Дивеевский Дмитрий
"Окоянов"

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Дивеевский Дмитрий (pazelka@mail.ru)
  • Обновлено: 15/03/2013. 448k. Статистика.
  • Роман: Детектив
  •  Ваша оценка:

      
      
      
      
      Дмитрий Дивеевский
      
      
      
      О К О Я Н О В
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      1
      
      
      Зря, зря основатели первой ложи, что пьянствовали в таверне "Гусь и вертел", на всех углах болтали о своей благотворительности. Мол, настанут золотые времена, когда масоны напитают нищих, призрят сироток и превратят бордели в бастионы благочестия. Кто поверил бы этим свиным рылам, готовым родную мамашу сдать в ломбард, если бы за старуху дали ломаный грош? Кто бы стал слушать растлителей малолетних и тайных сифилитиков, истлевающих от ртутных мазей?
      Конечно, никто не поверил. Вот и поползли скверные слухи, что вся эта брехня нужна им только для отвода глаз. А на самом деле вольные каменщики обтяпывают грязные делишки, умыкают чужое добро и даже суют нос в политику.
      Чего греха таить, так оно и было. Дела у первых лож пошли на зависть успешно, и эта мода всего за пятьдесят лет распространилась по всему Альбиону. Тени братьев замелькали в гильдиях, в парламенте и даже в правительстве. Стало ясно, что они могут тихой сапой добиваться своего в этом славном королевстве. Главное только - сговориться между собой и действовать по плану. Тогда можно увести во владение какого-нибудь брата очередную шерстобитню или пивоварню, а то и фабричонку. А стряпчему всучить золотую гинею, чтобы молчал как чучело куропатки, если обиженные поднимут крик. Как же иначе? Ведь чем состоятельнее члены ложи, тем сильнее она сама.
      Но, видно, не одни масоны были такими сообразительными. Хватало мозгов и у английских королей. Они, наконец, спохватились, что ложи роют в их владениях подпольные ходы. А там, где роются подпольные ходы, возникает подпольная империя с ее темными законами, властителями и палачами. Вот и прибрали их величества вольных каменщиков к своим рукам. В 1782 году Великую Ложу возглавил принц Кемберлендский Генри Фредерик.
      С той поры братства оказались под надежным присмотром сюзеренов. Каждым новым Великим Мастером избирается только наследный принц. Здесь уже не случится той неприятности, какая произошла во Франции с Людовиком Шестнадцатым, легкомысленную голову которого масонская революция разлучила с его жизнелюбивым телом.
      Или с русским Павлом Первым, вознамерившимся устроить гонения на ложи. Пришлось ему отъехать в царскую усыпальницу вперед ногами в самом цветущем возрасте.
      Короли себя обезопасили, но лучше ли от этого ложам? Только нужно ли это братствам? Ведь они стонут в путах придворных условностей и обязательств. По настоянию двора масоны постоянно занимаются благоглупостями. Зачем тратить непомерные суммы денег на дурацкие маскарады благотворительности, строительство лепрозориев и богаделен, бесконечные балы и чаепития, когда страдает реальная работа?
      Публику следует ублажать, не доводя дело до балагана. Нельзя заниматься цирком и политикой одновременно. Россия проиграна! Сегодня об этом надо говорить откровенно.
      Пятнадцать лет назад, после бездарной попытки первой революции в России, Совет принял решение о начале по-настоящему широкой работы для установления в Петербурге республиканского режима. Пятнадцать лет подряд расходовались неимоверные деньги на российских заговорщиков всех мастей, велись закулисные игры, жертвовались человеческие жизни. И все оказалось напрасным. Эта полудикая кобыла вырвалась из накинутой масонами уздечки и поскакала своим путем. После лавинообразно нагрянувшего октябрьского переворота братство было выбито из потока российских событий.
      А все потому, что ложи не имели возможности развернуться со всей своей силой. Потому, что на потеху его Величества они вынуждены были посылать лучших людей в Индию и Африку, заниматься эмансипацией, черт бы их побрал, женщин, строить бесконечные приюты, которые вскоре превращаются в публичные дома!
      
      ***
      
      Брат Секретарь подошел к окну своего кабинета и выглянул на улицу. Желтая пена цветущих каштанов радовала глаз. Весна двадцатого года выдалась в Лондоне теплой и солнечной. Ласковый майский день манил выйти на улицу, прогуляться по набережной Темзы, забыть об этой проклятой азиатчине в оживленном шуме богатого европейского города. Однако ему было не до прогулок. Сегодня вечером на Совете будет рассматриваться состояние дел в России. Большевики успешно завершали гражданскую войну, и все указывало на то, что они взяли власть надолго. Разговор предстоял трудный.
      А ведь еще три года назад, когда премьером России стал Керенский, ложи торжествовали победу. История сопутствовала их замыслу. На важнейшем этапе переворота масоны уверенно держали в руках ход событий. Буржуазная революция, в которую они вложили столько сил, подходила к финалу, и это была их заслуга. Ведь никто не стал бы терпеть в Европе российскую политическую шпану, состоявшую из мечтателей и садистов, способную только болтать на пьяную руку и ссориться между собой. Именно здесь, в Париже, Берлине и Лондоне, стараниями братьев эти опереточные персонажи превращались в реальную силу, крепли, набирались понимания предстоящих дел. Это с помощью лож они смогли сколотить и содержать свои партии. Отсюда они управляли подрывной работой в Империи. Здесь печатали свою литературу и свои газеты. Ничего этого они не смогли бы сделать, если бы не деньги братств, поступавшие им иногда напрямую, а чаще - через подставных лиц. А сколько средств было отдано ложами на пропагандистскую поддержку антимонархических настроений в России, сколько денег ушло на подрыв русского великодержавного духа!
      Наконец, в феврале семнадцатого Николай Второй был низложен, и братствам открывалась широкая дорога к богатствам, каких они себе и представить не могли. Временное правительство, на половину состоявшее из масонов и получившее доступ к царским сокровищам, обещало начать выплату долгов. Ах, какой рог изобилия готов был уже извергнуть на ложи свои благодати. Все гигантские затраты на войну и свержение самодержавия обещали восполниться в кратчайшие сроки. Посол Его Величества в России Бьюкенен писал восторженные письма о свершившейся виктории.
      Ну, а после победы над кайзеровской Германией, Россия распахнула бы свое неизмеримое пространство перед английским, французским и американским капиталом.
      Однако тогда ложи совершили историческую ошибку с Ульяновым. Немалая вина легла и на него, Брата Секретаря. Он не сумел подняться над коллективным разумом Совета и разгадать силу карликовой большевистской партейки, висевшей на шее немецкого генштаба больше для отчетности, чем для серьезной подрывной работы. Да и кто в Совете мог предполагать, что на финальном этапе переворота большевики проявят такую прыть! Ведь они никакого отношения не имели к февральским событиям! Сегодня они трубят, что на момент февральской революции их было двадцать четыре тысячи. Да он-то знает, что вокруг их ядра из четырехсот функционеров не набралось бы тогда и десяти тысяч более-менее устойчивых сторонников. А эсеров насчитывалось в пятьдесят раз больше. Кто же сделал бы ставку на ленинцев в такой ситуации?
      Но как же хлестко начала работать привезенная немцами из Швейцарии группа большевистских агитаторов! Нет, они не пошли в окопы или в деревню, в эти неуправляемые стихии. Где им справиться малым числом с таким океаном! Эта говорливая стая ринулась в питерские и московские казармы, на крупнейшие заводы. Она выкинула из рукава самый беспроигрышный козырь: мир вместо войны. И играючи обставила правительство Керенского, не сумевшее понять момента и продолжавшее под руководством Бьюкенена твердить о войне до победного конца.
      Брату Секретарю иногда казалось, что какая-то могучая и невидимая сила неожиданно вбросила большевистский джокер в мировую карточную игру, и этот злой шут пошел косить направо и налево, ломая планы всех участников. Может быть, и вправду, Ульянов попущен сверху? Но кем? Ведь братство трудится и воюет во славу Верховного Существа, Властителя Неба, и принимает от него благодать якобинских истин. Значит, Властитель неба должен бы был помогать российским буржуазным социалистам, а не большевикам, которые открыто говорят о диктатуре. Но демократическая революция провалилась, российские масоны разогнаны.
      Как бы там ни было, следует признать серьезный просчет. План ложи сорван. Брат Секретарь потер ладонями лицо и попытался взбодриться. В его жизни явно начиналась черная полоса. Жестокий просчет в российских делах, который соперники не преминут обозвать авантюрой, сопровождался душевной травмой. Вчера ночью руководитель службы внешней безопасности сообщил ему, что у Эмиля появился новый друг.
      Эмиль, единственная его отрада за последние четыре года... Что же творится в этом мире? Брат Секретарь был вторым человеком в Великой Ложе после Великого Мастера и достиг предела человеческих возможностей. Великим Мастером он не мог стать, потому что в Объединенном Королевстве эту верховную должность уже два века занимают только члены королевской фамилии. Но Великий Мастер обращался к делам ложи лишь в важнейших случаях. А вся ежедневная политика была в его, Брата Секретаря, руках. И никто в Королевстве не сомневался в его могуществе.
      Четыре года назад в его жизни произошло нечто особенное, что, казалось бы, гармонично дополнило ставшее привычным упоение властью.
      Ранее Брат Секретарь не знал за собой тяги к мужчинам и достойно нес репутацию несклоняемого, несмотря на повальное увлечение братии однополой любовью. Так было, пока не появился Эмиль.
      Эмиль пришел в его жизнь в виде личного секретаря Мастера Эдинбургской ложи, доставившего ему папку секретных документов. Тогда, принимая юношу у себя в кабинете, Брат Секретарь впервые почувствовал сильный импульс от вида его узких бедер, обтянутых нежной фланелью. Этот импульс превратился в жгучее пламя в животе, когда он увидел податливый и зовущий взгляд бархатных глаз Эмиля. В тот же день, отбывая в Эдинбург, Эмиль поклонился и поцеловал его руку с таким чувством, что молнии пробили сильное тело Брата Секретаря.
      Их роман вспыхнул ярким цветком и заслонил всю обыденность жизни. В первую же ночь Эмиль рассказал, что, будучи мальчиком, был совращен викарием местного католического прихода, куда родители отдали его для хорового пения. Хотя тогда ему было всего тринадцать лет, он понял, как много значит мужская любовь в католических кругах. Привлекательная внешность и податливость сделали свое дело. В двадцать лет он уже был известен своими достоинствами среди богатых ценителей Шотландии, и его взял к себе Мастер местной ложи.
      Эмиль не скрывал своих стремлений. Он честно сказал Брату Секретарю, что хотел бы сменить наставника и освободиться от приставаний старика, который давно ему надоел. К Брату Секретарю же он проявлял удивительную нежность и такую любовную фантазию, на какую не способны женщины.
      Брат Секретарь сумел увести Эмиля от мастера Эдинбургской ложи, сделал юношу своим личным помощником и с увлечением погрузился в этот новый для него опыт. Вскоре он понял, что любовь к мужчине может быть роковой. В конце концов, что такое женщины? Обращаясь к своим историям с нежным полом, он не мог припомнить ни одной, достойной настоящих страстей. Все его подруги в конечном итоге демонстрировали одно и то же - ум насекомого и неспособность выйти за пределы собственного эгоизма. Джульетту Шекспир определенно выдумал! Женское существо отверзнуто нечисти мира и не знает страстотерпия преданности. Наверное, так заложено природой.
      Но предательство Эмиля повергло его! Как трудно признаться самому себе, что ты уже не молод, что твое тело не способно дать требуемого ответа любимому человеку и что обязательно возникнут сильные, налитые энергией соперники, которые уведут твою любовь! Брат Секретарь открыл шкафчик, налил себе в хрустальный стакан виски и выпил одним большим глотком. Что ж, Властитель Неба предлагает испытания, а наше дело их выдерживать и славить мудрость Властителя. Да будет мне место в тени его!
      
      
      
      2
      
      
      В небе над Окояновом висит мягкая майская синева. Разбросанный по зеленым холмам городок привычно дремлет в тени своих храмов. Их купола возвышаются над деревянными, заросшими зеленью улочками, вкривь и вкось сползающими к реке. Теплый ветер шевелит занавески в окнах домов, гоняет пыль меж лабазами торговой улицы да рябит гладь неширокой Теши. Тишина, покой. Даже галдеж грачей в старом парке не нарушает ленивого однообразия дня. Кажется, что вся эта картина создана Волей Божьей с изначала времен и ничто не может ее изменить.
      Лишь иногда ударят церковные колокола, отмечая движение времени, или пробегающий мимо поезд тревожно свистнет на всю округу. Но тут же вязкая глухомань садов задушит его голос в своих объятьях.
      Трудно предположить, что этот отдаленный угол нижегородчины знает и о сотрясениях мира, и о затмении человечьего разума, и о приближении новой, непонятной и страшной жизни. Даже кумачовый плакат над входом в уездный исполком будто попал сюда из другой, непредвиденно заспешившей эпохи.
      Тишина, покой.
      Над окнами исполкома уютно воркуют голуби, а из кабинета его председателя, Алексея Булая, раздается жизнерадостный мужской гогот. Это заведующий политическим бюро при уездной милиции Антон Седов рассказывает своему товарищу о результатах операции по поимке местных контрреволюционеров.
      На днях секретный осведомитель Антона сообщил ему, что в синематографе "Арс" по пятницам после сеанса собираются какие-то люди не местной наружности. Что они там делают, осведомителю выяснить не удалось, но тот факт, что они запираются на ключ, наводил на мысль о заговорщиках.
      С владельцем иллюзиона чекисты решили на всякий случай не объясняться, а провести следствие своими силами. В ближайшую же пятницу Антон с двумя сотрудниками заблаговременно проникли в "Арс", спрятались за кулисами маленького зальчика синематографа и стали ждать начала подозрительного сборища.
      Собравшиеся под покровом сумерек личности, действительно, были не местными жителями, а являли собой группу нижегородских специалистов, приехавших ремонтировать железнодорожное депо. Помимо них, Антон обнаружил среди присутствующих бывшую исполнительницу романсов в трактире Балуева Эльвиолу Шанц, известную в городе своими легендарными объемами. В настоящее время Эльвиола заведовала только что образованным клубом Пролеткульта и прибыла в сопровождении нескольких активисток этого заведения.
      Седову стало ясно, что можно было не утруждать себя томительным ожиданием в засаде. Со всей очевидностью, в синематографе назревал поэтический вечер, который Эльвиола решила провести в виде собрания избранных ценителей прекрасного. Ее потуги воздвигнуть в Окоянове башню из слоновой кости были давно известны. А почему на вечере оказались нижегородцы, и к гадалке ходить не надо. Губернские инженеры и техники не чета местным пентюхам.
      Вечер начался с чтения Эльвиолой стихов Бальмонта в полумраке. При этом она потребовала запереть дверь. Присмотревшись к сцене, Антон увидел, что продвигаясь по строфам своего кумира, декламаторша начала входить в раж и стаскивать с себя тряпки. Присутствующие воспринимали это с восторгом, хотя завывания толстухи могли поднять из гроба покойника.
      Седов еще не успел сообразить, что все это означает с точки зрения пролетарской морали, как распоясавшаяся во всех смыслах декламаторша объявила танцы при погашенной лампе. В помещении установилась тьма. Засипел граммофон, и под звуки тустепа задергались едва уловимые очертания поклонников высокой поэзии, сопровождая конвульсивные движения повизгиванием и даже, как показалось Антону, похрюкиванием.
      Теперь до заведующего политбюро окончательно дошло, что вместо поэтического вечера он попал в самый что ни на есть обычный вертеп.
      Седов принял решение раздавить наследие прошлого в зародыше, и когда дребезжание граммофона достигло высшей точки, появился со своими сотрудниками из-за кулис.
      Один из чекистов зажег "летучую мышь". Ее печальный свет высветил нескольких господ инженеров, уже освободившихся от пут одежды вплоть до кальсон, и Эльвиолу с подружками, обнаженных с беспощадной окончательностью. Лица конспираторов искажал такой ужас, какой бывает, наверное, только у грешников, поставленных голыми перед Страшным Судилищем.
      Антон не стал читать перепуганной компании никаких моральных сентенций. Он поправил пенсне на носу и спокойным голосом сказал, что революция не считает скачки в голом виде проявлением новой жизни, а по сему посему присутствующим предлагается вернуться в изначальное состояние, то есть, одеться, а затем очистить помещение. Эльвиоле же, как основному рассаднику культуры в Окоянове, было сказано, чтобы она подыскивала себе другое место приложения творческих усилий...
      Отсмеявшись, Булай слегка пожалел дуреху Эльвиолу, которая славилась добрым и безотказным характером и, в общем-то, не заслуживала сурового обхождения. Хотя, конечно, в Пролеткульте ее оставлять было нельзя...
      
      ***
      
      Два революционера представляли собой необычную пару. Они были ровесниками, едва перевалили за тридцать лет, но успели повидать всякого.
      Алексей происходил из зажиточного купеческого рода и, казалось бы, в звездах ему было написано унаследовать линию своих предков.
      Но то ли согрешила его матушка с залетным молодцом, то ли по какой другой причине, никаких наследственных склонностей к торговому ремеслу мальчик не проявлял. За родительским прилавком он тосковал, обсчитывался и частенько удирал гулять на улицу. Под его предводительством местные мальчишки обчищали сады, ходили в ночное и устраивали побоища с ребятней из прилежащих к Окоянову сел. Леша обладал отчаянным характером. В драках он ощущал радостный подъем, но при этом никогда не терял самообладания, действовал так умело и находчиво, будто его этому учили с пеленок. Авторитет его был велик не только среди ровесников. Даже местные парнишки постарше предпочитали с ним не шутить.
      Отец его, Гаврила Яковлевич, из кожи вон лез, чтобы приучить единственного отпрыска к коммерции, но толку не было ровным счетом никакого. Ни уговоры, ни тумаки не помогали. Алеша тянулся к уличной вольнице. Родился он явно не купцом, а атаманом. К тому же, богобоязненные родители заметили за сыночком и еще один грех. У него материнское молоко на губах не обсохло, а он уже начал любопытствовать у кухонных девок за пазухой.
      Булаи ума не могли приложить, что им делать с этим постреленком. Но точку в их сомнениях, как это часто бывает в жизни, поставил случай.
      Леша давно искал возможности свести счеты с приказчиком Оськой, шпионившим и доносившем на него батюшке. Наконец, желание его сбылось. Он застал своего врага беспробудно спящим в сеннике после ночной попойки. Мальчик вывел из стойла во двор годовалого жеребчика Грома, привязал конец пеньковой веревки ему за шею, а другой конец просунул в сенник и, сделав петлей, накинул на босую ногу приказчика. Затем пошел в людскую, добыл обрывок старой газеты, поджег его от лампады, вернулся во двор, поднял хвост жеребчику и поднес факел к репице. Через секунду двор наполнился пронзительным ржанием молодого коня, который рванул с такой силой, что Оська вышиб своим телом жерди, ограждавшие сено, и пустился бороздить грязь двора вслед за Громом. Тишину окружающих улиц оглашали реготание подпаленного жеребца и безумный вой ошалевшего приказчика, который, видимо, решил, что летит в преисподнюю. Гром носился по кругу, Оська становился все чернее от грязи, а Леша умирал со смеху. Сцену остановил Гаврило Яковлевич, который, очнувшись от предобеденного сна, выскочил во двор и, в один момент схватив коня за шею, поставил его на колени.
      Дознание было простым и безошибочным. Лешу нещадно выпороли и как окончательно непригодного к торговому делу сослали учиться в арзамасскую мужскую гимназию, куда состоятельные окояновцы отправляли своих недорослей.
      Здесь его приняла в свои объятия компания гимназистов из числа деток вольной арзамасской интеллигенции, и, сам того не подозревая, он стал постепенно превращаться в закваску, которая повзрослев, заварит в родной стране котел одуряющей браги. В этой компании Леша получил азы модных политических воззрений, столь подходивших его вольной натуре. К моменту выпуска из гимназии он твердо знал, что Бога нет, царь - дурак, а по Европе бродит призрак коммунизма.
      Батюшка его не подозревал, каков он гимназист, и был рад тому, что сынок запросился учиться дальше в Нижнем Новгороде на путейского инженера.
      - Не век Булаям в купцах бедовать, - сказал он своей жене, - башка у Лексея вострая, глядишь, в министры выбьется.
      Леша поступил в инженерно-техническое училище в 1905 году, однако в министры не выбился, а совсем наоборот, на четвертом курсе с треском вылетел из него как политически неблагонадежный. К тому времени он уже состоял в подпольной студенческой организации. Основанием для отчисления стал каприз начальника жандармского управления, которого Булай оскорбил лично. Расклеивая листовки в годовщину начала всеобщей стачки Пятого года, парень прикрепил на дверях особняка его превосходительства наряду с политической прокламацией срамную картинку с надписью "Имал шалаву да проморгал державу. Привет генералу от купеческих сисек". До того, как позорный листок содрали, его прочитало немало горожан из тех, кто рано поднимается к труду.
      Охранка имела среди студентов достаточно осведомителей, чтобы быстро установить автора этого глумления. И хотя о романе главного губернского жандарма с купеческой дочкой Серафимой Филимоновой сплетничали даже волжские пескари, такого позора генерал снести не захотел. Он припомнил и другие пакости Алексея и велел задержать его для дознания, несмотря на отсутствие прямых улик.
      С доказательствами, действительно, дело было плохо, и следователю пришлось ловить студента на мякине. Но тот ломал дурака, ни в чем не признавался, а в глазах его прыгал насмешливый чертик. Глядя в эти серые, холодные, как льдинки, глаза, страж закона понял, что парня на мякине не возьмешь. От чувств-с он не рассуропится, добровольного признания не сделает. Этот еще много чего натворит.
      Действительно, добровольного признания Алексей не сделал. Пришлось ограничиться его простым отчислением.
      Настала пора думать об отъезде из Нижнего. Здесь жандармы ему житья не дали бы. Натура Алексея сильно противилась этому. Он любил свой край, чувствовал себя на родине превосходно. Все здесь для него было своим, все было доступно. И такая важная для каждого молодого парня статья, как любовь, получалась у него здесь лучше некуда.
      Леша не баловался отношениями с курсистками. Со свойственной ему прямотой он отвечал товарищам на вопросы, касательно этих дамочек: "У них меха длинные. Не дождешься, пока размотают. А мой левольверт каждый день палить приспособлен".
      Тут он, конечно, малость бахвалился, но что правда, то правда, слободские девушки Сормова и Кунавина млели по этому статному и лихому парню. Он так танцевал кадриль, что ноги сами просились в пляс, сочным молодым баритоном пел волжские песни и источал такую разудалую, такую русскую силу, что влюблялись в него молодые мещаночки безмерно.
      И была у него в Сормове любовь, о которой он не забудет всю свою жизнь.
      Встретил он Настю, когда его только что изгнали из училища.
      Беспокойный характер Алексея не нравился хозяевам домов, где он квартировал. Его возвращения под утро, буйные и шумные компании, да и блудливые девки, что задерживались до зорьки, быстро вынуждали "углодателей" просить студента "очистить помещение". Больше трех месяцев он ни на одной квартире не задерживался и чем дальше, тем больше склонялся жить не в городском центре, а у людей попроще, в слободах.
      Вот и в тот раз он шел по тенистой сормовской улице, наугад стуча в ворота и спрашивая, не сдается ли, случаем, угол. Булай решил пробыть в городе до осени, а с первыми журавлями сняться с места.
      У одного из домов Леша увидел трех девушек, сидевших на скамье и лузгавших семечки. Та, что была посередине, поразила его с первого взгляда. На него глянули два изумрудных глаза необычного, приподнятого к вискам разреза. Над ними дымилось облако медного цвета кудрей. Лицо ее было вылеплено из белого воска, тонкий нос и разлетающиеся стрелы бровей выдавали какое-то нерусское происхождение. Под просторным платьем угадывались формы тоненького, легкого тела.
      - Как змейка, - подумал Алексей. Обнаженные руки были мраморно белы. Необычного рисунка рот затаил в себе смешинку и испуг.
      В Алексее зарокотал вулкан, который во все главные моменты жизни вместо разума определял направление движения. Сердце его загорелось радостным азартом. На налившихся пружинистой сталью ногах он приблизился к девушке, чувствуя, что сейчас решается что-то очень важное:
      - Меня Алексеем дразнят. Я скубентом притворяюсь. Вот угол для проживания искал, да Вас нашел. Нельзя ли познакомиться?
      Настю сковал страх. Этот красивый, могучий парень не просто так упал с неба. Что-то в ее жизни произошло. Она почувствовала дрожь во всем своем теле, но в тоже время, сладкая истома ответа уже исходила из нее:
      - Ах, что Вы, стоит ли утруждаться. Вы по всему городу углы ищете и, поди, везде такие плезиры говорите.
      Голова Алексея закружилась от хмельного веселья. Игра пошла под его сурдинку.
      - И вправду. По всему городу ищу. Только такой красоты нигде не находил. Боюсь обидеть Вас чем-нибудь, не так сказанным. Прощайте пока, может, завтра свидимся. - Он знал, что на сегодня все слова произнесены и надо уходить. Если завтра об эту же пору она будет здесь, то дело его верное.
      Конечно, Леша, которому исполнился только двадцать один год, не понимал истинных причин своей привлекательности. Не из-за атлетического сложения, серых глаз или льняных кудрей тянулись к нему женщины. Наверное, из своего провинциального захолустья привез он в себе такое самостояние, которое отличало его от многих сверстников. Было в нем что-то сильное, уверенное и надежное, что женщины ценят больше всего на свете. "К такому прилипнуть - счастье навеки. С ним - хоть куда", - мелькала в женской голове шальная мысль, и сердце, екнув, плюхалось в омут его не по возрасту умелых ухаживаний.
      Когда на следующий день, пыля по знакомой улочке шевровыми сапожками, Алексей издалека увидел Настю, он не удивился. Только вместо привычного упоения собственной неотразимостью, в душе его выросла нежная осторожность.
      - Только бы не испортить дела, - думал он.
      Алексей провел бессонную ночь. Красавица с огненными волосами и зеленым взглядом не шла из головы, жгла сердце, заставляла трепетать душу.
      - Влюбился, люблю, помираю, как люблю, жить не могу ни минуты без нее, - твердил он сам себе. Алексей уже мысленно целовал ее, носил на руках, одевал ее в наряды и баловал шампанским. Он давал ей бесчисленные нежные прозвища, шутил с ней и сам того не заметил, как на занавески упал луч утренней зари. Утро Булай встретил в решительной жажде действий.
      "Сначала привести себя в порядок. Одеться по-человечески. Затем отправиться в Сормово. По дороге продумать план разговора. Дело серьезное. Верно, жизнь решается", - лихорадочно думал он, второй раз проходя бритвой свои розовые щеки.
      Знакомые девушки говорили Алексею, что ему будет к лицу русская одежда. Ранее не очень заботившийся о таких вещах, на этот раз парень готовился к встрече всерьез. Он вспомнил эти советы.
      К открытию салона готовой одежды Галактионова Леша уже торчал под его витринами и первым влетел в помещение. Через час на улицу вышел неузнаваемо преобразившийся Алексей Булай.
      Вместо кургузой студенческой куртки, фигуру его облекала тонко сшитая синяя поддевка дорогого сукна, под ней поблескивала серебром поплиновая рубаха, ловкие брюки уходили в шевровые сапожки на каблучке. Слегка надвинутый на глаза картуз с бархатным околышем придавал владельцу вид лихой и слегка задиристый.
      Боковым зрением он отметил, что две молодые барышни, о чем-то лепетавшие неподалеку от салона, при его появлении остолбенело затихли. Довольно хмыкнув, Алексей взял пролетку до Сормова. Пригодились денежки, которые матушка тишком подсовывала Лешеньке на конфекты отдельно от отцовского содержания.
      Настя сидела на скамейке одна. Ни одна из ее подруг не пошла с ней, несмотря на уговоры. У всех оказались свои дела. И тогда ноги привели девушку на это место вопреки внутренней смуте, развернувшейся в ее душе. Она влюбилась в этого парня и не могла ни на минуту забыть о нем, хотя повадка его говорила и об исходящей от него лихой опасности.
      - Будь что будет, - повторяла она сама себе, - если лихо выйдет, значит, такая моя судьба. Люблю его. Люблю, на минуту не могу о нем забыть.
      О том, что за ней давно ухаживает бригадир путейских ремонтников Матвей Чалый, она старалась не думать. Надежд ему она никаких не подавала, обязательств перед ним не имеет. Хотя, знала, что обманывает себя. По давним слободским правилам, если девка позволяет парню себя провожать, то считается его, пусть даже между ними дело не дошло и до поцелуя. И в случае чего, парень может спросить ответ.
      Чем ближе Алексей подходил к Насте, тем проще и ясней становилось в его голове. Конечно, нельзя тянуть. Он свободен, исключен из училища, может ехать на все четыре стороны. Надо брать девушку, рубить концы и начинать вместе с ней новую жизнь. Таких не теряют. Таких находят на счастье.
      Настя сидела на скамье, как бы не замечая приближения Алексея. Все ее тело сжало спазмом напряжения. И в тоже время, где-то внутри, в самой ее женской сути она чувствовала непомерную слабость. Этот парень мог бы взять ее на руки и унести, куда ему заблагорассудится, и она не сделала бы ни одного движения. Только закрыла бы глаза, чтобы ничего не видеть, и приникла бы к его груди.
      - Здравствуйте, - хриплым от волнения голосом сказал Алексей. - Я знаю, Вас Настей кличут, слышал, как вчера Вас подруги называли. А я Алексей, Алексей Булай, бывший студент. Сейчас вольный человек. Можно ли присесть рядом с Вами?
      - От чего ж, садитесь, - ответила она, не глядя на него. Алексей присел и хотел было, соблюдая правила поведения слободы, завести разговор о том, о сем и ни о чем, чтобы немножко сгладить первые моменты напряженности, найти нужную струну. Но, видно, не для слободских правил появился он на белый свет. Помолчав немного, он сказал тихим голосом:
      - Настенька, посмотри мне в глаза.
      Настя испуганно и резко повернулась к нему, и, схватив своими глазами ее зеленый взгляд, он уже не отпускал его. Слова его полились тихой и жгучей лавой. Слова, каких она не слышала никогда и которые закружили ее разум, лишили ее последней осторожности. Она смотрела в него, принимала его голос - и, казалось, уже ничто не сможет вернуть ее жизнь на два дня назад, когда его еще не существовало.
      - Настенька, ты все знаешь, все понимаешь. Не случаем, а судьбой нас вчера свело. Мы оба в один момент это поняли, мы оба сегодня не спали и были вместе. Всю ночь я жаром горел, об одном просил судьбу - не спугнуть счастье, не обмануть меня в этом чуде. Я полюбил тебя безмерно, полюбил мгновенно, навсегда. Готов все что угодно для тебя сделать. На все готов, Настенька, упоение мое, сладость моя, надежда моя... Я знаю, это на тебя обрушилось как обвал. Тебе ко мне привыкнуть надо. Я ничего плохого не причиню, пальцем не пошевелю, только любоваться на тебя буду. Об одном только прошу тебя - согласись выходить ко мне на свидания, гулять со мной по бережку. Ничего больше не надо. Потом все сама поймешь, сама оценишь, как я тебя люблю...
      Алексей думал, что Настя будет вести себя так, как ведут все слободские девушки - немножко жеманиться, играть свою женскую роль - уклончивую, до поры неопределенную, выигрывая время, чтобы понять, насколько серьезны чувства молодого человека. Он не знал, что Настя - осколок древнего ассирийского племени, имевшего совсем другую кровь. Предки ее триста лет назад пришли по Волге купцами из Багдада и растворились в русском народе, оставив о себе память лишь в появлении через многие колена необычных детей, красивых нерусской красотой и пламенных характером.
      - Я пойду с тобой, Алексей, Алеша, голубь мой, - прервала она его тихим и страстным голосом, - мне не надо привыкать к тебе. Я ждала тебя с тех пор, когда поняла себя женщиной. Ты шел ко мне и ты пришел. Здравствуй, сердце мое.
      Алексей сидел, счастливый и оглушенный ответом. Он не знал, что такое может быть.
      - Я вижу, ты не из бедных, а мы небогатые, но мне это пустое. Ты ведь заберешь меня отсюда, я знаю. Я уже все про нас с тобой знаю. Я всю ночь с тобой провела, всего тебя обсмотрела и облюбила. Обо всем с тобой поговорила. Ты не думай, что я опытная. Нет. Я себя для тебя сберегла. Только всему в своем сердце научилась.
      Голубь мой, вот как нам поступать надо. Сейчас ты уходи. Здесь нельзя долго сидеть. А завтра на вечерней заре жди меня на кремлевском откосе. Мы ночку погуляем, обо всем сговоримся и уж будем знать, как дальше поступить. Только знай, что мне в слободе долго нельзя. Если узнают, что я с тобой... Есть здесь такой... Матвей Чалый. Он никого ко мне не подпускает, может изувечить. Сильный очень. А я его к себе не подпускаю. Меня-то он не трогает, потому что поводу нет. А повод будет - он не остановится. Зверь... Уходи, Лешенька, уходи. Завтра на откосе...
      Уходя, Леша догадался шепнуть ей свой адрес:
      - Если что не сладится, знай, я живу на Калашной двадцать два. Запомни, Калашная двадцать два, Алексей Булай.
      Он поднялся, и счастливое чувство любви понесло его по воздуху в ожидании первого настоящего свидания.
      Следующий вечер был продолжением сказки, которую Господь дарит человеку только однажды. Алексей ждал Настю на кремлевском откосе - самом высоком месте Нижнего Новгорода. Внизу в свете заката катила свои воды бескрайняя Волга. На дальнем берегу Заволжья темнела полоска леса, дымили трубы новых заводов. Слева, в сумерках стояли древними стражами башни Кремля. Не для красоты, для обороны, простые и надежные. Казалось, вот-вот появятся на них силуэты ночных дозорных в кованых шлемах.
      Настя пришла, когда солнце уже садилось за окаем Заволжья. Алексей подивился ее легкой походке и удивительному блеску улыбки, которой она одарила его, приближаясь.
      Они взялись за руки, спустились к Волге и пошли вдоль воды.
      Оказалось, что любовь не знает условностей. Оказалось, что ничего не надо объяснять. Они говорили так, как будто знали друг друга с детства и им предстояло только уточнить несколько деталей. Леша диву давался тому такту и уму, который Настя проявляла в разговоре. Она могла мягко и убедительно настаивать на своем, а потом вдруг менять линию, во всем соглашаться с Алексеем, и это у нее получалось так славно, так гармонично, что его невольно обуревало ощущение счастливой удачи.
      Те бытовые вопросы, которые еще вчера были для него скучны, противны, нежелательны, вдруг обрели новое счастливое и интересное содержание.
      Во-первых, куда ехать, во-вторых, как зарабатывать на жизнь?
      Ведь теперь на нем забота о нежной и красивой женщине, которой надо создать достойные условия. А что у него есть?
      Есть у него последний денежный перевод в сто рублей от отца Гаврилы Яковлевича, который еще не знает об исключении из училища. Перевод, воистину, последний. Больше на родителя полагаться не стоит.
      Есть еще справка об обучении в нижегородском инженерно-техническом училище по ведомству железных дорог в течение трех с половиной лет. Путейским инженером с такой бумажкой можно устроиться только где-нибудь в Туркестане. А в местах поближе к родине - разве что путейским техником. Но и это было бы неплохо. Семью можно прокормить. Вот и все. Остальное - как жизнь обернется. Настя работала швеей-надомницей у себя в Сормове, делала всякое по заказу мастерских, обслуживавших Макарьевскую ярмарку. Но Алексей сразу ее трудовую деятельность исключил. И она с радостью согласилась, что самая сладкая женская работа - рожать и растить детей.
      Они всю эту теплую ночь гуляли вдоль Волги, постепенно приближаясь к Сормову, жарко целовались, и у Алексея никакой мысли не было о близости с Настей - так нежно, так трепетно он любил ее.
      Они договорились уехать в Лиски, где у Алексея работали приятели, члены организации, выпустившиеся годом раньше. Эта узловая станция была одна из крупнейших, и работу там, наверняка, можно было найти. На сборы они себе отвели всего лишь один день.
      Когда они сидели на Лешиной поддевке, смотрели, как на востоке начинают мерцать первые полоски утренней зари, Настя сказала ему:
      - Лешенька, сердце мое. У меня тревога на душе. Я так ждала тебя, что боюсь поверить... Я не жадная, но сейчас мне хочется схватить свое счастье крепко-крепко и не отпускать, не отпускать. Мне так дорога каждая минута с тобой, я так боюсь, что это вдруг исчезнет... Я сейчас хочу соединиться, не ждать будущего. Ведь будущее всегда неизвестно.
      А Алексею казалось, что будущее его известно, определено, счастливо. Кто посмеет нарушить это волшебное состояние? Имея довольно приземленный опыт с женщинами, он не хотел, чтобы Настя хоть в чем-то напоминала ему прошлую жизнь.
      - Миленькая, знаешь, как я хочу, чтобы у нас все по-настоящему было - с колоколами, с подвенечным платьем, с первой брачной ночью... Это же такая музыка.
      Настя улыбнулась и вздохнула.
      - Хорошо, хорошо, прости меня, Лешенька. Я горячая очень, люблю тебя без ума, прости меня, мы подождем, - и положила голову ему на плечо.
      На этом закончилась счастливая ночь и наступило неожиданное трагическое утро.
      Когда Алексей довел Настю до ее дома, из утренней мглы выступили три мужские фигуры. Две держались чуть позади, а впереди выступал коренастый, квадратный парень лет двадцати пяти. От всей фигуры его веяло необыкновенной силой.
      Настя схватила Алексея за локоть:
      - Лешенька, это Чалый.
      Он почувствовал, что ее сковало страхом.
      "Прозвонил-таки бабий телеграф, - подумал Алексей, - ну ладно, будем разбираться".
      Чалый шел на Настю, не замечая Алексея. Ему ни к чему было замечать всякий мусор. Не в мусоре дело. Дело в девке, которая плюнула в его трудовое лицо.
      Матвей Чалый был очень сильным человеком. Природа одарила его уникальным организмом. Он в двенадцать лет мог играть двухпудовой гирей. В шестнадцать лет пошел работать в путевую бригаду именно потому, что там требовались сильные люди и им была особая цена. Никто, кроме него, на всю железнодорожную магистраль до Казани, не мог взять под каждую руку по две дубовых шпалы и нести их сколько нужно и куда нужно. При этом каждая шпала меньше двух пудов никак не весила.
      Он мог так сжать в своей лапе ладонь человека, что с хрустом ломались все пальцы.
      В двадцать лет Матвей стал бригадиром большой бригады ремонтников, и жизнь в ней стала определяться простым и всем понятным нравом Чалого. Здесь только он был хозяином. И все здесь происходило по его желанию. А если кто пытался восстать - то хрустели косточки.
      Чалого стали бояться, но он только радовался этому. Упоение силой постепенно перешло в упоение насилием.
      Матвей шагнул мимо Алексея, не взглянув на него. Не размахиваясь, вроде бы легонько, он походя ткнул Булая под ложечку. Будто бревно въехало Алексею под ребра, достало до позвоночника и бросило его на землю. Парализующая боль сковала тело, дыхание остановилось. Он пытался схватить воздух спазматически открывающимся ртом, но воздух не входил в легкие.
      - Глянь, какого карася ты себе высмотрела, - медленным скрипучим голосом произнес Матвей, с ухмылкой кивая на Алексея. - Небось, сейчас хвостом по земле бить будет.
      Настя размахнулась для пощечины, но Чалый спокойно перехватил ее руку.
      - Я, вон, свидетелей двоих привел, чтобы знали, что позор отмываю. Отмываю позор свой, сука.
      И он ударил Настю чугунной ладонью по лицу так, что страдальческий стон принявшей удар нежной плоти прокатился по улице. Ноги девушки подкосились, и она без сознания упала наземь.
      Видя это, Алексей в первый раз сумел глотнуть воздуха. Несмотря на острую боль под ребрами, он с трудом поднялся и просипел сжатыми спазмом легкими:
      - Ну ты, упырь, посмотри на меня.
      - Да ты не сдох еще? - голосом несмазанной дверной петли удивился Чалый, поворачивая к Алексею огромную, похожую на голову сома, башку.
      Булай собрал всю свою силу в животе, с горловым выдохом перегнал ее в плечевой пояс, и будто выстрелив из револьвера, хлопнул Чалого плоскими ладонями по ушам.
      Этому удару его научил бывалый подпольщик из каторжан. От него лопаются барабанные перепонки.
      Лицо Чалого перекосило болью. Он осел на землю, схватился руками за голову и заскрежетал зубами.
      Алексей метнулся в направлении "свидетелей", но тех как ветром сдуло. Он вернулся к Насте. Девушка очнулась и открыла глаза.
      - Сейчас с ватагой прибегут, уходи... - едва прошептала она.
      Алексей поднял ее на руки, принес к дому и постучал в дверь. Открыл пожилой мужчина, чем-то похожий на Настю.
      - Отец Настенькин будете?
      Мужчина ошалело кивнул, еще не осознавая происходящего.
      - Вон тот... жених... - Алексей кивком показал на корчившегося в пыли Чалого, - хотел ее жизни учить. Мы с ней уезжаем. Сегодня к вечеру я за ней приду. Пусть отлежится, даст Бог, все обойдется. Извините, коли можете. Меня Алексеем кличут.
      Он передал Настю на руки отцу и, повернувшись, пошел к себе домой, собираться в дорогу.
      Когда на сумерках он вернулся к Настиному дому, то увидел толпу женщин, собравшихся у входа. В дверях стояли священник и пристав, о чем-то тихо между собою говорившие.
      Молнии прострелили разум Алексея. Он влетел в помещение, растолкав присутствующих.
      Настя лежала на кровати, освещенная внутренним мертвым светом.
      Две молчаливые женщины готовили тазы для ее омывания. Рядом притулился доктор, делавший на колене запись в своей книжке. Из-за перегородки были слышны чьи-то сдавленные рыдания.
      - Что... что... почему? - бросился Алексей к врачу. - Не может быть...
      - Молодой человек, этот нелюдь, которого сейчас в участок свезли, запросто быка уложит. А она слабенькая такая... что ей надо-то было. Вот, скончалась от сотрясения мозга...
      Алексей, задыхаясь, глотнул воздуха и упал на колени перед Настиной постелью. Впервые в жизни ему было все равно, смотрят на него или нет. Он положил голову ей на живот, схватил зубами укрывавшую девушку простыню и стал перемалывать ее зубами...
      Вот так настало время уезжать.
      Узнав о Лешином исключении, его родитель, бывший главой окояновского отделения "Союза Михаила Архангела", отправил ему депешу следующего содержания: "домой не приезжай зпт оторву жопу тчк твой бывший отец гаврила булай тчк".
      О возвращении на родину не следовало и мыслить. Зная нрав папаши, Алексей воспринял его обещание всерьез и больше с ним в своей земной жизни не виделся.
      К тому времени по России уже пролегли невидимые связи между подпольными организациями, и Алексей пошел от одной ячейки к другой незавидным путем профессионального революционера. Судьба забросила его в западную часть империи. Он конспирировал в Минске, Вильно и городах помельче.
      РСДРП/б/ была загнана тогда в глубокое подполье, частично разбежалась и с населением по существу не работала. Вся деятельность немногих оставшихся в пределах империи партийцев сводилась к внутренним дискуссиям о путях революции. Призванный природой к реальной деятельности, Булай не любил бесконечную трескучую болтовню на сходках активистов и про себя называл их "синагогой". Ему было тошно от этой жизни. Настя оставила в его душе неизгладимый след. Но она ушла навсегда, а впереди была еще длинная дорога, и Булай мало-помалу вернулся к прежнему образу общения с женщинами. Большую помощь в этом ему оказали соратницы по партии, которые, так же как и он, в теорию не углублялись, зато не жалея себя проводили революционные эксперименты в половом вопросе. Алексей нежно называл их "подполками", с увлечением участвовал в опытах и прославился среди политдамочек редкой неутомимостью. Характеризуя для себя эти собрания, он любил повторять выученные наизусть строчки Саши Черного:
      
      Проклятые вопросы,
      Как дым от папиросы,
      Растаяли во мгле.
      Пришла проблема пола -
      Грудастая фефела,
      И ржет навеселе.
      
      Товарищи Алексея, познавшие высокую теорию классовой борьбы, относились к нему любовно-снисходительно и называли между собою "наш лошак".
      Природный нюх на беду и смекалка помогали ему вовремя выкручиваться из самых острых ситуаций. Он был, наверное, единственным из всей своей студенческой организации, кто не путешествовал за Урал в отдельном купе арестантского вагона. Но и в вожди среди большевиков Алексей тоже не рвался.
      Февральская революция застала его в Орше, где он трудился путейским техником и заодно входил в руководство партячейки на станции.
      Булай сразу же направился на родину и участвовал в подготовке захвата власти большевиками в Нижнем Новгороде, после чего был назначен на весьма хлопотный участок - уполномоченным по железнодорожным перевозкам губернии, которые находились в состоянии полного хаоса.
      Однако всего через полгода Алексей всплыл в Окоянове с мандатом Нижегородского губкома на реорганизацию органов власти. Единственным человеком в уезде, знавшим о причине такого понижения, был Антон Седов.
      Причина эта носила юбку и являлась женой известного в губернии адвоката. Юная красавица Эсфирь Дыбайло пылко полюбила мужественного революционера-руководителя. Как только Алексей получил жилье из двух комнат в особняке бывшего заводчика Прушинского, она бежала к нему от своего зануды-мужа.
      Однако старый щелкопер, поднаторевший в крючкотворстве, засыпал жалобами новую власть, подключив к этому делу и общественное мнение. Из полетевших в губком петиций следовало, что прогрессивно мыслящая интеллигенция города, горячо приветствовавшая приход социалистической революции в России, глубоко потрясена разнузданным поведением некоторых недостойных представителей новой власти, которые опускаются даже до того, что конфискуют у населения законных жен. В особенности авторов поразил акт произвола, допущенный комиссаром Булаем в отношении достойнейшего адвоката господина Дыбайло, который... и т. д. и т. п.
      Скандал разгорелся по губернским меркам немалый. К тому же, в губкоме трудилось много выходцев из пролетариата, всерьез полагавших, что большевистский вожак не должен отступать от классовой линии в постели.
      После долгих прений начальство решило отослать Булая от греха подальше к себе на родину. Тем более, что случай представился подходящий.
      Залетный отряд балтийских морячков в пьяном угаре пострелял в Окоянове сатрапов как царского, так и временного правительства в количестве двадцати человек. Местная, только что образованная парторганизация проявила в этом деле свою беспомощность, и Алексей был направлен туда на укрепление роли партии. Отца его хватил кондрашка на следующий день после свержения царя, матушка отдала Богу душу еще раньше, так что строить новую жизнь у себя на родине ему ничто не мешало.
      Возлюбленная Булая, выбирая между ним и губернской столицей, остановилась на втором. Под покровом ночи Эсфирь дезертировала в объятия Дыбайло, забыв попрощаться с Алексеем, но прихватив в качестве трофея офицерское белье, полученное им по талону продкомитета.
      С удивлением для себя, Алексей довольно легко пережил эту утрату и теперь уже второй год возглавлял окояновский уездный исполком. Он славился твердой рукой, а также неподдельным интересом к женскому полу.
      Собственную семью Булай, по случаю надвигающейся мировой революции, заводить не собирался.
      
      ***
      
      Антон Седов учился вместе с Лешей в арзамасской гимназии, и многие проказы они совершали вместе. Бывало, бегали подслушивать сходки местных активистов в Выездной роще и добывали прокламации против самодержавия, привозимые обычно паровозными бригадами из Москвы.
      Антон должен был стать хирургом в третьем колене. Это будущее не вызывало сомнения ни у его отца, хирурга окояновской больницы, ни у него самого до тех пор, пока не пришел срок выпуска из гимназии. Революция пятого года сотрясала страну, и Антон чувствовал потребность в общественных знаниях. Для него было ясно, что прежде чем стать доктором, необходимо свергнуть самодержавие. Поэтому неожиданно для родителей он объявил, что будет поступать на юридическое отделение Казанского университета. Их пути с Алексеем разошлись , а сошлись в декабре семнадцатого года в Нижнем Новгороде, где Антон вскоре стал членом президиума губчека.
      Однако в губернской столице Седов, как и его товарищ, долго не задержался. В отличие от Алексея, Антон сам попросился перевести его из Нижнего в родной город. Работа в нижегородской губчека оказалась не по плечу молодому революционеру. Его мечты о будущем обществе никак не совпадали с безжалостным уничтожением классового врага, выливавшимся в бесконечную кровавую карусель. Выросший в семье верующего врача, Антон не мог понять необходимости этого безграничного насилия, будившего в его товарищах самые низкие качества. Только отступать было поздно. За спиной стояли десять лет подпольной работы и немалый вклад в местные революционные события.
      Антона не знали в городской организации РСДРП(б) до октябрьского переворота. Он являлся глубоко законспирированным агентом ЦК в губернской судебной палате и проворачивал дела по подкупу судейских и прокурорских чиновников в интересах руководства партии. Чаще всего дело шло об облегчении участи попавшего в заключение функционера. Иногда - о создании условий для побега. Те судьи, которых подкупал Антон, не догадывались, что он действует по заданию большевиков. У Седова было несколько легенд, которые он использовал в таких делах, и образованная им сеть взяткоимцев полагала, что он просто талантливый молодой аферист, дерущий деньги с родни попавших в заключение политических.
      Направленный после переворота в губчека по решению Центра, Седов оказался там человеком чужим и повел дело так, как сам считал нужным, а не так, как заправляли его коллеги. Когда в феврале восемнадцатого года ВЧК получила право применять высшую меру на месте без направления дела в трибунал, Антон активно протестовал против этого. Как юрист он понимал, что это открывает шлюзы для кровавой вакханалии. Через несколько месяцев в руководстве партии увидели, какие плоды пожинает революция. От неправедных расправ стоял стон по всей стране. В ту пору, выведенный из себя бесконечными жалобами, Николай Бухарин добился прав специального уполномоченного ЦК для выправления положения в Чрезвычайной Комиссии. Он остановил сотни скороспелых приговоров, но это не решало вопроса. Беззаконие продолжалось. Только в девятнадцатом году благодаря требованиям многих видных членов Совнаркома было принято постановление, запрещающее ВЧК применять расстрелы без проведения дел через трибунал. Это ввело работу в определенное русло. Но настолько сильно было столкновение двух стихий, что оно продолжало перехлестывать через рамки закона. Проливали кровь обе стороны.
      А Антон... Антон наотрез отказывался подписывать кое-как проведенные или просто липовые дознания, что во время гражданской войны стало делом обычным. Он видел, что безграничная власть над людьми быстро превращает многих чекистов в преступников, которые даже не подозревают, что делами своими нарушают главные человеческие нормы. На глазах Антона многие его товарищи под влиянием этой атмосферы опускались, начинали пьянствовать, проявляли отклонения в психике. Это вызывало в Седове внутренний протест. Но, считая себя обязанным работать в этой организации, он решил бороться с произволом. Его требования к подчиненным собирать доказательства, проводить допросы, документировать свидетельские показания вызывали глухое раздражение. А то, что он был кооптирован в президиум губчека специально приезжавшим представителем ЦК, порождало самые нелепые слухи. Седов чувствовал, что враждебность и подозрительность со стороны других чекистов по отношению к нему быстро нарастают. Поэтому решил по собственной инициативе разрядить ситуацию - написал заявление о переводе в Окоянов и возглавил там уездную ЧК. Однако и здесь дела шли не лучше. В уездных городах, где все друг друга знали, политические отношения зачастую принимали личный характер, и провинциальные чекисты, как правило, не имевшие точного понимания своей роли, частенько использовали неограниченные полномочия для сведения счетов. Поток жалоб в столицу из глубинки был таким мощным, что в мае девятнадцатого года уездные ЧК были упразднены, а на их месте приказом Дзержинского основаны политические бюро при уездных начальниках милиции, которые продолжали заниматься своей работой как и прежде. Таким образом, чекисты вроде бы ставились под контроль милиции, но как вскоре показала практика, это мало что дало. Накал борьбы диктовался не приказами Москвы, а реальным положением на месте.
      В настоящее время Антон выполнял роль заведующего политическим бюро при начальнике окояновской милиции. А в связи с тем, что начальник милиции был еще ранней весной убит при подавлении бунта в Маресеве, Седов исполнял и его должность.
      Еще одной причиной, в которой он не хотел признаваться даже самому себе, был неудачный роман с Ксенией Бергер, дочкой арзамасского городского архитектора.
      Их отношения начались в старших классах гимназии, продолжались всю университетскую пору, и Антон горячо мечтал жениться на Ксении после выпуска. Он каждый месяц наезжал к ней из Казани в Арзамас, и все их знакомые не сомневались в скорой помолвке. Для Антона Ксения была блоковской Прекрасной Дамой, которой он отдавал всю свою романтическую душу. Такая любовь не каждого посещает, и счастье этой любви казалось ему путеводной звездой. Ксюша отвечала ему взаимностью. Смешавшая в себе русскую и немецкую кровь, она была на редкость очаровательна. Стройная, сероглазая девушка с копной пепельных курчавых волос и радостным, щедрым отношением к миру, она нравилась всем. Ксюша была безоглядно предана Антону и пошла на то, что ее подруги сочли бы невозможным. В один из приездов Антона в Арзамас она пришла к нему в номер, и в последний год учебы Антона они стали жить полноценной взрослой жизнью любящих людей.
      После выпуска Антона из университета Ксюша ждала его предложения. Это было между ними уже решено, и осталось только завершить дело формальностью.
      А Седов после выпуска получил очень хорошее назначение в нижегородскую судебную палату. Это давало возможность безбедно содержать семью, и осталось только согласовать вопрос о женитьбе с партией, так как еще несколько лет назад, при вербовке в партийные агенты, он дал обязательство согласовывать с ЦК главные вопросы личной жизни.
      Однако представитель ЦК, которого Антон знал только как товарища Арсена, поздравивший его с успешным продвижением в нужные органы власти, весьма хмуро отреагировал на вопрос о женитьбе.
      - Все бы ничего, Антоша. Но девушка совсем не знает о твоей нелегальной работе. А сейчас ты будешь заниматься ею повседневно. У нас на тебя серьезные виды. Рискованные дела будем делать. Как это уместить в одной корзине? Не повременишь ли, дружок, немного, до более благоприятного момента? Уж очень время опасное.
      Действительно, напуганное революцией пятого года, правительство Столыпина развязало свирепые репрессии против профессиональных революционеров. И хотя шел уже девятьсот десятый год, схватка достигла небывалой ожесточенности. Террористические акты гремели по российским губерниям, унося жизни царских слуг, но и они своим врагам спуску не давали. Подпольщику совсем немудрено было оказаться на виселице, в тюрьме или умереть от кровохаркания после встречи с темными личностями в темном переулке.
      Получив отказ в том, что составляло светлый край его жизни, Антон надолго захандрил. В нем происходила борьба мотивов, которая, возможно, кончилась бы иначе, если бы Ксюша была рядом. Но он не считал нужным открываться перед нею и после выпуска на месяц засел у родителей в мучительных поисках правильного решения. Наконец, произошло то, что и должно было произойти с человеком его склада. Антон решил, что судьба специально испытывает его, молодого революционера, поставив перед выбором между счастьем общественным и счастьем личным.
      - Революция не бывает без жертв, - сказал он сам себе, - моя первая жертва - отказ от Ксюши. Может быть, впереди ждут жертвы пострашней.
      Накрутив себя соответствующим образом, он отправился в Арзамас.
      Что Антон лепетал Ксюше, когда объяснял ей о невозможности создания семьи, он сам толком не понимал. Он только чувствовал, что ради Революции должен пожертвовать их общим счастьем.
      Ксюша слушала его, окаменев. Счастливое ожидание брачного предложения обернулось невнятным, необъяснимым лепетанием ее любимого. Он хочет объяснить, что им надо расстаться, но слова его пусты, неубедительны. Что случилось? Внутри у нее образовалась тяжесть, которая мешала дышать и говорить. Девушка с трудом понимала происходящее. Почти пять лет она представляла себя женой Антона. Она уже дала имена их будущим детям. Их звали Алеша и Лиза. Она уже знала, какое подвенечное платье себе сошьет и как будет выглядеть их спальня. Она не понимала, что говорить своим родителям, которые так любят Антона. Она ничего не понимала кроме одного - та, прежняя, счастливая жизнь закончилась. Антон исчезает и впереди - ничто.
      Ксюша слишком сильно любила его, чтобы расспрашивать о подробностях решения или, тем более, упрашивать передумать. Выслушав Антона до конца, девушка позвала родителей:
      - Папа и мама, Антон пришел попрощаться с нами. Обстоятельства больше не позволяют ему продолжать наше знакомство. Прощай, Антон. Будь счастлив.
      Родители ее стояли, онемев от неожиданности. Они полагали, что сегодня вечером состоится сговор.
      Антон вышел из дому и, едва волоча ноги, побрел к вокзалу.
      - Что я сделал, никак не пойму. Наваждение какое-то... Дело Революции, Ксюша, любовь... Боже мой, как все перепуталось... Зачем я отказался от нее?.. Почему товарищ Арсен?.. Господи, ничего не понимаю... Надо быть сильней.
      Он выпил несколько рюмок зубровки в буфете вокзала, сел на курьерский из Саратова и отбыл в Нижний, увозя с собой бред по единственной любви, который будет теперь преследовать его многие годы.
      Пока Седов в пьяном сне добирался до места назначения, родители пытались привести Ксюшу в себя. После его ухода она, как лунатик, не видя ничего вокруг, добралась до своей постели и легла лицом к стене. Семья почувствовала, что с девушкой творится что-то неладное. Она, не мигая, смотрела в одну точку и не отзывалась на их обращения. Лоб ее был холоден, дыхание едва угадывалось.
      Вызванный доктор осмотрел Ксюшу и сказал, что у девушки глубокая шоковая депрессия, которая может плохо кончиться. Он не велел оставлять ее одну и рекомендовал постоянно пытаться привлечь ее внимание. Отец с матерью всю ночь просидели у Ксюшиной постели, по очереди ведя монологи о том, что жизнь еще впереди и все обязательно наладится. Первые признаки оживления Ксюша проявила поздно утром, когда к ней прибежала младшая сестра Натуська, безмятежно проспавшая всю драматическую ночь. Прямо в ночной рубашке она нырнула к Ксюше в постель, прижалась к ее спине своим горячим телом, стала целовать в шею и приговаривать:
      - Вот какие мы бедные, вот какие мы несчастные. Нас бросают, а мы страдаем, слезы проливаем. Вот придет Антошка прощения просить, а я в него ночным горшком с лестницы брошу...
      Будто потеплев от натуськиных жарких и ласковых слов, Ксюша пошевелилась и попросила пить.
      Еще две недели девушка высвобождалась от сковавшего ее внутреннего паралича. Она редко поднималась из постели, а если поднималась, то передвигалась по дому как призрак, медленная и молчаливая, ко всему безразличная. По ночам Ксюша не спала и лежала, не двигаясь, глядя в потолок. Родители читали ей вслух книги, ее совсем не интересовавшие. Особенно старался Виктор Карлович, у которого было больше сил. Всю ночь напролет был слышен его голос, то бодрый, то монотонный, то совсем засыпающий и снова звучащий на высоких тонах. Так отец подстегивал себя, чтобы не уснуть.
      В конце концов Ксюша пришла в себя, но поведение ее изменилось в корне. Исчезла жизнерадостная и щедрая добрыми чувствами девушка с пепельной гривой волос. Вместо нее в доме поселилась грустная и раздражительная молодая женщина с потухшим взором. Она не знала веселья и не понимала юмора.
      Через несколько лет Антон узнал от общих знакомых, что Ксюша вышла замуж за офицера, уехала с ним в Варшаву и родила двоих детей. С тех пор никаких сведений о ней он не имел, но со временем понял, что совершил непоправимую, трагическую глупость.
      Седов имел весь набор достоинств, чтобы нравиться женщинам. Казанские студенты даже считали его "белоподкладочником" за хорошие манеры, умение музицировать и петь романсы, а также знание наизусть стихов модных поэтов. К тому же Антон был не чужд романтического отношения к жизни, а это всегда делает людей притягательными. Высокого роста, стройный, с густой шапкой каштановых волос "под Блока" и в усиливающих серый цвет глаз пенсне, он привлекал внимание слабого пола. Но никто не смог заменить ему первую любовь, а Ксюша не уходила из памяти.
      Его тянуло жить неподалеку от этого дорогого для него города. Видно, в глубине сознания жила надежда, что однажды она там объявится.
      
      ***
      
      Булаю и Седову легко работалось вместе. Оба они хорошо понимали, какой это плюс. Большинство бывших подпольщиков было приучено царской охранкой к предельной осмотрительности и недоверию.
      Российские жандармы владели тонким искусством проникновения в революционные ячейки. Почти у каждого профессионального подпольщика имелся горький опыт общения с оборотнями, ради которых он порой рисковал жизнью и свободой. Алексей и Антон предельно доверяли друг другу и могли делиться такими интимными подробностями, какими делятся только с кровной родней, да и то не всегда.
      
      
      
      3
      
      
      Антон сидел, покачивая ногой в хромовом сапоге, за столом своего кабинета и смотрел, как Алексей распутывает ленту аппарата Бодо. Исполком и политбюро располагались в одном здании, так что ходить друг к другу в гости было несложно.
      Чем дальше Булай разбирал телеграмму, тем больше лицо его приобретало багровый оттенок. Наконец он завершил чтение и дал волю чувствам:
      - Что они, в Нижнем, ректификату опились? Митя уж года четыре как в партии эсеров не состоит. А фактически еще больше. Вот смотри: он последний раз по заданию их правления провел операцию в Саратове и скрылся в Порт-Артуре. Там в подполье с большевиками сотрудничал, с их помощью бежал на пароходе в Японию. Оттуда его в Америку занесло. Наконец вернулся домой, а ему заговор предъявляют.
      - Ты мне биографию своего двоюродного братца не рассказывай. Я ее не хуже тебя знаю. Когда он в гамашах в Окоянове объявился, первым делом пришел ко мне и подробно все описал. Оснований не верить ему у меня нет никаких. Но эсеров сейчас метут по всей стране великой. Да и они не сдаются. Сам знаешь, только в этом году два мятежа в уезде... Сильная партия, что там говорить. Так что насчет Мити нам придется в губчека что-то отвечать. Вон ведь что написали: "... и в случае необходимости применить к нему крайнюю форму пролетарской справедливости..." Прямо какой-то демонический поэт революции сочинял. Не мог проще изъясниться, мол, если не сознается в заговоре, то поставить к стенке. Может, нам с ним посоветоваться? Я не представляю, как его задерживать и допрашивать на основании этого бредового указания.
      - Согласен. Это по-честному будет и перед собой и перед ним. Посылай к Митрию кого-нибудь из своих ребят. Он сейчас, верно, дома с ребятишками возится. Как вернулся, не отходит от них. Толик-то еще совсем карапуз, а Сережке уж двенадцать, считай, помощник. Нютка же у них просто загляденье. Черноволосая, черноглазая, в отца. Невеста уже. Когда я сюда перебрался, женская гимназия еще работала. Краше ее среди девиц никого не было. А Аннушка уж четвертого носит. Так что Митю никак нельзя арестовывать.
      - Так и порешим. Дмитрий нам еще здесь пригодится. С его опытом можно горы свернуть.
      Через час в кабинет Седова в сопровождении сотрудника политбюро шагнул Митя Булай. Взгляд его темно-карих глаз был встревожен. Хоть и привели его к людям, которых он знал с детства, но кого бы не обеспокоил вызов в ЧК в это смутное время? В его невысокой, широкоплечей фигуре и смугловатом лице с заметно выступающими скулами читалось напряженное ожидание. Антон отметил про себя, что в смолистых кудрях бывшего боевика СР довольно много седины. Он без долгих вступлений передал Мите для ознакомления полученную телеграмму. Прочитав ее, Булай ссутулился, опустил голову, и, помолчав немного, сказал:
      - А царская-то охранка за своими не гонялась. Ведь ничего, кроме моего членства в эсерах несколько лет назад у них нет. Может, за прошедшее время я какого-нибудь пролетарского вождя от пули телом заслонил и достоин высшей революционной награды?
      - Ладно, Митя, сейчас не до этого, - сказал Антон, - как видишь, следует тебя допросить на предмет связей с активом СР, и мы так понимаем - в Нижнем не сразу поверят, если ты их будешь отрицать. Скажи, когда ты возвращался через Питер и Москву, ты не захаживал на старые явки вспомнить былое?
      - Я с ними давно разошелся. Когда понял, что террором ничего не добьешься. А с тех пор столько воды утекло, что я об эсерах и думать забыл. Да и не революционер я больше.
      - Это ты, Митька, новости говоришь, - подал голос Алексей. С молодых соплей был бунтарем, а тут вдруг "не революционер". У нас касательно тебя другие планы.
      - Не знаю, что у тебя за планы, а я больше мир не переделываю. Да и вы зря натужились. Не выковать на вашей классовой наковальне нового Адама, ребята. Какими мы были, такими мы всегда и останемся: с темным рассудком и окаянным сердцем. И ничто, кроме веры, нас в человеческих рамках не удержит.
      - Митя, ты что, в Бога поверил, - растерянно спросил Антон, - а не ты ли из нас в отрочестве безбожников сделал?
      - Был такой грех. Да и сам до Бога долго шел. А как пришел - отдельный разговор. Вам таких испытаний не пожелаю. Но сегодня знаю: все, что человек должен делать в своей земной жизни, в Евангелии уже сказано.
      - А как же новое общество, счастье народа?..
      - Что-то непонятно, какое общество у нас назревает. Ты, Лешка, правильно делаешь, что в теорию не лезешь. Потому что у твоей партии ничего, кроме удивительной Теории Пролетарской Революции, нет. В ней она поднялась до немыслимых высот - захвата мостов и телеграфа. А потом - знак вопроса.
      - Мы главное знаем: власть должна принадлежать революционному классу. А там решим, что делать.
      - Я, Леша, эту вашу идею давно понял. Только вот если ваш революционный класс продолжит со своим военным коммунизмом над крестьянами измываться, то они вам такую пугачевщину покажут, что света белого не взвидите.
      - Слышь, Антон, как в Митьке бывший эсер заговорил, - сказал Алексей, - но хорошо режет, собака. Боженьку к месту приплел, аж плакать хочется. Значит так, Митрий. Скажу тебе как брат брату. Если ты с нами не пойдешь всемирное равенство строить, то загремишь к чертовой матери в нижегородскую чрезвычайку как эсеровский недобиток. Понял?
      - Узнаю, узнаю папашу твоего покойного. Весь в него, припадочный. Да ты возьми чернильницу и дай мне в лоб. Усиль воспитательный эффект.
      В диалог вмешался Седов:
      - Тихо, тихо, братья. Эдак мы и вправду до рукопашной дойдем. Не для этого собрались. Коли ты, Митя в религию впал, то это твое дело. Для меня религия перестала существовать, когда я понял, что она служит самодержавию. И хоть жизненный опыт у меня тоже кое-какой есть, Святое Писание на него никак не ложится. Напротив, здесь для меня примером стал Александр Блок. Поэт, гений поднебесный. Ведь начинал с глубокой веры, а потом через мучительные поиски пришел к немыслимой высоте - поставил Христа во главе пролетарской революции. Знаешь поэму "Двенадцать"? Там идут двенадцать вооруженных рабочих и " в белом венчике из роз впереди Иисус Христос..." Вот подвиг мысли и духа!
      - Думаешь, подвиг? А я так не думаю. Если посмотреть внимательнее, то это самая настоящая подмена. Вместо двенадцати апостолов, несущих заветы "возлюби" и "не убий", Блок ставит фигуры насилия - вооруженных людей, готовых убивать ради земных благ. И их ведет Христос!
      Я Блока читал и по питерской жизни кое-что о нем знаю. Светлый был поэт, пока его не опутали шуты, вроде Гиппиус и Бугаева. Каким-то силам было нужно, чтобы его православные взгляды покоробились. Да еще очень страдал от неверности жены.
      Наверное, эта боль не позволила ему понять трагедию революции. Вот Господь и лишил его голоса, а может быть, попустит и большее наказание.
      - Ну, это мы посмотрим, - сказал Алексей. - Товарищ Блок еще направит нашу новую культурную поросль по нужному пути, - и засмеялся, вспомнив Эльку Шанц.
      Антон сменил тему разговора и сказал, что неплохо было бы перекусить. День клонился к вечеру. Алексей быстро сбегал в свой кабинет, принес потертый портфель, из которого выкатил на стол несколько вареных картофелин и извлек солдатскую флягу спирта.
      - Не забывают сормовчане, спиртику подослали. В прошлом году они целую цистерну в одном эшелоне обнаружили. Председатель завкома себе бочку отлил и с тех пор у них самая сплоченная парторганизация в губернии, - весело сказал он. Разлили по трети стакана, почистили картошку.
      - За нас за всех, за лучшую жизнь, - сказал Алексей и выпил одним глотком. Следом выпили Митя с Антоном. Закусили картошкой. Алексей на глазах захмелел, стал потирать слипающиеся глаза. Сказывалось недосыпание.
      Вскоре он ушел поспать к себе в кабинет, и Седов с Митей остались одни.
      
      
      
      
      4
      
      
      Великий Мастер в раздумье расхаживал по своему просторному кабинету в Виндзорском дворце. Он ждал Брата Секретаря для доклада о подготовке заседания Объединенного совета.
      Через высокие замковые окна в помещение проникал солнечный свет. Далеко внизу, у подножия холма, на котором стоял дворец, раскинулись весенние зеленые луга, окаймленные курчавыми рощами, блестела голубоватая полоска Темзы, а за ней жизнерадостно выглядывали из цветущего парка красные башенки Итонского университета.
      Мастеру было грустно. Он уже двадцать лет находился у штурвала английских братств, и чем дальше, тем больше понимал, что они отстают от реальной жизни. Публичная политика неудержимо врывается в, казалось бы, незыблемые порядки Империи, диктует новые правила игры и создает условия борьбы, к которым масоны на сей раз приспосабливаются с большим трудом. Братьям стало трудно работать с членами кабинета. В самом кабинете масонов поубавилось, потому что на смену солидным буржуазным политикам, десятилетиями просиживавшим кресла в правительстве, туда прорываются горлопаны, пришедшие с уличных митингов и демонстраций. Они знать ничего не хотят о вековых традициях и ведут себя так, словно находятся в окружении голодных босяков. Привлекать их в ложи было бы безумием. Теперь многие дела решаются не в кабинете Мастера, а там - в партийных и профсоюзных штаб-квартирах да в клетушках чиновников премьер-министра. Показательно, что и сам Дэвид Ллойд-Джордж вежливо отказался от участия в ложе, когда был еще начинающим политиком. И потом, за всю свою долгую карьеру, так и не поддался зазываниям, хотя, казалось бы, это несет множество выгод.
      Да что Ллойд-Джордж! Собственный сын Великого Мастера, которому предстоит сменить отца на этом посту, с ухмылкой слушает проникновенные речи о той высокой ответственности, которая ляжет на его плечи. Наверняка среди его сверстников-студентов ходит множество анекдотов про вольных каменщиков, и он воспринимает ложи как общество спятивших с ума болтунов, которые страдают вдобавок ко всему еще и манией величия.
      Хотя не надо забывать, что только в Великобритании насчитывается почти триста тысяч братьев. И они связаны дисциплиной. Разве это не сила?
      Другое дело, что масоны не могут угнаться за правительством. Оно действует более оперативно и имеет для этого нужные рычаги. Чрезмерное увлечение Великой Ложи финансистами привело к тому, что ложи имеют деньги, но деньги не решают всех проблем. Надо пронизать своими людьми руководство публичных партий и трейд-юнионы. Это самое слабое звено. Больше внимания уделять проникновению в государственную пирамиду сверху донизу. Усиливать там конспирацию и зашифровку. Великому Мастеру известно, что Ллойд-Джордж боится масонов. Он любит быть единоличным хозяином положения. Если премьер послушает своих шептунов-советчиков и разработает проект закона, который запретит чиновникам участвовать в ложах, то вольным каменщикам останется только строить общественные туалеты и отлавливать бездомных собак.
      Мажордом доложил о прибытии Брата Секретаря. Тот вошел как всегда своей неспешной, но деловой походкой, почтительно поклонился, затем присел за стол и сразу же приступил к делу. Открыв кожаную папку, Брат Секретарь зачитал британскую концепцию заседания Объединенного совета. При этом заметил, что она согласована с Великой ложей Франции. По его мнению, на совете следовало дать предельно сжатый анализ неудачи российского предприятия. Терять время на обсуждение общеизвестных истин не стоило. Причины провала были очевидны. Они заключались в несогласованности и противоречивости усилий разных стран. И хотя координация работы была возложена на Великую ложу Великобритании, как имеющую прямые выходы на дом Романовых, относительно неплохая координация имела место только с французами. Американские финансисты не выполнили своих обязательств.
      Великий Мастер слушал Брата Секретаря и думал о том, что масонство слабнет не только с внешней стороны. Внутри его также пошли трещины. Самый свежий пример - предательство американских братьев. Не по случайности и не по глупости. Они сознательно повели дело к провалу операции на ее завершающем этапе. Вопреки здравому смыслу подключились к поддержке большевиков, направив в Петербург Троцкого с отборным отрядом подготовленных пропагандистов и огромными деньгами, когда дело, казалось, уже было сделано. Соединившись в один поток, немецкие и американские деньги превратили Ленина в могучего противника Временного правительства и дали возможность вырвать первенство у Керенского. И потом, в период гражданской войны, американские ложи продолжали упорно поддерживать красных.
      Такого масонский мир еще не знал. Мало того, что американцы сорвали планы братств. Впервые в истории масонства ложи Нового Света пошли против его основополагающих устоев. Они предали якобинскую революцию. А якобинство - это библия масонов. Ради его святых лозунгов оно существует, живет и борется. Ибо, только когда Свобода, Равенство и Братство воссияют во всем мире, тогда ложи смогут вздохнуть полной грудью. Уже никакие абсолютистские монархии, никакие диктаторы, никакие шайки разбойников не смогут помешать им править самым надежным инструментом власти - деньгами.
      Предательство американцев говорило о чем-то совершенно новом. Неужели для них стали безразличны демократические принципы ради какого-то временного союза с кровавой диктатурой, ради возможности ухватить кусок пожирнее? Нет сомнений, что они подослали Бронштейна Ленину из-за каких-то выгод. Но рассчитывать переиграть Ульянова - дело неблагодарное. Он способен на любой, самый дьявольский кульбит ради власти. Возможно, они надеются удерживать контроль над ним через евреев в ЦК. Но не слишком ли иллюзорны их надежды? Английскому братству куда спокойней было бы с Керенским.
      Да, в масонском мире происходят большие изменения. Американцы все больше и больше игнорируют совокупные интересы братств. Они начинают играть свою игру во благо исключительно американского капитала. Но масонство - не удельный каганат. Здесь недопустим такой эгоизм. Есть еще и братья других национальностей, которые заслужили свой кусок пирога!
      Слава Властителю Неба, в европейских ложах пока сохраняется дисциплина и между ними нет конфликтов. Зато есть страх перед наказанием. В их правилах нет статьи об исключении брата из ложи за недостойное поведение. И никогда не будет. Просто такой брат становится "неприкасаемым". Каждый член ложи знает, что это такое.
      Ну что ж, на Совет прибывает из Нью-Йорка сам Янкель Шип, вот пусть он и объясняет своим европейским братьям, почему американские банкиры сделали ставку на генетического выродка. Ведь Великий Мастер лично распорядился отправить Шипу досье на Ульянова, в котором значилось, что его дед родился от сожительства прадеда с собственной дочерью. Такие люди могут иметь отклонения, не позволяющие серьезно рассчитывать на их разумное восприятие действительности. Впрочем, чего стоят планы Ленина с помощью штыка и петли насадить райские кущи на земле.
      
      
      
      ***
      
      Когда Брат Секретарь завершил доклад, Великий Мастер встал из-за стола, походил по кабинету и сказал:
      - Построим заседание Совета несколько необычно. С самого начала предложим выступить Янкелю Шипу. Пусть он проблеет аргументы в оправдание ренегатского поведения своих лож. А потом устроим ему заслуженную головомойку. Подготовьте людей.
      
      
      
      5
      
      
      Федор Аникин лежал с закатанными до колен штанами на копне подгнившего клевера и проветривал покрытые язвами ноги. Легкий августовский ветерок ласкал зудящие раны, а щебетание полевых птах нагоняло дремоту. Ему не хотелось ни о чем думать. Но тяжелые мысли лезли в голову вопреки желанию. В конце прошлого года Аникин вернулся домой из Красной Армии по ранению. Шрапнельный снаряд разорвался над залегшей цепью красноармейцев и Федору секануло осколками по ногам. Раны считались неопасными, но почему-то никак не хотели заживать и превращались в язвы. После двух месяцев мытарств по обозам и госпиталям он был списан и отпущен к себе в Сонинку.
      Отоспавшись на родных полатях и кое-как подхарчившись убогой деревенской едой, солдат добрался до уездного окояновского доктора Константина Владимировича Седова. Пожилой хирург долго осматривал его, зачем-то щупал живот, глядел язык и расспрашивал об участии в боях. Потом сказал, что, видимо, ноги будут заживать плохо, так как у Федора налицо сахарная болезнь, которая развилась, скорее всего, от жестокого удара прикладом под ребра в рукопашном бою. Константин Владимирович велел промывать язвы ромашковым отваром да пить побольше чаю из черничного листа. Помолчав, добавил, что с такой болезнью может быть всякое. Иногда люди живут долго, а иногда случается резкое обострение и отсчет идет на недели. Бороться с ней врачи пока не умеют.
      Сказанное доктором подсекло Аникина. Ему стукнуло тридцать лет, и он вернулся с войны полный надежд на будущее. Сонинский комбед нарезал красноармейцу такой кусок землицы из бывших владений помещика Засыпкина, о каком раньше он и мечтать не мог. Осталось обзавестись лошаденкой да кое-каким инвентарем - и можно начинать жить в полную силу. Язвы на ногах Аникин в расчет не принимал, полагая, что они затянутся сами, был бы харч хороший. Старый врач нанес удар по его надеждам.
      Тишина уходящих за горизонты зеленых холмов и рощиц обволакивала душу покоем, и постепенно мысли приобретали медленный и умиротворенный ход. Что ж, сколько отпущено, столько и отпущено. Нельзя поддаваться тоске. Сыну Семке только десять лет, парнишка серьезный - справный хозяин вырастет. Но подмогнуть ему надо, задел создать, какой получится. Да у жены уж и второй в утробе шевелится, его еще на ноги ставить. Так что лет десять как край, надо тянуть, а там - что Господь подаст.
      Снова кольнула душу Федора заноза. Близок локоть, да не укусишь. Двенадцать лет назад он, деревенская голытьба, увел из зажиточного дома крестьянина Силина его дочь Марию, будущую любимую свою жену Машеньку. Венчались они в чужом селе Неверове, и свадьба их была такой бедной, что больно вспомнить. Машенькин отец от нее отказался и никогда ей больше ничем не помогал, хотя жили они на одном порядке.
      Аникину приходилось туго. Когда при Столыпине стали уговаривать брать отруба, чуть было Федор не соблазнился. Но Маша поостерегла его и правильно сделала. Через пару лет из пяти "столыпинских" хозяйств в Сонинке осталось только одно. Остальные красный петух склевал до основания. Говорят, хозяева плохо держали слово и норовили обсчитать в конце подряда своих батраков. Бывало даже, что выгоняли без копейки. Но жгли и без причины. Из зависти.
      Не взял отруба и его тестюшка-хитрован. Ему и без того хватало. А в прошлом году, как рассказала Маша, он порядком поднажился на голоде.
      Когда в Сонинку потянулись первые горожане менять одежду на продукты, Силин проявил недюжинную смекалку. Он бросил в телегу мешок муки и отправился в Окоянов к полоумной купеческой вдове Чикиной, которая доживала век с сестрой во флигеле их конфискованного особняка. Сам Чикин был расстрелян матросами как "контра без надежды на исправление". Домой Силин вернулся без муки, но с тюком невиданно богатых по сонинским понятиям вещей. Две недели он выменивал на зерно хромовые сапожки и туфельки, суконные сюртуки, меховые шубейки, платья из тонких материй, шелковое женское белье, чулки и другие дорогие вещи.
      Когда товар закончился, Силин выкопал в коровнике яму и спрятал в ней пудов пятьдесят зерна на черный день. Теперь можно было спокойно распивать чаи и ходить в гости к соседям, которые зауважали его еще больше.
      Своей совестью трудового человека Федор понимал, что разевает рот на чужое добро. Но мысль о том, что паразит-тесть заставляет голодать родную дочь и внука, подхлестывала чувство злости. Ему нужна была лошадь. Машин отец мог бы выделить ему в долг пудов двадцать зерна для покупки савраски. Ведь не ради себя, ради его кровной родни бьется Федор как рыба об лед. Но сам он в этот дом с протянутой рукой никогда не пойдет. И Машу не пошлет. Хоть виделась Машенька потихоньку со своей матушкой Глафирой, забитой бабой и полной старухой в пятьдесят лет, толку от этого не было никакого.
      Сам же Аникин привез с войны большое богатство: обрез из трехлинейки Мосина, котелок патронов к нему да кусок хрому на сапоги, который он прибрал во время боя на кожевенном заводе в Уфе. С таким богатством далеко не разбежишься.
      Чем дальше, тем настойчивее шептал вкрадчивый голосок в ухо Федору, что нет у него другого выхода, кроме как украсть или отнять у тестя нужное количество зерна. Против его воли лезли в голову картины похищения пшеницы из коровника или, того хуже, принуждения тестя с помощью оружия.
      Зная характер Силина, он понимал, что тот лучше умрет, чем отдаст добро по своей воле. Значит, придется стрелять. Убивать Федор не боялся. На руках его уже была кровь. Убивал в штыковом бою, расстреливал и пойманных лазутчиков. Но мысль об убийстве тестя была для него невыносимой.
      Ветерок посвежел. На поле спускались сумерки. Неподалеку начал кричать коростель. Аникин очнулся от полудремы и прислушался к его крику. Голос птицы звучал тревожно, нетерпимо. "Ишь ты, как надрывается, - подумал Федор, - видно, на его делянке сижу".
      Коростель странным образом вывел Аникина из состояния неопределенности. Его любовь к Маше и сыну вдруг проросли злостью на нужду и безысходность, подняли в душе яростное желание победить их, чего бы это ни стоило.
      Возвратившись домой, он взял банку дегтя и тщательно смазал оси большой двухколесной тачки, чтобы не скрипели. Затем бросил в тачку пустые мешки, лопату и вожжи для закрепления груза.
      Когда Федор вернулся в избу, Маша сразу увидела, что он необычно напряжен. Она тревожно окинула мужа взглядом, и, видно, в голову ей пришла отгадка:
      - Ты что, неужели к отцу?..
      Федор не ответил. Он сидел, опустив голову и положив тяжелые руки на колени.
      - Грех-то какой, Федюшенька, ужас-то. Никогда ведь ничего чужого... Не надо, родимый. Бог накажет...
      - Бог, говоришь? Вот матушка покойная меня мальчишкой каждое воскресенье в церковь таскала. Весь пол мы там лбами издолбили, все милости просили. Сама ведь знаешь, в какой нужде обреталися. Помог он нам, Бог-то? Или может, сильно согрешили? Не припомню. Жили по-людски. Так и чего от него ждать, от Иисуса твоего? Чтобы до конца жизни побираться заставлял? Для этого, что ли, на свет божий объявились? Нет уж! Пойду-ка я своим путем. А уж если Господь меня за это накажет, так все равно на том свете. Так мы хоть на этом чуток для себя поживем, а на том - как знать, что будет.
      Маша села рядом, положила ему на плечо голову, обняла.
      - Боюсь, потом жизни не будет. Если отец узнает, со свету сживет. А не узнает, от собственной совести засохнешь.
      - Не засохну. Я теперь злой стал. Хватит дуриком по земле слоняться. Богатеть надо, детей поднимать. Вон у тебя уж ножкой тукает. Тихонько, девчоночка наверное. А груди пустые с голодухи. Прости меня, голубка, но выносить это мне невмоготу, и папашу твоего я сегодня частично обстригу.
      Маша ушла за занавеску и тихо легла в постель. Она плохо переносила вторую беременность. А Федор сидел у окна, смотрел на яркие августовские звезды и смолил одну самокрутку за другой.
      Когда пропели вторые петухи, Аникин выкатил тачку на зады и стал тихонько продвигаться к усадьбе тестя. Дойдя до цели, оставил повозку у тына, взял лопату, прокрался в сарай и нашел в нем дверь коровника. Постоял минуту, послушал тишину. Все вокруг спало крепким сном. Лишь с далеких лугов едва доносился голос гармоники. Это молодежь провожала последние теплые ночки. Он повернул вертушок на двери коровника и вошел внутрь. Две справные костромички лежали на соломенной подстилке, поджав под себя ноги. Увидев Федора, они не спеша встали, видимо в надежде на кормежку. Аникин примерялся в темноте и так и эдак, но коровы мешали копать. Надо было выводить их из строения. Однако, как только он открыл дверь, одна из них громко замычала. Федор замер, прижавшись к стене. Постоял, подождал несколько минут. В доме никто не подал признаков пробуждения. Он потихоньку вывел коров в огород и поставил их за сараем, связав одними длинными вожжами, конец которых накинул на сук яблони.
      Возвратившись в коровник, взял лопату и всадил ее в пол. Пройдя тонкий слой навоза, лезвие уперлось в деревянный настил. Лихорадочно работая, Федор сгреб навоз с трех досок. Этого было достаточно. Освободил конец одной из них, поднял ее, завел на сторону. Затем просунул в щель руку и почувствовал в ладони ласковое тепло пшеницы. Вывернув еще две доски, Аникин быстро нагреб трехпудовый мешок, завязал, взвалил на плечи и отнес к тачке. Через десять минут он притащил второй мешок. Опустив его на землю, Федор вдруг услышал, как бешено бьется сердце. Решил переждать минуту, успокоиться. Сел рядом с тачкой, разбросил больные ноги в сырой траве.
      Тишина ночи успокаивала и наполняла радостным ощущением. Еще немного, и он станет имущим человеком, достойным хлеборобом и хлебосольным хозяином. Еще чуть-чуть...
      Через пару минут Аникин встал, прокрался в коровник, нагнулся с мешком над ямой с зерном. В тот же момент что-то тяжелое обрушилось на его голову, и он потерял сознание.
      Очнулся Федор оттого, что его облили холодной водой. Он лежал на земляном полу сарая, а подле, на колоде, сидел тесть с вилами на коленях. Рядом коптил керосиновый фонарь.
      - Что-то, зятек дорогой, не ко времени ты в гости собрался. Наспех встречу тебе готовить пришлось. Ай не рад нашему свиданьицу?
      Федор с трудом сел. В глазах его каруселью ходили фиолетовые пятна, в голове гудел чугунный колокол.
      - Зерна тебе, видишь, захотелось. Какой хочливый ты, однако. Сначала дочку мою захотел. И ведь скрал ее, собака. Теперь добро мое скрасть ловчишься. И что, ты думаешь, тебе за это будет? Может, чаешь, отпустит тебя тестюшка дальше нищету плодить? А я вот по-другому думаю. И надумал, покуда ждал твоего пробуждения, что если я тебя к Кукушкину отправлю, то сразу за все с тебя должок-то и получу. И за дочкину жизнь в нищете загубленную, и за свои слезы стариковские. Да и Манька уж тогда к нам вернется, куда же ей еще. Мы-то ведь совсем одни остались. Дети все расползлись. Голову приклонить не к кому. Так что, прощай Федюха, тут мы тебя и прикопаем, рядом с коровками.
      Силин встал с колоды и занес над ним вилы. Федор взглянул снизу на обросшее бородой лицо тестя, его кабаньи глазки и понял, что тот не шутит. Из последних сил он крутанулся по земле, и вилы с визгом вошли в землю.
      - Ах ты, сучье вымя! - выдохнул тесть и, выдернув свое орудие, вновь занес его над Федором. Со стороны огорода грохнул выстрел. Силин осел, схватившись за бок. Он повернул голову и увидел в дверях сарая дочь.
      - Манька, ты... что, Манька...
      Маша стояла в проходе, прижимая обрез к выпуклому животу. Глаза ее были полны ужаса и отчаяния. Из дома выбежала Глафира. Увидев мужа в свете фонаря, она страдальчески охнула и наклонилась над ним. Силин затихал в луже крови. Рядом в полубессознательном состоянии сидел зять. Глаза его опухли, половина лица посинела.
      Маша, шатаясь, вышла на огород, обняла за шею корову, и тело ее стала бить беззвучная конвульсия.
      Прокричали третьи петухи. Над садами прорезалась первая робкая полоска рассвета. Глафира оторвалась от мужа, который уже холодел. Она подняла обрез и бросила его в яму с зерном. Затем сказала зятю:
      - Федор, закрывай яму. Заводи скот. А я пойду, людей подниму. Сами не придут, побоятся. Скажу так: мол, напали на нас, отца стрелили. Я скорей за тобой, ты прибежал, а тебя по голове ударили и скрылись. Кто такие - не знаем, не местные. Грабители чужие.
      Едва переставляя ноги, Федор перетащил и ссыпал мешки обратно в тайник, заложил его досками, притрусил навозом и завел скот. Маша ушла в избу и легла. Ее колотила дрожь. Федор полил голову водой из ковша и забылся на пороге в ожидании людей.
      Вскоре Глафира привела председателя комбеда Матвея Кучина и соседей. Те, перекрестившись, потоптались вокруг покойника, покивали сочувственно семье, потом занесли Силина в избу, положили его на лавку и разошлись до утра, пообещав засветло послать за начальством в Окоянов.
      Отлежавшись неделю дома и немного оправившись от сотрясения мозга, Федор Аникин вступил во владение хозяйством родителей жены. Из города так никто и не приехал. По уезду то и дело происходили нехорошие случаи с представителями новой власти. До сонинского покойника из числа рядовых середняков руки не дошли.
      
      
      
      6
      
      
      Просторный вестибюль Мэйсон-хауза на улице Великой Королевы постепенно заполнялся. Прибывающие гости проходили в холл и собирались в группу вокруг тринадцатиконечной звезды из итальянского лазурита, выложенной на полу. Переговаривались вполголоса, ждали прибытия Великого Мастера с руководителями лож из Парижа и Нью-Йорка. Другие ложи, имевшие меньшее участие в российских делах, решено было не приглашать. Наконец подъехал паккард с королевской эмблемой на дверце. Вышедшие из него три джентльмена направились в Малый зал, и остальные участники потянулись за ними.
      Помещение Малого зала, украшенное масонской символикой, было необычно тем, что в нем стоял трон Георга Четвертого, являвшегося Великим Мастером сто лет назад. Для него, мужчины необычайных размеров, было сооружено кресло, на котором могли бы свободно разместиться два нормальных человека. Неудивительно. По свидетельству хроник, жизнелюб Георг на завтрак обычно съедал двух голубей, двух кроликов, бифштекс размером с лопату и запивал все это кувшином вина.
      Теперь сиденье этого сооружения было обложено специальными подушками, чтобы новые хозяева не терялись в его лоне.
      Великий Мастер с помощью подставки взошел на трон, расположенный у восточной стены зала, устроился поудобнее и взглянул на девиз ложи, выложенный мозаикой по своду потолка: "Слышать, видеть, молчать", а затем осмотрел присутствующих. Их состав сильно изменился за двадцать лет его председательства. Исчезли лица многих родовитых особ, сановников и генералов. Зато появились банкиры и промышленники, вчера еще никому не известные обитатели Ист-энда. Да и американские ложи были представлены сплошь финансистами из нью-йоркских банков. Это понятно. Новой поросли богатых нужна власть, братству нужны большие деньги. Союз логичен и неизбежен. Но Великого Мастера раздражали та безалаберность, с которой американские братья начали попирать святые традиции ложи. Они все больше и больше превращали масонство в демократическую говорильню, лишенную ритуалов и железной дисциплины. Если пойти у них на поводу, то через пять лет тайны ложи будут обсуждать на каждом перекрестке уличные нищие и проститутки.
      Злорадное предвкушение расправы над Янкелем Шипом распирало Великого Мастера. Он представил, как главного виновника провала операции застанет врасплох предложение выступить первым, как затем начнется его моральное уничтожение. Давно настала пора показать этому самодовольному меняле на его место.
      Глава фирмы "Кон, Лейб и сыновья", один из богатейших людей Америки Янкель Шип вышел к пюпитру, шаркая подошвами поношенных штиблет и по привычке горбясь. Лицо его несло на себе отпечаток печали и задумчивости. Ему было много лет, и он знал, что настала пора готовиться к уходу. Янкель достиг самого главного в жизни, о чем только может мечтать еврей, - огромного богатства. Он мог бы спокойно смотреть в проем своего персонального склепа, ведь зависть и уважение соплеменников будут еще многие годы сопровождать его имя. Но в душе его жила глубокая рана, о которой не знал никто.
      Когда-то, страдая от голода в трюме турецкой фелюги, доставлявшей его с родителями из Одессы в Константинополь, он мечтал о богатстве и том, как он будет упоительно счастлив, заимев бессчетное количество денег. Потом он лелеял эти мечты на паруснике, тащившем их из Ливерпуля в Бостон, и в холодных ночлежках Бронкса.
      Повзрослев, Шип начал погоню за счастьем, сделавшую его одержимым. Иногда ему казалось, что он уже схватил волшебную птицу за хвост.
      Когда в двадцать лет Янкель заработал первую тысячу долларов, его охватила эйфория. Он отбивал ногами чечетку перед зеркалом в пустом номере гостиницы, показывал себе язык и делал рожки. Потом велел сервировать стол с шампанским и распорядился пригласить самую дорогую проститутку отеля.
      Пришла белоруска Ядвига, высокая, стройная блондинка, плохо говорившая по-английски, но хорошо знавшая свое дело.
      Не тративший время на пустую болтовню Янкель сказал ей то, что никогда не говорил проституткам:
      - Если сделаешь меня счастливым, заплачу - сколько захочешь.
      При этом он решил не давать ей больше двадцати долларов.
      Ядвига старалась, как могла. Она добросовестно и нежно обцеловывала его маленькое тело, гладила руками, страстно требовала его движений, постанывала и закатывала глаза и если бы он не заметил, что иногда она холодным взором контролирует его состояние, он бы почти поверил ей. Однако эта сотая доля секунды, за которую над ним проносился равнодушный блеск ее глаз, сразила его наповал. Он оттолкнул девушку и сказал:
      - Ты плохо работаешь, дрянь. Получай свою пятерку и уходи.
      Ядвига не удивилась. Она поднялась с постели и, будто забыв о клиенте, стала одеваться. Не спеша надела панталоны, накинула платье, долго зашнуровывала высокие башмачки. Подом подошла к двери, повернулась и сказала по-белорусски:
      - Почему вы все думаете, что счастье можно купить? Нельзя его купить. Еще ваш Иуда из-за этого удавился. А вы так и не понимаете.
      Тихо прикрыв дверь, Ядвига ушла.
      Недавнее ощущение торжества превратилось в ярость, отчаяние, бессилие. Янкель искусал себе пальцы, выпил все, что было в номере, сильно опьянел и приполз домой по стенке. Впервые он поделился своим состоянием с матерью, которая тогда еще была жива. Старуха молча выслушала его нетрезвую исповедь, а потом сказала:
      - Янек, ты уехал из России ребенком и не знаешь, что такое - эти люди. Я этих людей знаю хорошо. Запомни крепко: все православные живут с дырой в голове, потому что любят своего Христа. Этот Христос внушил им вещи, которые лучше не надо понимать, потому что от них не получишь добра. Ты просто должен знать, что если славянин верующий, то с ним лучше не иметь гешефта, потому что он будет презирать тебя за твою выгоду. А если он не верующий, то от него лучше держаться подальше, потому что это зверь. У нас был винный заводик в Ужгороде, и сам губернатор был у нас в долгу, но мы жили как на ноже, потому что хохлы нас ненавидели, и мы сюда убежали с пустым кошельком. Это страшные люди, Янек. А всему виною их дурацкая вера, что главная жизнь ждет их на небе и они должны, как идиоты, чистить себе ноги на пороге.
       Янкель слушал свою старуху-мать, а сам думал о том, что его представление о счастье оказалось иллюзией. Какая-то грязная проститутка одним небрежным жестом показала ему, что он - всего лишь денежный глист, копошащийся в своем кошельке и недостойный Высокой Любви! Ей, видите ли, открыта небесная тайна, которая ему, жалкому торгашу, не по чину приходится!
      Чувство яростного протеста овладело тогда Шипом - бесплодные мечтатели, пьяницы и бездельники, придумавшие себе нечто недостижимое для того, чтобы не достигать достижимое и в этом находить оправдание своей никчемности. Будьте вы трижды презренны со своей божественной придурью! То, что вы придумали, - пустой бред, уводящий людей от настоящего дела. То, что имеет он, Янкель, - опора земных дел.
      И если бы в предутреннем сне ему снова не явилась Ядвига, с ее презрительной полуулыбкой, он бы наверное уже поверил в собственную правоту. Но родной его бес, тот, что постоянно нашептывал в левое ухо точные и необходимые мысли о тех, с кем он имел гешефт, шептал теперь вещи, совсем для него неприятные:
      - А ведь не купилась она, Янкелек, на твои фантики. Не заржала от счастья при виде твоих бумажек. Выпрямилась, сука, проститутка, нечисть, гордой кобылой, прошипела всякую грязь и растворилась к чертям собачьим. Как же понять, что даже продажная тварь презирает в тебе дельца? Что же это такое, куда же ты будешь ходить при таком мертвом раскладе?
      Он еще не знал тогда, что этот в общем-то мелкий случай западет глубоко в душу, будет жечь огнем унижения и станет началом его борьбы с главной духовной проказой человечества - православием. С годами Шип стал страстным противником этой веры, тяжелыми кандалами висящей на ногах прогресса. Он понял, что сможет стать счастливым лишь тогда, когда эта религия будет повержена.
      Он знал, что среди евреев мало ненавистников. Его народ созидает деньги и не размышляет о качествах других наций, по крайней мере до тех пор, пока его не вынудят к этому обстоятельства. Но он, Янкель Шип, опередил своих соплеменников. Он видел дальше их и понимал, что рано или поздно огромное российское пространство откроется для настоящей работы капитала. И впереди пойдут лучшие финансисты и дельцы - его собратья по племени. Без этого нельзя себе представить будущего. Но прежде чем получить доступ к свободной работе на этой территории, необходимо искоренить православие - главный тормоз в голове русского человека. С православием русский не способен воспринять науку жить разумно. Его разум запутался в противоречиях между нормальными земными потребностями человеческого естества и темными законами своей веры, которую не напрасно называют ортодоксальной.
      
      
      
      ***
      
      Янкель Шип оглядел зал, прокашлялся и неожиданно громко хихикнул.
      - Я так понимаю, что уважаемые джентльмены собрались здесь, чтобы почтить скорбной памятью провал предприятия в России, - сказал он на том ужасном английском языке, на каком говорят евреи-эмигранты первого поколения. - А я скажу, что дело провернуто удачно. Мы, американские финансисты, считаем именно так. Просим прощения за то, что не сразу проинформировали вас о нашей ставке на большевиков. Вы не поняли этого в семнадцатом году, да и сегодня мне еще придется дополнительно объяснять нашу логику. При этом прошу простить ту грубую правду, которую я должен выразить в ваш адрес.
      Да, мы начинали предприятие в полном согласии с вами. Действительно, никакая революция в России не была возможна без подрыва военной и полицейской машины Николая Второго. И мы внесли основные кредиты на вооружение кайзера. В этой части наши замыслы сработали успешно. И ваша роль с подготовкой антимонархических сил в Империи также была исполнена блестяще. Но дальше все пошло не по нашему плану. Парализовав царизм, ваши социалисты оказались неспособными оседлать ход событий. После февраля стало понятно, что русскую революцию следовало проводить при сохранении самодержавной вывески. Но это понимание пришло слишком поздно. Такое опоздание было бы простительно нам, американцам. Мы только начинаем заниматься Россией. А вот почему за сто пятьдесят лет укоренения ваших лож в России вы не поняли главного - русское самодержавие является основным скрепляющим обручем народной жизни? Без царя русские превращаются в дикую вольницу. Это со всей очевидностью проявилось после учреждения Временного правительства. Оно не смогло взять реальную власть в свои руки и стало на глазах деградировать. Армия начала разваливаться. Из нее бежали массы вооруженных дезертиров, разложившие весь гражданский порядок. В деревне начался захват помещичьих земель. Местные власти не работали. Страна становилась неуправляемой, назревала еще одна стихийная революция. И если бы мы не помогли большевикам схватить власть, то мужики свернули бы Керенскому шею и поставили бы своего мужицкого царя. Только никакого влияния, джентльмены, наши ложи на него уже не имели бы. А на большевиков мы имеем! И даже очень хорошо, что Властитель Неба распорядился таким образом. Мы считаем, что большевики - это лучшее средство подготовки великого русского народа к демократии. Потому что путь к демократии лежит через полное искоренение православия. Кто же сделает это лучше и быстрее кровавых фанатиков коммунизма?
      Вы спросите, что будет потом? Никто не знает, что будет потом. Мы, в американских ложах, считаем, что для начала следует разрушить эту историческую цивилизацию, которая занимает половину развитого мира и покоится на ортодоксальных основах. Она еще отнюдь не разрушена! И много сил еще придется потратить, чтобы след ее исчез в прошлом, а на карте мира появилось какое-то переходное государство, которое только потом, в будущем, превратится в нормальную страну.
      Да, переходное! Пусть это будут большевики. Каждый из вас понимает, что большевистская доктрина нежизнеспособна. Но зато она агрессивна. Она выжжет русскую историческую память, очистит русский разум, подготовит русский характер к тому, за что боремся мы, - к новому Богу - Золотому Тельцу. Неужели это трудно понять?
      Впрочем, о чем я говорю. Судя по тому, как вы обложили репарациями Германию, ваша алчность слепит вам разум. Я скажу вам на это следующее: немцы, конечно, не умрут с голоду. Это сильная нация, она выживет. Но такого издевательства над ней всею, над каждым ребенком и беспомощным стариком, она вам не простит. Вы еще будете горько плакать, вспоминая о Версальском мире... Кстати, об этом договоре. Мы, конечно, продолжим работу по созданию Лиги Наций. Но, думаю, Совдепия не даст нам развернуться так, как мы хотим. Потом, попозже, мы вернемся к этой идее. Может быть, даже не мы, а наши дети.
      Теперь о главном. Я приехал сюда не для того, чтобы читать вам мораль.
      Я привез к вам общее мнение американских лож. Оно заключается в том, что вы, господа, безнадежно отстали от живой жизни с вашими играми в загробную конспирацию и составлением бумажных планов, годных только на растопку ваших каминов. Вы мыслите понятиями девятнадцатого века, хотя и в нем у вас было больше позорных провалов, чем успехов. Вспомните хотя бы виселицы Шлиссельбурга, на которых проветривались ваши декабристы в восемьсот двадцать пятом и ваши социалисты в последующих десятилетиях. Сколько их, неизвестных и известных героев масонства, погибло из-за вашего барского снобизма и тупости ваших руководителей на местах. Стыдно вспомнить о покушении на Столыпина. Вы погубили массу боевиков и невинных граждан, а финальную точку в истории с премьером пришлось ставить нашему киевскому кагалу. А чего стоит ваш тупица Локкарт, пославший в подвалы ЧК сотни людей? Вы пытаетесь сделать из него героя! А ему место коверного в бродячем цирке.
      Поэтому мы просто информируем вас, что американские ложи берут руководство российским предприятием на себя, а вам предлагается роль партнеров, которым найдется немало работы в этом бескрайнем пространстве.
      Думаю, что помимо этого вам еще предстоят крупные неприятности и у себя дома. Ваши ложи слишком легкомысленно считают, что превратят Муссолини в своего клеврета. Посмотрите вокруг, господа. Ростки фашизма лезут с небывалой скоростью во всех европейских странах. Присмотритесь к ним, братья. Эти мускулистые мальчики совсем не расположены играть с вами в детские игры. Они опасны! Все они - ваши враги, порождение вашей алчности, расцветшей на ниве победы в мировой войне. Но все-таки это происходит в Европе, где вы имеете возможность заказывать музыку. Будем надеяться, что вы сумеете заказать ее правильно.
      Главная опасность сегодня исходит не от Муссолини и его бандитов. Она, без всякого сомнения, кроется в коммунистическом интернационале.
      Уважаемые братья. Для того, чтобы избежать самого худшего сценария, американские ложи помогли большевикам придти к власти. Но мы трезво смотрим на вещи и понимаем, что с победой красных в гражданской войне начинается новый этап истории. Теперь у международного коммунизма есть плацдарм, и его распространение пойдет небывалыми темпами. Это требует от масонства осознания всей важности начинающегося процесса и выработки нужной реакции на него. Сорняк коммунизма отпочковался от порожденного нами социалистического движения. Проникнуть в этот бурьян, разложить и расколоть его - задача нашего выживания. Мы в Америке пока еще не знаем, какова финальная цель в борьбе с Коминтерном - разогнать его или поставить под контроль. Это станет ясно по ходу работы. Но сегодня ее надо начинать. Решить такую историческую задачу можно только объединив все наши силы и возможности.
      Лениным и красной Россией будем заниматься мы. А вам предстоит заняться вашими доморощенными кампанеллами.
      
      
      
      7
      
      
      - Знаешь, Митя, мне тут в голову одна мысль пришла, хочу с тобой посоветоваться, - сказал Антон. - В Нижний о тебе неизбежно отчитываться придется. А что, если сделать так: ты напишешь подробную объяснительную, в ней же дашь обязательство более в политической жизни не участвовать, а мы с Лешкой начертаем резолюцию с выводом о доверии и поручением возглавить ТОЗ. Как раз у нас в планах основать ТОЗ на бывшей земле Сотникова, неподалеку от Арь. Дело это хорошее. Мы ТОЗам помогаем, и если ты за него возьмешься, то будешь иметь возможность с весны пойти в гору. Одно плохо - под осень никто ведь не строится.
      - Это мне подходит, Антон. Было время - разбрасывал камни. Теперь пора их собирать. Я ведь в жизни только разрушал. Надо учиться строить. А потом, должен тебе сказать, год будет злой. Как детей кормить? Так что я согласен. Касательно же строительства, посоветуемся с желающими. Что-нибудь придумаем.
      - Вот и отлично. Давай, пиши объяснительную. Да не жалей красок. Такой биографии, как у тебя, вряд ли у кого-нибудь из героев в губчека сыскать.
      Митя обмакнул перо в чернила и написал следующий документ:
      "Я, Булай Дмитрий Степанович, 1880 года рождения, уроженец г. Окоянова, Нижегородской губернии, из купцов, считаю необходимым заявить следующее.
      Несмотря на свое классовое происхождение, я с детства стремился к революции и подростком ушел из дома своего деда, Якова Булая. Работал на Военно-Грузинской дороге подсобным рабочим, затем железнодорожным учетчиком и счетоводом. В возрасте 17 лет вступил в организацию анархистов в г. Харькове. С 1903 года являлся членом партии эсеров. Был партийным функционером. Осуществлял специальные поручения против царских чиновников и осведомителей. Однако постепенно разочаровался в методах голого террора. В 1916 году был вынужден бежать через Порт-Артур в Японию, а затем в США, где проживал в Сан-Франциско и Нью-Йорке. Побег был организован с помощью большевистской организации Порт-Артура, с которой я тогда уже много сотрудничал и думал стать ее членом. С 1916 года в силу обстоятельств оказался оторванным от революционной борьбы. С радостью узнал об Октябрьской революции и в 1920 г. вернулся на родину, в г. Окоянов, где проживает моя семья. Полностью поддерживаю политику советской власти и думаю участвовать в советском движении путем организации товарищества по обработке земли. Считаю, что это будет моим фактическим доказательством исправления ранее неправильных эсеровских взглядов. В политической работе в силу большой семьи и усталости участвовать не намерен. Д. Булай"
      За этим коротким объяснением стояла типичная биография революционера первой волны, вобравшая в себя бурную эпоху ломки русской цивилизации.
      Первым его революционным наставником стал дед Яков, купец третьей гильдии, мясоторговец и бурбон. Отец Мити умер, когда ему было всего восемь лет, мать загуляла, и мальчик попал на воспитание к дедушке, который полагал, что без тычка, затрещины и порки по любому поводу приличного человека вырастить невозможно. За шесть лет жизни в доме деда Якова Митя настолько озлобился на белый свет, что искренне обрадовался, когда старик серьезно захворал и слег. Представился случай бежать. Прихватив с собой несколько червонцев из дедовской конторки, мальчик ринулся куда глаза глядят. Он еще не знал тогда, что жизнь следует переделывать. Но ту жизнь, которую он успел испытать, он ненавидел всем сердцем.
      Самостоятельная биография его началась рабочим на Военно-Грузинской дороге. Здесь, среди самого отчаянного, бродячего пролетариата, Митя начал превращаться из подростка в мужчину. В ту пору по России работало множество мастеров-дорожников, которые укладывали шоссе из дробленого дикого камня. Укладка такая была целым искусством, потому что надо было так прилаживать каждый булыжник, чтобы он становился частью каменного панциря, покоящегося на песочной подушке. Если сцепка между камнями была плохой, шоссейка проседала под колесами первой же груженой телеги. Были поэтому знаменитые мастера, которых звали на лучшие работы, вроде мощения петербургских улиц, а были и похуже, что путешествовали в поисках подряда по всей Руси. Как правило, у каждого мастера была своя подсобная бригада из нескольких человек, которая делала песочную подушку, колола и подтаскивала ему камни. Бригады держали семьи при себе и передвигались обозами на подобии цыганских. На строительстве больших дорог, вроде Военно-Грузинской, таких артелей работали сразу десятки.
      Каторжный труд дорожников был сдельным, и работали они от зари до зари. При этом, по заведенному в Империи обычаю, львиная часть денег, отпущенных казной на строительство, оседала в карманах у начальства и крупных подрядчиков. Не менее одной трети выручки забирал себе мастер, а остальное делилось между подсобниками.
      Новичкам доставалось меньше всего.
      Здесь Булай прошел настоящую школу жизни - с оголенной простотой отношений, низостью и высотой человеческой души. Здесь познал первую женщину, не по любви, а потому, что это было обычным делом. Дочери мастеров и подсобников начинали жить, едва сменив детское платье на девичий сарафан, и их ровесники приобретали с ними в этом возрасте первый опыт.
      Здесь Митя понял, как тяжела жизнь трудового человека в России и как он велик в своей скромности и смирении. Всякое было. Было и воровство, была и пьяная поножовщина. Были и позорные сцены, когда Митя краснел за других оттого, что мастер спит беспробудным сном, а за стенкой конопляного шалаша его жена отдается подсобнику.
      Но было и другое. Бригады никогда не бросали заболевшего или пострадавшего работника и его семью. Небогатые на слова, они были связаны взаимовыручкой и пониманием необходимости держаться вместе. Удивительными были скромность и застенчивость этих трудовых людей, которых бесстыдно обворовывали чиновники.
      Митя проработал на дороге более года и вынес из этого опыта глубокую любовь к русскому человеку. Он скоро понял, что надо идти дальше, и уехал в Харьков, где устроился на работу учетчиком при железнодорожном строительстве. В этом основную роль сыграли два класса народной школы, которые он закончил в Окоянове.
      В Харькове началась новая жизнь, которая подвинула уже созревшего внутренне подростка к революционным кружкам.
      Неудивительно, что с малолетства насмотревшийся нужды и страданий, Булай сам по себе пришел к внутренней необходимости бороться за лучшую жизнь. В Харькове единственной организацией, которая хоть в чем-то отвечала его настроениям, оказалась молодежная анархическая группа, толком не знавшая, что такое анархизм, но пылавшая страстью воплотить его в жизнь. Организация состояла в основном из недоучившихся студентов, и Митя быстро понял, что все это несерьезно. Одуревшие от западного чтива романтики видели жизнь через настолько искаженные очки собственных заблуждений, что Булай поспешил расстаться с ними и начал собственный анабазис по России, исколесив ее вдоль и поперек.
      Между тем он регулярно наведывался на родину и женился на местной уроженке Аннушке Петуньиной, которая взяла на себя тяжелую ношу жены подпольщика. Все их свидания можно было пересчитать по пальцам.
      С появлением первых социалистических ячеек в крупных городах он прошел через основные ответвления социал-демократии, знал многих известных функционеров из числа меньшевиков и большевиков. Но его темпераментной натуре не нравилась тогдашняя оторванность эсдеков от живой жизни, постоянные склоки между ними, и он довольно быстро прилип к только что зародившимся эсерам. Ему, выходцу из хлеборобной провинции, были понятны устремления эсеров переделать Россию через переворот на селе. Освобождение села от помещичьего ига и заскорузлых общинных отношений, наделение мужика нужным ему участком земли для свободного труда - вот и вся суть наболевшей русской революции, считал тогда молодой бунтарь Митя Булай. А то, что в эсеровской партии вскоре народились террористические группы, было, по его мнению, неизбежным проявлением русских особенностей революции. Крестьяне поддерживали эту бунтарскую форму расправы над власть имущими. Популярность эсеров на селе от терактов только росла. И вправду, боевики имели хорошую опору в деревне. Булаю нравилась эта шальная слава эсеров, грозы тиранов, и он стал принимать участие сначала в "эксах", а потом и в ликвидациях. Имея корни на селе, эсеры быстро увеличивались численно, оставив далеко за собой другие партии. То, что со стороны оценивалось как "мелкобуржуазное бешенство", казалось им героизмом. В отличие от социал-демократов, имевших за спиной более двух десятилетий развития, эсеры переживали период младенчества. Крупные политики, которые впоследствии возглавят правое крыло партии, тогда еще только начали появляться на горизонте.
      Двадцатипятилетним Митя встретил революцию пятого года на баррикадах Пресни. Был арестован, попал на поселение в Туруханский край, но в скором времени бежал оттуда. Жил по чужим документам, был в розыске охранки по всей Империи. Стал помощником одного из лидеров с.р. - Виктора Чернова. Выполнял его особые поручения, выезжал с ним и за границу в качестве секретаря и телохранителя.
      Скрываясь от жандармов после ликвидации провокатора в шестнадцатом году, он был арестован в Порт-Артуре, но случайно освобожден большевиками, которые устроили побег своих товарищей из следственной тюрьмы. К этому времени в сознании Мити назрел кризис. Он видел, что доведенный до отчаяния народ начинает склоняться к насилию и в стране поднимается кровавая волна, грозящая перехлестнуть через все мыслимые границы. В то же время, его собственный опыт говорил ему, что насилие бесплодно. Оно только развращает и разлагает самого насильника, делая его инструментом темных сил.
      В жизни Булая наступили резкие изменения, которым способствовала и сложившаяся вокруг него ситуация.
      После побега из тюрьмы охранка обложила его так, что оставался только один выход - уйти за границу. С помощью большевиков он нанялся кочегаром на пароход "Руслан" и бежал в Сан-Франциско транзитом через Японию.
      Попав туда, стал самостоятельно осмысливать происходящее на Родине. Пропадал в библиотеках и архивах этого многоязычного города, нашел путь в русскую эмиграцию, притекавшую из России в разное время тем же путем, что и он, - через восточное побережье Империи. Выдал себя за разорившегося купчика и был принят ею. Это позволило ему увидеть мир с неожиданной стороны. Среди эмигрантов было много людей, мысливших христианскими и патриотическими категориями, которые оказались неожиданно близки изменившемуся мировоззрению Булая.
      Через год Митя перебрался в Нью-Йорк в надежде найти работу в обширной русской колонии. Прежние связи со многими евреями-эсерами оказались весьма полезны в этом деле, и он получил должность учетчика на складах торговой фирмы "Барский и Баррет". Больше из любопытства Булай стал присутствовать на собраниях эмигрантских организаций и понял, какую серьезную роль в событиях на родине играет еврейская диаспора.
      В Нью-Йорке его застало известие о февральской революции. Узнав, что его бывший руководитель В.Чернов стал членом временного правительства, Митя решил, что настала эпоха мирных реформ, и засобирался домой. Однако на сборы ушло время, и когда британский "Норфолк", на котором он пересекал океан, немыслимыми зигзагами доплыл до Ливерпуля, уже случился октябрьский переворот. Имея еще фальшивый имперский паспорт, Митя остановился в Англии, не зная, что делать дальше. Приход большевиков к власти означал непредсказуемое и опасное будущее. Из всех революционных партий РСДРП(б) выделялась шокирующим политическим утопизмом. Вспоминая речи ее вождей на партийных сходках, Митя думал о том, что пестуемая ими идея новой тирании происходит от нежелания понять крестьянскую Россию, от псевдо-интеллигентского презрения к кормильцу-мужику. "Призрак коммунизма", фантастический в своей основе, при попытках его оживить на русской земле, неизбежно обернется великой бедой. Добровольно возвращаться в эту ситуацию ему казалось невозможным. Тем более, что пока он торчал в Англии, эсеры уже выступили против большевиков, между ними началась большая драка, и ему, как известному функционеру правых эсеров, трудно было надеяться на доброе отношение власти.
      С другой стороны, Митя не представлял себе жизни вне России, без своей земли и без своего народа. Не говоря уже о том, что в Окоянове, лишенная его мужской помощи, оставалась Аннушка с тремя малолетними детьми на руках, перед которыми его совесть горела жгучим пламенем раскаяния. Они жили на положении сирот.
      Пока продолжалось это состояние неопределенности, Булай освоился в Лондоне и с утра до вечера пользовался возможностью напитываться знаниями в его фондах и библиотеках. Часто бывал и в библиотеке Британского музея, где сиживали классики марксизма, за чьи кабинетные измышления теперь платил неимоверную цену русский человек.
      Наконец Митя решил несмотря ни на что вернуться на родину и осесть в Окоянове на причитающийся остаток жизни, подальше от политических клоак своей Отчизны. В душе Мити теплилась надежда, что большевики оставят его в покое, так как участия в конкретных выступлениях против них он не принимал.
      К сорока годам он понял, что погоня за бунтарскими иллюзиями была затмением разума. Не в насилии и разрушении состоит предназначение человеческой жизни, а в вещах понятных и вечных - в любви к своей стране и своим близким, в труде на их благо и восприятии их ответной любви. А главное заключалось в том, что к нему пришла христианская вера, сломавшая прежние ценности. Она поставила его перед простым вопросом к самому себе: как он, грешный, увязший в соблазнах и заблуждениях человек, мог возомнить себя способным решать судьбу других людей и даже всего своего народа? Откуда эта гордыня? Не от скудости ли ума и души? Вера указала ему, как несовершенен он сам, какую пропасть предстоит преодолеть внутри себя, чтобы придти к тому итогу, который у православных людей скромно называется непостыдной кончиной.
      Подзаработав немного денег, в начале двадцатого года он перебрался в Швецию, оттуда в Финляндию, нелегально пересек новую финскую границу и объявился в Петрограде.
      
      ***
      
      Прочитав Митино заявление, Седов взял ручку и начертал на нем следующую резолюцию: " Мы, нижеподписавшиеся, Председатель Окояновского уездного исполкома Булай А.Г. и заведующий политическим бюро при окояновской уездной милиции Седов А.К., рассмотрев заявление бывшего эсера Булая Д.С. считаем его достойным заслужить доверие пролетариата и направить на возглавление ТОЗа в Арской волости Окояновского уезда. Фактическое состояние данного будущего ТОЗа послужит окончательным поводом для суждения отношения тов. Булая к порученному политическому делу".
      Митя расcмеялся:
      - Что за тарабарщину ты написал?
      Протерев пенсе и водрузив его на нос, Седов с юмором ответил:
      - Хочешь верь, хочешь нет. Но эти начальники, что сейчас в Нижнем окопались, нормального языка не понимают. Чем круче загнешь, тем больше им нравится. Должен тебе сказать, что почти все они - из нижегородских рабочих, за исключением нескольких приезжих. Но как же многие из них изменились, попав во власть! Мне кажется, в этом затаилась какая-то беда.
      - Вот видишь, Антон. А ты новое общество построить хочешь. Что же у тебя с ними получится?
      - Серьезный вопрос, Митя. Но согласись, делать что-то надо. Революция-то была неизбежна. Ты ведь не думаешь, что самодержавие можно было отремонтировать?
      - Я, Антоша, всю голову об нашу историю сломал. Все старался понять, как же мы до революции докатились. Ведь что в этом самое главное? То, что русский мужик от Бога стал отходить. Неудержимо стал отходить. Почему? Духовные наши отцы говорят: писаки во всем виноваты. Заронили червя соблазна в мужицкую душу, увели из-под Божьего попечения. Вроде бы, верно. А ведь это не главное. Уж не такой могучей была интеллигенция, чтобы мужика раскачать.
      Ты вот скажи мне, почему наше село Знаменское, аж о двух тысячах душ, потребовало на сходе переименовать его в село Кудеярово, а? По имени разбойника и душегуба Кудеяра. Что, улыбаешься? Вот то-то... Здесь, видать, собака зарыта! Прячется в русской душе тайная страсть вырваться на волю да погулять со всего плеча.
      Возникает законный вопрос: что же за разбойники мы такие? Откуда в нас эта тяга к смуте?
      Как я только ни старался на этот вопрос ответ найти, каких только авторов ни читал, в том числе и твоего Ульянова, но ничего путного не раскопал и вот до какого вывода умишком своим утлым сам добрался. Послушай.
      Собирали сначала князья, а потом первые цари русский народ из разных племен. Надо было объединить, как говориться, двунадесять языков. Нашли очень убедительную форму объединения - в виде православного самодержавия. Как ты помнишь, иллюстрация к тому висела в каждой мужицкой избе. Сверху Бог. Ниже царь с патриархом. Затем бояре и купцы, военные и так далее. А в самом низу работный люд. Царь перед Богом, бояре перед царем, народ перед боярами в ответе. У каждого свое послушание. Все с таким распределением согласны. Это представление было стержнем народной жизни. Лучшее тому доказательство - конец смутного времени. Простые люди изгнали поляков и избрали в цари первого Романова. Так они считали правильным.
      А потом эта картина стала искажаться и рушиться по вине монархии. Петр Великий о главном смысле помазанничества - ответе перед Богом за свой народ забыл. Для него народ стал населением, строительным материалом для реформ. Патриарха он изгнал, церковь унизил. Простой человек увидел в царе не отца, а сурового хозяина. С тех пор так и покатилось. Чем дальше, тем хуже. Разные цари по-разному к помазанничеству относились, но ни один его по-настоящему восстановить не смог. В чем смысл пугачевщины? Люди хотели вернуть царя-отца. Они, наивные, полагали, что Петр Третий восстанет из праха и даст им ощущение прикаянности, принадлежности к общему царскому и божьему делу. Этого не произошло. Порвалось чувство родства между помазанником и простым людом. Именно от этого народ одичал. Как дичает без родителей одинокий сирота.
      А то, что твой Ульянов о классовых противоречиях пишет, о низах, которые не хотят, о верхах, которые не могут, надо выбросить псу под хвост. Чего-то у него в голове не срослось. Примеров полюбовного разрешения этих самых противоречий хоть пруд пруди.
      Мы взбунтовались не из-за его дурацких антагонизмов, а из-за того, что нам не дали провести реформы и втравили в мировую бойню. И то и другое сделали наши враги. А вот получись у нас реформы, к какому месту Владимир Ильич свои антагонизмы приклеил бы, не знаешь?
      Только этот бунт кончился тем, что попалась русская душа в большевистскую ловушку. И ты тоже попал, хотя наганом помахиваешь и сапожком постукиваешь. Думаешь, я не понимаю, почему ты из Нижнего бежал? Как же мне не понимать. Я ведь твою семью с малолетства знаю. Другого никак не пойму - что тебя к большевикам потянуло. Ну ладно, не об этом речь.
      Решил ты от кровопускания в Окоянове спрятаться. Думаешь, оно тебя здесь не настигнет? Настигнет, дружок. А вот что тебе делать, не знаю. Нет у меня на этот вопрос ответа. Я-то простой выход нашел. Как только построим ТОЗ - лишу себя руки, стану инвалидом. Кому нужен инвалид? Может, доживу остатние годы в затишье. В России борьба бесполезна. Борешься за одно, а получаешь другое. С меня хватит. Буду жить по-православному. А тебе определяться надо, Антон. Слишком много тебе души и сердца дано, чтобы ты с большевиками шел. Они - лесорубы. Лес рубят - щепки летят. С кровью.
      На чужбине Митя сильно тосковал по родине. В разлуке душа его раздваивалась .
      Первая занималась делами практической жизни земного человека, а вторая постоянно тосковала о своем захолустье, его неброских, но проникновенных пейзажах, о своей семье и дорогих сердцу людях. Несмотря на все мучения, которые Митя принял от деда, жизнь в Окоянове, которую он покинул так давно, казалась ему особенной, спокойной и счастливой. Он постоянно стремился вернуться сюда.
      И, возвратившись окончательно, Митя стал часто уходить из дома, подолгу бродил по округе, впитывал в себя милые сердцу картины. Уединялся с удочкой на маленьких прудах по заросшим орешником оврагам и сидел там целыми днями, слушая песни мелких полевых птах и шептанье ветра. Видимо, в душе его было окно, соединяющее жизнь текущую с жизнью вечной. Он знал, что только здесь может быть счастлив именно оттого, что он здесь. Что вся эта скромная и в тоже время волнующая красота - его родная, неотрывная. Здесь он везде дома, везде ему хорошо. Счастливое чувство уюта лечило его душу.
      Поэтому, расставшись с Антоном, он не пошел домой, а отправился к Засыпкиной роще, что в трех верстах от города.
      Через час Митя достиг опушки рощи, осыпанной желтыми цветами дикой калины. Опушка находилась на возвышении и с нее открывался широкий вид на всю округу.
      На высоком синем небе медленно ворочались огромные кучевые облака. Погромыхивал неспешный, раскатистый гром. У горизонта искорками посверкивали кресты сельской церкви. Как бабочки, махали крыльями дальние мельницы на голубых холмах. Ветер то поднимался, то спадал, волнуя листву. Все жило, все дышало, порождая ощущение великого движения жизни.
      Митя прилег, закрыл глаза. Тихая музыка природы стала наплывать на него гудением пчел и шмелей, шепотом листьев, свистом стрижиных крыльев и перекатами дальнего грома. Огромное пространство окружило разум, и он поплыл в этом пространстве, спокойный и счастливый, маленькая частица этого неимоверного, удивительного круговорота света и тени, сущего и невидимого, быстрого и медленного, яркого и темного бытия.
      - Господи, - думал он, - какое же счастье - жить на этом свете. Как же непостижимо велико Твое творчество, создавшее эту красоту. Слава Тебе за это! Слава Тебе за великий дар жизни, который Ты мне послал! Каждое утро я просыпаюсь с радостью предстоящего дня. Но сколько же еще непонятно смутному моему разуму на этом свете! Почему я мучаюсь вопросами, на которые надо найти ответы? А если не найду, то буду перекати-полем, Господи, прибившимся к Твоим ногам, но так и не осознавшим, зачем Ты послал меня на этот свет. Ведь когда-то Ты увел меня с пути душегубства, очистил душу своим светом. Теперь душа моя знает свое предназначение. Оно в приумножении любви.
      Но не могу я, не могу, Господи, думать о любви, когда мой народ гибнет и я знаю виновников этой беды. И я их ненавижу! Как мне убеждать себя, что ради Твоей неизбежной в будущем правды, я должен сегодня смиренно терпеть это порождение зла?
      Ведь кто-то из Святых отцов сказал: "Люби своих врагов, сокрушай врагов Отечества, гнушайся врагами Божьими". Так, может быть, ненависть моя продиктована Твоею волею, Господи. Как мне знать это?
      С другой стороны, против чего бороться? Ведь русские люди поголовно отступают от православия. Смута в умах.
      Почему же безбожие так легко отвоевывает себе место? Странно это! Хотя, если вспомнить себя, когда в терроризме участвовал, ведь не сам себе хозяин был. Чья-то невидимая рука мной водила. И другие мои товарищи о том же делились.
      Как же хрупка человеческая любовь к Тебе, Господи! Стоит человеку только чуть-чуть усомниться, и нечистая сила уже тут как тут, начинает это сомнение расширять и человека к себе прибирать. А эта, отвоеванная ею часть людей - не просто безбожники. Они уже под ее дудку танцуют. Вот откуда ненависть, вот откуда терроризм и всякие другие смертные грехи. Поэтому не об утрате веры русским народом надо говорить, а о перевороте его против Господа. Да и как по-другому понять все, что происходит? Ведь участвуют же простые люди в насилии, получают от этого удовольствие. И молчит же большинство бывших православных, глядя на попрание веры. Значит, там они, на той стороне, вольно или невольно. Значит, расплата будет чудовищной за это народное преступление. Видно, нет смысла мне против большевиков бороться. Бесполезно это. Нужно о своем спасении перед Господом радеть и детей в вере сохранить.
      Так, Господи, я решаю. Не знаю, прав ли и в этом выборе. Но другого ни душа моя, ни сердце не подсказывают.
      
      
      
      8
      
      
      - Прав, прав Янкель Шип. Неразбериха получилась из-за того, что большевики оказались не готовы к испытанию властью, которую им подарил дурашка Керенский. Ульянов всегда был оторванным от жизни писакой-фантазером и ничего кроме бесплодного бумагомарания делать не умел. Трибун-организатор! За двадцать лет титанической борьбы создал великую партию. Такую великую, что уместилась в двух пассажирских вагонах. По Швейцариям с покойным Фейербахом насчет эмпириокритицизма фехтовал. Удобнейшее это занятие - в пух и прах колотить идейное наследие какого-нибудь покойника. Тот ведь не восстанет из сырой земли и не накостыляет тростью по башке за допущенные вольности. А корона российской империи Ульянову и в пьяных снах не мерещилась. Когда Троцкий ее Володечке на головку надел, тот только руками всплеснул: батюшки мои, делать-то что будем! Ведь кроме лозунгов никаких представлений нет, что делать-то...
      Конечно, Троцкий виноват. В самый решительный момент в штаны наделал. Самая гнилая порода в мире - это местечковая интеллигенция. Говна в детстве досыта наелась, злости больше меры набралась, а могучести в себе так и не воспитала. Подготовил переворот и позвал Ульянова: приезжай скорей, дерни за веревочку, стань исторической фигурой. А я за углом подожду. Будь Троцкий посильней нутром, послал бы Яшеньку покойного с наганом в Разлив, и приняла бы история совсем другое направление. А Лев Давыдовыч от сложности характера такие вензеля крутил, какие никто никогда не поймет. Яшенька потом хотел его ошибки исправить, да не сложилось.
      Леонид Красин сидел в уличном кафе в фешенебельном лондонском районе Кенсингтон и прокручивал в памяти только что состоявшийся разговор с Янкелем Шипом. Ощущение было такое, что его, как обгадившегося котенка, тыкали носом в дерьмо. Но, несмотря на все раздражение, Красин должен был признаться себе, что слова Шипа били в самую точку. Москва не имела никакого понятия о хозяйственных делах и металась в тисках ухудшающейся экономической ситуации. К середине двадцатого года стало ясно, что при таком безнадежно идиотском управлении в стране начнется повальный голод. О внешней политике просто не было и речи. Никто не собирался признавать большевистский режим.
      Красин желчно усмехнулся. Судьба играла с ним в странные игры. Кто бы мог подумать, что он, убежденный противник ленинской политики, личный недруг Ульянова, будет в мае двадцатого года сидеть в Лондоне торговым агентом, а по совместительству еще и наркомом торговли и промышленности советской республики?
      Он вспомнил, как Ульянов безжалостно расправился с ним в Швейцарии в 1909 году, обвинив в краже партийных денег. Чувство жгучей обиды до сих пор возвращалось к нему при воспоминаниях о том периоде. Его, члена ЦК, теоретика, казначея партии, руководителя самых удачливых боевок, обвинили в жульничестве. Обвинили потому, что Ульянов опасался его соперничества. Опасался, что Красин займет его место. А он мог бы стать вождем. Он - человек широчайших талантов и организационных способностей. Настоящей причиной разрыва с Володечкой было то, что Красин не мог себе представить будущего общества без технической интеллигенции, которая должна была разделить власть с победившим пролетариатом. Это придало бы революции более умеренные и цивилизованные формы, оградило бы страну от сползания в пучину дикости. Голос Красина был услышан другими активистами партии, авторитет его быстро рос. Да и трудно было сомневаться в правоте его идей. В 1907 году при выборах во Вторую Думу большевики с треском провалились. А ведь тужились выдать себя за авангард революции пятого года. Почти все места в левой фракции заняли меньшевики, трудовики и эсеры. Среди этого многоголосья совсем не слышен был писк нескольких большевистских думцев. Но, упершись бараном в идею пролетарской исключительности, Володечка не хотел замечать, что крохотная его партия совсем не признается народом. Об этом настойчиво и повсеместно вещал Леонид Красин. Он призывал к работе с интеллигенцией, ибо только она имеет ежедневный доступ к глазам и ушам публики. И тогда Ульянов ударил из-за угла. Ударил крепко, мерзавец. Подкосил так, что не встать.
      Леонид Борисович не смог вынести оскорблений и ушел из большевизма, который под руководством Ленина все больше превращался в тайный клуб болтунов на содержании кайзеровской разведки. О связях Володечки с немцами Красин, как казначей партии, сильно подозревал, и это было одной из причин удара в спину. Сам ли Ульянов додумался, немцы ли подсказали, но изгнать такого человека из организации было очень нужно. А то ведь использует свои знания для наскока на вождя мирового пролетариата. Соберет оргбюро, разложит бухгалтерию: приход - расход, спросит, на какие денежки Володечка с Надюшей снимают хорошие гостиницы, путешествуют по Альпам, кушают шампанское и крем-брюле. Уж, наверное, не на те гроши, что изредка присылала им из Симбирска Володечкина сестра.
      Красин ушел из политики совсем. С его подготовкой и талантом ничего не стоило хорошо устроиться в жизни, и он это сделал. Потом, когда миновали годы и участие в партии большевиков стало казаться ему скверным сном, Леонид Борисович любил поглумиться над Лениным в кругу приятелей:
      - Скажи только: "диктатура пролетариата", как у Володечки контакты в голове разъединяются и он начинает нести безумную херню. Ульянов так любит рабочий класс, что это рождает нездоровые эротические образы, - говаривал он своим товарищам за кружкой пива. При этом бравировал электрическими терминами, так как превратился в процветающего предпринимателя, представителя электротехнической фирмы "Сименс-Шуккерт" в России и жил себе припеваючи, вдали от российских политических катакомб.
      Февральскую революцию Леонид Борисович поначалу приветствовал как избавление народа от опостылевшего царизма и выход на европейскую дорогу. Однако вскоре увидел, что народ его восторгов не разделяет. Вместо того, чтобы чинно-благородно подождать реформ новых властей, мужики как с цепи сорвались и стали захватывать помещичьи земли, поджигать усадьбы, разгонять земства и просто разбойничать на больших дорогах. В стране запахло пугачевщиной. Стало ясно, что нужна твердая рука. Но ее-то как раз и не было.
      Когда Володечка с двумя сотнями жидовинов высыпался из немецких вагонов в Питере, Красин, конечно, подумал о нем как о твердой руке. Этот кому хочешь глотку перервет. Только вот партия у него больно рахитичная. Куда с ней мечтать о российском троне? В стране бушевала эсеровская и меньшевистская стихия, и ульяновские горлопаны были почти не заметны.
      Леонид Борисович стал с насмешливым интересом наблюдать за Володечкиными зигзагами в этой обстановке.
      В мае семнадцатого большевики сунулись на Всероссийскую крестьянскую конференцию. Ульянов написал делегатам пронзительное письмо, а потом выступил перед ними с пламенной речью. Но конференция не обратила на него внимания и приняла резолюцию в поддержку Временного правительства и за продолжение войны. Красин злорадно представлял себе, как Ленин в ярости дерет на себе последние волосенки. Мужики упрямо не увлекались большевистскими идеями.
      Но при всем при том, Леонид Борисович не мог не заметить, что к этому времени в двух столицах уже выпускалось 40 большевистских газет, ежедневным тиражом почти в полмиллиона экземпляров. "Что за напасть?" - думал он. - "Неужели скаредные немцы раскошелились на такие суммы? Не похоже". Потом он вспомнил недавние сообщения иностранных газет об аресте в Канаде группы Троцкого с грузом долларов, срочное вступление этого деятеля в партию большевиков сразу после освобождения из тюрьмы, и ему все стало ясно. Если этих денег хватит еще и на подкуп голодной толпы, то дела у Ульянова не так плохи.
      Между тем 3 июня начал работать Первый Всероссийский Съезд Советов, и большевики из кожи вон лезли, чтобы прорваться на авансцену политики. Газеты их свое дело сделали, и на съезде уже присутствовало 105 ленинских делегатов из общего числа в 777. Все-таки кое-что, хотя и не очень серьезно. Володечка обрадовал собравшихся тем, что его партия готова взять власть в руки, и начал, как всегда, нести свою ахинею, требуя "пролетарско-крестьянскую демократическую республику, в которой вся власть принадлежала бы Советам". И хотя депутаты представляли как раз Советы, они слушать Ульянова не стали. Для них Советы были средством устройства всего общества, а не орудием борьбы за интересы беднейших классов. На Ульянова снова наплевали, несмотря на его истошный вопль "Есть такая партия!!!", и съезд принял резолюцию за доверие Временному правительству и оборону Отечества.
      Красин с удовольствием воображал, какие проклятья изрыгал Владимир Ильич в адрес "меньшевистских и эсеровских педерастов".
      Однако чем дальше, тем меньше удовлетворения он получал от наблюдения за событиями.
      Взбешенный Ленин начал прибегать к тактике уличных беспорядков. Он сумел организовать мощную демонстрацию 18 июня. При наличии денежек вывести на улицу голодных и обнищавших людей было несложно. Питер сотрясли массовые демонстрации во главе с большевиками. В ответ на это правительство Керенского сделало серьезную стратегическую ошибку. Оно решило отвлечь публику от внутренней ситуации успешным наступлением на фронте. Наступление было плохо подготовлено, в войсках вели саботаж агенты большевиков, и оно захлебнулось с большими жертвами. Вместо ожидаемого одобрения протесты захлестнули крупные города. Теперь Ульянов ковал железо, пока оно горячо.
      3 июля он вывел на улицы солдат и матросов, за которыми последовали гражданские люди. Растерявшийся Керенский отдал приказ разогнать демонстрации, и верные ему войска открыли огонь. Погибло 400 человек. Участь Временного правительства была предрешена. Оно бездарнейшим образом потеряло поддержку общества. Хотя ЦК большевиков был разгромлен, а Ленин загнан в подполье, теперь уже РСДРП(б) владела умами народа. Красину стало не до смеха.
      В конце семнадцатого года он попал в безвыходное положение. Представительство компании было закрыто. Леонид Борисович остался без работы. В стране шла революция, и он никому был не нужен со своим дипломом инженера-технолога. Поболтавшись пару месяцев без дела и ощутив приближение пропасти, бывший кассир партии смирил гордыню и прибрел к своему недругу, волею потусторонних сил неожиданно прорвавшемуся на самый верх власти. До него доходили слухи, что Володечка обмолвился о желательности возвращения Красина в революцию. Ленин принял его в аппарат правительства, а через несколько месяцев сделал наркомом. Ему нужны были опытные коммерсанты, и он мог теперь позволить себе посмотреть на своего бывшего оппонента сверху вниз.
      Да, тогда удалось ловко увернуться от лап голода и снова зажить обеспеченной жизнью уважающего себя человека. Его бывшие коллеги-инженеры страдали и умирали от недоедания, а он проживал в четырехкомнатном люксе "Метрополя", баловался изысканными винами и угощениями.
      Большую роль в его жизни сыграло сближение с Львом Троцким, с которым раньше они были мало знакомы.
      В силу полного хаоса в правительстве, Красин, ничего в дипломатии не смысливший, попал на мирные переговоры Троцкого с немцами в Брест-Литовске в качестве эксперта-консультанта. Здесь и началась их дружба. Подготовка других членов делегации была не лучше, чем у Леонида Борисовича... Не зря Лев Давыдович изобрел тогда неслыханную политическую формулу - "ни мира, ни войны", которая, правда, быстро доказала идиотизм автора, так как немцы, вместо того чтобы застыть от ее действия как примороженные, снова двинулись в наступление и оттяпали еще кусок территории.
      Троцкий, конечно, типичный аферист. Отсутствие образования прикрывает то глупой болтовней, то аферами вроде брестских переговоров. Хотя быстро учится. Учитель у него хороший. Володечка Леве пощады не дает. Втаптывает его в дерьмо за любой вывих. Так, глядишь, и человеком сделает. Но главное не в этом. Главное в том, что Троцкий умело собирает вокруг себя ядро сильных политиков. Как говориться, не мытьем, так каканьем. Не ум будет нужен в грядущих внутрипартийных схватках, а сила. Сила сейчас концентрируется вокруг Льва Давыдовича. Хотя сам он, вроде бы, в стороне. А Володечка, привыкший стегать за ошибки кого ни попадя, рано или поздно останется без соратников.
      Так и прилип Лев Борисович Красин к Льву Давыдовичу, потому что с юности невзлюбил, когда его стегает Владимир Ильич. На этой стороне поуютнее будет. А Лев Давыдович сразу это понял и быстренько его для своих целей за кордоном приспособил. Даже секретную линию в руки дал - связь с американскими финансистами, которые ему денежки посылают. Может, сейчас жалеет Троцкий, что в мае семнадцатого все масонские миллионы в кассу большевиков ухнул. Часть их тогда пошла и на подготовку выступления 3 июля, которое превратилось в кровавую заваруху. Такую цену Володечка назначил за прорыв своей партии в столичные советы. Кто же на Руси мучеников не любит?
      Прав, прав Янкель Шип. Надо начинать с введения единомыслия в рядах ЦК. Разноголосица в государственном руководстве смертельно опасна. Она порождает непростительные ошибки. Разве не ошибкой является отказ от лучших умов России? Из страны начинает уходить инженерная интеллигенция - ее главная опора, ее мозг. Потому что, видите ли, группе кретинов во главе с Ульяновым не понравилась их критика пролетарской диктатуры. А когда эти люди разлагали дух самодержавия, продвигали европейские взгляды в Россию, нравилось? Что же теперь Ленин поворачивается к ним задом, как потаскушка к отслужившему клиенту? Не рановато ли? Интересно, как их заменят те сиволапые афонюшки, на которых делает ставку Председатель Совнаркома? Будто он не знает, как продажна интеллигенция! Да купить ее - проще простого. И будут хвалебные статьи писать, и будут новые машины изобретать, и будут с ладони клевать. Только по умному надо все организовать. А то, что делает Ленин, - ни в какие ворота не лезет. Весь цвет России бежит от большевиков. Самые образованные, самые талантливые, самые необходимые.
      Красин горько вздохнул. Пока многое делается вопреки здравому смыслу. Лучшие умы выгоняем за границу, а попам даем волю в их подрывной работе. Об этом, кстати, особенно темпераментно говорил Яков Шип.
      Конечно, церковь - это коварный враг. Пока она владеет умами простых людей, ничего у революционеров не получится. Вести с ней религиозный диспут бесполезно. Всегда призыв к терпимости и доброте будет брать верх над революционным лозунгом насилия. Здесь не следует заблуждаться. Поэтому духовенство необходимо искоренять физически. Но скоро уже три года революции, а большинство приходов работает. По тюрьмам и лагерям сидит в лучшем случае пятая часть попов. Остальные что хотят, то и делают. Вот она, слабость и мягкотелость ЦК!
      Красину пришло на память, что когда-то, в начале революции пятого года он испытывал сильные колебания в вопросе насилия. Его даже считали умеренным. Леонид никак не мог понять, почему темный и живущий примитивными интересами рабочий класс должен придавить чугунной задницей всю Россию и заявить, что теперь ей стало хорошо. Студенту-интеллигенту хотелось чего-нибудь погуманнее.
      Правда, революционная практика вскоре подправила его взгляды. В завязавшейся схватке никто друг другу пощады не давал. Приготовленные под руководством Леонида бомбы исправно рвали царских сатрапов на куски, а с их взрывами выветривалось и его человеколюбие. И сейчас совдепии было не до гуманизма. Дашь слабину - задушат и спасибо не скажут. А слабину мы даем. Взять чрезвычайку с ее "железным" Феликсом. Ничем, кроме бандитов и заговорщиков она не занимается. А разве в этом ее политическая задача? Конечно, нет. Ее политическая задача в социальной прополке России. А Феликс только жмурится своим хитрым глазом, не хочет этого, вроде бы, понимать. Ему по каждому случаю состав преступления подавай. Будто те, кто сегодня затаились и ждут своего часа, имеют состав преступления. Нет, так дела не делают. Прав Шип. Если мы взяли власть бескомпромиссно, то к компромиссам возвращаться нельзя. Они нас погубят. Истребление классового врага должно быть фактической работой. Иначе - конец и поражение. Сегодня ЦК к этому не готов. Что в нем за компания такая собралась - кто в лес, кто по дрова. Поляки, латыши, евреи, абреки, русские. У каждого свои сопли и свои вопли. Только вокруг Троцкого что-то начинает оформляться. Дай Бог, получится сильное ядро. А без него правительство может превратиться в пустую брехаловку.
      Но по всему видно, что первой и главной задачей момента является устранение Дзержинского. Этот гонористый полячишко колом встал в горле революции. С его манией законности мы далеко не ускачем. Не сразу, шаг за шагом надо подготовить смену и отправить его к праотцам. Здесь особых трудностей не будет. У него в ЦК вся поддержка сошлась на Ульянове и Рыкове. С этим он даже в дружбе.
      А вот такие, как Рыков и Томский, будут орешками потверже. Под ними политическая поддержка членов ЦК из числа старой гвардии. Они напрямую на фабрики и заводы шастают, с рабочим классом знаются. Их просто так не сковырнешь. Придется потерпеть, поиграть с ними в известные игры. До поры до времени. С Бухариным проще будет - этот к нам переметнется. Кишками слабоват, купится недорого.
      Красин подумал, как должен выглядеть его отчет о встрече с Шипом.
      Он подавил в себе желание выдать встречу за беседу двух равных партнеров. В действительности он только слушал, и в Москве догадаются, если он начнет пририсовывать к беседе собственную аргументацию. Не надо забываться. Он всего лишь эмиссар СНК. Хотя разговор с Шипом будет доложен только Троцкому. И все-таки сильно искушение подправить дребезжание голоса Шипа в нужном духе. Во-первых, надо подать яснее и проще то, о чем Шип говорил долго и цветисто - те финансисты в США, которые берутся помочь советской России, не видят необходимости заигрывания с отжившими классами. Вход в новую жизнь лежит через огонь очищения. Попы, кулаки, помещики должны остаться в прошлом. Это главное. Это должен знать Лев Давыдович и его соратники. Как построить свою линию в ЦК, они сообразят лучше него. От советов он пока воздержится.
      Закончив беседу с самим собой на такой благостной ноте, Красин подозвал извозчика и сел в кабриолет. Старый революционер и конспиратор не замечал, что за всеми его передвижениями наблюдают несколько пар внимательных глаз.
      
      
      
      
      9
      
      
      В дверь громко постучали. Федор вышел в сени и увидел на ступенях председателя комбеда Матвея Кучина и еще двух активистов. Они были в легком подпитии по случаю дармового угощения у вернувшегося с войны Михея Зыбина. Говорили, Михей отвоевал удачно. На какие-то трофеи выменял под Пензой настоящего скакуна и собирается ехать с ним в починковский конезавод, разменивать на двух отбракованных жеребчиков, которые, может, для конницы Буденного не годятся, а для пахоты - ох как хороши. О таком счастье мог только мечтать любой сонинский мужик, даже из самых крепких.
      - С большим делом к тебе пришли, Иваныч, - бодро начал Кучин, - в ТОЗ тебя звать будем. Что тебе, хромому, мучиться. Ведь и не управишься с таким-то хозяйством. А мы - тут как тут, всегда наготове помогать больному гражданину. Ты же нам лошаденками поможешь, вот и сладимся.
      - Погоди, Матвей, не части. Что-то я никак не пойму, чего вы хотите. К примеру, я еще не инвалид. Хоть и прихрамываю на обе , но хожу не медленней тебя. В пахоту мы с Семкой управимся, не привыкать. Так что помощи мне никакой не надо.
      - Это как сказать. ТОЗ-то, он ведь все себе возьмет: и покосы, и лесок и то и се. Как без него обойдешься?
      - Это ты, Мотя, новости говоришь. Не слышно было про такие ваши права. У вас свои наделы, у остальных свои. Иди с Богом, у меня работы до ночи не переделать. А если я своих лошадок в ТОЗ отдам, то вы их так замордуете, что к осени можно будет и на мыловарню вести. Думаешь, охота?
      - Вот, значит, каков ты стал, красный боец за народное счастье. Куда что подевалось. Ну, смотри Федька, не хочешь нам навстречу идти, тогда мы тебя уроем. Ох, уроем, только пищать будешь. Управа-то есть на тебя, не догадываешься, какая? Ну, гадай, гадай, а мы пойдем пока.
      Федор не отвечал, и троица, размахивая руками, пошла назад к избе Михея Зыбина.
      Поздно вечером, когда на улице затихли голоса расходившихся от Зыбина гостей, Федор сполоснул под рукомойником лицо, надел рубаху поновей и пошел к Михею. В детстве они дружили, и ему хотелось повидаться с товарищем наедине.
      Зыбин встретил его радушно. Было видно, что он счастлив оказаться дома и весь мир кажется ему одним большим блаженством. Здоровый мужик с изуродовавшим щеку и ухо сабельным шрамом, он излучал жизнерадостную силу и уверенность в себе. Да и как по-другому - война заканчивалась, и крестьяне получили самое главное - землю. Паши - не хочу. Может ли быть для деревенской души иное представление о земном благоденствии? Обняв Федора и усадив его за стол, Михей налил ему стакан самогону и с ходу стал расспрашивать о делах в деревне.
      Федор рассказал о слабом урожае этим летом и унылом настроении на селе. О сомнениях мужиков в том, что власти в следующем году поумерятся. Говорят, в прошлом году продотряды так мели, что в закромах одна пыль осталась. Сам Федор не видел, еще воевал, но свои обманывать не будут. А в этом году уж и сам при том присутствовал. Снова обчистили под корень.
      - Что же, выходит, мы за Советскую власть жизни ложили, а она нас землицей приманула, да дыхнуть не дает? Не может такого быть. Вот увидишь, со следующего урожая соберут справедливую норму, и нам с тобой еще на пышки останется. Надо же крестьянину продых дать, - сказал Михей.
      - Там видно будет. До следующего урожая почитай, еще год ждать. А в этом году только что продотряды уехали. Меня, безлошадного красноармейца, не тронули, а справные дворы крепко обложили. Не верят крестьянину. Все утаенные излишки ищут.
      Да тут еще с ТОЗом цепляются. Ты же знаешь, у большевиков все всегда нахрапом делается: Все на войну с Деникиным! Все на войну с голодом! Все на войну с тифом! Теперь вот всех в ТОЗы загоняют. А чего я там не видел? Ведь по сути, они хотят бедняка нам на шею посадить. Я вон Лужину сегодня отказал, так он мне уже карами небесными грозит, гнида.
      - А ведь, точно. Мотька и мне сегодня по пьянке что-то бормотал. Только я не уразумел. Вон оно что! Это я столько крови и сил за пять лет по окопам потерял, чтобы его в нахлебники взять! А ху-ху не хо-хо? Пусть только попробуют силком затащить, у меня гостинчик имеется.
      - И я про то, Михей. Если мы, повоевавшие, в Сонинке вместе скучкуемся, никакой ТОЗ нас не возьмет. И будем свою землицу сами обрабатывать, верно? Тут ведь еще четверо вернулось товарищей наших. Все кое-какое хозяйство имеют, в ТОЗ не хотят. Вот уже шестеро. Сила!
      - Хорош, Федька. Давай завтра все вместе соберемся и помозгуем, идет?
      - Идет.
      
      
      
      10
      
      
      Руководитель службы безопасности ложи брат Оливер докладывал Брату Секретарю результаты проверки Эмиля. Было установлено, что помощник сошелся с молодым торговцем антиквариатом Джошуа Мейерзоном. Этот коммерсант перебрался в Лондон из Нью-Йорка полгода назад и основал здесь небольшой магазин. Дело выглядело необычно. Американцы давно не совались на лондонский рынок антиквариата, жестко контролируемый Сотсбис и Кристис. А переезжать сюда ради торговли копеечным барахлом явно не стоило. Что-то здесь не сходилось, и Оливер запросил телеграфом тайного эмиссара ложи в Нью-Йорке. Из полученного ответа следовало, что Мейерзон хорошо известен в еврейской общине города. Одно время был порученцем Янкеля Шипа. Участвовал во встречах Шипа с Львом Троцким. Более того, когда группу Троцкого задержали канадские пограничники в Галифаксе по подозрению в контрабанде полученных от нью-йоркской ложи восьми миллионов долларов, Мейерзон выезжал в Галифакс в составе команды "спасателей", которая урегулировала проблему.
      Во время пребывания Шипа в Лондоне, служба безопасности установила за обоими круглосуточное наблюдение и зафиксировала его встречу с большевистским эмиссаром Красиным, который второй месяц болтался в Лондоне и вел зондирующие переговоры с Ллойд-Джорджем. О Красине было известно, что он доверенное лицо Троцкого. Выстраивалась цепочка Эмиль - Мейерзон - Шип - Красин - Троцкий.
      Эмиль посещает Мейерзона раз в неделю в его апартаментах на Слоан-роуд. В общественных местах они вместе не появляются. Что интересно, ранее Мейерзон в педерастии замечен не был.
      Брат Секретарь озадаченно взглянул на своего приближенного. Такая головоломка была, пожалуй, ему не по плечу. Кто на кого работает? Кто чей агент?
      - Что Вы думаете об этой истории, Оливер?
      - Хотелось бы ошибиться, экселенц, но, похоже, Мейерзон приехал в Лондон специально по душу Эмиля и, кажется, удачно выполняет свою работу. Мальчик влюблен в него по уши. При этом дело выглядит так, что информация от Эмиля идет через Шипа Троцкому.
      - Разве есть доказательства вербовки Эмиля?
      - Нет, об этом говорить пока рано. Но между ним и Мейерзоном поддерживается конспиративная связь. Это требует дальнейшей проверки. Нам удалось выкурить из квартиры индийского торговца, проживавшего рядом с Мейерзоном. Квартиру мы арендовали и сейчас оборудуем подслушивающий лючок в его спальню. Если удастся услышать их интимные разговоры, то кое-что прояснится.
      Положение Брата Секретаря не позволяло прямо сказать Оливеру, что мальчишка, скорее всего, просто скрывает свое любовное приключение именно от него. Хотя он, конечно, прекрасно осознавал, что служба безопасности знает о его романе с помощником.
      - Что ж, продолжайте проверку и держите меня в курсе дел. О любых достойных внимания моментах докладывайте незамедлительно, - он отпустил Оливера и подумал о завтрашнем дне, который обычно начинался с того, что они с Эмилем шли в комнату отдыха по соседству с кабинетом.
      Невидимая железная клешня сжала сердце Брата Секретаря. К горлу подкатил ком. Достав из сейфа секретный ключ, он открыл потайную дверцу и вошел в проход, ведущий в капище. Доступ сюда имели только братья высшего посвящения. Сразу превратившись в пожилого, измученного страданием человека, он зажег канделябр и медленно побрел по узкому коридору. Наконец перед ним открылась овальная комната, обитая черной тканью. На полу ее отражала пламя свечей большая пятиконечная звезда из листового золота, иссеченная знаками Каббалы. За ней, на высокой подставке лежал череп с сильно развитыми лобными долями. В глазницах его мерцали красные рубины. Позади уходил вверх по стене золототканый полог с масонской символикой. Брат Секретарь поставил канделябр на маленький столик, плашмя лег на черный пол и разбросал перед собой руки. Он погрузился в обращение к Высшему Существу со своей болью, со своей перекореженной судьбой, со своим убитым самолюбием. Слезы текли из его глаз на пол. Судорожный спазм сковал тело. Наконец он поднялся на колени, воздел руки и тихий скрежет его голоса, казалось, пополз к черепу:
      - Смерти, смерти их жажду! Обоих смерти предай!
      Свечи на канделябре заколебались в ответ, давая понять, что он услышан.
      
      
      
      11
      
      
      Антона уже несколько лет преследовали боли где-то в промежности, под мочевым пузырем. Поначалу он считал это каким-то временным заболеванием, которое когда-нибудь пройдет. Но время шло, привязчивая боль не уходила, а наоборот, становилась все сильней. Бывали дни, когда он не мог сидеть на стуле и весь рабочий день ходил по кабинету. Потом боль начала будить его по ночам и стала невыносимой. В конце концов, прошлой весной Антон обратился за помощью к отцу. Константин Владимирович выслушал сына, а затем сказал:
      - Вот что, Тоша. Забудь, что я твой отец, помни только, что я доктор. Тебя надо посмотреть. Раздевайся.
      Сгорая от стеснения, Антон разделся и лег на тахту боком. Через некоторое время старый доктор уже мыл руки.
      - Ну, Антон, самое страшное предположение не подтверждается. Рака прямой кишки у тебя, слава Богу, нет. Зато есть сильное воспаление предстательной железы. Эту болезнь пускать на самотек вообще нельзя, а в таком состоянии - тем более. Будем тебя лечить. Из всех имеющихся средств на сегодня у нас имеется только массаж. Так что каждый день изволь приходить ко мне в больницу.
      Но есть и одна более деликатная вещь. Воспаление предстательной чаще всего возникает из-за отсутствия половой жизни. А тебе уже за тридцать. Ты человек свободный, но я как отец должен тебе прямо сказать: тебе необходимо жениться.
      Антон улыбнулся:
      - Папа, а без женитьбы этот вопрос нельзя решить?
      - Мне, Антоша, подобные вещи не понятны. Ваше поколение к ним относится просто. Но если ты с женщиной сблизился, то несешь ответственность и за нее и за детей. Они же перед жизнью беззащитны. Тем более, перед нашей страшной жизнью. Или я в чем-то не прав?
      Антон не стал спорить с отцом. Тем более, что спорить было не о чем. С тех пор, как он расстался с Ксюшей, у него не было серьезных отношений с женщинами. Да и его давняя близость с Ксюшей не дала ему существенного опыта. Девушка боялась забеременеть, а он берег ее, как умел. Случаи их соединения были крайне редкими.
      Потом на пути Антона встречались женщины, которые охотно сближались с симпатичным судейским чиновником. Но каждый раз душа его оставалась холодной, и он воспринимал случившееся как неизбежный акт освобождения от гнета физиологии.
      Слова отца заставили Седова по-другому взглянуть на себя, и он стал целенаправленно присматривать себе сожительницу. Однако в его положении сделать это достойно, без грязных слухов и сплетен, оказалось непросто.
      Однажды он сидел у себя в кабинете, размышляя, как решить проклятый вопрос. Искать себе подругу где-то на стороне не было ни времени, ни желания. К тому же, это потянуло бы за собой шлейф нежелательных пересудов. Из всех немногочисленных женщин совпартактива, которые могли бы держать язык за зубами, ни одна ему не нравилась, и он никак не мог представить сближения в медицинских целях. С улыбкой Антон вспомнил об Эльке Шанц, которая теперь возглавила клуб пошивочной фабрики. Эта, конечно, не отказала бы, но кто, как не он, учил ее революционной морали. Как-то незаметно мысли его переключились на собственную секретаршу Ольгу, довольно неприметную девушку, которая старалась держаться так скромно, что он порой ее просто не замечал.
      - А ведь девчонка-то в общем ничего. Если приглядеться - все в ней есть. И в общении приятна, и женственна и... так далее.
      Он позвонил в колокольчик, и в кабинет вошла его секретарша, она же пишбарышня Ольга, незамужняя двадцатилетняя девушка с серыми глазами и бледным, нездорового оттенка, лицом.
      - Антон Константинович, вот, как раз отчет напечатала. Уж, пожалуйста, пишите поразборчивей. Просто слезы одни.
      Антон присмотрелся к ней. Русые волосы спрятаны под косынкой, модно завязанной узлом на боку, грудь маленькая, но твердые соски выпирают через кофточку, под длинной юбкой угадываются стройные крепкие ноги. Губы большого чувственного рта слегка накрашены, брови подведены. В глазах поблескивает тщательно спрятанный женский огонек. Он вспомнил, что секретарша всегда встречает его появление улыбкой, по-детски смущается от его шуток, а заходя докладывать документы, старается встать поближе. Вот и сейчас она обошла стол и стояла вплотную, выкладывая бумаги из папки.
      В животе Антона неожиданно образовался сладкий спазм. Он поднялся, повернул Ольгу к себе и неловко поцеловал в щеку. Она посмотрела своими серыми глазами и прошептала:
      - Дверь не закрыта.
      На ослабевших ногах Антон подошел к двери, повернул ключ и возвратился к Ольге. Девушка ждала, стоя рядом со столом. Он снял пенсне, взял в руки ее лицо и стал целовать ее в губы. Ольга обняла его за шею, сердце его понеслось вскачь неудержимым стуком. Они долго и страстно целовались, крепко обнявшись и все больше и больше наполняясь желанием. Наконец Ольга отстранилась и смущенно взглянула на Антона. Ее глаза заволокло дымкой, пальцы подрагивали от волнения.
      - Антон Константинович, я не знаю... так непривычно...
      Антон молча притянул ее к себе и стал расстегивать пуговицы на кофточке. Ольга не сопротивлялась. Она лишь закрыла глаза и положила голову ему на плечо...
      Когда секретарша покинула кабинет, Седов подумал, что сейчас на него навалятся угрызения совести. Уполномоченный ЧК... у себя в кабинете... невинную девушку... Однако угрызения не приходили. Напротив, на душе было легко, а боль в промежности улетучилась. "Черт его знает, - подумал Антон, - видно, я превратился в зарвавшегося чинушу, который забыл о совести. Надо бы с Митей посоветоваться. У него на все ответы есть. Хотя, нет, нельзя. Нашу с Ольгой тайну надо хранить. А хороша, чертовка. Порох да и только!"
      С этого случая Ольга дожидалась момента, когда немногочисленные сотрудники ЧК разойдутся по заданиям, заходила в кабинет и, повернув ключ, говорила вопросительно:
      - Давай ляжем?
      Потом быстро сбрасывала одежду, садилась на стол в одних чулках, полуприкрыв глаза и раздувая ноздри, наблюдала, как он раздевается. Через некоторое время она полностью свыклась с ситуацией и стала давать волю эмоциям. Антон понял, что у нее все очень серьезно и он принес ей совершенно новую жизнь.
      Да и в нем самом происходили изменения. Каждое появление Ольги возбуждало его. Под ее неброской одеждой Антон открыл красивое, наполненное страстью молодое тело. Она была непривычно темпераментна, словно заряжена любовным порохом. Любой его знак, означающий желание, воспринимался ею как сигнал к действию. Иногда Антону даже не верилось, что в женщине может таиться такая неутолимая жажда. Он стал, наконец, понимать, что такое плотская любовь, и почувствовал в себе мощный мужской тонус.
      Ольга уговаривала его встречаться на ее квартире, чтобы по-настоящему отдаться друг другу. Но Антон не соглашался, понимая, что по Окоянову неизбежно покатится снежный шар слухов.
      Месяца через три Седов стал воспринимать Ольгу как жену. Она превратилась в повседневную участницу его интимной жизни. Девушка была скромна по характеру и долго не заводила разговора об их отношениях. Но однажды у нее все-таки вырвалось наболевшее: ей хотелось, чтобы Антон хоть словечко сказал ей о любви. А то, что сама она была полна любовью к нему, было видно в каждом ее движении. Он видел, что все ее существо стало перестраиваться на него, как на будущего отца ее детей. Наверное, в тайных своих мечтах она уже представляла его своим мужем, тем более что новые времена позволяли заключить брак без лишних проволочек.
      Об этом же стал подумывать и Антон. Он уже не воспринимал свою близость с Ольгой как случайное стечение обстоятельств. Одно воспоминание о ней наполняло его сладкой нежностью и желанием. Ему нравилась ее скромная молчаливость и ежеминутная готовность к любовному ответу. Но, вспоминая Ксюшу, Антон отдавал себе отчет, что в его отношениях с Ольгой нет и тени той высокой любви, небесной романтики и обожания, которыми была наполнена его душа тогда.
      Ксюша продолжала оставаться хозяйкой его сердца.
      
      
      
      12
      
      
      Настоятель Покровского храма отец Лаврентий стал часто оставаться в храме ночью и молиться до утра. Весной ему исполнилось семьдесят пять лет. Когда-то, сорок пять лет назад, рукополагаясь в священники, он и помыслить не мог, что на закат его жизни выпадут самые тяжелые испытания.
      Отец Лаврентий, в миру Леонид Яковлевич Стеблов, начал свою взрослую жизнь военным лекарем в русской армии. Он исполнял свой долг в гатчинском гарнизонном лазарете, пользовался любовью офицеров и солдат и о сане священника не помышлял.
      Первые мысли о непостижимости отношений между жизнью и смертью стали приходить к нему во время боевых действий в Болгарии. В первой половине кампании Стеблов был прикомандирован к Рущукскому отряду в составе дополнительного госпиталя и попал в самое пекло сражений. Русские несли большие потери на подступах к Плевне, которую не могли взять четыре месяца. Турки бросили на защиту города свои отборные подразделения. Они сражались фанатично, с героическим надрывом, не боялись смерти.
      Наши воевали по-другому. Повадка русского солдата была спокойной и уверенной. Он шел в атаку деловито, бесстрашно. Для него это была работа во исполнение христианского долга.
      Тогда доктор Стеблов заметил, как преобразился на этой войне русский солдат. Из нижнего чина, который нес в гарнизонах одуряюще тупую службу, он превратился в воина, преисполненного высоким духом. Даже отношения между рядовыми и офицерами изменились. В них появилось уважение и взаимовыручка. Несмотря на неискоренимое воровство интендантов, идиотизм штабной путаницы и бесчеловечный армейский бюрократизм, это была армия чести.
      В Болгарии Леониду Яковлевичу впервые пришло в голову, что такое состояние - не просто свойство праведной войны, а промысел Божий.
      Другим удивительным для доктора явлением было чудесное выздоровление раненых, случавшееся у него на глазах много раз. Командующим войсками был цесаревич Александр Александрович, будущий император Александр Третий, человек по-настоящему верующий и отважный. Под его опекой в армии стали придавать должное внимание всем религиозным отправлениям. Перед боем обязательно служили молебен, солдаты имели возможность исповедоваться и причащаться в походных церквах, и это давало свои результаты. К концу войны Стеблова уже не удивляли случаи, когда штыковое прободение кишечника вопреки всем ожиданиям не переходило в перитонит, заживание глубоких ранений шло с непостижимой быстротой и люди снова в короткие сроки возвращались в строй.
      Совершенно непостижимы были пределы выносливости солдат. Ничем другим, как помощью Духа Святого, он не мог объяснить их способность сутками идти через заснеженные перевалы, тащить на себе снаряжение, питаться впроголодь, не спать на холоде, а после этого с ходу вступать в бой и находить в себе силы для победы. Так было при взятии Адрианополя, когда измотанная, почерневшая от морозов и усталости русская армия спустилась в долину Марицы и без остановки пошла на этот стратегически важный город. Казалось, турки бежали не от штыков русских солдат, а от того зловещего хруста мерзлой грязи под сапогами этих призраков, который проникал в души и заставлял правоверных забыть про Султана и искать спасения в бегстве. Там, на войне, он научился перед каждой хирургической операцией творить молебен, потому что помощь Сил Небесных в его деле стала для него неоспорима.
      Леонид Яковлевич вернулся из Болгарии с изменившимся взглядом на мир. Он воочию увидел на этой войне, что с помощью Бога человек может преображаться, что ему под силу чудеса и величие духа. Он решил рукоположиться в священники, чтобы помогать людям на этом пути. Потом пятнадцать лет Стеблов служил полковым священником, а в сорок пять лет уволился с военной службы и попросился к себе на родину, в Окоянов. Вот уже тридцать лет отец Лаврентий являлся настоятелем Покровского собора - красивейшего храма во всей южной нижегородчине.
      То, что сегодня вызывало в отце Лаврентии страх и отчаяние, стало назревать лет двадцать назад, а в последние несколько лет обрушилось неудержимой лавиной.
      Когда он приступил к служению в Покровском соборе, в глубинке Нижегородской губернии, отблески первых предреволюционных зарниц едва долетали сюда. Где-то в больших городах случались убийства царских сановников, то здесь, то там вспыхивали крестьянские бунты, волновались студенты. Но в целом Александр Третий держал власть уверенной рукой. А вот восхождение на трон Николая стало с самого начала сопровождаться несчастьями. Словно нечистая сила подстроила кровавую давку на Ходынском поле , которая открыла длинную череду народных бедствий. Настроения стали меняться к худшему, даже здесь, в провинции. Отцу Лаврентию это было хорошо видно по тому, что исповедовали ему прихожане.
      Раньше случаи исповедания смертных грехов были редки. Убийства в уезде случались нечасто, в основном по пьянке в престольные праздники. Вытравление плодов было делом редчайшим. Женщины на это не шли. Правда, подкидыши появлялись в городе регулярно. Но с вытравлением этот грех не сравнить - не убийство все же. Другие же грехи - вроде воровства, ревнования, стяжательства и прочая и прочая - отца Лаврентия мало настораживали, так как были всегда и всегда будут, пока живет на земле грешная человеческая плоть.
      Первые признаки неблагополучия появились во время прокладки через Окоянов железной дороги на Ромоданово.
      Путейские инженеры, квартировавшие в обывательских домах, навезли с собой всяческой литературы, чтобы спасаться от провинциальной скуки. Плохого в этом священник не усматривал до тех пор, пока одна из молодых женщин, исповедавшихся в измене мужу, не сослалась на сочинения господина Мопассана, который такие дела считает поощрительными.
      Отец Лаврентий заинтересовался, насколько увлекается местная молодежь привезенными книжками, и узнал, что они пользуются большим спросом и даже вызвали брожение умов. Он решил сам прочитать сборничек знаменитого француза и, прочитав, понял, какую мину привезли инженеры. Дело было, конечно, не в растлевающем смысле его рассказов. В глубине грешной плоти коренится грех супружеской измены, и не мопассаны его придумали. Автор у него посерьезней будет.
      Но как же увлекательно и сладостно он пропагандировал этот грех! В умах местной молодежи, ничего кроме Евангелия да нескольких общеизвестных книг не знавшей, французская писанина производила неслыханный переворот. Ведь из нее фонтаном била лучезарная, веселая чувственная жизнь. Такая вкусная, такая притягательная. Настоящий запретный плод! Как хотелось каждому, узнавшему о ней, попробовать хоть чуть-чуть от этого веселья. Забыть лики икон, грозящих из темноты, что плотская измена - это преступление. Пожить, пожить всласть - вот к чему звал господин Мопассан, и этот лозунг его был неодолимо магнетичен.
      Никто в Окоянове, в том числе и отец Лаврентий, не знал, что мусье Мопассан к тому времени уже сгнил от сифилиса, получив сполна за отказ от своего человеческого предначертания.
      Никто не знал, да и знать не хотел. Чувственная, надрывная, полная плотских страстей и недозволенных поступков писанина пала на умы людей и завоевывала их. Она затмила Евангелие. А значит, отодвинула Бога.
      Священник пошел в публичную библиотеку, существовавшую при земстве, и стал рыться в ее скромных анналах. Библиотека оказалась подобранной в соответствии с передовыми направлениями общественной мысли. Самыми зачитанными были произведения еще не преданного тогда анафеме графа Толстого. Вслед за ним шли Пушкин, Тургенев, Салтыков-Щедрин, Чехов. Среди поэтов пользовались спросом Некрасов и Блок. Меньше спрашивали Брюсова и Бальмонта. На удивление слабый интерес проявлялся к произведениям Достоевского. Почти нетронутыми покоились на полках святоотеческие писания.
      Стало понятно главное - публика не хотела литературы, требовавшей напряженной работы ума и души. Самым большим успехом у нее пользовались певцы земных страстей, которые и подготовили прорыв в русский разум господина Мопассана с компанией.
      Земные страсти... Как получилось, что Анна Каренина стала кумиром русских женщин? Может быть, оттого, что находилась, как и многие другие, в семейном рабстве и ответила на это рабство своим, женским способом? Такое существует в российской жизни, это неоспоримо. Но, сделав из Карениной героиню, Толстой привел в движение целый пласт традиционной морали. И этот пласт начал двигаться в сторону эмансипации, против заповеди "жена да убоится мужа своего". Сегодня многие женщины уже глумятся над этой заповедью, выворачивают ее в примитивном смысле. Хотя настоящий ее смысл всегда будет истинным, особенно в годы лихолетий: муж - защитник и кормилец, жена - помощник ему в этой его работе. Если она противится мужу в этом главном деле - то мешает защищать и питать. Измена - не столько против мужа, сколько против Бога, ведь по его воле состоялся брак.
      Но самое главное в романе то, что героиня кончает жизнь самоубийством - грехом, в котором выражен протест против Жизнедателя. Страшную роль утверждения такого греха взял на себя писатель!
      Потом отец Лаврентий внимательно прочитал "Войну и мир" и долго размышлял над причинами успеха этого романа.
      Все в нем - правда. Все в нем достоверно. И люди в нем живые, и страсти их настоящие, и история Отечества отражена с зеркальной правдивостью. Но все-таки, о чем это произведение? Что в нем главное? Раздумывая над этими вопросами, священник пришел к заключению, что ответить на них можно только поняв, кто же главный герой романа.
      Конечно же, главным героем было дворянское общество, точнее говоря, его верхушка. Все остальное служит ландшафтом, в котором развивается жизнь этого персонажа. И что же это за жизнь? На самом ли деле дворянское общество так обуреваемо мирскими страстями? Правда ли, что самым высоким его проявлением стал патриотический антибонапартовский подъем? Разве среди дворян уже не было людей высокого человеческого склада, а значит, отмеченных Господом? Разве не было людей, стремившихся к переустройству крепостничества и протестовавших против него? Разве не покончил самоубийством чистейший Радищев, вернувшийся в 1801 году из ссылки и понявший нелепость начинаний Александра Первого? Разве не было желчного масона Новикова, с его журналами "Трутень" и "Живописец", напрямую стрелявшего сатирой в этот строй и отсидевшего за это в Шлиссельбургской крепости? Разве не уходили настоящие мученики духа в затвор и схиму, становясь совестью своего поколения?
      Священник понял, что Толстой написал о себе, раздробив себя на сотни персонажей. Но он честно написал о себе, как о дворянине, потерявшем Бога, запутавшемся в понимании мира и бредущем через необузданную чувственную жизнь. Он не смог написать о терзаниях лучших людей России, потому что не терзался сам. Однако, выдав себя за все дворянское общество, этот писатель солгал и повел за этой ложью неискушенных читателей в мир, в котором Бог отодвинут в сторону, а душами владеют земные страсти. Именно так и никак иначе. Потому что в ином случае этот талант должен был разглядеть главную трагедию русского дворянства того периода - трагедию Императора Александра Первого.
      А этот человек пережил драму, по своей глубине не уступающую пьесам Шекспира, только в отличие от них, случившуюся реально. Как мог Лев Толстой не заметить того, о чем говорили даже молодые офицеры в гатчинских казармах, спустя почти полвека после случившегося; того, что действительно десятилетиями бередило душу многих российских граждан?
      Ведь Александр Первый вскоре после восхождения на трон осознал, в какую пропасть он шагнул, не остановив убийц своего отца. Он участвовал в заговоре, успокаивая себя тем, что убийства не будет, а будет лишь отречение родителя, заложившего крутой поворот в российской жизни. В отличие от других государей, Павел Первый, выросший в атмосфере ненависти и травли со стороны родной матери, смотрел на жизнь так, как может смотреть только обездоленный человек. На глазах его не было розовых очков. Он видел, что правление Екатерины нанесло великий вред государству. Окружавшие императрицу льстецы выдавали за неслыханные государственные подвиги то, что пристало делать каждому государю. Да, ее армия вела войны и она участвовала в европейской политике. Но в этот же период освобожденное от обязательной службы дворянство глубоко разложилось. Помещичий произвол и чиновничье лихоимство стали нормой жизни. Взяточничество пронизывало все общество снизу доверху. Крестьяне подверглись невиданному закабалению. Идеи вольтерьянства стали главенствующими в головах высшего общества. Оно поголовно стало масонским. Церковь подверглась унизительным гонениям и прозябала в нищете. Народ ненавидел Екатерину, и легенды о Петре Третьем были движителем не только пугачевщины, но и повседневного народного мифотворчества.
      Новый император стал энергично устранять накопившиеся при его венценосной матери пороки. Он отменил пресловутые "жалованные грамоты" дворянам, сослал в Сибирь и посадил около пятнадцати тысяч особ дворянского и служилого люду, пойманных на злоупотреблениях властью, беспощадно наказывал нерадивых чиновников, а главное, дал послабление крестьянству. Он думал и об отмене крепостного права, но Россия была еще не готова к такому радикальному преобразованию.
      Поддавшись в молодости уговорам масонов и пробыв несколько лет в ложе, Павел вынес из этого опыта убеждение, что масонство вредно Отечеству, и порвал с ним. Он начал постепенно освобождаться от своего масонского окружения. Несмотря на то, что невыносимое детство оставило отпечаток на психике Павла Петровича и с ним случались припадки безудержного гнева, в делах он был весьма трезв, последователен и расчетлив. Масонов очень насторожило и обеспокоило его вступление в мальтийский орден, а затем и слухи о присвоении ему титула Великого магистра ордена после того, как Наполеон захватил Мальту. Этот монашеский орден защитников Гроба Господня числился в злейших противниках вольных каменщиков. Масоны поняли, что Император начинает возрождать в России прежнюю идейную ниву в пику их якобинским интригам.
      Многим не по вкусу была и внешняя политика Павла. Когда он совместно с Наполеоном задумал поход на Индию и отправил туда экспедиционный корпус, в Лондоне увидели для себя смертельную опасность в зарождающемся союзе.
      Через одиннадцать дней после отправки корпуса, в опочивальню Павла ворвались подкупленные на деньги английского посольства и организованные масонами гвардейцы...
      Каким бы ни был отец, он был все же отцом для православного юноши. И когда граф Никита Панин явился к нему ночью в покои, с горящими от возбуждения глазами преклонил колени и сообщил, что Павел Первый скончался, новый император почувствовал, что летит в бездну.
      Будучи от природы хорошо владеющим собою человеком, Александр сумел скрыть от окружения, в какой мрак погрузилась его душа. Со стороны было лишь видно, что он часто бросает неотложные дела, любит уединяться и подолгу молчать. Только война против Наполеона отвлекла и оживила его, но даже в это время с ним случались приступы пассивности и апатии. После них он бросался в пучину активной деятельности, и казалось, хочет этой своей безудержной энергией залить какую-то душевную рану. Александр успел многое сделать за двадцать четыре года правления. Первые попытки ослабления крепостничества и даже упразднение "Тайной экспедиции" приходятся на это время. Он искреннее стремился улучшить условия жизни в России, что впрочем, натолкнулось на глухое сопротивление знати. В своих метаниях Император часто был противоречив. Даже автора проекта государственных реформ Сперанского он, в конце концов, отправил в ссылку, чтобы не давать слишком большого простора духу вольности. Это говорило о разгоравшемся в нем внутреннем конфликте.
      Что-то передалось ему от верующего Павла, хотя бабка не приветствовала его истинно православного воспитания. В нем происходило то, что всегда происходит с человеком, которому Господь дал веру и советь. Смертный грех, свершенный в юности, не забывался, а напротив, все больше заполнял душу. В какой-то момент жить с этим тайным грузом стало невыносимо, и Александр ушел в схиму, чтобы до конца дней вымаливать прощение в уничижении души и тела. Его "внезапная смерть" в Таганроге и захоронение неизвестного солдата в царской усыпальнице обросли легендами. Но тайные вскрытия гробницы, которые наследники производили неоднократно, показали, что Александра в ней не было. Обо всем этом не мог не знать и граф Толстой.
      Почему для великого писателя Льва Толстого эта драма не стала главной интригой эпохи? Даже если она была выдумана народом, это все равно не меняет главного: в России происходила сшибка светлого православного и темного западного мироощущений, которые ярче всего выразились в драме Александра. Это состояние духовности большой писатель не имеет права не замечать.
      Священник понял, что Толстой не коснулся этой трагедии по личным внутренним причинам. Отринув Христа как действующее лицо русской истории, он не смог бы дать внятного объяснения поступку Александра.
      Великий писатель - Лев Толстой. Его книги проникают в душу, будят мысль. Но, показав всю сложность и трагичность российской жизни, он не дает никаких указаний о путях человеческой души. Не дает потому, что у человеческой души есть только один путь - путь к Богу. Все остальные пути - выдумки утлого разума земных людей. Другие пути обязательно ведут в тупики. В этих тупиках человек слаб, ничтожен и зачастую мерзок. Поэтому его могучий талант вместо путеводителя стал слепым поводырем. И натворил великую беду с русским разумом. Никто больше, чем он, не сделал для раскачивания основ православной морали в России.
      Но почему же люди не вняли Федору Достоевскому? Ведь с гениальной ясностью он показывает, что путь человека только в религиозном самоограничении. Интеллигенция его освистывала и называла реакционером, но православные-то люди должны были его поддержать. А этого не случилось. Нет Достоевского среди духовных водителей нации. Почему? Потому что встал против повальной западнической моды безбожия? Потому что в великом своем таланте в самый центр поставил любовь к Господу, а это уже всем надоело?
      А разве можно обойтись без религии? Разве те, кто освистывали Достоевского, не создали себе новой религии - религии земных удовольствий и плотского эгоизма? Разве большевики не вбивают в головы русских людей лживую религию земного рая?
      Отец Лаврентий начал читать Александра Блока и вскоре увидел, как искренняя религиозность первых книг великого творца чем дальше, тем больше затеняется нравственным страданием. По какой-то неизведанной причине поэт начинает протестовать против гармонии. В его стихах нарастают грозовые ноты. А с революции пятого года их переполняет неистовое желание бунта. Бунта против чего? Блок об этом не говорит прямо. Но читающий, конечно же, уверен, что против окружающей жизни. Против всеобщего распада. Только Блок хочет не возврата гармонии, а разрушения, еще большего хаоса.
      Слабо знавший ранее мирскую литературу, священник погрузился в ее изучение и, прочитав всех популярных российских авторов, осознал, что они посеяли в православном народе сорняки не свойственного ему протеста. Того протеста, который происходит не столько от реального угнетения людей, сколько от навязанных представлений об идеальной жизни. К началу века почти всякий русский рассуждал, что все плохое в России исходит от самодержавия.
      Священник видел, как с каждым годом нарастает вал литературы, произведенной уже новым поколением писателей, еще более путаной и крикливой. Наконец, во главе ее встал Максим Горький, прямо приветствовавший грядущий бунт. Теперь настала очередь запрещенной литературы, и она потекла во все поры общества, в том числе и провинциальный уездный город Окоянов. Эта писанина ускорила переворот в мозгах, который подстегнул желание устроить и переворот в жизни.
      Отец Лаврентий осознавал, что новые явления начинают раскачивать привычные устои, но не видел никакого выхода. Казалось бы, по сравнению с восьмидесятыми и девяностыми годами жизнь становилась лучше. А головы были заняты разговорами о свободе, о гнете самодержавия, и чем дальше, тем больше в людях нарастало озлобление. Непонятное отчуждение и ожесточение все чаще стало показываться на вид. Росло количество случаев разбойных убийств и воровства, появились изнасилования. А после пятого года стала нарастать волна террора, несравнимая по масштабам с действиями народовольцев. Отцу Лаврентию было непонятно, почему народ с одобрением воспринимает вести об убийствах министров, губернаторов и других слуг государства. Плохие они или хорошие, никто не имеет права лишать их жизни. В России же лишают, а публика ликует. Что происходит? К семнадцатому году появилось большое количество людей неверующих, ненавидящих царя и готовых к любому насилию.
      После прихода к власти большевиков на священника обрушился вал исповедей, соединяющих в себе один протяжный стон человеческого несчастья. Это было для него страшным испытанием. Хотя он и не призван был по своему чину принимать исповеди к сердцу, а лишь быть помощником раскаивающегося, то, что говорили ему люди, не могло пройти мимо, не тронув души. За тихим провинциальным фасадом уездного города кипели страсти ломки русской цивилизации. В душах людей всколыхнулась небывалая гордыня, порождавшая человеческие трагедии. Отцу Лаврентию казалось, что революция - это змей искуситель, посеявший раздор там, где была любовь. Нарождающиеся порядки выглядели пугающе не по-русски, и это еще больше усиливало ощущение ужаса от происходящего.
      У отца Лаврентия был единственный старый друг, с которым он делился своими переживаниями, - хирург местной больницы Константин Владимирович Седов.
      Сын Седова, мягкий и добрый Антоша, которого отец Лаврентий крестил три десятка лет назад, являлся начальником местной ЧК, и это никак не укладывалось в голове священника. В его глазах Антон совсем не подходил на роль карающего меча революции. Священнику казалось, что парня занесло туда случайно.
      Константин Владимирович также тяжело переживал это обстоятельство, однако хранил молчание и лишь однажды проронил, что, наверное, Богу было угодно послать Антона в чрезвычайку, чтобы хотя бы немного смягчить ее жестокость.
      "Может быть, это и так, - подумал тогда отец Лаврентий. - Только не случится ли, что чрезвычайка ожесточит Антона?"
      Оба старика избегали политических разговоров в присутствии Антона и таким образом хранили внутренний мир в этой старинной компании. Антон же со своей стороны любил их обоих и снисходительно относился к их отсталым взглядам.
      И все-таки накипело на душе у старика священника, и он пришел к своему другу за советом:
      - Понимаешь, Костя, в стенку я уперся. Не могу так больше жить. Не могу больше молча смотреть, как люди в грехе и преступлениях гибнут. Слепота, слепота во всем мире. Ведь гнались за жар-птицей, все вокруг топтали, лишь бы ее за хвост схватить. Думали: жар-птица - это богатая жизнь. А чем кончили? Ненавистью друг к другу, пустотой и нищетой. Хочу с амвона с людьми говорить. Может, хоть в ком-то искру Божью зароню. Нет сил все это видеть, в молчаливых свидетелях ходить. Против Бога это!
      - Понимаю, Леня, понимаю. Очень понимаю тебя. Не знаю, что на твоем месте делал бы. Может быть, также поступил бы. Но мне легче. Долг мой во все времена безупречен - что бы ни происходило, человеческие жизни спасать. А тебя не буду отговаривать. Мы свое уже отжили. Надо о достойной кончине думать. Я на твою проповедь завтра приду. Больные один раз в жизни подождут. Приду обязательно.
      На следующий день, в воскресенье, служили литургию обретению иконы Казанской Божьей Матери. Народу собралось много. В основном люди пожилые. Мещане да крестьяне из ближних сел. Рабочих в храм приходило совсем мало. Ощутили себя гегемонами.
      После того как закончилось причастие, отец Лаврентий вышел на амвон и начал проповедь необычным образом:
      - Сегодня, в праздник обретения иконы Казанской Божьей Матери, мы поговорим о главном для каждого верующего человека. О спасении души для царствия вечного. Мы для этого и обращаемся к Господу с ежедневными молитвами, чтобы простил наши грехи. Не осудил нас и не отказал нам в своей благости при переходе в мир иной. Мы об этом молим Господа ежедневно.
      Давайте теперь взглянем на жизнь нашу. Достаточно ли только молитв, чтобы сподобиться Божьей милости, или может быть, в этом страшном мире мы еще должны сказать и свое христианское слово?
      Мы, слабые и бессильные, бедные и убогие. Имеем ли мы на то решимость и Божье позволение, чтобы хоть как-то защитить нашу веру? Я думаю, что имеем!
      Да, мы слабые и бедные. Да, мы боимся этой власти в черной коже и с револьверами. Но мы должны знать, что в душе своей мы несравненно выше этой власти, пришедшей в нашу страну как наказание за наше слабоверие и прегрешения. В наших сердцах есть самое главное оружие - Вера и Добро. Мы должны твердо верить, что это страшное время кончится. А если мы в это верим, то мы должны думать о будущем и бороться за души наших детей. Чтобы было кому продолжить наше дело, когда настанет срок. Надо беречь и приумножать веру в тех, кто сегодня еще только учится жить. В меру слабых своих сил защитить их от происков сатанинской детели. Если мы сумеем это сделать, значит будет и надежда на возрождение.
      А если у нас это не получится, то кто поднимет хоругвь со Спасом над очистившимся полем жизни? Некому будет! Мы должны детям нашим передать стойкость православного духа и неколебимость веры. Да, в то грядущее время нас уже не будет среди земных людей, но с того света мы будем помогать новому устроению Отечества. И наши потомки, вынесшие в своей глубокой памяти свет Православия, встанут стеной на пути Сатаны, потому что никто другой, как православный русский человек, не сможет остановить его шествие. Давайте помнить об этом каждую минуту. Давайте делать дело ради будущего, которое нам не суждено увидеть.
      
      
      
      13
      
      
      Ольга погрузилась в свои переживания с той самозабвенной молодой страстью, какая только и бывает в пору первой взрослой любви. Антон Седов воплотил для нее идеал, закономерно родившийся в воображении двадцатилетней девушки, приехавшей из села в поисках работы и волею судеб попавшей в ЧК.
      Ольга происходила из многодетной семьи сельского учителя, проработавшего всю жизнь в большом селе Саврасове. Чистенькая бедность была ее спутницей с первых дней жизни. Семеро детей висели тяжелой ношей на шее родителей. Денег постоянно не хватало, и они, как крестьяне, держали свою скотину. Гнет нужды травмирует душу, унижает сознание человека, особенно - человека, выходящего в жизнь. Ей было стыдно за свои застиранные и перешитые одежки, за то, что подружки из крепких крестьянских семей жили лучше и ели слаще ее, что родители ее вынуждены трястись над каждой копейкой и это превращает их в убогие и жалкие существа. Она с детства решила, что будет богатой. Засыпая, Ольга представляла в мечтах, как вся ее семья сидит за столом с белой скатертью и ест мясные котлеты. Мама предлагает ей добавку, а она капризно говорит: не хочу я больше этих котлет... Ей представлялось, что они садятся в карету, запряженную двумя лихими конями, нарядные и веселые скачут на ярмарку в Окоянов покупать себе много-много красивых вещей. И все вокруг так весело, так радуется их счастью.
      В отличие от крестьянских подруг, Ольга имела кое-какие представления о культуре, полученные от родителей. Она знала, как вести себя "в обществе", прочла всю небольшую домашнюю библиотечку и почерпнула оттуда представления о любовных романах и "тонком" образе жизни.
      Определенные правила поведения были восприняты ею из общения родителей, любивших друг друга и умевших строить простые, но уважительные и душевные отношения. В то же время, родители совсем не занимались женским воспитанием Ольги, что, впрочем, было правилом того времени. Это привело к тому, что она создала свой, воображаемый, далекий от действительности девичий мир, который на самом деле мешал ей войти во взрослую жизнь. Девушка была полна чрезвычайной стеснительности и неумения быстро сходиться с людьми.
      Стеснительность эта усиливалась тем, что в Ольге рано стала просыпаться женщина. Она не знала, как ей быть с новыми проявлениями физиологии, стеснялась их и становилась все более скрытной. Ей немного помогали разговоры подружек-одногодок, но ответ на главный вопрос наверное могла бы дать только мама. Однако девочка не смела об этом заговорить. Вопрос же заключался в том, что с шестнадцати лет ее стало мучить по ночам любовное томление. К Ольге приходили во сне неясные мужские образы. Они ласкали ее тело, которое напрягалось и начинало гореть жаром, требуя выхода желанию. Девушка металась в постели, покрываясь жарким потом. Мама вскоре обратила на это внимание и сказала отцу, что тянуть с Ольгиным замужеством нельзя. В дочери назревает вулкан, который прорвется совсем скоро. В восемнадцать лет отец повез дочку в Окоянов и, пользуясь связями в уисполкоме, пристроил ее пишбарышней в уездную ВЧК.
      Ее охотно взяли, потому что была хорошо выучена устной и письменной речи, а работу на клавиатуре освоила за три дня.
      Попав в маленький мужской коллектив, Ольга столкнулась с серьезными трудностями общения, хотя чекисты вели себя по отношению к ней самым порядочным образом. Двое из них работали раньше слесарями депо, двое вернулись с фронтов гражданской. Хозяйством заправлял молодой, шустрый комендант из осевших в уезде "столыпинских переселенцев". Вот и весь коллектив, возглавляемый молодым начальником Антоном Константиновичем Седовым. Сами эти люди, их поведение и общение между собой были для нее так непривычны, что поначалу она терялась, не знала, как реагировать на их обращения, и заслужила прозвище "дикуши".
      Ей, стеснительной сельской барышне, были страшны прямые и незамысловатые речи чекистов.
      - Идея революции в том, чтобы говорить правду, - утверждал самый пожилой из них, Пармен Редькин. - Если я молчу перед товарищем, который нагрешил, значит, я хреновый чекист. Вот, к примеру, ты, Семен, - обращался он к своему приятелю Семену Калачеву, - имею я право тебе свое мнение сказать про твою жизнь или нет? Если, к примеру, не имею, то как ты будешь исправлять свое паскудное поведение? Ты вот, как петух, живешь, мужнюю соседку топчешь, а я и слова тебе сказать не моги? Это я про воспитание.
      - Я, Пармен Иваныч, от твоего воспитания точно в петлю полезу. Ты сам, как пень мохнатый, со своей бабкой корнями переплелся, а мне, значит, и к соседке скакнуть нельзя? Тут же из-за плетня Редькин заблеет: нельзя-а-а-а! Нет уж, пусть меня лучше партия воспитывает. А ты, Пармен, семечки на завалинке лузгай. Со своей королевной.
      - И про любовные отношения тоже надо прямо говорить, - вступал в разговор младший из сотрудников, Матвейка Захаров. - Если я влюбился в барышню, то почему должен вокруг нее кренделя выписывать? Я подойду, представлюсь чин-чином и скажу: "Дорогая товарищ барышня. Поскольку я в Вас непосредственно влюблен, желаю об этом заявить. Я не нахал или контра какая. Вот мое удостоверение, имя-фамилия. Заработок мой такой-то, живу я там-то. Характеристики мне дадут товарищи Редькин и Сайкин. Прошу меня рассматривать как кандидатуру. Сроку даю неделю. Если почувствуете ко мне любовные тяготения, прошу явиться в помещение уездного политбюро в положенное время для окончательного объяснения. С моей стороны будет к Вам только революционное, то есть товарищеское, расположение". Вот так-то.
      Ольга частенько не умела распознать, шутят они или говорят всерьез, и поэтому чувствовала себя не в своей тарелке. К тому же, естественный для ее возраста интерес к мужчинам разбивался о стену неприятия ею подобных персонажей, и помыслить о каких-то амурах с ними она не могла.
      Единственным интересным мужчиной среди чекистов был их начальник Седов. Но Ольге он представлялся недостижимым и важным героем, не подозревающим даже о наличии в ней женских качеств. Он притягивал девушку к себе какой-то мягкой и в тоже время уверенной манерой вести себя, веселым нравом и простым обхождением с подчиненными. Ольга была без ума от его безупречно сидящего френча, аккуратно подстриженной копны темных волос и запаха какого-то неведомого ей одеколона. "Настоящий кавалер", - думала она. Но даже и в тайных помыслах девушка не могла решиться на то, чтобы начать с Седовым сознательный флирт. У нее не было никакого навыка в этом. Весь ее девичий опыт сводился к тому, что еще до отъезда в Окоянов она ходила на вечерние посиделки к деревенской молодежи. Сидя на завалинке плотным рядком, ребята разговаривали или пели песни в темноте. Случалось, что рука сидевшего рядом парня, обнимавшая где-то за ее спиной подоконник, потихоньку соскальзывала ниже, и она чувствовала на груди тяжелую мужскую ладонь, которая начинала ее сжимать. Помлев минуту-другую от острого желания, Ольга незаметно отстраняла ладонь ухажера. Иначе было нельзя. Поймет неправильно. Потом не отвяжешься.
      Родители отправили Ольгу в Окоянов в надежде, что в уездном городе ей проще будет найти жениха. Однако женихов повыбили две войны, а свободных невест в городе было предостаточно. Тем более, что Ольга не была первостатейной красавицей, хотя понимающий человек сказал бы, что вкупе с покладистым, скромным характером и обходительными манерами, она была гармонична.
      Ольга снимала угол у тридцатилетней солдатской вдовы Веруньки Алтуховой, и та отводила с ней душу, рассказывая о своем прежнем житье-бытье с покойным мужем. Верунька, вроде бы, не догадывалась, что ее безыскусные рассказы об интимных сторонах этой жизни будят в девушке совсем ненужные ей представления и желания. Хотя, как знать. Мало-помалу вдова узнавала свою квартирантку. В женских их разговорах Ольга своей стеснительностью показывала больше, чем могла бы сказать на словах. Да и ночные ее мучения не прошли мимо внимания приметливой и любопытной женщины.
      Как-то ночью хозяйка вышла из-за занавески, отделяющей ее спаленку, разбудила взмокшую от пота Ольгу, метавшуюся в томительных сновидениях, и сказала:
      - Смотрю я на тебя, девка, и думаю: так больше нельзя мучиться. Корень тебе нужен. Либо валерьяновский, либо окояновский.
      Потом, помолчав, добавила:
      - Да и мне тоже.
      Она села на постель рядом с Ольгой и, осторожно положив руку ей на живот, стала его потихоньку поглаживать. Девушка затаилась от неожиданности, а Верунька опускала ладонь все ниже и ниже и, наконец, сжав ей лобок, нагнулась и поцеловала в шею. Потом с трудом оторвалась, коротко хохотнула и сказала:
      - Прости меня, Ольга, ради Бога. Уж пять лет без мужика хожу. Рехнусь скоро.
      И быстро ушла к себе за занавеску.
      А Ольга лежала сама не своя. То, что сделала Верунька, было так неожиданно, так странно, что она просто растерялась. Девушка слышала, что такое бывает между женщинами, но это отвратительно и предосудительно. Однако, вспоминая прикосновение Веруньки, она никакого отвращения не испытала. Наоборот, прикосновение чужой руки принесло удовольствие истомленному телу. Она долго не могла уснуть и все думала о том, что произошло. Так ничего и не придумав, Ольга провалилась наконец в тупой, тяжелый сон.
      На следующий день девушка чувствовала, как испытующе поглядывает на нее хозяйка, ожидая, видимо, каких-нибудь слов. Но Ольга сделала вид, что забыла этот случай, и они продолжили свое общение как прежде, пока Верунька не слегла от простудного заболевания. Первые две ночи она не давала Ольге спать непрерывным хриплым кашлем. Когда на третий день стало ясно, что простуда нешуточная и ее надо лечить, Верунька послала Ольгу к знахарке Фелицате. Та идти к больной отказалась, мол, таких сейчас полгорода, но завернула в обрывок бумаги кусочек барсучьего сала для растирания. Перед растиранием велела выпить полстакана самогону. Самогону немного в запасе имелось. Сидя в постели, хозяйка морщась выпила вонючую жидкость, затем разделась по пояс и Ольга стала натирать ей спину и грудную клетку растопленным салом. Верунька сидела спокойно, но девушка видела, что лицо ее покрывается пунцовой краской, а дыхание учащается. Ольга старательно втирала остатки сала, когда Верунька взяла ее скользкую руку и положила к себе на грудь. Сосок под ладонью девушки напрягся и она почувствовала необычное возбуждение.
      А Верунька впилась в нее напряженным взглядом и хриплым голосом тихо проговорила:
      - Дай другую руку.
      Повинуясь ей, Ольга протянула ей другую руку. Верунька положила ее ладонь себе на лобок и сдавленно выдохнула:
      - Сожми же, ну, сожми!
      Девушка сжала руку. Верунька раскинула ноги и тут же послышался ее тихий, страстный стон. Она несколько раз конвульсивно подбросила бедра и затихла. Полежав немного, сказала:
      - Прости меня, Оленька, прости окаянную. Вот до чего нечистая доводит.
      Ничего не могу с собой поделать. Только ты с меня пример не бери. У тебя все еще впереди. И муж, и любовь, и всякое такое.
      - Не знаю, как мне до мужа дожить. Ты ведь видишь, как я мучаюсь.
      - Ну хорошо. Давай я тебе один разочек облегчение устрою. Только один разочек, и все.
      Верунька спустила с Ольги ночную рубашку и впилась губами в сосок ее маленькой груди. Девушку стали бить мелкие электрические молнии. .. Она ослабела и опустилась на подушки. А проворные руки Веруньки уже гладили ее тело и добрались до того главного места, которое пылало маленьким костром. После нескольких нежных, но сильных прикосновений у нее начался оргазм. Совсем не такой, какие приходили во сне - рваные, незаконченные, мучительные. Пальцы Веруньки выжимали из ее воспаленного женского места всю накопленную страсть плотской работы. Ольга мычала, судорожно билась в постели, а оргазм все не кончался. Наконец, какое-то колесо прекратило вращаться внизу ее живота и она устало расслабила тело.
      На следующую ночь опыт повторился. В голове Ольги стоял невообразимый кавардак мыслей, в душе боролись осуждение случившегося и сладостные воспоминания о нем, а тело властно требовало повторить опыт еще и еще. С неискушенным своим сердцем девушка могла бы быстро утонуть в этом предосудительном занятии и стать лесбиянкой, если бы не Верунька. Та целую неделю отводила душу с Ольгой, а потом заявила:
      - Все, подружка моя золотая. Я тебе плохого не хочу, и это дело мы с тобою закончим, пока не поздно. Не то вся жизнь у тебя под откос пойдет, а я на себе этот грех понесу. Выход у тебя только один. Надо срочно дать какому-нибудь мужику. Я тут всех пригодных в уме перебрала, нет ни одного подходящего, кроме твоего начальника. Он всем хорош, а главное - свободен. Не беда, что строг, чай тоже хочет. Вот за него и надо взяться.
      - Антон Константинович, и вправду, мне очень нравится. Только я и представить себе не могу, что он со мной... Странно даже.
      - Нет здесь ничего странного. Он только вид он на себя напускает. А самому тридцать лет. Поди, у него на каждую юбку встает.
      Ольгу коробило от грубой прямоты верунькиных слов, хотя она понимала, что доля истины в них есть.
      - Не умею я совсем кокетничать. Стесняюсь, да и страшно мне.
      - Ладно, коль не умеешь, не кокетничай. Завтра пойду к Фелицате, попрошу ее приворот сделать к твоему страшному начальнику. Так что жди. Опустится на тебя орелик.
      Однако на следующий вечер Верунька прибежала от колдуньи раньше времени и сказала, что без Ольги приворота делать нельзя. Неодолимым своим напором она заставила девушку одеться и потащила ее на соседнюю улицу.
      Фелицата уже была в бане и кипятила в чану какое-то зелье из трав. Ее старое мосластое тело облегало насквозь сырое платье, волосы прилипли к щекам, черные глаза горели мрачным вдохновением. Она велела Ольге раздеться и лечь на полок. После этого стала доставать из чана горячие пучки травы, натирать ее тело и бормотать какие-то непонятные заговоры. Потом сполоснула ее чистой водой, поставила перед собой и сказала:
      - Титьки свои в руки возьми, о нем думай и за мной повторяй. Да с сердцем, с желанием говори.
      Придерживая ладонями снизу свои груди и стараясь представить Антона, Ольга стала повторять вслед за колдуньей:
      - Чет-нечет, чистый уйдет, нечистый придет, с собой приведет, за куст за свист, за сушеный лист, поди, взгляни, меня притяни, за правую возьми, за левую возьми, другой не казнись, ко мне обратись, чет-нечет, ко мне идет, сто крат принесет, не сбежит не уйдет, тьфу-тьфу, не лишись, приведи, сгоношись. Хвала-похвала, была не была, я все отдала.
      Ольга испытывала непривычное волнение и какой-то холод на сердце от происходящего. В тоже время, где-то внутри нее вырастало жадное пламя победного чувства. Она понимала, что происходит что-то очень серьезное. А Фелицата, закончив приворот, стояла перед ней закрыв глаза и будто остолбенев. Наконец, старуха пришла в себя и сказала:
      - В корень дело пошло. Завтра жди, - и стала прибирать в бане.
      На следующий день Ольга лишилась девственности на рабочем столе начальника местной ВЧК, и необычное приключение с Верунькой словно ветром выдуло у нее из головы. Ей казалось, что навсегда.
      Войдя таким необычным манером в женскую жизнь, Ольга не знала, что теперь душой ее управляет невидимая злая сила, до поры до времени притаившаяся на самом ее донышке. Она казалась себе по-прежнему застенчивой и скромной, и только ощущение близкой удачи жгло горячей точкой где-то под сердцем. Стать женой одного из городских начальников, ходить в нарядах и жить богато теперь казалось возможным. Ее детские мечты, такие наивные и розовые, вдруг приблизились вплотную. Надо было только удержать эту удачу за хвост, не дать ей улететь в никуда. И властное желание достичь своего стало исподволь руководить ею.
      
      
      
      14
      
      
      Непривычная озлобленность стала посещать сердце секретаря уездного комитета партии Семена Самошкина. Хотя чему здесь удивляться? Все, что случалось в уезде, неизбежным образом проходило через его ум и душу, заставляя их постоянно напрягаться. Постепенно нервы стали сдавать. Семен Кондратьевич по любому поводу нервничал, частенько пускался в крик. И хотя по нынешним меркам партийный стаж у Самошкина был солидный - он приехал в Окоянов из Нижнего в декабре семнадцатого, уже будучи год большевиком, - нужной закалки со всей этой нервотрепкой не хватало. Получая мандат в губкоме на создание партийных органов в Окоянове, Самошкин узнал, что эта "епархия" относится к самым отсталым и "неохваченным" территориям губернии. Несмотря на большое железнодорожное депо и несколько мелких фабричонок, большевиков в уезде не было. Напротив, здесь уже лет десять мутили воду эсеры. Их представители действовали не только в уездной столице, но и в крупных селах. Эти фарисеи стали подзуживать крестьян против большевиков еще в то время, когда входили в правительство. Не зря в уезде полыхнули бунты задолго до эсеровского путча в столице. Вообще говоря, эсеровская партия была главным виновником подрыва здоровья Семена Кондратьевича.
      В апреле восемнадцатого на Окоянов накатил эшелон эсеров-савинковцев, сплошь состоявший из матросов, отправлявшихся в южные губернии на укрепление Красной Армии. Эсеры сделали остановку в уездном центре для пополнения запасов продовольствия, а также наведения надлежащего революционного порядка.
      Свежеиспеченный партийный руководитель, тогда еще в качестве главы уездного Военно-Революционного Комитета, Самошкин хотел было придать делу необходимый законный ход и явился в штабной вагон матросов с предложением составить план действий прибывших революционеров. Свою дружину из двадцати вооруженных рабочих он не взял, полагая, что имеет дело с союзной партией. Здесь же его скрутили веревкой и бросили в тамбур, чтобы не мешал работать. В этом грязном и холодном тамбуре Самошкин пролежал всеми забытый два дня, пока матросы, упившиеся до зеленых чертей, хозяйничали в городе. Он уже изнемогал от жажды и голода, лизал набивавшийся через разбитое окно ночной снежок, и мысль о неизбежной кончине овладела его сознанием. Наконец, эшелон тронулся. Из вагона доносились пьяные песни и крики. Там никто не думал о том, что за стенкой, связанный по рукам и ногам, мокрый от собственной мочи, дышит на ладан начальник окояновского уезда. Потом матросы стали ходить по вагонам и обнаружили Самошкина. На станции Веселой, что в шести верстах от города, чья-то сильная рука выкинула его на насыпь, а эшелон деловито застучал колесами дальше.
      Под утро председатель ВРК прибрел по шпалам в Окоянов и обнаружил, что город не спит. Народ собрался на улицах в толпы, в окнах горел свет. В двадцати местных домах шло отпевание покойников. Матросы расстреляли урядника, всех бывших полицейских, а также тех чиновников и купцов, которые не успели от них спрятаться. Объяснением расстрелу послужил вскрытый ими "контрреволюционный заговор", который заключался в том, что они не нашли желаемого количества харчей и водки.
      Бессмысленная эта бойня наполнила людей слепым ужасом. Такого Окоянов не знал со времен расправы над ватагами Емельки Пугачева. Да и то, оставшиеся в архиве списки дознаний говорили, что вешали разбойников поделом. А этих-то за что?
      Самошкин надолго закрылся дома и не выходил к людям. Пережитый страх смерти и непонимание, как объяснить жителям города происшедшее, повергли его в глубокое уныние. Хорошо бы, конечно, все свалить на свирепый эсеровский нрав матросни, да в ту пору эсеры считались союзниками большевиков.
      Пить Самошкин не умел, а другие способы борьбы с тоской были ему неизвестны. Вот тогда, в отчаянные бессонные ночи, появился непреходящий тяжелый ком в горле и стала дергаться щека.
      Потом он кое-как стал исполнять свои обязанности, но все валилось из рук. Люди его сторонились. Работа в парторганизации не клеилась. Трудно сказать, как бы пошли дела в уезде, если бы из Нижнего не приехал Алексей Булай.
      Булай, с его неукротимым веселым нравом и умением найти подход к любому человеку, сразу не понравился Семену. Уж больно резвый и самонадеянный большевик. Видать, пороху не нюхал, все с нахрапу привык получать. Да и купеческие корни Алексей Гаврилович в себе до конца выкорчевать не смог. Народ вокруг него трется непролетарский - обыватели, учителишки, бывшие чиновники. Мужики из села приезжают. Вроде, по делам, а сами, небось, продукты подбрасывают. Иначе, откуда у Булая самогон, откуда сало и картошка? Вот у Семена Кондратьевича этих лакомств нету. Хотя он поглавней должностью будет, а питается пайковой перловкой и воблой. Так что, любит Булай пожить в свое удовольствие. Про женский вопрос лучше вообще не вспоминать. Не хочет предуисполкома отметать с решительным пролетарским негодованием дамочек, что на него вешаются. Что подумают сознательные жители уезда?
      Сам Самошкин, до своих сорока лет знал только тяжелый труд. Прямо скажем - заводскую каторгу. С двенадцати лет в подсобниках, с семнадцати клепальщиком на судостроительном заводе. Хорошо еще, батя из кержаков - не дал к водке приучиться. Уж сколько его дружков-одногодков от непосильной работы и зеленого змия на тот свет отправились. А он вот жив, даже в партийное начальство вышел. С чистой душой взял направление в Окоянов, помогать революцию делать. А савинковцы его с ходу носом в дерьмо ткнули, можно сказать, душу прострелили. Как теперь населению революционный дух прививать? Да и с кем это делать? От председателя уисполкома за версту купчиной несет, а карающий орган партии - ВЧК вообще под началом какого-то франта из Нижнего ходит. Этот форсит в английском френчике, волосы стрижет гривой, длинными пальчиками пенсне поигрывает. Контра при нем себя чувствует вольготно. Хоть и не местный Самошкин человек, да и то знает кое-какие адреса, по которым беглые беляки скрываются. А Седов вроде бы не знает. Оно и понятно, поручик Ивлиев, которого достоверно видели, как он из своей баньки в саду ночью рысцой к дому бежал, вместе с Седовым лапту гонял. Зачем же его трогать. Может, он еще с раскаянием придет и его на хозяйственную работу определят. Никто ведь не знает, пускал он в расход красных борцов за народное дело или нет.
      Одиноко в Окоянове Семену Самошкину. Контрреволюционный это уезд. Передового класса здесь всего человек сто в железнодорожном депо да на сменных бригадах работает. Остальные шесть тысяч населения - сплошь кустари, артельщики, торгаши да бывшие мелкие землевладельцы, которых и помещиками стыдно обозвать. В центре города, на горе торчит женский монастырь с черным вороньем монашек да Покровский собор, который с утра до ночи ворота разинул. Шастают в него людишки непрерывно.
      Передовой интеллигенции почти нету. В восемнадцатом из Ревеля мужскую гимназию сюда перевели. Педагоги не захотели с гимназией расставаться, мол, у нас - вековые традиции, тоже приехали. Ни одного члена партии среди них нет. До сих пор ходят в своих казенных сюртуках, еще царского раскрою, от новой жизни нос воротят.
      Но и опора партии - депо - тоже не очень радует. Когда Самошкин появился, записалось, конечно, в партию полтора десятка человек, да что от них толку. Дальше депо не идут. А жизнь-то - вон она - по всему уезду бурлит. Участвовали, правда, в подавлении кулацко-эсеровского восстания в Маресеве, вот и все. Агитацию среди населения вести не умеют, да и не хотят. Нету настоящих, пламенных революционеров.
      Наверное, запросился бы Семен назад в Сормово, если бы не Зинаида, хозяйка его квартиры.
      С женщинами у Самошкина дело шло туго. Мужчина он не очень видный. Росту ниже среднего, руки длинноваты, лоб в угрях, да и обхождением не больно ловок. Сормовские девушки на него внимания не обращали, там всегда ухарей вроде Булая хватало. Да и проклятая работа так изводила, что порой ноги на гулянку не несли. Так и задержался Семен в холостяках. А в Окоянове присмотрели ему как начальнику чистенькую квартиру у одинокой хозяйки, которая замужем не бывала. Зинаида тоже в красавицах не числилась. Работала кладовщицей на станции. В свои тридцать девять лет имела костистую широкую фигуру, густые черные волосы и маленькие плоские груди. Лицом малость смахивала на татарку. По натуре молчаливая, неулыбчивая. Никакой симпатии к Семену не проявляла. Полгода они жили в одном доме, не сближаясь, и каждый по-своему страдал от одиночества. Семен был бы не против разделить с хозяйкой постель, но, понимая, что не нравится ей, никаких попыток не делал.
      Однако со временем природа свое взяла. Видимо, прониклась женщина к скромной и ненавязчивой манере квартиранта в обхождении с ней. И однажды, когда тот собирался в субботнюю баньку, что уже пыхтела в дальнем конце огорода, она вышла вслед за ним в сени и медовым, но напряженным от волнения голосом сказала:
      - Может, мне придти, Семен Кондратьевич, спинку Вам потереть. А то она у Вас уж сколько времени не тертая...
      Ошеломленный Самошкин только и нашелся, что молча кивнуть, и быстро засеменил в баню.
      Зинаида оказалась девственницей. Она влюбилась в Семена со всей силой запоздалой любви. Это открыло ему новую жизнь, и Окоянов привязал его к себе.
      
      
      
      15
      
      
      И все-таки, Ксюша не уходила из его головы. Чем дальше, тем больше Антон стал впадать в состояние, которое сам для себя определил как раздвоение личности. В глубине его памяти продолжало жить дорогое для него лицо Ксении, а тело привыкало к Ольге.
      Когда Седов был вызван в Арзамас на совещание заведующих политическими бюро юга губернии, он почувствовал холодок в сердце. Какие-то неясные линии в пространстве сходились в одну точку, и, еще не приехав в этот город, Антон знал, что посетит родителей Ксении. Ему хотелось знать, где сейчас Ксюша, как она живет. И, наверное, он подсознательно надеялся открыть обстоятельства, позволяющие встретиться с ней.
      Дремавшее ранее желание попытаться разыскать свою любовь после получения вызова вспыхнуло жгучим порывом к действию. Антон решил отправиться в Арзамас пораньше, чтобы еще до совещания зайти по памятному адресу.
      Окоянов лежит на железнодорожной ветке между важнейшими узлами юга и севера страны, поэтому недостатка в составах не было даже в это трудное время. Пассажирские поезда ходили редко, зато товарные и воинские громыхали через станцию несколько раз в день. С утра пораньше сев в локомотив проходящего товарняка, Седов уже через два часа шагал по улицам Арзамаса.
      Бергеры принадлежали к роду немецких колонистов, приехавших в Россию при Екатерине Второй. Они пошли по государевой службе, особенно не разбогатели, но считались в городе людьми состоятельными. Дед Ксюши построил неподалеку от Соборной площади небольшой особнячок в швабском стиле, совершенно не похожий на дома местной знати. В нем выросла Ксения с сестрой, в нем Антон надеялся застать ее родителей.
      Ему действительно открыл отец Ксюши, Виктор Карлович, сильно похудевший и постаревший, с запущенной щетиной на щеках. Некоторое время он недоуменно смотрел на посетителя. Затем в глазах его появилась искорка узнавания.
      - Кажется, Вы были когда-то женихом Ксюши. Или что-то в этом роде. Очень рад. Очень рад. А каким образом Вы узнали, что она вернулась? Ведь Ксюшенька только второй день как приехала. Ну, проходите, проходите.
      Онемевший от неожиданности Антон стянул картуз с головы и шагнул в прихожую. Виктор Карлович повлек его в столовую, с фальшивой радостью восклицая:
      - Ксюша, смотри, кто пришел. Не забывают тебя друзья.
      За столом сидела Ксюша. Она была худа до истощения. Стриженую голову ее покрывала косынка, стянутая узлом на затылке. Рядом с ней светила огромными серыми глазами исхудавшая девочка лет пяти. На столе дымились чашки с жидким чаем, лежали кусочки хлеба.
      Казалось, Ксюша совсем не удивилась появлению Антона.
      - Здравствуй, Антон, садись, - сказала она, - а это Лиза.
      Лиза встала и учтиво поклонилась.
      - Еще у нас был братик. Он умер от тифа. Мы все болели тифом. Давай пить чай.
      Антон, еще не пришедший в себя, как во сне сел за стол.
      - Папа, мне с Антоном надо бы поговорить. Возьми, пожалуйста, Лизу.
      - Понимаю, понимаю, Ксюшенька. Лизанька, пойдем, милая, наверх, книжку почитаем.
      Когда Лиза с дедом ушли, Ксюша встала и подошла к Антону. Легкая, как тень, с огромными серыми глазами, она показалась ему еще прекрасней того образа, что многие годы жил в его сознании. Ксюша молча положила руки Антону на плечи, прижалась к нему и стала целовать его лицо. Оба они не произносили ни слова, забыв обо всем на свете.
      Наконец, Ксюша оторвалась от него, быстро поднялась на второй этаж, о чем-то поговорила с Виктором Карловичем. Через некоторое время послышались голоса девочки и старика, хлопнула дверь и все стихло.
      Ксюша вернулась к Антону.
      - Старый и малый отправились гулять. Пойдем туда... наверх.
      Антону казалось, что это происходит не с ним. Ксюша за руку ввела его в спальню, задернула штору и повернулась к нему лицом.
      - Мне нечего скрывать, Антон. Ты один в моей жизни. Ты пришел, значит так надо Богу. Она расстегнула блузку, обнажив хрупкие как у ребенка, худые плечи...
      Потом они любили друг друга бесконечно долго, отрываясь на минутку друг от друга, чтобы перевести дыхание, и снова сливаясь в бесконечной, изматывающей и поглощающей разум музыке любви.
      Антон плавал в тумане и пытался вспомнить, когда же в последний раз они были близки... десять лет назад? Ему было блаженно, но откуда-то из бокового зрения всплывало лицо Ольги, и холодная рябь секундой пробегала по плечам... Что-то не так... потом он снова погружался в Ксюшу, ее жаркую, бесконечную речь:
      - Ты же все понимаешь... Ты понимаешь ... подмены не бывает, не бывает, Бог дает только один раз... я всегда пыталась представить на твоем месте мужа... ужас... ужас... я изменяла ему с тобой, а это был не ты... изменяла тебе с ним, но это был... ужасно... зачем ты меня оттолкнул... я только тебя... только с тобой ... я умереть с тобой... мой мальчик... мой... любимый.
      Потом они сели за стол и пили чай. Глаза Ксюши потеплели, лицо обрело жизнь, речь текла легко и безостановочно.
      - Ты знаешь, я хотела умереть, когда ты отказался от меня. Не могла понять, за что? Ведь у нас все было по-настоящему. Я была в этом уверена. Все во мне остановилось. А потом папа от меня ночами не отходил. Мы с ним прошли сорок тысяч километров вокруг земли. Ты знаешь, за все сорок тысяч он не сказал ни одного бранного слова о тебе. Потом я встала на ноги. Внутри лед, не хочется ничего. Как-то странно появился Казимир, и я вышла за него замуж. Он оказался хорошим мужем, но очень страдал, что взял меня не девушкой. Католик. Долг свой семейный исполнял добросовестно и отец был прекрасный. А полюбить его я все равно не смогла. Другие они все-таки, эти поляки, хотя и славяне. Что-то у них устроено не так. Это трудно объяснить. Казалось бы, и мама его была ко мне очень добра, а настоящего тепла тоже не было. Я любила тебя и была холодна к нему. Это его сводило с ума. Он понимал, в чем дело, постоянно пытал меня о тебе, бесился от ревности и, кажется, так тебя ненавидел, что встреться вы на узкой дорожке - изрубил бы своей шашкой без объяснений.
      А я, уже с двумя детьми, постоянно думала о тебе и все пыталась понять, что же произошло. В конце концов, любовь моя помогла мне найти правильный ответ. Ты, конечно, был тайным подпольщиком и не мог взять на себя ответственность за нашу семью. Так ведь? Когда я это поняла, я полюбила тебя еще больше. Ведь ты на огромную жертву пошел ради своей идеи. Глупенький, да разве же это была преграда? Ты сам ее выдумал. Я была бы самой верной твоей помощницей, потому что твои идеи сразу стали бы и моими идеями. Ведь я люблю тебя, люблю и не могу остановиться в этом чувстве. Я пошла бы за тобой в любую тюрьму.
      А сегодня я нисколько не удивилась твоему приходу, потому что сердце говорило мне: время вызрело. Что-то должно случиться. Ожидание кончилось. И правда, оно закончилось. Ведь мы не расстанемся теперь, Антон?
      - Как же твой муж. Где он сейчас?
      - Казимир удачно воевал, стал полковником, а мы жили у его мамы в Смоленске. Он навещал нас, но отношения не налаживались, а только становились все холоднее. Когда подписали Брестский мир, Казимир бежал в Варшаву. По слухам, сейчас он у Пилсудского. Может быть, это и так. Панского пренебрежения к русским в нем хватало. Перед побегом побывал в Смоленске, и мы с ним договорились больше семьей не жить. Он требовал отдать ему сына, но тут вмешался тиф. Сначала заболел Алеша, потом мы с Лизой. Когда я пришла в себя от горячки, Алешу уже похоронили, а Казимир исчез навсегда. Мы немного набрались сил и приехали домой. Мама умерла еще два года назад, вот мы с папой теперь начинаем жить втроем. А ты как, Антон? Ты ведь не женат, правда? - спросила она с надеждой в глазах.
      Антону стало не по себе. Ответить правду ничего не стоило: да, не женат. Но рассказать о своих отношениях с Ольгой было ему не по силам. Надо было еще найти правильные слова.
      - Нет, Ксюша, я не женат. Я ни одного дня не прожил без мысли о тебе. Нас свела судьба, и мы будем вместе. Но как революционер, я не могу скрывать от тебя и другое: у меня есть, вернее... была тайная сожительница, и это все непросто. Мне предстоит еще как-то решать этот вопрос.
      - Ты любишь ее, скажи правду, ради Бога?
      - Если бы я любил ее, то не привели бы меня ноги в твой дом. Нет, нет. Но я стал причиной изменения всей ее жизни.
      - Вы уже планировали сойтись?
      - Нет, Ксюша. Она сама никогда об этом не скажет, но я вижу, чего она хочет, и не знаю, как решить этот вопрос безболезненно.
      
      
      
      16
      
      
      Прочитав послание Красина, написанное с соблюдением условностей, Троцкий снял пенсне и вопросительно посмотрел на Карахана.
      - Что скажешь, Лев Михайлович?
      - Горячий он, посланец-то наш. Болтовню Янкеля за чистую монету принимает. А с Шипом, сам знаешь, надо все делить пополам.
      - Что, ты думаешь, важней всего?
      - Ты о работе в ЦК? Янкель здесь никаких открытий не делает. Вопрос об укреплении наших позиций - архиважный. Но за ночь его не решить.
      - А как насчет попов?
      - Шип решил, что нам ничего не стоит свернуть голову русской поповщине. Сразу видно, что он уехал от нас, когда в гузики какал. Не знает, сколько бунтов было, когда первые акции против попов проводили. В Сибири чуть не каждый арест священника кончался сельским мятежом. Я так считаю: нанесли первый удар по церкви, постреляли часть духовенства, посажали в лагеря, и надо посмотреть, каковы последствия. На мой взгляд, последствия таковы, что надо немного поумерить напор. И без того продразверстка крестьян озлобила. А тут еще репрессии против попов. В сумме и может оказаться многовато.
      - Думаю, ты прав. Хотя руки чешутся стереть с лица земли эту нечисть в один момент, но следует быть умнее. Православию в России почти тысяча лет. Подступиться к нему всерьез можно только выпустив вперед русских. Причем - они должны действовать не по приказу, а добровольно. Сегодня таких добровольцев немного. Не хватит. А направлять на разгром храмов армию или ЧК - дело рискованное. Глубинная Россия может встать на дыбы. Пусть лучше подрастут безбожниками те, кто пока под стол пешком ходят. Вот эти через десять-двенадцать лет сами разрушат храмы и докончат попов.
      - И я об этом говорю. Фактическую ликвидацию православной церкви можно планировать не раньше, чем на начало тридцатых годов. Сейчас население не готово к окончательной атаке на религию.
      - Хорошо. Этот вопрос закрыли. Так и ответим Шипу, хотя тесть мне по своим каналам передал, что старик плох. Бодрится, конечно, но стал слабеть. Старый уже, да и больной.
      - И кто его заменит, если он отправится к Моисею?
      - По моему, они сами там пока не знают. Вопрос деликатный, все-таки Янкель еще живой. Но думаю, центр тяжести переместится к Варбургам. Они сейчас в большой силе.
      - А твой тесть?
      - По большому счету Абрам не великий политик. Вот провернуть хороший гешефт он умеет. А мыслить в планетарных масштабах - нет. Животовский устроен как местечковый меняла, хотя в групповой игре его можно использовать.
      Теперь о нашем положении в руководстве. Кажется, мы расслабились, и это опасно. Крепкого большинства в ЦК нет. То есть, большинство есть, а толку от этого нет. Все между собой передрались. Мы не готовимся к уходу Ленина, будто не это главная задача. Даже вопрос о политическом наследнике не согласован, у нас нет групп влияния и прикрытия, как будто мы цыганский табор!
      - Лев Давыдович, а разве от наших может быть выдвинут кто-нибудь, кроме тебя?
      - Все не так просто, Лева. Тебе ли не знать, что еврейский вождь в этой стране был только один раз и плохо кончил. Это Лжедмитрий. Русский мужик еще лет двести будет барахтаться в дерьме шовинизма. Поэтому за первенство в этой стране я открыто драться не могу. Мне просто нельзя напрямую заявлять претензии на ленинский трон. Я взойду на него только при одном условии: если меня об этом попросит съезд или, хотя бы, пленум ЦК. Думаю, моих заслуг для этого хватает. Ведь, чего греха таить, Ульянов отсиживался в финском подполье, когда я готовил вооруженное восстание в Питере. Это трудно забыть. Но так как мы с тобой не знаем, что натворит наше троцкистское большинство в решительный момент, а натворить оно может что угодно, надо думать о подставном кандидате. На всякий случай. О таком человеке, которого мы легко сможем поставить на место Ленина. Кстати, я был у него сегодня. Застал с сильнейшей головной болью. Держится, правда, хорошо, но видно, что начинает сдавать. Похоже, недолго ждать, когда он сляжет всерьез. Раны дают себя знать.
      -Да, покушение оказалось плохой шуткой. Яшка всегда был верхоглядом и ничего не умел организовать как надо. Хорошо, что ярославцы отправили его в лучший мир. Так спокойнее. Но сейчас уход Ленина крайне нежелателен. Во-первых, лучше его никто не может скреплять ситуацию. Его даже крестьяне любят, - Карахан мелко рассмеялся. - А во-вторых, ты прав, в случае его смерти мы можем проиграть. Мы категорически не готовы. Так кто же, по-твоему, пойдет к нам на роль Пиноккио?
      Троцкий поиграл пенсе, подумал, затем сказал:
      - Выбор у нас совсем небольшой. Из этих фигур кого ни возьми, все вожди, все трибуны, все мыслители. С такими договариваться - одна морока. А без договоренности двигать нельзя - потом таких дел наворочают, что сто раз пожалеешь. Единственный из заметных ленинцев, кто приходит на ум, - это Коба. Серый, туповатый. В теории слаб, предпочитает не высовываться, держится овцой. Но исполнительный, старательный. Бюрократ отличный. Его можно привлечь, мозги немножко поправить, и будет служить, как медный котелок.
      - Идея неплохая. Сталин и у Ильича вроде бы в фаворитах ходит. Как-никак, кадровый большевик. Не как мы с тобой, в других партиях замечен не был.
      - Ладно об этом. Тот, кто прошел круг испытаний по другим партиям тоже дорогого стоит. А насчет фаворита - как знать. Я хорошо помню, как Ильич громил Кобу по национальному вопросу. Ты ведь знаешь, он умеет в политику не вносить личное. На себе сколько раз испытал. А вот к Иосифу, мне показалось, Ленин имеет затаенную враждебность. Знаешь, почему? Он не любит людей безнадежно ограниченных. Если человек учится - Ульянов ему помогает, стремится поднять его на ступень выше. А Сталину он не помогал. Опозорил и все. Видно, считает, что этот не способен подняться выше. Коба, ведь и вправду, теоретически очень туп. У него в голове примитивные колодки. А так как Ленин знает его давно, то и надежды на улучшение у него нет. Не зря ведь он его от всех главных дел отстранил. Намерен и с поста наркома по делам национальностей убрать. Это я знаю достоверно. Но сейчас речь не об их отношениях.
      Главное в том, что он мою доктрину полностью воспринимает. Сталин по сути твердый троцкист. Ради целей революции готов применять силу там, где это необходимо.
      - Но ведь между вами были сшибки?
      - Да, во время гражданской мы сильно сталкивались. Коба тогда на фронтах проявлял бонапартизм, хотел всю власть под себя подмять, а я его хлестал по рукам. Но в идейном смысле я сшибок не припомню. Он всегда за спину Ульянова прятался. Поэтому дело с ним надо делать так: обрабатывать без ссылок на мое имя. Мол, ты, Йося, самый великий из великих, и мы хотим двинуть тебя на красного царя. Думаю, он клюнет. Так и будем им руководить.
      Коба - одиночка. Друзей близких нет. Этим надо воспользоваться. Есть у нас два молодца из ларца, которые с ним немного приятельствуют и наши песни ему в уши напоют. Подскажи им, чтобы побольше сблизились, внимательно его изучили. А там видно будет. Спешить пока не надо. Главное, что мы осознали императив момента и начали действовать, верно?
      - Верно, Лев Давыдович. Не беспокойся, Каменев с Зиновьевым эту работу знают как отче наш. Будет Иосиф Виссарионович их пылко любить и вывернет перед ними свою кавказскую душу.
      - Ну, насчет души загибать не следует. Что там у этого горца - один Бог ведает. Может быть, большие сюрпризы. А вот по объективным данным он подходит. Поэтому пока надо составить о нем представление как о возможном кандидате. И не более того.
      Теперь о масонах. Янкель выдал нам братьев, связанных с Великой Ложей Великобритании. Зачем он это сделал? Чтобы завоевать наше расположение? Для чего? У нас и без того налаживаются деловые отношения. Надо думать. Кто там в списке?
      - В основном вторые и третьи лица в наркоматах и командовании РККА. Все из бывших, все с образованием. Стали масонами еще при царском режиме.
      - Вот, вроде бы намечается ответ. Смотри, война заканчивается. Нам надо восстанавливать разрушенное хозяйство. Предстоят большие закупки за границей. Предположим, что формирование заказа на приобретение паровозов попадет в руки агенту Великой Ложи англичан. Что следует ожидать?
      - Конечно, он сделает заказ на Великобританию, в интересах своих братьев.
      - Нужно ли это Шипу? Никак нет. Ему нужно, чтобы такое не происходило. Вот ключик к его политике. Он надеется нашими руками устранить конкурентов, да ни где-нибудь, а в самом сердце советского правительства. Я горжусь этим старым евреем. Только непонятно, почему об этом нельзя сказать напрямую? Шип так привык дурить всем головы, что скоро задурит себе самому. Мы и так не можем делать ставку ни на кого, кроме американцев. Если мы свяжемся с Лондоном, то он обязательно превратит нас в фарш для собственных котлет. Благодарим покорно. Поэтому ставка на Америку является нашей коренной, и не надо мутить воду недоговоренностями.
      Кроме того, по письму видно, что Шип лезет и в наши внутренние дела. Это он по-американски незатейливо задумал. Похоже, Янкель планирует в срочном порядке создать из нас банановую республику и обескровить ее за десять лет. Понятно, что Шип планирует приспособить комдвижение под свои нужды, но для нас это значит повозка впереди лошади. Наш план - не обескровить Совдепию, а превратить ее в могучий плацдарм мировой революции. Поэтому, пусть Вечный Жид внесет вклад в наше укрепление, сам того не подозревая. Это будет не банановая республика, а вооруженная до зубов и неукротимая революционная армия-страна. Поэтому налицо некоторые противоречия между желаниями товарища Троцкого и мистера Шипа. Никто не знает, что за ребенок родится от нашего союза. Вопрос беспрецедентно важный, спешить здесь нельзя, правильно? Так что претворять в жизнь сломя голову его ценные рекомендации не станем. Поэтому, за список передай ему нашу благодарность, мол, очень польщены, будут ли еще? Роман с ним построим на чисто коммерческой основе: он нам - шестеренки, мы ему - побрякушки. А масоны наши пускай спокойно работают на благо трудового народа. Настанет час - попросим их об услугах.
      Теперь, вот еще что я с тобой хотел обсудить. Расстановка в ЦК конечно важна. Будем ею заниматься. Хотя пока Ульянов в силе, особенно развернуться не позволит, но на вторые места надо людей двигать.
      Это только одна сторона. Другая - наша слабость в армии и чрезвычайке. Случись что - они нам не опора. Особенно важна ВЧК. По настоящему мы сильны только в Питере. В Москве же, на Лубянке, есть кто угодно, только не наши единомышленники. Возглавляет поляк, к которому ни на какой козе не подъедешь. В президиуме русские, латыши, хохлы! В оперативных отделах пролетарии. Был один Блюмкин, и того резидентом к черту на кулички заслали. По губернским комиссиям вообще черт те что творится. А твои говнюки, видите ли, расползлись по наркомпросам и гохранам ковать свое маленькое еврейское счастье. Не рано ли обеспокоились своими карманами? Надо в ближайшее время сделать так, чтобы это орудие подчинялось нашей наводке! Это твоя задача.
      Армией займусь я сам. Хорошо, что хоть здесь имеется группа блестящих специалистов, которых надо только правильно расставить по местам. Ты меня понял?
      - Чего же здесь не понять, Лев Давыдовыч, дорогой. Только где столько людей взять? Мы маленький народ.
      - О каком народе ты говоришь? Чем дальше, тем больше я начинаю замечать, что в ЦК появляются группировки по национальному признаку. Более того, евреи уже проталкивают евреев в наркоматы только потому, что они евреи, будь это даже кретины. Если это исходит от тебя, то ты потерял способность здраво оценивать обстановку. Заруби себе на носу, Лев: никаких национальных фракций, никакого еврейского засилья в аппарате. Это погибель! Только политическая работа со всеми единомышленниками, только интернационализм могут проложить себе дорогу в сегодняшней ситуации. Поэтому, относительно ЧК надо дать указание по нашей линии, чтобы подыскивали честных, надежных, интеллигентных людей из числа русских. Настоящих, убежденных интернационалистов, которые в трудную минуту смогут встать на нашу сторону. Таких товарищей надо поднимать, поощрять, холить и лелеять. Для нас русский троцкист в сто раз дороже, чем еврейский. Такие люди, я убежден, в чрезвычайке есть, и немало. Только сразу тебя хочу предостеречь: на Украине эту работу проводить не следует. Сам знаешь почему. Сконцентрируйтесь по районам, где живут преимущественно русские и малые народы: от Поволжья в Сибирь и в направлении ДВР.
      - Я понимаю, Лев Давыдович. Но как ни крути, наши задачи будут для них новы и непонятны. Ведь речь идет об уходе от позиции большинства. А сегодня этот уход готовится известной тебе группой революционеров. Как бы не прогореть на таком привлечении новых членов. До скандала недалеко.
      - Что-то, Лева, я тебя не пойму. Я тебе о Фоме, а ты мне о ком? Нет никакой группы. Нет! Есть люди из разных отрядов партии, объединяющиеся вокруг идеи перманентной революции. Если хочешь - инженеры революционного процесса, а не заговорщики, как Ленин. Он революцию не делал, он только схватил эту жар-птицу за хвост. А мы будем ее делать во всем мире, с учетом уже имеющегося опыта.
      Если ты хочешь стать серьезным политиком, забудь эти бредни, которые распространяют черносотенцы. Ни марксисты, ни евреи и ни рабочий класс не являются авторами русской революции. Все они - ее попутчики. Не надо принижать мозги русского народа. Он свою революцию сам сделал. Если бы ты прилежно читал русскую литературу, ты бы понял, что в прошлом веке российская интеллигенция, в которой марксистов и евреев было по пальцам пересчитать, уже подготовила империю к перевороту. Она разъяснила народу, что виновником всех его бед является царизм. И что выход можно найти только в ликвидации самодержавия. Нам надо за это в ножки поклониться писателям-демократам. Ведь только благодаря им русские люди поверили в исключительность своего страдания. И если бы не они, то и российские бунты никогда не поднялись бы до революции. Хотя, если быть точным, шла и в литературе идейная борьба за русского человека. Тогда столкнулось два течения творческой мысли.
      С одной стороны - Гоголь и Достоевский - сильные таланты, звавшие народ к смирению перед Богом. К религиозному самоограничению. На наше счастье, Россия по этому пути не пошла, потому что их заглушили певцы чувственной практики вроде Гончарова, Тургенева, Чернышевского. Хотя надо честно признать, что философской мощи в них совсем нет. Видимо, оттого, что стали атеистами не в итоге глубоких размышлений, а в подражание Европе. В результате запутались в собственных подштанниках. Читать "Отцы и дети" просто смешно. Постыдно инфантилен и Чернышевский.
      А вот Лев Толстой - это действительно мощь. Гений! Сначала завоевал всенародное признание своими романами. Стал непоколебимым авторитетом. Книги, и вправду, потрясающие. А потом, завладев умами читающей публики, повел дело к отрицанию Христа. Умно, красиво. Попы его за это предали анафеме! Ну и дураки. Он от этого только популярнее стал, потому что церковь уже свои позиции в умах людей потеряла.
      Вот эти силы и привели народ к разрушению. Что ты на меня так смотришь, славянофила во мне узрел? Нет, Лева, я, конечно, не славянофил. Но надо смотреть правде в глаза. Причина русской революции заключается, во-первых, в разорительной войне, а во-вторых, в том, что русскому человеку вложили в голову идею свержения царизма его учителя. Они же лишили его религиозных тормозов. Вот он и встал на дыбы по сумме этих слагаемых. И только на третье место мы поставим нашу с тобой героическую подпольную деятельность. Что, разве не так? Разве большевики не оседлали кобылу революции только на ее завершающем этапе? Впрочем, и мы с тобой тоже в последний момент перепрыгнули в их обоз. Почему я об этом так распространяюсь? Потому что, если мы решили устроить мировой пожар, то без услуг писательской братии нам не обойтись. Она первая предаст любой режим и загадит мозги его апологетам.
      А теперь о главном. Лева, дорогой, пойми! Ленинский контроль над Россией очень зыбок. Хозяйственные дела у нас не получаются. Грядет большой голод. Придется применять жестокие репрессии. В том числе и внутри партии. Если к этому времени образуется какая-нибудь группа или фракция Троцкого - то это начало конца. Все грехи на нас спишут, в том числе и за засуху и за потоп. Именно поэтому мы должны вести широкую политическую работу, быть интернационалистами. Никакой групповщины, ты хорошо меня понимаешь?
      
      
      
      17
      
      
      Недолго длилось Ольгино счастье. И полгода не прошло, как Антон резко охладел к ней. После его очередного возвращения из командировки, она, как обычно, вошла в кабинет, по-хозяйски повернула ключ в двери, улыбнулась ему и стала молча раздеваться. Однако такой любвеобильный и быстро воспламеняющийся Антон, в этот раз неподвижно сидел за столом и, опустив глаза, протирал бархоткой пенсне.
      Ольгино сердце сразу защемило тревогой. Ее охватило предчувствие чего-то плохого. Застегнув блузку, девушка присела на край стола, положила руки на плечи Седову и спросила:
      - Случилось что? Вижу, случилось. Не томи.
      - Случилось, Оля. Мы больше продолжать наши отношения не будем.
      У нее закружилась голова, внутри что-то взорвалось и рассыпалось горячими искрами. Чувство отчаянного протеста овладело ей.
      - Что ты говоришь, - еле сдерживая себя, прошептала она, - что ты? Ведь у нас же все прекрасно, у нас все хорошо, мы друг друга любим. Ты, просто, наверное, заболел, голубчик, что ты?
      - Прости меня, Оля, я перед тобою виноват. Виноват, совести у меня нет. Но не могу тебя обманывать. Я скоро сюда свою семью привезу. Нам кончать надо.
      - Ты женат, - взвизгнула она истеричным голосом, - ты женат и молчал! Я тебе всю себя отдала, а ты как животное... мной пользовался и молчал, - девушка громко разрыдалась, не стесняясь того, что ее могут услышать. Потом внезапно замолкла. Какая-то мысль пришла ей в голову:
      - Зачем ты врешь? Ты не можешь быть женат. Я бы обязательно об этом знала, все бы знали. Ты врешь, врешь, ты просто хочешь от меня избавиться. Я тебе надоела. Ты подлец!
      Антон понимал, что сейчас бесполезно рассказывать историю своего "сватовства наоборот" к Ксюше. Ольга не была в состоянии слушать разумные речи. Он просто решил вытерпеть до конца, когда у нее пройдет припадок истерики, и только потом попытаться объяснить происшедшее.
      Однако, Ольга неожиданно быстро прекратила плакать, деловито и аккуратно вытерла слезы носовым платком и, не глядя на Седова, вышла из кабинета. Это несколько озадачило Антона, хотя в глубине души он был искренне рад, что конфликт разрешается довольно легко.
      Ольга досидела за машинкой до конца рабочего дня, ничем не выдавая своего состояния.
      Собираясь домой, она достала из глубины ящика кулечек с настоящим чаем, полученный ею при последней выдаче пайка, положила его в сумку и направилась в переулок, где жила известная самогонщица Наталья Савкина. Здесь Ольга выменяла чай на четвертную бутылку самогона и стограммовый кусочек сала.
      Подходя к своему дому, девушка преобразилась. Ноги ее пошли медленной шаркающей походкой, на лице появилась гримаса боли, в глазах навернулись слезы.
      Верунька сразу увидела, что подружка ее не в себе, подскочила к ней, усадила на постель, принесла воды и стала выспрашивать, что произошло.
      Положив ей голову на плечо, Ольга со слезами рассказала о случившемся. Верунька слушала, затаив дыхание и даже приоткрыв рот. Закончив, Ольга сказала:
      - Вот и пришла пора мне отсюда уезжать. Думала здесь счастье найти, а нашла беду. Тут мне теперь нельзя... Люди засмеют.
      - Да ты что, неужели... А какой срок-то?
      - Похоже, третий месяц кончается.
      - Вот беда. Что же делать-то? Не думала от ребеночка избавиться? Фелицата...
      - Нет, Веруня, я на это не пойду. Лучше сама утоплюсь, а такого не будет.
      Ольга вытащила из сумки четвертинку и поставила ее на стол.
      - Доставай снедь, какая есть. Горе горевать будем. А потом ты меня приголубишь.
      Верунька расцвела и смачно поцеловала ее в губы.
      Утром, расчесывая свои густые волосы, Ольга сказала, глядя в зеркало:
      - А что если старики Седовы о моей беременности узнают, каково будет?
      Хозяйка ничего не ответила, лишь с любопытством взглянула на квартирантку.
      "Вот тебе и несмышленая девчушка", - подумала она. Но вслух сказала:
      - Видно, Фелицатин приворот свое действие закончил. Может, еще попробуем?
      - Обождем маленько. Вот если орелик мой и вправду скоро семью привезет, тогда мы попытаемся его от женушки отвернуть. А там уж я сама буду действовать. Так ведь оно надежнее будет, правда?
      - Правда, правда, - рассмеялась Верунька, - какая ты у меня взрослая стала. Не узнать. Приехала к нам совсем снегурочкой. А сегодня - женщина, да еще какая. Я те дам!
      
      ***
      
      А Антон тем временем спешил в Арзамас. Он должен был сговориться с Ксюшей о времени переезда в Окоянов. В назначенный день она будет его ждать с упакованными вещами, а он до того времени поставит в известность родителей и приготовит все для проживания семьи.
      Ксюша встретила его радостной улыбкой. Она заметно похорошела в домашней обстановке, следы тифа почти исчезли. Волосы подросли, в глазах появился блеск молодой, полной желания жить женщины.
      - Миленький ты наш, а у нас пироги с морковью. Папе выдали муку, и мы устроили праздник. Быстрее раздевайся, садись к столу.
      Лиза приветливо махала ему рукой из столовой. Они быстро нашли общий язык и нравились друг другу. Особенно Антона трогало то, что девочка была похожа на мать.
      Седов задержался в Арзамасе до обеда и возвращался к себе в том блаженном состоянии безоглядной влюбленности, которое испытывал здесь же много лет назад.
      Он стоял в проеме паровозной кабины, вдыхал пахнущий угольной гарью воздух, смотрел на пробегающие мимо, налившиеся зрелой зеленью перелески, уходящие в синее небо поля, а душа его пела хмельную песню любви и благодарности кому-то тайному, кто подарил ему эту прекрасную, неповторимую жизнь.
      
      
      
      18
      
      
      Секретно
      21.09.20 Заведующему политическим бюро при уездной милиции г. Окоянова
      т. Седову А.К.
      
      
      Нами рассмотрены Ваши предложения в отношении эсера Д.С. Булая, в дальнейшем "Пилигрим". Считаем, что в заявлении "Пилигрима" имеются специальные искажения и пропуски имевшихся фактов. Доверия советской власти он фактически не заслуживает. Принимаем меры по проверке его сношений с ячейкой РСДРП(б) 1916 г. на Дальнем Востоке. Однако из-за отсутствия возможностей, получение данных пока не предоставляется. В архивах губернского жандармского управления он значится исключительно как член СР. Описан дерзким и опытным боевиком. Лично привел в исполнение несколько агентов охранки. Весьма опасен. В том числе применяет оружие без колебаний. Был близким ассистентом реакционного вождя СР В. Чернова. Лично знающие его осведомители считают, что разрыв "Пилигрима" с партией был возможен в силу его мелкобуржуазного вождизма и нетерпимого характера, который толкал к стычкам с другими боевиками. Но прямых фактов отрыва "Пилигрима" от эсеров не имеем.
      Считаем преждевременно прекращать наблюдение за "Пилигримом". До окончания его проверки Вам надлежит приобрести осведомителя (желательно из числа близких родственников) и регулярно информировать секретный отдел о его действиях и умонастроениях. В случае проявления "Пилигримом" любых моментов контрреволюционной работы незамедлительно арестовать его и этапировать в губчека.
      
      Нач. секретного отдела губчека
      М. Фрумкин
      
      
      
      Хочу тебя обрадовать, Дмитрий Степанович. Наши с Алексеем аргументы возымели действие, и никаких мер к тебе приниматься не будет. Хотя, сам понимаешь, досматривать за тобой велено. Так что будем все вместе за тобой досматривать, - сказал Антон Мите, вызвав его к себе после получения ответа из Нижнего, - Начинай строительство. Может, и мне место письмоводителя подыщешь в своем ТОЗе, а то я что-то уставать начал.
      - Отчего же письмоводителя, мы тебя и на высокую должность заведующего конным двором оформим. Таким людям у нас везде дорога.
      - Митя, я теперь постоянно проворачиваю в голове наши разговоры. И чем дальше, тем больше появляется вопросов. Вот если бы Столыпину удалось провести реформы и остаться в живых, мне думается, Россия пошла бы другим путем.
      - Возможно, ты прав. До гибели Столыпина была возможность завершить реформы и избежать втягивания в войну. Тогда, считай, в нынешнем двадцатом году Россия была бы уже сильнейшей империей в Европе, а то, может, и подальше. Как ты думаешь, сколько по этому размышлению у Петра Аркадьевича врагов было? Туча! Вот они и устроили на него настоящую охоту. Такую охоту, что уйти от смерти ему было невозможно. Так что, считай, убийство Столыпина стало поворотным моментом в нашей судьбе.
      - А почему же твои эсеры за ним гонялись? Он ведь во многом вашу программу выполнял.
      - Гонялись не столько эсеры вообще, сколько наши максималисты. Довольно маленькое ответвление партии. Но злые, черти. Только кроме них и другие желающие были со Столыпиным посчитаться. Вообще, таких сил было три. Первая - царский двор. Крупные помещики, что вокруг царя терлись, понимали, что реформы Столыпина отлучат их от кормушки. Они имели влияние на охранку.
      - Вторая - наши максималисты. Им мало было реформ. Подавай все и сразу. Эти сопляки считали, что индивидуальным террором можно изменить правящий режим. Но покушение у них никак не ладилось, хотя они и получили море денег от зарубежных сил, которые боялись успеха столыпинской политики. Тут торчат уши зарубежных капиталистов, работавших через масонские общества.
      Ну, и третья сила - кагалы. Этот политик был в состоянии пресечь приготовления к войне против России. А приготовления уже шли, и кагалы были готовы сделать свой вклад в них, лишь бы столкнуть царизм в эту пропасть. Убийство Столыпина и стало их вкладом. После его устранения в России уже не было силы, способной остановить военную катастрофу.
      Поэтому, когда агент охранки, богатый еврейский мальчик Богров, застрелил Столыпина, стало ясно: кагалу надоело ждать результатов бестолковых попыток максималистов. Он купил начальника киевской охранки, а тот, в расчете на молчаливую благосклонность двора, создал своему агенту условия для покушения. Помнишь, какую свистопляску раскрутила тогда адвокатская коллегия и "прогрессивные" газеты в защиту Богрова? Это ли не свидетельство заговора?
      - Думаю, наши товарищи не приняли бы такую версию из-за ее антиеврейского душка.
      - При желании, конечно, можно приписать сюда и душок, только еврейский вопрос здесь не при чем. Кагал - только лишь политический инструмент, каких много. Еврейский вопрос - это, брат совсем другое дело. Это вопрос о судьбе народа. Его, ведь, царизм тоже не сумел разрешить.
      Урезали в правах, загнали в черту оседлости, сделали врагами. Результат, как говорится, на лице. Здесь опять придется вспомнить Столыпина. Он хорошо понимал необходимость уравнения в правах еврейского населения, но уж больно много у этой идеи было врагов. В том числе и в кагалах. Ведь кагал - это организация по защите бесправных людей. Он не нужен, если они становятся нормальными гражданами...
      Не знаю, добился бы Петр Аркадьевич успеха или нет. Только Столыпина опередили. Он убит, и о таких вещах можно забыть.
      Поэтому я и думаю, Антон, что еврейский вопрос у нас возник, конечно, по воле судьбы. Но мы его сами превратили в катастрофу.
      Мне ясно одно: этот пресловутый вопрос во всех странах разыгрывался денежными мешками каких угодно национальностей для достижения ими своих целей. У этих один бог - чистоган. Посмотришь их денежки на просвет - увидишь Люцифера. Да только и у них не все получается.
      Например, в случае с Россией они просчитались. У нас, вопреки их планам, всех претендентов на власть одолел азиатско-варварский тип эсдека, сиречь, большевик, по сравнению с которым кровавый Кромвель - описавшийся шалунишка. Они еще не знают, какой зверь поднимается на лапы в верующей стране, у которой отнимают Бога. Когда же поймут - задрожат от страха. Оскал безбожной Совдепии будет для них ужасен. Придется им и у себя против нас такого же зверя выкармливать.
      А были же и у них мудрые люди, например, Бисмарк. Предупреждали - не лезьте к русским со своими заговорами. Свое же дерьмо, извини, кушать будете. Нет, полезли.
      Они вышли из исполкома заполночь и не спеша направились домой. Им не дано было знать, что в это время, далеко от Окоянова, над холмами Москвы, собирались в невидимую тучу стаи нечистой силы, чтобы плести черные сети боли и беспамятства над разумом пролетарского вождя Владимира Ульянова, посягнувшего презреть в великой своей роли русского Бога и русскую душу.
      
      
      
      19
      
      
      Мужики выпили уже немало самогонки, но разговор шел тяжело. Федор понимал, в чем дело, но не в состоянии был объяснить это доходчивыми словами.
      А дело было в том, что все они вышли из самых что ни на есть бедняков Сонинки и стояли сейчас перед началом, как им казалось, благополучной жизни. Все они воевали в Красной Армии за землю и получили ее, вернувшись с фронта. Грядущее впервые повернулось к ним своей светлой стороной. Они видели, что теперь их труд будет приносить плоды их семьям. Они уже не могли даже и помыслить о возвращении в прежнее батрацкое, недостойное человеческого звания состояние. Все они правдами и неправдами обзавелись тягловой скотинкой. Кто-то обменял на лошадку золотые часики, отнятые у менялы-еврея во Львове, кому-то коняга отошел по наследству от тестя, кто-то по-другому измудрился, но все они ждали весны, как начала новой жизни.
      Поэтому, когда Федор прямо рассказал им, что думает о следующем годе, мужики загрустили.
      Конечно, им хотелось мирного труда и было тяжело помыслить о сопротивлении власти, за которую проливали кровь. Но они были уже не бессловесным скотом, который можно было бесстыдно обирать.
      В отличие от многих других односельчан, эти бывшие солдаты познали мир и свою цену в нем. Они научились перешагивать через страх, ощущать собственную силу и стоять за себя с оружием в руках.
      Ни один из них не испытал на себе продразверстки, потому что они еще не успели собрать своего урожая. Но они видели, что новая власть ведет себя беспощадно по отношению к крестьянам. Более-менее благополучно в Сонинке чувствовали себя лишь те хозяева, которые смогли обмануть продотряды.
      Недавние борцы за Советскую власть столкнулись с необходимостью защищать от нее хлеб свой насущный. Это было противоречие, которое они не могли разрешить на своем "совете в Филях", созванном Федором и Михеем.
      Как хотите, мужики, а я считаю, что война нас научила вместе держаться, - сказал Федор. - Конечно, такие дурачки, как Антип, нас и по отдельности не передушат. Кишка тонка. Но видишь, какие дела в России. Надо ко всякому готовиться. Вот у Антипки ТОЗ, пускай и у нас своя взаимопомощь будет. Ведь все же понимают, что опять придется в следующий урожай хлебушек припрятывать, а как же иначе? Только по-умному. Ведь если кто донесет - тюрьмы не избежать, а то и похуже... А излишки со всего урожая пусть Антипка сдает. Он большие урожаи собирает. Поэтому, други, надо нам думать, как хлеб будем прятать. Задача не из простых. В деревне глаз много. Да и желающие донести найдутся. Может, нам уж сегодня следует покумекать, где схрон копать и как его обустраивать. Пока осень стоит, глядишь, оно и удобнее будет, чем летом-то. Опять же, за зиму ясно станет, подглядел кто или нет.
      - Ты, Федя, прав. Только я думаю, дальше идти надо. Подглядел кто, не подглядел, поди - догадайся. Надо, что бы нас на селе уважали да побаивались. Тогда и помалкивать будут. Хозяевами надо стать на селе, - вмешался Михей.
      - Так хозяина уже власти назначили. Вон он - председатель комбеда-то.
      - Пусть они на него и радуются. Мы тоже не против. Я про то говорю, кого люди слушать должны. К кому на суд приходить будут. У нас завсегда так было, что к самым крепким и головастым тянулись. Ну, а сегодня мы и есть самые крепкие. И поголовастей Антипки малость. А закон будет простой. Ежели кто этого не поймет - можно и поучить, силу свою показать. Согласны?
      Мужики были согласны. Они понимали, что новая власть не хочет оставлять село в покое, и чувствовали, что ее щупальца будут окручивать их все сильнее и сильнее. Никакого другого выхода, кроме совместной самозащиты, они не видели.
      - Ну что, порука? - спросил Федор.
      - Порука, - ответили остальные.
      Бывшие солдаты выпили по последнему стакану самогона, облобызались и разошлись по домам.
      С этого времени в Сонинке стало негласно действовать ядро из бывших фронтовиков, неспешно, но уверенно прибравшее управление жизнью селян к своим рукам.
      
      
      
      20
      
      
      В понедельник вечером отец Лаврентий пришел к Седовым. Антона не было дома, и священник узнал об этом с облегчением. Разговор предстоял об Антоне, и разговор непростой.
      Константин Владимирович сразу понял по лицу отца Лаврентия, что тот пришел с плохими вестями. Он завел священника в свой маленький кабинетик и сказал:
      - Не томи, Леонид. Говори, в чем дело.
      Вместо ответа отец Лаврентий опустился на колени перед иконой Спаса, висевшей над рабочим столом доктора, и стал молиться.
      Закончив молитву, он сел напротив своего старинного друга и посмотрел ему в глаза.
      - Большой грех совершаю, Костя. Тайну исповеди тебе предам. Только не знаю, что лучше: тайну хранить или душу спасать. Была вчера у меня на исповеди хозяйка девушки, что у Антона работает. Всякого греха на ней много, но не о ней речь. Между делом сказала она, что девушка эта от Антона ребенка ждет. Уже на четвертом месяце. А сын твой от нее отказался. У него теперь в Арзамасе невеста есть. Он туда постоянно путешествует. В общем, Ольга, так ее зовут, в плохом состоянии находится. В Бога не верит. Что делать - не знает. Того и гляди, беду натворит. Хозяйка ее совета спрашивала, а что я неверующему посоветовать могу? Товарищу Ленину написать? Дело серьезное, Костя. Не знаю, что Антон думает, но если беда случится, и он в ответе будет, и тебе за сына перед Богом отвечать.
      Константин Владимирович сидел, опустив голову. Вчера Антон объявил, что привезет в родительский дом Ксюшу с дочкой. Старик помнил Ксюшу по прежним годам, она дважды гостила в Окоянове, когда сын был еще студентом. Хорошая, славная девушка. Наконец-то Антон сподобился обзавестись семьей и подарить им еще немного счастливой стариковской жизни. Они с Анной Николаевной сердечно обрадовались новости и стали готовиться к переезду Ксюши в Окоянов.
      Доктор позвал свою жену и пересказал принесенную отцом Лаврентием новость.
      - Надо что-то делать, Костя, - промолвила она, выслушав историю до конца. - Эту сотрудницу сына мы не знаем, но в стороне оставаться все равно не можем. Леонид прав. Здесь дело о жизни и смерти идет. Сначала, конечно, с Антошей поговорим. Только, я думаю, что бы он нам ни рассказал, девушку мы не оставим. Правда?
      - Как же ее оставить. Ведь в ней уже наша кровь бьется.
      Старики не спали до утра, поджидали Антона, Он появился только на рассвете, усталый, с черными кругами под глазами. Удивленно взглянул на них, молча сидящих за столом в свете керосиновой лампы.
      - Случилось что-то, мама? - тревожно спросил он, обеспокоенный таким необычным явлением.
      - Случилось, Антон, - ответила Анна Николаевна.- Мы сегодня много нового узнали. Никак не можем уснуть, с тобой хотим объясниться.
      Удивленный таким началом, Антон присел за стол и устало отклонился на спинку стула.
      - Так что, все таки, у нас случилось?
      - Нам кажется, Антон, это у тебя случилось. Мы узнали, что секретарша твоя, Ольга, беременна.
      Антона передернуло. Такого поворота он никак не ожидал.
      "Неужели действительно беременна? Как же так? Что же я понять-то не мог. Взрослый уже мужик. А она молчала... Ну и ну...", - крутились у него в голове бессвязные мысли.
      - Мы тебе следующее должны сказать, сынок. В страшное время живем. Какая-то новая у вас появилась вера. Вы вокруг куста женитесь, безотцовщину на свет выпускаете. Но в нашей семье такого быть не может. Наша семья русская, православная. Она свое семя никогда на произвол судьбы не бросала. Коли сделал девку беременной - бери ее в жены, - сказала Анна Николаевна.
      Антон сидел как в воду опущенный, и, кажется, он еще не успел до конца осознать всего, что случилось.
      - Мама, я виноват. Виноват, как последний мерзавец. Может быть, она беременна, хотя никогда мне этого не говорила. Но не люблю я ее. Ты ведь знаешь, как получилось. Всю жизнь о Ксюше мечтал. Вот, через десять лет свела нас жизнь, и вдруг такое... Мне же на Ольге жениться против всего света будет.
      В разговор вступил Константин Владимирович:
      - А тебе не кажется, Тоша, что теперь разговоры о любви излишни? Это, конечно, прекрасное чувство. Но ведь есть и другие стороны жизни. Кто теперь должен быть в ответе за жизнь, которую ты породил? Может быть, товарищ Дзержинский? Или лучше послать Ольгу к знахарке вытравить ребенка? Нет уж, сынок. Кроме твоих тонких душевных переживаний имеется еще грубая ответственность за поступки. Мы не знаем другого хода, кроме принятия Ольги в нашу семью. И любовь у вас будет, потому что она скрепится детьми. И брак у вас будет хороший, мы уверены...
      - Папа, как ты не поймешь, я живу Ксюшей. У меня других женщин в душе не было и не будет. Разве не преступление - предать ее, когда наконец, после таких испытаний, мы сумели найти друг друга?
      - Я был бы готов понять тебя, Тоша, если бы ты сейчас не разменивал живую человеческую жизнь на сердечную химеру. Не видишь разве разницы?
      - Для меня Ксения - не химера. Простите, дорогие. Но, кажется, мы не договоримся. В субботу я намерен привезти Ксению с дочкой в Окоянов.
      - Вот что, Антон, - жестко сказала Анна Николаевна, - видно, нам действительно в этом деле не сойтись. Будь по-твоему. Иди к Ксении. Но только в наш дом ее не привози. В наш дом переедет Ольга. Ты уж прости, но у нас нет выбора. Что ж, будет в доме невестка без законного мужа. Ну и ничего. В такие чудные времена вещи и похлеще происходят. А ты поступай как знаешь. Уж и ума не приложу, как мы теперь сообщаться будем. Только это ты сам решай.
      Она закрыла лицо руками и облокотилась на стол. Душу Антона сковало чувством вины перед родителями, надежды которых он разбил, и по его вине их такая славная и любящая семья дала трещину.
      
      
      
      21
      
      
      Через неделю руководитель службы безопасности доложил первую запись постельного разговора Эмиля с Мейерзоном. Брат Секретарь велел Оливеру выйти и стал изучать текст. Скользя глазами по напечатанным на ремингтоне строчкам, он с чувством жгучей боли представлял спальню Мейерзона, прекрасное тело Эмиля в объятиях молодого, сильного любовника, их страстное дыхание, и пальцы его тряслись. Сначала он не мог вчитаться в текст и только выискивал слова своего возлюбленного о себе. Глухой стон выполз из его недр, когда он увидел, что Эмиль называет его "вонючим бульдогом".
      Брат Секретарь приказал себе успокоиться. Он залпом выпил полстакана виски, закурил сигару и постарался сосредоточиться на тексте. Наконец, это ему удалось.
      Судя по всему, Мейерзон сначала соблазнил Эмиля, а потом завербовал его в качестве секретного информатора. При этом юноша согласился помогать нью-йоркской ложе сведениями из личной папки Брата Секретаря для "преодоления консерватизма и тупости европейских масонов". Было видно, что он не понимает всего ужаса своих поступков. Ему казалось, что передача сведений от масонов масонам не может быть преступной.
      Зато Мейерзон прекрасно осознавал всю опасность затеянной им игры. Он горячо уговаривал Эмиля быть серьезным и хранить в тайне их связь, чего бы это ни стоило. В записи проскакивало и упоминание о переводе денег на личный счет Эмиля в "Ллойдс банке".
      Самым же интересным местом в документе было то, что Мейерзон утверждал, будто бы Троцкий и Красин являются агентами нью-йоркской ложи и выполняют задания Янкеля Шипа.
      Это вызвало у Брата Секретаря категорическое сомнение. Не того полета Лев Троцкий, чтобы пасть так низко. Что-то здесь не сходится. Однако его тайная связь с масонами налицо.
      Брат Секретарь звонком вызвал Оливера в кабинет.
      - Каково Ваше мнение по данному документу, дорогой начальник службы безопасности?
      - Мы попытались выяснить, какие бумаги Ваш помощник копировал для Мейерзона. Все они касаются русского предприятия. К сожалению, следует исходить из того, что он передал и список сохранившихся после революции членов петербургской и московской лож, а также информацию о каналах их финансирования и опорных точках ложи в сопредельных с Россией странах.
      - Едва ли Лев Давыдович поделится такими сведениями со своими товарищами по партии. Скорее всего, он оставит их для личного пользования. Но что он сможет сделать?
      - Думаю, первый вариант может быть таким: Как Вы знаете, болезнь Ленина прогрессирует. По заключению наших докторов, ему осталось не более двух лет жизни. Значит, в Москве предстоит схватка за власть, а Троцкий будет одним из главных конкурентов. Для членов большевистского руководства членство в масонах является убийственной компрометацией. Скорее всего, Лев Давыдович с помощью этих сведений заставит их работать на себя. Помимо этого, в его руках окажется и ряд красных командиров из числа бывшего царского генералитета. Это тоже очень важно.
      Но хотел бы подчеркнуть, что это довольно искусственная конструкция. Троцкий стал бы поступать таким образом, если бы действительно хотел занять место Ленина. По нашим наблюдениям, он делать этого не будет. Тому есть две причины.
      Первая заключается в его происхождении. Он умный человек и понимает, что православный народ не воспримет еврейского вождя. Вторая состоит в том, что в вопросе мировой революции Лев Давыдович является еще большим фантазером, чем Ленин. Он безоглядно уверен, что через несколько лет мировой пожар охватит всю планету. Вот встать во главе этого пожара - его тайная мечта. Поэтому он будет стремиться возглавить не столько Совнарком, сколько Коминтерн. На практике нас ожидает, скорее всего, следующее:
      - Шип передал нашу агентурную сеть Троцкому, чтобы избавиться от европейских конкурентов. У него хороший аппетит на Россию.
      Но Троцкий этого делать не будет. Он начнет перевербовку русских масонов в своих интересах. Великолепный агентурный аппарат будет обращен к услугам Третьего Интернационала. Для нас это - головная боль. Ведь у них связи в Европе, о которых мы зачастую не знаем. Вот результат предательства Эмиля и Шипа.
      - Да, Оливер, кажется, Вы правы. Шип делает сейчас все возможное, чтобы заручиться поддержкой Совнаркома и начать откачку сокровищ из России. Этот наглец недавно упрекал нас в стремлении прибрать к рукам гигантское царское наследство. А вчера я получил депешу из Осло, что американцы готовят там какие-то странные склады и плавильные установки для золота. Теперь понятно, что затеял дорогой Янкель. Сокровища царской казны тайно поплывут в Америку в переплавленном виде, а советы получат за них необходимые железки для своей индустрии. При этом дядя Сэм будет девственно хранить дипломатическую изоляцию Москвы.
      В результате, Оливер, мы стоим перед лицом неслыханного позора. Конфликты между ложами случались и раньше. Все мы живые люди с собственными интересами. Но в данном случае мы стоим перед фактом прямого предательства американской ложей нашей агентурной сети во враждебном государстве. Это немыслимо и недопустимо. Следует схватить исполнителей, провести самое суровое дознание, а затем сделать Янкелю Шипу немилосердное представление. Мы не можем разрывать связь между ложами, но очистить отношения от этой чудовищной грязи необходимо.
      - Экселенц, я только что читал персональную подборку на Шипа, которую мы ведем уже более двадцати лет. Этот человек родился без совести. Он будет покатываться со смеху над вашим представлением, а затем сделает еще какую-нибудь гадость. Вспомните его выступление в мае. Он вел себя так, будто попал в приют для умственно отсталых. Янкель поймет, что с нами надо считаться только в одном случае - если мы ответим на его произвол серьезным выпадом. Вот если, например, Эмиль бесследно исчезнет навсегда, Мейерзон утопится в Темзе от тоски по нему, а Красин падет от рук белых эмигрантов - Шип поймет, что напрасно так пошутил с нами.
      - Оливер. Мы демократическая страна, гарантирующая безопасность иностранных эмиссаров. Не забывайте, что Красин представляет большевистское руководство перед нашим правительством.
      - Думаю, что Шип обо всем догадается, если даже мы отложим преждевременную кончину Красина на некоторое время, а потом он отойдет в мир иной от какой-нибудь исключительной болезни. Могу ли считать, что Вы уже сделали необходимое распоряжение?
      - Да, Оливер. Приступайте. Относительно Эмиля можете прибегнуть к обычной схеме - изолируйте его в подвале загородного замка, а по окончании допросов замуруйте в стену с возможностью дышать. На месте захоронения оставьте тайный знак, чтобы те, кто придут на наше место через сто лет, знали, какова судьба предающих ложу.
      С Мейерзоном поступайте по своему усмотрению. Главное, чтобы для Скотланд-Ярда это выглядело как рядовой несчастный случай с легкомысленным американским джентльменом.
      Деятельность Красина поставьте под постоянный контроль. Пока не закончится игра с Янкелем, не трогайте его. Сейчас он понадобится нам, чтобы устроить славный британский хук в челюсть этим американским свиньям. Мы подпишем с Красиным торговое соглашение в ближайшие недели. Представляю, как будет визжать Президент Вильсон! Осенью у него выборы, и эта оплеуха придется как нельзя кстати.
      Но и наркома тоже не забудем. Попозже. Только, пожалуйста, без этих вульгарных штучек со злобствующими белоэмигрантами. Надо, действительно, подумать о каком-нибудь недуге. Помнится, мы отправили в лучший мир зарвавшегося испанского консула с помощью "неизлечимой анемии". Надеюсь, запасы нужных снадобий для этой дивной болезни у Вас еще не закончились? Деньги на операцию получите из моего личного секретного фонда. Совет ложи о нашем решении в известность ставить не следует. Исполнителей привлеките из конспиративного резерва Скотланд-Ярда. Это все.
      Да, кстати. Янкель Шип утверждал, что у нас сплошные провалы в тайных операциях. Вы уж сделайте все аккуратно, в наших лучших традициях. Не надо разочаровывать бедного старика.
      Лицо Оливера скривила гадливая улыбка. Он поклонился и тенью выскользнул из кабинета.
      
      
      
      22
      
      
      Знакомое лицо в картузе с зеленым околышем мелькнуло в базарной толпе и исчезло, словно призрак. Митино сердце сжалось. Стало нехорошо. Забили молоточки в висках, тягучий и медленно нарастающий стон совести стал заполнять душу. Булай отошел за лабазы, присел на пень спиленного старого тополя.
      - Крутенин появился, - подумал он. - Ах, как плохо. Не надо бы нам встречаться. Не хватает сил в глаза ему смотреть. А ведь родственник. Черт бы меня побрал с моим блудом... Хотя, если он знает, что я вернулся, в гости к Аннушке точно заглядывать не будет. Может, не столкнемся.
      Митя сидел в тени маленького базарного сквера, а воспоминания приходили в его память. Горькие, постыдные, неизгладимые.
      Шесть лет назад он залетел домой проездом в Симбирск, где планировалась крупная эсеровская акция и ему предстояло участвовать в ней в качестве представителя ЦК. Понежившись два дня на домашних перинах, Булай стал собираться в дорогу, и тут неожиданно к нему пристала Анютка, младшая сестра Аннушки, большею частью жившая в их доме и помогавшая по хозяйству. Анюте исполнилось шестнадцать лет, и она мечтала вырваться из Окоянова в большую жизнь. Ей хотелось уехать в какой-нибудь крупный город, поступить работать в пошивочное ателье и дорасти до модистки. Шить она научилась хорошо, могла выделывать кружева, и у таких планов были основания. Анютка просила Митю взять ее до Симбирска, помочь устроиться на первое время, а дальше она пошла бы своим путем. Булаю было не с руки возиться с девушкой, но похотливая тайная мысль мелькнула где-то на краю сознания и ослабила сопротивление. Он согласился, несмотря на то, что отдавал себе отчет, какая авантюра ждет эту неопытную душу.
      Хуже того, он знал, что за Анюткой ухаживает молодой лесничий Крутенин. Делает он это тонко и обходительно в рассуждении малых Анютиных лет и отдаленности перспектив возможного брака. Отъезд девушки, конечно же, поставит крест на планах этого порядочного человека, с которым Митя водил приятное знакомство.
      Ему нравилась Анюта. Эта невысокого роста тонюсенькая девчушка с синими глазами, белой кожей и пышными светло-русыми волосами казалась полевым цветком, далеким от тягот и испытаний любовной жизни. Она была гораздо привлекательнее своей сестры.
      Мысли о совести, своем родственном долге и необходимости беречь Анюту недолго мучили его ум. Жадное желание заполучить ее любовь, сорвать первоцвет, замутило сердце. Когда они подъезжали к Симбирску, Митя уже жадно целовал нежные Анютины губы в полумраке вагона. Разум его погнало вскачь, он забыл, зачем едет в этот город, а когда ловил в бликах качающегося фонаря ее взгляд, то видел, что и она пьяна любовью до полубессознания.
      В Симбирске Митя снял комнату на двоих в частном домике, и в первую же ночь они схлестнулись в страстном, изматывающем любовном поединке. Впервые познавшая мужчину, Анюта была ненасытна в своем желании. Митя, всегда с готовностью откликавшийся на женский призыв, ощутил необычайный подъем. Они не спали ночами, изматывая друг друга в непрерывном потоке нежности. На заседания подпольной группы Булай приходил на подкашивающихся ногах, участвовал в обсуждении плана акции лишь предельным усилием воли.
      Через две недели акция была успешно проведена. Эсеры захватили большую сумму в казначейских билетах и рассеялись в разных направлениях. Пришла пора уезжать и Мите. Поминая прежнюю договоренность о том, что Анюта нуждается в его помощи лишь на первых порах, он вознамерился попрощаться с ней без лишних объяснений. Но за это время в ее жизни произошла громадная перемена. Митя заслонил ей все. И когда Анюта услышала его слова о необходимости расстаться, ей показалось, что твердь обрушилась под ее ногами. Она всю ночь рыдала, упрашивая его взять ее с собой. Обещала быть верной подругой и преданной революционеркой, словно забыв, что он женат на ее сестре. Однако Митя понимал несбыточность всех ее упрашиваний и твердо стоял на необходимости разойтись. Наконец к утру Анюта немного успокоилась и вышла на крыльцо проводить его. Митя взял с нее обещание сегодня же идти искать работу по пошивочным мастерским, оставил на первое время сторублевую ассигнацию и отбыл в Питер. На душе его было муторно. Постоянно стоял в глазах униженный и просящий взгляд Анюты, ее залитое слезами лицо.
      Через год он узнал, что некоторое время спустя она пыталась утопиться. Причиной этому была беременность. Анюта прыгнула в водоворот с волжского откоса, но была спасена рыбацкой артелью. Волгари изрядно поныряли, прежде чем сумели достать ее из глубины. Они откачали девушку, подержали сутки в артели и даже предлагали остаться у них поварихой. Анюта с благодарностью отказалась и отправилась на родину.
      Знакомая повитуха сделала ей выкидыш, но неудачно. После долгого кровотечения ей удалось выжить, только теперь рожать детей ей уже была не судьба.
      История эта стала известна не только Аннушке, но и Крутенину. Однако лесничий не изменил своих намерений и женился на Анюте. Теперь они жили тихим и вроде бы благополучным браком в его лесной резиденции на Панделке. С Аннушкой почти не общались, но до Мити дошел слух, что Анюта стала выпивать.
      Теперь, спустя порядочно времени, совесть его заговорила с новой силой. Связано это было с его приходом к вере и новым осознанием свершенных ранее дел. Митя исповедовал этот грех отцу Лаврентию, однако это мало помогло. Прошлое камнем лежало на душе. Аннушка, золотая жена, все пережила молча. Но он понимал, что она несет по жизни тяжелый крест его и родной сестры греха.
      
      
      
      23
      
      
      Мейерзон обнаружил слежку сразу. Когда после закрытия своего магазина он направился в "Кавендиш" поужинать, то обратил внимание на верзилу с бандитской физиономией, который в упор рассматривал его из толпы пешеходов. Потом, переходя улицу, он оглянулся и снова увидел эту звероподобную рожу. Джошуа стал оглядываться при каждом повороте и понял, что верзила идет именно за ним. Ему стало не по себе. Что за тип? С чем может быть связана слежка? Его хотят ограбить? Но разве так действуют грабители? Может быть, Скотланд-Ярд? Но почему? Неужели ложа? Холодный пот прошиб Мейерзона. Страшнее этого быть ничего не могло. Если на его след вышла ложа, то дела его плохи.
      - Спокойно, Джошуа, спокойно. Ведь ничего еще не ясно. Может быть, это просто какой-нибудь ненормальный, - говорил он сам себе, не замечая, что идет все быстрее и быстрее, постоянно оглядываясь и натыкаясь на прохожих. Каждый раз, когда он видел сзади ухмыляющуюся физиономию верзилы, его окатывала волна ужаса. Мейерзон уже не думал о "Кавендише" и лихорадочно искал какое-нибудь спасительное решение. Наконец в голову ему пришла счастливая мысль заскочить к кому-нибудь из знакомых и побыть там часика два-три, пока наблюдателю не надоест ждать и он не уйдет восвояси. Перебирая в голове адреса, которые он мог бы посетить в это неурочное время, Джошуа вспомнил о знакомом антикваре Соломоне Веснике, который по старости сидит в своей лавке допоздна. Магазин его притулился в одном из переулков Найтс-бриджа.
      Соломон Весник встретил своего молодого коллегу приятельской улыбкой. Вышел из-за прилавка, обнял.
      - Что с тобой, мальчик, ты весь мокрый? Спросил он, с удивлением рассматривая Джошуа. Тот действительно взмок, шелковый галстук его был спущен, глаза бегали.
      - Сам не знаю, Соломончик. За мной увязался какой-то гой, и я стал бояться.
      - Ай, успокойся, Джошуа. Ты же знаешь, что Лондон - это столица педерастов. Просто ты понравился какому-то жопнику, и он решил устроить себе развлечение.
      - Ты думаешь?
      - Что ты говоришь мне вопросы. Я сам уже старый человек, но и меня они не оставляют в покое. Ты же знаешь, в какой стране ты живешь.
      - Ты меня успокаиваешь, Соломончик. Дай мне побыть у тебя немного, пока этот гой не исчезнет, и я пойду опять.
      - Сиди сколько хочешь. Даже, я бы сказал, иди в туалет и вытрись полотенцем, чтобы вернуть нужное лицо.
      Джошуа провел у Вестника почти два часа. Болтал с ним Бог весть о чем, выпил чаю и немного повеселел. Он решил вернуться домой, принять снотворного, как следует успокоиться, а завтра посетить связника. В тот же день по проложенному по дну океана кабелю телеграфа помчится весть Шипу, что он месяца на два "ложится на дно". Работу с Эмилем надо было приостановить до выяснения, был ли интерес верзилы к нему случайным, или наблюдение повторится в дальнейшем.
      Наконец, по просьбе Мейерзона, Соломон выглянул из лавки, ничего подозрительного не обнаружил и сказал, что можно выходить.
      Джошуа вышел из магазина с легкой душой, но стоило ему завернуть за ближайший угол, как он снова увидел верзилу, который подпирал плечами стену и курил трубку. У ног его стоял кожаный саквояж. Пропустив Джошуа мимо себя, верзила не спеша поднял саквояж и направился следом. Мейерзон потерял самообладание.
      Истеричным голосом он кликнул пролетку, вскочил в нее и заорал кучеру, чтобы тот гнал как можно быстрее. Оглядываясь, он видел, что верзила тоже оглядывается в поисках кабриолета, но к счастью, ни одного не появилось. Тогда верзила стал преследовать Джошуа бегом, однако вскоре выдохся и остановился, безнадежно опустив руки.
      Мейерзон облегченно вздохнул и услышал, как бешено колотится сердце. Нет, ждать до завтра нельзя. Надо сейчас же ехать к связнику, пока нет хвоста, и сообщить для Шипа тревожную новость. Что будет завтра - неизвестно.
      Джошуа не знал, что с ним ведут игру, рассчитанную на слабонервных.
      В такой игре жертву сначала пугают демонстративным наблюдением. Затем делается вид, что наблюдение потерялось и начинается настоящая работа. Напуганный первым филером человек, решив, что "хвост" исчез, расслабляется и делает глупости. Это и нужно наблюдающим.
      Вечером Оливеру доложили, что связник Мейрзона выявлен, и начальник службы безопасности, не откладывая, дал распоряжение завершать операцию.
      Когда на следующий день Джошуа в легком подпитии вышел из "Кавендиша" и нанял извозчика, чтобы ехать домой, он не заметил ничего подозрительного. Проехав несколько перекрестков, извозчик свернул в пустой тупичок и приостановил повозку. Мейерзон даже не успел осознать происходящее, как в пролетку с двух сторон прыгнули и плюхнулись на противоположное сиденье уже знакомый ему верзила и маленький толстый паренек в клетчатом кепи. Искрой в мозгу Джошуа вспыхнула мысль, что сейчас его будут убивать. Он хотел броситься на незнакомцев, но тут же сник, увидев в руке паренька револьвер, наставленный ему в лицо. Верзила же, не торопясь достал из внутреннего кармана сюртука увесистый кольт, взял его за ствол, и, глядя прямо в глаза завороженному Джошуа, коротким и сильным ударом обрушил рукоятку оружия ему на голову. Американец беззвучно сполз с сиденья им под ноги.
      Было уже двенадцать часов ночи, когда пролетка въехала на пустынное шоссе, отделяющее Гайд-парк от парка Кенсингтонского дворца. Полиция запрещала здесь гулять в темное время суток, и все пешеходные калитки замыкались, оставляя только проезд экипажам. Доехав до водоема Серпантайн, повозка остановилась на мосту. Из нее вышел верзила и осмотрелся. В темноте тускло поблескивали газовые фонари, отражаясь в воде, да где-то в кустах крякали разбуженные утки. Покрапывал мелкий ночной дождь. Вокруг не было видно ни души. Верзила сделал знак. Кучер и паренек достали тело Мейерзона из экипажа, подтащили к перилам и, раскачав, бросили в воду. Раздался тихий плеск Серпантайна, принявший тело эмиссара Янкеля Шипа.
      Потом они вернулись в экипаж и отправились дальше. Некоторое время ехали молча. Наконец верзила сказал:
      - Видать, его бандиты ограбили. Сначала ограбили, а потом утопили. Вот что.
      - Сам виноват, - откликнулся толстый паренек. - Разве можно в Гайд-парке по ночам шляться. Сказано же ясно - нельзя. Вот и дошлялся.
      
      
      
      24
      
      
      Антон снял квартиру для своей семьи в большом доме преподавателя музыки Садальского. Константин Павлович Садальский, известный в городе больше как Капалыч, жил бобылем. Жена его, любимая всеми акушерка Сара Иосифовна, умерла от тифа, двое сыновей разлетелись по свету. Оба стали революционерами и заправляли где-то далеко от Окоянова.
      Сердечно обрадовался квартирантам Капалыч. Сам он тосковал от одиночества. Жизнелюбивый и веселый от природы человек, на старости лет оказался всеми брошенным, неприкаянным стариком. Женскую гимназию, где он вел музыкальный класс, распустили год назад, переведенную из Ревеля мужскую гимназию преобразовали в общую школу, и в ней музыка не предусматривалась. Частными уроками никто не интересовался. Иногда, по вечерам, редкие прохожие могли услышать, как из окон его дома, освещенных керосиновой лампой и прикрытых газетой, доносились звуки скрипки. Капалыч играл сам себе.
      Поэтому, когда в доме поселились Седовы, он ожил. Особенно его радовало то, что Лиза стала брать у него уроки и показывала хорошие способности. Жизнь наполнилась смыслом. Теперь его толстенькая, приземистая фигура бодро передвигалась по утрам на толкучке в поисках бутылки молока для девочки, а прокуренные усы, постриженные "под моржа", задорно топорщились. Хотя Капалыч был окояновцем уже во втором колене, он не потерял своеобразных оборотов речи, привезенных его родителями из Киева, где его отец когда-то получил образование землеустроителя. Разговоры с ним были для Антона очень интересны. В голове Капалыча отсутствовала рутинная и ленивая мысль. Он живо реагировал на все события жизни и по-своему остроумно отражал их в своих комментариях. Старик поразил Антона своим самодельным атласом, который висел на стене его просторного коридора. Сначала Седов никак не мог понять, что это за большой лист картона с какими-то непонятными знаками и фамилиями известных вождей. Однажды он полюбопытствовал у Капалыча по этому поводу. Старик добродушно рассмеялся и стал пояснять:
      - А это, Антоша, карта политической погоды. Вот первый состав советского правительства в ноябре семнадцатого. Видишь, сколько фамилий в нем уже перечеркнуто? Пишем второй состав в восемнадцатом, после эсеровского озорства. Вот оно. Скольких фамилий уже не хватает? А вот девятнадцатый год, опять изменения. А главное, что от этих изменений наша жизнь зависит. Выгнали эсеров - значит, прижмут крестьянина. Поставили Дзержинского на внутренние дела - значит, будет больше порядку.
      - А что это за значки над некоторыми фамилиями?
      - А это как барометр. Разбил Ленин Троцкого из-за профсоюзов - значит ставим над ним крестик и стрелочку налево. Будем его задвигать во второй ряд. Да без него и лучше будет. Путаник он и жулик.
      Назначили Сталина наркомом РКИ - ставим галочку и стрелку направо. Ему дорога открыта. Будет и дальше расти. А кружок рядом пустой - значит, что нет у Сталина еще лица. Он его прячет.
      Обкакался Бухарин со своей "буферной фракцией" - ставим над ним три крестика. Теперь его будут долго пороть и никакого продвижения не дадут. Опять же и крестьян защищать будет некому.
      - А над Лениным что за иероглифы такие, Константин Павлович?
      - А с Ильичем нашим все ясно. У него будущего уже нет. Коронка вот эта, к которой православный крест вниз головой приделан, означает, что он стал царем антихристианских сил. Домик, уступами построенный, означает Вавилон, который он хочет воздвигнуть. А Вавилон воздвигнуть нельзя, как ты знаешь. Господь его разрушит. Череп с костями означает по нему скорбную память. Вот и все.
      Антон никогда бы не подумал, что Капалыч занимается размышлениями на религиозные темы. Несмотря на то, что родители его были выкрестами, сам он в верующих не значился, и было странно слушать его рассуждения, столь близкие православной точке зрения.
      Заметив его удивленный взгляд, Капалыч усмехнулся и сказал:
      - Не смешите меня, старого еврея, своим удивлением, Антон Константинович. Я так ни к одному вероисповеданию всерьез и не пришел, хотя все их в юности хорошенечко проштудировал. Но только хочу сказать, что ваш Христос ничего нового людям не сообщил. Он, может быть, и сошел на землю для непонимающих, чтобы дать им начальную школу. А на самом деле Бог всегда был такой и до него тысячу лет. Просто жадные до власти фарисеи настрочили свой Талмуд, от которого мучаются другие евреи. Вот и все. А если вы, большевики, считаете, что Бога нет вообще, то Бог вам судья, - и он мудро улыбнулся.
      
      
      ***
      
      Антон жил новой, счастливой для него жизнью. Казалось, они с Ксюшей каким-то волшебным образом перескочили длительный период пустоты и вернулись к изначальному состоянию любви. Ксюша занялась устройством нового жилья и была счастлива раствориться в этой деятельной атмосфере приятных забот. Ее совсем не смущало голодное и трудное время. Ощущение полета заслоняло все остальные трудности. Помимо этого, Лиза пошла в школу, и это стало отнимать большую часть времени.
      Ксюша каждый вечер ждала Антона, а тот, несмотря на угрызения совести, частенько откладывал неотложные дела назавтра, чтобы поскорее увидеться с ней. Если выдавался свободный выходной, Антон вывозил семью на бричке в окрестности Окоянова. За время работы в ЧК он хорошо изучил округу и знал самые красивые уголки этого края. Начиналось бабье лето, и природа словно открывала свои объятья для любящих душ. Ласковое синее небо пестрило птичьими свадьбами, ивы опустили в пруды желтеющие косы, теплый воздух был недвижен и далеко разносил каждый живой звук. Они пекли картошку в золе, собирали грибы и орехи, играли в догонялки и так далеко улетали от суровой реальности этой жизни, что казалось, еще чуть-чуть, и будет достигнуто блаженство.
      Отношения с Ольгой прервались. Она продолжала работать на прежнем месте. Иногда он ловил ее тоскливый, полный боли взгляд, но на этом все и кончалось. Девушка не делала никаких попыток восстановления связи.
      Антон постарался загладить свою вину перед родителями, тем более что их попытка перевезти Ольгу к себе домой успехом не увенчалась. Она наотрез отказалась это сделать. Еще до переезда Ксюши в Окоянов старики собрались с духом и пошли в дом Веруньки, уговаривать Ольгу перебраться к ним.
      Как рассказал отец, они встретили там совсем не тот прием, на какой рассчитывали. Поначалу все шло хорошо. Анна Николаевна сердечно обняла девушку, и та заплакала у нее на плече. Мать Антона говорила ей, что они хотят ее забрать, что жить теперь она будет с ними и, даст Бог, все уладится. Константин Владимирович стоял рядом, гладил ее по голове, поддакивал жене и даже сам тайком пустил слезу. Однако, выслушав их, Ольга отстранилась, села на кровать, опустила голову и, глядя в пол, заговорила:
      - Спасибо вам огромное за заботу. Только нельзя так поступать. Ну что я вам за невестка без мужа? Трудно и помыслить о таком. Не пойду я к вам, не уговаривайте. Стыдно и нехорошо получится. Лучше к себе в деревню уеду. Если вы Антошу от разлучницы отобьете - тогда другое дело. А так не пойду.
      Старики услышали такую твердую и резкую требовательность в последней ее фразе, что невольно вздрогнули. Тем не менее Анна Николаевна все-таки спросила:
      - Как же ты ребеночка растить будешь в такое время одна-то?
      - Сама разберусь. Не сирота. Не надо меня жалеть. И ребеночка жалеть не надо.
      Когда обескураженные Седовы вышли на улицу, Константин Владимирович покрутил головой и сказал:
      - Однако! Знаешь мать, девчушка совсем не так проста, как мы с тобой полагали. Заноза!
      - Я, кажется, понимаю, почему Антон с ней не сошелся. Внутри у нее - зло. Он это сердцем почувствовал. Видишь, что задумала - нас ребенком шантажировать. Чтобы Антона ей привели. Только вот опыта ей не хватило злобность свою спрятать. А то ведь и приобщила бы нас к своим планам. Давай-ка мы с тобой не будем торопиться. Ходить я к ней теперь часто стану. Надо хоть продуктами помогать. Да и присмотрюсь заодно. Дальше жизнь сама покажет.
      - Согласен, мать. Характер у девушки своенравный. Хотя ведь - беззащитна. Может быть, мы чего-то не так сказали. Не с того боку зашли? Завалились без предупреждения: вот, милость тебе принесли. Собирайся к нам на иждивение. А они, молодые-то, - гордяки. Их понимать следует. Видно, все-таки мы ошибку дали. Надо ее исправлять. Ты вот что сделай: с хозяйкой ее поговори. Вы ведь чуть-чуть знакомы? Как да что. Наверное, многое ясно станет.
      
      ***
      
      Самым трудным делом оказалось подсунуть полученный у Фелицаты крохотный узелок с каким-то порошком в супружескую постель Седовых.
      Верунька, задорная и лихая подруга, вызвалась это осуществить. Она выяснила, что по пятницам жена Антона вместе со стариком с утра идут на толкучку и отсутствуют больше часа. Дома остается одна дочка.
      В ближайшую пятницу Верунька постучала в дверь и, когда Лиза открыла, спросила, выставляя перед собой небольшой крестьянский мешок:
      - Творожку деревенского не покупаете? А где взрослые-то сидят? - и не дожидаясь ответа, проскользнула мимо девочки в дом.
      - У нас нет никого, мне не велели посторонних пускать, - почти плача говорила Лиза, следуя за незваной гостьей. А та, будто не слыша, шла по комнатам, оглядывая их и прикидывая, в которой может быть спальня молодых.
      - Ух, сколько места у вас. Тут большая комната, а тут поменьше, спальня наверное. А вот тебе гостинчик, развяжи мешок, в нем орешки есть, возьми себе орешков, - трещала она, садясь на супружескую кровать Седовых, - а я посижу минутку, ножки у меня притомились, да уж и пойду.
      Пока Лиза развязывала мешок и доставала пригоршню лесных орехов, Верунька засунула поглубже между двух тюфяков Фелицатин узелок и быстро ретировалась, оставив девочку в испуганном недоумении.
      Лиза рассказала о странном визите родителям, но те, привыкшие к тому, что сейчас по домам стучится много попрошаек и всякой торгующей чем попало публики, не обратили на это особого внимания, лишь предупредив ее, чтобы в следующий раз разговаривала через цепочку и в дом посторонних не пускала.
      
      
      
      25
      
      
      Надо было что-то делать. Самошкин видел, что местное население упорно не желает принимать революцию к сердцу. Агитационные мероприятия парткома посещались плохо. Появившаяся комсомольская организация была совсем маленькой и замкнулась сама в себе. Зато получили популярность проповеди попа Лаврентия, который, по слухам, чем дальше, тем больше поднимал в них голос против Советской власти. Самошкин, будучи неверующим коммунистом, не мог самолично посещать проповеди, чтобы убедиться в их контрреволюционной сущности. Да и Лаврентий в его присутствии, поди, не стал бы сильно надрываться. Поэтому секретарь парткома вызвал к себе Антона Седова и потребовал, чтобы тот через свои возможности расследовал деятельность священника и доложил ему полную картину. Самошкин, конечно, знал о дружбе старика Седова с Лаврентием, но это его мало смущало. Долг есть долг. Пусть только Седов посмеет его не выполнить.
      О своей озабоченности Семен сказал и Булаю. Но тот, хохотнув громким баритоном, ответил, что, как учит Ленин, идейного противника надо побеждать идейно. А если его убивать физически, то его идеи встанут из гроба еще сильнее.
      - Вот ты иди в храм и вступи с Лаврентием в диспут. А так как правда на твоей стороне, то, глядишь, и останется попище без своих овец, - заявил Булай, и Семену послышалась издевка в его словах. Уж кто-кто, а Булай-то хорошо знал, что полуграмотный Самошкин не ровня священнику в духовных спорах.
      Седов с разработкой попа явно тянул, и Самошкин стал терять терпение. Бессвязные рассказы Зинаиды о проповедях Лаврентия ему мало что давали. Нужно было солидное подтверждение враждебной деятельности священника.
      Дело кончилось тем, что Самошкин созвал бюро уездного комитета и прямо поставил вопрос перед его членами. Заседание протоколировалось, и Семен считал, что таким образом задокументирует неправильную позицию своих товарищей по партии и даст ей ход.
      Но лучше бы ничего не протоколировали. После обличительного выступления Самошкина слово неожиданно взял "начальник водокачки", пожилой слесарь Степан Кузин. Он когда-то, еще до переворота, прятал на своей водокачке добытые в Арзамасе революционные брошюрки, распространял их среди своих приятелей, а с приходом советской власти был избран в бюро:
      - Что-то я, Сема, тебя не пойму. Какую такую ты цель своим выступлением преследуешь. Чего ты добиваешься. Вроде бы надо так тебя понимать, что священник Лаврентий в Окоянове окончательно распоясался, а Седов с Булаем ему укороту давать не хотят. Так, что ли? Если так, то вот какое мнение я тебе выражу. Каждый меня здесь поддержит.
      Дела с организацией советской власти в уезде и правда неважные. Булай Алексей по уезду мечется, комбеды организует, за ТОЗы агитирует, а кулаки его работу к земле гнут. Они в деревне пока хозяева, потому что середняк не больно наши продотряды жалует. В самом Окоянове партия не прирастает. Почему? Потому что ты, Семен Кондратьевич, сиднем сидишь. Дальше депо носу не кажешь. Разъяснительную работу с жителями не ведешь. Деповских токарей вперед себя выпихиваешь. Нашел агитаторов! Они папу с мамой связать не могут. Вот и получается, что у нас про советскую власть агитпоезда рассказывают. И все. Больше никто. Тогда ты, значит, во всех неудачах решил обвинить Лаврентия. Мол, совсем забил попище советскую пропаганду своим опиумом для народа. Нет от него никакого проходу.
      Неправда твоя, Семен. У Лаврентия своя парторганизация - в ней трудящейся молодежи уж почти нету. Да и фронтовики к нему, почитай, не ходят. А ты вот скажи, почему они к тебе не идут? Молчишь? Тогда я скажу - не больно зовешь. Видно, что не умеешь, да ведь и учиться не хочешь. Поэтому нечего вину с больной головы на здоровую валить. Седов с Булаем от зари до зари на работе убиваются, пока вы с Зинкой в перинах друг дружку щекочете...
      - Ну ты полегче, Кузин, не забывайся...
      - Мне забываться нечего. Что думал, то и сказал. А ты послушай, может, польза будет. Поэтому не с Лаврентия, а с тебя начинать надо. Либо ты за работу как надо возмешься, либо мы тебя, голубь, отсюда попросим.
      В диалог вмешался Алексей Булай:
      - Хватит критику наводить, Степан. Все мы помаленьку этому делу учимся. И Семен Кондратьевич, придет время, одолеет искусство руководителя. А народ за один день не воспитаешь. Со временем поймут люди, какое мы дело задумали. Потянутся к нам. Я так полагаю. Только ты, Семен Кондратьевич, отца Лаврентия не трогай. Его здесь уважают. Он ведь из военных врачей. Большим авторитетом пользуется. Советская власть с этим должна считаться.
      - Я смотрю, все вы тут заодно, - нервно дергая щекой, ответил Самошкин. - Лаврентий - чистая контра. Говорит, что в стране трагедия. Что трагедия? Революция трагедия? Советская власть трагедия? Да как же его на свободе держать? В кутузку его, чтобы замолчал раз и навсегда!
      Антон Седов медленно поднялся со своего места. На лице его выступили пунцовые пятна. Он заговорил тихим, сдавленным голосом:
      - Вы здесь уже не чужой человек, Самошкин. Вы должны знать, что за последние годы городское кладбище выросло почти вдвое. На нем похоронены больше сотни увечных солдат, обрубками приползших с мировой и гражданской войн, несчитанное количество горожан, умерших от тифа и дизентерии, павшие при подавлении кулацких бунтов красноармейцы и, наконец, расстрелянные савинковцами городские власти. Небывалое для нас количество смертей. Вам не кажется трагедией, что на родительский день над кладбищем стоит плач множества вдов и сирот? От этого плача птицы взмывают в небо и не садятся на деревья. Если не кажется, то у Вас нет души.
      А для священника Лаврентия это трагедия. Об этом он говорит и призывает людей объединяться в горе, миром перемогать беду. Что же в этом опасного для советской власти? Или Вам нашептали что-то другое? Но разве можно слухи выносить на заседание партбюро? Товарищ Кузин говорит, что Вы не умеете вести воспитательную работу. Товарищ Булай надеется, что Вы еще "овладеете искусством руководителя". А я думаю, что Вам это просто ни к чему. Вы ведь сюда в начальники приехали. Осуществлять руководство. А здесь все с нуля создавать надо. Вот Вы и расстроились. Решили на священнике отыграться. Выходит, вместо желания созидать, в Вас живет только желание мстить. Это плохой знак. Я считаю, что нам нужен другой партийный секретарь в уезде и буду свою точку зрения отстаивать во всех руководящих кабинетах.
      Когда Антон замолк, в помещении установилась тягостная тишина. Самошкин сидел, опустив голову и положив крупные руки на зеленое сукно стола. Потом он тяжело поднялся и сказал, глядя куда-то поверх голов присутствующих:
      - Да, прав был товарищ Ленин. Мелкобуржуазная среда без рабочего класса неизбежно становится реакционной. А Вы все - и есть мелкобуржуазная среда. Так я и доложу в губкоме. Работать здесь мне, видно, не судьба. Но и вы еще о многом пожалеете.
      Самошкин повернулся и не спеша вышел, чувствуя, что последнее слово осталось за ним. Он отдавал себе полный отчет в той пропасти, которая пролегла между ним - представителем революционных сил и этой окопавшейся сворой местных политических саботажников.
      
      
      
      26
      
      
      Хуже всего с организацией комбедов дело обстояло по мордовским селам. Мордва c испокон веку жила своей жизнью. При царях она сумела сохраниться такой, какой была тысячу лет. Попытки ее крещения большого успеха не приносили по той простой причине, что лесные охотники и бортники большую часть года занимались отхожим промыслом и священников в глаза не видели. К тому же, язычество сидело в них крепко. Местная история помнит наскоки мордовских племен на Арзамас и Нижний Новгород. Якобы из-за вырубки промысловых лесов на поташ. А слухи такие бродили, что хотела мордва власть от себя отпугнуть, чтобы не лезла в ее лесную жизнь. Может, и правда.
      Наскоки эти для них кончались плохо, но, откатившись назад в лесные дебри, они продолжали свой исконный образ обитания.
      Хотя, конечно, мало-помалу, стала заниматься мордва и земледелием, но и любимого своего дела не оставляла. Охотники они были превосходные. С русскими селами дружили, кровь потихоньку перемешивали. От этого вывелась в междуречье Суры и Оки особая порода крепких людей. А власть любить не научились. Горько было Алексею видеть, что и советскую власть мордва любит нисколько не больше царской.
      Этим стали теперь пользоваться местные разбойнички из числа беглых беляков. Антону достоверно было известно, что в ряде мордовских сел организованы бандитские базы. Поэтому он пытался удержать Булая от поездок по ним без охраны. Дело было рисковое. Но Алексей в этой жизни мало чего боялся, к мордве наезжал довольно часто и был, может быть, единственным русским начальником в уезде, которого она встречала приветливо.
      Вот и в этот раз он прихватил с собой сотрудника исполкома Булкина, вскочил в легкий тарантас и загремел по полевой дороге в Ивашково - большое мордовское село, в котором когда-то было землепашество. После революции оно увяло, и Булаю не терпелось возродить его на богатейшем ивашковском черноземе.
      Алексей относился к мордве с сердечной любовью. Может быть, потому, что в его жилах билась эрзянская кровь, привнесенная прадедом по отцовской линии, а может быть, потому, что это племя сумело сохранить чистоту и простоту нравов. Булай, как и большинство сильных натурой людей, не любил ломать голову над хитросплетениями человеческих отношений. Ему легко было среди мордвы, с ее непосредственностью чувств и готовностью придти на помощь ближнему. Даже такой известный недостаток этого народа, как тупое, порой совершенно непонятное упрямство, не раздражали его. Наверное потому, что и сам был таким же.
      Через два часа тарантас уже вихлял по ухабистым, поросшим травой улицам Ивашкова. Крытые соломой хижины прятались в тени старых ив, в воздухе гудели пчелы из многочисленных пасек, видневшихся на задах хозяйств, в большом, поросшем ряской пруду торчали колышки ныреток для вылова карася.
      На улицах никого не было. Так здесь повелось со времен царя Гороха. При появлении начальствующей особы местное население сметалось в избы, загоняя во дворы и мелкую живность. Видно, когда-то начальствующие особы эту живность принимали за знаки гостеприимства и бросали в сундучки своих тарантасов.
      Не поворачивая головы, Алексей проехал мимо дома председателя комбеда деда Паньки. Сельский сход выбрал этого глухого и бестолкового старика в председатели два года назад в явную насмешку над директивой из уисполкома. Понятное дело, что никаким руководителем дедок не стал, а заправляли жизнью на деревне несколько крепких мужиков, Алексею хорошо известных. Политика их была проста - от Советов держаться подальше, трудное время отсидеться по лесам, перебиться охотой, а там видно будет. Хоть и ярился Булай на мордовское тупое нежелание строить коммуну, но в глубине душе он с улыбкой сознавался сам себе, что эти барсуки дурят советскую власть как хотят.
      Тарантас остановился под окнами избы Филея - главного местного охотника. Утка еще не пошла, поэтому Филейка должен быть дома. Тот и вправду вскоре появился на крыльце, вытирая о рубаху руки в чешуе. Видно, готовит на засолку карася. В косматой, поросшей смолистыми кудрями голове его тоже поблескивали искорки чешуи. Лицо слегка припухло, то ли от сна, то ли от бражки.
      - Ты что, Филей, в корыте с карасями что ли спал, вся башка у тебя в чешуе? - спросил Алексей, улыбаясь.
      - Ай, нет, - засмеялся в ответ мордвин, - это Сонька меня по башке лещом бил, будил значит, когда я пьяный спала.
      Из окна выглянуло румяное, сероглазое лицо его жены Сони, которая вскоре появилась из-за спины мужа и позвала в гости:
      - Заходите, Алексей Гаврилович. Обедать будем. Бражка есть, рыба есть, пожалуй к нам, очень рады.
      Через пять минут сидели за дубовым, грубо отесанным столом в избе Филея. Помещение не было разделено на комнаты. У одной стены стояла печь. К ней с двух сторон притулились полати для всей семьи, сбоку был отгорожен загон для козлят и теляток, которые, народившись по весне, требуют тепла.
      Выпив медовухи и закусив слабосоленым карасем, Алексей приступил к делу:
      - Хочу, Филей, чтобы ты председателем комбеда стал. Ты мужик крепкий, головастый. Сил в тебе много. А вместо того, чтобы дело делать, с пукалкой по лесам прохлаждаешься. Сам ведь знаешь, что это дело не фартовое. Вы здешние леса тысячу лет трясете. Зверя мало осталось. Не разбогатеешь. Надо на землю садиться. Видишь, какая земля у вас богатая. Только надо кому-то это дело возглавить. Кому, как не тебе? Одну картоху ведь жрете.
      - Нет, Лешка, брат, не надо меня начальником делать. Кабы вы у нас хлеб не отнимали, то мы бы сеяли его. А то приедет комиссар с наганом и давай все отнимать. Не хочу я. И сам пахать не буду. Вот сейчас уток настреляю, накопчу, да и хорошо будет. А хлеб-то чо? Деды-то наши без него жили. И мы чай проживем.
      Алексей знал, что спорить с мордвином бесполезно. С одного раза не убедишь. Так ведь новая жизнь не сразу ростки дает:
      - Ты, Филей, конечно, мужик с пониманием. Но надо и других сельчан послушать. Может, кому ваша лесная жизнь колом в горле встала. Собери-ка сегодня сход. На нем и потолкуем. Ну, а с разбойниками у вас что? Поди, прикармливаете лесовичков-то?
      - А то. Прикармливаем. Они прямо приходят и просят: дайте хлебушка Христа ради. А не дашь, обрез в морду тычут. Много их развелось. Только наших нету. Наши все еще с германской сбежали и по домам живут. А эти все - из Арзамаса да Ардатова. Ух и злые мужики.
      - Ты ведь знаешь, где они кучкуются?
      - Нет, Лешка. Не знаю. Да и не дураки они. Ночлежки-то меняют.
      - Ну ладно, Филей. Бери тарантас и езжайте с Константином по селу людей известить. Пусть на сумерках к твоей избе собираются.
      Когда подвыпившие Филей и Булкин с прибаутками взгромоздились в тарантас и тронулись вдоль улицы, Соня сверкнула на Алексея смешливым взглядом, собрала глиняные плошки со стола, отнесла их в угол и стала мыть в деревянной бадье.
      Захмелевший Алексей смотрел на ее мягкую, полноватую фигуру в льняном сарафане, густые светлые волосы, переброшенные через плечо, ловил глазами ее неспешные женственные движения. Тело его стало наполняться желанием. Он подошел к Соне сзади и обнял за плечи. Женщина распрямилась, стояла не шевелясь. Алексей опустил руки ниже и стал мять ее грудь. Соня запрокинула голову ему на плечо и зашептала:
      - Ты что, Лешенька, ты что... Ведь Филейка сейчас вернется. Ты что надумал...
      Но дыхание ее участилось, и без того алые щеки стали еще пунцовей. Алексей почувствовал, что ее рука крепко схватила его за бедро и начинает ползти выше.
      Он поднял ей на спину сарафан, под которым больше ничего не было, приспустил галифе и вошел в нее. Соня охнула, схватилась за ручки бадьи и стала помогать ему сильными, страстными движениями.
      Когда Филей и Константин возвратились, Соня работала в огороде, а Алексей дремал, сидя на скамье и прислонившись к стене.
      
      ***
      
      К началу сумерек сотни полторы мужиков собрались у избы Филея. Тихо переговаривались на своем языке, ждали, когда Алексей начнет говорить. Булай встал на верхнюю ступеньку крыльца и оглядел толпу. Все свои, местные, по лицам видно. За всю жизнь дальше Окоянова не выезжали. Разве что кто побывал на германской. Эти отдельной кучкой стоят. Теперь они на деревне особенный народ. На войне были. А в гражданской из охотников мало кто участвовал. Ленинские лозунги о земле местных мужиков волновали мало. За что воевать-то? Охота ведь в крови прячется. Охота - это не просто беготня по лесам - это воля. Можно, конечно, и пустым с сезона вернуться. А что, неурожаев, что ли, не бывает? Так на так и выходит. Хотя, конечно, при Столыпине успешный землероб охотника по богачеству далеко стал обгонять. Про это здесь еще не забыли.
      Алексей приметил в толпе молоденького, шустроглазого парнишку, который старался держаться за спинами мужиков. Щеки его над жидкой бороденкой были, похоже, подбриты. Это интересно. Мордва бритвы отродясь не знала. На другой стороне толпы неподвижно стоял, упершись взглядом в Алексея, другой конспиратор лет сорока. Картуз его был натянут по глаза, но все-таки клок рыжих волос выбился над ухом. Тоже, видать, еще тот эрзя. Среди эрзян, когда-то в древности отколовшихся от венгерского народа, ни белобрысых, ни рыжих не бывает. Зато в Арзамасе их хоть бадьей черпай - потомки колонистов из Саксонии. Уж не оттуда ли залетел гостенек? "Ух, ночка сегодня будет хороша, - со злой радостью подумал Алексей, - повеселимся малость".
      - Ну что, мужики, начнем разговор. Я вот что к вам приехал. Хочу сказать, что не получится у вас отсидеться за густым лесом от новой жизни. Она вас везде достанет. Вот выбрали вы в начальники деда Паньку, так сказать, для рапорту, и расползлись по лесам за зверьком и медком. А к зиме начнете пояса затягивать. Потому, что зверя вы повыбили и торговать вам будет нечем. А все почему? Потому что продразверстка вам не нравилась. Мол, советская власть вас грабила. Налог, конечно суровый, что говорить. Но жить-то он давал. Давал, давал, не шумите. По русским селам люди как пахали, так и пашут, и с голоду не мрут. Так ведь война была. Война. Вот откуда и продразверстка. А теперь все. Войне хана. Будет новый закон. Надо с весны в поле выходить. По-человечески жить начинать. Забыли что ли, что ваше село Окоянов маслом и сметаной заваливало, маклаки от вас по пять вагонов зерна набирали.
      Не мне вам говорить, что о весне уже сегодня думать надо. Подготовку начинать. Нового председателя комбеда выбрать. Чтобы он каждую неделю в Окоянове с вашими трудностями появлялся. Помогать ему будем, и вам, значит, в его лице. А главное, имеется у нас маленько семян. И денежки есть. Комбеды будем наделять. Особенно - ТОЗы.
      Комбедам работы будет много. И землю у вас надо перераспределять, и о взаимопомощи подумать, и с начальством дружить. Вот сколько работы. Думаю, дед Панька, хоть он у вас и самый умный, ее не потянет. Как считаете?
      В толпе загыгыкали мужские глотки, а глуховатый дед Панька завертел головой, не понимая, в чем дело. Затем из толпы выступил приземистый, корявый мужик.
      - Не врешь опять насчет налога-то? - спросил он трескучим голосом. - Мы чай не скотина, давай-давай работай, а жрать нету. Весной посеем, летом уберем, а ты приедешь и все отнимешь.
      Толпа одобрительно зашумела. Лица крестьян напряглись, глаза зло заблестели. Они не забыли разорительных набегов продотрядов в прошлые годы.
      Алексей почувствовал укол совести. Ему было стыдно за такую политику советской власти. Он не понимал, почему Ленин не захотел торговать с крестьянами. Ради спасения революции и сотен тысяч невинных жизней можно было пустить в переплавку на золотые монеты часть царских драгоценностей, которые не ушли вместе с казной к Колчаку. Можно было конфисковать ценности у буржуазии и пустить их на хлеб. Можно было придумать еще сотню способов. Но никто не захотел этого делать. С крестьянином обращались как с бессловесным скотом. Прав был мордвин. Прав.
      Булай не знал, отменит ли правительство продразверстку в следующем году. Но понимал, что если этого не случится, то начнется новая гражданская война. Поэтому в тайной надежде на разум Совнаркома он нес сейчас отсебятину. Попросту говоря, врал крестьянам о грядущих облегчениях. Впрочем, терять ему было нечего. Если не отменят - будет уже не до оправданий.
      - Нет, мужики. Не обману. Война кончается, военные законы отменяются. Будет новая, светлая жизнь. Надо вам в поле идти, хлеб растить, по-людски жить.
      А чтобы все это начать, будем выбирать нового председателя комбеда. Чтоб и голова у него была сверху, и руки с боков. Вот, предлагаю Филея...
      Когда сход стал расползаться по домам, Алексей с Булкиным вернулись в избу Филея. Снова выпили медовухи и закусили молодой картошкой. Потом Алексей сказал новому председателю комбеда.
      - Я смотрю, Филей, пришлые люди у вас мелькают. Из беляков, что ли?
      - Из них, конечно. Родня всякая наших местных. Как откажешь? Вот и трутся у нас.
      - Мы, пожалуй, затемно в уезд возвращаться не будем. Как бы родня твоя с нами не пошутила по дороге. Заночуем в селе. Только у тебя ложиться ни к чему. Дети вон малые. Мы с Константином к деду Паньке пойдем. Он бобыль, да и места у него поболе. Так что спасибо тебе за хлеб, за соль. Прощевай пока.
      Подходя к дому деда Алексей сказал Булкину:
      - Вот что, Константин. Гостей нам не миновать. Давай оборону займем. Ты дуй в пристройку, на сеновал. Бери под наблюдение вход. Через пристройку в дом проникнуть можно. Да не усни, смотри. А я, грешный, за печкой оборону займу, в самой избе. Глядишь, фейерверк по поводу общего собрания устроим. Патронов у тебя сколько?
      - Дюжина, Алексей Гаврилович.
      - Ну, даст Бог, хватит. Чай не дивизия тут расположилась.
      Дед Панька встретил их радушно, благодарил за то, что сняли с начальников и предлагал медовухи. Но уставший за день Алексей велел ему идти ночевать в омшаник. Дед кряхтя вышел из дому, закрыл снаружи ставни двух небольших окошек и побрел к омшанику - теплой землянке, где зимой хранятся ульи. Алексей же бросил на пол за печку тулупчик и, не раздеваясь, рухнул в ласковый мех. Он велел себе спать в полглаза и тут же заснул крепким молодым сном.
      Однако долго отдыхать не пришлось. Часа через два, когда на селе стихли все звуки, в дверь негромко постучали. Алексей мгновенно пришел в себя, достал револьвер и встал у стены рядом с дверью:
      - Кто там?
      - Лешка, отворяй, это я, Катерина. Говорить надо.
      Алексей приоткрыл дверь и увидел в свете луны свою старую знакомую молочницу Катерину, которая каждое воскресенье торговала на окояновской толкучке коровьим маслом. Катерина проскользнула в избу, таща за руку молодую, черноглазую и черноволосую мордовку. Наметанным взглядом Булай даже в темноте определил, что она очень красива.
      - Вот, к тебе с делом пришли, - сказала она, доставая из кармана жакетки бутылку с перегоном и зажигая принесенную с собой парафиновую свечу.
      - Что за дела у тебя в такую рань, - недовольным голосом произнес Булай, - что надумала-то?
      Катерина развернула на столе тряпку, достала из нее кусок козьего сыру, сняла с полки тяжелые глиняные кружки и разлила перегон на троих.
      - Сначала выпьем давай, потом говорить будем.
      Алексей отхлебнул глоток вонючего перегона, отщипнул сыру и стал молча жевать, уставившись на Катерину. Женщина, видимо, вознамерилась сказать что-то важное. Опорожнив свою кружку, она тоже сидела молча, не то ожидая, когда подействует алкоголь, не то не решаясь начать разговор. Наконец она хлопнула ладонью по столу и сказала:
      - Ты начальник, Алешка. Помогай, давай. Дочка Тонька уже третий год замужем, а детей нету. С мужем спит каждый ночь, а толку не получается. Видать огурецу него не так вырос. Выручай, давай, Лешка. Тоньку вот привела, муж не знает. К тебе привела. К кому же еще. На деревне никому не дашь. Сразу узнают, дразнить будут, муж башку оторвет.
      Алексей слушал, пораженный словами Катерины. Такого он никак не ожидал. Потом начал хохотать.
      - Ай да Катерина, ай да баба! Начальство решила на племя приспособить. Ну, не ждал, не гадал, что такой почет мне выйдет...
      - Что смеешься, паразит? - обиделась Катерина. - Весь уезд про тебя знает, жеребец стоялый. Сколько баб обрюхатил, а мою Тоньку не хочешь? Ну-ка встань, - дернула она дочку за руку, - смотри, Лешка, какая девка у меня созрела, - и подняла подол ее сарафана. При свете свечи Алексей замер от восторга. Перед ним стояла юная женщина, с крохотной грудью, тонкой, но сильной талией, переходящей в развитые бедра, с плоским животом и едва поросшим волосами маленьким лобком.
      - Да... ты... что, - заговорил он чужим голосом...
      - Дочка, ложись на тулуп, - приказала Катерина и подтолкнула ее к Алексееву лежбищу. Та покорно легла на спину, испуганно глядя на Булая. А его уже била дрожь.
      - Ну ты, ты того, уйди куда-нибудь, - запинаясь, говорил он Катерине, с трудом сдерживая желание лечь рядом с этой красавицей.
      - Ладно, ладно, я вот на печке спать буду, - потеплевшим голосом сказала Катерина и погасила свечу
      Оглушенный приливом желания, Булай сразу вошел в женщину и стал любить ее, теряя разум. Он лишь слышал, что ее громкое дыхание стало переходить в тихий, непрерывный горловой звук. Потом он почувствовал, что тонкие руки и ноги охватили его крепким кольцом и она повела движения, все ускоряя и ускоряя их... Когда они разрешились совместным, надсадным стоном, Алексей приник к ее потному плечу, ощущая счастливую опустошенность.
      - Сейчас только спать, - подумал он блаженно, и голова его закружилась, погружаясь в забытье.
      Но голос Катерины проник в сознание:
      - Дочка, иди на полати. Насмотрелась я на вас, нету сил терпеть. Давай, Лешка, теперь моя очередь. Она легла рядом, прижав к его лицу крепкую большую грудь, приникнув к нему всем телом.
      - Дай хоть передохну чуток, - вырвалось у Алексея.
      - Днем отдыхать будешь, давай, люби меня, - последовал ответ, и он почувствовал, как ее сильные руки требовательно заставляют его начинать любовную работу.
      Алексей вспомнил, что всегда обращал внимание на эту крепкую, жизнерадостную мордовку, у которой муж погиб на германской. Удивительное дело - невысокого роста, широкобедрая и полногрудая, она выглядела хорошо сложенной и привлекательной, моложавой женщиной. Да и годков ей было не более сорока.
      А Катерина уже горячо целовала его грудь, гладила мужское место и движением бедер звала его присоединиться к ней. Он почувствовал новый прилив энергии и она приняла с таким жаром, с таким любовным усилием, что его тело снова заработало как отлаженная машина, независимо от сознания, добывая из своих недр еще более острое наслаждение. А Катерина, забыв про дочь, билась в любовной лихорадке и ничего вокруг не существовало для нее в этот момент. В самой высшей точке она схватила Алексея за голову и так припала к его губам, что он потерял дыхание. Наконец она ослабила объятия и остановилась.
      - Теперь спать, - подумал Булай, едва контролируя сознание. Но раздался осторожный стук в дверь. Темнота голосом Булкина спросила:
      - Алексей Гаврилович, вы не слышали, там вроде бы кто-то возился снаружи.
      С трудом помотав головой, Булай сел и подумал:
      - Так, доигрался. Прозевал, субчиков, - он подтянул ремень на галифе, собрал силы и бросился к выходной двери. Снял с крючка, толкнул - дверь была приперта снаружи.
      - Попались. Сейчас нас будут жарить.
      И как бы в подтверждение его слов потянуло дымком. Снаружи запалили солому. Алексей открыл дверь в пристройку, крикнул на сеновал:
      - Константин, ты как?
      - Я здесь, Алексей Гаврилович. Сарайку тоже приперли. Не выйти.
      Булай подскочил к двери пристройки и пнул ее ногой. Как и следовало ожидать, она не поддалась. А запах дыма становился все сильнее.
      - Давай в избу, окно ломать будем.- крикнул он Булкину. Вдвоем они заскочили в избу, нашли в темноте скамью и стали бить ею в окно. Но крепкий дубовый ставень не поддавался. Женщины с ужасом следили за ними, припав друг к другу. Затем Катерина крикнула:
      - Лешка, там на сеновале дверка есть. Давай туда.
      Алексей сообразил, что сено на чердак подавали через верхнюю дверцу, с огорода. Бегом забрались по лестнице на сеновал и стали разгребать путь к задней стенке.
      Сено, на счастье было набито не плотно и легко поддавалось. Когда добрались до дверки, желтый дым уже не давал дышать и до воспламенения оставались секунды. Алексей выбил хлипкую дверцу ногой, вытолкнул в проем женщин и прыгнул сам. За ним последовал Булкин.
      Когда Булай вскочил на ноги, над домом взорвался золотой шар пламени и к небу устремился фонтан искр. Женщины отползали в сторону со стонами и охами, но, кажется, сильно не повредились. Сам он ободрал себе лицо и торс о жесткую дернину, но тоже обошелся без переломов. Да и высота была небольшой. Уже слышались крики подбегающих жителей села. "А ведь поджигатели-то где-то здесь попрятались. Им же надо видеть, что получилось, - вдруг подумал Алексей и огляделся. - Да где же им еще быть, как не в малиннике". Он бросился к густым зарослям, пальнув по ним из револьвера. Булкин топал сапогами сзади. Тут же из кустов выскочили две тени и устремились на зады огородов, к оврагу. Булай помчался вдогонку. Он настиг одного из поджигателей на дне оврага.
      Съезжая по склону, тот подвернул ногу и замешкался. Подбежав вплотную и направив на него наган, Алексей узнал Филея.
      - Ты... Филей, как... с какой стати? - пораженно спросил он.
      Мордвин сидел в грязи. По лохматому лицу его текли слезы.
      - Убивай меня. Не хочу жить, - потом поднял руку, грязным крючковатыми пальцем ткнул в него: - Ты новый жизнь хочешь, да! А с Сонькой моей что сделал? Какой мне жизнь теперь! - Из глотки его вырвалось клекотание.
      - Да ты что... откуда взял?
      - Я взял. Колька, сынок, подсмотрел и мне сказал. Она... блядь, а ты... коммунист... счастье всем даешь, - Филей лег в грязь и, не стесняясь, зарыдал во весь голос.
      Алексей озадаченно постоял, потряс головой. Потом сунул наган за пояс, смущенно глянул на стоявшего поодаль Булкина и пошел назад, к пылавшему дому деда Паньки.
      
      
      
      27
      
      
      Оливер доложил, что Эмиль понес заслуженное наказание. На допросе ничего нового не сказал. Выл, заливался слезами. Типичный сопляк. Его замуровали в стену, вставили трубку для воздуха. Но это было лишним. Быстро затих. На таких обычно находит припадок клаустрофобии, и они умирают от ужаса. Так что, все в порядке. Звездочку маленькую в цемент вмазали. Кто посвящен, тот поймет.
      
      
      
      28
      
      
      Поначалу старики честно старались найти подходы к Ольге, но это у них никак не получалось. Анна Николаевна несколько раз приходила к ней по вечерам, приносила продукты, которые иногда привозили мужу крестьяне из окрестных сел. Девушка продукты принимала, но была по-прежнему замкнута. В разговор вступала неохотно. При каждом случае упоминала их неспособность вернуть себе сына. В последний приход она была как-то особенно враждебна. Когда Анна Николаевна положила на стол кошелку с яйцами, Ольга сбросила ее на пол и закричала:
      - Уходи и не приходи больше, старая дура! Пока сына не вернешь, не приходи. А не вернешь, твой внучок сиротой по земле пойдет! - И зашлась надрывным плачем.
      Седова растерянно посмотрела на расплывающееся месиво разбитых яиц, на бьющуюся в злобной истерике девушку и молча вышла. Больше она через порог этого дома не переступала.
      Между тем Антон зарегистрировал с Ксюшей свой брак в ЗАГСе и пригласил по этому случаю родителей. Старики долго совещались и в конце концов решили последовать приглашению. Состоялось знакомство с невесткой, которое начало потихоньку наполняться родственными отношениями.
      Родители Антона решили, что эту загадку с Ольгой им разгадать не по силам, и обратились к новой семье сына. Ксюша быстро поняла, насколько они сердечны и щедры душой, и первый ледок отчуждения стал быстро таять.
      Кончался октябрь. С серого неба посыпались холодные дожди. Улицы стали грязными и неприглядными. Обнажились черные стволы деревьев, обронивших желтый покров на землю. Даже днем стало как-то сумеречно. Лишь через сетку падающей с неба влаги светили облупленной штукатуркой купеческие дома, да каждый час плыло над крышами гудение колоколов.
      В такие дни Ксюша любила приходить с Лизой к Анне Николаевне. Они пили чай, читали Лизе вслух, и мать Антона рассказывала случаи из истории их семьи, прожившей долгую и полную событий жизнь. Ксюша быстро почувствовала, что между ними устанавливается крепкая родственная связь. Она стала доверять свекрови свои женские тайны. Рассказала и о замужестве за Казимиром, и о мытарствах до возвращения к родителям в Арзамас. Часто говорили об Антоне. Ксения узнавала о нем много такого, о чем и подозревать не могла. Например, как Антон со своей малочисленной дружиной поймал шайку грабителей из пятнадцати человек, разбойничавших на шатковском тракте. И как сразу выпустил из этой шайки на свободу двух сопливых мальчишек, увязавшихся за старшими родственниками. О том, как ходил безоружный к дезертирам в неверовский лес, уговаривал их добровольно сдаться властям. Дезертиры сутки продержали его привязанным к дубу, а потом все-таки отпустили, и почти половина лагеря пошла с ним в Окоянов. А вторая половина скрылась в лесах, за что Антон получил очередной нагоняй из Нижнего.
      Слушая рассказы Анны Николаевны о сыне, Ксюша думала о том, что с Антоном стало происходить что-то необычное. Он начал проявлять какую-то непонятную нетерпимость и вспыльчивость. Изредка даже срывался на повышенный тон, в глазах его загорался незнакомый злой огонек. А самое главное - стал игнорировать ее в постели, что было ей крайне удивительно после очень бурного и нежного периода постоянной близости. Она не видела этому причины. Предположения о том, что на мужа так влияет работа, не очень годились, потому что с самого начала их новой жизни работа была крайне нервной, но Антон этого будто не замечал.
      Ксюша не ведала, что некоторое время назад, выпив с Алексеем порядочно самогону, ее муж пришел на квартиру к Ольге. Хозяйку будто ветром сдуло, и Ольга повела себя так, как ему остро хотелось в последнее время. Не вступая в разговор с Антоном, она разделась, села перед ним на диван, широко, приглашающе раскинула ноги и стала мять себе груди, неотрывно глядя ему в глаза и облизывая губы приоткрытого рта острым язычком. Слепящее животное чувство напрягло Седова до предела и он вошел в нее с хриплым стоном. До утра они не разъединялись, а на рассвете он пошел домой, с отвращением думая о жене. Между Антоном и Ольгой начался период изматывающего, не дающего свободы мыслям, постельного гона.
      Душа Ксюши заметалась в тревоге. Подозрения ее крутились вокруг той девушки, которая, по признанию Антона, была у него раньше. Зная, что Анна Николаевна в курсе кое-каких интимных дел сына, она решилась, наконец, с ней посоветоваться.
      Свекровь выслушала ее очень внимательно и решительно отмела появление у сына какой-нибудь женщины на стороне.
      - Антон не по этому промыслу. Я скорее своего старика заподозрю, чем его. Можешь спать спокойно. Пока он с тобой - зазноб у него не заведется. Но ты права, что-то с ним происходит. И я тоже замечаю. Хмурый, недовольный. Несвойственно ему это. Может, мне поговорить с ним?
      - Нет, нет Анна Николаевна. Не надо, пожалуйста. Я сама попробую что-нибудь предпринять.
      Ксюша старалась быть особенно ласковой и внимательной с мужем, но это не помогало. Он быстро отчуждался. Теперь его нежелание спать с ней уже острым ножом сидело в душе. Она была почти уверена, что у Антона завелась любовная связь. Размышляя об этом, Ксюша решила, что если разлучница имеется, то должны быть и какие-то следы от нее. Однажды утром, когда Антон не попрощавшись ушел на работу, она проводила Лизу гулять и начала обыскивать все его вещи. Внимательно, шов за швом, карманчик за карманчиком проверяла френч, галифе, кожаную куртку, дорожный саквояж, планшет, нюхала полотенце, которое он брал с собой в командировки и внимательно осматривала грязное белье. Ничего подозрительного она не обнаружила.
      Вернулась с улицы Лиза и села писать домашнее задание. Пописав немного, она повернулась и сказала:
      - Мама, а я сегодня тетеньку видела, которая к нам в дом заходила и вот на этой кроватке сидела. Тетенька меня не узнала, а я ее сразу узнала.
      - Тетенька на кровати сидела? Зачем?
      - Она сказала, что у нее ножки устали. Посидела и сразу ушла.
      Ксюша бросилась к постели и разбросала ее. Подняв первый тюфяк, она увидела, что во втором как будто прожжено насквозь отверстие величиной с пятак, а под тюфяком на подстилке рассыпалось немного серого порошка, похожего на пепел. Под ним лежала аккуратно вырезанная кружком, будто пропитанная коричневой смолой тряпочка. Она точно знала, что совсем недавно этого не было. Ксюша помчалась к свекрови, и вскоре та была у них в доме.
      Увидев отверстие, Анна Николаевна перекрестилась, скатала тюфяк и выбросила его в коридор.
      - Ах, Фелицата, ах, стерва. Ну, берегись. Будет тебе ответ, - бормотала она.
      Затем посадила Ксюшу перед собой, серьезно посмотрела ей в глаза и сказала:
      - Ты, дочка, вроде бы неверующая. Но послушай, что я тебе скажу. Есть здесь одна колдунья, всем известная. Большая искусница в приворотах и заговорах. Это ее работа, ты уж мне поверь. Антону ничего не говори. Мы с тобой сделаем так. Я сегодня пойду в Знаменское. Есть там одна старица, отчитывает нечистую силу. Договорюсь с ней. Потом вместе пойдем, когда она скажет, приворот снимать.
      Ксюша, как и всякая любящая женщина, была настроена мистически и полностью доверилась свекрови. Хотя она и не была прихожанкой, в трудные минуты о Боге вспоминала и просила Его о заступничестве. Поэтому к предстоящему визиту отнеслась с полной серьезностью.
      Через два дня Анна Николаевна явилась вечером к молодым домой, сказала Антону, что забирает у него жену к себе на ночь по надобности, и они отправились в Знаменское, которое только считалось селом, потому что давно приросло к Окоянову, и жители его в большинстве своем трудились в городе.
      Когда они пришли в дом бабки Доросиды, уже стемнело и в избе горели свечи. Весь красный угол был заставлен иконами, а сама бабка творила молитву. Не вступая с женщинами в разговор, Доросида встала перед киотом, слева от себя поставила Ксюшу, а ее свекрови велела сесть в сторонке.
      - Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей... - начала она службу и стала вычитывать из требника молитвы. Ксюша слушала ее неспешную, четкую церковнославянскую речь и с удивлением осознавала, что все эти старинные, непривычные слова ей понятны, что они проникают в душу и начинают наполнять ее благостным и нежным светом. Доросида продолжала читать, постепенно убыстряя темп и отбивая земные поклоны. Ксюша шепотом повторяла молитвы и кланялась вслед за ней. Мысли ее были вместе с Антоном, за которого она сейчас просила у Господа. Позади нее размашисто осеняла себя ее свекровь. Через час Ксюша уже плыла в безостановочном потоке слов, громко и набожно произносимых Доросидой. Будто воздух бурлил от них, наполняя все пространство только одним смыслом: Господи помилуй, Господи не лиши нас своих благ, Господи избави нас от лукавого... Приблизилась полночь, и когда колокол на деревенской церкви начал полуночный бой, свечки перед киотом затрепыхались, Ксюша увидела, как задрожал молитвослов в руках у Доросиды, услышала, что голос ее прерывается, а лицо искажает болью, и тут же почувствовала, что с ней происходит то же самое. В мерцанье лампад будто мелькала какая-то тень, невидимо хватающая их за руки, пытающаяся сжать им губы, заставить замолчать и причинить боль, которой нет названия. Ксюшу стала бить судорога, ноги ее подкосились. Увидев это, Анна Николаевна подбежала сзади к невестке, обняла ее за плечи и стала громко повторять вслед за прерывающимся голосом Доросиды:
      - Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога, знаменующихся крестным знамением ...
      Женщины перекрестились, и в это время закричал первый петух. Пламя на свечах заколебалось в последний раз и успокоилось. Бурление воздуха исчезло, и Доросида уже твердым голосом закончила:
      - О, Пречестный Кресте Господень, помогай нам со Святою Девою Богородицей и всеми святыми. Аминь.
      Она устало опустила требник и сказала:
      - Всю-то силушку сегодня срасходовала. Вот как меня трясло. Спать лягу. А Вы идите с Богом. Все теперь хорошо будет.
      В эту ночь Ксюша осталась в доме родителей, они до утра перешептывались со свекровью, не в состоянии уснуть от пережитого, а с утра пораньше побежала домой, где после ухода Антона на работу оставалась одна Лиза.
      - Антон Константинович давно ушел? - спросила она дочку. Ей хотелось, чтобы Лиза называла Антона папой, но считала, что время еще не пришло, и выбрала пока такую форму обращения.
      - А за ним еще ночью приехали. Он только мне сказал, что скоро вернется и чтобы я не боялась. А не вернулся совсем.
      Сердце Ксюши тревожно сжалось, но в это время в коридоре звякнул бронзовый колокольчик. Он прозвенел таким звоном, какой бывает только от руки Антона. Ксюша открыла. Муж стоял в проеме двери небритый, наспех одетый. В глазах его светился тот родной огонек, который она уже стала забывать.
      - Прости, Ксюшенька, что напугал тебя. Примчались ночью мои подручные - какая-то дикая история. В Тюрюшанах бабка в бане сгорела. Соседи не успели через огород добежать. Как спичка полыхнула - и одно пепелище. Вот, разбирались. Вроде бы поджога нет. Кому она нужна? А мне только умыться, переодеться - и на работу.
      Антон улыбнулся, поцеловал жену в щеку и пошел переодеваться. Ксюша села на кровать, сложила руки на коленях, опустила голову и подумала:
      - Господи. Что же все так жестоко кругом. Что за силы вокруг нас борются? Помоги нам, Господи.
      
      
      
      
      ***
      
      В этот день Ольга не вышла на работу. К обеду пришла ее хозяйка и сообщила, что девушка захворала. Ольга пробыла дома еще несколько дней, а потом появилась исхудавшая, с пожелтевшим лицом и неприбранными волосами. Она написала заявление об уходе и принесла его на подпись Седову. Принимая бумагу, Антон обратил внимание, что у нее на руке появился серебряный перстенек с какой-то мудреной гравировкой. Спрашивать он не стал, а если бы и спросил, то Ольга все равно не сказала бы ему, откуда обновка. В ночь перед смертью к ним в дом едва приползла Фелицата. Она сняла с пальца перстень, надела его на руку девушке и сказала:
      - У тебя получится. Я знаю. Сама видела. А я загибаюся. Сейчас вот в баньке кости попарю, да и отойду. К утру собирать приходите.
      Колдунья потащилась к выходу. Потом, остановившись на пороге, обернулась к Ольге:
      - Девочка у тебя будет. Смотри, крестить не вздумай. Беду наделаешь.
      Видно, не думала Фелицата, что конец ее будет таким страшным. А Ольга, надев перстень, почувствовала в себе уверенную холодную силу. Внутренний ее голос обрел стальное звучание, взгляд стал безошибочно пронизывать суть людей. Никакой любви, ни к Антону, ни к кому еще внутри уже не было. О Седове она думала с недоуменной усмешкой, удивляясь тому, как этот очкастый слюнтяй мог поцарапать ее сердце.
      С легкой душой девушка рассчиталась и в тот же день уехала к себе в Саврасово.
      
      
      
      29
      
      
      Антон вышел из кабинета Фрумкина в совершенной растерянности. Он остановился у окна во внутренний двор, пытаясь осмыслить состоявшийся разговор.
      Позавчера Седов был вызван в губчека телеграммой для отчета по оперативным делам. Внешне такая необходимость ничем не диктовалась, и Антон отправился в Нижний в предчувствии неприятностей. Что-то вокруг него происходило, но он не мог понять, что именно.
      Седов не удивился, когда увидел в кабинете одного Мишку Фрумкина, возглавлявшего секретный отдел губчека. Секретные отделы руководили работой по противодействию враждебным политическим и религиозным организациям. Сразу стало понятным, что речь пойдет об отце Лаврентии. Не удивило его и то, что Мишка отказался выслушивать информацию о состоянии дел в уезде.
      - Слушай, Антон, - начал Фрумкин в приятельском, но в тоже время достаточно официальном тоне, - ты, конечно, понимаешь, что нам о положении в Окояновской епархии кое-что известно. С одной стороны, оно вроде бы не сильно хуже других. Банды имеются, беглые беляки прячутся, бунты мужицкие то там, то тут полыхают. Дело нормальное. К примеру, на севере, в Семеновском уезде, ситуация похуже будет. Там кержаки целые комбеды в речках топят. А продотряды под корень косят. Жуткий народ. Однако не об том речь. Я вот чего тебя позвал.
      Ты у нас единственный завбюро с университетским дипломом и иностранными языками. Про тебя в Москве не забыли. Имеются планы на серьезную работу взять. В большое плавание можешь отправиться. Партия умеет ценить свои кадры. Не скрою, имеется прямой запрос на тебя из Москвы. Догадываешься, поди, почему. Ну, это дело не мое. Мое дело другое. Я должен как твой прямой начальник тебя на выдвижение рекомендовать. Прямо скажем, за тебя поручиться. Потому что на ответственнейшую работу с иностранной контрой тебя хотят двинуть. А как мне, Антон Константинович, за тебя поручиться, коли я вот такие бумаги получаю. Позволь зачитать:
      "Мы, жители города Окоянова, сообщаем, что в нашем Покровском соборе ведется пропаганда против рабоче-крестьянской советской власти. Священник Лаврентий, будучи осколком самодержавия, говорит на проповедях агитацию против ее решительных шагов в светлое завтра. Являясь тайным белогвардейцем, поп произносит речи, некоторые из которых мы записали на бумагу. Например. Братоубийство отзовется в детях и внуках ваших, и не будут они знать меры в кровопролитии и насилии над ближними своими. А начальник уездной ЧК вместо применения революционного пресечения втроем со своим папашей с попом чаи распивает. Таким образом мы в коммунизм не попадем, а снова промахнемся. Бдительные передовые граждане".
      Что скажешь на этот сигнал?
      - Что мне сказать? Отец Лаврентий действительно с моим отцом лет тридцать дружат. Оба врачи. А все остальное - из-под кобыльего хвоста. Я объясняться не буду.
      - Нет, позволь тебя спросить, все-таки, несет поп с амвона контрреволюционную брехню или нет? А если несет, то куда смотрит уполномоченный чрезвычайной комиссии?
      - У меня в Покровском храме осведомителей нет. На уезд времени не хватает. Это во-первых. А во-вторых, мне достоверно известно, что Лаврентий не контрреволюционер. Много ли среди священников таковых будет? Для них ведь всякая власть от Бога. Другое дело, что он о трагедии нашего времени говорит, о братоубийстве, о кровопролитии. Призывает усмириться. Это что, плохо? Хотя, если надо, я его остановлю. Только арестовывать его нельзя. Весь уезд у него уже тридцать лет окормляется. Будут неприятности.
      - Ишь ты, какой осторожный. Неприятностей стал бояться. А вот в соседнем Саранске последний поп в одиночке клопов кормит. И все тихо. Ведется правильная работа советов. Никакие молебны и крестные ходы ей не мешают.
      - Миша, ты же знаешь, что мордва по большей части язычники. Там свои дела. А у нас первые церкви еще посланцы Андрея Боголюбского ставили. Это совсем другое дело.
      - Боголюбского, говоришь? Ну, так тем более, попам следует пойти его дорожкой. Знаешь ведь, что настигла его справедливая рука возмездия за то, что душил свободу и преследовал иноверцев.
      - Я, Миша, по таким вопросам, в которых сам несильно сведущ, спорить не могу. Да и не об этом сейчас речь. В моей работе главный закон - постановление СНК об образовании Чрезвычайной комиссии, в котором определены мои задачи. Одна из них - соблюдение революционной законности. А ты знаешь лозунг законности: "Пусть мир погибнет, но закон должен торжествовать".
      Я не могу арестовать человека, если в его словах нет призыва к свержению Советской власти. Священник Стеблов таких высказываний не допускает. Он говорит о трагедии кровопролития. А разве гибель сотен тысяч людей не является трагедией?
      - Так вот как ты оцениваешь очистительное пламя революции. Как трагедию?
      - А ты считаешь, что бесчисленные жертвы твоих единоверцев, погибших ради революции, - повод для частушек? Это не трагедия?
      - Не крути, не крути, Антон. Не то ты говоришь, вижу, классового вражину хочешь защитить. Будто не понимаешь, что он уже в прошлом остался. Его ведь никто в будущее не возьмет. Так чего же его жалеть?
      - Мы должны не о жалости или суровости говорить. А о том, как работать. Если ты считаешь, что пришла пора сажать в кутузку только за принадлежность к классу - пиши мне приказ. Но знай, что я с этим приказом поеду в Москву. Потому что, по-моему разумению, карательные органы должны устанавливать законность, а не насильничать.
      - Приказа я тебе писать не буду. Я с тебя просто потребую, чтобы такая контра, как поп Стеблов, заткнулся навсегда при твоем участии. А если этого не будет сделано в ближайшие дни, то пеняй на себя...
      Антон повернулся и не прощаясь вышел. А в кабинет Фрумкина через неприметную дверцу вошел тот, кого Антон знал как товарища Арсена.
      Небольшого роста, чернявый, с пронзительными темными глазами и добрым выражением лица, он был похож на учителя гимназии младших классов, всю жизнь проведшего с детворой.
      - Да, удивил меня Антоша. Не ожидал, не ожидал. Ведь всего три года прошло с тех пор, как мы расстались. Какой славный революционер был. Романтик, грамотный, исполнительный, иностранные языки знает, чудный человек.
      Досадно, что мы не сможем использовать его талант. Так нужны образованные чекисты, чтобы работать на высшем уровне. Представляешь, до чего дошло. Мы посылаем за рубеж Гришу Сыроежкина, который никаких языков, кроме фабрично-заводского не знает. Гриша, конечно, сможет задавить своей могучей пролетарской рукой пару бывших генералов. Но нам интеллигентные агентуристы нужны. Жаль, жаль... А Антоша испортился. Не тот стал, совсем не тот. Он, видимо, уже и опасен для нас становится. Видишь, какие слова говорит. Это ведь не напрасно, Миша. Подозреваю, что тут и наследственность его сказывается. Папенька его - православный доктор, маменька с утра до вечера молитвы возносит, и попик этот, видно, немало с ним разговоров имел. Вот и стал наш революционер-романтик потихоньку к русофилам дрейфовать. Вот сейчас идет на станцию и думает о тебе, товарищ Фрумкин, не очень хорошо. А знаешь почему? Потому что ты Андрея Боголюбского лягнул. Это ты неправильно сделал. Наперед запомни, товарищ: свое дело надо без дискуссий делать. Даже того попа можно устранить чинно-благородно, без шуму и крика. Оно так всегда полезней бывает. Зачем нам идейные потасовки без нужды устраивать...
      А таких, как Седов, надо списывать. Этому с нами не по пути. Ну да смотри, тебе виднее. Кстати, кто кляузу-то на него написал?
      - Семен Самошкин заставил свою сожительницу руку приложить. Она в храм на службу ходит. Вот, значит, своими словами под его диктовку нацарапала.
      - А что же он сам-то вопрос не поднял?
      - Боится. Если будет открытое разбирательство, его местные партийцы заклюют. По правде говоря, вожак он слабый. Работу развалил. Вот и боится в лобовую идти.
      - Ну, смотри. Можно и на этой бумажке хорошо сыграть. Делай, как считаешь нужным. А я поеду назад не солоно хлебавши. Большие виды у нас на парня были. Да не задалось. Не задалось. Ну, прощай. Считай, что приказов тебе я никаких не давал. А что ты понял - твое дело.
      
      
      
      30
      
      
      Митю стала мучить бессонница. Анюта не шла из головы. Что же сделать, чтобы совесть успокоилась, как найти лекарство от этой муки? Снова обращаться к отцу Лаврентию было как-то неудобно. Ведь исповедовался уже... Не выходит, не рассасывается заноза.
      У Булая был большой опыт с женщинами. Постоянные перемещения по стране приводили ко множеству знакомств. Были среди них и любовные связи, без каких не обойтись взрослому, по существу одинокому мужчине. Но Митя никогда не позволял себе влюбляться до той степени, которая ставит под вопрос семью и детей. Он научился так вести себя в интимных отношениях, что его подруги не питали серьезных надежд на создание семьи. Были, конечно, и трудные расставания, и обильные слезы, и разговоры о том, что свела судьба, но это не сумело поколебать его убеждений. У Аннушки должен быть муж, а у детей - отец. Поэтому очередная подруга довольно быстро выветривалась из души, оставляя после себя, как правило, лишь приятные воспоминания. Может быть, потому, что ни одной из женщин он все-таки не сломал судьбу.
      А Анюте сломал. Было время, когда он думал об этом с довольно беспечным чувством, полагая, что если бы не он, так кто-нибудь другой...
      Но после воцерковления эта старая вина выросла в постоянную муку совести. Он часто стал представлять, что с его дочерью поступают так же, и ярость на самого себя охватывала его ум и душу. Не было слов, чтобы дать этому название.
      До Мити дошла новость, что Крутенины приехали с Панделки и остановились у родственников мужа на несколько дней. Анюте надо было к доктору.
      Теперь, находясь в городе, он старался смотреть вдаль, чтобы первым увидеть Анюту и вовремя скрыться с ее глаз. Но судьбу не обманешь, и она свела их на мосту через Тешу, с которого не свернуть и который не обогнуть.
      Он первым увидел ее, но не почувствовал желания уйти, а понял, что есть судьба, которая их сейчас сводит. Собрав в себе силы, Митя пошел ей навстречу. Анюта тоже увидела его, но ничего не изменилось в ее лице. Разве что убыстрился неспешный до этого шаг. Она сильно повзрослела. Раздалась в кости, пополнела в лице, приобрела осанку замужней женщины. В ней уже не было той юной прелести, хотя она оставалась по-прежнему миловидна.
      Митя снял картуз, поклонился:
      - Здравствуй, Анюта. Пришлось, значит, свидеться.
      - Вижу, не больно ты этого хотел, Дмитрий Степанович. Все прячешься от меня.
      - Не скрою. Встречи с тобой боялся. Совесть заела. Не знал, как в глаза смотреть буду.
      - Неужели совесть в Вас проснулась? Вот некстати. Ведь как крепко спала. Никого не беспокоила. Может, Вы уж и жалеете сейчас о чем-нибудь?
      - О чем жалею, в двух словах не рассказать. Сейчас я только одного хочу - у тебя прощения просить. Хоть как, хоть слезами, хоть на коленях. Прости меня, Бога ради!
      Митя стал медленно опускаться перед Анютой на доски моста. Она испуганно ойкнула, схватила его за руку и не дала опуститься на колени:
      - Что ты, глупенький. Что ты, встань. Пойдем, отойдем в сторону, вон на скамейку. Поговорим. Надо нам поговорить.
      Они отошли к тротуару, сели на скамейку у гостиного двора Пантелеева и замолчали. Митя понимал, что главное уже сказал, а остальное все - ненужная словесная шелуха. Анюта сидела, опустив голову, и теребила поясок своего ситцевого платья.
      Потом она вздохнула и начала тихим, полным обиды голосом:
      - Сколько слов я тебе сказала, Митенька, когда ты меня бросил, не сосчитать. Сколько слез выплакала, лучше не рассказывать. Ты меня так подкосил, как никто не смог бы. Думаешь, я взаправду модисткой стать хотела, когда с тобой напросилась? Нет. Ты ведь моей первой любовью был. Сильный, красивый. Таинственный революционер. Как приедешь на побывку - сердце мышонком бьется. Так к тебе прижаться хочется, с тобой объединиться. Сколько себя помню в девчонках - только о тебе и мечтала. Вот и напросилась. А уж как счастлива эти две недели была - нет слов поведать. Целых две недели я истинную любовь знала. Может, это и немало.
      Потом, когда уж от смерти очнулась, хотела тебя возненавидеть. Головой тебя проклинаю, а сердце не соглашается. Все любит. Стало меня на две половинки растаскивать. Так иногда тоска согнет, что возьму да и напьюсь.
      А Миша-то мой - такой муж хороший. И добрый, и заботливый. Все мне прощает. Только характером слабенький, как ребенок. Нет у него характера совсем. Хоть веревки из него вей. Да я не вью. Мне самой нужно, чтобы из меня веревки вили. Тогда я живу. По твоим рукам я страдаю, Митенька. По твоей воле и по твоей ласке. Только нету их со мной. Правду скажу - все подменить тебя стараюсь. Как Мишенька в уезд - ко мне то один лесник, то другой шастают. Выпьем водочки да покуралесим, а с утра опять тошнехонько. Постылы они мне все, псы ненасытные.
      А сестра-то ведь всегда знала, что я тебя люблю. И когда я тебе в дорогу навязывалась, она все понимала. Но позволила. И потом меня выхаживала. Сердце у нее золотое. Но вот как раньше уж меня не приласкает. Если приду - в дом впустит, самовар поставит. А не приду - не позовет. Видно, глубокая рана на сердце у нее.
      Мне ведь, Митенька, так перед ней стыдно. Высказать невозможно. Думаю: было бы у меня богатство - как-нибудь потихоньку ей бы подсунула, чтобы она не ведала от кого, да с детишками меньше нужды знала. Ведь иной раз на нее смотреть невозможно, такую она на себе ношу несет.
      - Вот как Анюта, нас с тобой нечистая закрутила. Сколько боли мы друг другу и своим близким принесли. Увлекся я тогда сильно тобой. Только это не любовь была. Иначе я бы себя в узде не удержал. Смотрел на нас сверху кто-то подлый и ухмылялся: окручивайтесь, окручивайтесь, голубчики. Много потом страданий будет на мою радость. Попью я вашей тоски-кручинушки.
      - А моя любовь, выходит, тоже, не от Бога была? Думаешь, она черной была? Что же ты обо мне полагаешь-то, Митя?
      - Не мне судить, Анюта, милая. Но разве может светлая любовь страдания другим людям причинять? Почему наша история ножом в Аннушкином сердце сидит, почему от нее Михаил мучится? Если любовь от Господа - она никого не наказывает. А то, что мы с тобой сделали, - конечно, не от Бога. Да мы тогда о Боге и не вспоминали. Я неверующим был, а ты еще мала слишком, чтобы себя понимать. Ты ведь со мной убежать хотела. Даже и не думала о том, что если хочешь с мужчиной навсегда остаться, то об этом Силы Небесные надо просить. И коли все правильно складывается, за их благословением обращаться - то есть идти под венец. Тогда уж другого ничего не скажешь. Все так произошло, как Господь хотел. Пусть даже если бы я у Аннушки взял развод - думаю, ей так тяжело не было бы. Потому что, по крайней мере, я поступил бы с ней честно. Хотя представить себе такого не могу... Ты думаешь, к вину привыкать стала по Божьей воле? Да все тот же лукавый, который тебя в объятья сестриного мужа толкнул, теперь тебя добивает. Он, поди, от радости исходит, когда ты с лесниками кувыркаешься.
      Вот, говоришь, мне подмену ищешь. Давай сойдемся. А как Анне в глаза смотреть будем? Знаешь, какой только путь остается? Совесть потерять. И в чьей мы тогда власти окажемся? Думаешь, мы в этой чужой власти счастье найдем? Не для этого нас туда затягивают. Хоть за тридевять земель убежим, хоть сто лет пройдет. А потерянная совесть свою цену запросит.
      - Значит, нечего мне ждать. Не будет у нас продолжения?
      - Что ты, Бог с тобой. Не думай даже.
      - Что ж, может я и взаправду в лапах у Сатаны оказалась, только ты Митенька, в этом немало виноват. Да и сегодня святошей рядишься, меня одну бросаешь. Знаешь ведь - сгину без тебя, с пути собьюсь. Как перед Богом своим отвечать будешь?
      - Если я с тобой пойду - значит, вдвоем сгинем. А перед Богом тебя никто спасать не будет. Каждый перед Богом сам спасается. Ты, может, как раз сейчас выбор делаешь - либо страсти свои мятежные ублажать, либо о душе думать, себя в чувство приводить. Только, похоже, ты к этому не готова. Грешная брага в тебе еще бродит.
      - Ой бродит, родименький, ой бродит! Как бы я тебя любила, как бы лелеяла, что бы мы с тобой чудесного только не испытали! Я ведь огнем гореть могу. Может, надумаешь?
      - Нет, Анютка, прости меня за то, что с тобой сделал. Нет, хорошая. У меня теперь другая дорога. - Митя поднялся, надел картуз, поклонился ей: - До свидания. В гости с Михаилом заходите. По родственному. Жизнь долгая. Ее по-доброму прожить надо.
      Он пошел домой на непривычно легких ногах. Будто скала свалилась с плеч. Только где-то на отдаленном поле памяти всплывали воспоминания страстных ночей с Анютой и чей-то смешливый голосок пищал: "Дуракам закон не писан. Дураки живут за так".
      
      
      
      31
      
      
      Бандиты действовали на удивление дерзко. Под прикрытием темноты они бесшумно сняли охранявшего эшелон часового, а затем стали поочередно подгонять к вагону подводы и сбрасывать на них мешки с мукой. Между эшелоном и помещением охраны стояли еще два товарных состава, закрывавшие происходящее от посторонних глаз. Ограбление было обнаружено лишь через час, когда развод пришел менять часового. Боец был мертв, но по кровавым следам вокруг было видно, что он не дал застать себя врасплох и подцепил штыком одного из нападавших.
      Антон с сотрудниками прибыл на станцию на рассвете и сразу же велел обследовать все выходящие со станции полевые дороги. В версте от города на одной из них были обнаружены следы муки. Судя по количеству украденного, бандитов было около двадцати человек. Организовывать погоню за ними с горсткой чекистов и пожилыми мужиками из отделения охраны было бессмысленно. Антон телефонировал в губчека о случившемся и стал ждать подмоги. К десяти часам на станцию прикатила из Нижнего мотодрезина с полувзводом чоновцев. Седов содрогнулся при виде спрыгнувшего на перрон командира отряда Хохолкова. Он с трудом переносил этого маленького, вертлявого человечка с сальным чубчиком и мышиными глазками, который был больше похож на шпаненка, чем на красного командира.
      Раньше Хохолков был кунавинским маляром, красил в этой нижегородской слободе заборы и фасады и, в общем-то, никакого отношения к заводскому пролетариату не имел. Но в бурный период революции разухабистые манеры и наглая повадка помогли ему выбиться в люди, и вот уже года два Хохолков подвизался на разных мелких командных должностях. Отличали его при этом непомерное чванство и уверенность в собственной непогрешимости.
      В прошлом году у Антона произошел с ним крупный конфликт. Осуществляя продразверстку в крепком мордовском селе Чиргушах, Хохолков решил, что крестьяне сдают возмутительно мало хлеба. Обыски по дворам ничего не дали, и, взбесившись, он позволил себе немыслимое.
      По его приказу на улицу были выведены хозяева и скотина наиболее справных домов. Хохолков подходил по очереди к каждому хозяину и спрашивал, сдаст ли тот припрятанные излишки. Получив отрицательный ответ, он стрелял из нагана в лоб корове, и кормилица в конвульсиях умирала на глазах у владельца. Таким образом от карающей руки революции пало несколько буренок, и если бы не штыки продармейцев, дело кончилось бы бунтом.
      Не понимающий крестьян Хохолков даже вообразить своими петушиными мозгами не мог, что такое мордвин. Если русский мужик считается упрямым, то мордвин стократ упрямее. Не добившись своего, он, матерясь, покинул Чиргуши.
      От гнева Антона его спасло только то, что в этот день в Тольском Майдане пожгли дома всех комбедовцев, и Седов находился там на расследовании. По возвращении в Окоянов он написал на Хохолкова рапорт в губчека, но документ почему-то сгинул в недрах комиссии.
      Теперь, нагло ухмыляясь, чоновец подошел к Антону и, не подавая руки, сказал:
      - Окояновская преступность бежит впереди всех в губернии. В этом заслуга самого праведного в мире чекиста Антуана Седуова.
      Антон не стал ввязываться в перепалку и предложил рассмотреть варианты действий. Он был уверен, что следы муки, найденные на дороге в Монастырку, являются отвлекающими. Это маленькое сельцо стояло на обширной безлесой возвышенности, и бандиты не пошли бы по такой местности в уже пробивающемся утреннем свете. Ее жители никогда не грешили бандитизмом и могли бы сообщить властям о подозрительном обозе.
      Седов предполагал, что к ограблению могут иметь отношение лихие пойские мужички. Жители села Поя, лежащего неподалеку от одноименного разъезда, давно были замечены в вагонном воровстве. На окояновской станции у них имелись осведомители, и, пользуясь тем, что составы притормаживают или останавливаются на их разъезде, они, незаметно для охраны, на ходу цеплялись за вагоны, проникали на крыши, взрезали железную кровлю и выкидывали добро. Следом ехали повозки, которые и подбирали трофеи. Таким образом воровали в основном армейский провиант.
      Однако все эти детали Антон не стал разъяснять Хохолкову, а лишь сказал, что следы муки найдены на монастырской дороге и нужно также проверить оперативную информацию в Пое. Хохолков без колебаний выбрал монастырскую дорогу, а довольный этим обстоятельством Антон - Пою. Разделили силы поровну. Хохолков с десятью чоновцами и знающим местность чекистом Редькиным сел на две подводы и отправился в Монастырку. Антон с четырьмя чекистами и шестью чоновцами отправился в Пою.
      Седов знал председателя местного комбеда Горкина, бывшего солдата, отвоевавшего германскую. Однако, понимая, что Горкин связан круговой порукой, не надеялся много от него получить. Тот и вправду ничего, кроме общеизвестных вещей, не сказал. Единственное, что следовало из его рассказов, это указание на банду, орудующую в шатковских лесах. Она состояла из бывших белогвардейцев, в большинстве своем выходцев из окрестных сел.
      Поняв, что от Горкина ждать нечего, Антон велел обыскать дворы крестьян и установить, у кого отсутствуют лошади с повозками. Он полагал, что едва ли у банды был свой обоз, и если она связана с пойскими мужиками, то часть лошадей взяла у них. Обыски показали, что у двух крестьян, Степана Фокина и Федота Соломина, повозки вместе с лошадьми отсутствуют и они не могут объяснить факт их исчезновения. Их привели в комбед, стали допрашивать, но мужики, потупившись, молчали как могилы. Оба были не самыми богатыми на селе хозяевами. Скорее всего, бандиты отняли у них лошадок за какие-то прегрешения, и особой любви между ними быть не должно. Антон решил использовать это обстоятельство в допросе:
      - Вот что, мужики, - сказал он, - крепко запомните. Пока вы молчите и укрываете сведения о бандитах, вы считаетесь членами банды. А банда, мы знаем, ушла в Шатковский лес. Завтра мы там разбойников выловим. И что прикажете с вами делать? С ними в одну кутузку сажать?
      - Ага, прочешешь ты Шатковский, - откликнулся Фокин, - тут и дивизии не хватит.
      - Эх, Фокин, Фокин. А еще мужичок-лесовичок. Ну скажи, Фокин, куда десять тяжелых подвод с мукой могут бесследно исчезнуть? Я вот сейчас пошлю все въездные дороги в Шатковский лес со стороны Окоянова просмотреть, и найдем мы, по какой из них обоз прошел. Вот тебе и точка. Взвода вполне хватит, чтобы их найти и прищучить. Так что, жди встречи с дружками своими. Вместе под ревтрибунал пойдете.
      Мужики стояли, повесив лохматые головы. Было ясно, что в присутствии свидетелей они рта не раскроют.
      - Ну ладно, отдыхайте пока под охраной, в чуланчике. Думайте. А мы в это время дороги посмотрим.
      Он поставил на часах своего сотрудника и сказал ему:
      - Скоро Фокин до ветру попросится. Хорошо запомни, что он тебе шепнет.
      Когда Антон через два часа вернулся в Пою, ему сообщили имя главаря и местонахождение лесного хутора, где скрывается банда. Довольный собой, он отправился в Окоянов.
      
      
      
      
      32
      
      
      Звонили к заутрене. Митя с Аннушкой шли на службу в Покровский собор. Золоченые купола его сияли над желтеющей листвой парка. Радостная торопливость перезвона наполняла душу особым ликующим чувством.
      - Ноги как по воздуху летят, - сказала Аннушка. Она была уже на четвертом месяце, но легко несла беременность. С момента возвращения любимого мужа лицо ее не покидало выражение счастливого покоя. Сердце подсказывало ей, что Митя вернулся окончательно. Она не выглядела красавицей, но, как и большинство женщин из крестьянского рода Петуньиных, была стройна телом, белокожа и голубоглаза.
      Митя ушел в себя, готовясь к исповеди. Уже третий год подряд, он грех за грехом вычищал из своей души черные тени своей жизни. И каждая исповедь давалась с трудом. За бурные годы подполья на совести его накопились и такие преступления, какие верующие люди называют смертным грехом. Особенно часто приходил на память случай, с которого начался его путь к Богу.
      Весной шестнадцатого года лидер эсеров Виктор Чернов послал Булая в саратовскую организацию для оказания помощи на месте. У саратовцев сорвалось несколько "эксов" подряд, и было ясно, что среди них действует провокатор. Но неопытные партийцы никак не могли выявить "кукушку".
      Митя действовал просто и безошибочно. О его приезде никто, кроме руководителя подпольщиков Храмцова, не знал. Они вдвоем определили круг подозреваемых из шести человек. Затем Булай снял угол у одинокой хозяйки на окраине Саратова, а Храмцов в течение недели по очереди "строго секретно" давал задание каждому проверяемому конспиративно передать запечатанный пакет "представителю Центра" в условленном месте. Место это хорошо просматривалось из окна Митиной квартиры.
      Расчет делался на то, что провокатор сообщит в охранку о "представителе Центра" и она обставит место встречи филерами, чтобы пустить "хвост", а может быть, и арестовать его. Все действие происходило на пустынной улочке с частными домиками и высокими заборами, где чужому человеку спрятаться непросто. Почти у каждого хозяина на дворе бегал сторожевой пес. Прохожие в дневное время появлялись редко, и у Мити были все шансы слежку засечь.
      Филеров он обнаружил, только когда задание получил последний проверяемый. Булай подивился тому, как мастерски работает саратовская охранка.
      Примерно за полчаса до назначенного времени на пустынной улочке появилось трое подвыпивших мастеровых с балалайкой и гитарой. Двое из них вели под руки третьего, уже не вязавшего лыка и едва переставлявшего ноги. Дотащив тяжелого мужика до переулка, друзья попытались оплеухами привести его в чувство. Но тот только мычал и пускал слюни. Тогда они бросили его и, обнявшись, пошли дальше. Сценка была настолько естественной, что Митя поначалу не обратил не нее особого внимания. Лишь отметил для себя, что с того места, где лежал пьяный, просматриваются все стороны перекрестка.
      Ближе к моменту предполагаемой встречи на улице возникли две мещаночки, которые стали прогуливаться, лузгая семечки и о чем-то оживленно разговаривая между собой. Питерский и московский сыски женщин-филеров не использовали, и Митя выпустил их из поля зрения.
      После того как проверяемый, маленький кособокий человечек, потоптавшись на перекрестке десять минут, удалился восвояси, откуда-то возникли прежние мастеровые, которые прошли мимо "пьяного" и что-то коротко сказали в его сторону. Полежав еще пару минут, "пьяный" легко вскочил на ноги и последовал за ними. Затем из-за угла вывернул извозчик, который подобрал мещаночек и скрылся в том же направлении. Стало ясно, что это снимается с постов группа наружного наблюдения.
      В тот же вечер на квартире Храмцова провокатор признался в сотрудничестве с охранкой. Молоденький чиновник местного Земельного банка, привлеченный эсерами для получения наводок на перевозку денег, он был мелкой сошкой, попавшей в жернова между революционерами и политическим сыском. Когда понял, что запираться бесполезно, разрыдался - только не убивайте, все скажу. После допроса снова начал молить о пощаде, и Митя сказал ему, что ликвидировать они его не будут, но требуют, чтобы он скрылся с глаз долой и больше никогда здесь не появлялся. Пусть пишет прощальную записку, вроде решил с собой покончить, а сам убирается к чертовой матери. Сначала он не поверил, снова плакал и молил выпустить, клялся никогда больше не связываться с жандармами. Его маленькое личико, залитое слезами и слюнями, вызывало жалостливое отвращение. Но жажда жизни все-таки обманула его, заставила схватиться за соломинку. Он начал писать дрожащей рукой прощальные строчки своей невесте - не могу больше жить, тошно на свете. Митя не спеша зашел ему за спину, и когда тот поставил точку, нанес короткий секущий удар под основание черепа. Так, как когда-то его учили китайские товарищи в Благовещенске. Человечек дернулся тряпичной куклой и упал головой на стол.
      Взглянув на скованное ужасом лицо Храмцова, Митя велел ему вызвать еще одного подпольщика и под утро вывезти на тачке спрятанное в тряпки тело к железнодорожным путям. Положить поперек рельсов с запиской в кармане. От ячейки факт ликвидации провокатора представителем Центра не скрывать.
      Утренним поездом он покинул Саратов.
      Булай был волен распоряжаться собою после операции и выбирать место "лежки" по собственному усмотрению. Для него труднейшая часть работы только начиналась. Охранка жестоко мстила подпольщикам за расправы над своей агентурой и делала все возможное, чтобы найти ликвидаторов. Он знал, что на его поиски будет поднят весь агентурный состав нескольких губерний, и если он попадется, то шансов остаться в живых у него нет. Поэтому Митя не воспользовался партийными связями, среди которых наверняка были люди сыска, а ушел в "затон" - то есть туда, где если и была организация эсеров, то его в ней не знали.
      На сей раз Булай выбрал Саров - городок в семидесяти верстах от Окоянова, наводненный бесчисленными толпами верующих, приезжавших и приходивших поклониться мощам Серафима Саровского. Крохотное жандармское отделение в нем занималось преимущественно приемом высоких гостей из столицы, а в потоке паломников можно было раствориться и "отлеживаться" сколь угодно долго.
      Потом, когда все происшедшее с ним в Сарове ушло в прошлое, он понял, что этот городок появился в его судьбе не случайно. Сам того не ведая, он последовал туда за перстом указующим. И если бы не было этого спасительного указания, то путь его земной уже закончился бы постыдно и трагически.
      Митя снял себе угол в городской слободе, в частном домике вместе еще с тремя постояльцами. В Сарове не было хозяйства, которое не пускало бы паломников. Летом многие из них ночевали и под открытым небом, потому что на всех жилья не хватало.
      Через несколько дней убитый провокатор впервые пришел к Мите во сне. Маленький, щуплый, до уродливости плохо сложенный, с размытым лицом и сальными волосенками, он молча стоял в темном углу комнаты. Митя не сразу понял, что это - явь или сон. Усилием воли заставил себя проснуться. Посидел немного в постели, усмехнулся над своими ослабевшими нервами и снова улегся. Однако стоило ему погрузиться в сон, как покойник опять возник.
      Следующей ночью все повторилось.
      Вечером четвертого дня Булай сильно напился перед тем, как лечь спать. Но человечек пришел. В пьяном сне это было еще страшнее.
      У Мити были крепкие нервы. Об этом знали в партии, и он тайно гордился своей репутацией. Только на сей раз происходило что-то непривычное. Убитый стал преследовать его. Он приходил в ночной сон и стал оставаться в мыслях днем. Ничего не говорил и ничего не делал. Просто присутствовал. Постепенно Митя начал терять различие между ним и собой. Покойник проник в него, ворочался в его утробе, и Митя не понимал, сам ли он стонет и взвывает мерзким голосом по ночам или это его ненавистный гость.
      Булай перестал спать, накупил в городской лавке разного чтива, отгородил свой угол одеялом и ночами напролет пытался читать при свече, чтобы хоть как-то отделаться от своего преследователя. Человечек, и вправду, мог на какое-то время исчезнуть. Но зато со временем в голове появилась и стала непрерывно стучать одна и та же фраза: "Себя убей, себя убей, себя убей..."
      Сначала Митя пытался даже улыбаться в ответ этому наваждению, точно зная, что уж он-то руки на себя никогда не наложит. Однако человечек не отступал и стал появляться по ночам с веревкой в руке. Митя видел, что уже не человечек, а он сам вяжет веревочную петлю, и мысль о самоубийстве сладкой истомой обволакивала его сердце. Он резким усилием воли будил себя, выходил на улицу, часами бродил по ночному Сарову, но стоило ему лечь в постель, как наваждение возвращалось.
      Через месяц Булай понял, что находится на грани нервного срыва. У него стали дрожать пальцы, а в спинном мозгу поселилось постоянное ощущение животного страха. Тогда ему пришло в голову уйти в запой, хотя он никогда не был пьяницей.
      Митя накупил мешок водки и продуктов, сказал хозяину, что будет пить, не выходя из своего закутка, и просил не беспокоиться. После этого спрятал револьвер и деньги под крыльцо хозяйского дома и в один присест выпил первую бутылку.
      Для того, чтобы его враг исчез, потребовалось напиться до беспамятства. Наутро, едва очнувшись от этого тяжелого отравления, он снова сильно напился и погрузился в забытье. При следующем пробуждении Булай уже не мог обойтись без водки. Все его существо было охвачено сильнейшим похмельным спазмом. Он едва мог думать и говорить. Снова хлебнув водки, он лишь краем сознания отметил, что ночного гостя нет, и упал во тьму. Потом он стал просыпаться ненадолго по ночам, кое-как перекусывал хлебом и луком, жадно хлебал квас, выползал на двор оправиться, снова выпивал водки и забывался в коловращении видений, которые сменялись провалами сознания. По прошествии двух недель Митя почувствовал, что уже почти потерял все силы. Он едва мог двигаться. Тело разламывалось от ноющей боли. В сознании медленно выплывали обрывки мыслей и каких-то невиданных картин. Он с трудом доставал бутылку, делал несколько глотков и тонул в тошнотворном круговороте кошмаров.
      На семнадцатый день запоя Булай очнулся от ощущения ужаса. Рядом лежал человечек, обнимал его за плечи ледяными ручками и тянулся слюнявыми губами целоваться. "Хватит мучиться, голубчик, - гнусавил он, - хватит страдать, сладенький, хватит. Страшно тут, на этом свете, страшно. А у нас хорошо. К нам поспешай, золотенький, не бойся, поспешай, заждались мы тебя. В височек себе стрельни, и все. И хорошо будет. Очень, очень хорошо. Не забыл, где пистолетик-то? Под крылечком, золотце мое..."
      От слов человечка по телу разливалась теплота, и Митя уже представлял, как хорошо, как уютно ему будет. Кто-то со стороны шепнул Мите, что воля его парализована. Что водка окончательно добила в нем человека, что он уже принадлежит не себе, а этому мерзкому отродью. "Остановись, - шептал ему голос. - Соберись в кулак..."
      - Мне все равно, - безвольно отвечал Митя в своих мыслях.
      Следуя приказанию человечка, он кое-как поднялся на ноги и по стене выполз на крыльцо.
      - Вот так, золотце мое, вот так. Вот какие мы молодцы, - шептал покойник. - Вот сейчас пистолетик достанем и зададим всем жару, да, зададим?
      Подходила к концу теплая майская ночь. Небо было покрыто мириадами больших и малых звезд. Где-то за горизонтом уже начинала светлеть полоска неба. Теряя равновесие, он скатился с крыльца, подполз к отверстию под ступенями, нащупал сверток с вещами и с трудом выпутал из него наган. Человечек плотно прилип к нему и помогал своими скользкими ручками управляться с оружием.
      - Вот и все, золотенький, сейчас все кончится, сейчас, сейчас...
      Булай не отдавал отчета своим действиям. Лишь одна мысль стучала в голове голосом человечка: "Убей себя, убей себя, убей себя..." Он медленно провернул барабан и уже собрался поднести револьвер к виску, как вдруг почувствовал, что воздух вокруг вибрирует и на него наплывает тяжелая волна чугунного звука. Это на колокольне ударили к заутрене. Клекочущий голос бронзового горла Сорокоуста проник в его клетки и стал растекаться по ним, сгибая в коленях, вызывая боль в сердце. Он лег грудью на траву и поплыл в этом низком и жизнеутверждающем реве. Появилось ощущение боли и тошноты. Потом его вывернуло конвульсией от воспоминания о водке. Митя лежал, обхватив руками голову, а колокола били и били, и ему послышался призыв в этом гуле.
      Наконец он поднялся, бросил револьвер снова под крыльцо и, шатаясь, пошел к церкви. Потом заметил, что идет по улице не один. Вместе с ним к заутрене шли люди.
      Когда Митя вошел в храм, то увидел, что помещение уже заполнено и в нескольких приделах идет исповедь. Сам не зная почему, он направился в один из приделов и встал впереди толпы ожидающих своей очереди. Прислушавшись к себе, понял, что здесь ему хорошо.
      Исповедовавший в этом приделе невысокий, полноватый священник, с черными цыганскими кудрями до плеч, разговаривая с очередным исповедовавшимся, несколько раз мельком взглянул на Митю, а когда исповедовавшийся получил благословение, поманил его к себе без очереди.
      - Я вижу, не напрасно Вы сюда пришли. Скрутили Вас демоны изнутри. Только нельзя в таком состоянии в храме бывать. По всему видно, что Вы в запое. Вот что я Вам посоветую. Домой Вам не следует возвращаться. Там все снова начнется. Уходите в лес. По дороге вдоль реки верст через семь будет камень блаженного Серафима. Он рядом в скиту жил и на этом камне молился. Проведите там день. Не бойтесь, мимо не пройдете, там люди всегда есть. Место намоленное, защищенное. В реке покупайтесь. Хоть и прохладно еще, зато очиститесь. А вечером на всенощную приходите. Там и поговорим.
      Митя вышел из храма и, едва переставляя ноги, побрел вдоль Саровки в лес. По дороге купил в только что открывшейся лавке каравай теплого ржаного хлеба. Шел, отщипывая маленькие кусочки, чтобы заглушить боль в желудке, возникшую от многодневного запоя.
      Дорога шла по древнему сосновому бору, пронизанному лучами утреннего солнца. Радостно звенело птичье многоголосье. Среди сосен светились белым майским цветом кусты дикой черемухи, источали медовый запах желтые одуванчики, гудели насекомые. В природе царили покой и благолепие.
      Он знал, что покойник незримо следует где-то рядом, и даже видел мелькание его тени в чащобе, но прежнего страха это почему-то не вызывало.
      - Пусть идет, - говорил он сам себе, - наплевать.
      Постепенно прояснилась от свежего воздуха голова, стала уменьшаться боль в суставах. Он пошел бодрее и вскоре увидел Серафимов камень - плоский валун в пять обхватов шириной. Там уже были люди. Несколько богомольцев завтракали, сидя на траве рядом с камнем, а одна молодая женщина лежала, припав к нему, и было видно, что для нее сейчас ничто другое не существует.
      Митя поздоровался с богомольцами, нащипал немного дикого чесноку вокруг камня и присел неподалеку, чтобы поесть. Богомольцы позвали его к себе. Это были крестьяне из-под Арзамаса. Угостили крутыми яйцами и квасом. Почти не разговаривали. Настроение не располагало. Потом богомольцы улеглись отдыхать после дальней дороги. Оказалось, что они с полуночи шли сюда пешком, хотят днем помолиться Серафиму и снова отправиться домой.
      Оставшись сам с собой, Митя подумал, что он выглядит одичавшим и опустившимся зверем. Многодневная щетина на его лице, грязное, источающее дурной запах тело, пропотевшая нечистая одежда вызывали в нем отвращение. Он спустился к речке, песчаное дно которой светило совсем близко. Разделся, вошел в обжигающую майскую воду, долго натирался песком и плескал на себя чистые струи воды.
      Затем прополоскал одежду, развесил ее на сучьях просыхать, сел на корневище вековой сосны и забылся в солнечном свете. Рядом звенели насекомые, с вышины опускался непрерывный гул деревьев, а по душе его разливалась волна покоя. Потом он подумал, что человечка нет и нет никакого страха оттого, что тот может вернуться. Что-то заставило Митю открыть глаза. Он посмотрел вверх, и ему показалось, что сквозь ветви на него смотрит доброе, лучезарное лицо Серафима. Этот лик был с детства знаком ему по многим иконам.
      Когда Митя вернулся к камню в еще не совсем просохшем платье, богомольцы уже молились. Это были две родительские семьи и их дети-молодожены. Они просили святого о ребенке для молодых, которые, видно, никак не могли продолжить свой род.
      Митя сидел рядом, слушал их молитвы и видел, как открыты их души Силам Небесным, сколько надежды и вдохновения приносит им обращение к Богу. Затем, не стесняясь присутствующих, невестка разделась до нижней рубахи и опустилась в реку. После ее выхода из воды прочитали благодарственную молитву и стали собираться в дорогу.
      Митя спросил крестьян, почему они не пошли в сам Саров, к мощам святого и там не попросили его о благодати.
      - К Серафимушке мы часто ходим и о всех печалях его просим. Но у нас поверье такое есть, если хочешь ребеночка получить - иди молиться к камню, а затем искупайся в речке. Вот мы и пришли, как вода позволила, - ответил старший крестьянин, видно, отец молодого супруга. - Ну, прощевайте пока, у нас путь неблизкий.- И поклонившись, молельщики отправились дорогой на Саров.
      На поляну пришли другие группки молельщиков, а Митя отошел в сторонку, присел под сосной и задумался.
      Где человечек? Почему легко на душе? Что за воздух здесь такой, будто пьешь нектар и не можешь напиться? Кто невидимый играет эту благостную, слышимую только внутренним слухом музыку? Он стал вспоминать все, что знал о Серафиме: мальчиком потянулся к Богу, всю жизнь молился, жил по скитам, сильно болел, к зрелым годам стал провидцем и исцелителем. Очень застенчивый и скромный. В народе его звали Великий Молитвенник за души наши. Сейчас у раки с его мощами случаются частые исцеления.
      - Никогда в Бога не верил, а ведь Он покойничка отогнал, никто другой, - вдруг подумал Митя, и сосна над его головой неожиданно громко зашумела кроной.
      - Он, он, кто же еще, - в его душе будто прорвалась плотина, и в нее хлынула радость обретения Главного Смысла. - Как же раньше-то я не понимал? Ведь все же просто. Сам по неведению, по слепоте стал душегубом. Предался Сатане. И пришла за мной нечистая сила - пора, Дмитрий Степанович, заждались тебя такие же палачи. А Господь знак дал - направил сюда, в Саров. За последним спасением. Чем я заслужил такую благость? Потом, потом разберусь. Сейчас только бы ниточку не потерять, только бы укрепиться в Вере. Ведь столько мрака в душе. К священнику идти надо, он все скажет. Поможет тропочку наметить, сил набраться, Господи, хорошо-то как стало!
      Митя лег на траву под сосной и уснул чистым, ничем не омраченным сном.
      Булай не знал, каким тяжким окажется его путь назад в Саров. Он отправился от камня, когда уже стали собираться сумерки. Не прошел и полверсты, как душой овладела безотчетная, сильная тревога. Сразу понял, что сейчас начнется что-то страшное.
      - Господи, спаси и помилуй, - шепнул он сам себе так, как это делали его бесчисленные предки в лихую минуту, и тут же увидел человечка, нет, огромного размера покойника, как две капли воды похожего на человечка, но раздувшегося до нечеловеческих размеров. Этот покойник не был жалок и слезлив. Вид его был могуч, равнодушен и презрителен. Уродливое его тело раскоряченной громадиной высилось посреди дороги, слепые глаза источали черную силу. Все в нем убеждало, что он заставит этого ничтожного живого мужичонку поступать так, как ему захочется.
      - На колени, - голосом разламывающейся от ветра сосны пророкотал Сатана, - на колени.
      Митя почувствовал слабость в ногах и желание упасть на землю, закрыв голову руками. Его затошнило от страха. Он ясно понял, что подвластен этому чудовищу и нет в нем воли восстать против его приказа.
      - Стой, не шевелись, - шепнул ему чей-то голос, - стой, раб Божий, стой. Повторяй за мной: Да воскреснет Бог, да расточатся врази Его, да бежат от лица Его ненавидящие Его...
      Митя пытался пошевелить языком, но силы его были парализованы. А Сатана издал новый рык и шагнул навстречу ему.
      - На колени, - будто ветром пригнуло его к земле звероподобное рычание.
      - Кричи, - шептал ему свистящий от волнения голос, - кричи, раб Божий: Да воскреснет Бог...
      Митя открыл рот и, превозмогая себя, тихим, надтреснутым голосом промычал: "Да воскреснет Бог, да расточатся врази Его..." и увидел, как заколебалась могучая фигура его врага. Древним инстинктом он понял, что теперь надо делать, и с разгорающейся радостью осенил себя размашистым крестным знамением. Воздух озарился синим свечением вслед за движением его руки, и сияющий крест повис в воздухе между ним и Сатаной. Мертвец издал отвратительный, ноющий стон и исчез в чащобе.
      - Иди, - шепнул ему голос,- не смотри по сторонам, дойди до церкви. Иди, я с тобой.
      Булай пошел по тонувшей в сумерках лесной дороге как по непролазному, топкому болоту. Зыбкий воздух сгустился на его пути и был полон пляской неясных, зловещих теней, мысли кружились хаотичной метелью, зрение расплывалось, и ноги едва следовали приказу его воли. Чугунный страх сковывал все его тело. Но и спасительный голос не покидал его.
      - Иди, иди, иди, не бойся, - непоколебимо спокойно повторял голос. Мите казалось даже, что в просветах леса, на фоне вечерней зари он видит неуловимый силуэт своего спасителя.
      Самыми трудными были метры, оставшиеся до входа в храм. В ушах его стоял пронзительный свист, его тошнило и переламывало пополам. Где-то на краю сознания червячком копошилась мысль, что все эти страдания можно покончить в один момент, отвернув свои стопы от храма. Но он собрал в себе все оставшиеся силы и перешагнул через порог. Спасительное звучание хорала опустилось на него и запеленало душу теплой, непроницаемой защитой. Сразу стало легче.
      Митя пошел в знакомый придел, и священник сразу позвал его к себе без очереди. Митя не знал, как поступить, он никогда не исповедовался. Однако священник не стал ждать и сам повел разговор.
      - Вижу, сын мой, тяжки Ваши грехи. Не знаю, чем Вы прогневали Господа, но, наверное, на совести Вашей грехи смертные. Однако Вы счастливый человек, потому что господь дал Вам возможность понять свое окаянство еще в земной жизни. А понять - значит раскаяться. Видно, предначертан Вам еще и достойный отрезок жизни, а может быть, и непостыдная кончина.
      Теперь исповедуйтесь. Только не мне о своих грехах рассказывайте, а Богу. Не о том, что натворили, а о том, как Вы о содеянном жалеете.
      И Митя начал свой рассказ...
      Железный боевикс.р., имевший на своем счету множество схваток с охранкой, участие в "эксах" и физических ликвидациях провокаторов, рассказывал о делах своих, и слезы текли по его заросшему лицу. Тело его содрогалось в рыданиях, а священник сопровождал его рассказ тихим шепотом: "Господи, прости раба Твоего Дмитрия"...
      Когда Митя закончил исповедь, встал на колени и услышал над собой обращения священника к Богу, он почувствовал, что с души его спадает черная тяжесть, и душа засветилась легким и теплым светом.
      Потом он приложился к раке Серафима Саровского. Отойдя от нее, почувствовал необъяснимую острую радость. Всю ночь Булай просидел на ступенях паперти, дожидаясь утренней литургии. На литургии он впервые причастился и перед ним открылась новая, неведомая ему ранее жизнь верующего человека.
      
      
      
      33
      
      
      Антон находился у себя в кабинете и ждал, когда поступят вести от Хохолкова. Он считал предварительный этап операции законченным. После возвращения Хохолкова надо будет объединять силы, брать часть взвода охраны, мобилизовать партийный и комсомольский актив. Затем пустить слух, что отряд выдвигается в мамлеевские леса, сделать крюк и выйти на приваловский хутор в шатковском лесу. Обложить его и потребовать капитуляции. Ну, а если не захотят сдаваться, тогда брать приступом. Хотя, едва ли это понадобится. Там наверняка половина лесовиков от дури, а не от преступлений прячется.
      Забежал на минуту Митя Булай. Он большей частью пропадал сейчас на строительстве Окояновского поселка, но при случае навещал Антона. Как видно, ему нравилось стремление Седова осмыслить себя в этом мире, и он охотно с ним беседовал. Вот и сейчас, воспользовавшись свободной минутой, Антон вернулся к прежним темам.
      - Но, все же, Митя, почему ты не принимаешь пролетарскую революцию?
      - Надо понимать, это революция для пролетариев. А другие классы временно будут иметь поменьше прав, так ведь? Потом это временное состояние новым хозяевам понравится, и мы будем лицезреть новый исторический тип угнетения человека человеком.
      - Но ты-то ведь имеешь представление, какой путь должна была выбрать наша страна. Я же вижу, что все у тебя обдумано.
      - Конечно, Антон, было время мозгами пораскинуть. Да и вождей послушать. И твоих и своих. Они, кстати, друг от друга мало отличаются. И те и другие чужой кафтан на Россию примеряют. Ведь вопят только о своей народности. А сами мозоли на ягодицах по Швейцариям набивали. Русского духа в них нет. Вот и лезет в голову всякая бесовщина, вроде диктатуры пролетариата.
      - Но ведь Ленин-то из наших, из коренных. Он же русского человека понимает, на него ориентируется. Смотри, вот он уже о новой экономической политике заговорил...
      - С какой же легкостью люди создают себе кумира! Всего лишь три года прошло с революции, а Ленина уже считают великим. Что дальше-то будет? Ульянов не может быть великим мыслителем уже потому, что он материалист. Понимаешь, материализм исключает масштабность мышления, ведь его носитель считает себя венцом природы. Бога нет, значит, и выше меня, мыслителя, тоже ничего нет. Это исходная точка для самых диких заблуждений. Вон, в Москве и Питере уже публикации объявились, насчет ленинской гениальности. Стыд какой! Пройдет не так уж много времени, и никто не прикоснется к горе макулатуры, которую он исписал. А в памяти людской он совсем по другой причине останется. По той причине, что Ленин ваш был последним в цепи деятелей, по прямому умыслу или скудости ума поваливших неповторимую российскую цивилизацию. Мы с тобой об этом уже говорили. Я только повторить могу то, во что твердо верю - дом Романовых свой долг помазанничества выполнить не смог. Ведь самодержавие по своей природе на двух столпах должно держаться - на нерушимой православной вере самодержца и на его нерушимой державной любви к своему народу. Сам понимаешь, начиная с Петра Первого эти столпы стали подламываться. Его реформы сильно ударили по церкви. Над нею этот государь просто глумился. Загнал ее в синод, упразднил сан патриарха, ограбил приходы, а главное - притащил в страну протестантские обычаи. За ним последовали коронованные шлюхи, при которых православие стало покрываться ржою и разваливаться. Это очень тонкий сосуд, его беречь надо как зеницу ока. А они еще больше европейской клоунады развели, церковь же при этом продолжали обворовывать и унижать. После Екатерины страна была похожа на смердящее болото. Масонство, свинство, продажность, разврат и безверие.
      - Что же ты так неуважительно о царствующих особах отзываешься? Ведь, вроде сам в монархиста превратился.
      - Конечно, Антон, в идеальном случае монархия нашей стране вполне бы подошла. Вроде как в Англии. Но это в идеальном случае. Тут ведь державное отношение к своему долгу из колена в колено должно выковываться. Сравни наших императриц с английскими Елизаветой и Викторией. Елизавета, став королевой, замуж не пошла, зато возглавила англиканскую церковь и умерла девицей. А в стране при ней прекратились войны, был наведен порядок, она стала могучей. Виктория в сорок лет мужа потеряла и еще сорок один год в строгих вдовах проходила. Почему? Потому что они о душе своего народа пеклись. Понимали, что нельзя ему дурной пример подавать. А что наши императрицы творили, ты не хуже меня знаешь. Ни одна из них не захотела свою личную жизнь в рамки морали вместить, а уж православной морали - тем более. Что говорить о законном браке! Как же, не дай Бог, муж власть отберет! Нет уж, пусть я буду шлюхой, зато повластвую всласть. Думали они при этом, что с народной душой от такого правления делается? Как бы не так! Бабы на троне нанесли сильнейший удар по нашей духовной жизни. Так что весь восемнадцатый век оказался для русского христианства трагичным. Его страшно изуродовали. И в результате в девятнадцатом начало давать трещины самодержавие. Как ты знаешь, революционное движение зародилось среди неверующих, точнее, потерявших веру людей. Надо сказать, государи в этом веке были куда достойнее своих предшественников и пытались выправить наделанные теми безобразия. Надо о них доброе слово замолвить. Все они, кроме Николая Второго, могли подняться выше своего хищного окружения и ясным взглядом увидеть нужды народа. Да и характером они были настоящие державники. Но тут появляется одно очень важное обстоятельство, которое называется зов крови.
      Эти императоры уже не были русскими по крови и духу. Сказался предшествующий период кровосмешения и переплетения с европейскими дворами. А родство с народом по крови - очень важная вещь. Только в нем самодержец ощущает себя частью целого народного единства и через себя передает Господнюю любовь к простым людям.
      Так что же чужая кровь с Романовыми сделала? - Они стали чище народа, тоньше народа, выше народа. Они стали чужими народу. Они уже не цари, а императоры. Романовы о реформах не страданиями своими чаяли, но холодным размышлением полезности. Такая рассудочность мешает на подвиги решаться. А решаться надо было, Антон! Надо было Александру Первому поклониться простому люду за победу над Наполеоном и даровать крепостным свободу. Отчаянный шаг, достойный только великого государя, перед лицом нашего звероватого дворянства. Не достало его Величеству мужества. Еще пятьдесят лет рабовладение у нас процветало. Наконец племянник его пришел к такому решению, но и здесь горячего сердца не хватило. Крепостное право отменил, а на земельную реформу не решился. И остался русский мужик на родной земле тем же быдлом, что и был до того, потому что земля эта как была во владении помещика, так и осталась. Наши черносотенцы кричат: "За что Александра Освободителя убили, ведь он о народе пекся!" Убили его революционеры за то, что не посмел на волчьи права своего брата-помещика руку поднять.
      Что говорить про Александра Третьего, который перед лицом революционной волны положился на Волю Божью и ничего не делал, чтобы поднять против нее народный дух. Это ведь огромной работы требует. Начиная с поднятия церкви на достойное место. И конечно, воспитание крестьянской интеллигенции. Без нее заслон революционным настроениям немыслим. А это очень большая работа: тут и богатая школьная сеть, и крестьянские университеты, и крестьянские общества, и крестьянские газеты, и пособия одаренным детям, всего не перечислишь. Но будь сегодня в России такая интеллигенция, принесшая с собой из народных глубин православную веру и поднявшаяся с помощью государства, - она с легкостью поставила бы преграду на пути безумных разночинных щелкоперов, мутивших народную душу.
      Или вот Николая Второго и его семью великомучениками называют. И правда, они чудовищно погибли от рук твоих единоверцев. А почему у мужиков сострадания к ним нет? Потому что Николай был для мужиков чужим. Москва, как один человек, задавленных на Ходынском поле хоронила, а их Величество в это время бал по случаю восшествия на трон давали. Каково? А русско-японская война? Не мог "мужицкий" царь послать мужиков умирать в войне с японцами ни за понюх табака. Сотни тысяч погибли. Вся страна сколько лет, обливаясь слезами, "На сопках Маньчжурии" пела. Что, страдал Николай Второй этими смертями, по ночам не спал, слезами обливался? Вот уж, дудки! Если бы страдал, то не ввязался бы еще и в мировую бойню и не потерял бы в ней миллионы жизней. Чего ради?
      Не страдали, не любили, не отчаивались ужасной судьбой русских людей самодержцы Романовы. Поэтому можно уверенно сказать, что последние поколения русских царей, хоть и были неглупыми людьми и видели надвигающуюся катастрофу, пытались ее осмыслить, но остановить ее не могли. Ибо только державная вера и горячая любовь к своему народу могли породить в них великое мужество, требуемое для остановки катастрофы. А этого как раз и не хватало. В результате сдвинулась с места народная лавина, понеслась вниз. Вот Ильич и оседлал головку этой лавины и направил ее в пропасть. Народ навсегда запомнит его за то, что он откупорил инстинкт разрушения и поднял с самого дна его души черную муть насилия.
      Но это все внешний фасад событий. Есть другая, на мой взгляд, более важная сторона. Ведь если взглянуть на вещи с большой дистанции, то видно, что Николай Романов и Владимир Ульянов были впряжены в одну повозку. Каждый из них по своему выполнял роль могильщика Великой России.
      - Ты хочешь подвести меня к мысли, что они были посланы как Божье наказание за отход русских от своей православной миссии?
      - Нет. Они были посланы нашему народу как силы чистилища. Если хочешь - с задачей приуготовления к главному историческому акту, который грядет нескоро.
      Я думаю, что либо человечество действительно погибнет от раковой опухоли главного агента Антихриста - чистогана, либо его победное шествие все-таки будет остановлено. Но нет на свете никакой другой силы, кроме православия, которая сможет стать в основе этого сопротивления.
      А православие при доме Романовых источилось, неимоверно ослабло. Подкрашивать его было поздно. Поэтому Силы Небесные пошли на суровый урок нам всем - попустили его разрушение. Большевики спилят церковь как старую трухлявую яблоню. Но новых ростков они уничтожить не смогут. Не будет на то Божьего позволения. И в далеком будущем новое православие, как Феникс, возникнет из пепла разоренной большевиками церкви и станет истинно народным, несокрушимым. Вот оно-то и сможет вступить в схватку с вселенским Злом. Так что, Антон Константинович, мы с тобой свидетели очистительного пламени.
      
      
      
      34
      
      
      Хохолков торжествовал. Этот тупой чистоплюй Седов решил, что бандиты обозначили на Монастырку ложный след. Не велика ли честь их мозгам! Пусть товарищ Седов скачет в Пою. Много он там найдет! Дело ясное, что бандитам надо было сгинуть до рассвета, они торопились и рассыпали муку. Кто-кто, а Хохолков видит мужичков насквозь. Бывает, такую хитрость покажут, что диву дашься. А бывает - нет тупее на свете скотины, особенно в страхе. Вот сейчас как раз такой случай.
      В Монастырке нашли председателя комбеда, пожилого глуховатого крестьянина, который долго не мог понять, чего от него хотят. Потом начал мотать головой и бормотать, что никаких подвод он не видел. Поняв, что с этим тетеревом толку не будет, Хохолков велел двигать дальше. Вскоре остановились на развилке дорог. Редькин объяснил, что одна ведет в Неверово, а другая - в Сонинку. Неверово будет подальше, верст десять, а Сонинка совсем близко от Окоянова. До нее отсюда верст семь.
      Хохолков в сомнении осмотрелся. Он не знал, куда ехать дальше, и понятия не имел, к каким выводам надо склоняться. Однако удача явно улыбалась красному командиру. По дороге от Сонинки бежали два парнишки с плетеными лукошками для грибов. Лица их были бледны от страха.
      - Дяденьки, дяденьки, там в овраге покойник, - кричали они, приближаясь к отряду.
      В овраге, неподалеку от дороги, действительно лежал мертвый мужчина с пропоротым пахом. Солдатские штаны и сапоги его были залиты кровью.
      - Вот кого часовой штыком саданул, - догадался Хохолков, - теперь все ясно.
      Грузите труп на телегу, прикройте брезентом и вперед, на Сонинку. Бойцы попрыгали в телеги, и отряд, настегивая лошадей, загремел колесами по полевой дороге.
      Вслед за ним, высоко в небе, радостно кувыркаясь, неслась невидимая стая нечисти в предвкушении кровавой вспышки, угли которой уже тлели под фуражкой Хохолкова.
      Через час запыленный отряд въезжал в село. Солнце миновало полдень. Мирную тишину улиц лишь изредка нарушало пение петухов да блеянье мелкого скота. Кое-где у домов на траве играли дети, в огородах мелькали платки хозяек, добиравших с грядок урожай.
      С трудом отыскали председателя комбеда Матвея Кучина. Он был сильно под хмельком и радостно принял гостей.
      - А, защитнички-спасители приехали. Слава те! А то жизни нет с этим отродьем. Вот уж поможете нам, так поможете!
      - Что за печаль у вас здесь такая, какую подмогу ждешь? - спросил его Редькин.
      - Какую-какую. ТОЗ у нас ни хрена не получается. Собралось четыре хозяйства. А на всех три козы и корова. Как ты думаешь, на козах можно пахать? А-а-а! Нельзя. Мы давай лошадных агитировать: приходите, все вам будет. А они не идут. Как быть? Зачем нам ТОЗ без лошадей? Значит, заставить их надо. На то и народная власть, чтобы заставить. Вот сейчас я вас к ним с винтарями поведу, и мы их, леших, сагитируем.
      - Стой, Матвей, - сказал Редькин. - Мы не по той епархии приехали. С ТОЗом ты сам разбирайся, вместе с исполкомом. А нам вот что скажи: не было у вас сегодня чужих людей? Может, подводы какие мимо проезжали или еще что наподобие?
      - Чужих не видал. Если бы кто мимо пробегал, обязательно увидал бы. Тут у нас и мышь не прошмыгнет. А ищете чего?
      - Скажу тебе по секрету, Матвей, - вмешался в разговор Хохолков. - Много муки из эшелона в Окоянове умыкнули. И куда-то в вашу сторону подались. Где-то здесь должны быть, сучьи дети. Может, мучицу-то затемно по вашим дворам и попрятали. Иди-ка глянь в телегу под брезент, вдруг своего узнаешь.
      Матвей заглянул под брезент и отшатнулся.
      - Истинный Бог, первый раз вижу. Страсти-то какие.
      Он задумался. В пьяненькой голове его голове зародилась мысль, что, пожалуй, с помощью отряда можно кое-кому и отомстить. Он наверняка знал, что отказавшиеся вступать в ТОЗ мужики кое-что припрятали от Советской власти по своим дворам. Самое время поквитаться. Пожалеют, собаки, об отказе.
      - Народ у нас мирный. Если кто на чужое добро руку и поднимет, так все известные разбойники. Они на войне насобачились мародерить. На войну ушли бедными, а вернулись богатыми! Ну-кось, как?
      Хохолков насторожился.
      - Что, есть подозрения в таких делах?
      - Ну, уж прямо подозрения! Мы таких слов не знаем. А вот, к примеру, если спросишь, кто мог состав грабануть, то отвечу тебе прямо, как пролетарий пролетарию. Их шесть фамилий: Федор Аникин, Михей Зыбин, братья Родины, Антип да Иван, Сергей Туликов да Степан Канавин. Вот и вся компания. Злыдни все редкие.
      Хохолков почесал в затылке. Сообщение Матвея явно не имело отношения к ограблению, но делать что-то было надо.
      - Давай быстренько дворы у этих мужичков перетрясем. Чем черт не шутит, может, что и объявится, - сказал он Редькину.
      Чекист нахмурил брови, понимая всю необоснованность подозрений командира. Но, решив, что дело ограничится формальностью, возражать не стал.
      Отряд двинулся по селу в сопровождении Матвея, который продолжал громко разоряться о ТОЗе. Из-за тынов и занавесок за приезжими следили селяне. Михей Зыбин достал из тайничка обрез, послал подростка-сына упредить товарищей и огородами двинулся вслед за чоновцами. Первым для обыска Лужин решил указать дом покойного Силина, в котором теперь жил его зять.
      - Федька, выходи, - пьяным голосом заорал Матвей, - вот, приехали тебя в ТОЗ агитировать, едрена корень.
      Увидев в окно вооруженных людей, Федор решил, что это уполномоченные по делу о смерти тестя.
      - Маша, иди, ложись в постель. Скажи - худо тебе, на вопросы не отвечай. Я сам с ними управлюсь.
      Он открыл ворота и впустил незваных гостей. Тщедушный человечек в кожанке небрежно бросил руку к фуражке и отрекомендовался:
      - Командир отряда ЧОН Хохолков. В связи с преступлением необходимо осмотреть ваше хозяйство.
      - Каким преступлением? - все еще думая, что речь идет о тесте, спросил Федор.
      - Это неважно. Бойцы, приступить к осмотру. Особое внимание всяким щелям, емкостям, пазухам и так далее.
      Федор стоял, с трудом понимая, что происходит. По его двору ходили чоновцы, тыкали штыками в землю, скидывали сено с сеновала, забрались в погреб и ковыряли там дно.
      - Что, Федюха, трясесся? - злорадно спросил стоявший рядом Матвей. - Боишься, что тестюшкин клад найдут? А ведь есть он, кладец-то. Знаю где, подсмотрел, как родственничек твой ямку копал, а фонарик-то и не погасил!
      Федор годов был задушить пьяного горлопана, но ничего не мог поделать
      Вскоре из коровника раздались возбужденные голоса. Чоновцы, копавшиеся там, нащупали деревянный настил и вскрыли его. Через минуту он услышал голос Хохолкова:
      - Аникин, подойди сюда.
      Федор вошел в коровник. Из развороченного настила в убогом свете оконца желтела пшеница. Каким-то чудом чоновцы не заметили в полумраке просвечивающую под тонким слоем зерен рукоятку обреза.
      - Здесь много утаенного хлеба, Аникин. Около тонны. За это полагается трибунал.
      Хохолков вытащил из деревянного футляра маузер и сказал:
      - Именем революции ты арестован. Взять его под караул.
      Тут же невидимая гигантская моль упала откуда-то из-под потолка на его руку и вцепилась зубами в сухожилия, ослабляя хватку пальцев, в которых покоилась рукоять маузера.
      Прежде чем два чоновца, находившиеся в коровнике, успели снять винтовки с ремней, туда влетела Маша.
      - Что вы делаете! Он ни в чем не виноват! Это не его хлеб. Отец покойный спрятал. А он ничего не знал. Отпустите его! - закричала она, кидаясь к Хохолкову. Командир оглянулся на Машу, и в тот же миг Федор рывком нагнулся и выхватил из зерна обрез. Увидев это, Хохолков развернул руку с маузером на него, но между ними бросилась Маша, и выстрел ударил ей в живот.
      Еще не понимая, что случилось, Федор, заученно перекинув затвор, выстрелил в Хохолкова. Подпиленная винтовочная пуля вошла командиру в переносицу и, разворотив затылок, выбросила в стоявших позади чоновцев кровавый сноп. Те, вскрикнув от неожиданности, закрылись руками. Федор поочередно разрядил в них обрез и кувырком выкатился во двор. С улицы доносилась ружейная пальба. Вскочив на ноги, он увидел, что от дома, отстреливаясь, бегут чоновцы, а на дороге лежат еще три убитых бойца.
      Он вернулся в коровник. Бледная, как мука, Маша сидела среди убитых красноармейцев, привалившись к стене, прижимая ладони к ране на животе. Жизнь уходила из нее. Рядом стоял Семка. Он мелко дрожал и царапал себе пальцами живот. Глаза его были слепы от ужаса. Из дома выползла Глафира. Встала на колени рядом с дочерью, начала читать молитву. Маша с трудом пошевелила мертвеющими губами, прошептала: "Наказал меня Господь", дернулась и затихла.
      Дух ее взвился к небу, дробясь миллионами отражений в пролившемся на русских наказании за утрату Божьей Милости.
      Федор приник к Маше и стал целовать ее открытые глаза.
      - Женушка моя, - вырвался из его утробы хриплый стон.
      Через несколько минут во двор вошел Михей.
      - Федя, - осторожно сказал он, - времени у нас нет. До Окоянова всего три версты. Они на подводе умчались. Сейчас с подмогой вернутся. Надо уходить.
      Помедлив, Федор встал, прижал к себе сына.
      - Все, сынок, кончилась наша с тобой хорошая жизнь. Держись теперь. Бабке помогай. А я уходить буду.
      Потом повернулся к Михею и сгрудившимся вокруг друзьям:
      - Карательного отряда не миновать. Всем, кто стрелял, надо скрываться. Только времени мало. Погоню устроят. Будем сначала засаду делать. А ночью уйдем. Говори, мужики, у кого что есть.
      Из своего оружия у них были только обрезы, но маузера и пяти винтовок убитых чоновцев вполне хватало. Антип, повздыхав, сказал, что привез с германской полдюжины лимонок. Для засады это было уже кое-что.
      - Мало нас, - сказал Федор, - зато все повоевавшие. Будем брать умением. Их тоже больно много быть не должно. Откуда? Пойдем, засаду посмотрим.
      Они пошли на окояновский конец села, который с двух сторон обступили густые сады.
      - Вот тут их и встретим. Они, верняком, на повозках будут. Вы укроетесь в садах, по бокам. А я выйду им навстречу. Застрелю командира и сразу в канаву. Вы побросаете лимонки. Но строго предупреждаю: выдернул чеку - считай до двух, только потом кидай, чтобы залечь не успели. Старайтесь закатить их под телеги. Как пять взрывов насчитали, сразу бегом к обозу и стреляй в упор. Вот и все.
      Михей, сына с жеребчиком на чуфаровскую развилку отправляй. Пусть там ждет. Как отряд появится, людей посчитает и к нам оврагами.
      Он повернулся и пошел домой, к Маше.
      
      
      
      
      
      
      35
      
      
      Владимир Ленин ходил по ковру своего кабинета, засунув большие пальцы рук за пояс и резко поворачиваясь на каблуках. Он был небрит, глаза припухли от бессонницы, рот сжат в тонкую линию - верный признак головной боли. Три дня назад похоронили умершую от "испанки" Инессу Арманд. Ленин смог заставить себя выходить в эти дни на работу, но все близкие соратники знали, какой удар он переживает.
      Неяркий свет настольной лампы высвечивал в полумраке рубленый профиль Дзержинского. Председатель ВЧК принес неутешительные вести. Сбор продразверстки прошел с большим трудом... По большинству хлебных губерний прокатились крестьянские бунты. Продотряды понесли серьезные потери. Учреждение советских органов шло трудно, крестьяне их не принимали. На дворе стоял октябрь, запасов нефти не накоплено, и все говорило о том, что надвигается топливный кризис. По оперативным данным, в ряде губерний назревали массовые восстания.
      - Да, батенька, сидит в русском мужике анархист, сидит. И, надо заметить, всегда сидел. Стоит только власти чуть-чуть ослабить хватку, как мужик сейчас же хватается за топор. Самым непосредственным образом. Этого нам нельзя не учитывать. Нам нужна самая суровая хватка, самый суровый контроль!
      - Думаю, Владимир Ильич, что ситуация приближается к критической точке. Если мы не отменим продразверстку, то в следующем году нас ждет крестьянская война. Начнется она с голода, потому что посевы продолжают сокращаться. Крестьянин побежит от разверстки в город еще сильней, чем в этом году. А голод и бунт - две стороны одной медали. На селе имеется большое количество оружия, активно действуют эсеры. Их пока не удается нейтрализовать. Очень сильны позиции среди крестьян у правых эсеров. Они смогут скоординировать выступления. И тогда будет плохо.
      - А вот этого допускать нельзя. С продразверсткой мы, конечно, заигрались. Пора менять ее на более гибкий налог. Будем думать. Иначе нам к себе середняка не повернуть. Мы ведь с ним, с середняком, очень просчитались. Что мы поначалу думали? Мы ему - землю, он нам - в ножки поклонится. А что вышло? Не поклонился. Нет-с. Почему? Потому что он землю всегда своей считал. Он на ней родился, на ней жил, на ней и умирал. Так что же за свое-то кланяться? Так что нам еще предстоит середняка завоевать. Умной, хитрой политикой. Без него мы следующего шага не сделаем.
      - Согласен, Владимир Ильич. Если бы мы уже сейчас об отмене продразверстки объявили, то напряженность в деревне значительно спала бы. И середняк в нас свою власть увидит. Иначе трудно себе представить, как мы с селом сотрудничать сможем.
      - Вопрос о сотрудничестве, конечно, важен, Феликс Эдмундович. Но давай для начала расставим всех участников по местам. Вот мы все говорим: союз с середняком. Правильно. Теперь посмотрим летошние бунты. Кто в них основной закоперщик? Середняк. Конечно, политические враги свою агитацию там провели. Но главное в том, что середняк на нее поддался. Значит, следует с большой осторожностью относиться к его психологии. Она чужда пролетарской идее. О дружбе с середняком мы будем говорить постоянно. Только не следует забывать, чего он сегодня хочет. А хочет он, получив от нас землю, стать мелким хозяйчиком, то есть участником капиталистического производства. Нужно нам это? Нет и еще раз нет. Нам нужно социалистическое крестьянское хозяйство. Где каждый работает на всех. Пойдет в такое хозяйство крестьянин добровольно? Никогда! Поэтому, говоря о дружбе с середняком, мы должны иметь в виду будущую сшибку с ним. Потому что приучать его к новой жизни придется не только убеждением, но и принуждением.
      - Как мне представляется, Владимир Ильич, до введения новых отношений на селе предстоит пройти исторически длительный период подготовки. Сейчас такое немыслимо.
      - Наша победа в революции три года назад тоже казалась бредом тяжелобольного. Однако мы с тобой сидим в Кремле. Откладывать преобразование села на отдаленное будущее - значит, вырастить на свою голову мощного врага. Через десять лет самостоятельный крестьянин породит свой отряд политиков, которые своим числом перемогут все другие партии. Ведь крестьянство - это несопоставимо громадный класс, который задавит своей массой всех остальных, если мы его выпустим из-под контроля. Поэтому надо ковать железо, пока горячо. Думаю, что отменив продразверстку, мы дадим селу передышку, успокоим людей, но, не откладывая, начнем готовиться к радикальной перековке крестьянства. Дело будет непростое. Следует полагать, что мужик к этому времени идеи социализма не сумеет усвоить. Значит, повторю еще раз, наряду с убеждением и разъяснением придется применять и принуждение. А значит, предварительно село следует разоружить и истребить там к чертовой матери всю эсеровщину. Слышишь, Феликс, это твоя задача!
      Теперь об отмене продразверстки. Ты говоришь, надо это сделать как можно быстрее. Вроде, классовый враг в результате сложит оружие. А я думаю, что не сложит, а спрячет. Русского мужичка надо знать. В наших интересах сделать так, чтобы классовый враг исчез навсегда. Чтобы через несколько лет он в твоих чекистов из кустов не целился. Правильно, отмена продразверстки село успокоит. Но нам нужно еще несколько месяцев для того, чтобы наши наиболее последовательные враги на селе были уничтожены. Продразверстка их хорошо выявляет и дает возможность вести по ним огонь. Поэтому не будем спешить с объявлением нового налога до весны. Пусть еще постреляют. Село чище будет. Поэтому на сегодня остаются в силе указания ВЧК и ЧОН применять репрессивные меры против всех активно недовольных, Феликс. Так будет лучше.
      Дзержинский смотрел на Ульянова и не узнавал того Старика, которого он так любил раньше, во времена подпольной борьбы. Он знал многие слабости Владимира Ильича, но несопоставимо выше ставил его темперамент безоглядного и храброго бойца. Ленин был закономерно вынесен волной революции на ее гребень и вполне заслуживал свое звание пролетарского вождя. Его обширные, почти энциклопедические знания давали ему возможность глубоко анализировать текущую ситуацию, умение масштабно мыслить и честно воспринимать самую жестокую действительность, никогда не обманываться самому и не вводить в заблуждение других ставили его выше всех остальных соратников. А главное - он всегда шел до конца и умел увлекать за собой других. Люди интуитивно видели в нем вожака. Но, глядя сейчас в злой блеск ленинских глаз, Феликс Эдмундович думал о том, что в последние годы тот заметно ожесточился. Невероятная нагрузка гражданской войны, смертельные опасности, которым подверглась революция, межпартийная борьба и, в особенности, предательство левых эсеров, поставили вождя перед необходимостью принятия крайних решений. Он принимал их, не замечая, что насилие, как наркотик, овладевает его психикой. Если бы три года назад, в самые напряженные моменты революции, Дзержинского спросили, сможет ли Ленин приказывать вешать контрреволюционеров, в том числе священников, без суда и следствия, он решительно отмел бы такую возможность. И был бы прав, потому что тогда Ленин отпустил "под честное слово" захваченного в плен мятежного командира третьего Конного корпуса генерала Краснова. А теперь Ильич спокойно говорит о "доистреблении" десятков тысяч крестьян лишь потому, что это позволит в будущем легче осуществлять социалистические преобразования.
      Феликс Эдмундович очень устал от постоянной непосильной нагрузки. Наряду с обязанностями председателя ВЧК его назначили наркомом внутренних дел. Оба эти ведомства выбивались из сил в противодействии хаосу и сознательной подрывной деятельности врагов новой власти. Жестокие революционные законы давали чекистам широкие полномочия в преследовании людей, и Дзержинский всеми силами стремился установить среди своих подчиненных мораль исполнителей закона, а не карателей. Чтобы не подмяла их психология насильников, которая так просто укореняется там, где власть никем не контролируется. Его фраза о холодной голове, горячем сердце и чистых руках стала летучей. Сам он стремился всеми силами следовать своему же призыву. Но даже у него, прошедшего неимоверную школу закалки по царским острогам, это не всегда получалось. Порой опускались руки от известий о расправах чекистов на местах, о том, что пришедшие в ЧК рабочие и солдаты действительно не понимают, что они теперь не враги буржуазии, а представители революционного закона. Он строго требовал отчетности от губернских ВЧК по наиболее громким делам и устраивал им разносы, когда видел, что дела эти реализованы с многочисленными нарушениями самых элементарных норм. Либеральная интеллигенция швыряла в Дзержинского дикие обвинения, не зная, какую работу он ведет, чтобы остановить вал ненависти победившего темного класса. Иногда в нем появлялось отчаяние и предательская темная мысль сверлила мозг: "Туда ли мы идем? Что за страшную силу мы разбудили в людях, в кого мы превращаемся сами?" Побывав в первых концентрационных лагерях, Феликс Эдмундович вернулся в Москву на грани нервного срыва. Эти лагеря были первым кругом ада, а он делал революцию совсем не для того, чтобы превратить страну в преисподнюю.
      В не меньшей степени его расстраивало постепенное ожесточение руководства партии. Где те романтические подпольщики, которые после сходок пели под гитару и танцевали? Где та товарищеская, братская взаимопомощь и сердечность? Где, в конце концов, то великодушие к врагу, которое отличает людей, борющихся за правое дело? Душа партии стала заметно изменяться после прихода к власти. Быстро формировался аппарат, который перемалывал живые человеческие отношения в серую, бездушную бюрократическую рутину. Беспощадные законы этого аппарата иссушали и ожесточали даже самых добрых, самых душевных партийцев. Революционная романтика уходила в прошлое, на смену ей вползала атмосфера борьбы амбиций и злоупотреблений властью ради собственных интересов.
      Дзержинский вспомнил, что не испытал никакого сожаления, а может быть, в глубине души даже обрадовался, когда в снежный февральский день девятнадцатого года из Ярославля привезли полуживого Якова Свердлова с проломленным затылком. Этот молодой, верткий вождь не знал ни совести, ни страха в достижении своих целей. Он далеко пошел бы, если бы не кирка какого-то рабочего, остановившая его пылкое выступление. Малоизвестный до февральской революции, он как чертик из табакерки объявился в центральных органах партии и развил необычайно бурную деятельность, чем сильно полюбился Ильичу. Дзержинский догадывался, что не в последнюю очередь эта симпатия основывалась на решительности и жестокости Якова. Свердлов был так жесток, как, наверное, жесток сам Сатана. Казалось, ему чужды нормальные человеческие эмоции, а все его действия и решения подчинены только разуму. Но разуму, растленному коварством и насилием.
      Яков был изощрен и изворотлив. Природа одарила его отменными мозгами. Не имея никакого серьезного образования, он умел зажигательно выступать, его идеи всегда были деловыми и хорошо продуманными. Энергия его казалась неисчерпаемой. И в то же время, стремление делать все быстро и безотложно играло с ним плохую шутку. Он часто делал промахи, за которые при другом раскладе нужно было наказывать. Феликс с трудом выносил Свердлова. У них были противоположные магнетизмы. Однако по делам приходилось общаться довольно часто, и это столь же часто кончалось очередным скрытым конфликтом. Дзержинского особенно возмутило то, что Яков телеграфировал в Екатеринбург приказ расстрелять семью Николая Второго, даже не изволив вынести этот вопрос на обсуждение ЦК. Когда Дзержинский спросил его об этом, Свердлов только бешено сверкнул глазом, но, подавив в себе вспышку ярости, пробормотал, что все согласовал с Ильичем. Феликс так и не понял, врет он или нет. Ему хотелось высказать свое мнение о том, какую бомбу Свердлов подложил под будущую республику своим поступком, но сдержался, понимая, что не будет услышан.
      Дзержинский с удивлением наблюдал потом, как Ильич рыдает над гробом Якова, и никак не мог понять, насколько искренен вождь мирового пролетариата. Ведь Ленин не мог не знать, какие подозрения пали на Якова из-за покушения на него самого. Именно странное поведение Ильича заставило Дзержинского в тот момент остановить расследование. Но он был уверен, что доведи он его до конца, то на этом конце обнаружились бы фигуры Троцкого и Свердлова.
      Феликса порой озадачивало совмещение двух, казалось бы, несовместимых качеств Ульянова: его удивительная политическая прозорливость и беспощадность к врагам революции и одновременно, по-детски наивная вера в то, что его окружают "преданные соратники". Потом Дзержинский понял, что вождь совсем не питал иллюзий в отношении соратников. Просто он вел умную игру, под названием "друзья-революционеры", которая придавала партии нужный авторитет и привлекательность среди пролетариев.
      Наблюдая сейчас за вождем, Феликс не ведал, что в душе Ленина уже четвертые сутки стоит неимоверная смута, которую он закрывал решительной и какой-то злобной жаждой действий. Казалось, несмотря на весь гнет катастрофической ситуации в стране, на прогрессирующую болезнь сосудов головы, Ильич идет напролом, не ведая сомнений.
      В ночь после похорон Инессы Ульянов не пошел ночевать в свою кремлевскую квартиру, а остался в кабинете, сославшись на необходимость "здорово поработать". Отослав секретаря раньше срока, он погасил лампу и, не раздеваясь, прилег на диван. Все существо его испытывало невыносимые страдания, причиненные смертью Инессы. Судьба подарила ему настоящую любовь, послав эту женщину, и он понимал, что закончился главный этап его мужской жизни. Душа его навсегда осталась сиротой. Слезы текли по его лицу. Хриплыми, сильными выдохами он пытался глушить рвущиеся наружу рыдания. Тоска по Инессе, такой бесценной и любимой женщине, по теплу ее тела и по звуку ее голоса переполняла его. Животная, неутолимая тоска.
      Только к утру он стал немного успокаиваться. И когда в сознание его вплыли первые обрывки забытья, он вдруг почувствовал какое-то холодное прикосновение к своей руке, и будто невидимый ветерок дунул на занавески.
      - Что это? - подумал он, очнувшись, - показалось что-то?
      Когда-то молодой Володя Ульянов воспитывал в себе настоящего детерминиста. Он не признавал, что человеку могут "казаться" какие-то вещи.
      - Либо явление природы есть, либо его нет, - говорил он сам себе. - Если думаешь, что "кажется", - проверь себя, выясни действительную причину. Иначе от этого "кажется" можно и до церкви докатиться.
      Упорной работой с самим собой он сумел воспитать в себе, как ему казалось, редкое качество объективно воспринимающей мир личности.
      И в этот раз он также подумал, что у него появились легкие галлюцинации на почве переутомления, выпил полстакана холодного чаю и снова лег спать. Во сне к нему пришла Инна, и он нисколько не удивился этому. Он даже знал, что видит сон, и знал, что теперь будет часто встречаться с ней во сне. Это объективная работа психики любящего человека.
      Правда, образ ее был неясен. Она то исчезала, то вновь появлялась, будто старалась преодолеть какую-то невидимую пелену, но это у нее плохо получалось. Инна беззвучно шевелила губами, как бы говоря что-то, но Ленин не понимал ее речи. Вид ее был взволнован и расстроен. Затем Инна исчезла, и он на два часа уснул глубоким сном.
      Когда первые отблески рассвета легли на занавески, Ульянов проснулся и подумал:
      - Что же она хотела мне сказать? Ведь что-то важное... Черт! Да что же я! Ведь нет ее больше. Доработался до того, что загробное переселение душ стал признавать. Гнать эти мысли подальше! Гнать безжалостно. Забот не счесть, а я химеры выдумываю.
      Он ополоснул водой лицо над раковиной и сел писать доклад к девятой всероссийской конференции РКП(б). Работа была сложной. Только что закончился поражением поход Красной Армии на Варшаву. Поляки, вопреки надеждам Владимира Ильича, не присоединились к ней, а стихийно образовали народное ополчение, которое вместе с войсками Пилсудского наголову разгромило регулярные части Тухачевского и Буденного. Ленин понимал, что этот просчет может стать поводом для серьезных разбирательств его политики, и ему хотелось написать убедительное обоснование случившемуся.
      Перо полетело по бумаге, и Ульянов сам того не заметил, как с Польши переключился на ненавистную английскую буржуазию и уже предвещает скорую социалистическую революцию в Объединенном Королевстве. На секунду оторвавшись от доклада, он подумал, что, может быть, не стоит заходить так далеко, но потом решил, что это вдохновит делегатов конференции, и продолжил прокладку пути во всеобщую катастрофу капитализма.
      Через час работы рука устала и, откинувшись на стуле, он дал ей отдохнуть.
      За дверью кабинета было тихо. Рабочий день еще не начался. Ульянов прислушался к тишине и вдруг услышал голос Инессы:
      - ОН сказал, что мы растопили топку человеческими жизнями...
      Ульянов вскрикнул, выскочил из-за стола и заметался по кабинету.
      - Нет, это не галлюцинация. Так не бывает. Сначала Инна пыталась прорваться в сон. Не получилось, и она прошла через мысль. Поступает по логике достижения цели. Значит, существует. Где? Что за материя? Загробный мир - материя? Значит, я всю жизнь валял дурака? Этого не может быть! Это ложь. Это галлюцинация. Галлюцинация и больше ничего. Кто такой ОН? Уж не боженька ли? Очень смешно-с! Какую топку? Какими жизнями? Декадентские выверты на память приходят, только и всего. Надо еще поспать. Слишком мало сплю. С ума сойду. Память слабнет. Провалы памяти. Это скверно. Спать, спать.
      Ульянов, действительно, сразу уснул и проспал еще час, а перед пробуждением появилась Инна. Она гладила его по лицу неосязаемой рукой и говорила:
      - Успокойся. Мы будем вместе. Даже здесь. Я подожду...
      Ночные приходы Инессы заставили Ульянова предположить, что это не работа его воспаленного воображения. То, что она говорила, было ново, неизвестно для него. Это было принесено в его воображение извне. Он понимал это, но не мог признать. Впервые в жизни "детерминист" Ульянов отвернулся от реальности и намеренно пошел по пути самообмана.
      Для него признание загробной жизни означало бы полную катастрофу. Весь его умственный потенциал, вся его философия были заострены на материальном коловращении мира, а значит - непризнании ответственности за содеянное перед Высшим Судьей. Допустить наличие Господа означало бы для него осознать никчемность затеи переделать жизнь человечества по собственному сценарию, который в сравнении с Божьим замыслом оказался таким ничтожным и кровавым.
      Поэтому Ульянов с бешеной энергией стал убеждать себя в том, что души Инессы Арманд не существует, и все больше одурял сознание непосильной работой, окончательно подрывая свое здоровье.
      Феликс, конечно, и вообразить не мог, что те горькие слезы, которые Ильич проливал на похоронах царского палача Якова Свердлова полтора года назад, были неосознанной прелюдией к окончательному окаянству души и помрачению рассудка.
      
      
      
      36
      
      
      Алексей ехал на бричке по ухабистой дороге, ведущей через окояновский лес. Настроение у него было хорошее. Он возвращался с осмотра строительства домов под ТОЗ, который возглавил его двоюродный брат.
      Митя, не мудрствуя лукаво, набрал в общество своих дальних родственников по линии покойной матери. Все они были малоимущими и присоединились к нему в первую очередь по той простой причине, что исполком обещал ТОЗу немного муки на зиму и семян на посевную. Крохи, конечно, но у других и того не было. Все понимали, что надвигается голод.
      Сейчас на опушке окояновского леса уже ставился пятый дом. Нового жилья не строили, это долго, да и средств нет. Перевозили из Окоянова разобранные избы и снова собирали их. Жилье худенькое, но, Бог даст, до белых мух успеют построиться. Организационные способности у Дмитрия оказались и вправду хорошие. Работа кипела.
      Бричка нагнала двух женщин с мешками за спиной, шагавших в направлении Окоянова. Алексей узнал сестер Синдячкиных, одиночек, раньше работавших где-то в Пензе, а в голодную пору вернувшихся к старухе-матери.
      - Садитесь, дамы. Подвезу. Чего ноги зря бить.
      Женщины забрались на заднее сиденье брички и весело благодарили его:
      - Ох, спасибо, помог нам, Алексей Гаврилович. Мешки тяжелые у нас. Мучицы в Арях на одежонку выменяли и прем ее, как две кобылы, - заливаясь смехом, сказала Маруся Синдячкина.
      - А что меня благодарить, - хмыкнул Алексей, - вы вон жеребца благодарите, он везет.
      - Ой, да что Ваш Красавчик по сравнению с Вами. Вот уж мужчина, так мужчина, - сказала Клавка игривым голосом.
      - Если, дамы, нам в лес заехать надо, то это завсегда. Я на просьбы трудящихся отзывчивый.
      - Алексей Гаврилович, а ты нас двоих не забоишься? Мы ведь девки боевые. Вон агрегаты-то у нас какие, - и Клавка подбросила двумя ладонями свою пышную грудь.
      - Ладно пугать,- наливаясь желанием ответил Алексей, - а то ведь и вправду разберусь с вами.
      В это время из-за поворота вылетел верхом на кобыле комендант ЧК Сайкин. Он нахлестывал лошадь и издалека кричал Алексею:
      - Алексей Гаврилович, беда. Сонинские чоновцев поубивали. Антон Константинович срочно за Вами послал.
      Алексей выругался и ожег Красавчика кнутом.
      - Держись, дамы. Скакать будем.
      В кабинете Антона находились пять вернувшихся из Сонинки чоновцев с Редькиным, и остальные его сотрудники.
      - Что такое, почему в Сонинке? Там же сильное ядро, бывшие красноармейцы... - спросил Алексей, входя в кабинет и переводя дух.
      - Это ядро чоновцев и постреляло, - сказал Редькин. - Хохолков обыск у них задумал сделать. Вот и сделал.
      - Постой, брат. Что-то здесь не так. Не стали бы они из-за обыска палить. Лучше излишки сдать, чем к стенке вставать.
      - Не знаю, что и как, я начала не видел. Они там в коровнике тайник нашли и вокруг него разбирались. Я не присутствовал. Но вроде первым маузер Хохолкова хлопнул, а там уж посыпалось.
      - И сколько их по вам пуляло?
      - Не думаю, что много. Человек пять-шесть. Но стреляли метко. Опытные, черти.
      - Так, Антон. Надо это дело решать по горячему следу. Не то уйдут в шатковские леса - и поминай, как звали. Сейчас-то они, поди, пакуются. Холода на носу. В гимнастерке не убежишь. Сколько у нас людей под ружьем?
      - Если добавить часть взвода охраны, то двадцать штыков наберем. Больше, я думаю, не надо.
      - Точно, этого хватит. Пусть живо подгоняют подводы. Мы с тобой на Красавчике поедем. Гочкиса возьми.
      - Не нравится мне все это, Алеша. Может, я один туда съезжу, без оружия. С мужиками поговорю. Чувствую я, что Хохолков там какой-то номер выкинул. Им-то уж больно не с руки было самим начинать.
      - Поздно, брат. Кто им теперь чоновскую кровь простит? Брать их надо, пока не поздно. Или еще одна банда у нас заведется. Вот и весь разговор.
      Через четверть часа в направлении Сонинки отправились три линейных повозки с красноармейцами и чекистами. Впереди на бричке ехали Алексей и Антон.
      
      
      
      37
      
      
      После того, как Оливер составил обобщающий меморандум по российскому вопросу, Великий Мастер назначил встречу с Ллойд-Джорджем. Он ехал на свидание в довольно мрачном настроении. Отношения с премьером у руководителя Великой Ложи не ладились. Этот человек никак не хотел подчиниться влиянию масонов. Ни уговоры, ни интриги не заставили его стать вольным каменщиком. Слишком велики были его амбиции, чтобы стать равным среди равных. А его дружба была очень нужна Великому Мастеру. Идея вытеснения масонов из государственных органов давно витала в воздухе. Стоило только повздорить с Дэвидом, как он мог запустить разработку соответствующего законопроекта.
      Дэвид Ллойд-Джордж являл собой, без сомнения, одного из самых изощренных политиков Империи. Его демагогический талант и умение балансировать на различных интересах снискали ему славу гения в высших кругах, которые восторгались его эквилибристикой, и мерзавца - среди простых людей, которых он неоднократно обманывал с удивительным цинизмом. В свои пятьдесят семь лет Ллойд-Джордж был незаменимым для Великобритании премьер-министром. В Империи бушевал экономический кризис. Она вынашивала в своем чреве революцию, и только такой прожженный политикан, как Дэвид Ллойд-Джордж, мог довести ее до выкидыша.
      Они встретились в отдельном помещении клуба выпускников Кембриджа и Оксфорда на Пэл-Мэл. Здесь их никто не мог подслушать или подсмотреть.
      Ллойд-Джордж не спеша и очень внимательно ознакомился с оценкой американской политики в отношении России. Соответственно выводам специалистов братства, американское правительство начинает играть роль барьера на пути проникновения в совдепию конкурентного капитала. Не признавая красных, Штаты будут противиться признанию их и другими государствами. А под эту сурдинку американские деньги потекут тайными каналами в Россию и начнут ее быстрое освоение. Есть уже планы сдачи американцам в концессии природных богатств, с их же помощью начнется реконструкция индустрии. Таким образом, будут созданы предпосылки для превращения красной России в доминион Северных Штатов.
      - А где же предложения ваших знатоков, Ваше Высочество? Анализ конечно, добротный и очень важный. Но хотелось бы еще и мысли о грядущем узнать. Нам совсем ни к чему упускать из своих рук российское пространство.
      - Мое мнение таково, что этот раунд американцы выиграли. Они уже запускают тайные соглашения с Кремлем в действие. Товарооборот между ними быстро наберет темпы. Нам сейчас следует думать о том, чтобы наверстать упущенное, вклиниться между ними и создать заделы на будущее. Кстати, каково Ваше впечатление о Красине?
      - Именно таким я и представлял большевистских комиссаров. Это прагматик до мозга костей, без каких-либо признаков хваленой большевистской морали. С ним можно иметь дело.
      - Забавно. Если мы будем договариваться с ним о торговом соглашении, то об этом сразу же узнают американцы. Он связан с их Великой ложей.
      - Это даже хорошо. Мы будем заключать легальное соглашение, как уважающая себя держава, а не как кроты. Пусть янки видят наше достоинство и благородство. Ну, а если это им не понравится, то у нас есть чем ответить, не правда ли? Информация о тайных сделках Шипа с большевиками, я надеюсь, надежная?
      - На это Вы можете положиться.
      - Вот и отлично. Когда Президент Вильсон запустит ко мне посла США в Великобритании с протестом по поводу нашего соглашения с Россией, я с наслаждением вылью ему за шиворот этот ночной горшок. Может быть, тогда пылкая любовь Президента к Шипу немножко остынет и мы выведем всю проблему в легальную плоскость, как это и следует делать в отношениях между дружественными державами.
      - Вы хотите сказать, что ложи целесообразно отстранить от внешних дел?
      - Что Вы, Ваше высочество. Вольные каменщики начали заниматься дипломатией и разведкой раньше, чем появились наши правительственные богадельни. Немыслимо такое и представить. Но вот относительно Совдепии совсем другое дело. Ваши организации хороши в условиях монархий или устоявшихся демократий. Завербовав или подкупив пару десятков вельмож в таком государстве, вы можете решать крупные проблемы. А с новыми коммунистическими диктатурами вы будете бессильны. Ложи просто не смогут проникнуть в руководство большевистской хунты и взять ее под контроль. Они вас не подпустят, ведь вы - антагонисты. Вербовка красного комиссара масонами может быть только исключением, но никак не правилом. Думаю, Ваше Высочество, я не открываю перед Вами никакой тайны.
      Теперь наступает очередь государственных организаций. Знаете, почему? Потому что государственная тайная спецслужба сможет профессионально влиять на публичную политику в нужных ей государствах. На научной основе, имея огромные деньги и гигантский вспомогательный аппарат. Вот ей под силу вербовка любого красного горлопана. Поэтому, Ваше Высочество, я полагаю, что следующий раунд борьбы за Советскую Россию будет вести наша новая разведка Сикрет Интеллидженс Сервис. Она уже формируется, и через годик с небольшим мы официально объявим о ее существовании. Да, да. Кстати, хорошо Вам известный сэр Мансфильд Камминг возглавит это учреждение.
      Немногим позже нечто подобное случится и с американцами. Сейчас Президент Вильсон пустил вперед себя ложи по вполне понятным внутриполитическим причинам - Конгресс и слышать не хочет о торговле с большевистской Россией. В нем сидят самовлюбленные деревенские дураки, нажившиеся на мировой бойне и ненавидящие даже восход солнца только за то, что он розовый. Но, будучи прагматиком, Вильсон понимает, что оставлять без внимания этот жирный пирог нельзя, и направил туда втихую своих финансистов. Эти, в отличие от Ваших братств, могут работать в Совдепии... Они связались с большевиками еще до переворота и пользуются определенным доверием. Однако, как только положение нормализуется, туда хлынет поток и других бизнесменов. Когда это будет, сказать трудно, но обязательно будет.
      Но и для Ваших лож работы хватит. Насколько я понимаю, все, что осталось за пределами России, будет использоваться Вами с прежней эффективностью. Желаю в этом самых больших успехов. Не сомневаюсь, что мы продолжим нашу дружбу.
      Кстати, как знать. Может быть, когда-нибудь красные комиссары вылетят из Кремля и Ваш опыт снова будет востребован. Давайте надеяться на это!
      
      
      
      38
      
      
      Дозорный прискакал, когда с момента побоища прошло два часа. Он сообщил, что к Сонинке едут на четырех упряжках двадцать человек с винтовками и пулеметом. Михей быстрым шагом направился в избу Федора.
      В горнице на столе лежала Маша. В изголовье ее горели свечи. Монотонно бормотала псалтирь чтица из местных богомолок. Федор сидел рядом с женой, положив голову на ее скрещенные руки и закрыв глаза.
      Казалось, он отлетел вместе с ней в мир иной. На скамье, обняв Семку, застыла Глафира.
      Михей кашлянул:
      - Федя, пора. Едут.
      Федор оторвал голову от Маши, тяжело поднялся. Вышли на крыльцо, где их ждали еще четверо крестьян, ставшие в одночасье врагами трудового народа. Где-то под стрехой, на недоступных человеческому уху октавах радостно выла нечистая сила. Она предвкушала еще один кровавый урожай.
      Пошли на околицу. Мужики попрятались в садах, а Федор заткнул взведенный маузер сзади за ремень шинели и сел на лавку у крайнего дома. Деревня замерла.
      Вскоре на дороге показались линейные повозки, запряженные парами ходко бежавших лошадей. Впереди на бричке нахлестывал вожжами жеребца Алексей Булай с наганом в кобуре и гранатой на поясе. Позади него сидел Антон Седов, вцепившись одной рукой в поручень, а другой придерживая пулемет Гочкиса. На трех других повозках посверкивали штыки красноармейцев.
      Когда отряд приблизился к околице, Федор не спеша вышел на середину дороги и поднял руку. Алексей, натянув вожжи, остановил бричку рядом с ним.
      - Ты кто? А ну, руки вверх! - скомандовал он, расстегивая кобуру. Федор выхватил из-за спины маузер, выстрелил почти в упор ему в грудь и упал в канаву. На повозках раздался крик "в ружье", красноармейцы стали прыгать на землю, и в это время забухали разрывы лимонок. Десятки стальных осколков с визгом пронеслись по воздуху, рассекая все на своем пути. Раздалось ржанье раненых лошадей, панический вой людей, грохот разбитых повозок, которые кони поволокли за собой, кидаясь в разные стороны. Оставшиеся в живых красноармейцы не успели придти в себя, как на них с двух сторон помчались бандиты, с близкого расстояния расстреливая тех, кто еще держался на ногах.
      Выпрыгнув из канавы, Федор увидел, что часть отряда сумела вырваться и бежит к оврагам, а последним в этой группе едва ковыляет Седов с пулеметом. Из ног его, изорванных осколками гранаты, бьет кровь. Вот он повернулся, упал на жухлую осеннюю траву за небольшую кочку, шарит руками вокруг в поисках слетевшего пенсне, не находит и хватается за пулемет. Однако Гочкис вместо очереди кашлянул одиночным выстрелом и заклинил. Видно, что чекист впервые держит его в руках.
      Подняв валявшуюся на дороге винтовку, Федор в несколько прыжков зигзагами достиг Антона. Тот бросил бесполезный пулемет, привстал из-за кочки на колени и пытается достать браунинг из кармана бриджей, беспомощно глядя на искаженное ненавистью лицо Федора близорукими серыми глазами.
      - За женушку мою, - прохрипел Федор и всадил Антону в горло трехгранный штык.
      Все стихло.
      
      ***
      
      В полночь, загрузив три подводы необходимыми вещами и сделав самые неотложные дела по хозяйству, бандиты уходили в шатковские леса. Федор наказал Глафире после похорон Маши искать с Семкой прибежища в Новом Ивашкове. Мордва - народ добрый. Примут и обогреют. А здесь неизвестно, чего ждать.
      - Когда обоснуемся, разыщу вас. Завтра все, что можешь, продавай. Хоть немного деньжишек соберешь на первое время.
      Федор дернул вожжи, и повозка растворилась во тьме.
      
      
      
      39
      
      
      На девять дней Митя зашел за Седовыми, чтобы вместе идти на кладбище.
      Там он застал Ксению с Лизой, которые переехали к старикам.
      Антон и Алексей были погребены отдельно от братской могилы красноармейцев и чекистов. Над их дощатыми обелисками поблескивали свежей краской две жестяные красные звездочки.
      Мать Антона, едва дошедшая до кладбища, осела на свежий холмик и припала к обелиску. Из груди ее вырвался тихий, непрерывный стон. Константин Владимирович положил в подножие могил два букетика осенних астр, сел на свежеструганую скамейку и закрыл лицо руками. Ксения опустилась рядом, неотрывно смотрела на обелиск и что-то шептала.
      Митя чувствовал, что невидимая нечисть витает где-то над могилами и довольно гудит сытой утробой. Люди накрыли ей богатое пиршество.
      Он достал из сумки молоток, гвозди, два небольших православных креста и прибил их к обелискам. Затем распрямился, воздел руки к небу и начал молитву:
      - Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его...
      В небо над Окояновом врывались слепые километры грядущего.

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Дивеевский Дмитрий (pazelka@mail.ru)
  • Обновлено: 15/03/2013. 448k. Статистика.
  • Роман: Детектив
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.