши, так и неустанным поиском в беспросветных дебрях тайн грядущего, скупым однообразием бюрократического мышления окрещенная: служба внешней сферы влияния, аналитический центр, восточноевропейское отделение. И никаких плаще-кинжальных заморочек. Служба сферы. Вознеслись к недосягаемой лазури. А как оттуда навлияешь? Спите спокойно, господа и сударыни.
        Мило ожил селектор.
        - Вячеслав Михайлович, к вам Доронин.
        - Выпускай, Оленька.
        Глава личной безопасности сутуло замер перед столом. Смущен. Смотрит, не моргая, в глаза. Поражал Вячеслава Михайловича в Юре Доронине удав-талант окроличивания, одновременно сожалея. Правительственный бонза поэтому и попер. Смущение ни при чем, воля пугала.
        - Пора бы проглотить, Юра.
        - Не могу в очках, Вячеслав Михайлович. Периферию держать мешают. Извините.
        - Шучу, не расстраивайся. Ехать-то рано еще.
        - Вячеслав Михайлович, необходимо выехать раньше. И будет лучше, если прямо сейчас. На лифте спустимся в гараж. Там ждет вторая машина и резервное сопровождение. Извините за неудобства. Крайняя необходимость. Есть веские основания прислушаться, Вячеслав Михайлович. Лично настаиваю. Прошу.
        - И что, в приемной ждать?
        - Нет, изменим маршрут.
        - Паршивы наши дела, удав шкафыч?
        - Есть веские основания полагать.
        ВАЛЕРА
        Москва, Кутузовский проспект, 07.10.1995, 11:40
        Новый этап жизненного пути Валера начал не так давно, но уже выработал ряд установок, которых придерживался неукоснительно. Правило первое гласило: никакой информации о личности. Некто. Бегущий кабан. Мишень, продырявливанию которой Валера посвятил детство, отрочество и институтскую юность. Мишень же в данном случае была живой. Но эту проблему скоропостижно разрешила армейская служба. Цвет мишени роли не играл, в жилах течет одно и то же. Посев ужаса бессонных ночей инструктора по снайперской подготовке Народно-освободительной армии республики Мозамбик взошел густым мрачным тростником сорта 'Привык'.
        В двадцать один год хлебнуть крови, не в восемнадцать. Тоньше чувствуешь, понимаешь и видишь. Люди твоей родной страны вместе с тобой. Одни конструируют смерть, другие планируют, третьи выпускают в масштабах, промышленных масштабах всей страны, четвертые транспортируют, пятые отдают приказ: дело смерти претворить в жизнь. Круговая порука. И тростник крепчал вместе с растущей производительностью сгустков серой массы, валящейся из разверстых черных голов как строителей, так и врагов на удивление светлой перспективы странного социализма. Странный давно канул в лету, а родная никак не могла успокоиться. Странна...
        Пятнадцать минут до контрольного. Рация изредка оживала переговорами. Страхующий отмашку охраны красный жигуль приткнулся на стоянке в центре витка подъездной эстакады, моргнул фарами о готовности.
        На фотографии улыбающееся лицо, лет пятидесяти, седина, хитрые глаза. На ноги не наступал бы - и жил припеваючи. Вон в какую книжку въехал. Под бок к мэру. Чего же ты? Сволочь, небось, порядочная. Готовься к отлету, папаша. И ребята, похоже, грамотные заказали. СВД новая, с наикрутейшей оптикой, сам пристреливал, а о доставке не беспокоился. На Ленинградском вокзале ждала 'девятка' с доверенностью. Чердак пустой, никого, но инструмент лежал в открытую: завернутая в сукно винтовка, ПМ, бинокль-японец и рация, живая, на отсканированном заранее канале охраны. Охрана сама и подскажет ему. Если не услышит, то в красном жигуле рация почувствительнее. Всё чин чинарем. Серьезные ребята. А как с Валерой? Мавр? Или отработал - иди с миром?
        Шипит и разражается: 'Охране вице-президента готовность. Машина к подъезду'.
        Красный жигуль светит фарами, выезжает со стоянки. Парадный подъезд увеличен мощной оптикой, двое в костюмах. Выходят не спеша, осматриваются. Черная глыба шестисотого мерседеса катится к ступеням, встает, паря выхлопом.
        Вдох поглубже.
        'Охране здания, готовность. Вице-президент в лифте'.
        И медленно, медленно выдох. Мышцы, сжав все тело, выдавив воздух, расслабленно вливаются в винтовку. Дыхание ровное, плавное. Спуск, подушкой указательного и чуть наживил. Флаги еле колышутся, поправка не беспокоит, небольшое коническое тело в латунной рубашке вопьется в кругляш бегущего кабана под номером десять.
        'Охране у подъезда, принимайте'.
        Оба глаза широко открыты. Объединенное с винтовкой тело недвижимо, но тянет, приближает подъезд, черный провал за стеклом двери. Человек врастает в металл, оптику. Сердца и дыхания нет. Черный провал огромен, всё ближе. Светлое пятно, створка распахнута. До морщины. Ирреальность видения в шквале невероятного, всесильного. Слиток разум - винтовка выпускает смерть. Взбешенная толчком энергии, взвинченная, обезумев, она пробивает узкий канал в плотном и упругом пространстве, рвет нежную мякоть, сметая хрупкую защиту костной ткани, и, успокоенная, вязнет в бетоне.
        - Прости душу грешную...
        Еще один портрет в ночном ряду. Популярности хит-парад снов не теряет никогда. Двенадцать лет назад он был уверен, что сойдет с ума. Но разум продолжают держать невидимые нити, не дающие уйти просто так. Нити вытягиваются, обрывают внутренние пряди добра, хотя он не воспринимает себя злым. Чуток и нежен к подрастающим оболтусам, к жене, лишь замыкаясь в череде скандалов. Причинять другим боль? Чуждо и нетерпимо. В завале, внутреннем завале зла еще высок внутренний запас прочности добра? Вряд ли.
        Странность мысли, пришедшей в бессонной ночной тиши: 'Продукт среды'. Сокрытые: жадность, двуличие, зависть, злорадство, ненависть, поверхностное сочувствие чужому сердцу - зло. Зло и смерть - близнецы. Среда, сотканная из миллионов сердец, во зле культивирует зло неосознанно? Страшно соглашаться. Взращивать то, что отвергнуто природой? Измененная тысячелетиями среда вне природы? Пользуя созданные ею блага окончательно уничтожает связь, тем самым уничтожая самою? Природа не сможет существовать без единственного дитя, хотя и отринувшего. Дитя же рядом, но несет горе для матери - одиночество. Страшно.
        Времени не так много, но есть.
        Безопасность бросилась к дому напротив. Гостиница пока вне поля зрения. Далеко. Архитектурные излишки рассеяли грохот выстрела.
        Одевшись, с болью в сердце и легких, раскачивающих остановку на секунды. ПМ в кармане, поможет проложить путь к свободе при непредвиденных обстоятельствах. Серьезные не стали бы вызывать подозрение забытым безусловным пистолетом на отход, тем самым укрепив Валеру в убежденности правилом вторым, хотя и риск для своих. Правило второе гласило: ты всегда мавр, оказываясь в противоречии с правилом третьим: избавься от оружия. Современная трактовка 'Мавр сделал своё дело, мавр должен умереть' дополнена научно-техническим прогрессом '...и исчезнуть'.
        Пистолет якобы забыли в Берлине, десять дней назад. Но что-то не состыковалось. Забывшие южные ребята продолжали искать, и нашли Валеру в Москве, у ласковой и отзывчивой наркоманки. Первый этаж, ночь. В двойную металлическую дверь беспардонно ломились. Валера обезоружен правилом третьим. За окном, c задней стороны дома, бесснежная промозглая темень. Не разберешь, человек летит, выбив окно, или тяжеленный матрац с любовного ложа. Стреляли двое, и подошли посмотреть. У отзывчивой на кухне уже нашлось подходящее. Отпечатки пальцев не беспокоили, пока не с чем сравнивать, да и эти позаботятся. Зачем им пыль поднимать? Внизу вспыхнула зажигалка...
        Спустя три дня скитаний по друзьям Валера вернулся домой с новой, разрешившей южные проблемы крышей, под стропилами которой, как неожиданно оказалось, сидела его сильная питерская. Специалисты в почете... до поры нечрезмерности. Меньше недели - и книжка СЭВ. Предпосылка?
        Пыльные отпечатки всплыли. Иные, не замеченные Валерой в берлинской спешке, сопоставлены наконец-то объединенной с Интерполом компьютерной сетью, куда вхож источник серьезных. В свою очередь огромное серьезное гнездо было приютом и оскорбленных южных, решавших проблемы покровителя в Берлине, беспрекословно одобривших бы финальную лебединую песню гадкого микроскопического утенка... Вот только покровитель не удосужился поинтересоваться.
        В неведении о предначертанной далеко не Всевышним судьбе Валера открыл дверь чердака на пути к неминуемому, ясно обозначенному избранной стезей и современностью: исчезнуть.

        СТЕПАШИН
        Москва, 07.10.1995, 12:07
        Клавдия Павловна, в сокрытой радости увидеть баламута Сашу, ждала с готовыми допусками, удивляясь совместно с отделом неожиданному росту всеобщего, вечно небритого любимца, удостоенного презрением начальства за несолидность. Но дежурный по этажу встретил Степашина у лифта.
        - Саша, кого-то из верхних на выходе мэрии. Терехин звонил, вниз поехал, с вещами.
        А осень распогодилась на славу, пахнув весной. На стоянке звенит явное нетерпение. Безлошадный, вместе с гвардейцем и курткой, отаптывает машину.
        - Дежурная?
        - Только что.
        - Доберем. Звони Кудрину.
        Грязная инженерная мысль под слякотным солнцем не замерзла, упрямо чихает, ревет; поперхнувшись, дергает и катится к уже открытым створкам ворот.
        - Кудрин в трансе. Воет.
        - Дай... Ну что там, дознаватели?
        - Тонем в слезах. Ничего не знает толком или боится до смерти. В ее рабочем ресторане познакомилась, месяца три назад. Точно не помнит. Был один. Зовут Арчибальд, отец поляк. Веселый. Позвонил, попросился на ночь - и такое дело. Описала примерно, свой же фоторобот не опознала. Ломает ее, молодой оборону сейчас держит.
        - Ладно, снимайтесь к мэрии.
        На ленте шоссе - далекий зад расцвеченного миганием микроавтобуса дежурной группы. Не отрываясь от дороги, через приоткрытое окно Степашин чистит посредством чего-то напоминающего тряпку место на крыше; ставит маячок, сразу ухвативший железо магнитом. Включает дворники, грязь летит из-под приблизившихся японских копыт.
        Странная воющая пара пересекает кольцевую на освобождаемом пути к центру. Руководство приедет мешать позже, сейчас секунды дороги. Свободные горячие секунды.
        - Гвардейский Костя, с корабля на бал?
        - Корабль утоп уж давно. А куда вертолет дели?
        - Накрылся конь винтокрылый. А ты, Костя, сколько в госпитале провалялся?
        - Три месяца, потом комиссия.
        - С костылем на бал тоже неплохо. Не кисни, интересного еще вдосталь насмотришься. А, Тереша?
        - Как все-таки твое отчество, Саш?
        - Арчибальдович.

        ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ
        Москва, 07.10.1995, 12:02
        Зазвонил сотовый в машине.
        - Доронин слушает... Так... Что Михалыч?.. Вперед его пустил?! Первый раз замужем, сука?! Молчать! Оцепляй стрелка срочно и место! Не лезть! Всех на ноги, государственных ждать! Доклад через пять минут! Все.
        Доронин хрястнул желваками, резко обернулся назад.
        - Вячеслав Михайлович, вас пока нет. Снайпер. Они не остановятся. Мне нужна неделя. Прошу вас дать мне всего неделю. И чтобы мое сердце было спокойно, отдохните за границей. Всего неделя, Вячеслав Михайлович.
        - Олег Максимович?
        - Убит. В контракте все оговорено. Предупреждал лично.
        - Почему он согласился?
        - Деньги. Проклятые. Прошу вас, Вячеслав Михайлович. Самолет подготовлен. Настаиваю. Вы нужны.
        - По трупам предлагаешь пройтись?
        - Вы не правы. Я от чистого сердца. Вы нужны, Вячеслав Михайлович. Прошу.
        - Как потом тебе же в глаза смотреть?
        - Всего неделя. Если нет, то трупов будет значительно больше. Они не отступятся. Уверен. Прошу.
        - В аэропорт.

        ВАЛЕРА
        Москва, Кутузовский проспект, 07.10.1995, 12:07
        Щель приоткрытой чердачной двери ударила мавра свежим сигаретным дымом и мгновенной связкой: электрошок или тому подобное - от собак и в номер - быстрая разделка в ванной комнате - сталинская архитектура схоронит танк. Что такое девяносто семь килограммов фарша?
        Он был железно уверен, что дадут уйти с глаз, но гостиница - вотчина дюжины команд. Почему бы не нарушить традицию, если уж так приспичило? Тем более в логове конкурентов.
        Дверь оставил в покое. Быстро пятится, на песке и опилках чердака шаги не слышны. Дверь не трогают, ПМ в известной узким кругам руке. Дверь одна, остальные он проверил заранее: глухо и заржавело, заскрипят. Побежал уже за углом. Окно чердака с уходящим вдаль и упирающимся в Триумфальную арку Кутузовским проспектом. Круто-покатый, но сухой металл крыши держит подошву. Ограждение. Потоки несущихся, уменьшенных высотой машин людей, коробка просторного балкона. Метров пять. Виснет на руках, в простенке. Ноги надежны, пружинят. Окно в апартаменты не зашторено. Свет огромной люстры. Предобеденный отдых внутри.
        Комки связанных голых тел как на спальном полигоне в полпространства, так и на полу. Сотрясающая окно музыка. Публика на гребне утех, не до любований солнечным полуднем. На примыкающем вплотную соседнем балконе за стеклом и тюлем стынет предполагаемое одиночество. Ноты приглушают скрип подавшейся рамы. Диван, с напуганными девичьими глазами и замершим раскрытым ртом.
        - Здравствуй, малыш. Я добрый, добрый Карлсон. И сейчас улечу.
        Но не подействовало.
        - Аркаша, здесь чужой.
        Заступник увлечен иным. Дверь номера открыта. Пустой коридор. На ходу: ПМ назад, за пояс. Куртку находчивых модельеров изнанкой. Волосы хвостом и под воротник. Вата раздвинула лицо. Модерновая оправа с толстенными и хитрющими бабуля-линзами вне центра стекол.
        И вдруг. Сзади. Разъяренное, по всей видимости, Аркашино:
        - Ты че, козел, лазишь?!
        Удовлетворяя самолюбие заступника, бежит. Не гордый, удовлетворит. Лифт на нижнем этаже. Перепрыгивая ступени лестницы, к глазам, глазам, глазам. О своем чем-то, интёмном, не мечутся. Годы жизни в рваном спуске. Толчея холла. Может, напрасно? Иди ты! Никогда и никаких запасных выходов.
        - Девушки, - под руки и вперед, - сотня баксов на двоих. Проводите слепенького на улицу.
        - Лучше к тебе в номер.
        - Днем ни-ни. Суеверный. Ночь обидится.
        Скрип тормозов за близкими дверями подъезда. Пятеро, на лету, аккуратно кроя выходящих. Аккуратнее, может не понравиться, много всякого-разного вашего брата проживает. Валера наслаждается ароматом чего-то недешевого на шее у блонды, справа. Пышный причесон у блонды.
        - Вернемся, убогенький? Мы тебя подлечим, в лучшем виде.
        - I have already fucked, my Goddes. Cap-a-pie. Like a hell. ('Меня уже затрахали. С ног до головы') .
        Воздух свободы, без колес. Эти где-то здесь, рядом. Далекая сирена, приближаясь. Но воздух свободы. Не спеша вниз, к набережной. Он гонит, давит мысль, что западня позади. Удача ненавидит мечтания.
        - До вечера, очаровашки. На пока отработали.
        Зелень в распахнутые лапки под ню-ю-ю - и вот она, спускающаяся к набережной вереница машин. Застывшая, упрятав голову под мост, в ожидании светофора. Транспорт - правило четвертое.
        - К университету подбрось, не обижу.
        - Садись... Где зрение-то оставил? В книжках, небось?
        Вереница ползет и укрывается мостом.
        - В книжках, в книжках, в богатстве образов.
        - Лучше быть богатым, но здоровым.
        Ты вроде едешь, парень, но не въезжаешь.
        - Здоровым, говоришь? Нет. Богатым, но счастливым. Это вернее.
        - Богатый - уже счастливый.
        - Пробовал?
        - Собираюсь.
        - Ну-ну, лети. Тайные миры ждут. Главное - не пролететь.

        СТЕПАШИН
        12:31
        Эксперты милиции прибыли раньше. Расстояние от подошвы до входного пулевого отверстия, положение тела жертвы по показаниям специфических свидетелей, пулевое отверстие в стене. Угол и направление указывают на верхние этажи или крышу гостиницы.
        Внесенная баллистикой ясность послужила поводом для эфирной заварухи на радиостанциях 'Волги' и дежурного автобуса. Степашин перестраивает канал на контору.
        - Выезд - Исток. Чердак гостиницы. Прием.
        - Понял.
        Снова волна милиции, утихомиривая эфир.
        - Город - группе ФСБ.
        - Здесь Город.
        - Кинолог на борту? ГАИ подключил?
        - Имеем. ГАИ - только что.
        - Кинологу на чердак. Сами на предпоследний этаж. Свяжись с милицейскими гостиницы. Пусть перекроют низ. Лифтам стоп, два к подъезду. Всем остальным - оцепление и снизу доверху. Как понял?
        - Принято.
        - Сколько там, Тереша?
        - Тридцать четыре минуты. Смеется уже.
        - Ржет.
        Степашин не метался в раздумье. Только чердак. Времени ушло, конечно, уйма.
        В начале Калининского моста загорелся красным номенклатурный светофор для потоков. Контора с набережной на мост, отрываясь от разношерстной колонны мигалок и сирен, пытающихся исправить ошибку потерянного времени. ГАИ - в лицо невозможности.
        - Костя, именной не получил? Гостиница веселая.
        - Когда?
        - С кинологом приедешь. Не лапай там ничего.
        Тормоз, с заносом на слякоти у подъезда.
        - Вперед, Тереша.
        Еще шестеро из автобуса. В дверях - пятнистые безопасники и милиционер, держат жидкий натиск, устроив коридор. Холл - стадионом. Открытый лифт и пожилой старшина рядом.
        - Батя, план верха знаешь?
        - Да уж тридцать лет.
        - С нами, расскажешь.
        Створка двери медленно едет. Ткнувшись, запускает пенал лифта вверх.
        - Сколько дверей на чердак?
        - Значит, так. Четыре, но три уже с царя Гороха не открывались.
        - Лестниц сколько оттуда?
        - Четыре парадных по центру стен и две пожарных. Все доверху.
        - Чердак с антресолью?
        - Да, но к ней лестница лет пять как сгнила. Железка винтовая. Пожарник ругается все время.
        - Чердак сквозной?
        - Сквозной, в обхват лифтовых шахт.
        - На самой крыше что?
        - Подъехали уже. Недосказал вот.
        - Ничего, батя. Спасибо.
        Плавный стоп. Вековая побелка стен и грязный пол причердачного коридора. Идут ближе к стене, гуськом. Приглушенная музыка в сонном владении гостиничных крыс, откуда-то из глубин. Застарелый запах и ощущение подземелья на высоте под сотню метров. За углом - однообразие все тех же стен. Гулкие шаги в низком своде замирают. Живой вид двери. Степашин тянет рукав пиджака, берется за низ ручки. Поддается легко. Чердачные окна режут сумрак солнечным светом. Голубиный разговор в пыльной тишине и мягкость под ногами, впитывающая звуки.
        Предмет в серой материи едва угадывается, засвеченный синевой близкого окна.
        - Стоп. Город - группе ФСБ.
        - На связи Город.
        - Продвигается?
        - Оцепляю. Кинолог уже должен быть у вас.
        - Кинолог, идешь?
        - Здесь мы.
        В глазах молодого парня жалость. Держит морду овчарки рукой.
        - Обжегся немного. Траванули в коридоре. Если и здесь, то не возьмет. Тихо, тихо, Алмаз.
        Отвел поскуливающего и с такими же жалкими глазами пса в сторону. Подошел к завернутому в сукно, зачерпнул ладонями немного песка, поднес к лицу.
        - Вроде чисто. Алмаз, ко мне.
        Собака перестала чесать лапой нос, подходит. Одному Богу известно, почему, но Степашина передернуло, врезав по нервам. Миг.
        - Назад! Кинолог, назад! - раскатистым громом в высоте перекрытий.

        ЗИМИН
        Реюньон, 07.10.1995, 06:25
        Наогрызавшегося вдосталь с одноплеменными защитниками соседней частной собственности мсье Ротшильда унесло довольным галопом в джунгли сахарного тростника, владельцы плантаций которого демократически узурпировались как в туристический сезон, так и вне. Заботливое отношение властей к посетителям острова вынудило хозяев будущего холестерина поддерживать вырубаемые трактором серпантины просек, ведущих к небесам, ухоженными. Этим, в частности, объяснялась любовь четвероногого горновосходителя. В устах мсье Ротшильда корни чувства сего выглядели примерно так: 'Сквозь заросли не ломиться, по прохладе, изваляюсь в теплом и ароматном (жалко, что луж нет), вымажусь, перепугаю по дороге всех заодно с вражинами детства. Потом в гору, как настоящий, как папаша, а уж сверху от души, чтоб помнили и знали, до хрипа. Дымовой покормит, попоит, на травке задрыхнем и под горочку, с ветерком, к кормящей, мыться. Не вой, mon amour. Альпинисты мы. С работы. Не валялись целый день, как некоторые. Ухаживай. И чего они в железных вонючках носятся? За хвост ведь не оттащишь. Лапы же есть!'
        Поисковый галоп мчит все дальше, а Пал Петрович в который уже раз-год-пятилетку, углубившись, снова и снова в раздумье на развилке просек. Педантизм Андрэ, смотрителя пеших туристических трасс, не допустит утери полосатых лент-указателей, привязанных к стеблям. Но утро лишь забрезжило, зажигалка осталась дома, а такую, кроме всего прочего, тяжесть, как фонарь, состоянию не осилить по причине угнетающе-жуткого недомогания, хотя и в проблесках из дезинтегратора, но палка-то о двух концах: размеры шарообразной боли меньше и сил на подъеме соответственно. 'Нужна, необходима тренировка!' - пронзало вновь распухающее. Приведенное слово тренировка относилось скорее к мерам объема жидкости, нежели к быстрее, выше, сильнее. Общий же вид Пал Петровича на данный момент в связи с еще не найденным указателем поворота напоминал: а) мсье Ротшильда при обнюхивании незнакомых территорий; б) давешний финальный поход от аквариума под бок к обожаемой супруге, но уже поздней-поздней ночью.
        Терпение на пределе. Живительное нейтрализаторное и на всю округу, криком утопающего: 'Merde!' Услышав ругательное слово, увлеченный поисковик тормозит. Друг же человека. Но уж больно велико искушение. Долг пересиливает, а нос приводит точно к цели. Хвостом можно не мотать: плюс к природной, темень мозговая, не увидит и не оценит. Пошли, горе мое дымовое. И снова в галоп.
        Продолжив путь, Пал Петрович ввергнут в очередные размышления о преимуществе четырех точек опоры над двумя. Выводы неутешительны. Дело не в физиологических особенностях. Душа чище, светлее, благороднее. Недавнее похищение с кухни нестерпимо дразнившего лохматые ноздри заставило скрываться-валяться целый день в укромном месте. Наказание не страшило. Совесть замучила и заставила прибегнуть к скорбному отшельничеству: как в глаза двум точкам опоры смотреть? Был найден к вечеру и выдворен на всеобщее обозрение. Слеза наворачивалась у двух. Ни притворства, ни безмолвной лжи. Глубокое раскаяние и готовность искупить любой ценой. Но ценой достойной, справедливой. Примеров уйма. Самый странный результат анализа Пал Петровича таков: четыре ни на йоту не глупее двух. Может быть, и двум стоит принародно побродить на четырех? Чушь, конечно. Но. Высмеянный, чуждый ярлык сумасшедшего, а комплекс-то страха за свой внешний облик пересилен. Сердце немного наружу. Может быть, шаг?
        И снова развилка. Мсье Ротшильд на этот раз вырван из ароматного счастья. Смерть как неохота расставаться. Но долг. И в кого же они такие...

        ВАЛЕРА
        Москва, Воробьевы горы, 07.10.1995, 12:52
        Нервная суета, машины сквозь сито, но правило четвертое довезло. Помог укоренившийся стереотип ГАИ: современная преступность на запорожце - это ахинея. Дебил на пассажирском сиденье упрочил стереокорни.
        - Здесь останови. Держи предполетные и всего наилучшего.
        - Счастливо.
        - Надеюсь.
        Прощальное надрывное тарахтение. Аллея, наполненная выплеском из лекционных и иных аудиторий. Очки прочь. Вату из-под щек, аккуратно. Сзади, за поясом, продолжает путешествовать больная голова: некуда тебя, старик. Потерпи.
        Валера умеренной университетской походкой направляется к комбинату студенческого питания. Променаж на воздухе необходим. Взвесить, обдумать и спланировать завтра. Вопрос о мавре остается открытым. Факты вне лица, лишь правило второе.
        Отработав для крыши - выше крыши на убой, ему причитается основная сумма. Проверка одного из банковских счетов - и мавр канет в лету или... Или материализуется. Торопиться не стоит. Семья, покинувшая позавчера пределы досягаемости, с многочисленными пересадками должна уже добраться до недосягаемости. Решенные снаружи проблемы концентрируются внутри, а значит, смело выпадай из обоймы. Сумма же вознаграждения гарантирует покой улизнувшему масленку, хотя и через тернии. Покой позволит заняться иным. Туманище впереди, Арчибальд Владленович? Как обы-ычно.
        Стоянка перед входом в трехэтажную столовую-ресторан навеяла воспоминания о курьезных штрафных санкциях за утерю средства передвижения. Обреченное на смерть средство неожиданно вырвалось на волю. Четырехлетняя давность события сгладила негативное, вызывая лишь улыбку. Работал по коммерции и заехал отобедать, а альма матер науки, культуры, искусства и дальнейшего мирового прогресса оказалась не без внимания криминальных автолюбителей. Настолько грустно и обидно стало за среду становления интеллектуального могущества, что чуть было в милицию не пошел заявлять. Вот до чего обидно стало. Жуть.
        Уютный зал ресторана на третьем этаже пуст. Столы накрыты, ждут к обеду акционерное общество или что-то в этом роде. Сник современный преподаватель, на стороне приходится едоков искать.
        - Здрасьте, Лид Сергевна. Куда Мышонка дели?
        - Здравствуй, Валерочка. Курит, небось. Иди, устрой ей.
        Кухня, ароматы и пробуждение: со вчерашнего вечера тишина в брюхе!
        - Всем привет! Мышь!
        Голубоглазое сияющее личико.
        - Я не курю.
        - Вдыхаешь.
        В кабинете замдиректора дыма не так много, если разделить на четверых. Сгреб в охапку маленькую щуплую Мышку.
        - Здравствуйте. Ремонт приехал.
        - Ой, спаситель наш. Слава богу. В плите секция не фурычит. Помоги, Валерочка, - молодящаяся зам, с молящим взглядом.
        - Сейчас. С девушкой вот только разберусь. За мной!
        Старые и не совсем добрые времена позади, но отголоски удивительной жизни общественного университетского питания запечатлелись в мебели, телевизоре, картинах и пальме в бытовом помещении. Женские же чуткие руки стараются уберечь все это от вторжения времени.
        Облегченно плюхнувшись на диван, Валера разрешил навязчивому: из первой части выкарабкался.
        - Ты надолго?
        - До вечера.
        - Кушать сейчас будешь?
        - После плиты. Как дела, Мышонок?
        - Так себе. Мужик, слава тебе господи, на работу устроился. Хоть меньше пьет. У Маруси ОРЗ, температура небольшая, кашляет, насморк сильный. Бабку насилу уговорила посидеть. Тут получше стало, еще одни кормятся. С деньгами сейчас нормально. Сам-то как?
        - Хуже. Умаялся я чего-то. Подстрижешь меня потом, ладно? Лохмы надоели. Во, чуть не забыл. К вечеру точно забуду. Тебе подарок, потом посмотришь. И никаких любознательств до, ясно?
        - Опять спонсорство?
        - Молчать, негодная!
        - Не пойму я тебя, Валер. Ничего от меня не нужно, не родная. А уж столько лет. Прям святой какой-то.
        - Святой?! Ну ты, Мышь, скажешь. Аж в дрожь бросило. Черный я, чернее не бывает... И не бухти. Мама с папой не обеспечили сестренкой, ты вместо нее. Кормлюсь, стригусь, тепло твоего сердечка забираю. Корысть. Так-то вот. Все, иду к плите. И сама давай топай, бизнес изголодался.
        - Девчонки справятся.
        - Тогда поможешь вольты подержать. Штук триста восемьдесят, может, меньше. Потянешь?
        - Дурачок.
        - Обожаю твою улыбку.
        - Ну и взял бы в жены.
        - Что вы такое говорите противоестественное? А, маленькая любимая сестренка? Давай, топай. У меня ритуал разоблачения. Халат там посмотри.
        Мышка ушла. Он наконец-то достал из-за пояса пистолет. Святой, Господи. До чего дожил...

        СТЕПАШИН
        12:49
        В сегодняшнем буреломе сознания Степашина, как ни странно, существовал четкий наработанный план действий. Общий план. Но блуждающее под завалами, смутное, отвергаемое опытом в частностях уже собиралось воедино, терпеливо накапливалось для прорыва.
        Послужила глубинному течению процесса умственной деятельности неординарность происшедшего, к которому никак не клеилась бирка беспредела. Версия ли? Нет, очевидность: акция от котла с придворной кашей. Но подоплека? Подоплека, усиливающая нажим из глубин, дополнилась уложенным заботливо и тщательно до неестественности предметом в сукне. Оживала подоплека.
        Искусный опытный повар допущен к котлу и сразу же понимает, что нужно мешать. Мнение челяди, доселе мило воевавшей друг с другом, единодушное и бескомпромиссное: 'Рецепт выстраданный! Не позволим! Убрать!' Дело привычное, челядь ни при чем, кто-то в землю загнал. Наисерьезнейший согласен, но перспектива забрезжила в думе: а не добавить ли под шумок газу для быстроты приготовления? Трубы от ржавчины очистим - и засвистит. Глядишь, до нового повара с кашей для властьпредержащего управимся. Решение у челяди уже готово: убрать. И в поле зрения приют элитарный, с развевающимся Веселым Роджером ржавчины. Беспокоит ржавчина извне, нарастает. Скепсис в словах наисерьезнейшего: властьпредержащему не до ржавчины. Аппетит нужен. Вновь дума и озарение: специи! Добавим пару-тройку, а может, и поболее отборных перцев из банки 'Блюститель законности'. Аппетитно, аромат сногсшибательный распространяется, до дрожи. Не только властьпредержащий изволят кашки отпробовать, но и банка сама на ржавчину набросится. Тотальный террор, трубы ревут, вместе с металлом обдираются, а у нас каша за кашей. И никаких поваров. Кушайте, батюшка. Готова. Перчик, упаси бог, не проглотите. Выбрасывайте, свое отдал, не нужен.
        Но пока нужен. А заодно и прорвало.
        Алмаза же обожгло. В коридоре. Чесалось нестерпимо, а надо работать. Володя попросил. Ткну посильнее, может, чего ухвачу. Крикнул их главный, Володя за ошейник больно дернул, не дал даже до тряпки дотронуться. День несчастный какой-то. С утра каша обрыдшая, жулики на кухне одну воду варят. Этот, с чемоданом, ногой пихнул. Нос чешется. Теперь шею больно. Не обижаюсь, но все из лап валится. За что, родные?
        - За дверь! Все за дверь и вглубь коридора! Гвардеец, останься.
        Мозговые виражи понесли. Первый вариант - пехотная мина. Второй - спец. Третий - самое простое. Первый - нет. Пружина мощная, габариты. Второй - не в натуре. Долго и для специалиста. Третий - наиболее удобный. Даже одному не проблема. Песок с опилками примет заподлицо и укрепит. Предохранительную скобу прижал ладонью. Чеку вытянул. На предмете удобных мест предостаточно. Пусть ложе. Положил сверху и аккуратно вытянул ладонь. Свободен. Если ошибка, то четыре-пять секунд всегда в запасе. До двери метры. Быстро, просто, наверняка. Граната. Вероятнее всего.
        - Капитан, может, взрывнков лучше вызвать?
        - Сам боюсь, Костя. Но наляпают и затопчут наповал. Нюх-то с собой?
        - Куда он денется. Граната, думаешь?
        - Вроде. Сосредоточились. Так, сначала прощупываем. Потом подкапываем ложе с затыльника и по длине со сторон. Ты с той, я с этой. Если что, сразу в дверь. И без чинов, понял?
        - Слушаюсь.
        Сукно поддавалось осторожно прижимаемым ладоням, выдавая широкое длинное ложе с провалом в середине.
        - Внутрь не завернули?
        - Сложности, но проверим. Все в наших руках.
        - Бензином тянет.
        - Не отвлекайся.
        Оптический прицел... Цевье... Газовая камора... Ствол. Внутри, сверху - чисто.
        - СВД. Оптика не родная.
        - Копаем, Костя.
        У затыльника оголяется дно бутылки. И другое дно. Обе - с краев ложе. Расстояние между ними подходящее.
        - Где-то рядом. Иди у ребят проволоку спроси. И покури. Позову.
        - ...?
        - Иди, сказал!
        Один. Лицом к смерти. К злу. Оно убивает. Ты нейтрализуешь. Оно без страха. Ты со страхом, со временем.
        Он сжался внутри, под грудиной. Задавил. Натасканное Викторычем безотказно, но голова не удержала, поплыли круги перед глазами, отдышаться надо. Вчерашнее не отпускает.
        Вчера прошло четыре месяца с того дня. Марья спокойна, разговаривали. Напиваться и не хотел. Рассказывал. О Егоре, но в основном о Сергеиче Много рассказывал. Понесло. Про госпитали. Про весь его дурдом. Потом опомнился, но про жену уже выложил. Клял себя на чем свет стоит. Марья плакала как-то раздавленно, больно, безутешно. Напился.
        Песок ссыпается между стекляшками в подрытую ямку. Пальцы убирают, освобождая путь. С любовью. Свет из чердачного окна. Фонарь забыл спросить. Еще подгреб. Опилки, песок струйками. Показалось. Металлическое, с палец толщиной, округлое, на конце с окошком небольшим. Полоса, из окошка. Наверх, изгибом. Унифицированный запал ручной гранаты модернизированный. Одна? Но вторую не положить так просто. Сложности. Думай. Вторая. Усики разжаты. Тянешь первую вместе с чекой второй. А если убираешь винтовку? Под оптикой третья. Сложности. Много. К черту! Пальцы вверху. Большой снизу. В песок. Сжал. Скоба и ребристая рубашка. Пальцы держат, локоть оперся надежно. Левой рукой, винтовку плавно вверх и в сторону. Замер. Гулкие тычки в висках. Два стеклянных зеленых брюха по ноль восемь. Чуть двинул кисть. Пошла легко. А если снизу? Дунул сильно. Рубашка гранаты, хвост предохранительной скобы. Сам враскорячку. Брюхо бутылки из-под песка. А если... В сторону брюхо.
        Заголился бок. Чистый, ни нитей, ни проволоки. Поднимает с ёкнув. Наляпал, как щенок!
        - Константин!

        ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ
        В небе, 07.10.1995, 13:27
        Дума горька. Не подлец, пусть в собственном понимании. И стал. Впереди отдых, а человек погиб. Какие бы объективные причины тому ни были. Жизнь на совести. Непростительно. И что теперь? Исповедоваться? Где?
        Поставки субсидируются извне. Товарищам не снести расходов. В стране - возможно. Но за рубежом - никоим образом. Баснословное же, на счетах, оказалось без какого-либо прародителя. Воздух. Скоротечные времена производства безумных денег из сей субстанции дома уже позади. Но объемы товарищей выглядели бы невероятием и тогда. Хорошо, дар. Где же лицо дарующего? Стеснителен. Весьма сомнительно. Страх. Откуда же покорность? Шантажировать европейскую страну, отбирая бюджет, - не то что бред безумца, слова не подберешь. Предположим, дивиденды в туманном далеке, бизнес перспективен, опора на власть. Твердую власть. Власть становится действительно твердой, прочной. Зубовная власть отошла. У руля и рядом нищих уже нет. Ранее не создавшие в жизни ничего существенного, как духовного, так и материального, зубовные ребята утонули в заботах. Созидание в собственный карман увлекло девяносто девять процентов мыслящей части мозга, одним процентом не науправляешь. Позвольте, но появились же созидатели в недавнем прошлом? Увы, новоявленный созидатель не марает руки в слюне закусившего. Народ же не помощник, поскольку критерии с ног на голову, и своих забот хватает. Пришел иной, приспособленный созидатель. Вырвал власть, вместе с зубами. Душа человека не на экране телевизора. Там улыбка, зубы летят стороной.
        Отвлекаешься, Вячеслав Михайлович.
        Pardon. Туман, перспективы, власть. Итак. В туманное далеко и столько вложит либо сильный гос, либо мировой масштаб. МВФ? ЕЭС? Единение заокеанское? Чересчур туманное далеко, и не по товару. А уж если и случилось, то узнали бы и подавно, шквалом огненным оружия массового просветления. Узнали бы при отсутствии надобности и желания. Но кто же тогда?.. Не томите с железом фактов, Лев Яковлевич. Полнюсь надеждой. Отвести же удар от вас - дума предшествующая. Долг и честь в том. Столько уж пролито. И прольется еще.
        - Да, Петр Сергеевич.
        - Водки немного. Со льдом. Как вас зовут, дорогая моя?
        - Екатерина.
        - Давно с нами летаете, Катюша? Не припоминаю вас прежде.
        - Первый рейс. Весь экипаж новый.
        - Где же раньше трудились?
        - В Петербурге, на международных. Компания 'Санкт-Авиа'.
        - Чем же мы прельстили?
        - Контракт хороший. График щадит, страховка необычная. Да много чего. Ну, и деньги, конечно. Экипажу понравилось, мне тоже.
        - Тогда успехов. Как у вас говорят? Семь футов под хвостом?
        - Нет, Петр Сергеевич. Мы бы тогда не летели.
        - А что же?
        - Сидели бы, наверное.
        - Я же с вами. Сижу и не буду вам мешать лететь, Катюша. Не забыли мою просьбу?
        - Ну что вы, Петр Сергеевич.
        - Вот и славно.
        Прогнозировать сложно, но эффект не за горами. Прогресс сродни обвалу. Мог ли представить четыре месяца назад?
        Ресторан 'Гарфанклс', что на Холборне в городе Лондоне, планировки вагонной. Но. Фолианты за стеклом, рука мастера на стенах. И вкус. Льву Яковлевичу не занимать, хотя и в меню неплох. Посетители в относительном одиночестве. Не дорого, не дешево. Крайности - лишнее, поэтому многочисленность не привлекает. Для бесед заведение.
        - Постарели, Лев Яковлевич. Седины с последней встречи прибавилось.
        - Смею заметить, любезный, в изобилии того и у вас.
        - Ну, сударь... На то и волос.
        - Да и морщинки. С цветом лица болезнь приключилась. Землист, пожалуй что. Утверждать не в состоянии, но, по лику судя, мир иной слезами омывается.
        - В ожидании утомление посетит вас, Лев Яковлевич. При вашем-то непосредственном со Всевышним общении. Несомненно желание страстное прибрать в лоно небесное оппонента строптивого. Носит уж планы умов столкновения. Там, в далеке неведомом.
        - Негож я в палаты небесные, Вячеслав Михайлович. Разгневан Всевластный. Присяга данная вероломно охаивается. Участь бурлящая, огненная уготована. Неужели неймется избавиться?
        - Я ли начало сему положил?
        - Седина из чьих же уст прозвучала? Не из ваших ли?
        - Испытываю недоумение, припоминаючи.
        - Сдается мне, любезный, склерозом с годками маетесь. Не помешаю, майтесь.
        - Ой ли, Лев Яковлевич? Хотя беспокойство испытываю по причине былого чревоугодия вашего. Чего ж не откушаете? Травка, помидорчики. Мяско вот зря, усилит недомогание, симптомы маразматические. Агрессивности придаст.
        - Квиты.
        - За.
        - Мощь золота обрастает пришлыми, Вячеслав Михайлович. Суют нос повсюду, неродная им страна. Волюшка голову кружит, коли тылы в дальней дали. Дезорганизуют аборигенов. Но не только дезорганизация. Подтачивается власть. Пришлых - пруд пруди, вал преступности неуправляем, захлестнет. Терпению людскому предел наступит, и вакханалия последует. Идея чисток, выдворения могущественной части туристов вынашивается. Причине быть веской, кровавой, с последствиями локальной бойни. Пока предположения лишь, факты зыбки.
        - Да, но, избавившись, возможно ли на базе белого золота и, соответственно, сильной покорной преступности загнать человека в угол? Неестественно в углу, скучно. Не стадо же. Углу пища для ума и сердца необходима. Живая, вкусная пища, не пресная.
        - Верно, Вячеслав. Есть третья составляющая. Шишки набиваю в потемках, но есть.
        И объявилась третья, но в данный момент Катенька с улыбкой милой подошла.
        - Пристегнитесь, пожалуйста, Петр Сергеевич. Идем на посадку. В Мадриде тепло, плюс девятнадцать, но небольшой дождь.

        ЗИМИН
        06:53
        Нехотя ночь подбирает подол. Бархат мрачный рассыпанным дрогнул убранством.
        Теснимый, величия холода властного лишенный, таял страх злобными острыми иглами звезд.
        Бессильной ненавистью сверкнул и исчез в лучах нежных солнца, чадо покинутое обретающего.
        Долина сумрака изгнанного надежды таит. Вершины светлы.
        Врываясь, сметает, царит долгожданная нега небесная. Дарует тепло лучезарных объятий любви.
        И лишь длань тишины, удивленная, эхом возносится. Исступленья заливистым гласом летит... нет, не зло. Просто радость, забвенный душевный порыв!
        - А где вы вымазались опять, мсье?!
        Отстань.
        О, Жюли. Посвящаю тебе эту мощь громогласную.
        Не минуй обожание, страстный лай альпиниста в покойной тиши.
        Уж низвергнута ночь, день неспешно взвивается синью небесною.
        Спать грешно, миска ждет. Ну, иди же. Вними и пойми.
        Я, быть может, вернусь, но хвостом не маши, не зови, ни к чему слова...
        - Чучело, ты жрать будешь?
        Извини, Жюли. Зовут зачем-то. Дымовой. Сама понимаешь. И надолго, похоже.
        Трапезничают покорители гор невысоко. Остро уткнувшиеся в небо вершины острова требуют серьезной экипировки, но изобилие подвершинок создает впечатление удивительное, если повернуться спиной к трехтысячникам и обозревать океан, простирающийся безгранично вдаль. При достаточно больном воображении присутствует мнимое чувство необитаемости покоренного пространства, тем более ранним утром. Спят еще обитатели. Но не воображение беспокоит Пал Петровича, а его материальные причиндалы. К тому же мсье устроился с наветренной стороны.
        - Иди отсюда! Нельзя! Здесь нельзя есть!.. Да, туда! Там ешь! Кормящая рехнется по твоей милости. Приятного аппетита. И во всем виноват буду опять я.
        В первый раз как будто.
        Тем временем апельсиновая аскорбинка бросилась на свирепствующие сивушные масла, дала передышку бьющемуся в одиночку организму, который, недолго думая, решил заняться обстоятельным восстановлением здоровья, определив Пал Петровича на покой. В свою очередь обрубок чего-то мясного, разливаясь под шкурой приятным теплом, бесцеремонно и с эффектом язык на плечо свалил мсье значительно раньше.
        Солнце, хмыкнув при виде традиционной картины, смахнуло притаившиеся в тени надежды ночи, разожгло океан и продолжило неутомимый извечный путь. Оживающие горы вздохнули облегченно в благодарном блеске крошечного бисера рос и увлеченно принялись обозревать странные видения двух распростертых обитателей здешних мест.
        Двуногий плавал в аквариуме, под тяжестью взглядов гуппи и золотой пары, негодующих по поводу дополнительного рта на устоявшуюся, строго нормированную порцию корма. Ухватился за непотопляемый туфель супруги, ставший убежищем от полыхающих ненавистью взглядов. Обнаруженная визуально бутылка 'Рум Аронжэ' на дне, гигантская, переливающаяся боками, породила сложные арифметические подсчеты, результатом которых явились сэкономленные на выпивке, в теперешних микроусловиях, банкноты. Ход разрешения проблем переноса-размещения купюр грубо прерван большим и указательным пальцами супруги, после чего последовали милосердные солнечные лучи, прищепка и скучное прозябание, прекращенное появлением четвероногого обитателя, шествующего на задних лапах при коробке сигарет 'Житан'. Лукаво посверкивая очами, четвероногий приближается, кладет коробку на виду у прищепленного, вскрывает и варварски-демонстративно мнет, рвет, грызет и извергает содержимое, жалостливо осыпающееся табаком и клочьями бумаги. Прищепленный двуногий яростно пищит: 'Кормящая!' Тоненько хохочет в улепетывающую спину сразу же оказавшегося в предначертанном природой положении четвероногого. Искры из-под когтей таят вдали и вновь скорбное одиночество в сонном спокойном мире, который внезапно содрогается голосом из ниоткуда: 'Паша. Ушли мы с Митькой...'

        ГЕННАДИЙ ЮРЬЕВИЧ ПОДКОПАЕВ
        Вьетнам, 23.08.1968, 09:40
        Свежий выпускник-отличник Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища лейтенант Гена Подкопаев познакомился с капитаном Семеном Георгиевичем Ермаковым на борту военно-транспортного самолета АН-12, совершающего почти суточный рейс: аэродром Чкаловское Московской области - город Ханой, столица тогдашней Демократической республики Вьетнам.
        Семен Георгиевич, уже отмеченный правительственными наградами и благодарностями, уважением коллег, минами 'Claymore', белым фосфором, напалмом и, слава Богу, слепыми ранениями в мышечных тканях конечностей, возвращался из отпуска, с приближением окончания которого мысль о перспективах очередного предстоящего вызывала бесконтрольные увеселительные перегрузки. Предыдущая годичная командировка отработана сравнительно гладко, но на крайнем мероприятии, неразрывно связанном с высвобождением народа-страны из-под империалистического ига, Семен Георгиевич проникся сутью не только сердцем, но и оболочкой бренного тела, что впоследствии отозвалось нервным тиком; взглядом, не желающим полегчать, и мрачным удивлением по поводу чувственных особенностей организма. В связи с обилием дензнаков жена постепенно смирилась с трансформациями Семена Георгиевича. Сейчас же осевшее на дне взбалтывал лопоухий Гена.
        - Слушай, а правда, что янки без апельсинового сока на завтрак воевать отказываются?
        - Не знаю.
        - А их винтовка лучше, чем АК?
        - Нет.
        - В джунглях змей много?
        - Есть.
        - Дожди часто?
        - Сезон. Сейчас.
        - Ты убивал?
        - ...
        - Трудно?
        - Все, парень, узнаешь. Медали заработаешь. Дома девчонки попадают. Женат?
        - Восемь месяцев.
        - Значит, жена... упадет. Сколько тебе стукнуло?
        - Двадцать один.
        - Из училища. Как сюда умудрился?
        - Вьетнамский знаю. Учился хорошо.
        - Откуда язык?
        - Вьетнамский дом напротив. А научила немного дочка одного посольского. В школе дружили. Потом в училище заточил, вместе с китайским. Язык чудной, но интересный.
        - А я никак. Тянькают-мянькают. Хрен разберешь. Офицеры-то через одного по-нашему чешут. Не проблема. Однако странно. Язык. Учился. Ты ж салага еще.
        - Аферу пришлось провернуть. Предки в Москве уже пристроили. Отец - шишка в генштабе. Ну, в отпуск после училища приехали с женой. Дождался, пока он с матерью на юга не укатил. Пошел пороги обивать, отца приплел. Ему ж звонить побоятся. И вот. Летим.
        - Дурак ты, вьюноша. Отец, думаешь, так оставит?
        - Не знаю, посмотрим.
        - Романтика - она в тепле домашнем... Только выглядит красиво. Завоешь. При ближайшем рассмотрении.
        - Чем я хуже других? Другие не воют. На Кубе за офицера не считают, если пять лет не навоевал. А нам строевой, что ли, заниматься? В фигуры бумажные пулять?
        - Как звать?
        - Геннадий.
        - Семен. Может, и прав ты, Генка. Сам потом разберешься. Но не дело... друг друга со света сживать. Каким бы этот друг врагом ни был.
        - А ты чего ж, Семен?
        - Не я, так другому... уродоваться. Ладно. Что-то не туда заехал. Не слушай. Все прекрасно, Гена. Строим светлое будущее. Коммунист или кандидат?
        - Коммунист.
        - Значит, со знанием дела строить будешь. Чересчур не увлекайся только. Она увлеченных любит. Страх позабывших.
        - Кто она?
        - Фортуна.
        - А тебе сколько, Семен? Глаголешь, что мой батя. И седины полголовы. Вроде молодой.
        - Двадцать восемь. По бумажкам здешний год за три идет. Считай тридцать два.
        Дверь гермокабины распахнулась с ором бортрадиста.
        - Через пятьдесят минут приводнимся, вьетнамцы. Льет напропалую. Готовьтесь к встрече с цветами и оркестром.
        - Фантом тебе в ухо, шутник.
        - Увы, по такой погоде кроме нас только японские камикадзе летали. Но уже отлетались. Так что пару месяцев с крыши особо беспокоить не будут. Радуйтесь.
        А в пилотскую кабину, затянутую снижением в сплошное серое месиво туч, навалились сложности вместе с сумраком, зажегшим зеленоватым светом мириады стрелок и шкал приборных панелей. Началась болтанка. Нижняя кромка облачности в двухстах метрах от торчащей сопками-полугорами земли. Радиомаяки - неточные помощники, локаторы КДП вязнут в водяных шквалах, почти скрывающих отметку борта на экране локатора за плотной мутью засветки. Ездить по приборам - куда ни шло. Но садиться...
        Командир борта, военлет первого класса, майор Юрий Афанасьевич Зелинский, по собственному мнению, отличающемуся от мнения жены и детей, провел в небе больше времени, нежели на земле, что по-своему отразилось на восприятии Юрием Афанасьевичем воздушной стихии: 'Моя вторая родина!' Но в тайне, про себя, поскольку в обществе развивающегося социализма двух родин, как и мнений, быть нельзя, исход трагичен.
        До высоты три тысячи метров родная заботливо несла самого Юрия Афанасьевича, экипаж и двух пассажиров, едущих оказывать безвозмездную братскую помощь советом, материально-огнестрельный аспект которого громоздился в ящиках, цинках, чехлах и промасленной бумаге на дюрали палубы грузового отсека трудяги Антона.
        Ниже трех тысяч родная сменила милость на нечто. Тихое, негрозовое, вымокшее нечто, окрещенное Юрием Афанасьевичем как тихий ужас.
        Всё реже, с метрами снижения охаживая показания приборов; застывшим взглядом пытаясь пробить беспросветное молоко, автоматически переговариваясь с бортом и землей, реагируя на поведение Антоши занятой посадочной частью мозга, праздная свободная не спеша растолкала червячок беспокойства, сразу же принявшийся за свое - осыпал каплями пота лоб и увлажнил ладони, от чего эбонит штурвала неприятно заскользил, притупляя чувство машины.
        Грыз бы и дальше представлениями о мгновенно возникающем перед глазами склоне сопки, о глухом ударе невидимого в крыло, подталкивая Юрия Афанасьевича к уходу с посадочной глиссады на второй круг, и одновременным громом в бортмеханика при рудах, но родная смилостивилась, показав посадочные огни и полосу. Миг желанный, не для нашего пешеходного понимания. Червяк спрятался в нору, до следующего. А Юрий Афанасьевич чувственно, в одно касание уложил резину на заливаемый ливнем бетон. Двигатели натужно взревели реверсом, гася инерцию многотонности. Бег замедлился, стал послушен педалям. Юрий Афанасьевич перекрестился украдкой и тут же строго взглянул на второго пилота, застигнутого в попытке продублировать. Громыхнуло: 'Бога нет! Еще раз на работе увижу - забью!'
        Лило как из ведра? Нет, звучит слабовато. Разом на голову всю небесную воду. Хотя раз - и подзатянулся.
        Нудно отвизжав гидравликой, самолетное чрево распахнуло створки рампы, уложило аппарель, наполнившись гулом лавины из прижавшегося темно-серого мрака. Дохнуло влажной жарой, смесью горелого керосина со сложными тропическими ароматами. Гена и Семен Георгиевич перед стеной воды.
        - Так целыми днями?
        - Кульминация периодическая. Сыпет обычно. Пилот фартовый, кружили бы, пока не утихомирилось. Подвезло.
        От приземистого здания на краю летного поля к братской помощи потянулась тройка грузовиков. Крытый брезентом газик обогнал, поднимая клубы водяной пыли. Затормозил у рампы. Из открытой водительской двери вылезло длинно-зеленое, раскрывшееся гигантским полевым зонтом. Низкорослый обладатель резво взбежал по аппарели.
        - Доблый день, товалиси. Лейтенант Нхон. С плиездом, - вручил зонт и, подхватив чемоданы земляков, проследовал к транспортному средству.
        - Клыша не тлогайте головой, пожалуйста. Мокло, твою мать, потом будет. Мы сейсас вас гостиниса, а селес сас штаб надо. Холосо?
        - Хорошо. Поехали, товарищ Нхон.
        Хрястнув коробкой передач, козлик повез через поле к кромке с застывшими в стадии строительства капонирами для ряда серебристых, в пятнах брезента, истребителей-перехватчиков Миг-19, сиротливо мокнущих неподалеку. Миновал с воротами бетон аэродрома - и дальше, попрыгивая на знакомой плоскостной конфигурации асфальта городка Gia Lam, а затем между стенами сочно блестящей зелени.
        - На четыре часа вперед стрелки двинь.
        - Еще дома.
        - Предусмотрительный.
        Дорога покинула равнину и завилась по ложбинам сопок, приближая к северной окраине Ханоя. Вскоре едва поспевающие за небесами дворники предались неспешному ритму моросящего отдохновения, приоткрыли вид на округу с уже близкой, заполненной водой ямой во всю ширь дороги и обширно заваленным участком джунглей. Лейтенант Нхон осадил, свернул на вязкую объездную грунтовку, следуя указаниям фанерного щита.
        - Недавняя, товарищ Нхон?
        - Тли недели назад. Голоду нисево. Мимо, в лес.
        - По такой погоде уже летают?
        - Они с остловов Тихого океана летят. Осень высоко, но лакета один сбила. Летсиков поймали.
        - И чего с ними? - Гене неймется.
        - Обсудим твою заинтересованность на досуге, потерпи... Товарищ Нхон, как здоровье товарища Хо Ши Мина?
        - Нас мудлый луководитель плекласно себя сювствует. Мы, весь налод и воолуженные силы, велим в безоговолосную плавильность лесений мудлого луководителя, в насе плавое коммунистисеское дело, сколую победу над влагами Лодины.
        Взгляд в зеркале заднего вида суров и испытующ.
        - Советские братья с вами, товарищ Нхон.
        Сопки расступились перед речной низиной с приткнувшимся к берегам реки Song Ca Ханоем, местами выглядывающим остроконечной памятью о французских колонизаторах. Салютующий пост при въезде в город, поворот, узкая улочка с куцыми жилищами. Дождь не справился с грязью, лишь внес дополнительную лепту в плане разжижения. Дети, старики в лохмотьях. Поворот на оживленную широкую улицу, Генины долгожданные конусы соломы на головах велосипедистов.
        Ожидал большего, но дождь, видимо, разогнал и этих. Опять дети. Стариков сменили военные. Глухой бетонный забор со зданием в глубине, уныло свисающий стяг.
        - Штаб.
        Пара кварталов и двери трехэтажной начала века постройки. Процедура с зонтом. Дождь успокоенно моросил, накапливая мощь очередного потопа. Внутри - душная свежесть недавнего ремонта, белизна побелки, высокий сводчатый потолок с лепниной. Стол подскочившего дежурного у широкой парадной лестницы. Струна почитания оттараторила с лейтенантом. Ключи, второй этаж, безлюдность, двери одноместок напротив.
        - Ловно в 12:10 сду внису, товалиси.
        Спина Нхона скрылась.
        - Чемодан брось и зайди. Товарищ Сим ждет с нетерпением.
        - Ага.
        Узкое окно квадрата комнаты. Шкаф - стол - кровать - стул - вентилятор - графин. Динамик на стене. Чемодан с бу-бух на пол.
        Дверь Семена Георгиевича открыта.
        - Заходи. Не закрывай.
        Громкость динамика. В коридор льется бравурный марш.
        - Без командной голосистости привыкай, вьюноша. Инструктировали перед отъездом?
        - Да. Без званий и имен. Письма. Никаких девок. Водку по праздникам. Все понимают. Тайные мраки. Надолго здесь застревать?
        - Может, на месяц. Может, вечером отправят. Узнаем в штабе. Если отправят, то проще. Если здесь, то меньше спрашивай - больше слушай. С языком не светись, тебе же на пользу. Эта братия злая, как черти. Подставить - первое дело. Ты в курсе их трепотни, выгодно. Я тебя не знаю толком, поэтому в общих чертах. Стукач, надеюсь, знакомое понятие. Местные гаврики увлекаются поголовно. В крови у них. Валят всё напропалую своим особистам. Те ежедневные донесения нашему представляют. С товарищем Юронг в штабе познакомишься. Ясно. Теперь следующее. С девками очень аккуратно, обязательно в перчатке. Такие вьетнамские розы бродят - через неделю хозяйство развалится. Воду пить только кипяченую. Руки мыть. Никаких закусонов на улице. Насчет курева - пачку открывать с обратной стороны. Лимойку пей - проверено.
        - Что это?
        - Их водка. Малярии, желтухи, всего прочего хватает. И не только в сезон дождей. Таблетки на обед дают - чтоб ел. Вроде все. Картошка, черный хлеб и селедка ждут до дома. Рисом уешься. Вот так, товарищ... Как тебя нарекли?
        - Хенх.
        - Вот так, командир Хенх. Про здесь теперь немного знаешь. Там - сам разберешься. От заразы там берегись, конечно. Но особо не пристает. Шкура, наверное, эту чует и со страху всех микробов в гроб. Здесь - расслабуха. Липнет почем зря.
        - Какую эту-то?
        - Фортуну, фортуну, командир Хенх. В конце коридора - умывальник с душем импровизированным. Водопровод погиб лет сто назад. Дверь в номер на замок - и топай. Сорок пять минут осталось.
        Утрамбовывая полученную информацию, Гена вернулся в номер, прибавил громкости уху в мир, сменившему браваду маршей на упоенные речи мудлого. Раскрыл окно: прохлады не прибавилось, но морось впустил. Достал из чемодана застенчивую улыбку любимой жены Леночки, вздохнул. Потрогал пух на щеках. Попытки отыскать зеркало увенчались скорбью второго вздоха. Забрав пакет с помывочными принадлежностями и казенное полотенце, выполнил дверной наказ командира Сима - и в путь, тлен небесный живительным струям влаги земной предавать. Может, тоже небесной, но хлоркой несло - не опознать.
        Семен Георгиевич, в мыльной пене ожидая выход лопоухого из помойки, скреб щетину перед единственным на этаже зеркалом умывальной комнаты. Пена спадала на битую эмаль раковины. Глаза в отражении владельцу не нравились. Мозги вроде встали на место, щека не дергалась, но явная чернота с глаз не слезала. Попробовал улыбнуться: чуть осветилось. Скорчил рожу: светлее. Время все залечит, Сема. Не напрягайся, тетя и не полюбит.
        - Вьюноша, шахтеры удивляются. Заканчивайте.
        - Ща. Хлорка аж глаза жрет.
        - Это не хлорка. Цитирую: лучший помощник народа в борьбе за освобождение родины. И без комментариев личного состава... Замечание к вам относится.
        Лейтенант Нхон пунктуален. Небо продолжало тужиться. По пассажир-причине элитный пропуск в лобовом стекле на охрану главной военной извилины народно-освободительного мозга должного впечатления не произвел: пригласили на КПП для выяснения личностей. Лейтенант Нхон позвонил, довел до сведения, передал трубку старшему офицеру. Утряслось. Пятьдесят метров пешком по ухоженной аллее с висящей в воздухе моросью. Ступени внушительного подъезда. Честь знамени с замершим воином. Пронзительные щелки глаз дежурного по штабу.
        - Представьтесь, - спросил по-вьетнамски. Гена осекся. Перевел лейтенант Нхон. Представились. Дежурный сверился, а Гену покоробило желание заржать: строгое в кепке где-то у пупка супится. Детсад. Дежурный разгласил тайну познания военной науки за пределами отчизны.
        - Плоходите.
        Приглушенное кипение штабной мысли в стрекоте машинок и шустрых офицерах-порученцах. Дальний конец коридора на третьем этаже. Дверь без таблички. Закрыта. Ряд стульев вдоль стены. Духота.
        - Плосу садиться, товалиси. Плосу сдать.
        Через минуты. Жесткое непроницаемое лицо крупного мужчины в сером френче, судя по внешним признакам полковника - генерал-майора, показалось знакомым. Гена встал; отдавая честь, прослеживал Семена Георгиевича.
        - Здравия желаю, товарищ Ху Монг.
        Гена скопировал под свинцом оценивающего взгляда.
        - Заходите, - кивнул Семену Георгиевичу.
        Звякнула связка ключей, приоткрыв серость незашторенного окна с канцелярским столом, вентилятор, бок сейфа. Дверь затворилась, ожила радиомаршем. Хенх и Нхон скрипнули стульями в диаметрально противоположной направленности дум ожидания.
        - Седай, Сэм. Как отдохнул?
        - Нормально, - ответил Семен Георгиевич, про себя удивившись: 'Почему угрюмый, Ху?'
        - Не слышу.
        - Хорошо отдохнул.
        - Уже лучше. При штабе не оставлю, не беспокойся. Добрый сегодня... Обучать в Донг Хой. Возвращение в прежнее подразделение тоже не исключается. С выбором за дверью, не тороплю... Дождина одолела, все плесенью зарастает... Кореш твой. В госпитале скончался. Здесь. Домой не довезли бы. Ты уехал, через десять дней случилось. Такие вот дела, Сэм. Кури.
        - У него ж ни родных. Никого... Цинк когда?
        - Сразу. В начале июля похоронили, выходит... Что там за ушастый?
        - Что?
        - Что за новый, спрашиваю?
        - Рязанку десантную только закончил.
        - Они что там, сдурели?
        - Канцелярских перепугал. Отец у него в генштабе. Не знает еще. В отпуске. Вернется, отзовет... Туда поеду. Чего думать? Прошу направить.
        - Как знаешь... Советники прежние. Завтра в шесть ноль-ноль Ми-4 с грузом на Куа Тунг. Этот с тобой до Донг Хоя летит. Здесь не оставлю, проблем без него хватает. Давай к Юронгу. Удачи.
        - Хлеб и остальное. В гостинице.
        - Спасибо. Подошлю кого-нибудь вечером. Зови.
        Семен Георгиевич вышел к горящему взгляду. Раскосый безжизненно упирался в стену.
        - Иди.
        Гена аккуратно вошел, затворил, постарался не греметь строевым шагом. Остановился, вскинув ладонь к виску.
        - Командир Хенх для прохождения службы прибыл, - в те же грузно изучающие глаза.
        - Направляетесь в распоряжение командира Донгхойского учебного подразделения. Находиться в готовности завтра, в пять ноль-ноль. Лейтенант объяснит, где пройти инструктаж. Вопросы?
        - Никак нет.
        - Идите.
        - Есть.
        Лейтенант Нхон, во избежание помешающих созерцать стену расспросов, уже указывал на соседнюю дверь.
        - Сдите, высовут.
        В голове завертелось: учебное. Донг Хой какой-то. Хоть не здесь. Где ж я его видел? Додумать не дали желваки выходящего Семена Георгиевича. Товарищ Юронг ждал Гену.
        - Разрешите войти? - под кивок залысин. - Командир Хенх на инструктаж прибыл.
        - Садитесь.
        Отпев слово в слово московскую предотправочную под традиционный марш, товарищ сменил тему.
        - Идеалы коммунистической партии и данная вами воинская присяга требуют от вас, товарищ Хенх, абсолютно полного самопожертвования. И суть ведь заключается не только в готовности отдать жизнь за наше правое дело. Мы с вами находимся на переднем крае борьбы, в непосредственной близости от хитрого жестокого коварного врага, способного на любые, самые изуверские подлости и ухищрения. Вооруженного к тому же мощнейшим средством влияния на умы и сердца. И я бы даже сказал, не средством, а грозным смертоносным оружием, имя которому - пропаганда. Вы молоды, но вижу чистоту веры в наши идеалы, коммунистическую твердость в ваших глазах. Многолетний опыт дает мне право утверждать это. Только такой, как вы, с преданностью в глазах, в сердце, способен противостоять натиску огня, всей мощи империалистического зла. Таких, как вы, единицы. Убежден. Но вместе с вами плечом к плечу будут сражаться не только вьетнамские братья. Вокруг вас, товарищ Хенх, будут и наши люди, честные коммунисты. Пропаганда может оказать свое сильное воздействие на них. Пресечь замеченные элементы влияния - наша с вами основная задача. Проявления могут быть неявными: случайно оброненная хулительная фраза, усмешка. Пьянство и женщины - как первейшие симптомы. Прослушивание радиоголосов, порножурналы и снимки, не наши песни и многое другое. Будьте бдительны... И аккуратно-внимательны. Ваш долг как настоящего коммуниста, преданного идеалам, - поставить в известность о замеченных фактах воздействия. Куда вас направляют, товарищ Хенх?
        - В распоряжение командира Донгхойского учебного подразделения.
        - Вот. Очень хорошо. Там вы встретитесь с честным преданным коммунистом товарищем Лао Онгом. Доверьтесь ему. И вместе приближайте победу наших светлых идеалов. Я, все честные коммунисты верят в вас. Попрошу вписать свое имя и проставить дату, подпись на этом бланке. Чистая формальность, товарищ Хенх. Но рассматривайте это как приказ вашего сердца. Не думаю, что я ошибся в вас как в настоящем коммунисте.
        Гену опрессовывали впервые. Содержание чистой формальности ему не понравилось. Вообще все не понравилось. Мозги искали выход недолго. Практиковал уже, но по другому поводу. Отчество из головы выпало. Дядя Витя - сойдет. Зашептал в сразу приблизившееся ухо:
        - Товарищ Юронг, разрешите сообщить вам об одном тайном сговоре прямо сейчас?
        Гена даже удивился: 'А глаза-то... Аж загорелись'.
        - Разрешаю, товарищ Хенх.
        - Только я во вьетнамском исполнении кое-что назову.
        - Внимательно слушаю.
        - Я когда дома бываю, мы с папой на охоту ездим. С нами много разного народа охотится, но один человек - всегда. Он фронтовой друг моего папы. После охоты - баня. Плохо, конечно - мы водку пьем. Но без пропаганды. Вечером большие черные машины приезжают и домой. Меня папа еще очень давно просил, чтобы я рассказывал обо всем только ему и его другу дяде Вите. Больше никому. Можно я им про вас расскажу? Какой вы настоящий честный коммунист. Я тоже в ваших глазах вижу. Фамилия моего папы - Подкопаевонг. А дядя Витя без очков и в Политбюронге. Вы их знаете, наверное. Рассказать?
        - ...
        - А почему у вас уши такие большие? Разрешите идти?! Есть!
        На выход. Обогнули здание. Встретила тыльная хозсвалка штабной территории с промежуточным КПП в вездесущем бетоне забора, за которым - зелень крыши, увитая паутиной антенн. Небо мрачнело, раздумывая.
        - Поплосу быстлее, товалиси. Столовая будет заклыта в 13:30.
        Гена продолжал странствия по закоулкам памяти уже в трусце. Где-то в темном углу сидел товарищ Ху Монг, но вида не подавал.
        КПП отнесся гуманно. Лейтенант Нхон вырвался вперед, спасать от старвации себя и вверенный заботам личный состав, заодно прикрикнув на вольно расположившийся под моросью расчехленный расчет зачехленной полуавтоматической зенитной пушки. Последовала вялая послеобеденная реакция.
        Извечный поднос-конвейер в полупустом душном зале. Родных лиц Гена не увидел. Обилие риса и подливистые острые куски мяса, приправленные голодухой, стремглав промчались наторенным путем. Глотая воду, Гена не решился поведать молчаливой угрюмости Семена Георгиевича про одну из главных причин, не по, а ради которой пошел по жизни в сапогах. Ни к чему усугублять и без того плачевное морально-психологическое состояние офицера упоминанием о желанном компоте.
        - Буду у масины ловно селес десять минут, товалиси.
        Иная включенная в лейтенанте скорость умчала в одному его Богу известную даль. Семен Георгиевич и Гена дохлебали водицу, пошли неторопливо мокнуть.
        - Дай закурить, Сим. Забыл в гостинице.
        Семен Георгиевич протянул пачку.
        - Чего закис-то? Слеза наворачивается, глядючи.
        - Заткнись, лопоухий.
        Гена мягко принял обиду на грудь. Что-то в глазах Семена Георгиевича остановило короткий и резкий, валящий наработанно и безотказно. Пошли дальше. Так же молча и не спеша, наслаждаясь изделиями табачной фабрики 'Ява'. Зенитный расчет густо смазывал механизмы уже расчехленного орудия производства, во избежание замечаний кого ни попадя. Промежуточный КПП снова дохнул беззаботностью. В ряду созданий многодетной горьковской автомамы лишь отсутствие водителя указывало на принадлежность близнеца лейтенанту Нхону, который пока не объявился из загадочной дали. Полезли внутрь от неугомонного неба, решившегося наконец на отчаянную попытку свалиться.
        - Обидеть человека очень просто. Тем более незнакомого. Ткнуть ему в сердце, чтобы тоже загрустил. И самому веселей.
        - Ладно. Не дуйся. Я не прав. Извиняться не буду, обойдешься. Чего так быстро от Юлилы выскочил? Не в его привычках.
        - А зачем сидеть? Подписался на стук - и свободен. Вы поаккуратнее теперь со мной, товарищ Сим. Донесу до уха товарища... Как вы сказали? Юлилы? Так и запомним. Запишем потом, чтобы не забыть. Я вас всех тут на мель посажу. Вечером еще и первый симптом выявлю. Прихватил определитель из дома, в двух белоголовых экземплярах. Или вы в отъезде уже будете?
        - Трепло ты, Генка. А если я стучу?
        - Не. У меня на это дело свои установки, по обнаружению. Стучит не человек. Не мужик и не баба, что-то другое. Дерьмо.
        - Прижмут. Лакомый кусок изо рта вырвут. И перед мордой. Подписывай - или не получишь.
        - На лакомые куски только дерьмо и зарится. Знаю, что скажешь. Под батиным крылом проще. Может, и прав.
        - Они хитрые, Гена. Детьми не побрезгуют. Как тогда?
        - Сломаюсь, конечно. Но как потом к себе относиться, к сломанному? Не человек. Пуля в висок.
        - Простое решение. Слишком. Завтра по дороге договорим. Лететь снова вместе. Тебя в Донг Хое ссажу - и дальше. Вон, летюха наш шагает.
        - О! Вечером все твои симптомы прицеплю.
        - Балабол...
        Лейтенант Нхон гордо шествовал по дну затопляемого пространства. Зонт на территории штаба - неблагонадежность буржуазно-извращенного. Плащ-накидка? Не в поле, что, впрочем, не возбранялось для лиц очень старшего командного вьетсостава.
        - Сыло, как в... сопе. Сейсас в гостинису. Спите, пожалуйста. Усин пливесу в 19:00. Холосо?
        - Хорошо, товарищ Нхон. Поехали.
        Товарищ Нхон с болью посмотрел в виноватые глаза Гены, переместившегося на середину заднего сиденья. Еще раз на звонкую капель с брезента крыши, уже образовавшую лужу, - и тронулся (слегка), а потом поехал в направлении гостиницы. Месть не заставила себя долго ждать. На отрезке машина - подъезд зонт неожиданно лишил Гену своего покровительства. Утопило.
        - Виноват, товалис Хенх.
        - Ничего, ничего, не сахарный.
        - Так тосно, сахал находится у десулного. Спокойной носи, товалиси.
        На часах 14:05, ухо вещало, в животе попискивало тропическое блюдо, требуя воды. По маленькой - и спать.
        - Стакан захвати.
        - Нету.
        - В шкафу. Внизу поищи. Свое добро оставь, моим обойдемся.
        Семен Георгиевич извлек из чемодана бутылку, обрубок копченой колбасы, 'Боржоми', расположив на традиционной советской скатерти 'Правда'.
        - Нашел. Вроде чистый.
        Семен Георгиевич вскрыл продукт, плеснул в стаканы и, проворачивая, слил со взаимным омовением краев на доски пола.
        - Это только вроде. Я не брезгливый. По молодости хватил нечто. Непереводимое. Наши не знали, чем лечить. У гавриков зато опыт имелся. Как видишь, существую, но желания повторять не испытываю... Будем.
        Втекла и тепла к окружающей духоте добавила, напомнив о горизонтали.
        - В пятнадцать. По нулям. Воздушная тревога заревет. Не дергайся. Не для нас. Плиятных сновидений.
        Без задних ног, и поэтому Гена не слышал ни сотрясающий окна вой учебной воздушной тревоги, ни настойчивый стук в дверь прибывшего в 19:00 с судками лейтенанта Нхона, ни двадцатичасового громогласно недоумевающего товарища Фонга, посланного за водкой, селедкой и черным хлебом:
        - Сэм, этот новый что, родственник Юлонги?
        - Не знаю.
        - Вот, просил ему передать.
        Глаза открылись в двадцать втором часу. Шум дождя перекликался с вкрадчивой, задушевной монолог-беседой на тему 'Спите спокойно, храбрые малыши' в интерпретации проснувшегося, который потянулся, грубо скрежетнул панцирем сетки, перепугав темень, и собрался было уже отмывать липкий пот.
        Открытая дверь в номере Семена Георгиевича свистела вентилятором. С потолка на читаемую газету сыпалась тусклятина голой лампочки. Окно за занавесом непонятного черного.
        - Маскировку повесь. И сюрприз ждет. Иди, иди, вешай. Рулон там же, где стакан был.
        Гена достал из шкафа плотную свернутую бумагу. Испачкав руки в краске-саже, развернул и, взобравшись на широкий подоконник, прицепил на гвозди.
        - Какой сюрприз?
        - От Юлонги. Вроде не бомба, не тикает. Для шифровки великовато.
        Семен Георгиевич показывал на сверток с нескрываемым удивлением, чуть оживившим лицо.
        - Помоюсь сначала. Волю закалять надо. Владимир Ильич всегда на самом интересном месте Надежды Константиновны тормозил. Беру пример.
        - И побыстрее. Самому интересно.
        - Момент.
        Уже отхлорированный, но довольный и причесанный Гена приступил к изучению сюрприза. Очертания содержимого надежно скрывала многослойность упаковочной бумаги. Встряхнул.
        - Булькает.
        - Может, перепутал. В заботах. Штабным анализы раз в неделю положены.
        Бечевка, опять же многорядная - под нож. Гора разворачиваемой бумаги росла. Наконец показалась красная обложка: 'Материалы XX съезда КПСС'.
        - Вчерашним днем живет товарищ. Подозрительно. Как вы считаете, товарищ Сим?
        Гена посмотрел в глаза Семена Георгиевича, подумав: 'Сёма, чего с тобой? Не грусти'. Но тот бодро ответил:
        - За.
        Еще пара слоев. Карманное пособие 'Jungle operation. Field manual for Marine Corps' (Ведение боевых действий в джунглях. Руководство для морской пехоты).
        - Издание старое. Дарю, Сим.
        - Спасибо, сыт. Про их лес. Не про наш.
        - Не понял.
        - И незачем. Верти.
        Гора частично сместилась со стола на пол, в конце концов оказалась на последнем. Блок короткого армейского 'Camel' и симптоматический 'Jonny Walker'.
        - Спалился дядя.
        - Из сердца вырвал. Чем ты его приложил, вьюноша?
        - Ушами. Может, еще денег попросить? Даст, как думаешь?
        - Нет. Денег не даст. Он на них еду вьетнамским детям покупает. И у инструктируемых просит. Чтобы еще больше купить. Не просил у тебя?
        - Не успел, торопился.
        - Ну, тогда ладно. А то треснул бы... дети.
        - Куда бумагу, Сим?
        - Зови Сэмом. Допустимо. Бумагу сложи. И в стакан-хранитель. Пора к трапезе. Бурчит уже.
        - Без меня б начал.
        - Скучно одному. Рисом давиться.
        Гена увяз во внушительном объеме упаковки. Расправился, сунул в шкаф. Нагрузился своим продуктом с недобитым в поднебесье консервно-копченым арсеналом, выдвинулся к полю брани в номере Семена Георгиевича выполнять - с нарушением - приказание супруги Леночки: 'Чтобы все съел! И не пей много! Ты такой дурында, когда пьяный. Ужас, Кролик! Ужас!'
        - У меня хлеба нет.
        - Рис - вместо. Привыкай. Свой мужикам отдал. Пусть потешатся.
        - Много здесь народу?
        - Много.
        - Только двоих и видел.
        - При штабе все. И живут там. Радисты, шифровальщики - в земле. Советники, обеспечение - наверху, когда спокойно. За забор особенно не вылезешь.
        - А госпиталь, летчики, ну, еще там?
        - Почти все по местам сидят. Не наша война, Хена. Неродная... Лопай. И вздрогнем.
        - Ага. Куда эту беду девать? Виски не люблю - самогон.
        - Летюхе отдай, убил с крышей бедолагу. Сигареты возьми.
        - Поделим.
        - Не откажусь. Ну, будь.
        Упала. Продолжали есть и пить.
        - Сэм. Я не в обиду. Почему ты не чокаешься?
        - Уже.
        - Не, в самом деле, почему?
        - Не нравится. У каждого свои закидоны. Ты - слухи распускаешь. Я - не чокаюсь.
        - Какие слухи-то?
        - Месяца на два разговоров. О презенте. Гарантирую. Для широких штабных масс, у берущего обнаружилось лицо дающего. При всеобщем восторге. Если, конечно, посыльный не у ногтя. Или этот пулю про родственника пустил. Ладно. Будь.
        - Будем.
        Упала с постепенно исчезающей духотой. Продолжали есть и пить.
        - Угощайтесь щедротами дядюшки, товарищ Сэм.
        Задымили пропагандой. Наелись, но не.
        - Сэм, а ты откуда выпускался?
        - Параллельно профилю твоего щедрого дядюшки. Но в иной сфере применения. И замнем. Неохота вещать по этой теме.
        - Неохота так неохота.
        - Заповеди про лес в училище изучал? Или батя раздобыл?
        - Батя. Достал его с Вьетнамом. Всю макулатуру, какую только можно, собрал. Как началось, так и приболел.
        - Зачем тебе это? Про Кубу я уже слышал.
        - Не то что интересно... Просто понять хочу. Батя фронтовик: Халхин Гол, Финская, Отечественная, потом Корея. С друзьями соберутся, обо всем переговорят. О войне тоже. Но ни разу... как это... Ну... знаешь, как на полевых. Тяжело, но лихо все, красиво. Прыгнули, сбегали, захватили-раздобыли, уничтожили-доставили, сине-зеленые - и привет. Живы-здоровы. Треснешься, порежешься, сломаешь - это не то все. А батя с друзьями никогда про не живы - не здоровы не говорят. Хочу узнать, почему. Читаешь, смотришь - уже после написано и снято, не в этом во всем. Да и выходит, что снимают-пишут, значит, говорят. А батя - никогда. Не пойму... Чего, по третьей, Сем?
        - Во, видишь. Ты помнишь, которая. А у меня вечно из головы валится. Со счета сбиваюсь, потому и не чокаюсь.
        - Интересная у вас логика, товарищ Сэм.
        Семен Георгиевич не ответил, молча выпил.
        Упала в исчезнувшей духоте, расслабила.
        - Сем, а дядя этот надоел уж, небось, всем? Неужто трудно избавиться?
        - Зачем? К этому привыкли. Новое - с новыми премудростями. Может, похлестче. Незачем.
        - Он мне Донгхойского честного парня рекомендовал. Как его?.. Лайпонг... Ламог...
        - Лао Онг.
        - Онг, точно.
        - Подмастерье Юлилино. Про тебя радио уже ушло, не переживай. Извещен, к встрече готовится. С бы-резентом. Давай, по какой там, и замрем. Нагружаюсь уже. В дурь попрет. Ни к чему. И тебе хватит.
        - Начали только.
        - В Донг Хое продолжишь. Там народа хватает. Без Лао, имею в виду. Оставь ребятам... А насчет понимания твоего беспокоящего... Выбрось из головы. Любит она. Увлеченных. Не возьмет - искалечит. Выбрось.
        - Фортуна?
        - Будь.
        Упала.
        - В помойку - и спать.
        Сон прибил Гену в момент контакта с подушкой. Унес. Безмятежный, глубокий, лишенный видений. Но в отрешенности возникло ощущение взгляда.
        Он открыл глаза. Шум дождя исчез. Тишина, унизанная густым колючим мерцанием звезд на черной монотонности ночи в проеме окна. Невидимая луна призрачным светом сквозь бестелесные, зыбкие, ниспадающие складки мантии. Согбенная безмолвная покорность. Дуновение прохлады. Невнятно зовущая, утомленная ожиданием мольба.
        Может, из девиц госпитальных кто?
        Ошалело подбросило. Третий час ночи. За окном, за маскировкой, струится грохот под аккомпанемент скрипучего вентилятора с гонимым удушьем.
        - Не допили, блин!

        ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ
        07.10.1995, 15:40
        Вячеслав Михайлович проводил взглядом Катюшу. Встал, прошел по простору переоборудованного салона. В хвостовой отсек. И уже там пристегнулся, сидя напротив смутившейся пары телков Доронина.
        - Молодые люди, даже при нестерпимом желании предоставить свои аргументы рекомендую воздержаться. После посадки я сам, повторяю, сам возьму свои вещи и покину аэроплан. Вы отправляетесь домой. Выслушав гневную речь Юрия Эдуардовича, вы ответите ему следующее: в самолете он предложил нам подыскать другую работу, если мы не отдадим паспорта. Забрал и положил в сейф с замком-таймером. У пилотов таковой имеется в действительности. Прошу.
        Чем черт не шутит? Возможен и такой вариант. Паспорта, паспорта, голубчики.
        - Всего доброго. Благодарю за службу.
        Вячеслав Михайлович пренебрег убедительными молчаливыми просьбами как глаз человеческих, так и табличек со светящимися разноязычными транспарантами. Просили настойчиво, хотя и о разном. Направил стопу в нос лайнера.
        Катюша и еще одно очарование подскочили из кресел на звук потревоженной занавески.
        - Что-нибудь случилось, Петр Сергеевич?
        - Ничего особенного. Вы меня выбросите и домой полетите?
        - Нет, Петр Сергеевич. В Копенгаген.
        - Катюша, на минуточку.
        - Да, Петр Сергеевич.
        Разумное очарование улизнуло в кабину пилотов.
        - Катюша, попрошу вас об одном одолжении. Эти паспорта вы отдадите моим сопровождающим. Но обязательно после посадки в Копенгагене.
        - Обязательно, Петр Сергеевич.
        - Вы умница, Катюша.
        - Спасибо, Петр Сергеевич.
        - Я уже настолько стар, что необходимы благодарности?
        - Ну что вы...
        - По прошествии некоторого времени осмелюсь предложить вам, Екатерина, продолжить незавершенный разговор. Хорошо?
        Катюша смутилась настолько кокетливо и тонко, что Вячеслав Михайлович уличил себя в попытке подобрать живот. Пресек: осади, мерин.
        - Хорошо, Петр Сергеевич.
        - Счастливой посадки.
        - А вам пожелаю мягкой. Можно?
        - С умилением соглашусь.
        Погрузился в кресло. В обнимку. С навалившимся презрением: 'Человек погиб за ради твоей дряхлой шкуры, а ты девице-красавице глазки строишь. Подлец ты'. На пыльных полках глубинных подвалов памяти отыскалось разумное объяснение неудержу плоти. Давнее, услышанное где-то и от кого-то: 'Вижу уже. Голодный, больной. Труп ходячий. Шаг - и все. А бабу охота как никогда'. Что, ждет? Нельзя сейчас помирать. Никак нельзя.
        Смотрел на часы. Ждал успокоенно. Не помер, сели.
        Молодые люди повели себя целомудренно, не показывались. Вячеслав Михайлович пожал руку командиру, поблагодарил экипаж, задержавшись на сиянии глаз Катюши. И под дождичек, теплый, мадридский - к агентскому микроавтобусу. Успел подумать на ступеньках трапа о собственном двуличии, об играх в доброго дяденьку. На расхождении пойман не был. Как на сердце, так и на словах. И что показалось странным - не в обузу.
        Не от мира сего, Вячеслав Михайлович?.. Богат. Могу позволить. И денег в достатке, любезные.
        Филологических неудобств с водителем удалось избежать. Протянул телефон сразу, без театра мимики и жеста, но Лев Яковлевич вдруг ответил девичьим голоском:
        - Бонжур, мсье Лео. Мерси.
        Посмотрел на часы: прибавить или отнять? Временные пояса сопротивлялись недолго: солнце позже приезжает. Отнять. Постоянно путался - опять-таки странно. А обеденный перерыв у господина Лео с весьма своеобразным меню. Каверзные вопросы подождут, но теплятся.
        - Vous.
        - Добрый день. Вячеслав Михайлович беспокоит. Обстоятельства привели в Мадрид. На пути к вам.
        - Прекрасно. Жду звонка из Нанта.
        - Приятного аппетита.
        - Не судите, да не взгрустнется.
        - Я адвокат. До встречи.
        - Всего доброго.
        Стремительность таможни, улыбка. VIP стойка, продолжающая тянуть настроение вверх. Улыбка. Прямой и недолгожданный рейс в Нант. Улыбка, улыбка, улыбки. Полупустой салон buiseness-class. Smirnoff в улыбках. И еще быстрее полетел Вячеслав Михайлович.
        Непередаваемая французская изысканность уюта аэропорта в Нанте сникла в недобром взгляде встречающего Льва Яковлевича. Внепланово побеспокоен с небес, являя собой в данный момент прообраз гневный - оттуда.
        - Беспардонность не имеет преград, мой друг. Понимаю прихоть пожившего, без промежутков утомительных ожидания, предать себя из объятий небесных объятиям дружеским. Господь путями неведомыми ведет паству под своды. Нет, не свои. А клиник психиатрических. Вот, пришлось слуге покорному от дел неземных оторваться. Дороги были мгновения. Увы, не встречи.
        - Грешен, батюшка. Каюсь. Вина тому в вине, не обессудьте.
        - Отчего ж? Разгневан... Позвольте, так вы действительно пьяны. Сему причина веская, должно быть.
        - Не скрою. Имеет место быть полетная перегрузка. Махов семь-восемь (Мах - скорость звука). Птицу огненную настиг да и перегнал. Седлайте мустанг, голубчик. К речи приготовьтесь. Попрошу без разминок, не в духе.
        Усевшись за руль БМВ, Лев Яковлевич терпеливо сносил неудачные попытки небом тронутого, несессер на заднее сиденье водружающего и перемещение оного на сиденье переднее.
        Свершилось наконец. Глаза же и жесты Льва Яковлевича ярко и выразительно указали на обитание в германской железной утробе лишних органов слуха. Деформированных эволюцией и миниатюризацией.
        - Так ли уж речь произнести жаждете, Вячеслав Михайлович?
        Вячеслав Михайлович понимающе кивнул.
        - Речь, выстраданная за бо-ка-лом. Там, - указал он перстом вверх. - Но каким-то образом ближе к туда, - указал вниз перстом.
        - Вы, милейший, благообразнее вели себя в молодости, при давнем моем замечании. Припоминаете ли университет? Девиц с вами было несколько. Они и усмирили порывы кулачные.
        - Да, побил бы я вас тогда. С удовольствием, Лев Яковлевич. Пугающая откровенность? Нечто обидное прозвучало, не вспомнить уж.
        - Личина скрывает бойца, Вячеслав Михайлович. В бытность университетскую на кулачных боях чемпионствовать мне довелось.
        - Так ведь и я в свое время... Конкуренцию вам составил бы... В иных обстоятельствах. Пьян был, сильно пьян. Благодарю за непосрамление пред весталками.
        - Не стоит благодарностей. Кстати, муж ученый предается занятию своему. Нет места для игрищ в разуме. Фанатичность, преданность делу рождает великих. Мы - не чета, увы. Бездельники. Бойцы.
        - Вы речи моей деталь немаловажную упомянули. Выслушайте же. Коли язык плестись начнет, остановите, не обидно. Виноват поскольку. Во многом виноват. А казниться не в состоянии. Странно и мерзко поэтому. Не способен уже казниться... Так-с. Приступим. Ик.
        - Ну, братец. При сердце-то вашем. Характерно, узнаваемо звучите. Объемы велики, не в радость.
        - Да. Не в радость. Начну. Прислушайтесь.
        Вячеслав Михайлович слово последнее молвил не Льву Яковлевичу, а в район обитания подслушивающих устройств. И приблизился для пущей ясности.
        Магистраль тем временем вывела к Бискайскому заливу. Хмурыми тучами мрачнеющий, он крылами белыми взмахивал и разбивался о брег.
        - Не в Монтье путь держите, вижу?
        - Съехал давеча. Простора возжелал, с видом на силу жизненную. Но буду откровенен - инициатива не моя. Об отвлеченном после. Весь внимание.
        - Кхм... Страна наша блестя... ик... ...щий интеллектуальный потенциал даровала войне. Тех, кто не боец. Я несколько проще выражусь. Вам не противно?
        - Брезгливость лишь в моральных аспектах проявляю. Сие вам ведомо. Регламентацию прошу блюсти. Продолжайте, милейший.
        - Минут двадцать дадите?
        - Пути - двадцать пять.
        - Замечательно... Где же я стою?
        - У истоков.
        - Благодарю. Кхм... И цвет, сливки, трепетную звонкую мысль - в войну. Но уже в прошлом. Уникальный опыт создания смерти накоплен. Так отдайте жизни. Выискивайте, пригревайте, прикармливайте, обеспечивайте условиями, соберите цвет жизни. И пусть создают. Не бомбу. Э-ко-но-ми-ку. Ищут пути, решения, идеями блещут. Не единицы. Идеи одного, двух, десятка не способны охватить огромное тело жизни. Надеюсь, понятно?
        - В общих чертах.
        - Пьян, снисхождения прошу.
        - Удостою. Продолжим.
        - Теперь воззрим... ик... на настоящее. Обобщаю. Кто же мыслит о жизни? Боец и к тому же еще и политик. Ужасно. Гений - не боец, у него не выросли ядовитые зубы. Это цветок, который просто затопчут. И мы видим гения в настоящем, бойца; с зубами и кулаками, внешним имиджем надежно укрытыми. Он умен, а я пьян, поэтому без ложной скромности. Умен, как мы с вами, Лев Яковлевич. Да, мы можем создавать, далеким и пристальным взглядом узреть перспективу. Но это узко, не гениально, не за горизонт. Разговоры о бюрократии, каких-то экономических институтах, командах, переходных периодах, тернистом пути к рынку, запущенности экономики, чьей-то лени. Это отговорка. Преступная отговорка. Коли взялись, подмяв всех и вся, так создайте клумбу - и цветы принесут вам на блюде разжеванное, вкусное, ароматное.
        - Не соглашусь, любезный. Цветы укажут на идею собственности, на бизнесмена, обладающего индустриальной мощью; на лишение удерживающих бразды правления, таковых и по большей части. Неугодны цветы.
        - Вы... ик... понимаете меня, Лев Яковлевич. Надежду же таю, придворные не поймут. А коли прониклись уже, народу не помешает узнать, что хитрят уважаемые, не желают создавать жизнь. И не захотят желать. Никогда. Специфика такова. Как воровали, так и воруют. Объемы лишь с канувшим в лету разнятся в сторону роста. Не за горами абсолют.
        - Вы же, Вячеслав Михайлович, при дворце упомянутом. Плохим закончится.
        - Берегут. Уже. Со всех сторон. Одни воруют, другие... ик...
        Лев Яковлевич строгие глаза с дороги отвел резко. Недобрые слова беззвучно произнес в адрес оратора.
        - Другие... воруют, третьи воруют, четвертые. Все воруют. До сей поры правосудие наше узкогу... ик... манна небесная... Не то. Пе-ре-пу-гуманное в мире самое.
        - Правосудию на дворец равняться. Не у дел окажется, своим умом испробовав пожить. Тьма за сим.
        - Смертельный, действительно.
        - О чем вы, Господи?
        - О другом, Лев Яковлевич. Извините. Речь о виде обители приютившей. Убийственен вид. Ошеломляет.
        - Громоздок чересчур. Не по сердцу.
        - Намедни в гостях меня потчевали. Шедевр аналогичный взору предстал. Хозяин к тому же с юмором. При въезде на колоннах ворот - ангелы. Присмотрелся - а они с копытцами, рожками и хвостиками. Очаровательная картина.
        - Богохульство.
        - Я - коммунист бывший. Тяжеловат стаж. В церкви кривляться, богобоязненность демонстрировать средствам массового одурения желания не испытываю. Нет веры. Ни в одно, ни в другое. Корни у стажа крепки.
        - Жизнь в тягость без веры.
        - Вера в дело, в друзей, тем и живу.
        На фоне грозного неба лента асфальта уводила под стену величественно надвигающегося монстра, за которым - жизнь в отдалении, ветром обеспокоенная, мощью шумных валов вздымалась. Воздух мил, пронизан ароматом чистоты.
        Инфракрасное излучение оживило механизм подъема гаражной створки, и БМВ сходу оказался в конюшне.
        - Спать, есть, читать, пить, любоваться биением сердца огромного - все что угодно отыщите, любезный. Труды и заботы праведные ожидают за дисплеем. Прошу покорно не беспокоить и бельэтажа третий ярус не навещать. Оревуар.
        Разговор на русском, непонятном мадемуазель Дюваль языке внезапно оборвался. Передатчик не смог пробить земную твердь - слаб. Мадемуазель, не снижая скорости, промчала мимо особняка, приведя в действие установленные в нем микрофоны. Мельком увидела скрывающийся в черной пасти гаража автозад и остановилась неподалеку. Сезон увядания, стоянка пустовала, одинокий Ситроен в глаза не бросался. Любовь, витающая, напитавшая даже воздух страны, требует уединения. Любовь же платоническая, двухнедельная, к особи, обитающей в особняке и на прилегающем просторе, завершится анализом благопристойности, но уединение профилактическому мероприятию также крайне необходимо.
        Мадемуазель Дюваль сменила диск. Не вынимая наушник, контролирующий качество сигнала непонятного русского языка, принялась есть и пить. Недолго. Открыла дверь, стряхнула крошки и критически посмотрела на мусорный бак вдалеке. Не подъехать. Сорить - не в привычках. Ступать под моросящий дождь? Бросила под машину. Ветер унес, играючи. И, уже напоенная, определила тару туда же. Не в состоянии унести - покатил. До чего же сильный бродяга-ветер.
        С наслаждением откурив, мадемуазель приняла горизонтальное положение. Но, вдруг вспомнив, вернулась в исходное. Перенесла предмет с заднего сиденья на переднее и выпростала из чехла. Увлеченно изучая инструкцию по использованию предмета, поглядывала на остаток памяти записывающего диска. Инструкция удивила и в то же время огорчила: на природе предмет улавливал речь с дистанции до тысячи метров. Но. Пункт четыре гласил: 'В период наличия умеренных атмосферных осадков в виде дождя - до двухсот метров'. Придется выбираться наружу, если погулять соизволят. А сыро очень. Слава Богу, ветер ограничений не внес - был стабилен.
        Предмет, или свежайшее творение электронных, по определению Вячеслава Михайловича, цветов, созданное в малоизвестной лаборатории широкоизвестной (и не только изысканному кругу обладателей продукции) фирмы 'G&O', не носило названия; тип же ужасал аббревиатурой; номер был менее пугающ. А принадлежал шедевр гениальных извилин одному из европейских отделений службы духовной искренности, где мадемуазель Дюваль никогда в жизни, повторюсь, никогда в жизни не работала и не служила. Жарьте, варите, колите продукцией химических цветов. Нет. Дети? Пока лишь в планах, но все что ни пожелаете. Пробуйте. Лев Яковлевич составит компанию. Все равно не скажут. Они не знают. Просто.

        ЧЕРДАК ГОСТИНИЦЫ
        Алмаз повел, прыгнул в чердачное окно и испуганно лег на покатый настил крыши. Подумав, пополз к ограждению. Грязно-то ка-ак... Подмел следы брюхом. Володя не отставал. И эти трое тоже. Остальные в своих чемоданах рыться начали, там остались, у тряпки. За ограждением пахнуть перестало. Улетел... Нет, эти не летают. Но внизу никого, как тогда. Значит, с воронами. Володя потащил обратно, на чердак, а накипело высказаться. Всё торопятся. Дрыхнуть-то только вечером, раньше никак. Кашу ищут? С нюхом у них беда...
        - Осторожно, не хватай, гвардия... Город - группе ФСБ, - Степашин спешит.
        - Город на приеме.
        - Поднимайтесь на последний этаж. Лестница от центра. И помощь бери, на номера.
        Степашин бежит к выходу, бросив развернувшимся экспертам: 'Потом окно, крышу и ограждение. Спрыгнул на правый угловой балкон'.
        Перед дверью в причердачный коридор Володя подхватил Алмаза на руки.
        - Тяжелый ты, брат. Кормят на убой.
        Глаза пса изумились: 'Кого?!'
        Внизу опергруппа МУРа уже ждала, вместе с помощниками.
        - Дальний угловой номер. Помощникам ждать, - в резких степашинских жестах.
        Володя остановил гвардейца.
        - Подержи.
        Алмаз покорно перешел с рук на руки. Володя проверил ковер коридора.
        - Ставь наземь... Командир, собака вниз ведет.
        - Помощникам: один в коридоре и номера начинайте.
        Алмаз, перепрыгивая ступени лестницы, подбежал и уткнулся в дверь лифта, побеспокоив лаем этаж. Не только анашой пахло.
        - Терехин, с кинологом по лестнице. Покричишь по рации, если что. Гвардеец, за мной.
        В угловых апартаментах музыка погибла. Муровцы вязли в новых хлопотах. Необычные объемы элитного золота, рассыпанные на стекле столика, просились к наркому Щербакову. Печаль и тоска обуяла полуголых жильцов.
        - Видели?
        - Нет. Девок еще не беспокоили. В кабинете.
        Запертые и уже одетые девы вольно расположились на мебели, задымляя кабинетный простор.
        - Здравствуйте, пока сударыни. Один вопрос интересует. За дверь и по одной. Не в эту дверь. Костя, присмотри.
        Одна видела: зеленая куртка, высокий, лохматый, перелез на другой балкон. Откровенна. На замок и быстрее.
        Дверь соседнего номера открыта, помощники еще не посетили. Орущую в комнате музыку прикрыли большущие глаза на диване и утомленно прозвучало: 'Аркаша, здесь чужие!'
        На этот раз Аркаша проворен в гневе. Голый мощный торс, левая рука перетянута жгутом; в правой - пистолет. Открывая туалетную дверь, он собрался что-то сказать. Летящий Степашин еще не собрался, но Аркаша опередил и грохнулся. Застарелая привычка всегда собранного Кости сработала не на Аркашу, а на дверь в туалет.
        - Ну и комиссованные. Помрет. - Степашин встал и с ужасом представил лежащего Якименкова.
        - Живой. Браслеты?
        - В коридоре спроси.
        - Что же ваш кавалер так себя ведет, девушка?
        - Он с утра в туалете стрелялся. Потом решил золотым выстрелом. Теперь и тем и другим. Все время ходят, ходят. Не дают скон... сконцертироваться. Нервный он очень. Я уже устала.
        Травиться собрался. Газом. В стволе газового браунинга сидела перемычка. Патроны в обойме заводской закатки, шумовые. Газовый сирота на дне.
        - А навещали вас из двери?
        Прибежал Костя с Терехиным: 'Ничего', - перевернули симулянта на живот. Задрав руку, пристегнули. Свободный наручник - в окно массивной дверной ручки и на другую руку. Аркаша еще не выбрался из потемок - на сложенные крылья не реагировал. Девушка флегматично наблюдала. По завершении изуверств снова утопила Степашина в глазах.
        - Что? Вы меня спросили о чем-то? Можно я музыку включу?
        - Потерпите, пожалуйста. Все посетители из двери заходили?
        - Один из окна. Аркаша уже стрельнулся. Я думала, посижу, посижу, потом в милицию позвоню - а номер забыла. Аркаша крикнул, что мимо и что в милицию - ноль четыре. Потом Карсон пришел. Странный какой-то.
        - Кто?
        - Я не знаю. Может быть, иностранец. Но по-русски, кажется, сказал, что он - Карсон. И что ошибся. Улетел потом. Я Аркаше сразу сказала, а Аркаша кон... концертировался.
        - Так он в дверь заходил, Карсон этот?
        Девушка посмотрела на замычавшего Аркашу, в окно, на Степашина.
        - Что? Вы спросили? Можно я музыку включу?
        - Потом. Карсон зашел в окно?
        - В дверь тоже заходили. Но Карсон ошибся, он в окно зашел.
        - А как он выглядел? Во что был одет? Низкий, высокий?
        - Аркаша выходил и всё время кричал в коридоре. Может быть, он видел?.. Я не помню. Я жду, устала.
        Костя не сдержался.
        - Обкуренная она.
        - С рождения. Помолчи.
        - Что? Я не расслышала. Можно, я музыку...
        - Нет.
        Вернувшийся из потемок Аркаша недовольно кряхтел и противоречил традиционному 'с кем поведешься...', но куртка на высоком... кхм, стриженном, виденном со спины, оказалась серой. Костя привел деву.
        - До плеч волосы, зеленая. Кого вы слушаете?! Этот шиз кончается второй месяц! Динку довел, съехала!
        - Заткнись, мымра! Любовь у меня! Не музыка!
        Дина, с тоской смотревшая в окно, перелила лучистое море в комнату.
        - Что? Можно? Я тихонько совсем.
        И все полетело к черту. Ввалился Якименков со свитой, про гранату уже доложили. Орал в изысканных выражениях, не стесняясь присутствующих.
        Кудрины появились к 14:30 - пробки на дорогах.
        Время незаметно опустило занавес. День не звали на бис.
        Чердачное окно, крыша и ограждение, поручни балконов; окно, за которым с тихим плеском разливалось чудное море - все следы и отпечатки дружно показали на польского джигита с сорок четвертым размером обуви, высокого, сутулого, в странном гардеробе и париках неустановленного окраса.
        Смазанные, но удобоваримые отпечатки на гранате, на дверных ручках чердака ушли в банк неидентифицированных данных. Следы винтовки вели к одному из горячих пятен на южных окраинах страны и там затерялись, в обардаченности. Но что-то случилось, Алмаз объелся и уже настигал сверкающего крыльями человека, раздражая лаем наглых ворон.
        Ночь заглянула в окна, напомнила о любимых, о конечности суеты.
        Степашин открыл ключом дверь, старался не шуметь. Завтрашняя программа передач в спешке выстреливалась телевизором в отца. Полуявь подкорки почетного чекиста, укрытая газетой, внимала, а на кухне, за стылым чаем - мама с Марьей.
        - Привет. Спали бы уж давно.
        - Явился, новорожденный. Пойду отца позову.
        Марья улыбнулась, обняла.
        - Устал?
        - Да так...
        - Мой любимый медвежонок повзрослел еще на год.
        - Моя любимая Марьиванна просто прелесть tonight.
        - Не подлизывайся.
        - Не в состоянии. Отнеси меня в постельку, приголубь и не корми.
        - А в четыре утра идти за бутербродами для милого?
        - В пять, честно. - Степашин засыпал в тепле ее сердца, впервые улыбнувшись. Целый день позади.
        - Нет, мой милый. Мужайся, коли обещал.

        ВАЛЕРА
        - До скорого, Мышонок, - расставаясь на определенный срок.
        Шел вдоль университетской ограды. Муторно и пусто. Шел.
        За линией деревьев несся Ломоносовский, любуясь предзакатными взгрустнувшими лучами. Поднялся ветер, смертельной обидой холода разогнал и без того редких прохожих, торопил. Но провал в асфальте с шумом воды из пугающей невозможностью бездны настойчиво порекомендовал остановиться. Валера наклонился, сверток с пистолетом увесисто юркнул вниз, так и не отозвавшись всплеском. Валера постоял немного в недоумении.
        По чему ходим?..
        Пропустив натужно гудящий троллейбус, пошел к Ломоносовскому. Остановил частника.
        - До 'Света' на Ленинском подбросишь?
        - Сколько?
        - Сколько?
        - Сколько дашь.
        - Пять дам.
        - Не подбросил.
        - Плюс пять.
        - Думал.
        - Плюс пять.
        - Взял.
        Пролетающая за окном взбалмошная, сумасбродная весна в нежных переливах капели и расхлябанности веселых ручейков совершенно забыла о порядочности. Наконец опомнилась. Холод подгонял неуемную девицу, которая к тому же в ветреной спешке уносила золото чужого наряда, расцвечивая однообразием серости владения обиженной особы, не соизволившей пока приодеться блеском дождя. Укутанная закатом плутовка стыдливо раскраснелась и с глаз долой, осенних, разозленных не на шутку. Сумрак наслаждался томлением непродолжительным. Явился. В глубоком поклоне юного смущения не смел взглянуть на обожание страстное. Польщенная, осень смирилась.
        - Здесь останови.
        - Стою.
        - Вышел. Трогай.
        - Трон... Красный, стою... Иди ты!
        - Иду.
        Не имея желания встречаться ни в отдаленном, ни в ближайшем будущем, обед свалил прежнюю зацикленность. В груди постукивало имя. Отгонял, но не совладал. Подчинился сердечной воле, как почитаемой и уважаемой до сей поры, многопланово.
        Стемнело. Лишняя, но не нагружающая предосторожность держала вне света витрин. Курил, думал о где-то, которое привело под шумок общей чернухи к привычному. Вспомнил своих пацанов, но привычное оказалось иного рода и перекликалось чем-то с выражением глаз идущей навстречу. Взгляд не усталый, лучится, радует. Поехало настроение.
        Валера без цветов. Руки не позволяли. С давних пор.
        - Девушка, это невероятно, но мы с вами уже встречались.
        - Да что вы говорите, Себастьян?
        - Ну вот. Тщательнейшим образом пытался изменить внешность. Куртку и парик пришлось выбросить. Признаюсь вам откровенно. Был абсолютно лыс. Волосы категорически отказались расти в глубоком детстве. Мотивировали странно: объявимся, когда ты встретишь свою мечту. Прошу испытать свежеиспеченный волосяной покров.
        Отсутствие цветов не задело - дернула не сильно.
        - Надеюсь, вы убедились в достоверности, Сельдиперста...
        Холод ее пальцев на губах.
        - Больно?
        - О чем ты?
        - Возвращайся.
        - Куда?
        - К себе.
        - Я здесь.
        - Не ты.
        - Кто?
        - Другой.
        - Какой?
        - Не знаю. Какой-то. Ты не играешь.
        - То есть?
        - Пойдем, - взяла под руку. - Появился - и этого достаточно. Я рада, в самом деле. Возвращайся.
        - Там скучно.
        - Тебе или нам?
        - Тебе.
        - Я переживу. Ты удивляешь меня, Себастьян. Бросил наедине с кастрюлями, сам просидел почти час в машине. Думала, ждешь кого-то. Потом уехал. А я продолжала думать. Мы тоже думаем. Удивлен?
        - Нет... И что ты надумала?
        - Тебе холодно.
        - Не только мне. Многим.
        - Они смирились. Ты - ищешь. Ты не кобель. Просто боишься холода. Собираешь частички тепла, но они не могут помочь.
        - Поразительная проницательность. В плане кобеля.
        - Отвык верить и паясничаешь. Пора убегать в норку?
        - С чего ты взяла?
        - Не знаю. Просто интересуюсь и ни на чем не настаиваю. Ты волен поступать по-своему, можешь думать обо мне все что угодно. Пока мы вместе, но скоро ты исчезнешь - и всё в прошлом. Это нормально, это наша жизнь. Но я нужна тебе хотя бы сегодня. Я вижу.
        Валера остановился. Она сделала шаг, повернулась, взглянула.
        Стылая тоска осеннего вечера в спешащих лицах, в шуме ветра, в бесконечной череде проносящихся машин, в обнаженности деревьев, в мертвом свете фонарей. И непонятное, болезненное, поднимаясь из глубины.
        - Зачем я тебе?
        - Не знаю. Я хочу шампанского, и только сегодня чуть-чуть помогу тебе... С чем?
        - С водкой. И вон те огромадные конфеты. Надеюсь, тебе понравятся.
        - Можно дернуть тебя за нос?
        - Не могу отказать. Но причина?
        - Быстрее вылезешь из своей раковины. Я помогу.
        - Уй...
        Прижалась ладонями к щекам.
        - Оживай. Все хорошо. Пусть они мерзнут, тебе не должно быть холодно.
        - ?
        - Потому что мне тепло с тобой. - Отстранилась. - Приобретайте, Себастьян. И я жду вас в машине. Поторопитесь, жеребец ревнив, может увезти.
        Подтолкнула к ларьку.
        Что происходит? Купил сердечных утех, шел в странном анабиозе. Людской поток обтекал. Спешащая дама врезалась в плечо. Улыбнулся, выслушивая тираду. Согласно кивнул и получил: 'Псих!' Еще раз кивнул. Что происходит?
        Сумрак, поеживаясь от страха, неспособный противостоять, жался к могуществу приближающейся ночи. Она обняла, укрыла, успокоила дитя, сторонясь мерзости происходящего. Пряталась в деревьях, на крышах домов, в сутолоке людей, заслонялась ядовитым светом неона. Призванный холод внезапно рассвирепел, вторгся с молчаливого попустительства госпожи тьмы. Уединил и погнал, сунул людей в клети. Вольготный простор одиночества пуст. Железо уже заключило в себя раздражитель. Повезло.
        - Странное ощущение. Словно знаю тебя тысячу лет. Банально несколько, но тем не менее. Ты не колдунья?
        - К сожалению, да. Пришлось приворожить. Извини, Себастьян, но ничего не поделаешь.
        - И совсем даже не к сожалению. Отпетому лентяю в удовольствие. Кто-то заботится, чудесно. Это ты меня вынуждаешь поцеловать тебя или отсебятина?
        - Твое.
        - Что ж, обращусь к тебе с личным.
        - Мы разобьемся, успокойся.
        - Но светофор же.
        - Я теряю контроль. Будь выдержан. И с какой это стати вы собрались расцеловываться, молодой человек? Всего тысячу лет знаете - и интиму захотелось. Ну и манеры. Фи.
        - Простительно. Под воздействием чар.
        - Но это же твое личное.
        - Кто вам сказал, девушка?
        - Пытаетесь свалить вину на других. Так надо понимать?
        - Никоим образом. К чему? Ясно и без того, что вы виновны.
        - Хорошо же.
        Железная коробка под удивленные взгляды покорного железного стада пересекла запретную черту со зловещим красным и приткнулась к тротуару.
        - Вот, пожалуйста. Уже потеряла контроль. Но виноват ты. И повезешь дальше тоже ты.
        - Безусловно. Но мы на чем-то остановились.
        Из проносящихся в небесной тьме туч сыпался легкий снежок. Играл в холодном свете фонарей. Весело вьющейся белизной кружил с ветром на асфальте. На мгновение приникнув, заглядывал в окна и, смутившись, улетал, выискивая тихое пристанище.
        Они не замечали любопытных снежинок. Не ведая о причиняемой боли, он с силой прижимал ее к сердцу. Но боль - проходящее. Иное, истосковавшееся, истерзанное мукой ожидания, в мимолетном страхе неверия, но уже целиком поглощенное доселе непознанным, дарило счастье обретения.
        Снежок летел дальше, радуясь свободе, возвращению к оставленному ненадолго, уносился во тьму, замершую в бессильной злобе.
        - Боюсь полюбить тебя. Я во зле, черный.
        - Ты со мной. Будь кем угодно. Я так долго ждала тебя. Даже пришлось поворожить чуть-чуть.
        - Моя добрая колдунья. Феи, волшебницы добренькие до слащавости. Не нравятся. А добрая колдунья - действительно добрая. Спасибо тебе.
        - За что?
        - Ты нашла меня.
        - Ты нашел меня.
        - Ты звала. Я не мог услышать. Очень долго. Но ты звала. Спасибо.
        - Прижми меня покрепче. Так хорошо с тобой. Только колючий, как ежик. Приедем, побреешься. Хорошо?
        - Хорошо.
        - Уже наблюдаются положительные сдвиги. Начинаешь слушаться.
        - Пожелания не противоречат желаниям. Кредо лентяя.
        - Постараюсь не расстраивать твое кредо.
        - Расстраивай. Сам собираюсь, но веской причины не находил.
        - Появилась?
        - Будем надеяться.
        - Ну, вы надейтесь, а заодно и везите. Поздно уже, а у нас сегодня гости. Полуночные, правда, но ничего. Хорошие, добрые соседи Саша и Маша. Тебе понравятся. Ты не против?
        - Нет, не против. Интересно посмотреть на твое окружение.
        - Какой же вы любознательный. Изумительно. Наверное, не терпится составить представление о легкомысленной охмурившей особе?
        - Это кто кого охмурил? А, легкомысленная особа? И вообще, прочь от штурвала. Мужик в доме, знайте место.
        - Мой мужик.
        - Все! Непродолжительно воздействуйте пылкой страстью - и в путь.
        - С вашего позволения.
        - Жеребчик с норовом, поосторожней.
        - Ничего, разберемся.
        - Поймет ли?
        - Он же твой.
        - А тебя понимали раньше?
        - Не помню... Да. Как-то раз.
        - Расскажи.
        - Это скучно.
        - Ну, расскажи.
        - Хорошо. Расскажу, но это покажется странным. Возможно, ты не поверишь. Я фантазер. Просто люблю врать. Но лазейку нашел. Даю тебе слово, что врать не буду. А когда мне захочется, заберу слово. Хорошо?
        - Хорошо. Мне тепло с тобой. Все, все, рассказывай. Я слушаю.
        Валера в школе учился и не учился. Лень, есть занятия поинтереснее. Но школа не стала проблемой, оценки шли сами собой. Он не удивлялся, не до того было: спорт, спорт, и не только стрельба. Но совпадение школьных и спортивных каникул перед десятым классом. Школа дружила с пражской гимназией, ездили в гости друг к другу, а на обмен лишь тридцать рублей. Мало, но опыт дружбы богат, выход с дензнаками найден. Домашний забирает в семью гостя и выдает наличными. Нет, забирает не проживать, а ради денег. Дружба же светла и развивается. Чем ей еще заниматься?
        Тандем Габина - Валера спокойно катился. Поехали в Прагу. Впечатления от условий проживания крон для Валеры - сногсшибательные. Габина пояснила насчет гектара земли с виллой и огромным фонтаном плюс бассейн в центре города: папа военный. Валерин папа тоже военный и званием, как выяснилось, перещеголял. Лагерь один. Да и Бог с ними, с чехословацкими военными, но пообщаться было интересно. По-русски в ту пору в лагере только немые не вещали, вслух.
        У Валеры сложилось своеобразное представление о мире уже давно. Ни с кем не делился, а тут вдруг и слышат, и слушать хотят, и все тот же военный папа. Ну, и рассказал Валера, что войны на земле не политиками творятся, а кем-то со спичками. Наркотик - средство подчинения. Всё на ком-то, а земля смотрит, слышит, думает и безмолвствует. Земной шар - мозг. Дурак Валера. А человек слушал и удивлялся.
        За пару дней до отъезда, на вилле - гость. Улыбка, ни толики акцента, но не от мира сего. Почему? А видно потому что. Сказал, что о странных глупостях наслышан. Поинтересовался, куда после школы собирается Валера. А перед расставанием: 'Не хотели бы на пульсе земли руку подержать, юноша? Возможно, и изменить пульс'. Валера засмеялся, но отчего же не попробовать. Гость сказал, что все впереди, учитесь, но рассказывать об идейках не советовал. Мол, в сумасшедшего обратят. Рекомендовал прислушаться. На том и порешили.
        Летели годы. Институт. Тут и Прага вновь. Студенты-молодцы лагерные съехались. С Габиной переписывались, встретились на вилле. Папа и странный гость тут как тут.
        Пользовался Валера вниманием в прошедшие годы, факты интересные биографические приведены. Про пульс не забыт разговор, юноша? Нет, не забыл Валера. И потекло пространное, папа наедине оставил. Посулы и мягкие страхи в гипнотическом дурмане, окрещенные Валерой согласно детективной терминологии: 'Вербля'. К финалу и десерт готов: 'Пути слились. Вы многое услышали. Рука в руке. И к будущему'. Соглашаться, подписывать не просил. Внезапно покинул. К телевизору странному понадобилось, а Валерина дружба соскучилась - и утоп в переросшей. Днем ближайшим студенты костел осматривали. Странный, но уже при регалиях, мельком.
        Моссад, CIA, SIS, BND недолго в голове сидели. Связалось уже все воедино. Бросил все к черту Валера. Армия того и ждала, научила нехорошему. Но мысль не остановилась, бежала, смотрела, маялась, умозаключала. Детали из рога изобилия фортуны сыпались. Живым домой вернулся, но с багажом плохим и пониманием, не абсолютным пока, но большим и простым, до смеха. Друзей надежных на службе обрел. Совместно и решили продолжить армейские забавы. Но Валера не торопился. Посмотрел, что в стране родимой творится. Не понравилось - и за дело. Думал, что странных истребляет, а дорога в обратную сторону вела. Никто не знал. У сферы методы гуманные. Жив Валера и нужен. Не земным, а иные в неведении. Накладка. С кем не бывает? Наставник приболел или сын божий, засранец, растениеводством увлекся - в любимом рояле маруху высадил. Одно расстройство. Со связью-то теперь получше стало.
        - ...Вернулся из Праги. В КГБ сдаваться? Не поверят, да и в оборот возьмут. К черту. В армии спрятался. Вот так. Тоску только нагнал. Извини. Приехали?
        - Да.
        Холод волею тьмы гнал вон от одиночества. Железная коробка уснула, вымерзая. Ждала иная, но они не торопились, согреваемые.
        - Ты знаешь, пришел к странному выводу. Управлять миром должны вы, женщины. С вами доброта. Вы не способны создавать зло. Издревле повелось иначе, и вот результат: страх, кровь, боль вокруг. Ходим по Богу, убиваем, а верим в нечто сверху. Страшно. Но Земля не смиренна. Она понимает и подталкивает нас к истреблению. Не войной, не наркотиком или ненавистью. Не злом. Повторяется история динозавров. Новое разумное придет на смену и изведет как никчемных. Компьютер. С ним деградация и вымирание для нас. Он уже защищает, создает, помогает, а потом и сам возьмется за управление. До разумного недалеко. Отдать ему любовь - и все. Новая цивилизация. Мы не у дел.
        - Отдать ему половинки?
        - Да. Что-либо изменить невозможно. Нас уже убивает одиночество.
        Дверь подъезда запела пружиной, хлопнула. Дешевое народное золото еще висело, не вылилось во тьму. Коробок вознес на четырнадцатый этаж, к клети тысяча три.
        Она жила одна. Устоявшееся чувство восприятия жилища знакомо всем. Встречает тонкий непередаваемый... нет, не запах. Значительно тоньше. След души. У всех разный, как и отпечаток сердца на пальцах. Но следы душ могут смешиваться. Она жила одна.
        - Вот мы и дома. Обними меня, я хочу сказать тебе.
        - Знаю, о чем.
        - Хорошо?
        - Хорошо. Мы же никуда не торопимся. Целая ночь впереди. Целая жизнь. Я достаю тебя из кастрюль и кладу к себе в сердце. Оно теплое и оберегает. Мы будем вместе. Всегда.
        Котельные давних кооперативных новостроек КГБ СССР экономили. Холод же свирепел. Ненавистная сила любви вырвалась из клети и душила ночь.

        ГЕНА, СЕМЕН ГЕОРГИЕВИЧ
        Вьетнам, 24.08.1968, 04:02
        Дверь треснула.
        - Хотели с летюхой за взрывчаткой ехать. Оглох, думали. Пятый час.
        Гена быстро обдался хлоркой. Грязь и пот уже боялись дубеющей кожи, а мыло только побаивалось. Голова и вообще - свежие, что странно.
        Лейтенант Нхон привез вместе с судками новые вещмешки и сухой паек, ушел досыпать в машину.
        - Ешь быстро и вещи перебрось. Чемодан кончился.
        - А куда его?
        - В стакан-хранитель. Лейтенант потом заберет. Не подписывай, выбрасывать. Плесень.
        Гена схватил риса, запил теплым 'Боржоми'. Странно, но Семен Георгиевич бодр, собран, одет, поел. Читал газету. На часах 04:09.
        - Ты не спал, что ли?
        - Отвали. Читаю.
        - Третьи сутки на том же месте.
        - Почерк корявый... Летюхе презент потом отдашь. В момент прощальный. Не раньше, а то въедет еще. От счастья... Иди, собирайся. Всё уберут.
        Гена оделся, переложил пожитки. Улыбнувшись, любимая Леночка спряталась в литературном зеленом берете вражеского, но уважаемо-неприкасаемого Джина Грина, поставленного в неловкое положение и игнорирующего настойчивые просьбы одноцветного, хотя и не одноцветного русского коллеги, переселиться. Американца к тому же не устраивали квадратные миллиметры отведенной жилплощади вещмешка. Гена сник, решил не раздражать супермужика и привести комнату в порядок.
        Попытался заглушить так и не улетевший, но вымотанный годами скрипучей и нудной тоски по небу вентилятор, уже источавший угрозу спалить к едрени фене не только подпругу, обсиженную поколениями франкоговорящих мух (из бывших), видавших живой водопровод; не только советско-вьетнамскую плеяду-мутацию бурых, хотя и не бурых, а даже светло-желтых тараканов, но и непонятную черную, без следов видавших мух, мордоворонку радиоточки, целыми днями затыкающую милый скрип пропеллера непереводимыми истерическими воплями.
        Не выключил.
        В силе избытка порыва хлопнул окнами. Подребезжав в секундном замешательстве, одна из мутноватых прямоугольных ячеек покинула светонепроницаемую гармонию восточного ансамбля и с песней разлетелась по доскам сцены. Она не была подхвачена молниеносной ладонью Гены, поскольку тот уже забивал кулаком удивленного и отнюдь не прикасаемого, а методично убиваемого Джина Грина в распухший вещмешок.
        Леночка продолжала смущенно улыбаться, глазами утешая: 'Не плачь, Джин. Он у меня добрый', - и поправляла уезжающий зеленый берет, который вдруг уже не на чем стало поправлять.
        Подхватив вещмешок вместе с дорогой спутницей и бездыханным Джином, Гена покинул ночлежку, но нарушил грозное правило остаканивания всех мобильных предметов и демаскировал прискорбно догорающую полуживую лампаду товарища Хо Ши Мина, изготовленную не так давно стеклянными умельцами здорового братана, не выносящую скачков и гримас напряжения в перегруженных местными крысами отменных проводах все того же, здорового. Вражеские лазутчики, от которых веселые хлопцы из отечественной полувоенной организации укрывали любимого мудлого, крались только по ночам и вняли Гениному призыву. Они звали секретными кодами стаи своих корешков, позабыв про погоду, про крепкий и расписанный сон командования, уже покручивающего в сладкой зевоте пальцем у виска на виду у гонца, перечеркнув всяческие надежды на повышение бессонных рыцарей без плаща, но с кинжалом и сезоном дождей.
        А тем временем Гена:
        - Готов!
        - Пошли.
        - На дорожку-то посидеть.
        - Не дома.
        Дежурный вскочил. Светать и не думало. Лейтенант Нхон, еще не проснувшись, загоготал стартером, потом влупил фарами и перепугал темень, живущую ожиданием наград. Накрапывало. Поехали куда-то не туда.
        - Лейтенант, вода на борту или с собой?
        - На болту.
        Странное слово вытащило Гену к действительности, хотя из долгожданного предстоящего торчали одни ноги.
        - На чьем болту?
        Лейтенант Нхон не был посвящен лингвистическим тонкостям такого рода.
        - Васем, товалис.
        Семен Георгиевич впервые за многие годы засмеялся, сотрясая своим центнером козлика вместе с недоумевающими седоками. Успокоился.
        - Лейтенант, в чем воду повезут?
        - Емкости с глузом летят. Туда налили.
        - А командир кто?
        - Не вас.
        - ...здец, - Семен Георгиевич не молвил, а охнул в печали. Но Гена слышал. Уши на дорогу почистила жена и опять ругалась. А на кой? Башка с родными заглушками вообще не гудит. А рот? Ого, шарахнув первый раз, кажется, из коляски, рот он уже не забывал открывать в глубине расстрельного и овзрывпакеченного детства. Огранатомеченным и минированным стало отрочество в придачу. Всем остальным все остальное, только в придачу и без исключений.
        На реакцию Семена Георгиевича скептически ухмыльнулся. Сам поведет вертолет в случае чего. Мраки небесные метеоусловные и зарубежный подпаленный состав личностей диспетчерских пунктов не беспокоил. Только на юг, по компасу. На ремешке Гениных командирских часов таковой имелся. Маленький и бестолковый, правда, но очень нравился Гене, а лейтенант Нхон аж полюбил... часы. По компасу Гена улетел бы хоть до станции 'Молодежная' в Антарктиде. Жаль, с фуражом напряженка, приводняться пришлось бы и плыть. С акулами. А их чуть меньше, чем врагов.
        Из темноты вынырнули здания складов, широкий причал, темная неспокойная река. В свете прожектора и ревущего генератора заканчивалась погрузка вертолета.
        Гену уже не засасывало, за спиной расправлялись крылья, а не эти жалко свисающие метлы лопастей 'четверки', гордо задирающей горб забиваемого под хвост брюха и отвернувшей в презрительной рже глаза воздухоприемников. Прочь и в темень от ликования молодого придурка, едущего на шестьдесят девятом козле.
        Семен Георгиевич ткнул Гену в плечо, когда до момента прощания с лейтенантом оставалась сотня метров. Реакция у Гены ого-го.
        - Лейтенант Нхон, вам подарок!
        Случившееся превзошло самые ужасные ожидания Семена Георгиевича. Товалис бросил все. Резко и... Резкости необходима точка опоры. Ею оказалась, как внезапно установили пассажиры, а также нарушающий правила звукомаскировки разбегающийся муравейник, доселе мирно орудовавший под хвостом во главе со здецовым горластым командиром... Да. Ею оказалась педаль мата.
        Группа влетчиков стремительно разрасталась. Лейтенант Нхон продолжал парить в облаках трехэтажной замысловатой слоистости Семена Георгиевича, пока Гена валил лейтенанта в штопор. Цепкие пальцы Нхона пытались ухватить несбыточную тикающую командирскую гордость, а вместо этого вырывали клочья бумаги, невидимой в сложных условиях улета по прибору.
        О приборе же винтокрылая кобыла 'четверка' лишь слышала. И не от этих хлопцев, а от здоровых и вечно лишающих разветвленную противообледенительную систему спиртовой целомудренности, после чего горланящих родные 'четверкины' питерские и едущих далеко не вдоль, но и не поперек, а как-то по эх. Но ржать перестала и подозрительно косилась на шестьдесят девятого 'козла', который в состоянии большой претензии к земному притяжению, невзирая на преклонный возраст особи иного пола, разнившиеся (не в пользу прибора) тактико-технические характеристики, возомнил о возможности невозможности успешного тарана престарелой винтокрылой девы.
        И вдруг. Все облегченно перестали.
        Но причину визгливого утыкновения козлиных рогов в землю с последующим распространением нецензурных слоистых над грозными громовыми, сотрясающими железо раскатами докучевых, даже темень не знала.
        Семен Георгиевич из медлительного угрюмого увальня превратился на Гениных глазах в тигра. Лейтенант Нхон, вырванный из кресла неведомой силой, летел к правой передней дверце и в полете изменил траекторию, поскольку Гена врезался и самортизировал о него, уже летящего вперед. Слава тебе, папа Хо, налетались, отлетались, приземлились наконец. От наземной службы Семена Георгиевича досталось на орехи обоим. И снова - медлительный угрюмый увалень.
        Гена вспомнил про свой обидчивый, но остановленный взглядом резкий и безотказный. Теперь это даже стало интересным. Быть вырубленным - наука, а не беда. Сопутствующих рассечений, синяков и просто больно, а с навалившейся старостью еще и переломов, непроникающих ножевых ранений становилось все меньше и меньше. Травмы съехали к постоянным оппонентам. Нет, не к определенной группе товарищей, а потому что интересовался, искал.
        В перчаточном или неконтактном зале разве добьешься до науки побеждать? Контакт нужен. Чаще всего и в конце концов теплая дружеская рука, иногда нога, башка, лом, нож. Гена так и не научился ругаться со своими товарищами. Точнее, обижаться на них. А еще точнее, на свой мужской. Зачем? Все же можно выяснить сразу и снова дружить. Из очередных мечтаний грубо вытолкали.
        Местные наземные службы на стук затаились, а лейтенант Нхон готов уже был разрядиться. Наскоро попрощавшись-поулыбавшись с никакими не товалисями, помчался к порогу еще посапывающего уха - ждать. Ну и презент! Бутылка вражья, на книжке страшные слова, а в другой, хотя и красной, но секреты хитрющие не исключены. Ничего не отдаст: раздавит и почитает, картинки посмотрит (где на непонятном), но сообщить обязан. Лодина в опасноси! Да еще и ударился, затрещин на службе хватанул, а часы не отдали. Если дарят, то бери что хошь: 'Лусские, твою мать!' В улыбчивом стане лейтенанта Нхона дарить было не принято что-то. Только рис. По несколько урожаев в год.
        Второй, уже не летчик, ожидал с ног до плотно усевшейся крыши. Успокоенно курил с Семеном Георгиевичем, блюдя безопасную дистанцию от прихорашивающейся, благоухающей парфюмом фуража, слегка метущей гривой и хвостом бабуси, которая задорным свистом турбины зазывала вечно норовящий табун меринов: 'Греюсь я, мужички. Чичас!' Табун слышал, стопорился по стойлам, спешно линял от срамоты подальше, к девкам самолетным (ну хоть посмотреть). Те сидели на приколе, метеоусловном.
        - Он тебя сейчас вкладывать будет, вьюноша. К обеду Юлиле донесут. Про презент. Удар ниже пояса получился. Нельзя так с людьми.
        - Ты ж сказал отдать!
        - Начинайте жить своим умом. Вас заложат, не меня. Сердце греет.
        - Да ну тебя.
        - Ладно, не расстраивайся. Шучу. Юлила второе радио зашлет. Дар не принят, значит, будет объемами добивать. На штабе козырек отвалится. От интереса населения.
        - Какими объемами?
        - Б-52 не подарят. Однако танк могут. С инструкцией.
        - Лучше б выбросили.
        Танки Гена не любил.
        - Зачем? Сколько добрых дел сделал. Народу подбросил, о чем побазарить, Юлиле нос прищемил, и летюхе в радость: стукнуть, выпить, почитать. Чудотворец на штабные головы, но дурно-ой...
        - Жена тоже все время дурындой называет. А мне, может, интересно.
        Семен Георгиевич оставил огромный бычок приунывшей темени.
        - Война, Гена, для того и придумана.
        - Не понял.
        - Влез не в свою войну, потому и непонятно. Ты ж, мать, всех своих защищать первый полезешь. Молчи. А этим гнидам того и надо. Чтобы защитников истребить. И делай тогда с оставшимися что душе угодно. А кто остался? Баба защищать станет? Значит, уже не баба. А те, кто по норам, не мужики, нет у них желания защищать матерей своих. Дерьмо, как ты говоришь. Но на нас не полезет никто. Страшно им. А вот такая зараза, чья-то, искусственная, она интересующихся собирает. А интересующийся не только защитник. Он ищет. И находит. Фортуна сама все объяснит. Но заберет... Въезжаешь?
        Гена уже ехал и даже въехал в товарища Ху Монга, а не за Семеном Георгиевичем. Лет в триста назад.
        Жили тогда под Минском, и гулял еще относительно спокойно. Папа командовал всеми нашими и ругал какие-то не наши обкаканные, но почему-то чистые танки и уже воевал с финнами, немцами и еще какими-то косыми, но почему-то не танками, а янками. Гена один раз катался на танке, но не шарахали из пушки, а просил и ревел, и орал: 'Жадные вы! Не буду танкистом!'
        А строгий начальник стрельбища разрешил: 'Бухнем по фанере маленько легким танковым стрелковым вооружением'. Строгого начальника звали дядя Лютый, но папа почему-то сказал ему: 'С утра добрый, мать твою?!'
        Гена видел доброго дядю Лютого еще раз вечером, когда бабушка кормила противным рисом. Доедать он категорически отказывался и испробовал последний аргумент: 'Не хочу х...ню с новой кухни гребаной бл...ди!' Бабушка начала креститься, а из комнаты прилетела мама: 'От кого ты это услышал?!' Гена был правдив: 'От папы'. Тут же прилетели папа и дядя Лютый. Мама сказала: 'Он же про наркомат госбезопасности... Подкопаев, тебя посадят'. Дядя Лютый сказал: 'Мелкий и тот врубается'. Мама сказала: 'Помолчи, корейский залетчик!' Папа сходил за ремнем. Было очень больно. Сквозь рев и слезы Гена запечатлел в памяти дядю Лютого - Ху Монга, облокотившегося на косяк кухонной двери, сочувственно подмигивающего и спасающего: 'Хватит, Юра. Хва-тит'. Но Гена тогда победил - рис доедать не заставили.
        - Ладно. Вроде запрягли бабку. По дороге доскажу. Если тронемся. Юморные извозчики у нас с тобой. Пошли.
        Семен Георгиевич направился к закрытой бортовой двери вертолета. Из иллюминатора выглядывал угол ящика.
        - Обвал. Сзади придется лезть.
        Последние, самые упрямые вьюки маскировочной сетки уже забиты. Экипаж заканчивал обтягивать свалку крепежной сеткой под наблюдением ватаги творцов. Семен Георгиевич сдвинул любопытных, обреченно вздохнул: 'Перегрузили' - и полез на вал. Гена следовал по пятам за Семеном Георгиевичем.
        Режущий свет прожектора и бортовых плафонов освещал печальную картину поверхности груза, испещренную пропастями, торчащими углами вершин с лавинами, готовыми к сходу. Свистело в утробе навзрыд.
        - Вон там. На маскировочной сетке пристроимся. Повыше. Груз поедет - не задавит.
        - А чего не в кабину?
        - Без толку. Забита.
        - Вообще-то тут мягко.
        - Кому что.
        Заскрипели створки рампы. Сомкнувшись, отрезали яркий свет. Свист перешел в надсадный вой замкнутого пространства.
        - Але, асы. Где вода?
        - Впеледи, сплава. В канистлах.
        - Ни пуха.
        - К челту.
        Остатки асов забрались в пилотскую.
        - Если в реку плюхнемся, то сразу не утонет. Все бросил - и к гаврикам, в кабину. Там вылезем. Только быстро, понял?
        - Ага, - становилось интересно.
        - Чего сияешь?
        - Вспомнил.
        - Молись лучше.
        - Сэм, я Ху Монга вспомнил. Он начальником стрельбища был в начале пятидесятых.
        - В Белорусском округе?
        - Ага.
        - Его после Кореи разжаловали. Отсиживался на фанере.
        Вой рванул ввысь, ударил по перепонкам. 'Четверка' заныла, задрожала, нехотя накренилась. Плавно качнувшись, зависла в раздумье и пошла, туго набирая высоту.
        - Начало удачное. Не расстраивайся, всё впереди.
        Высвечивая бортовым прожектором путь, следуя изгибами реки, кобыла натуженно понесла к морю.
        - Летим, Сэм.
        - Отгадал.
        - Сколько ехать?
        - Часа три до Донг Хоя.
        - Я там ненадолго задержусь. К тебе потом
        - Вьюноша, угомонись. Батя из отпуска вернется - и домой поедешь.
        - Посмотрим.
        - Не посмотрим, а точно.
        - Ошибаешься. Я до конца его отпуска у тебя буду. Вместе с танком.
        - Дурила, не лезь.
        - Тебе можно, а мне нельзя?
        - Каждому свое.
        - Во-во.
        - Ху Монг не узнал тебя?
        - Не-ет. Я ж мелкий был.
        - Возвращаться будешь, напомни. Он батьку твоего должен хорошо знать.
        - Напомню. Но это не скоро еще.
        - Ну-ну.
        Где-то в глубине свалки громыхнуло.
        - Подвижки льдов начались.
        Бесконечный дождь за бортом вдруг решил передохнуть, поджидая рассвет, уже разделивший небесную и земноводную тьму тонкой светлой полоской горизонта. Река, уставшая извиваться, пожелала простора и, отодвинув сопки, медлительной мутной массой перемешивалась с солью и чистотой моря, а Ми-4 вместе с бортовыми огнями погасил прожектор, отвернул от светлеющего востока и, порыскав, улегся на требуемый курс. Затем снизился, прижался к мрачным валам сонного простора, следуя вдоль, но с незначительным удалением от береговой линии.
        Изменение направления движения и вызванный этим крен борта породили сопряженные с земным тяготением погромыхивания, слышимые даже во рже громогласной винтокрылой дамы.
        - Чего они так грузят-то, Сэм?
        - Спешат очень. И думают о другом. Победу надо не прозевать, и мудлого вспоминают все время. Не до этих мелочей.
        - А командир куда смотрит?
        - Туда же. Но ему еще покомандовать требуется. Совсем голову потеряешь.
        - Как же эта братва воюет?
        - Воюют они здорово. Бойцы прирожденные. Фанатизм и злоба. То что нужно. И всё от сердца. Напоказ у них улыбочка. Только вот тип твой - любопытные и дурные.
        - Опя-ять начинается.
        - Ихнего придурка главного подучили, помогли - и началась борьба за светлое будущее, кроваво-красное. Ему-то что? Гуляет и орет. А эти дурачки мрут пачками почем зря. Не убудет, еще нарожают, продуктивные. И риса полно. Прям рай. А мы заодно с янки технику и вооружение испытываем, доводим до совершенства. Новые идеи по умерщвлению как можно большего количества персоналий вынашиваем. Создаем, пробуем. Не получается? Еще поносим - и уже готово. Прогресс движется семимильными шагами. Война - вещь очень прогрессивная. А люди что? Пыль, кролики подопытные. Антисоветчину развожу, скажешь? Нет, Хена. Античеловечину разводят на Земле. Библию никогда не читал?
        - Не приходилось.
        - Там черным по белому: истреби неверного. Еще и Иисуса приплели. Сами же попики небось и грохнули. Он Землю слышал, а не Бога, одному Богу известного. Земля наш Бог. И думает, и слышит, и видит. Но добро с ней. Не позволяет себе наказать зло по-злиному. А у зла святого нет. Руки развязаны. Как хочу, так и ворочу. Крест знаешь откуда появился?
        - Нет.
        - Крест - это решетка кристаллическая. Камня. Он и есть защита Бога нашего. Иисус знал и людям понимание давал, за это на кресте и распяли. На его же правде. А в книжке переврать - пара пустяков. Лет-то сколько прошло. Это сейчас: телеграф, телефон, телевизор, радио. А тогда и батарей-то не было перестучаться. Ребятки головастые с ног на голову всё и переставили Вот и живем теперь черт-те в чем. И Русь им поперек горла до сих пор. Тоже - неверная. Сплошные крестовые походы, а толку нет. Теперь коммунарами изводят. Сам посуди, Гитлер - сволочь. Чего же церковь свою не трогал? А у нас что творится? Вовик с Иосиком всех попов под расстрел. Теперь любого возьми - гэбист. Захотел в монастырь или духовную семинарию податься? Неси справку-разрешение из ГБ. А ты туда только сунься. Не захочешь - подпишешься на сексота. Какая, к черту, чистота веры? И во что? Ты не трепись только об этом. В психушке сгноят или в мир иной - сходу. Рассказал я тебе не для того, чтобы глаза открыть, а чтобы угомонился ты. Человек и война - вещи несовместимые. Взаимоуничтожаемые. У нас теперь уничтожает она, а не человек - ее. И хрен когда что переменится. Поздно уже. Может, чего новое придумают, потише, но отличаться мало чем от нее будет. Засосало уже, Хена. Люди тоже разные. Одному кровь поперек горла. Другому - забиженному или изуродованному - в радость. Как наркотик.
        - Сэм, может быть, не так все? Не ошибаешься?
        - Нет, Хена. Эта врать не будет. Фортуна, зараза. Не дай тебе Бог увидеть.
        - Мне этой ночью сон странный приснился. Баба молодая, прозрачная и вроде зовет.
        - Сука.
        - Не слышу.
        - Посмотрю, что у гавриков творится. Не ходи, ноги переломаешь. Сам схожу.
        Семен Георгиевич оставил Гене постепенно перевариваемую головную кашу, с трудом преодолел грузовую полосу препятствий и поднялся к пилотам.
        Рассвело. Близкие гребни темной синевы, стремительно налетая, исчезали под брюхом. Настроение неба не изменилось: такое же скучное и хмурое.
        Горящих красных ламп аварийной сигнализации Семен Георгиевич не обнаружил. И то хлеб. Хлопнул по плечу командира, забрал гарнитуру у второго пилота - пообщаться. Расцвели улыбки.
        - Погода по Донг Хою есть, командир?
        - Земля молсит, товалис. Ладист вызывает все влемя.
        Фантомы он вызывает...
        - На боковой гаврики.
        - Не понимаю.
        - Спит земля.
        - Нельзя спать, мы летим.
        - Понял.
        Радист в подпалубной каморке шуровал на ключе. Запеленгуют, точно. Погода не в жилу. Может, поленятся с вылетом. Но Семен Георгиевич решил подстраховаться. Сдвинул наушник с увлеченной головы и крикнул в ухо: 'Командир зовет!' Парень не ленивый, подтверждения по бортовой связи не запросил, сам пошел. Но сначала постоял в нерешительности - чужой и большой покидать каморку не собирался, изучал вид за иллюминатором. А командир зовет. Пошел.
        Семен Георгиевич быстро переключил коммутатор передающей антенны на бортовое заземление. Через секунду сзади засияла улыбка.
        - Осибка, товалис.
        - Бывает. Извини.
        Уселся - и за свое. Лампа перегрузки передатчика пока не горела. Стучи, стучи. Семен Георгиевич вернулся в грузовой отсек, к продолжающему переваривать Гене.
        - Подрыхнул бы.
        - Потом. Навалил на башку. Не до сна. Чего там у них?
        - Рассвело уже. Ползем по самой воде. Берег еле видно.
        - А чего низко так?
        - От радаров спрятаться не помешает. Жрать не хочешь?
        - Нет пока.
        - Ладно. Подремлю часок.
        * * * * * * *
        Ночью сменился ветер. Дождь поплескивал в открытый иллюминатор, в ноги простыни, укрывающей второго лейтенанта Ричарда Вэлнэра, не выносящего запах авиационного керосина. Этот запах периодически заполнял кондиционированную систему вентиляции авианосца 'Индэпэндэнс', дрейфующего в компании кораблей охранения на шестнадцатом градусе северной широты в ста пятидесяти милях от побережья Вьетнама.
        Второй лейтенант Дэвид Стэррэт - ведомый и сосед по каюте - бороться с аллергиком устал. Уже второй месяц как обложился вентиляторами и, скрепя сердце, терпел жару и причуды босса своей летной пары, с разверстым ртом витающего в данный момент в сладостных дремах.
        Едва рассвело, Дэвид покинул койку, осторожно приоткрыл скрипучую дверь каюты и выскользнул в коридор будить народ. Тяжелый, надраенный крюк посадочного тормоза приготовлен заранее и ждал в каюте пары Бэрри, вместе с колпаком, бабочкой и бутылкой забортной воды.
        Ровно в 07:00 ввалились в каюту, усадили еще не проснувшегося Ричарда. Атрибуты, подарочный крюк и душ из бутылки.
        - Happy birthday to you!
        В рот имениннику натекло. Захлопнул. Непонимающе продирая глаза, отплевывался. Наконец доехало. Улыбнулся, заорал нелестное в адрес поздравляющих, шарахнул крюком по палубе, еще раз и еще. Крики и грохот породили зычный командный рев капитана Макконэла, который, совместно с бритвой и мыльной пеной, разогнал веселящихся, но поздравил. А потом, набычившись, высказал свое мнение по поводу открытого иллюминатора, хлопнув напоследок дверью в мокрую гримасу Ричарда и сияющую от удовольствия - Дэва.
        - Кэп прикажет заварить дыру. Увидишь.
        - В противогазе буду спать.
        - Давно пора.
        - Когда заварит, тогда и буду. О тебе пекусь - спросонья увидишь и обделаешься.
        - Надо попробовать.
        - Подождешь. Чего расселся?! На патрулировании сегодня!
        - Старше на год - уже орет.
        - Заткнись.
        Утренний обмен любезностями завершен. Пора умываться и завтракать.
        Лейтенанты Вэлнэр и Стэррэт вылетали сегодня на боевое патрулирование северной морской зоны, которое не проводилось бы по причине 'никаких' метеоусловий. И сидели бы и сидели в готовности, прожигая свои часы за шахматами или матами в адрес приевшихся журналов, обрыдших газет и друг друга. Но, к несчастью и по убедительным слухам, ожидались перестановки у командования, которое тешило себя надеждами и, соответственно, активизировалось в течение последней недели.
        Вчера на посадке чудом не drop off the hook (cыграл в ящик) Старк, а сегодня очередь пары новорожденного. Впрочем, если быть откровенным, Ричард летать любил. Лишь ненамного меньше, чем далекую и единственную, но незабвенно-страстную и даже огнедышащую, хотя в то же время ласковую и нежную, дивную прелесть истомы Кэт... Джудит... Паулы, Лилиан, Тины, etc. А также недалекую - каких-то местных девок на последнем заходе в Сингапур, но имена забыл. Дэв тоже не помнил. Что-то около Чу или Ню - в этом роде (обкурились-упились, попробуй упомни). Да. Любил он. Но летать не в этом муссоне, не в атмосферных осадках, а стенах с невидимостью и непотолком, куда настойчиво выпихивало командование, увлеченно копая под себя яму в случае летного происшествия, хотя, казалось бы, с их вершины виднее.
        В просторной, напоминающей классную комнату каюте полетного задания воняло керосином. Ричард морщился, Дэв хмыкал, кэп не ругался - смотрел с грустью, повторил многократно повторенное, поводил указкой по карте зоны. Новых аэродромов и зенитно-ракетных комплексов не развернули, если верить разведке. Всё по-старому. Потом порадовал синоптик, и: 'С Богом', - кэп пнул обоих под зад, на счастье.
        В коридоре Ричард остановил Дэвида.
        - Когда пойдем на посадку, перед входом в облачность жмешься вплотную ко мне в крыло сверху. Вывожу под облака, и ты первый садишься. Все понятно?
        - Как скажешь.
        - Не как скажешь, а Yes, sir.
        - Yes, sir.
        - И повтори.
        - Вплотную к тебе. Сверху. Сажусь первый. О'кей?
        - Пошли.
        Но настроение, конечно, аховое. А еще и не сразу, но убили до мерзостного. На летной палубе висит вода и духота плюс вонь. Плюс техник тужится улыбнуться, а сам кислее лимона. Плюс споткнулся на трапе в кабину 'Корсара'. Минус - техник быстро помог с лямками, но с фонарем замешкался; наконец опустил, а уже налило. Умножить на серый угрюмый мрак вокруг. Только и летать! Идиоты!
        Охнув, турбина затянула басом, перешла в сопрано и вывалила вибрирующий гром с визгливым тенором, бесполезно пытающимся перевыть. Глаза бежали по отточенной годами кривой контроля приборов. Показания не воспринимаются - лишь наклон стрелок и команда мозга уютно - не уютно. Уютно.
        - Тауэр - 05-му. Один, два, три, четыре, пять - тест.
        - 05 - Тауэр. Связь o'кей.
        Техник с флажками уныло горбится перед носом. Ручка управления. Педали. Рули, закрылки, интерцепторы, щитки. Техник управлением доволен, но до чего же кислый. Сектор газа вперед, плавно. Обороты турбины полезли вверх. Стрелки - уютно. Еще сектор. Вибрация нарастает с содроганиями. Сила спрессованного воздуха, пожираемого плазмой, обузданная и направляемая металлом, бьется, давит, выталкивая бешено вращающееся тело турбины, заваливает 'Корсар' вперед, обессиливая тормоза.
        - Тауэр - 05-му. Прошу взлет.
        - 05-му взлет.
        Поток пламени сатанеет от невозможности выбросить эту чертову кривую темную трубу.
        Сектор еще вперед. Уютно. Флажки кислого выгоняют. Тормоз прочь.
        Подстегнутый катапультой и дополнительной порцией безумства, внезапно получивший возможность сдвинуть огонь сотрясается благодарным ревущим грохотом, в порыве безудержной сверхсильной мощи гонит металл от себя, мгновенно ускоряет и, тем самым давая опору крыльям, заставляет лететь. Сам же, обманутый гением, беснуется, приветствуя мнимую свободу, и ошалело несется. Куда - неважно. Лишь бы нестись.
        Небо, палуба, сетка ограждения и море за ней смазались в сплошные широкие полосы. Ричард не видит. Дело не в том, что перегрузка вжимает в спинку кресла, давит на глаза, грудь, тащит назад. Это край. Край, который наделил остротой чувства, вынудил сознание всем телом ощутить сердце источника движения, его биение и чистоту ритма, не оставив ни клетки разума иному. Страх? Нет. Жизнь на краю.
        Промелькнул срез палубы. 'Корсар' с задранным носом грузно и опасно просел к морю, упрочняясь на невесомой опоре.
        Не задело - ритм четок.
        Скорость росла, увлекая к перевернутому серо-стальному океану облаков, и наконец отодвинула край, высвободив разум.
        Налетела беспросветная монотонность тьмы вместе со странным ощущением полной остановки. Но он уже с трудом вздохнул - давить не переставало. Бесконечность облачного месива внезапно оборвалась ослепительным простором густой синевы. Отвык и забрало солнцезащиты заранее не надвинул. Посидите-ка в сырой воняющей бочке - обо всем на свете позабудете. Но память - штука хитрая, бочку уже выкинула вместе с сырым кошмаром. Настроение согласовано с альтиметром - совместно и лихо накручивают сотни футов высоты.
        Ричард двинул сектор назад, немного успокоив развеселившегося в трубе. На семи тысячах перешел в горизонталь, наматывая круги ожидания. Дэвида пока не вынесло.
        - Тауэр - 05-му. Борт в режиме. Лег на круг. Высота семь тысяч.
        - 05-й - Тауэр. Принято. Радиус сто миль без угрозы.
        Ричард поглядывал вниз, вокруг. Радовала скорость, высота, простор небесный, даже про день рождения вспомнил, и Дэва как раз из облаков вышвырнуло. Матовый светло-серый фюзеляж 33-го на солнце не блестел, но в кабине горело - пер свечой, покачивая крыльями.
        Пристроился чуть сзади, сбоку. Ну что, клоун, поехали? Да-да, конечно, жесты признательности небесам. Потом ведь садиться. О, Господи!
        * * * * * * *
        Семен Георгиевич проснулся в состоянии непонятной тревоги. Уже два с половиной часа полета. Гена отсутствовал, находясь в мире сонных грез. Сопение заглушала кобыла. Груз с виду раскрепился.
        Семен Георгиевич встал, потянулся, потер затекший бок и зачем-то ударил кулаком в клепаный борт. Разыскал впеледи, сплава канистры с водой. Принюхался, плеснул. Хлоркой воняло умеренно. Отхлебнул. Терпимо. Умылся и пошел в пилотскую, предварительно заглянув к радисту. Того сморило - уронил голову на узкий рабочий столик. Учился у братана примерно - антенна переключена.
        У пилотов - без красного, но улыбки напряженные, и второй пилот сразу протянул атрибуты общения. Небо за бортом в прогалинах, подсветило море. Берега уже не видно.
        - Товалис, изменили курс на Куа Тунг. Донг Хой на облатном пути. Имеем указание с земли. По метеоусловиям много влемени в Донг Хое потеляем, к вечелу только улучсение ожидается.
        - Фуража хватит до Куа Тунга?
        - Не понял, товалис.
        - С топливом как?
        - С запасом. Летим плямым кулсом.
        - Где карта?
        - Плосу.
        Удаление от берега под пятьдесят километров. На морских авиаторов претендуют гаврики.
        - Доедем?
        - Это пликаз с земли, товалис.
        Вопросов нет. Будить Гену и жрать.
        А пораженная происходящим 'четверка' в расстроенных чувствах смахивала винтом слезы конденсата и дождя, расставаясь с любимым сеном аэродромов. Несла дальше, над удаляющимся с глубиной полем водорослей и над препротивной водой, досаждающей солью как косметике, так и дюрали. Долакав правый подвесной топливный бак, собралась возмущенно храпануть (по дороге в поля с пакостной), но неожиданно озаренные хлопцы переключились на левый бак и долго выясняли, куда делась тпрууу-упреждающая красная (но не красная) лампочка и уже домашнего командирского фонаря (хотя и не светила - бортпитание вольтами повыше раз в двадцать). Не выяснив, в тайне друг от друга выражали признательность спасителю-провидцу папе Хо и бригаде каких-то бородато-лысых, о которых кобыла не слышала даже от противообледеняющих здоровых, но скептически и громоподобно ржать не переставала, хотя хлопцам и невдомек. А то пришили бы не раздумывая. Но время-то на невдомек еще есть. Заодно и пришить... На месте... Над вражиной кобыл-косметики... Над водорослями. А пришить. И вдруг... надумали.
        Упертый командир настойчиво вызывал по бортовой связи павшего радиста. Дозвался, приказал. Радист затрещал в эфир позывные станции на мысе Mai Lay, а затрещало и трещало в приемниках радиостанции на борту крейсера 'Бидл', радиовахта которого затрещала, в свою очередь, коллег с крейсера 'Джуэт'. Третий корабль, необходимый для определения треугольника ошибок пеленгации, активизирующее командование в северную морскую зону не задвинуло.
        Тягомотная, просоленная крейсерская житуха забурлила. Пеленги на нудно-позывающий источник радиоволн изменялись резво. Маленькие В-командиры докладывают большим командирам: 'Цель движущаяся!' Большие ждут всех маленьких, и не пора.
        Отметки цели на экранах крейсерских радаров нет. Маленькие А-командиры докладывают большим: 'Цель удаленная! До нету!' А маленькие В-командиры соображают: 'Очень-очень далеко, а резво - значит, очень скоростная', - и быстрее большим командирам докладывать: 'Цель воздушная удаленная!' Но большие ждут всех-всех маленьких, и еще не пора.
        Позишены с грехом плюс-минус пополам и много, но при воде. И тут уж все маленькие:
        - Цель воздушная удаленная! Но... не оч-чень...
        Большие крякнули: 'Кхм!'
        Вот-вот пора. И вдруг все-все-все (маленькие тихонько, а большие очень страшно):
        - Цель воздушная удаленная, низколетящая!! Квадрат, курс, скорость, fuck you?!
        И уже пора.
        Но маленькие напуганы:
        - Всё-всё-всё приближенненько...
        Большие:
        - Что-о-о?!
        И уже не ждут, а активизированному командованию быстрее докладывают:
        - Цель воздушная, удаленная, низколетящая! Квадрат, курс, скорость... но... не точ-ч-ч-чненько... Ой...
        - Что-о-о?!
        Это уже активизированное командование возмущается.
        Но большие - не простаки, не с ферм техасских, а: 'Yes, sir! Но вне достижения располагаемых огневых средствочек-чек-чек...'
        Активизированное скорей-скорей активизирующему:
        - Цель воздушная, удаленная, низколетящая! Квадрат, курс, скорость! Но... увы...
        И тут уж активизирующее:
        - Что-о-о?!
        Зычно (ну очень громкое желание возможности), на все китайские моря... Хотелось бы очень-очень громко, но по башке можно получить. Поэтому сугубо среди своих многочисленных командирчиков.
        Да. Руководства у тех и тогда - как у этих и нас. Нет, ошибка. У нас больше. Всегда.
        Тем временем радист 'четверки' все еще вызывал. Но уже и янки, конечно.
        - 05-й - Тауэр. Цель воздушная, маловысотная. Квадрат 24, курс 150, скорость 100 узлов. Уничтожить. Следуй по курсу 275 градусов, находишься на дистанции 120 миль. Радиус 100 миль без угрозы. Прием.
        - Тауэр - 05-й. Маловысотная. 24-150-100. Мне 275-120. Выполняю.
        И понесло две трубы с огоньком и при возможности, и при желании на кобылу с винтом и без возможности, и без желания, но несла... Хлопцев... С огоньком... В трубу.
        * * * * * * *
        Семен Георгиевич растолкал Гену, отправил по канистры умываться. Достал сухпайковые банки с гречневой кашей в нитках тушенки. Вскрыл ножом. Бездумно жевал. Гена вскоре присоединился.
        - Чего глаза бегают, вьюноша? Идеи рождаешь?
        - Сэм, я подум...
        - Прожуй сначала. Первый привал в Куа Тунге. Тебя на обратной дороге забросят. С погодой нелады.
        - Во! Терпеть не могу провожать. А провожаться люблю.
        - То же самое. Все, наверное, так.
        - Сэм, слушай. А если революцию закатить дома? Не сразу, конечно. Подготовиться.
        - Чего-то больно быстро ты из красных перекрасился.
        - Творится-то что. Куда ждать? Действовать надо!
        - А зачем?
        - Поменять все, к едрени.
        - На что?
        - Ну, на... на что-нибудь.
        - Не на что менять. Всё, Хена. Приехали. Как ты людей изменишь? Сотни лет нужны. И всем вместе, от сердца. У нас вместе только на партсобрания, от сердца... Таблетки в карман - и идут.
        - А если химию какую-нибудь людям? Безвредную. От зла.
        - Рехнулся?
        - Не. Может, придумают потом?
        - Как ты ее всовывать собрался?
        - Чтоб не знали. И всем.
        - Ага. Боров насчет вакцинации всесоюзной распорядится. По квартирному вопросу. Заодно и от обжорства.
        - А если со жратвой? Что у нас едят все? Во! Хлеб!
        - У тебя теперь рис - наше богатство. Не напоминай лучше. Ешь, балабол.
        - Сэм. Нет, правда...
        - Стоп!
        Новое. Извне. Мешается с привычным голосом 'четверки'. Слабая, но отчетливая нота заставляет вздрогнуть не капитана Ермакова. Дрогнул товарищ Сим, нареченный местной спецбратвой Бешеным Тигром. Зверь мудрый, сильный, хладнокровный, но она никого и никогда не боится. Копошащиеся на своей позабытой непрактичной чистюле и идиотке мамаше вместе с интеллигентиком папашей, витающим в розовых мечтах, сами просятся. Чего ж отказывать, коли не терпится?
        Но у нее самообслуживание. Давайте-ка сами взрывайте, жгите, стреляйте, травите, режьте, душите, бейте, проклинайте и снова травите. В ненависти и ненавистными будьте, страшите и страшитесь, изводите и изводитесь, думайте, заботьтесь о себе и других. Она лишь пожинает плоды. Но иногда среди этих, земных, нарождаются уроды. Вот с ними, с бешеными ублюдками, сложнее.
        Она не любила его на земле. Ждала в небе.
        * * * * * * *
        Внизу немного распогодилось. Монолит облачности, убеленный солнцем, запестрел. В светлой дымке прорех ленивая морская зевота неторопливо переваливалась с боку на бок, катила куда-то, куда глаза уныния глядят.
        'Корсары', бортовые номера 05 и 33, подходили к квадрату Гольф-24. Начали снижение до верхней кромки облачности.
        Белизна приблизилась, потеряла очертания за боковыми стеклами фонаря, вытянулась сплошной гладью с обрывками темного. Она подставляла вершины, на мгновение скрывая неподвижность расстилающейся впереди терры инкогнито. Она взметнула белоснежную поверхность овальных неземных форм к ослепительной сини, мысли даруя нерадостные (в понимании ползающих мудлецов).
        - 05-му. Держи 290 градусов. Дистанция до цели 40-50 миль. Отметки цели не наблюдаю. Подходишь к квадрату 24. Радиус 55 миль без угрозы.
        Миль много, и командование авианосца передало наведение пары истребителей крейсеру 'Бидл', который уже не слышал 05-го и работал на передачу БЛИНДом (БЛИНД - отправка сообщения передающей радиостанцией без подтверждения получения сообщения принимающей радиостанцией). Бортовой передатчик 'Корсара' лейтенанта Вэлнэра не доставал - мощности не бидловские и дальность соответственно.
        - 05-му. Продолжай 290. Теряю тебя. До цели 30-40. Отметки цели не наблюдаю. Радиус 45 миль - чисто. Вошел в зону ПВО чарли.
        Ричард пробежал по приборам. Индикатор излучения радиолокационных станций противника пока уютно.
        - 33-му - 05-й. Идем под облака.
        - Я - 33-й. Роджер. Под облака.
        В резких взмахах луча на экране бортового радара 'Корсара' - непробиваемая засветка промокшей облачности. Индикатор излучения противника - уютно.
        - Отметок 05-го, 033-го не наблюдаю. 290. До цели 25-35 миль. Радиус 40 миль без угрозы. Удачи.
        033-й - вплотную. Осторожно вниз. Небесный пух приблизился, мягко ткнул, обнял. Мельтешащие тени с хлынувшим снегом. Отобрав синеву, снегопад зачастил перепадами света. Стих в прореженной мутнеющей серости. Миг налетевшей прогалины. Ричард уловил краем глаза близкую нижнюю кромку, дал чуть смелее от себя - высота позволяет. Облака выпустили, загнав в узкую щель между темными пластинами воздушного и земного морей, норовящих раздавить в отместку за солнечный разгул наверху.
        И опять забыл про забрало. Сдвинул - все равно кисло. Дэвид встал попросторнее. Где эта чертова цель?! Отвернул. Курс 280 - ничего. Вправо до 305.
        В зеленое поле развертки - с края экрана - прыгнула яркая точка. Еще подвернул, сажая точку на курсовую линию. Уселась с одновременным хлестким красным светом индикатора излучения РЛС противника. 'Подлет гуков к квадрату 24 - около семи минут, а ЗРК далеко', - пронеслось, пока включал секундомер. С крейсера предупредят - если все обойдется без его величества невдомек.
        * * * * * * *
        Сэм рявкнул: 'Сесть!' - и через завал, к пилотам. Гена не понял, удивился.
        Содрогаясь во взвинченном изнеможении, 'четверка' заваливается на хвост.
        Углядели, гаврики!
        Вертолет тянет вверх запредельной мощью к спасительно низкой облачности.
        Из пилотской - квадраты глаз бортмеханика. Красный отпечаток мешковины на щеке. Мелет что-то на своем спросонья. За ним, выжав последнее из престарелой, командир и второй пилот неотрывно смотрят куда-то влево, чуть вниз.
        Не видно ни черта!
        Опрокинутое налетающее одеяло из свинцовых туч топорщится близкими клочьями грязной ваты.
        Где?!
        Почти невидимый в темных складках, далекий искривленный шлейф гари. Тянется вниз. Прилепил серые пятна этих. Растут на глазах. Под правым сверкнуло. Ватная каша уже закупоривает обзор. Кромсая лопастями влагу, кобыла сноровисто прет ввысь.
        Семен Георгиевич отвернулся. Шаг. Сзади первый всплеск галдежа.
        Миниатюрная электроника самонаведения ракеты 'Сайдвиндер', выпущенной с подкрыльевого пилона истребителя, пока рыщет под висящей полуразродившейся лавиной воды.
        Растеряется?.. Найдет?.. Способен изменить хоть что-то?..
        Секунда неторопливо крадется. Семен Георгиевич видит Гену. Попытка перекричать вой. Нижняя челюсть движется медленно вниз. Звук. Движется вверх. Семен Георгиевич оживает улыбкой. Губы тянутся и тянут. Долго. Нестерпимо. Глаза уже на подмаргивающем плафоне, но взгляд запоздал. Незачем жить этим временем. Сердце свободно ждет... Все... Сейчас...
        * * * * * * *
        Неуютный индикатор излучения раздражал совместно с тоскливым стремлением тучно-водной щели прихлопнуть. Без желания спокойно подождать яркая точка на экране радара туда же настырно поползла. Наконец подмигнул захват цели. Оголенная огневая девка-кнопка, продолжая краснеть, уже не пряталась под предохранительной скобой. Ричард задавил ее приятную упругость, и сбоку, из-под крыла, юркнул огонек.
        Ричард отвернул, лег на пологий вираж отхода. Дэвид не отставал. Бидловские, слава Богу, молчат - заступников не ожидается. Взгляд оторвался от радара и приборов.
        Жаль, света маловато. Темно-серая громада приплюснутого театра. Сцена горизонта с печальной подсветкой. Завороженная публика в ожидании красочной феерии. Любуйся, Дэв. Не жалко.
        А пролог, виды! Gee! Вздыбленная серая крошка-прима собралась отхлестать веером лопастей грозно-величественный свод, но проглочена, как оказалось, живым студенистым мраком, вновь сомкнувшимся, обернувшимся и невозмутимым. Встревоженная судьбой актрисы, оставляя за собой пушистую нить, скромная дирижерская палочка 'Сайдвиндер' вмиг устремляется на помощь, расчеркивая суетные головы брюнетов в морском партере, продолжающую печалиться тусклую сцену и... Поторопись же!
        Зрители ждут.
        Над крышей театра тем временем происходило странное черт знает что.
        Климатические условия месяцев августа - сентября в местах упомянутых просто катаклизматические и таковы: небесный сход топит Ханой в августе. Не на полный вперед, а уже поимев совесть - в сентябре.
        В Куа Тунге, который на четыреста километров южнее, в августе поливает, но в сентябре уже тонут. Ветер (и там, и там) ждет до лучших тайфунных времен.
        Желания в массовом порядке пулять друг в друга нет даже у командования. Сыро очень, поэтому умиротворенный дружеский погромых. Неизвестно как у янки, а северовьетнамское командование ударилось в инспекторские проверки. Равнение на здорового братана, где и научились. Тыловые части вздрогнули и боеготовность сразу же на высоте.
        Базовый аэродром у города Донг Хой в ожидании внезапного инспекционного наезда сразу же понесло на боевое дежурство по местам, а именно: почти не спали в кабинах двух истребителей-перехватчиков МиГ-21. Инспекция разбудила, да еще тревогу сыграли, и, как оказалось, по делу. Невзирая на метеокошмары, авангардная двойка Мигов резво взлетела и поехала выяснять отношения в район острова Хон Ко, а по-американски - в квадрат 24.
        Янки про бардак в Донг Хое были очень даже в курсе, но про инспекции не знали. На обоюдные разбирательства ехать из Донг Хоя семь минут. Но не инспектируемым, которые приехали в квадрат 24 аж на три минуты раньше, но... крейсер 'Бидл' на страже воздушных рубежей... У переборки рубки радиолокационного наблюдения, в квадрате циферблат.
        10:00 по корабельному времени. Оживление в экипаже.
        Кофе-тайм ждет в каюте большого командира, который доверяет маленьким командирам, которые ждут в кают-компании и доверяют, но не очень, младшим командирам, которые с кофе по боевым постам, но иногда и без кофе, а по who are you - традиционно раздается в покинутой старшими командирами рубке. Это прелюдия к интермедии с участием матросов-планшетистов в связи со звездно-полосатыми неуставными взаимоотношениями в еще непрофессиональной NAVY.
        Взгляды младших командиров покидают боевые посты и люто клевещут на анатомию и физиологию неуставных военнослужащих, после чего снова обретают посты, обнаруживая на экранах локаторов отметки двух целей.
        Естественно, пара 05-33 вышла из квадрата Гольф-24. Но! Находится в квадрате Гольф-23! И это неправильно! Работа в эфир, как и прежде, бидловским БЛИНДом.
        - 05-й. Вошел в квадрат 23. Зона ПВО, зона ПВО. Радиус пять миль без угрозы. Маневр не подтверждаю. Маневр не подтверждаю. Отход по курсу 98 градусов. На отход - 98.
        Двойка Миг-21 не удивлена, потому что не слышит - приемник настроен на другую частоту, но и не поймет - другой язык головы, а может, сленга много. В голове.
        * * * * * * *
        Всё... Сейчас...
        Плафон слеповато помигивает. Но не безутешно. Отбой, сука!
        Семен Георгиевич вздымает грудь, набирая полные легкие. Резким басом, через поле груззабоя, валит в Гену, присев от натуги: 'В рубашке родился, мать твою!'
        Гена непонимающе мотает головой, что-то кричит в ответ, встает. Семен Георгиевич ухмыляется, бормочет страшные выражения в адрес неприсутствующей. Потом отмахивает Гену на место и возвращается в зашоренную облаками кабину с чуть ожившей зеленью приборных досок и тумблеров.
        Гаврики уже доехали, празднуют. Командир трещит лицом до ушей, вертит головой, треплется то ли по бортовой, то ли в эфир. Второй пилот натянуто улыбается - на весь глаз пухнет синяк - и отдает гарнитуру. Командира не дозваться, занят. Семен Георгиевич орет в ухо второму:
        - С кем говорит командир?
        - Здесь усе два насих истлебителя. Пелеговолы с ними.
        - Летчики наши или ваши?
        - Да! Наси!
        Ну, это еще ничего. Учили на убой. Технику не жалели. Выжившие истлебители летают страшно бесстрашно и даже хорошо.
        - Полетку дай.
        - Сто?
        - Карту дай.
        Второй протягивает планшет, но Семен Георгиевич не берет - отвлекся, застыв взглядом.
        Черт, не мог не заметить.
        Среди дрожащей зелени стрелок и цифр - красный.
        Семен Георгиевич смотрит уже вниз, куда сразу метнулась рука командира - осаживать норов кобылы. Но она загнанно выдыхается, вместе со стрелкой давления масла. Высота на гроб. Хоть с авторотацией, хоть без.
        Поверти, старушка! Поверти!
        * * * * * * *
        Зрители в расстроенных чувствах. Дирижерская палочка скользнула по кромке облаков и запушилась, разворачивая спираль, на пути к передним рядам брюнетов. Плюс крейсерские озадачили. Времени - целый вертолетный табун спалить. Укачало мореходов по штилю, или косяк пеликанов на экране отбился. Или косяком по мозгам. Неоткуда гукам взяться! Не-от-ку-да! Рано еще.
        - 33-му - 05-й. Дэв, лови на крыше. Две минуты пятнадцать секунд до отхода.
        - 33-й понял.
        Стэррэта унесло к солнцу. Вэлнэр заложил крутой вираж, поставив 'Корсара' на крыло, и развалил театр, оказавшись в тесном коридоре без дна, без крыши, но со своей и уже шаткой из-за:
        А. Чертовой нервотрепки ювелир-езды в потемках глухого забора, спрятавшего вертохрен от растерянной дуры яйцеголовых изобретателей, жрущих и пьющих на деньги родственников и сограждан, вместе с:
        Б. Затрахавшей войной - не поймешь, ради чего.
        В. Железной провонявшей керосином плавучей бочкой.
        Г. Активными идиотами.
        Д. Кэпом.
        Е. Днем рождения и...
        Ё. ...предстоящей посадкой во всем этом дерьме! О, пресвятая дева Мария!
        Мелькнуло вытянутое пятно близкого острова, и разом вертолет с белесым следом то ли дыма, то ли масла, опустив морду, выскользнул из облаков. В наушники ворвалась возбужденная спешка крейсерского подкошенного и подавилась измененным нервами голосом Дэвида:
        - Я 33-й. Атакован. 33-й атакован...
        - Угроза! Отход по курсу 98. Угроза! Курс 98. 98...
        На придавившем форсаже Ричард пробил облака. Вертикально ввинчиваясь в синеву, видел...
        - Катапультируйся, Дэв!
        Трассеры снарядов тянулись от двух темных треугольников, встречая перекрестием налетающий снизу светлый, лишенный высоты. Вспороли, разбросав отчетливо видимые куски плоскостей. Растянулась вспышка оранжевого. Пульсируя, охватила 'Корсар', внезапно разорвала на части, которые уже притягивало к себе белоснежное под ярко-синим.
        Темные треугольники, наводимые береговой станцией, разошлись в боевом развороте, уверенно и спокойно наблюдая маневр припозднившегося янки. Неказистый бочонок 'Корсара' не полез выше - в пологом снижении навстречу брал скорость, выходя на ближний Миг, открываясь уже закончившему разворот дальнему, но скованному в возможностях - напарник в зоне поражения.
        'Корсар' атаковал ракетой, затем нырнул к близким облакам. Дальний Миг повторил маневр, не отставая. Другой разорвало в хвосте, выплюнув катапультированное кресло с пилотом.
        Трассы снарядов, обтекая снизу, перегнали 'Корсар', коснулись, завязли внутри, прихватив что-то в огне - движущее.
        Приборная доска вспыхнула неисправностями узлов и систем, мгновенно сел вой турбины, непослушная труба падала на пуховое покрывало. Ричард катапультировался.
        С вышвырнувшим взрывом на секунды ушло сознание, но автоматика позаботилась - выпустила из кресла и раскрыла парашют. Гром уносимого прочь темного сник. Облачная вата заволокла сыростью и тишиной и наконец отпустила. Внизу открылся остров. У берега, на боку, лежал вертолет. Из пилотской кабины выбрался человек, еще один, еще. Ричард лихорадочно сорвал перчатки, расстегнул ремешок и сбросил шлем, натянул обе левых лямки подвесной системы, пытаясь скольжением купола уйти на другую сторону острова.
        Гуков было уже шестеро. Увидели, но пока не стреляли. Двое спрыгнули в прибой, поплыли к близкому берегу.
        Не умеют плавать?! Двое - за его жизнью.
        Лямки сильнее, вниз. Ухватив одну зубами, вцепился в стропы. Купол перекосило, заскользил над двугорбым мыском вершины островной сопки.
        Гуков уже спрятал камень. Крутой склон на спасительной стороне уходил вниз, к воде, которая вдруг начала приближаться быстрее, и ненавистная программа по парашютной подготовке напомнила: высота менее трехсот футов.
        Ричард не заметил, как свисающий на фале плот ткнулся в камни, запрыгал, провалился в расщелину. Секунда. Плот зажат. Фал натягивается, не отпуская человека. Удар о склон. Купол парашюта гаснет. Надувной плот не выдерживает тяжести, рвется об острые края камня, отдавая Земле.
        Мелькающее небо, скалы, море. Страх опоздал. Миг жалости к себе: зачем?..
        Темнота... Отступает. Боль. Не тело - рвущая, непереносимая судорога. Сквозь мутную пелену - взгляд. И небо...
        * * * * * * *
        - Не вьетнамец?
        - Нет. Купол круглый и белый. У гавриков наши - квадраты перкалевые.
        - Вон он. Труп, небось. Метров тридцать кувыркался.
        Не в силах забрать неподвижное тело, море прятало, подмывая песок.
        Семен Георгиевич взялся за лямки, оттащил на узкую полосу берега.
        - С пульсом. Где-то контейнер его аварийный. Вместе с плотом на этой веревке должен быть. Посмотри. Может быть, в купол завернуло. Пушку на предохранитель поставь.
        - Уже. Не маленький.
        Семен Георгиевич расстегнул замок подвесной системы, освободил от лямок. На грудной нашивке имя: R. Wellner.
        - Лучше помирай, эр вэлнэр.
        Рукав комбинезона не закатать - узкий.
        - Нашел?
        - Да. В куполе.
        - Ну зачем в воде возиться? На берег тащи все вместе.
        - Ага.
        - Do you read me, Wellner? Move the eyes, if you can't answer (Ты слышишь меня, Вэлнэр? Моргни, если не можешь ответить).
        Веки дрогнули.
        - There is some trouble with your neck. Wait a minute for morfine. Take it easy (Неприятности с твоей шеей. Скоро введу тебе морфин. Не переживай).
        Губы зашевелились. Семен Георгиевич наклонился, но не услышал. Лишь ласковый шепот моря.
        - Во, Сэм. Тяжелый ящик.
        Семен Георгиевич открыл. Достал нож и аптечку. Разрезал рукав.
        - Гена. Рацию, пистолет, фальшфейеры выгребай - заберем. Бутылек еще. Purification tablets... Одна таблетка на литр - и пей на здоровье, хоть из лужи... Ё-мазай. Потрогай на шее. Есть?
        - Вроде нет.
        - Дай-ка... Все. Кончился парень.
        Семен Георгиевич забрал у Гены пистолет Вэлнэра, расстрелял в воздух пол-обоймы, затем вложил в мертвую руку.
        - Зачем, Сэм?
        - Мать узнает, что героем погиб. Шуровал до упора. Но подстрелили... Ты... В сердце. И быстро. Минут через сорок его братия прилетит. Давай, давай. Сделай доброе дело. Косой обхвастается - ПМ янки пришил... Что?! Руки задрожали?! Мертвый он. А тебе наука. Жми! Любознательный.
        Гена выстрелил.
        - Так, документов нет. На будущее тебе: медальоны не брать. Последнее дело... Ну, вроде всё. Нашел пузырек?
        - Да.
        - Часы его... Хочешь - снимай.
        - Нет.
        - Жратву и остальной хлам - к черту. Так. Собрались. Всё вроде. Бегом теперь, Хена. Бегом. Лотерея начинается. Разрез глаз спасателей. По наши души.
        Сыпала морось, песок хлюпал под ногами. Семен Георгиевич бежал и думал о той каше, в которую с головой залезал несведущий Гена.
        В Куа Тунге вертолеты не водились. Одни косые плавсредства. Ждать часа два, в лучшем случае - полтора. Вся надежда на Донг Хой. Но если не вытащат... С базы сто первой десантной дивизии 'Eagle' у города Хуе прилетят, как обычно, пара-тройка 'Кобр' для прикрытия, взвод-полвзвода зелени на тупорылых 'Хью' или же чернота - рейнджеры, отборные, в основном из зелени, за три недели натасканные в Нхатранге как за год.
        А против - бригада гавриков, страшный лейтенант, он и четыре ржавых пукалки. Да хоть десять пукалок. И хрен спрячешься в скалах на пятачке. У черноты нюх поставлен.
        В море? Акулы. И поглушат, как рыбу.
        Но бесило его другое. За своего - за одного - полнеба гудеть будет. Если понадобится, то всю сто первую привезут. Грамотно, четко. И никаких тебе ура под танки. Эксплуататоры, твою мать!
        - Сэм... Не в жилу мне... Разве он зверь? Такой же, как мы... Молодой ведь совсем...
        - Ты меня не стесняйся, Генка. Поплачь. Боль сердечная - в слезах... С добром она...

        ВАЛЕРА
        Москва, Клеть 1003, 07.10.1995, 22:21
        - Разрешите поинтересоваться, Виктория Андреевна, как вы себе представляете наше дальнейшее совместное житие-бытие?
        - Сбежишь. Вы дур любите. Консервы открой, пожалуйста. Банки в холодильнике, внизу. А потом хлеб нарежь.
        - Есть. Но насчет вы, кого-то и любите - не совсем понял. Даже понял бы сказал. Но не понял и совсем. Без бы.
        - Ой, Себастьян. Не усложняй. Пока все прекрасно. Этого достаточно.
        - Так. При всем моем уважении к Себастьяну и Арчибальду, признаюсь. Зовусь я Валерой. Но, тем не менее, Себастьян - тоже хорошо.
        - Валера? Нет. Все-таки Себастьян. Ты мне маэстро напоминаешь.
        - Любовник?
        - Да. И без дуэлей, пожалуйста. Чувство давнее, неразделенное ни в музыкальной школе, ни в Гнесинском. До сей поры.
        - Ему ж лет двести. Иоганну твоему. Одни болячки.
        - Ты ничего не понимаешь в любви. Во-первых, любовь - это самопожертвование.
        - А склероз? Ежечасное и неразлучное: 'Вы кто, фройлен?' И насыпалось-то сколько. За два века. Карьеры.
        - Я убеждена, что слова карьера у него не было даже в мыслях.
        - О песчаных речь.
        - Опошляете гения. Стыдитесь, гражданин.
        - Это жизнь, ненаглядная моя Виктория Андреевна. Под ореолом - остов, смутный, неопределенного пола. Миф.
        - Но не сбежит.
        - Вот. Вернулись к истокам. Несомненно, планирование - штука прискорбная. Но не терпится поусложнять, как ты говоришь. Вступление будет нерадостным. Жена у меня есть. И два любимых балбеса. Там, где они сейчас, - тепло. Через неделю, максимум две, предстоит путешествие. У тебя есть загранпаспорт?
        - Себастьянушка, ну зачем ты завел этот разговор? Потом будет еще больнее. Не надо.
        - Хорошо. Но отчего бы тебе не прокатиться? Погреемся на солнышке. Виза - не проблема.
        - А работа?
        - Куры сгорят, контролируем. Твои кастрюли, как уже было отмечено, все вышли. Лишь ради твоего душевного покоя предлагаю компромисс. Возьми отпуск. Это возможно?
        - Вообще-то да. А как же дети, жена?
        - Супружеская жизнь наша весьма своеобразна. Балбесов обожаю, а супруга обожает деньги и пилить. Пока и уже давно перепилила любовь, но терпение не поддается. Броня наследственной обязательности чересчур прочна.
        - И сколько вы вместе?
        - Девять лет. Там, куда мы с тобой направляемся, никаких сложностей не предвидится. Они живут в городе. А мы пока на базе туристической одного моего друга запропавшего. В горах. Недалеко от них. И, естественно, контакты поддерживаться будут. В плане удовлетворения обоюдных обожаний. Без пилить. Но ты же со мной. Ничего?
        Он продолжал неторопливо кромсать хлеб. Она подошла, села за стол рядом. Отобрала и отложила нож. Взяла за руки. Неотрывно глядя в глаза, спросила:
        - Ты еще не забрал свое слово?
        - Нет, не забрал. Гости придут - и заберу. Врать все равно придется.
        - Зачем?
        - Мозги развивает. Моя ложь безболезненная. Иногда по необходимости, чтобы не расстраивать человека. Иногда ради времени, чтобы надежду дать - время все залечит. А иногда - чтобы уличили. Этот вариант наиболее предпочтительный. Попался - значит, виноват. Явно или не явно, больше или меньше - вопросы, очень даже беспокоящие современность. Радуйтесь, дорогие мои. Явно и больше. На порядок. И мне спокойнее. С ними, с дорогими, но где-то, потому как самый виноватенный. Но это все - не тебе. Самому, свой половинке - врать не след.
        - Ты же совсем не знаешь меня, Себастьянушка. Я взбалмошная, нервная, ревнивая, иногда нудная и даже стервочка. Вдруг начну тебя пилить?
        - Отдавая себе в этом отчет? Лишь поверхностно, Виктория Андреевна. Вот вам перефразированный несколько Лев Николаевич: 'Не тот, кто осознает. А тот, кто не понимает'. Извинит классик, надеюсь.
        - Извинит, но я тебя сейчас изнасилую.
        - А мне каково? Гости какие-то. Имейте совесть - такие выражения употреблять! Приземляете все возвышенное. В духовном, в духовном плане. Договорились же. Я не в состоянии сдерживать в себе Мухтара уже третий час. Что происходит? Никакой пошлости, но от тебя просто прет женственностью. Это безумие какое-то!
        - Нет. Решили - так решили. Пожалуй, окно откроем.
        - Может, водки лучше выпью?
        - Да. Но окно все-таки откроем.
        - Надень что-нибудь сначала. Холод собачий.
        - Конечно, надену, мой мазохистик чокнутый.
        - И потеплее, моя мазохисточка. К маэстро.
        - Я люблю тебя.
        - Я люблю тебя.
        Отдернута штора. Рама скрипнула. В окно ворвался холод и через минуты - взгляд Сергея Петровича Синицына, усиленный оптикой бинокля 7х50. А разговоры обитателей квартиры тысяча три ему уже осточертели, но: 'Бабца отменная'.
        Зажужжал лифт и остановился по соседству. Спрятав бинокль, Сергей Петрович обернулся в связи с неожиданным и очень грубым обращением.
        - Слышь, мужик, ты здесь живешь?
        - А в чем, собственно, дело?
        - Тебя спросили - отвечай.
        - Нет. Здесь я не живу.
        - Ну и вали тогда. Мы здесь жить будем.
        - Понял. Удаляюсь.
        Сергею Петровичу новые квартиросъемщики лестничной площадки не понравились. Во-первых, нечто, похожее на бинокль, в чехле. Во-вторых, один присматривал за Сергеем Петровичем, пока второй, достав нечто, высматривал где-то там же - в районе квартиры тысяча три дома напротив.
        Снизойдя на землю, Сергей Петрович обнаружил все те же ветер, холод, ночь. Новизну привнес древний БМВ с теплым капотом, почти въехавший в подъезд. Чудом выжившая лампочка на козырьке подъезда освещала трудномобильного авторовесника - громоздкий сотовый телефон 'Нокиа' между передними сиденьями пенсионера. Стиль указывал на выселивших.
        Ничего не боятся. Даже жуликов. Перекрученные. Ух!
        Сергею Петровичу приказано клиента оберегать и просто необходимо - подстраховать. Или обходимо, но уж очень хотелось отстраховать молодых людей за непочтительное отношение к полупреклонному возрасту владельца никчемной и все-таки захваченной по-хамски жилплощади.
        Поскольку предполагаемыми, достаточно надежными по дистанции средствами умерщвления квартиры тысяча три невоспитанные субъекты на данный момент не располагали, а средство мобильной связи налицо, Сергей Петрович решил не торопиться.
        Поднял воротник, прошел к своей машине, вспоминая по пути, где же лежит эта хрень, второй год валяющаяся в чреве юной 'семерки', в иероглифах, в пластмассе зеленой, из Южной Кореи и (если Прохоров не соврал) не для одиноких, а для демонстрантствующих.
        Пренебрегал Сергей Петрович спецсредствами: ненадежно. Пшик, шмык, бум - не мужское занятие. Дырка во лбу - вот это по-нашему, по-африкански! Но тут, перед размахом, устоять не смог. Жалко ему было ребяток отпускать за просто так, по-свойски. Проблемы жизненные, видоизменение окружающей среды, трудоустройство, перевоспитание - вот это задача для старшего. Если на толпу рассчитано, то двоим хватит наверняка.
        Потом милицию вызовет. При мерзавцах, в древней бэхе что-нибудь да найдут. Заодно и иероглифный криминал-бочонок к ним определит. Куда ж я его положил?
        Бочонок с раструбом нашелся быстро - в тайнике багажника. Одновременно в голове воспитующего поколение пепси отыскались наставления Прохорова: 'С противогазом бы. А так, Петрович, не знаю. Судя по всему, держать можно. Но лучше - оставляй гражданам и беги со всех ног. В этих закорючках черт ногу сломит, хотя помереть не должны. Если содержимое нежное, то водопад обильный гарантирую. Из всех отверстий. Опечалит'.
        Сергей Петрович переставил свою машину на подветренную сторону. Ждал недолго. Подошел к уже усевшимся ребяткам. Улыбкой и аккуратным стуком в окно предотвратил предпосылки набора телефонного номера.
        - Те че надо, козел?! - распахнулась дверь.
        Эффект просто был. В наличии имелось четыре крыши. Три людских и одна автомобильная. Досталось всем, даже немецкой старушке и Сергею Петровичу. Одной - от напора, другому - от удивления. Происшедшего же Сергей Петрович не наблюдал, лишь услышал рев и забросил зверя внутрь, а потом - бегом менять дислокацию, звонить в милицию, продолжать: прослушивание тысяча третьей, созерцать подходы, подъезды и перспективные наезды, параллельно проклиная отсутствующего напарника.
        Забот - полная вставная челюсть, изготовленная для почетного сотрудника отдела наблюдения бесплатно, на купюры родного сыскного агентства, в котором Сергей Петрович души не чаял и с еще большим зубовным вдохновением трудился.
        Деньги не экономят, клиента сторожат. И чего этим, сферическим, беспокоиться? Однако о людях думают, страхуются от рассады в роялях и даже размотавшего (хотя и не в ту сторону) язык или очень большого засранца переводят на иную службу - на должность сумасшедшего. Цветы, в свою очередь, пытаются вернуть покинувшую крышу и закрепить создаваемыми закрепляющими препаратами. Безотходное производство. Убийство же сотрудника - грех, разваливает как коллектив, так и структуру. Рецепт, выстраданный временем.
        Валеру отыскали сферические коллеги Сергея Петровича, предварительно исчезнув молодцев, накуривших в причердачном коридоре, заложив перца и вперед - по традиционным послеоперационным отлежкам клиента.
        Золотая же подростковая молодежь продолжала переворачивать город вверх дном из любви к взрослым играм с парой килограммов премиальной травы в финале, заваливая корпункты информационными шквалами в связи с некачественными установочными данными. Времени на фотокопии катастрофически не хватало. Пришлось обойтись ксероксом, ростом и цветом.
        Но плоды уже пожинались. В древнем чреве. В клубах грубого газа, дарующего бессознательное состояние. Концентрация высока, и вся надежда на сердешных, а они по большей части тоже в заботах, о которых были поставлены в известность не: 'Дяденьки, помогите найти папу!' А ближе к: 'Здорово. Слышь, вот этого гляньте по-шустрому. Подогрею'.

        СЕМЕН ГЕОРГИЕВИЧ, ГЕНА
        Гена не мог понять причину происходящего. Страх же лез глубже, цепким холодом лег на сердце, связал послушную, натренированную силу и гибкость мышц.
        Приглушенный камнем звук вертолетных турбин висел в душном сумраке пещеры.
        - Э, парень, в штопор входишь. На судьбу порычи, - подсказал Семен Георгиевич.
        В попытке хмыкнуть выдавило бледную гримасу. Говядина и кости! Они такие же! Ты кто?! Офицер или баба?! Разозлившись, задышал глубоко и ровно - перетянул узел. Сердце рвануло, не выдержав; в лихорадочной спешке ударило кровью в лицо, виски.
        - Ну вот. А то прям помер. Заочно. - Семен Георгиевич ткнул кулаком в плечо, улыбнулся.
        Снаружи обвалился внезапный резкий вой. Полезли на карачках в изогнутую трубу-выход заполненного водой каменного мешка - смотреть.
        Два темно-зеленых брюха под дисками винтов зависли невдалеке - над боком 'четверки'.
        Обложенный до дна экипаж уверовал в оперативность своих, выбираться на берег отказался в начальственных непереводимых воплях и уже прятался внутри вместе с безнадегой, заставившей фигурку командира показаться по пояс и выпростать руку в направлении янки. Те синхронно отвалили под задавленные расстоянием хлопки пистолетных выстрелов.
        Неторопливо развернувшись, одна 'Кобра' снизилась до воды на безопасной дистанции. Кассетник неуправляемых ракет на темно-зеленом боку ожил белесым облаком дыма. Потом еще одним.
        - Экономит, сволочь.
        Лавина, взметнувшаяся к близкому мраку, спрятала в себе фигурку. Выбеленная вода вперемешку с бесформенными кусками замерла на мгновение. Рухнула, вздымая сонную гладь, через секунды обретшую ленивое однообразие, расстилающееся до горизонта, куда играючи полетело гулкое эхо.
        Волна подошла к пещере, ударила, накрыла с головой.
        - Без пленных, Сэм? - сплевывая горькую соль.
        - Хлопоты. Время жмет.
        Показался еще один темно-зеленый, в элегантной аэродинамике форм.
        - Это кто? Не 'Хью' вроде.
        - Командирский. ОН-5А.
        - Теперь и 'Хью'. Сколько ж их, Сэм?
        - Достаточно.
        Десантный UH-1B 'Хью', поднимая водяной вихрь, жался к берегу. Широкий проем бортовой двери. Камуфлированная масса внутри отторгла человека, вставшего на вертолетную лыжу. Прыжок в воду с задранными над головой руками. Один за другим шестеро без лишней суеты уже разбегались вдоль берега.
        - Рэйнджеры это, Хена. Рейнджеры, но налегке. Вглубь двигаем. Найдут, не найдут - их дело.
        Просторный у входа каменный мешок сузился через десяток метров. Низкий свод загнал по грудь в воду. Стены сошлись и завернули в кромешную темень.
        - Толстоват я, не пролезть. Ну-ка, попробуй ты.
        - Незачем.
        - Вперед, говорю.
        - Нет.
        - Приказ!
        - И что? Пристрелишь?
        - Вот дуролом-то, на мою голову. О, Господи... - Вой подгонял, вместе со временем. - Ладно. Шестеро, значит. И у летчика, с той стороны, половина... В общем, так. Ты остаешься здесь. И тихо. Под воду не лезь - оглушит. Я - ко входу. Вдвоем там не развернуться. Эти по одному полезут. Спрятаться, не рыпаться, замереть - все понял?
        - Так точно. Ни пуха, Сэм.
        - Пошел ты...
        Поднимая волну в тесном склепе, Семен Георгиевич побрел обратно. Обстоятельно разместился у самого лаза, сбоку, одновременно наблюдая процесс подготовки вновь увлеченного. Ни хрена не понял!
        Внутри горело. Гена ощущал привычный злой азарт. Проверил ПМ. Вскинул на зияющий тусклым светом выход. Тело волновалось, подрагивая в нетерпении.
        - Скройся, придурок. Замри. - Сплюнув в потоке красочного недосказанного, Семен Георгиевич смыл с ладоней липкую слизь стен, потер о мокрую гимнастерку.
        Снаружи продолжало выть, иссушая ручеек времени этих, вдруг притихший, с мимолетно заслоненным светом из лаза.
        Мелко на входе... Ошибайся... Думать некогда.
        Влетела, глухо щелкнув капсюлем запала. Ударилась о свод. Продолжая шипеть положенные секунды, плюхнулась. Осколки обессилит вода, но Сэм присел, инстинктивно закрывшись руками. Под метровой толщей утробно рвануло, с потоком на голову, с прокисшей вонью заполняющего пространство дыма.
        Уже поглощенный пятном света снаружи, он не слышал сдавленного кашля Гены, не ощущал разъедающей глаза кислоты и когтей, скребущих легкие. Распрямившись, прижался к стене, сросся с камнем. Витки спирали дрогнули, отнимая секунды.
        Свет пропал, вспыхнул красным пятном, метнулся вверх, в стороны, завяз в клубах дыма.
        Лезь...
        Всплески не слышны за воем. Лишь мерно кивающее, красное пятно... Замирает перед расширением. Фонарь - вперед, сбоку, на вытянутую руку, наживкой.
        Сэм считает паузу...
        Два одновременных броска навстречу, сталкиваясь. Отбитый рукой ствол оглушает грохотом выстрела.
        Не на просторе, поэтому Сэм ткнул коротко, от плеча. Лезвие вошло глубоко в мягкую ткань под челюстью, застряло. Белки вытаращенных глаз. Обхватив, Сэм тянет конвульсирующее тело от лаза, выдергивает нож с клокочущим фонтаном темного, стекающего теплом по руке, груди. В воду. Красный глаз фонаря плавно опускается на дно, подсвечивает темное.
        Быстро срезав хомут с магазинами и увешанный поясной ремень, валит обмякшее тело вглубь. Не вышло по-тихому. Снаружи ждут. Торопясь, Сэм находит на дне винтовку. Забрав остальное, налегая на воду, пытается бежать. Не пускает. Спина, затылок холодеют под монотонное завывание сзади. Ударившись головой, чертыхается с зубовным скрежетом, включает на секунду фонарь. Уже рядом.
        - Место дай.
        Гена втискивается в расщелину.
        - Сдохнешь в этой дымине.
        Газовых гранат с парализующим CS нет. Может, и вправду налегке. Только яйца гранат М-33, фляга. Вместо эмки - компактный, сподручный по тесноте CAR-15 'Кольт коммандо' и пять магазинов. Ладно. Тем не менее экипировка остается под вопросом. Блефовать заложником Сэм передумал. Если поверят, то сразу CS (небось, на борту оставили) - своему сильно не повредит, все теплые, в запасе драгоценные минуты, а уж крику на полмира, впоследствии: 'Блондин с шатеном, под два метра, из местных'. Теперь же не за горами время этим о гуках-спасателях всерьез подумать, а дыра грохнула родным и молчит. Угадай: простор для исследований обширен или выкуривать на полный вперед? Но в их лесу, на жижу бункеров - закон, незыблемый и очевидный: Я пошел. Тесно там, ходов много. Не обессудь, браток, коль встречу. Подождут. Или кликнут... Не ответит. Значит, нет его...
        Дым рассеивался. У лаза, уже отчетливо видимого, шарахнуло дуплетом.
        - Косые приехали?
        - Нет... Этого зовут.
        - Ответь, Сэм. Так же.
        - Не дураки.
        Семен Георгиевич вздохнул, что-то мешало. Оказалось пересохшая горечь во рту. Отхлебнул из фляги. Теплая, но без хлорки. И то хлеб.
        - Попей, Гена. Вода нормальная... Убивать сейчас будут.
        - На кой... все это?
        Доперло до тебя, парень.
        - Вины в нас мало. Несерьезные. Коробит испокон века... Радость земная.

        ВАЛЕРА
        Краски, несколько вздорные в неуемной тональной многочисленности, смешанные над маревом раскаленного песка, вдруг ожили причудливыми сочетаниями, впитывая горячительно-красное, опрокинутое неосторожной рукой на небесный холст. Привнося лепту, стыдливое солнце уже хоронилось за горизонтом, осуждая нескромность и пренебрегая созерцанием творений развеселого, но на редкость талантливого живописца, поражающего как нетрезвой смелостью размаха, так и отсутствием чувства меры.
        Повисшую в жаре африканской пустыни всепроникающую пыль стерилизовал телевизионный экран, доходчиво указывая на существование где-то вне огромадного окружающего без какого бы то ни было зашторно-заоконного промозглого дуба и серчающих батарей. От чего становилось на порядок уютнее в пыльном (не по-африкански) кресле посреди приевшейся коробки-комнаты и дорогих, и дорогой.
        Хотя вышеупомянутое применимо к его общему домашнему восприятию. Они же в данный момент жили обоюдным частным, отнюдь не телевизионным, внезапно разгромленным амбре из кухни 'Куры! и телефоном 'Маша!'.
        - Алло... Нет, не сплю. Ждем... Да, не одна... Увидите.
        Смущение кур ужасало, но не до черноты. И сок исторгали.
        - Саша всегда голодный. А голодный ест все.
        - Куры замечательные. Не переживай.
        - Ты, надеюсь, сытенький у меня?
        - Макаронно-котлетное обожание с детства. Вроде дома по большей части питался.
        - Так. Это что за намеки? Общепитом тычете, Себастьян?
        - Нет. От чистого сердца. Итальяшки в каком-то колене проникли.
        - Выгодный ты мужик.
        - Рад, набираю очки.
        В дверь позвонили.
        Не эти... Не смогут... Не смог-ли! Но внутренне подобрался. Обошлось.
        А Степашин не понравился: наглый, шумный, суетной. Толком не познакомились, а он - сразу в ванную. Орал: 'Жрать хочу!'
        Маша улыбалась, взгляд виноватый: 'Вы не обращайте внимания. Спит на ходу'. Из ванной донеслось: 'А чего из себя любезного корчить? Не прощаемся еще, время есть. Правильно, Валер?'
        - Степашин, ты невыносим.
        - Конечно, тяжелый. Раскормили.
        - Я кур сожгла.
        - Не я, а мы.
        Валера оторопел. Степашин появился из ванной с полотенцем на мокрой голове.
        - Причина пожара объективна?
        - Вообще-то да.
        - Прощается. Салат чую, сил нет. Пошли есть. Валер. Курите, девушки. У меня стартовый рывок.
        - Себастьяша, последи, чтобы руками не ел.
        - Слушаюсь.
        Разбрелись.
        - Вот это стол! Полное отсутствие пустот - главный критерий по нонешним временам.
        - И всегда так, раздельно?
        - Нет, месяца три назад вместе сидели. Марья появилась. Стеснялись с Викенсией. Но недолго. Мой стартовый рывок видеть не могут. Минут через десять присоединятся.
        - Давно Вику знаешь?
        - Давно. С пеленок. По-другому, не думай. Не хочешь - не верь, но она мне как сестра. Удивлен?
        - Давай треснем. Говорят, тебя на свет подбросило. Сколько?
        - Тридцать четыре.
        - За тридцать четыре. Всего тебе.
        - И тебе.
        Теле-Африка накрылась мраком новостей. Убийство верхнего смаковали с чувством, со слезинкой. Долго. Чтобы народ проникся, приученный к бесконечной войне.
        - Единственный мужик в стае был, и того угробили. Черт-те что... Когда с Викенсией обзнакомился?
        - Утром.
        - Не везет ей. Уж стольких насмотрелся. Женишков. Доверчивая она очень, мягкая. Послать не может. Я в ее дела не лезу. Зачем мешаться? Попробовал уже раз поначалу. Со стороны тяжело смотреть. Ездят на ней. Терпеливая. Ничего, что тебе заряжаю? Обидишься еще.
        - Ничего... Ты по жизни прямолинейный или по ночам?
        - Разнится, думаешь?
        - Я оптимист... А откуда такая уверенность в преставившемся господине? Газеты и вот эти - на чьи-то деньги существуют.
        - Он мешал ошибаться. Сам не поверил. Но подтвердилось.
        - Это кто ж подтвердил?
        - Глобдитом на проживание зарабатываю.
        - Понятно... И хватает на проживание?
        - Встык.
        - Пошел бы к новым. Хватит. С запасом.
        - Командиром безопасности общественной опасности?
        - Ну, не все. У тебя карты. Выбирай.
        - Субстанция аморфная. Парадоксы сплошные, не углядишь.
        - А контора твоя святая?
        - Тоже в дерьме. Но дерьмо, получается, мое. В новом мазаться лень... А где куры, девушки?!
        - Сейчас!
        - Тебе кости перемывают. Не очень - уши не красные.
        - Ешь, наблюдательный.
        Потеплело. Наглость с громогласностью оказались незабитым годами детством. Сильный парень, приспосабливаться не желает. Гэбэ юродивых не держит. И роли не последние, если на пропитание хватает.
        - Ну, девушки! Берегитесь!
        Валера остался, смотрел на черную рамку с хитрыми веселыми глазами того, с фотографии. Потом переключил программу и забросил в угол памяти.
        Но ночь не забудет, принесет с нежностью на плече, ровным спокойным дыханием, в ветре за окном, в шорохах спящего дома. Заставит открыть глаза, смотреть в темноту, постепенно подводя к решению всех проблем, убедит. С утренним пробуждением ночное решение окажется сумасбродным до смешного, но наступит следующая ночь - и все повторится. И вновь утро. И вновь...
        - Ну, как он тебе, Саш?
        - Глаза вроде добрые. Но внутри устал. Тип мой - спать хочет. Нормальный мужик, Викенсия. На первый взгляд. И сейчас ругаться буду нехорошими словами. Где кура?
        - Все-все, несем.
        Каверзная штука - приготовить. У одних получается, у других - нет. Неважно, что и как. Вкусно, невкусно - об этом он. Может быть, одно из проявлений способности любить? Просто чересчур? Даже слишком. Но про кур он не слукавил, хотя и подгорели.
        - Рукодельница наша.
        - Себастьян тоже участие принимал.
        - Да-да, зрительное.
        - Не прибедняйся.
        - И незачем. Только правда. Ничего, кроме правды.
        - Забрал слово?
        - Частично.
        - Что за тайна голубков? Приоткройте нам с Мариванной.
        - Сугубо личная.
        - Тогда за это и выпьем. За усугубление.
        - Как человек в компании новый, попрошу вашего разрешения - дополнить.
        - Разрешаем.
        - Отец под сердечные тайны даже базу научную подвел. Представим дробь. В числителе - общие тайны любви. В знаменателе - его тайны от нее. Получается любовь. Делить на ноль - самый оптимальный вариант. Бесконечность любви.
        - Мариванна, я от тебя тайн не храню. Исключительно глобдитовские, но они тебе и не нужны.
        - Не нужны, Сашенька. За этим последует вопрос о моих тайнах?
        - Позже.
        - Обрати внимание. Валера упомянул тайны от любимого. Поэтому обойдешься. Женщина сама по себе - тайна. Возражения, милый?
        - Я выпить хочу. Рука устала. За бесконечность.
        - Саша, Маша, может быть, вы мне объясните, что Виктория Андреевна в кастрюлях делает? Она - ни в какую.
        Степашины засмеялись, Вика пригрозила расправой.
        - Особенная у нас Викенсия. Единственным предметом, защищающим в мое отсутствие, считает прилавок. Не прав?
        - Да ну вас.
        - Ну не обижайся, Вик. Посадишь добрый головастый приемник.
        Валера замер.
        - Добрый приемник? Откуда эта фраза, Саш? Если не секрет.
        - Мужик один толковый употреблял.
        - А фамилия?
        - Да ты не знаешь.
        - Саша, скажи Валере фамилию, пожалуйста. Этот товарищ не на луне живет, надеюсь? Он обязательно окажется вашим общим знакомым.
        - На луне тоже есть. Луноход. Брата на ВДНХ шампанским поливал - должен помнить. А фамилия Маркелов, Александр Викторович.
        - Нет. Не знаю.
        Расходились в часу, о котором Валера помнил смутно, но не светало.
        - Вечером будешь?
        - Если Вика не выгонит.
        - Кто? Викенсия? Я ее арестую.
        - Попрошу без эксцессов. Мы уезжаем скоро.
        - Куда вы собрались?! Всех арестую! Вечером еды куча будет - заказ на службе получу. Выдюжим, оставайтесь.
        - На заказах живешь, Сань. Заказанный?
        - Третью пятилетку. Куда надо - не попадут никак.
        - Все, домой! Напился уже, горе мое! - подтолкнула Сашу Маша.
        - Пока. Будем общаться.
        - В бутылке вы будете общаться?
        - Проводим, Вик? - предложил Валера.
        - На нижний этаж? Спать, быстро!
        Дурь он сдерживать и не пытался. Не было дури. Она в непонимании происходит. А с ними тепло.
        - Себастьянушка, ты не алкоголик?
        - Все мои поползновения увенчались разочарованием. Как он на работу пойдет?
        - Как вчера.
        - И вчера?
        - Его начальник бывший. Маша Женю тоже знала. Погиб четыре месяца назад.
        - Это где ж они гибнут-то, начальники?
        - Саша не рассказывал.
        - В Саше твоем ребенок еще не умер. Это очень даже ха-ра-шо.
        - А в тебе?
        - Не мне судить. Ты попробуй.
        - Я не поняла еще.
        - Потом поймешь.
        - Потом - подразумевает собой что?
        - Завтра, послезавтра. Как пойдет.
        - Пока я пойду, ты укладывайся.
        - Тоже хочу.
        - Никаких тоже. Ты только что плескался. Все, слушайся.
        И вновь ожидание. Он ждал всю жизнь. В тягостной муке, в сигаретном дыму, закипающей на водке злобе. Отвергнув распростертые объятия животного, во спасение; не находя в крупицах украденного у света сил нести в себе противоестественное желанию сердца вершить предначертанное, зияющая пропасть манила усладой единения. Неотступно и все настойчивее, с каждым мановением тьмы, уже воцарившейся.
        Но тьма ожила шелестом листвы ночного леса - дар ниспадающей воды тишине. Кристальной, непередаваемой прелестью чистоты, обнимающей тело. Едва уловимым присутствием тонкого аромата лесных цветов в венке ускользнувшей нимфы, которой он подарит свою тайну.
        Давно, в аду, он научился ненавидеть. Это спасало от страха. Ненависть и любовь. Достаточно поменять знак...
        Он ждал ее, вдыхая покой.

        ГЕНА
        Прошла минута или две. Кто-то из этих сунулся. Сёма его положил - и локтем меня в щель забивать. Сам прижался. Загудело ближе - вертушки подошли. Рвануло, трясет, сыплется. Сёма крикнул или сказал, не знаю, но в этом грохоте слышно было: 'Синяк!' Выругался. О камни здорово головой треснулся, болело. И тут еще, по-живому. Потом где-то рядом, над нами... В ушах и без того звон, а после - вообще. Как кувалдой по бочке. Ты в ней сидишь. Потом рухнуло все. Какой-то свет, красный. Сперва подумал, что камень открылся. Ну, магма поперла. И темень сразу...
        Не знаю, сколько времени прошло. Очухался. Вместо башки - чайник кипящий. Аж зубы повело. Больно... Но не темно - щель наверху светится. Шевельнулся. Вроде давит не очень. Шепот слышу: 'Гена'. Он орал, а мне шепотом казалось... Плачу... Живой же Сёма. И я. Больше вроде не рвется. Больно только.
        Руку вытащил, другую не могу - по запарке не понять, что с ней. Вверх надавил - пошло. Еще поднатужился. Сдвинул. Камень не особо здоровый был...
        Небо, дождь. Чувствую, один глаз не видит. Потрогал - вроде целый, в липком весь. Кровища, но подсыхает уже. Черт с ним, думаю, с глазом. Главное, живы, и башка перекипать начала. Боль уже тупая. Это потом понял, что у нее за пределом стоп и в другую сторону, когда руку пощупал... Как в омут, но не больно. Просто сознание уезжает.
        А я знал еще давно: когда глазам не даешь закатываться, вниз их жмешь, то можно не отпустить мозги. Получается опять больно...
        Сбоку - внизу - шевельнулось. Смотрю - Сёма. Ржет, а у самого - хоть плачь, хоть смейся - волосы красные. Седой же был. На голове у него широко кожу разрезало, с ладонь, почти посередине. Показываю ему, мол, на башке у тебя разъехалось. А он меня выпихивать начал.
        Эти улетели, думаю. Сёма ж знает. Ноги вроде слушаются. Уперся куда-то там. Спиной камень двинул, попросторнее. Дождь сильный шел - освежает духотищу. Выбрался наверх, сразу вырвало. Рука волочится, но целая, похоже. Сломало только. Больно очень. Всю половину. Как отрубило, до пояса. Сёме руку тяну, а он сам вылез. Кричит чего-то. Обычное дело - наезжает, думаю. То ли мокрый весь он, то ли в крови - не понять. Встает. Я говорю: 'Рука чего-то не слушается'. А дождем глаз уже отмыло немного - видит. Не очень, но нормально. Слава тебе, думаю.
        Сёма свою гимнастерку стянул, разорвал, в кольцо связал - мне на шею - и руку совать. Тут уж я уехал, с концами...
        Потом, помню, мотор трещит, дождь, море. Плывем куда-то. Косые вокруг. Смотрят. Много. Просто стоят и смотрят. Сёма рядом, на них уже орет. На голове у него намотано - сам черт не разберет. Повернулся ко мне, улыбается. Я тоже попробовал. Вроде получилось. Подняться дернулся - в ляжку врезалось. Полный карман стекляшек, таблетки еще. Парнишки того, летчика. Сёма: 'Лежать!' Слышу вроде нормально. Звенит только. Больно... А башка - агрегат крепкий. Или повезло просто.

        СЕМЕН ГЕОРГИЕВИЧ
        В Донг Хой его отправили. В госпитале валялся. Через пару месяцев принесло. Спрашиваю, почему не дома. А он: 'Пугливые они очень. Вот, направили'. Ну чего с ним поделаешь? Придурок!

        ВАЛЕРА
        Обретший покой дьявол дарит тайну добра? Что происходит с миром? Лишь познав смерть, возможно познание жизни?
        Жизнь и свет. Ненависть - дитя страха - дарованное время в обмен на украденное у света.
        Счастье - дитя любви - дарованный свет, в обмен на щедроты времени. У времени в долгу быть не суждено, потому что свет - прародитель - наделил время бесконечностью, свято хранимой забвением.
        Что же случилось?
        Он перепоручил функции власти, защиты, созидания. Чему? Безродной, бесполой, неодушевленной массе денег.
        Она обрела необходимое в лице массы.
        Совместно удивляемся происходящему, подсознательно уверовав в совершенство, в идеал - безродный, бесполый, неодушевленный. Стремление к идеалу заложено природой, как и обретение черт соответствия. Дерзаем, хотя природное идеальное несколько разнится с человеческим и не в пользу последнего.
        Но виновных, альтернативы - нет и быть не может. Безродный и бесполый окажется не у дел, уступит место иному. Эволюция, великая бестия, выбирает лучшее безошибочно.
        - Ты спишь?
        - Нет... Черте-что в голову лезет. Но счастлив.
        - Сейчас посмотрим.
        Она зажгла свет, посмотрела в глаза.
        - С тобой был зверек. Все время. А сейчас его нет.
        - Зверек?
        - Глубоко-глубоко, в глазах. Зверек, наверное, плохой был, Валерочка?
        Он разучился или не умел плакать... Не помнил...

        ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ
        Городок Монтье, Франция
        Руки Вячеслава Михайловича, оставив подлокотники кресла, покоились в подвешенном состоянии, притороченные к мерному ритму седой мудрости на источнике колебаний периода продолжительного и амплитуды удивительной - по меркам возрастной категории.
        Децибелы же, исторгаемые в простор залы, соразмерны были имевшему место буйству стихии, кабы не звукоизоляция архитектурных недоразумений местных зодчих. Строгие взоры худощаво вознесшейся готики оконного излишества в стремлении поставить на вид непотребность деяний вид лишь доносили, но уже подрастерявший грозность в приготовлениях утомленного ожиданием сумрака.
        Брезгливые содрогания, весьма отдаленно напоминающие дребезжание, вызваны были кульминацией хамства либо раздухарившейся природы, либо разбушевавшейся породы и сопровождались обменом уничтожающих мимолетных гримас на стеклянных лицах, своему появлению из мрака обязанных веселью маяка, тоже воспитанного, но в мимике бездушной чахнущего и периодически освещать не желающего. Или светить.
        - Что с вами, друг милый? Нельзя же так. В присутствии дам. Ай-яй-яй.
        Тем не менее Вячеслав Михайлович потемок пока не покинул, но парфюм обонял - это и послужило толчком.
        Представленные юные газели смущенно, на французский манер, улыбались, хотя и английский язык познали в интимном плане, что нехарактерно. И к тому же оказались на короткой ноге с лучащимся старым мерзавцем, отомстившем демонстрацией искренней песни снов.
        Смутился Вячеслав Михайлович, окончательно проснувшись. Натура его спортивная не простит. Счет разгромный - не до великодушия.
        Обмен любезностей внес ясность - Лев Яковлевич ухватил и поглаживал ручку до вороненого жгучей Сюзанны. Но искусственно светленьких Вячеслав Михайлович тоже... А глаза, а улыбка, а копытца! Об остальном умолчим. Упоительный шармец загадки - сие в них, в аборигеночках, живет и здравствует.
        Прежде Вячеслав Михайлович настаивал на постоянстве, но Лев Яковлевич пресек: 'Влюбитесь вы, любезный. Семья прахом. Ни к чему'.
        Доводы, ссылки на путаницу в именах - безрезультатно. Хозяйское решение на гуманности соображений зиждется. Непоколебимо. Вероятно, прав. Не страна - гормоны сплошные.
        А газели тем временем уже умчали куда-то в недра.
        - Что ж, Вячеслав Михайлович. Времени предостаточно. Не прогуляться ли нам?
        - А-а-а... как же...
        - Прислугу постоянную не держу. Набегами лишь. Прелестные займутся плодами для чрева вашего.
        - Прискорбно. Мартен с кормушкой - на голову.
        - Господи, о чем вы?
        - Так... Дочь вспомнил.
        - Образ печального рыцаря приберегите на потом. Вам рыцарь сего образа к лицу. И несите. На выход.
        Мрак не пугал ветра, жажду радости познания разгульного простора вод утоляющего. Укрывал лишь от взора вдали, бессильный пред заимствованной у природы мощью пятисот ваттных лампищ.
        - Вы не телевизионные ли съемки устраивать собрались, Лев Яковлевич? Скромность украшению способствует.
        - Вам, любезный, в потемках бродить сподручнее? Стереотипы изживать пора. К светлому будущему устремления испытывайте.
        - Прошу, устремляйте.
        - Вот и славно. Факты отыщите сами. Со мной лишь убежденность. И вздорно-примитивная. С зельем конопляным знакомы, надеюсь? По молодости кого не угораздило? Сам грешен.
        - Приоткрываются тайны. Стыдитесь. Вы старше. Мне простительно, но чертовски потенции способствует.
        - То любовь - не одиночество. А коли страх в сердце? Чему способствовать? Ужасу только лишь. Да плюс культивированная среда обитания. Вот вам и третье блюдо - пища для ума и сердца. В углу.
        - Поясните.
        - Наркотическая составляющая дешевой травки - для всех. Количество невелико, но имеет способность накапливаться в организме. Не гены, а душа воздействию подвержена... Но впоследствии и гены. Засим - как? Уморительно просто. Продукт питания, исключения в потреблении которого мизерны... У вас монополия существует. Частная и неприметная. Вся страна на единых дрожжах всходит.
        - Уж не хотите ли вы сказать... Постойте-ка... Да-да. Плюс к медицине, вот именно, Геннадий Юрьевич дрожжи поставляет.
        - Мсье Подкопаев и есть монополист упомянутый. Причина спонсорства ясна, надеюсь?
        * * * * * * *
        В препротивной сырости холодной. Под ветром. Бедная мадемуазель Дюваль... Сердце кровью обливается.

        ПАЛ ПЕТРОВИЧ
        Волны тепла принесли запах моря, шептались в высокой траве.
        Пал Петрович приоткрыл глаза. Солнечный потоп весельем восхитительным унес неприятные видения. Беспокоило исподволь, но вспомнить не мог. Мсье Ротшильд развалил лапы, замер на спине, немыслимым образом удерживая баланс акробатического этюда. Баланс иного - температурного - предназначения удерживал будильник, устремленный вне заплечных преград. Высушенная солнцем масса на шкуре напоминала панцирь броненосца. Да и цвет соответствовал.
        - Поль, ты не спишь?
        Пал Петрович подумал, что неприступная, но покоренная вершина ожила и вопрошала милым голоском обожаемой. Оказалось же все значительно проще. Удар ниже пояса. На вотчину Пал Петровича совершено покушение местным автомобильным кошмаром, уже усадившим как на обе полусферы, так и асфальт - повсеместно. И покусилась горячо любимая женушка, перемещающаяся исключительно по-островному. Хотя чувство Пал Петровича от метода перемещения не страдало. Лишь смиренно загоняло всецело разделяющую на тренажеры.
        - Что-нибудь случилось, радость моя?
        - Звонила Светлая. Я не поняла ничего. Но она плакала... А в чем вымазался этот ужас?
        - В обычном. Мсье, подъем.
        Мсье Ротшильд глазам своим не поверил, а расценил как приятный сон - горы, кормящая, дымовой, тепло, сытно. И свалился на бок, желая досмотреть. Но нет. Грубо, неуважительно принудили лезть под крышку с темнотой. Там пахло их ненавистными железками.
        Двулапые изверги рода! Я немного позлюсь. Чуть-чуть. Вы не ругайтесь только, пожалуйста.
        - Мишель написал, ты видела? Скоро приедет.
        - Слава Господу, милый мой.
        - Ты выспалась?
        - Да. Легко и хорошо. Ты обожаешь меня?
        - Я люблю тебя, единственная моя.
        - Ты работаешь сегодня?
        - Нет. Решил посвятить этот день тебе.
        - Дома будешь работать. Это так?
        - Да, немного. Но рядом с тобой. И сегодня кровожадный одноглазый пират украдет тебя.
        - У меня трудный день. Надо убираться, ты хулиганил вечером.
        - Твой слуга поможет тебе. Он пока еще не одноглазое страшилище.
        - Поль, ты когда-нибудь будешь серьезным?
        - Разве я плохо играю в серьезного?
        - Но это, наверное, нехорошо - играть.
        - Почему? Мы же дети мамы и папы... Земли... С возрастом создаем себя и окружающее, учимся понимать добро и зло. Серьезность - лишь намордник, но в нем я не понимал. Неужели тебе не нравятся мои игры? Они от сердца.
        - Я люблю их. Я люблю тебя. Ты - мой единственный.
        - Но пират уже оживает во мне. Скоро ты попадешь в его грубые и безжалостные руки, а он вдруг увидит, что ты - сама нежность. Лед в сердце растает, и он окажется лаской у твоих ног.
        - Может быть, здесь остановимся? Утром не ездят. Мне так страшно. Вот возьми и перевяжи себе глаз.
        - Прости меня, но Светлая плакала. Что-то случилось.
        Мсье продолжал скорбно переживать одиночество под крышкой багажника. Слышал голоса друзей, но не отозвался - стыдно. Вражин не было.
        Он вспомнил эту дорогу. Они часто ездили сюда. А еще были веселый дымовой и большой, ругающий дымовых, с его кормящей и мелким.
        Они иногда жили здесь. Много народу собиралось. Бегали, прыгали, катались на молчаливых добрых, летали на цветных тряпках. Большой ругающий лаял на всех и знал слово. Было весело...
        А теперь грустно. И темно. И не видно такие красивые горы.

        ВОТ И ВСЁ
        Пора возвращаться к серьезному.
        Путешествовать весело, но родимая зовет. Она не оказалась дальше, не покинула. Она повсюду. Задевала чуткое сердце мисс Аннетты конспиративным шепотом параноидальных ловцов заговорщиков, беседующих в 'Гарфанклс'. Беспокоила мсье Ротшильда странным поведением милой хрупкой хозяюшки, разучивающей песни на непонятном языке в четвертом часу ночи, под аккомпанемент битой посуды. Притаилась в валящем с ног очаровании мадемуазель Николь и ее халатном отношении к вверенным устройствам и оборудованию. Шокировала улицами Бейры, основательно побелевшей в период строительства светлого будущего. Живет в доброй памяти не обижающегося бойца по жизни, седовласого черного берета из форта Стюарт, что в штате Джорджия. Она остается в улыбках кучи стран.
        Туспренкома такая маленькая, Сашка... Что такое Туспренкома? Это тихий ужас с претензией на коллективный маразм.
        А я прилечу на днях. Ну и что, что финишная прямая декабря? В морозилке ждет - подогреемся. Порадуешь новым и интересным в серьезном мире государственного беспорядка и общественной опасности при государственной безопасности и общественном порядке. Посидим, потрепемся. Голубизна экрана с очередными обезопашенными намордниками удивит. А потом, глядишь, и в поход - за улыбками. До встречи, чокнутый...
        Июнь - октябрь 1996 года.











  • Комментарии: 6, последний от 29/12/2020.
  • © Copyright Динамов Сергей Борисович (sdinamov@me.com)
  • Обновлено: 09/10/2015. 482k. Статистика.
  • Новелла: Проза
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.