Есин Сергей Николаевич
Дневник. 2009 год.

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • © Copyright Есин Сергей Николаевич (rectorat@litinstitut.ru)
  • Обновлено: 21/12/2015. 1767k. Статистика.
  • Очерк: Публицистика
  • Дневник


  •    1 января, 2009 года, четверг. В 10 часов газовую трубу на Украину все-таки отрубили. Это политика. Безвыходное положение, как мне кажется, и у Украины, которая требует оплату в 210 долларов, и у нас, которые вроде бы предлагали Украине вместо 418 долларов, как платит нам вся Европа, 250 долларов. Стать народами-врагами очень трудно, почти невозможно. Видимо, у Украины есть существенные запасы в подземных хранилищах. Сюда накладывается столько всего разного от политики до социальной психологии, что прогнозировать чрезвычайно трудно. Цель Ющенко-- остаться еще на срок, для этого нужно все грехи списать на Россию; у России подо всем цели геополитические: в первую очередь Крым. Купить Крым за газ и нефть?
      
       Внимание! Дневники Сергея Есина, обнимающие пространство с 1985-го, издаются и в книжном варианте. Их можно приобрести, позвонив по телефону 8 903 778 06 42.
      
       Президент наградил Даниила Александровича Гранина по случаю его девяностолетнего юбилея орденом Андрея Первозванного. Это хорошо, орден очень большой. Крупно прожитая жизнь, сумел в мире и взаимном уважении просуществовать со всеми властями. Была ли крупная литература? Такой, как у Шолохова и Солженицына -- нет, даже такой, как у Распутина, Астафьева, Абрамова и Белова -- рангом ниже. Но ордена писателям, видимо, дают за что-то другое, может быть, за молчаливую лояльность. Ну, во-первых, ленинградец, фронтовик, уже это немало, почти кумир интеллигенции, не трусил, кажется. Во-вторых, сразу примкнул к новому режиму. В связи с этим многие вспоминают удивительное награждение Татьяны Васильевны Дорониной орденом Почета вместо ожидаемого ордена "За заслуги перед отечеством" первой степени. Здесь мы имеем дело с кумиром на многие времена и с удивительным человеком, сохранившим свои убеждения. Кстати, и в театре она сделала великое, и не только как актриса -- в годы, когда все распалось на коммерческие антрепризы, она сохранила репертуар русского театра.
       Из событий, имеющих побочное значение, -- из Палестины опять вывозят наших граждан, в основном гражданок, жен арабов, которые у нас учились. В Таиланде горит ночной клуб, нас порадовали: среди жертв пожара граждан России нет. У нас в Москве тоже горел ночной клуб, о жертвах пока не говорят. Занимался романом, читал "Петербургский лексикон" и книгу Соломона Волкова-- и то и другое читаю с упоением.
       2 января, пятница. Разговоры о газе не утихают, Украина, промахнувшись ранее, разделив транспортировку газа и его поставку Россией, теперь пытается что-то наверстать. Все доказывает, что может жить самостоятельно и существовать, как самостоятельное государство, а не под боком у Империи. Малороссия, Украина -- названия неслучайные. Чем закончится этот украинский шантаж, неизвестно, я думаю, что "которые с краю" припасли что-то занятное и скандальное, посмотрим. Из вещей конкретных: Украина прямо призналась, что для технических нужд отбирает из газовой трубы, идущей на Запад, 2 млн. кубометров газа.
       Почти каждый день понемножку разбираю скопившиеся за последние годы бумаги. Среди прочего нашел распечатку из Яндекса с такими двумя, мне показалось, любопытными высказываниями. Первое. "У бывшего ректора Литинститута любимое слово было "кать...". Это комментарии анонима от 27 мая 2008 года в журнале "Grossfater". Как же я боюсь этого слова при публичных выступлениях, но привыкший говорить без бумаги и часто неуверенный, колеблющийся, высказывая только что родившуюся мысль, я часто пытаюсь смягчить "так сказать", а получается это бесконечное "кать...".
       Второе высказывание связано с моей дружбой с Ливри. "Писательница из Сан-Франциско Маргарита Меклина считает, что Ливри -- "это либо новый русский Ремизов, чье воображение полнится ажурным, резным туманом собственных сказок, либо новый Набоков". По мнению ректора Литературного института Сергея Есина, "просто фантастично, что автор такого словесного волшебства, хотя и родился у нас, с малолетства живет где-то за рубежом", а славист Сергей Карпухин всерьез утверждает, что "стиль Ливри несомненно превосходит набоковский".
       Днем ездил в травмпункт писать заявление, что отказываюсь от дальнейших прививок, в заявлении указал, что собака жива. А так день в доме, хозяйство. Выяснил, что каракулевую шубу В. С. моль полностью сожрала. Сварил из остатков праздничного судака уху. Читал, восторгаясь, книгу Пирютко "Санкт-Петербургский лексикон". Прописал цитаты из Кюстина, которые я выписал накануне, и все это вставил в текст пятой главы.
       Вечером -- событие дня: звонок от А. Я. Эшпая. Говорил о моей литературе и о моих дневниках. Я посетовал, что он не пригласил меня на Литургическую симфонию.
       3 января, суббота. Накануне довольно долго гладил белье, простыни и полотенца. А утром достал сверху из кофра Валины шубы и выбросил их на балкон. Каракулевую шубу окончательно изгрызла моль, крепко досталось и лисьему жакету. Как бы Валя расстроилась, если бы была жива. Что с этим имуществом делать, просто не знаю. На дачу не еду. В Москве холодно, ниже десяти градусов мороза. С упорством маньяка пытаюсь упростить и упорядочить свой быт, побольше из вещей -- выбросить.
       Заполнил места вокруг спечатанных ранее цитат в романе, но дальше дело почти не двигается. Применил давний и знакомый метод, поехал в баню и, как всегда, в трамвае написал конспект на два или три эпизода. Повторяю, это не письмо, а образный конспект под звук трамвайных колес, картины одна за другой быстро проносятся перед глазами, а потом все начинает гаснуть, как свет в кино. Лучше всего мне пишется не в одиночестве, а в шуме и гаме, и не за столом, а во время каких-то других обстоятельств и дел. "Соглядатая" я почти всего написал в бане, куда ездил, когда был молодым, по утрам по вторникам. Я совершенно верно ответил Юлиану Макарову в передаче на "Культуре": "текст, когда он пишется на технике, не приживается". Когда вернулся, то пару часов опять посидел за компьютером, что-то забрезжило. Мне все-таки в литературе везет: две книги вовремя попали мне в руки: книга Пирютко и книга Волкова. Я ведь сейчас пишу Невский проспект. Собственно, все, что может дать мне толчок, на 154-й странице книги Волкова, а уж интонационно я обрамлю, главное фактура.
       4 января, воскресенье. С утра продолжаю читать книгу Соломона Волкова об истории культуры Санкт-Петербурга и продолжаю восторгаться и радоваться, как точно и понятно для меня и моего мировоззрения все написано. На 135-й странице встретил такое высказывание: "Другое важное для Бенуа и его кружка свойство музыки Чайковского он окрестил словом "пассеизм". Термина этого я никогда не слышал, но его раскрытие мне чрезвычайно близко -- "пристрастие к прошлому". Для меня и всего того, что я делаю, это совершенно справедливо и вполне соответствует тому, что я ощущаю, рассматривая любое время. А разве не об этом мой новый роман?
       Второе, буквально оглушившее меня суждение, опять же взятое из книги Соломона Волкова -- это некое суждение, связанное с размышлениями А. Блока на лекции 13 ноября 1908 года. Вот как все интерпретирует С. Волков:
       "Он говорил монотонно, но завораживающе, как истинный поэт, о противо-стоянии народа и интеллигенции в России; о том, что "есть действительно не только два понятия, но две реальности: народ и интеллигенция; полто-раста миллионов, с одной стороны, и несколько сот тысяч -- с другой; лю-ди, взаимно друг друга не понимающие в самом основном". Слушатели в зале зашептались: зачем же так пессимистично смотреть на современную ситуацию? разве не растут грамотность, культура народа? Но Блок продол-жал, точно в сомнамбулическом сне: "Отчего нас посещают все чаще два чувства: самозабвение восторга и самозабвение тоски, отчаянья, безразли-чия? Скоро иным чувствам не будет места. Не оттого ли, что вокруг уже господствует тьма?" И такова была исходящая от поэта сила внушения, что публика заерзала, физически ощутив эту сгущающуюся вокруг тьму.
       Но особенно резануло либеральную чувствительность аудитории произнесенное Блоком как факт, как приговор: "Бросаясь к народу, мы броса-емся прямо под ноги бешеной тройке, на верную гибель". Это мрачное предсказание вызвало в зале взрыв осуждения, но также и восторг многих, кому приелась либеральная ортодоксия" (стр. 158).
       Это, по существу, очень верно и действует, наверное, как никогда сегодня. Только понятие народа заменено понятием современного мещанства, к которому, пожалуй, можно отнести и средний класс. Эта пропасть, рожденная временем и цивилизацией, сглаживалась в период советской власти, но надежда для русских опять пропала. Как иллюстрация -- это то, что смотрит наш телезритель и читает наш массовый читатель, но одновременно существует и, скажем, канал "Культура", и выходят другие книги. Кстати, взято из того же источника, роман "Преступление и наказание" в годы его издания и первых публикаций распространялся не более чем 400 экземпляров за год.
       Утром же решил посмотреть фильм Алексея Балабанова "Морфий" из той коллекции дисков, что подарили мне ребята на день рождения. Критики уже довольно кисло фильм оценили, но это особенность современной молодой критики -- не делать усилий. Мне кажется, что фильм, сделанный по сценарию С. Бодрова-младшего, несколько лет назад погибшего на съемках, интереснее и глубже рассказа. Один из приемов фильма -- это заглушенная речевая фонограмма, практически фильм идет под аккомпанемент романсов Вертинского, песен Вяльцевой и просто пластинок того времени. Здесь хорошо все -- и актеры и время. Балабанов с предметами работает, как всегда, тщательно, я помню приборы из музея звукозаписи Ленинграда в фильме по Кафке. Самое поразительное в фильме -- это невольное, зрительское сравнение медицины того, революционного времени и сегодняшней, разжиревшей и комфортной, уже совершенно не ощущающей своего долга перед народом. Здесь можно говорить о многом. Здорово.
       5 января, понедельник. Собственно, день провел за компьютером, но выходил часа на два гулять, пытаюсь все же расходиться. Одному все-таки очень трудно, почти постоянно думаю о Вале. Не устаю утром и вечером читать Сол. Волкова и Ю. Пирютко -- оба какие-то неистощимые.
       Утром у С. Волкова на стр. 185 нашел любопытное суждение. Собственно, самое начало даю, чтобы ввести в курс дела, главное здесь, конечно, слова Ахматовой. Они близки мне, потому что и я без группы сотоварищей, но почти в таком же положении. Одно по-другому: не дружу я ни с правыми, ни с левыми.
       "Ядро акмеистической группы составляли всего лишь полдюжины молодых поэтов, но их яркая талантливость и обещание были несомненны, так что символисты встречали их в штыки. Ахматова как-то жаловалась мне, что у акмеистов не было ни денег, ни меценатов-миллионеров, а имевшие и то и другое символисты заняли все важные позиции и старались не пропускать произведений акмеистов в журналы: "Акмеизм ругали все -- и правые и левые".
       6 января, вторник. Утром ходил в магазин на проспекте Вернадского заказывать икону для Лены Богородицкой. Пока не получилось, хозяйки нет, а сиделица ни в чем не заинтересована.
       Мое внимание занято двумя вещами: романом, который все же потихонечку движется, и газовым конфликтом с Украиной.
       Продолжаю читать и книги, о которых написал. Как я понял, Соломон Волков -- по профессии музыкант и довольно много в качестве примера оперирует музыкальными историями или просто размышляет по поводу музыки. И вот одно, настолько оно созвучно с моим пониманием того, чем я постоянно занимаюсь, что у меня возникла мысль, не читаем ли мы для того, чтобы найти подтверждение своим собственным размышлениям? А может быть и по-другому: подходы и принципы во всех искусствах одинаковы. Мне это тоже чрезвычайно близко.
       Идет разговор о том, что симфоническую технику Чайковского во время учебы в консерватории подхватил через Римского-Корсакова именно Шостакович.
       "...Шостакович накрепко усвоил отношение Римского-Корсако-ва к оркестровке как к качеству музыкального мышления, а не чему-то внешнему, надевающемуся на сочинение, как платье на вешалку. Римский-Корсаков так комментировал свое знаменитое "Испанское каприччио": "Сложившееся у критиков и публики мнение, что "Каприччио" есть пре-восходно оркестрованная пьеса, неверно. "Каприччио" -- это блестящее сочинение для оркестра". То есть оркестровка рождается одновременно с сочиняемой музыкой, составляя ее неотъемлемую характеристику, а не "добавляется" позднее".
       Для меня это тем более важно, потому что я все время слышу разные разговоры о языке произведения, который якобы у писателя существует как бы отдельно от содержания, по крайней мере, наши языковеды умудряются "снимать" его, как мерлушковую шкурку с ягненка.
       10 января, суббота. Все эти дни занимался двумя вещами: все время был в поле романа, уже двадцать страниц готово, и методически приводил в порядок свое хозяйство. В частности, выбросил шубы на балкон, на мороз, который в Москве достиг "небывалых" по нынешним временам величин-- минус пятнадцать градусов. Как я и предполагал, шубы сильно поедены молью, а может быть, и тараканами, молчаливое и тайное гнездо которых я нашел под полкой. Моль по квартире летала давно, и я прекрасно знал, откуда она берется, но заставить себя открыть сундук с меховыми вещами не мог -- это была какая-то непонятная моя жертва: если ее нет, пусть жрут. Каракулевая -- целиком в лоскуты, мех осыпается. Правда, по радио "Эхо Москвы", где есть передачи и для небедных кавалеров -- им про автомобили, и дам -- этим же про шубы. В передаче названы сроки, когда следует менять шубки,
    т. е. сроки носки, и, судя по этим срокам, шубы свой век отслужили. У жакета из черно-бурой лисы отъеден, включая подкладку, по куску рукав. А шубка из норки, ту, которую мы купили лет двадцать назад с моего какого-то внезапного гонорара за книжку в "Современнике" -- тогда за книжку писатель мог жене купить шубу, и еще изрядно оставалось, -- просто расползлась сама по себе. Жалко ли, что кому-то не отдал, что пропало? Не знаю. Все живут, ходят по снегу, а ее нет. Такая космическая пустота без тебя, Валя. Впервые я серьезно подумал, чтобы все это прекратить.
       Кстати, по тому же вопросу. Вчера звонила моя старая знакомая Наташа Дыченко, раньше у нее была другая фамилия. Наташа разыскала и на себя поставила моноспектакль по моей старой повести из "Дружбы народов" -- "В редкие месяцы на берегу". Мы с ней как-то встретились в опере Бертмана, и она попросила меня что-либо поискать для нее. Я смутно ей пообещал, имея в виду в первую очередь "Твербуль". А вот вчера как раз и подумал, как бы было интересно опять инсценировать Валину "Болезнь". Сейчас есть и продолжение -- куски из моих Дневников. Это тоже не моя вроде бы идея, это Вера Константиновна Харченко обратила мое внимание на соответствующие фрагменты.
       Что касается газа, то у меня ощущение, что во всей этой истории и та, и другая сторона чего-то недоговаривает. Украину очень смущает некая организация "Укрсоюзгаз", которая занимается лишь урегулированием правовых и денежных отношений между Москвой и Украиной. Так как слушаю я в основном хорошо осведомленное "Эхо Москвы", то я смог заметить, что постепенно, по мере продвижения собственного расследования, радиостанция начала менять свою позицию. Вначале была безусловная поддержка нашей точки зрения. Но потом появились сведения о том, что практически эта организация принадлежит Газпрому, чуть попозже всплыла и какая-то фамилия владельца. Вопросы все тонкие, я оперирую только обрывками сведений и интуицией человека давно и внимательно наблюдающего за прессой, но я не удивлюсь, если окажется, что основной доход, прибыль и маржу с продаж, которые возникают от деятельности этого урегулирова-ния, получает кто-нибудь из наших российских чиновников самого высшего разряда. Интересно было бы, если бы этой организацией владе-ли на паях еще и кто-нибудь из чиновников самого высшего разряда Украи-ны. Слишком уж сильна здесь драка. Как президент Украины и премьер-ми-нистр защищают свои позиции! А деньги, Зин?
       Пока речь идет о подписании протокола, позволяющем международным наблюдателям выяснить, кто кого дурачит. Сегодня вроде бы этот договор подписан.
       Вечером вместе с С. П. поехали на премьеру в театр Дорониной. По замене играли пьесу Алексея Яковлева "Уличный охотник". Этот охотник -- некий миллионер, который охотится на улице за девушками, и в конце спек-такля, когда он появляется, ему многое будет сказано и острого, и полити-ческого. Тут начнет казаться, и справедливо, что это просто политический фарс. Но ты долго сидишь и недоумеваешь, как все это соединяет-ся, не слишком ли много почти трагических историй, очень слабо слепленных между собой? Сюжет в пьесе чрезвычайно простенький и отчасти вторичный. Пьяный моряк и некая домохозяйка живут в доме, который должны рассе-лить и который покупает олигарх. Я поначалу даже недоумевал: неужели До-ронина, взявшись за постановку, всего этого не видела? Сразу, не успел зана-вес раздвинуться, зазвучали аплодисменты. Я вообще люблю работу Сереб-ровского, а здесь была декорация коммунальной квартиры, которую можно было изучать, невероятной точности детали, вплоть до повешенного над дверью велосипедного с "восьмеркой" колеса. Но как-то неестественно и не вполне оправданно по жизни шло действие. Причем сразу было видно, что замечательно и густо работает Валентин Клементьев, виртуозно, но как-то в собственном ключе Лида Матасова, а потом возникает и, как всегда, точен М. Дохненко. Где-то в конце первого действия я понял, что это почти черная комедия.
       В самом конце, когда задвинулся занавес и актеры вышли кланяться, и зал десять минут стоя аплодировал и кричал "браво", вышла и Доронина, в новом синем платье с треном и в белой меховой накидке. И вот она, сложно и артистично манипулируя подаренными ей цветами, обнеся ими и своего любимого Дохненко и охранников, как бы разделяя всех на две категории -- своих и чужих, все поставила на место. Все так и было задумано: и комедия, как черный юмор, и пьеса-памфлет, и дележка на "своих" и "наших". Доронина так видит нашу жизнь и наше несправедливое государство. И, как при газовом конфликте, надо иметь в виду оскорбление, нанесенное всем русским уходом от них Крыма, здесь надо не забывать о том оскорблении, которое было только что нанесено Дорониной, когда ее наградили орденом Почета. Дареному коню в наше время смотрят в зубы.
       11 января, воскресенье. Был в институте, БНТ взял отпуск и находится в санатории, отправил посылку для администратора в гостинице "Ленинград". Эта женщина меня удивила: сидела за конторкой и учила английский язык по звуковому учебнику Илоны Давыдовой, но пленки были уже старые, рвались. У меня дома был лишний экземпляр -- послал. Отослал также ксерокс статьи В.К. Харченко, которую она написала обо мне для журнала в Атланте. В журнале замечательно и тактично все это дали, присовокупив, вернее, сделав это информационным поводом, сообщение о вручении мне премии Ивана Бунина. Материал Веры Константиновны и на этот раз очень конструктивный и содержательный, она выделила в том, что я пишу, элементы профессионализма. Перед тем как отослать этот материал, я звонил Вере Константиновне в Воронеж узнавать адрес. Опять известие: на каком-то конкурсе научных монографий в Сочи последняя монография Харченко о С. Н. взяла первое место. Пообедал у Альберта с Мишей Стояновским и вернулся домой. Во время обеда говорили о сессии, об одном из семинаров, который разваливается. Фурсенко уже сказал, что вместо трех миллионов студентов надо бы оставить один. Значит, неизбежно пойдут сокращения, в том числе и у нас, на нашей кафедре. Когда заговорили о студентах, которые плоховато сдают, а иногда и не сдают сессию, я рассказал о том выпуске балетного училища в Санкт-Петербурге, где выпускался Вацлав Нижинский. Все сдавали общеобразовательные экзамены, кроме Вацы. Его от этих экзаменов освободили -- он бы их все равно не сдал.
       Уже попозже приезжал Вася Буйлов, мой ученик. По профессии он и сто-ляр, и музыкант, и настройщик. Смотрел пианино
    В. С., которое я хотел, на-ко-нец-то, настроить и отвезти на дачу в Сопово. Вася очень интересно расска-зывал о жизни и устройстве этого инструмента. Валя за него не садилась по крайней мере лет 45, с того времени, как мы поженились. Так и возили ин-стру-мент с одной квартиры на другую. Он в основном служит нарядной лаки-ро-ванной полкой, на которой расставлены многочисленные безделушки -- их В. С. привозила из разных стран мира. Вася произнес серьезный приго--вор: инструмент -- это "Красный Октябрь" -- окончательно и намертво убит и восстановлению не подлежит. Интересно рассказывал о "кладбище" инстру-ментов, пианино и роялей. У инструментов есть свои сроки, пики жизненной активности и умирания. Если он напишет обо всем этом, может получиться очень хороший рассказ или повесть. Приговор произнесен, дал телефон, как я выразился, "могильщиков". Я тут же вспомнил, как я уходил, когда должны были приехать из вет-лечебницы усыпить мою собаку Долли.
       Когда я кормил Васю обедом, он много и интересно рассказывал о своей семье, об отце -- тигролове и писателе. Книжка отца стоит у меня на полках. Сам Вася сначала учился в Красноярске (или в Иркутске?) в привилегированной гимназии, из которой его позже вытурили и отправили в школу для трудных и отсталых подростков. Интересные сведения, так напомнившие мне мои собственные истории. Потом из его класса этих самых отсталых подростков двое ребят стали в Чечне Героями России, кто-то крупным директором. Припомнил тут я, что и сам был хроническим троечником в средней школе.
       12 января, понедельник. Мои соображения о том, что в моей машине в бензобаке оказался конденсат и поэтому она не едет, несостоятельны. Александр Яковлевич все необходимые манипуляции проделал, конденсата в баке не обнаружил, а машина тем не менее -- не тянет. Это расстройство хуже, чем когда болеешь сам. Ездил в институт, отослал книги Ю. М. Пирютко, переговорил с Оксаной. У нас в этом году при приеме будет три единых экзамена: литература, русский язык, история. Министерство требует, чтобы мы за экзамен засчитывали и процедуру конкурсного отбора и выставляли соответствующие оценки. Это довольно сложно, потому что мы в первую очередь не знаем, сам ли студент написал присланный текст. Это выясняется постепенно из анализа его знаний, из качества и содержания его этюда и его поведения и ответов на собеседовании. Мы можем получить много блестящих самозванцев. Оксана жалуется на ректорат, на его упрямство и неадекватное понимание некоторых ситуаций. Детали и конкретику жалоб я опускаю. Я напомнил Оксане эпизод с ее истерикой во дворе, когда перед выбором ректора я ей дал некоторые советы. Кстати, сегодня ровно три года, как мы выбрали БНТ.
       Обедали вместе с М. Ю. Он рассказывал о разговорах у касс метро, когда после праздников люди пришли и обнаружили, что билеты на метро стоят уже не 18 рублей, а 22. Потом пришли угольщики -- арендаторы из особняка -- и стали говорить о ценах, кризисе и инфляции. Потом разговор зашел о последней осетино-грузинской войне, и здесь мои очень осведом-лен-ные собеседники поведали мне много интересного. Об опоздании на-ших войск, потому что машины не были снабжены приборами ночного виде-ния, или о том, что грузинами был сбит самолет стратегической авиации, ко-торому вообще нечего было делать в этом районе. Самолет летел на высоте в восемь тысяч метров, на которой подобные самолеты не летают, и был ис-поль-зован как самолет-разведчик. Сбит он был украинскими ракетами. Но кро-ме того, было сбито еще три наших самолета и тоже украинским ору-жием.
       Я обязательно использую эти все сведения в самом конце своего романа, когда снова соберу компанию властелинов в том же месте.
       13 января, вторник. Утром сосед довез меня до Рижского вокзала. Я все же созвонился и решил доехать до издательства: отвез традиционные новогодние подарки. На обратном пути на углу Ленинского и Университетского сделал в аптеке лекарственный запас. Купил "Бенакорт", "Энап" и чуть позже дошел до аптеки на улице Крупской -- там всегда есть или его заказывают "Оксис" -- это все для поездки. Тут же, почти рядом, уже на Вернадского, в "Автозапчастях", за три тысячи рублей купил в сборе бензонасос. Потом читал дневники за 2006-й год, убирал в квартире, что-то купил из продуктов к вечеру -- Старый Новый год, придет С. П. Есть бутылка шампанского, бутылка дорогого коньяка, курица и салат, все остальное он принесет с собою.
       Вчера, наконец-то, впервые в этом году пришла "Российская газета". В первую очередь схватился за материал о крушении вертолета Ми-171. Возможно, для нас всех это была бы рядовая катастрофа, но в ней погибло несколько высокопоставленных людей. В своем переложении я обостряю спокойный тон газеты. Среди "персон" -- полномочный представитель президента в Госдуме Александр Косопкин и "сопровождающие" лица, все тоже во властных чинах -- всего с экипажем 11 человек. Авария произошла еще 9-го января, три дня искали. Среди оставшихся после аварии полномочный представитель республики Алтай в Москве Анатолий Банных, второй пилот, 23-летний Максим Колбин, Николай Капранов, сотрудник Госдумы и Борис Белинский, предприниматель из Москвы. В числе погибших: Виктор Каймин -- охотовед, председатель комитета по охране, использованию и воспроизводству объектов животного мира, пилоты и артист, руководитель ансамбля "Яманка" Василий Вялков. Летели из Бийска на границу, самолет упал в 10 км от нашей границы с Монголией. Большая компания летела: охота -- это спорт мужественных мужчин. Нашли только потому, что 23-летний пилот решил сам добираться до погранзаставы. Его-то и заметили и по следу нашли остальных. Федеральные и региональные чиновники сообща выехали поразвлечься. В газете есть сообщение, что все разрешительные документы у них были. Да как и не быть при таком раскладе, кто запретит?
       14 января, среда. Утром около одиннадцати приехали рабочие забирать пианино. Нашел я эту бригаду по наводке Васи Буйлова. Все у них приспособлено, есть даже небольшая тележка, на которой они очень тяжелый инструмент легко катят, и традиционные ремни через плечо и шею. Все мероприятие заняло десять или пятнадцать минут. На освободившееся место я поставил одно из зеленых кресел. Потом с балкона посмотрел: с веселым гиком ребята подняли пианино и поставили его в белую машину-фургончик. Один из этих ухватистых парней ответил мне на вопрос о судьбе этих "мертвых" инструментов: "Разбивать трудно, но горит это дерево хорошо, топлю дачу". За все старанья этих музыкальных могильщиков я заплатил 2500 рублей. Комната опустела. Я расценил все это, как мое предательство памяти В. С.
       Сегодня в газете продолжение истории с охотниками. Вот цитата: "Выжить на 30-градусном морозе пострадавшим в авиакатастрофе помог солидный запас продовольствия и горячительных напитков, а также большое количество теплой одежды, которую охотники брали с собой в надежде на несколько дней экспедиции". Надо здесь сказать, что первый рабочий день в государстве -- это 11 января. К этому времени московским охотникам, наверное, надо было бы добраться до Москвы.
       Комментировать здесь нечего -- вся эта VIP-экспедиция так напомнила мне великосветские охоты в советское время. Здесь много вопросов: кто, например, платил за аренду вертолета, который только в одну сторону летел 4 часа? Много бы я отдал и за то, чтобы посмотреть бутылки из-под "горячительных напитков".
       Сегодня же по радио передали, что некие экологи обнаружили на снимках с катастрофы тушу горного козла. Экологи утверждают, что охота на этих животных запрещена. Судя по всему, наши охотники по пути к монгольской границе где-то садились. А может быть, и с воздуха пальнули? Была такая популярная обкомовская игра.
       В газете огромное интервью Мелихова, которое он взял у Гранина. Мелихов, немного забыв, что это интервью юбилейное, по случаю 90-летия писателя слишком много умничает. Вот пример, мне не близкий, из интервьюера: "Я могу лишь вернуться к своей излюбленной идее. Главную ценность всякой нации составляют аристократы духа". А вот сам Гранин: "Сейчас я не могу стать олигархом ни при каких обстоятельствах. Даже если бы я готов был продать свою душу дьяволу... Иногда кажется, что наше телевидение -- это заговор, заговор, чтобы превратить народ в зомбированную массу". А я-то переживаю, написав и опубликовав последнюю главу романа о телевидении. Все раздумываю: не жестко ли?
       Два последних дня продолжается газовая война с очень хитрой Украиной. Половина Европы сидит без газа. В этой войне, за которой стоит собственник, объективно теряют деньги обе стороны.
       15 января, четверг. Был в институте, забирал дипломную работу Михалевского, в здании все по-предканикулярному спокойно, на лестнице сидят еще не сдавшие экзамен А. Лилеевой и грустят. Обедал с М. Ю., виделся с БНТ, который числится в отпуске, но приехал в институт. Судя по всему, БНТ как человек, разбирающийся в жизни, отдыхает в каком-то неплохом санатории, полон сведений, которыми лучше всего насыщаться за обеденным столом. Разговорились о гибели вертолета, БНТ знает подробности. Спаслись те, кто стояли у открытой двери и стреляли по животным. Они просто вывалились. Вертолет спустился на недозволенную высоту, хвостом задел за скалы, охотники, стоявшие у открытой двери, вывалились, а машина с остальными пассажирами и "запасом теплой одежды и горячительных напитков" рухнула в ущелье. Моя первоначальная версия о браконьерской охоте, несмотря на все лицензии, подтвердилась.
       Еще до того, как я ушел в институт, по радио передали об освобождении Буданова из заключения. Он просидел, кажется, восемь с половиной лет, а суд ему определил десять. Сразу же поднялся мстительный шум: не досидел! Досрочно освободили, а вот Ходорковского не освобождают! Мало людям своих страданий, надо, чтобы еще пострадал и кто-нибудь из близких. И Ходорковского тоже пора освободить.
       Вечером по "Эху Москвы" довольно подробно говорила о кризисе, который широко зашагал и по нашей стране, Оксана Дмитриева, она заседает в комитете Думы по бюджету. Доллар уже стоит больше 30 рублей, это означает, что рубль стремительно падает. В рассказе Дмитриевой возникла картина спасения правительством в первую очередь наших банков. Банкам перевели огромные деньги для поддержки бизнеса. Банки их обналичили и перевели деньги за рубеж. Говорила о законе о господдержке, который инициировал депутат Резник. По нему деньги переводились правительством не поименно, а списком. Вопрос, а почему то или иное предприятие, не имеющее оборонного или государственного значения, не должно перейти к иному собственнику, даже если он иностранный? Рабочие места остаются, металлургический завод не вывезешь. По этому "списочному" закону были сделаны отдельным "собственникам" совершенно невероятные по объему транши. Волнуемся за собственника.
       В Махачкале при посадке столкнулись два транспортных военных само-лета, был пожар, есть жертвы. Жертвы всегда жертвы, здесь не скажешь, что погибло 5 или 6 человек, погиб целый человеческий космос. За что? Из-за ветра при посадке? Или из-за того, что политики потащили молодых и здо-ровых ребят в Дагестан? Если Господь будет искать виноватого, то Он его най-дет, и это будет не ветер и не стихия. Не вмешивайте стихию в нашу жизнь.
       Все время упорно читаю свои дневники за 2006-й год. Куски есть очень неровные, будто написанные разными людьми. Найти бы какого-нибудь опыт-ного сокращальщика, но на это способны лишь бестрепетные женщины типа Маргариты Тимофеевой и Оли Труновой. Сейчас отдал уже прочитан-ную часть их на предмет грамматики замечательному правщику Юре Апен-ченко. Но здесь есть и еще одна цель. Работа Сони Луганской, которая долж-на защищать у меня магистратуру, называется "Педагогическая компо-нента в Дневниках С. Н. Есина". Занимается этой работой Ю. С., а в Дневниках за 06 год масса точных суждений по этому вопросу -- это был год, когда я на-бирал свой новый семинар.
       16 января, пятница. У Игоря Пустовалова, который сейчас работает в театре Спесивцева, сегодня премьера в театре -- "Матёра" по повести В. Г. Распутина. Я, естественно, спросил: звонили ли автору? Нет, не звонили. Ну, сам я и позвонил, потому что это и предлог позвать его в институт на семинар. В. Г. уже был у нас в институте несколько раз прежде. Сегодня В. Г. в театр поехать не сможет, но огорчился, почему его не предупредили заранее. А что касается института, то В. Г. прямо сказал, что уже почти не способен выдержать длинной и напряженной беседы. У него, дескать, что-то с памятью. Это совершенно понятно, потому что нечто подобное чувствую и я -- это возраст. Но еще больше это профессия, которая заставляет держать в сознании только то, что совершенно необходимо для основной работы и, защищая организм, выбрасывает все несущественное, т. е. бытовое. Напомнил В. Г. знаменитое высказывание Фаулза (мое, впрочем, любимое) о том, что из людей с профессорской памятью никогда не получаются крупные писатели.
       Уже в час ночи врубился по телевизору в один из самых любимых моих фильмов по "Опасным связям". Я, кажется, смотрел его уже раза четыре и вот опять увидел новые и значительные подробности. Хорошее кино, почти как литературу, надо смотреть по нескольку раз -- углубляешься в суть, и вскрываются редчайшие подробности. Тут же несколько слов отчасти о российском кино и о "детях кино".
       Несколько дней назад передали, что на новогодние праздники сын знаменитейшего нашего актера Василия Ливанова, названный, видимо, в честь великого деда Борисом, пырнул в какой-то компании, в не очень трезвом виде кого-то, парня или мужчину, ножом. А сегодня известия о другом сыне и о другом внуке. Внук знаменитейшего актера и режиссера Сергея Бондарчука, сын известного актера, режиссера, телевизионщика и известного тусовщика Федора Бондарчука, тоже, кажется, названного в честь деда Сергеем, перед новогодними праздниками в клубе участвовал в избиении Марата Сафина, теннисиста и мировой знаменитости. Не очень трезвый Сафин в ночном клубе, пробираясь к танцполу, задел плечом внука классика кино. Товарищи внука, несколько человек, держали теннисиста и методично его избивали. Сафин заявление в милицию писать не стал. По-мужски.
       В Эстонии антиправительственные волнения, связанные с резким ухудшением уровня жизни.
       17 января, суббота. Наконец-то приехал долгожданный Витя, и жизнь сразу побежала. Сначала он съездил в гараж и забрал оттуда машину. Потом съездил, купил и занес на пятый этаж еще один книжный шкаф, потом мы съездили с ним на рынок и затоварились, имея в виду кризис, под самую завязку. Мясо и овощи на Теплостанском рынке чуть ли не вдвое дешевле. Всего продуктов привезли килограммов семьдесят, включая и двенадцать бутылок подсолнечного масла. Когда покупали бакалею, то продавец говорил, что уже с понедельника опять цены поднимутся, а три дня назад на 5 рублей повысили цены на сахар.
       Пообедали вареной картошкой и копченой скумбрией, и сейчас он собирает книжный шкаф, а я сижу над компьютером. Неразговорчивый Витя, тем не менее, полон рассказов и про дорогу, и про попутчиков. Но главный и обративший мое внимание рассказ -- это про его односельчан. Деревня его довольно близко от Перми, и много ребят и девушек работали в городе. Теперь почти все вернулись, им сначала сократили оплату, а потом всех отправили в долгосрочный неоплачиваемый отпуск.
       Утром дочитал книгу Соломона Волкова, оценка моя осталась прежней, но последняя часть, где писалось, так сказать, по пережитому, по горячим событиям, ввергла меня в некоторое недоумение. Здесь вдруг резко полезла национальная принадлежность, хотя и на прежних страницах Волков несколько раз, как бы объективно, но настойчиво подчеркивал, когда говорил о людях известных -- "из еврейской семьи", "еврейский юноша" и все в том же роде. В принципе, это понятно. Но, читая книгу, я вдруг почувствовал в ней некоторый недостаток русского воздуха. Единожды Михайло Ломоносов упомянут вкупе с Василием Тредиаковским и Александром Сумароковым, как поэт в описании Петербурга. Автору "бросается в глаза склонность... к параллелям с античными богами и героями". И абзацем выше: "Эти писатели идентифицируются с Петербургом, растворяются в нем. Если они и закуплены на корню, то сами так не думают". Второй раз великий русский соотечественник упоминается как один из зачинателей "имперской темы" в русской традиции. Меня удивило, что ни одного слова я не услышал, когда рассказ дошел до нашего времени, скажем, о Федоре Абрамове.
       Уделяя огромное внимание року и модернизму в пос-лед-ние годы советской эпохи, тасуя привычные имена, уже вскользь, брезг-ливо, С. Волков отдает дань иным видениям мира. "Но среди ленинград-ской богемы существовало и другое, "русофильское" направление, исходив-шее в основном из эстетики и идеологии русского футуризма, в частности ран-него Маяковского, Хлебникова и Алексея Крученых... Последователи это-го направления в современном Ленинграде начали со "славянофильских" демонстраций: разодетые в подпоясанные шнурками косоворотки и смазные са-поги, они в общественных местах демонстративно хлебали из общей миски де-ревянными ложками квас с накрошенными в него хлебом и луком, распе-вая при этом "панславянские" стихи Хлебникова". Да уж не пародия ли это?
       Второй, отчасти расстроивший меня момент -- это форсированное неприятие чего бы то ни было советского. Здесь Волков, серьезный и эрудированный исследователь, прекрасный писатель, опускается вслед за Анатолием Собчаком до весьма сомнительных анекдотов.
       "В Ленинграде одним из последних партийных руководителей длившей-ся с 1964 до 1982 года брежневской, как ее теперь стали официально име-новать, "эпохи застоя" был находившийся на этом посту 13 лет догматич-ный и невежественный аппаратчик Григорий Романов, чья фамилия давала повод к многочисленным саркастическим параллелям с правившей Росси-ей более 300 лет династией Романовых. По Ленинграду широко ходила следующая шутка. Рабочий в продовольственном магазине, глядя на абсо-лютно пустые полки, начинает ругать вовсю Романова. Его немедленно арестовывают и требуют ответа: почему он порочит товарища Романова? "Да потому, -- отвечает рабочий, -- что Романовы Россией триста лет рас-поряжались, а продуктов не напасли на семьдесят".
       Анекдот вполне в одесском духе и в духе современной элиты. А наша элита, как известно, готова на все. Не побрезговав вслед за А. Собчаком привести этот горький анекдот, -- я почти уверен, что экономический, в частности продуктовый коллапс, постигший страну во время перестройки и спровоцировавший политическое изменение режима, точно так же, как и "голод" в Петрограде в 1917-м, был "организован" заинтересованными силами -- Соломон Волков в качестве идеологической дефиниции приводит и эту грязь.
       "Эту шутку вполне серьезно прокомментировал в своем жестком анали-зе истории советского правления бывший профессор экономического пра-ва и амбициозный политик Анатолий Собчак, выдвинувшийся в годы пере-стройки и гласности и ставший в 1990 году председателем городского Сове-та, а вскоре и мэром Ленинграда: "Семь десятилетий мы жили за счет экс-плуатации того, что было накоплено народом и самой природой, и в ком-мунистическое будущее мы хотели въехать за счет инерции прошлого раз-вития. Мы последовательно промотали людские, социальные, природные и нравственные ресурсы нации. И все без исключения "успехи" коммуни-стической доктрины -- от победы над Гитлером до космических полетов, от балета до литературы -- все это взято из кармана прошлой российской истории".
       Совершенно не умаляя многие достоинства книги, я все же думаю, что почти любой эмигрант, не по политической репрессии уехавший из страны, как, скажем, Солженицын, всегда понимает, что это почти акт предательства по отношению к родине, и в силу этого всегда стремится приписать "милой родине" еще и те страшные черты, которыми она, возможно, и не обладает. А спрашивается, где получил А. Собчак свою докторскую мантию и профессорскую шапочку?
       Теперь волнения идут в Латвии. В Москве Медведев с Путиным созвали саммит заинтересованных государств, который вроде бы должен определить правила и условия газового транзита.
       18 января, воскресенье. Довольно успешно доехали до аэропорта и без всяких происшествий долетели до Хургады. Я так благодарен С. П., что он меня вытаскивает из дома, планирует, заставляет, как он говорит, "отдыхать". Но для меня "отдых" -- это еще и спокойная интенсивная работа. За десять дней в Хургаде мне надо закончить пятую главу, прочесть диплом Михалевского и дочитать рукопись Дневников за 2006-й год. Но, наверное, главное -- это "продышаться", чуть-чуть привести себя в порядок.
       Всю дорогу в самолете читал Дневники. Блок 2006-го года стоит у меня в Интернете, и я расстроен, потому что при чтении нашел много ошибок и довольно много различных острых выражений.
       В Хургаде все привычно, только жилые кварталы приблизились к аэропорту. Когда мы приезжали сюда впервые, жилые дома были совсем далеко. По дороге из аэропорта гид рассказывал пассажирам об отелях, куда мы все ехали. Назвал два средних отеля и пошутил на свой манер: они, дескать, находятся в Египте. А вот пятизвездочный "Хилтон", куда мы ехали, "находится в Америке". Все тот же привычный, где известен каждый закоулок, отель, и здесь ничего нового, только чуть разрослась зелень на территории, и первый же попавшийся нам парень, который подносил вещи до номера, сказал: "В этом году мало русских". Русских в отеле достаточно, но "проплешины" ощущаются, отель заселен процентов на 70. Вечером довольно много окон на фасаде не освещены. Кризис чувствуется и в каком-то упадке уровня некоего общего веселья, все грустно.
       Из впечатлений этого дня -- битва, которую С. П. блестяще выдержал, когда нам хотели дать не тот номер. И сначала дали точно такой, в котором мы бывали раньше. Но не тут-то было,
    С. П., который неутомим в отстаивании наших интересов, добился -- перевели в полулюкс на четвертом этаже -- большая ванная комната, огромная терраса и просторная прихожая.
       В номере телевизор с постоянным русским каналом: естественно, газ на Украину не пошел, но приехала Тимошенко, и они вроде договаривались с Путиным. Естественно, Украина получила свои скидки. Завтра вроде бы подписание договоров о поставках и транзите и тогда... Естественно, выяснилось, что эта украинская забастовка давно готовилась -- Украина заполнила свои хранилища, находящиеся в Карпатах, и во время "газового кризиса" по своим газопроводам погнала газ с запада на восток. Я думаю, что здесь объективно выиграла Украина. Добилась скидок и, кажется, определенных выгод при транзите. Определили на большой срок постоянную стоимость транспортировки газа. Это при том, что эта транспортировка будет постоянной, в том числе и в цене, а цены на газ, в связи с уменьшением цен на нефть, будут постоянно уменьшаться.
       19 января, понедельник. Распорядок един, как в армии. Завтрак, море, где на пляже вапоем читаем. У меня с собой три компьютера. На самом маленьком я что-то делаю для пятой главы, а потом переношу все это в основной текст. Вечером еще до информационной программы решили обязательно что-нибудь смотреть из привезенных с собой дисков. Кажется, пошла неделя фильмов
    А. Хичкока. Заканчиваем фильм обычно после программы "Время" и ужина.
       По "Времени" сегодня сказали, что днем в Москве, на Кропоткинской, убит адвокат Маркелов и корреспондент "Новой газеты", совсем еще девочка Анастасия Бабурова. Это тот самый адвокат, который утром же, когда по "Эху Москвы" передали о досрочном освобождении Буданова, комментировал это событие. Он говорил о том, что это незаконно и что он написал какую-то соответствующую бумагу. Тогда же я подумал, что все-таки Буданов отсидел уже 8 с половиной лет. Я вспомнил не о мстительности, а о милосердии. Жалко и эту девочку-чеченку, но ведь уже никого не воскресишь.
       Сегодня мы смотрим "Птицы". В просмотрах подобных чрезвычайно известных фильмов я всегда анализирую сначала факт сценария, т. е. построения произведения. А во-вторых, меня интересуют те составляющие, которые организуют коммерческий успех. Вот одно из соображений: сюжет с самого начала должен захватить, а потом, кроме его перипетий, зритель должен все время работать, стараться отгадать, что случится дальше. Отгадка должна лежать на поверхности, зритель должен испытывать самодовольство, но все же каждый раз ошибаться. В сюжете "Птиц" есть какая-то не объяснимая правдоподобием мистика. Составным успеха должна быть и некоторая необычность этнографии.
       20 января, вторник. По телику показали инаугурацию Обамы -- это 44-й президент Соединенных Штатов. Как было сказано, присутствовало беспрецедентное количество народа. Это и понятно: он сравнительно молод, и он -- это впервые -- афроамериканец. Для его цветных соотечественников это знаковый момент. Радость неимоверная, с этой радостью соединяется и надежда, что новым президентом может быть что-то сделано в борьбе с кризисом. Вот в этом-то я совсем не уверен. Экономику развернуть очень сложно. А в Америке она построена по принципу -- жить в долг. Вообще, весь этот кризис, который нас еще коснулся не полностью, показал, что "интеграция в мировое сообщество" -- с чувством глубокого удовлетворения беру эти слова в кавычки -- нам обойдется недешево.
       Газ наконец-то пошел в Европу. Я представляю те огромные убытки, которые понесла Россия. Я не думаю, что это лишь вина Украины, мы тоже достаточно нерасторопны. Очень смешно Миллер под объективами телекамер отдавал указания открыть газ. Наши политики постепенно стали киноактерами.
       Два дня работаю над пятой главой. Потихонечку мучительно вырисовывается "Эрмитаж". Не пишется, это когда плохо с психикой или когда еще не "выvходил" содержание. Все время читаю и подворовываю факты из книг Ю. М. Пирютко. Какой прекрасный и эрудированный историк, какая умница и какой емкий стиль!
       Вечером до ужина смотрели "Психо", один из самых известных и знаменитых фильмов Хичкока. С. П. говорит, что ему нравятся эти фильмы потому, что в них иная, чем в жизни, среда. У Хичкока всегда прекрасно играют актеры. Здесь очень простенькая фрейдистская идеология, в центре -- поразительная любовь сына к матери, продолжающаяся за ее гробом. Но здесь же и два детективных мотива: хищение денег и расследование убийства. Молодая, обаятельная актриса -- обязательна. Как и в "Птицах", тревога начинает нагнетаться еще в титрах. Там это хаотичный полет птиц, здесь тревожно возникающие линейки титров.
       21 января, среда. Дочитал книжку М. Чудаковой, которая называется то ли "Время читать!", то ли "Не для взрослых", но, скорее всего, смысл книги именно в совмещении этих двух заголовков. Не уверен, прочтут ли эту в высшей степени увлекательную книжку дети, которые страсть как не любят назиданий даже в скрытой и завуалированной форме, но то, что это прекрасная книжка для взрослых, желающих вспомнить свои детские впечатления от чтения, это для меня бесспорно. Но дай Бог, чтобы и дети эту книгу прочли. В этом случае это каталог того, что детям надо бы прочесть в соответствующие годы.
       Для меня книжка Чудаковой еще и подтверждение, в том числе и моей, мысли, что все в образовании и культуре должно начинаться с детства. Я также разделяю взгляд Чудаковой о полном отставании нашей школы. Из всех постулатов книжки два совершенно гениальны. "Нет книг, которые читать -- рано". И второй: "Есть книги, которые читать -- поздно". В общем, это хороший путеводитель по книгам, которые надо бы прочесть мальчикам и девочкам. Вопрос только заключается в том, не книги ли это нашего времени и нашего когда-то юного возраста. Замечательную книгу написала М. Чудакова, но она и не была бы М. Чудаковой, если бы сюда же не вставила пассажи о еврейских погромах, черте оседлости, процентах для евреев в университетах в старой России и репрессиях Сталина. Это, оказывается, совер-шен-но необходимо знать современным детям.
       Весь день для романа пошел насмарку, потому что утром не смог дозвониться Вите, а когда дозвонился, мне показалось, что он с большого бодуна.
       В шесть у нас по телевидению московские вести. Медведев летал в Ингушетию. В Ингушетии 57% жителей без работы. И, тем не менее, в Москве несколько тысяч гастарбайтеров. Правительство, естественно, глядя на бунты в Прибалтике, обеспокоено кризисом. Кстати, уже и в Исландии прошло нечто подобное. Уже объявили, что квота на иностранных рабочих в этом году будет ужата. В связи с этим, объявили власти, возможно проявление агрессии у приезжих рабочих по отношению к постоянным гражданам России.
       Я восхищаюсь, как замечательно С. П. может организовывать свой внутренний мир. С собою у него еще и несколько дисков с телеспектаклями московских театров. Сегодня он смотрел "Ревизора" Театра сатиры с Андреем Мироновым и хохотал на весь номер.
       22 января, четверг. По-прежнему маюсь, но выгребаю пятую главу. Все уже соединил: экскурсию, сдвоил в некое одно собирательное лицо вежливого Кюстина и грубоватого С. Н., придумал их встречу в Эрмитаже с тремя первыми хранителями, фамилии и кое-какие сведения о которых взял в "Петроградском лексиконе" Ю. Пирютко. Накануне возникла новая идея. Готовя появление директора Эрмитажа и его знаменитую реплику об отставке, выделить весь список украденных их музея экспонатов. Здесь большинство иконы. И вот сегодня решил собрать все названия икон в один блок. Читать его вряд ли станут, но само перечисление, сама темная загущенная масса должны производить впечатление. Вставил. Все, что дальше -- это два эпизода, один в Басковом переулке, родном и насиженном месте В. В. Путина, а другой -- кладбище, пока не идут. Обычно в этих случаях я начинаю готовить следующую главу или эпизод. Перечел ночью карточки, которые пойдут в главу "Выборы". Лег около двенадцати, проснулся в четыре, принял снотворное, почитал и спал с пяти до восьми.
       День был жаркий и почти безветренный, все отдыхающие от бассейна высыпали на пляж, и оказалось, что не так уж народа и много. Море не холодное, но ветрено, поэтому не хочется гнать себя в воду. Тем не менее для "оздоровления" минут по 15-20 два раза в день плаваю.
       Вечером смотрели третий фильм Хичкока "Окно во двор". Я обратил внимание на изумительной красоты молодую актрису.
       23 января, пятница. Все утро дочитывал свои Дневники за 2006 год. Дочитал. Из Москвы звонила Г. А. Ореханова. У Т. В. Дорониной именины. Так жалко, что меня в Москве не будет. Звонил также Леня Колпаков -- они напечатали материал о книжечке Толи Ливри. Вот ему и будет неожиданная радость.
       По "Вестям" шел сюжет о похоронах адвоката Маркелова и девочки-журналистки.
       После целого дня неуверенности и раздумий все же закончил эпизод в Эрмитаже. Дается все трудно, но, кажется, получилось. Завтра возьмусь за Басков переулок.
       Фильм "Топаз" -- детективный вариант, связанный с Карибским кризисом и нашими ракетами на Кубе. Естественно, все это сделала американская разведка, она спасла мир. Начинается фильм с парада на Красной площади, и там еще одна "русская сцена" -- побег русского "перебежчика", высокопоставленного чиновника, с семьей. Это сделано и убедительно, и вроде бы правдиво.
       24 января, суббота. Проснулись от гула ветра за окном. Все небо над морем серое, а с другой стороны, из коридора, не видно и гор, все затянуто мелкой дисперсной пылью. Вечером передали, что в Европе идут бури, в Грузии просто прокатился ураган, у нас, так сказать, периферия. У моря почти никого нет, все лежат у бассейна возле главного здания. Я дочитывал дипломную работу Алексея Михалевского. Взрослый парень со своим видением мира и со своим почерком. Умен, ироничен, самоуверен. Это лишь одна глава из детективного романа. Впрочем, здесь много и другого, в том числе утопия -- действие глубоко в ХХI веке. Главный герой журналист, в этом смысле это вслед за Минаевым и почти с его интонациями, ноинтереснее и богаче. В самом Алексее борьба между "литературой легкой" и очень сильным внутренним социальным и публицистическим началом.
       После обеда с часик посидел над следующим эпизодом, теперь у меня впереди только обзор кладбищ. Читал книги Пирютко, это все путеводители по петербургским некрополям. Как-то уж очень сильно я погрузился в жизнь покойников. Весь день постоянно вспоминал о В. С. Без нее жизнь у меня пуста и лишена стержня. Среди прочего сначала появилась мысль начать писать кинокритику и подписывать ее именем, а потом другое: книгу о ней я напишу от ее имени и назову ее, как она часто называла меня в разговорах с кем-нибудь из подруг или знакомых, "Бедный Есин". Как же и ей, наверное, там скучно без меня. Много думал и о том, что у нас нет семейного участка на кладбище. Мы все в этом смысле одиноки.
       По "Вестям" о мотивах убийства адвоката Маркелова говорил Кучерена. Это убийство "Общественная палата" взяла под свой контроль. Высказана мысль о том, что Маркелов мог быть убит из-за своей многочисленной адвокатской деятельности. Главная мысль -- не обязательно из-за Буданова и письма, который он вроде бы отправил в Ульяновский суд, где протестовал против освобождения Буданова. Он вел еще и дела каких-то радикалов и прочее и прочее.
       Вечером смотрели очередной фильм Хичкока -- "Безумие". Это типичный криминальный фильм о поимке маньяка. Сделано виртуозно, и одновременно фильм насквозь коммерческий. Два сюжета в одном: и поимка маньяка, и гуманность правосудия.
       28 января, среда. В 12 часов вышли из номера. Утром купался, на пляже что-то вносил в маленький компьютер, а в 12 ночи уже входил в свою квартиру. Конечно, чувствую я себя значительно лучше, сделал довольно много, практически глава почти вся написана. В самолете всю дорогу тоже что-то вносил в текст. Но всю последнюю сцену надо будет переписать, сделать ее легче, беллетристичнее, что ли. Как безусловное достижение считаю, что за все десять дней, которые провел в отеле, ни разу не вышел за его территорию.
       29 января, четверг. Накануне довольно рано лег спать, потом проснулся, выпил снотворное и включил телевизор. По "Вестям" показывали выступление В. Путина на открытии форума в Давосе. Он говорил в основном о кризисе и давал рекомендации правительствам многих стран, как себя в это время вести. Меня поразила его глубокая убежденность в верности экономического пути капитализма. Два тезиса вынес я из его речи. Это обязательная поддержка государством фирм флагманов промышленности и предостережение от вмешательства государства в бизнес. По сути, и за кризис, бушующий в стране, и за выход из этой ситуации правительство никак не отвечает. Путин по-прежнему за продолжение международной интеграции и движение капитала. Где здесь государственный и национальный деятель, а где капиталист, волнующийся за капиталы в иностранных банках? Все это было сказано с присущей Путину настойчивостью и внешними признаками убежденности.
       Утром ходил в жилищную контору на Ленинском проспекте. Все же жизнь шагает к лучшему. Справку о былом проживании
    В. С. в этой квартире и выписку из домовой книги я получил в той самой "службе одного окна" буквально за минуту. Справки мне нужны для того, чтобы перевести квартиру на мое имя. Дальше нотариус и прочее. Такая от всего этого тоска. Два листочка бумаги с датами прописки, после того как съехались по обмену, живем мы в этой квартире с 90-го года.
       К трем часам поехал в институт на Ученый совет. По дороге от метро встретил помолодевшего и бодрого БНТ. Совет будет проводить Миша, БНТ улетел по "строительным" делам в Совет Федерации. Для меня интересно, пробьет ли он на фоне кризиса реконструкцию здания. Если "да" -- то это подвиг на уровне того, что в свое время сделал В. Пименов. Совет был интересен уже и тем, что Стояновский, постоянно общающийся с министерством, говорил все обратное тому, о чем сегодня же я слышал по телевидению из уст министра Фурсенко. Министр говорил о том, что министерство финансируется по уровню прошлого года, что за последние 3 года на каждого студента давали денег в 3 раза больше, что как консервативная система высшее образование, несмотря на кризис, не претерпит особого изменения. Между тем и Мих. Стояновский и Л. М. Царева говорили, что мы в руках министерства, что нам не хватит денег на зарплату, что надо сокращаться и прочее. Говорили также о том, что впервые министерство полностью перевело все годовые деньги, и вот теперь распоряжайтесь, как хотите. Я думаю, это с точки зрения правительства очень умный ход. Институты впереди ждут повышения коммунальных платежей, цены на электричество и сокращения платных студентов и аренды. Обсуждали новые правила приема в вуз и научно-издательскую деятельность. Между прочим, вчера или сегодня же в "Российской газете" я прочел еще одну "нестыковку" по образованию. Директор федерального надзора за образованием сообщила, что 49 % институтов и университетов страны не соответствуют своему профилю. Выводы напрашиваются сами.
       Впервые я, переживший 90-е годы, заволновался и сам. Как буду жить дальше, что будет в институте, не попытаются ли всех пенсионеров отправить на пенсию? Утром же, еще до похода к "одному окну", звонил глава муниципального образования Гатчины. Здесь два вопроса. Первый: фестиваль разваливается, уже в этом году не подали заявку в министерство, и его попытались закрыть. И второе: все-таки фестиваль, наверное, состоится, но на месяц позже, и не могу ли я его снова, как председатель жюри, возглавить? Я еще раз подумал: в какой-то мере это дело Валентины, я не могу его бросить. С тайной радостью согласился. Вечером, после совета, был у Иры в "Колоколе", вносил правку. Она дала мне ее на десять дней, я успею дописать "кладбище".
       Как фон, опять делаю выписки из газеты. Как обычно, они касаются не культуры, а жизни и ее излюбленного мотива -- во-ровства.
       Субъектами газетного разбирательства были крупные чиновники, объектом -- бюджетные деньги.
       Николай Крец, исполнительный директор Пенсионного фонда РФ, и Зоя Селиванова, начальник правового департамента фонда, за счет казенных денег купили себе роскошное элитное жилье, обобрав пенсионеров -- 43, 5 млн. рублей.
       Учредитель и руководитель "Фонда поддержки и развития здравниц и ту-ризма", господин Кузмин, президент господин Фролов и начальник отдела реализации путевок Савин в основном за счет детских путевок пожи-ви-лись на общую сумму в 73 млн. рублей. Пока шло следствие, Фролов умер, до суда не дожил.
       По статьям "незаконная банковская деятельность", "изготовление и сбыт поддельных денег или ценных бумаг" и "злоупотребление полномочиями" обвиняется и господин Борис Сокольский. Он главный фигурант. Этот господин, являясь председателем правления банка "Новая экономическая позиция", ввел в теневой оборот не контролируемые государством денежные средства в размере 62 миллиарда рублей.
       Выступая утром по телевидению, Путин несколько раз обращался к лидерам современной промышленности и банковской деятельности, сидящим в зале. Это, как я понимаю, его выкормыши.
       30 января, пятница. Сначала о литературе. В годовщину смерти Иосифа Бродского "Российская газета" опубликовала интервью Юрия Лепского с Валентиной Полухиной, которая позиционирована как почетный профессор Кильского университета и исследователь творчества поэта. Кое-что в этом огромном интервью очень интересно. Исследователи -- мастера оговорок.
       "-- Хочу поделиться с вами одной догадкой. Мне кажется, что за-падный англоязычный мир изна-чально был покорен эссеистикой Бродского. Она была написана по-английски, не требовала перево-дов и была обращена к ментальности западного читателя напрямую. Переводы стихов никогда не бывают адекватны, а его попытки писать стихи на анг-лийском в большинстве своем были не очень-то удачными. Можно ли сказать, что Нобелевская премия была присуждена Бродскому по сути и по большей части за эссеистику, нежели за поэтическое творчество?
       -- Вы во многом правы. И неправы одновременно. Вы правы в том, что западный читатель, интеллек-туальная элита были абсолютно ошеломлены и покорены первой же книгой его эссе "Меньше еди-ницы". Восторг был повсемест-ным, и на самом высоком уровне. Рецензии в самых авторитетных и престижных изданиях, мгновен-ная слава, куча заказов... Качество его эссеистики отличало еще и то, что Иосиф изначально был пропо-ведником. Он проповедовал за-падному читателю русскую лите-ратуру, русскую поэзию, которую он знал и любил, как никто. Он пы-тался объяснить Западу, что такое русский поэт, что такое поэт в Рос-сии, почему, в отличие от всего мира, у поэта в России особая роль. Это придавало его эссеистике но-визну, мощь, интеллектуальную насыщенность. Вы правы и в том, что переводы даже самого гени-ального поэта, даже лучшие, не мо-гут быть адекватны. Иосифу с пе-реводчиками везло. Проблема была в другом. Английская поэзия старше русской на 250 лет. И к тому времени, когда Бродский по-дошел к миру английской поэзии, она уже исчерпала все свои ресур-сы: строфические, метафоричес-кие, ресурсы рифм..."
      
       К серии "проговорок" относится и следующий вопрос, вернее, ответ. Первый вопрос Лепского, вскрывающий путь признания, был просто гениален и по прямоте и по, казалось бы, некорректности. Я помню Валю Полухину еще по ее работе в "Литературке", приблизительно теми же боковыми вопросами литературы она интересовалась и прежде. Мне нравятся эти попытки опрокинуть поэта в какой-нибудь "наш" или "не наш" разряд.
       "-- Вы опросили о Бродском более 60 человек, хорошо знавших его. Были ли среди этих свидетельств неожиданные для вас, представлявшие Иосифа Александровича новым, не знакомым вам?
       -- Нет, пожалуй, нет. Все-таки достаточно хорошо его знала. Другое дело, что я столкнулась с неожиданным явлением. Я хотела обсудить, было ли что-нибудь специфически еврейское в его поэзии. Или, например, меня интересовал вопрос хрис-тианских мотивов его творчества. Я с удивлением обнаружила, что для обсуждения этих тем ни у меня, ни у моих собеседников в буквальном смысле нет слов. В годы советской власти эти темы были табуированы, и, язык остался без инструмен-тария. Обсуждать эти темы мне было весьма трудно".
       И в советские годы, кстати, никакие темы, изложенные достаточно деликатно, не были табуированы. Говорить надо было уметь и не сводить все к единому: мы, евреи, более талантливы, чем кто-либо. Теперь следующий вопрос и следующий ответ, с которыми я вполне мог бы согласиться. Кроме одного соображения, но об этом чуть позже.
       "-- Что вы называете "комплексом Бродского"?
       -- Это ясное осознание того, что вы -- современник великого поэта второй половины ХХ века. Вы ходили с ним по одним улицам, вы легко могли его встретить, он еще вчера был здесь, умнейший человек и гениальный поэт. Ему досталось столько славы, сколько не имели ни Ахматова, ни Мандельштам, ни Цветаева. И в России, и в Америке, и в Европе -- везде. Он застилает горизонт. Его не обойти. Ему надо либо подчиниться и подражать, либо отринуть его, либо избавиться от него с благодарностью. Последнее могут единицы. Чаще можно встретить первых и вторых. Это и есть комплекс Бродского".
       Бродский, конечно, хотя я его не так уж подробно знаю, но очень мне близкий поэт. В свое время Витя Кулле одним из первых защищался с кандидатской диссертацией по его стихам, и после защиты, может быть, в знак благодарности, подарил мне том Бродского. Я читал его целое лето, каждый раз, когда приезжал в Обнинск. Любопытен еще один момент. Лет 12 назад почти каждый из поступающих молодых поэтов отчаянно подражал Бродскому, сейчас это все прошло, как бы и не было.
       Дальше -- спорное видение Полухиной проблемы современного языка. Здесь опять то же самое: мы, евреи, лучшие!
       "Вот, допустим, что это огромное живое существо -- рус-ский язык -- созревает до такого момента, когда ему требуется поэт, который помог бы в совершенной форме зафиксировать современ-ное состояние языка, открыл бы ему дорогу к дальнейшему движе-нию. И этот язык выбирает ма-ленького еврейского мальчика в антисемитской стране, зная, что он пройдет через страдания; вды-хает в него поэзию, зная, что ис-тинный поэт в этой стране либо гибнет, либо подвергается изгна-нию. Он дает ему выжить, стать знаменитым и исполнить пору-ченную ему миссию".
       Собственно, весь день, с раннего утра, был дома, никуда даже не выходил. Молодец Витя, вчера утром поехал на станцию техобслуживания, сдал в ремонт мою машину, и, к счастью, там довольно быстро нашли причину поломки. Это какой-то распределительный электрический механизм: когда машина начинала "не тянуть", то она просто шла на двух цилиндрах. Все это оказалось даже и не так дорого и, главное, довольно недалеко от меня, на Донской улице. Боюсь, в связи с этими известиями у меня начинает пропадать тоталитарный страх советского времени перед самовластием автомобильных механиков. Вечером же, возвращаясь из института, Витя машину и пригнал уже после одиннадцати вечера домой. Ну, что же, значит утром на два или три дня поеду на дачу.
       Ночью, уже почти засыпая, я вдруг вспомнил, что накануне звонил Виктор Симакин, который приехал из Нижнего Новгорода, и я обещал в пять часов быть дома. Чтобы не портить Вите Вотинову настроение, который, как деревенский житель, любит дачу и рвется туда, тем более что я обещал, я отпустил его. С ним поехал и Игорь, у которого два дня в театре выходные. Я даже обрадовался такой ситуации -- значит, буду работать над финалом пятой главы. Как всегда, эту свою так называемую "творческую работу" я совместил с могучей готовкой -- наварил опять большую кастрюлю борща, сварил на гарнир гречневую кашу и нажарил печенки. Позвонил также Юре Кимлачу, он к пяти тоже обещал прийти.
       Пока готовил, все время слушал радио. По радио двое ведущих (мужские голоса) говорили о завтрашних митингах в поддержку правительства и о мероприятиях, которые в ответ готовит оппозиция. По своему обыкновению и на свое в данный момент несчастье "Эхо Москвы" устроило телефонный опрос. С таким трудом искали ведущие, кто бы поддержал правительство. Радиослушатели были ироничны или раздражены. Каким-то образом, не предъявив вживую голоса, составили итог: 22 % радиослушателей проголосовали "за", поддержали, а вот 78 % процентов оказались недовольны деятельностью правительства.
       Вечером приехал сначала Юра Кимлач, а потом и Витя Симакин. Сыну Вити, Лешке, сейчас 26 лет, я его еще нянчил, когда он родился, значит, знакомы около 30 лет. Витя удивительный человек. Так же как и с некоторыми своими старыми друзьями: Левой, Юрой Апенченко, Сашей Мамаем, не говоря уже о С. П., я держу с ним постоянную внутреннюю связь. Много говорили о театре и искусстве, о литературе. Я не скажу, что Витя много читает, но умеет выбирать, а потом обдумывать. Замечательно говорил о "Смерти Ивана Ильича" и о "Хаджи-Мурате" Льва Толстого.
       31 января, суббота. Витя остался у меня ночевать, а завтра он переезжает еще к одному нашему приятелю, к Еремееву. Мне кажется, что приезжал Витя за деньгами за квартиру. В свое время у него была квартира в Нижнем Новгороде, буквально в центре. Тогда он работал главным режиссером ТЮЗа, и работал, как мне кажется, успешно. Я вспоминаю, как мы ездили с В. С. к нему на машине на премьеру "Турандот". По дороге еще заезжали к Ростоцкому, когда он с Саней Сусниным снимал "Федора Кузькина". Потом начались перестроечные времена, пришел в Новгород новый начальник управления культурой и сразу же попытался установить в ТЮЗе игровые автоматы. Начальники управления менялись быстро, и каждый, судя по всему, старался к культуре применить рыночные отношения. Генеральная мысль начальников была такая: пусть ТЮЗ играет где-то на малой сцене, где-то в комнатах и на задворках, а прекрасный и большой зал театра мы будем сдавать под приезжих гастролеров, под певцов и проходимцев. Кончилось Витино сопротивление тем, что, когда у него подошел к концу срок контракта, то ему, лауреату Госпремии и заслуженному деятелю искусств, простенько сказали, что с ним контракта не продлят. Вот после этого он продал свою квартиру, купил квартиру в Москве и построил, или был уже раньше построен у него дом под Нижним, на берегу Волги. В доме живет, а квартира в Москве в аренде у его же родственников. Такая вот современная история. Вите я передал для Иры одно из колец В. С. Историю каждого кольца я помню, это она привезла из Мексики. Как же у меня болит сердце, когда я прикасаюсь к любой ее вещи, а также к любой другой, которая мне ее напоминает.
       Когда ложились спать, Витя взял в постель мои "Дневники". Утром, когда я вошел к нему в комнату, он уже проснулся и снова читал. Завтракали гречневой кашей с жаренным на растительном масле луком. Потом Витя, на-гру-женный моими новыми книжками, ушел, а я весь день работал над пятой главой. В перерывах что-то убирал, разбирал рукописи и слушал радио. Из занятного -- выступление Зюганова, которого давали фрагментами. Он ут-верж-дал, что за 20 лет демократы ничего не сделали, возможно, по существу, это и верно. Прошла мысль о том, что наше стремление к интеграции с Запа-дом ничего хорошего нам не принесло. Среди прочего рассказывали о новом и весьма своеобразном рейтинге на Западе туристических маршрутов. В пер-вую десятку вошла Белоруссия. Среди перечисленных причин -- то, что я отметил еще два или три года назад, когда был в Минске -- чистота и порядок в городе, полная личная безопасность и качество продуктов. Подчеркивались также четкость и сервис санаторного обслуживания.
       Среди дня был Алеша, мой внучатый племянник, принес мне коробки для бумаг, которые я попросил для меня купить его отца в ИКЕА. Мирно попили чаю и довольно долго сидели, собирали эти коробки. Завтра или послезавтра начну раскладывать по ним рукописи и документы. Днем еще звонил Олег Ефимов, поговорили с ним о новом Патриархе. Немножко почитал книгу Богомолова о Кузмине -- статьи и монография. Как же беднягу разворовывали.
       Ребята вернулись с дачи ночью, когда я уже спал.
       1 февраля, 2009 года, воскресенье. Для меня, практически невоцерковлённого, сомневающегося, ищущего человека, удивительны долгие размышления по поводу религии, начавшиеся с кончиною патриарха Алексия. Еще в Хургаде на отдыхе я несколько раз ловил себя на том, что во мне пробудился какой-то импульс, требующий съездить в Елоховский собор, чтобы поклониться его могиле. Вот и со вчерашнего дня, а может быть, еще и раньше я держу в памяти, что сегодня день интронизации нового Патриарха.
       Утром проснулся рано, наверное, еще в шесть, принялся что-то готовить, слушал радио, которое говорило о вчерашних акциях в поддержку правительства и о тех, которые организовали несогласные с антикризисной политикой власти. На этот раз, что бывает не часто, "Эхо Москвы" целиком и полностью правительство поддерживает. Это связано, на мой взгляд, только с тем обстоятельством, что на сей раз правительство, уже совершенно не стесняясь, спасает банки, банкиров, предпринимателей, дабы никак не пострадали. Во спасение порядка закачиваются огромные деньги. Сохранение рабочих мест и подобные разговоры -- это некая дымовая завеса, потому что по-настоящему до бедного человека правительству никакого дела нет. Но если говорить об "Эхе", то, только сохраняя видимость беспристрастности, оно говорит о "несогласных", о выступлении лимоновцев, о милиции, которой, как правило, больше, чем митингующих. Но это все еще начало.
       До того как в десять часов уехал с С. П. на его дачу, расположенную в двадцати минутах от города, жадно смотрел интронизацию. Сразу можно отметить, что по державной роскоши, по количеству облаченных в праздничное золото церковных иерархов, рядами стоящих в центральном нефе Храма Христа Спасителя, мы, наверное, не уступаем католикам. Камера довольно крупно показывала лица митрополитов и епископов, все как один, в золотых митрах, и объективности ради надо сказать, что, при всей бросающейся в глаза серьезности и значительности церемонии, ни одного аскетического и изможденного лица не было.
       Потом показали, как новоизбранный Патриарх Кирилл выходил из машины и через центральный вход входил в храм. Вся церемония, которую блестяще, как и всегда, вел один и тот же -- грех называть его диктором, это какой-то профессор семинарии или академии -- голос, наверное, описана в специальной литературе, так что рассказывать об этом -- смысла нет. Но все время, пока длилась служба, пока одевали нового патриарха в специальные одежды, каждая деталь которой символизировала особое значение и особую ответственность перед Богом, все это время крупно показывали привычное лицо нового Патриарха. Мне кажется, что за последнее время это лицо изменилось, что оно освящено невероятным трагизмом ответственности. Это уже не просто умный, одаренный и хорошо разбирающийся во многих вопросах человек, который пытался соединить мирян и церковь с властью сегодняшнего дня. Это лицо освящено жаром высочайших этажей духовности. Не моя это терминология, но впервые я понял, что такое, если она есть и существует, Божья благодать.
       На даче у С. П. неглубокий, но абсолютно чистый и белый снег, Прокопал две дорожки: к колодцу и к воротам. В крошечном домике С. П. наводит тепло в основном керогазом. Уже потом включается электрообогреватель. Что-то слегка поели, и оба уткнулись каждый в свой компьютер. В 15. 45 по "Культуре" показали передачу о Замятине. Я вроде выглядел неплохо, в кадре был виден и краешек портрета В. С., висящего над диваном. К сожалению, телевизионный приемник плохо работал, и звука почти не было, что я там лепетал и что оставили при монтаже, не ведаю. В нашей культурной столице канал "Культура" смотрит лишь 5% населения.
       Вернулся домой часов в пять, смотрел что-то по ТВ, а потом до глубокой ночи сидел над рукописью.
       2 февраля, понедельник. Утром все-таки добил последний фрагмент пятой главы. Я добавляю, прибавляю, ужимаю до тех пор, пока в тексте не появляется привычная для меня плотность. Вчера еще раз прочесал электронный вариант и перенес его на бумагу. Сегодня же жестко прошелся уже по бумажному варианту. Так и отдам теперь Ире в "Российский колокол", еще раз переносить все в компьютер сил никаких нет.
       Звонил некий художник Виктор, который признавался в любви ко мне как к писателю и просил прочесть его повесть. Вроде бы, эту повесть уже высоко оценил И. П. Золотусский. Она вроде бы о другом Семираеве, не таком удачном, как мой, попавший в литературный оборот аж -- страшно подумать -- в 1985 году. Еще помнят.
       В конце дня написал предуведомление к повести Шелапутина "Московский фотограф", которую будет печатать "Колокол". В основном это мой старый отзыв на защите дипломных работ на ВЛК. Целый день никуда не выходил из дома -- так много сделал по хозяйству, главное, опять разбирался с бумагами и все прятал в новые шкафы. Завтра Витя пойдет и купит еще один новый. Ни телевизора, ни газет. На улице 20 градусов.
       3 февраля, вторник. План дня таков: сначала схожу в сберкассу, денег с моими широкими тратами стало катастрофически не хватать. Потом Витя уедет за шкафом, а я повезу в "Колокол" остатки главы и предисловие к Шелапутину. Заеду в институт и посмотрю материалы по своему семинару. Меня беспокоят отчеты. Наверное, в институт кое-что отвезу из вещей, оставшихся от
    В. С. Я уже ученый, я, как герой "Психо", все храню ее вещи, все боюсь расстаться с ее образом, боюсь потерять в своем воображении ее лицо. Есть еще и тайная, но жлобская мысль кое-что из ее дорогих вещей продать. Так мне, правда, посоветовала подруга Вали Лера. Но моль уже съела две ее шубы. После института, уже к вечеру, поеду на премьеру к Яшину.
       Утром, наконец-то, прочел за пятницу 30 ноября. Здесь я бы выделил три момента. Статья Валеры Кичина -- я много раз думал, почему рука сама, называя тех или иных персонажей, так фамильярничает и шестидесятилетних людей называет Валерами и Наташами. А все очень просто: не только потому, что все они знакомы с юности, но здесь еще и тайное желание приобщиться к своим юным годам, еще магия и ворожба, может быть, поможет. Статья эта о новом фильме Мамина, где один из эпизодов в пересказе Валеры мне так напомнил кое-какие сцены из моего "Имитатора". Фильм, кажется, неплохой. Второе -- это две статьи на разных полосах. Одна, как в преддверии кризиса -- я цитирую только название статьи и подзаголовок -- "Себя не забывая. Саратовские чиновники раскроили бюджет в свою пользу". Вторая и на другой полосе: "Наличный пример. Руководители западных компаний сокращают себе зарплату". Сокращения, как следует из текста, огромные. Я полагаю, что заграничным чиновникам не все равно, если их компания рухнет, а нашим -- на "компанию", т. е. на людей, которые их окружают, наплевать. Новый стиль -- это легальное воровство. В прошлом году министрам, депутатам и крупным чиновникам Саратовской области зарплату поднимали пять раз. В муниципалитетах соответственно. Чиновники действуют в случаях подобных экономических аналогий с удивительной быстротой.
       В институте блаженная тишина. Быстро сделав кое-какие дела, побежал в Скарятинский переулок, в Московское отделение. Ничто не дает мне такого большого количества веселых минут, как наша писательская организация. Сначала отдал доделки в главу и вступление к повести Шелапутина Ире. Я еще, пожалуй, и не встречал работника, который подобным образом, как она, не отрываясь от компьютера ни на минуту, час за часом правил и что-то делал. Вот так, как я понимаю, и создается прибавочная стоимость. А начальство по-прежнему руководит. После Иры спустился вниз, в редакцию "Московского литератора" к Ивану Голубничему, который побаловал меня двумя вынутыми из Интернета материалами. Во-первых, это небольшое сочинение про Ваню Переверзина, появившееся в "МК" 16 января. Здесь все: и дипломы о высшем образовании, которых он не имеет, и удивительные обвинения его в воровстве, и многое другое, свидетельствующее о том: а) куда смотрят правоохранительные органы? б) писатели, поставившие лихого Ваню руководить писательской собственностью, -- стадо баранов. Впервые в серии привычных обвинений в адрес нового Хлестакова прозвучало и недоумение: "А куда смотрел С. В. Михалков, поставивший лихого Ваню на МСПС?" В параллель к этой не новой истории есть еще и некоторое действие, о котором я узнал уже от Максима Замшева. Это процедура исключения на нелегитимном (куняевском) Правлении из Литфонда Ю. Полякова, Ф. Кузнецова, В. Еременко, Е. Сидорова, Н. Кондакову и Г. Зайцева. Исключение происходило дружно при одном "против". Этим "противником" неизменно -- голосование проходило поименно -- оказывался Максим. Надо отдать должное его мужеству. Естественно, я спросил Максима: "А почему не исключили меня?" Ответ был очень точный: "Потому что у вас нет дачи в Переделкино, которую на основании этого можно отнять".
       Второй, тоже уникальный материал -- это большая статья Бушина, напе-ча-тан-ная в "Правде". Это, в жанре обычного бушинского ласкового увещева-ния, разбор выступления С. М. Миронова, Председателя Совета Федерации, в финале, как пишет газета, "антисоветского беснования в телезатее "Имя Рос-сия". Озаглавлена статья "Ваня Дылдин из Совета Федерации". К сожа-ле-нию, ничего процитировать не могу, потому что здесь надо цитировать все девять страниц текста. Едко, безумно смешно, очень точно. Прочитал этот ма-те-риал, и мне стало немножко стыдновато за собственную некомпетентность. Здесь есть поразительная подборка фактов по российской истории и по ряду ключевых ее фигур. Вспомнил я также, что и я перед выборами написал це-лую полосу в "Литгазете" о С. М. Миронове. Мой материал, конечно, связан не с его личностью, а скорее с общей политической ситуацией, но все же... Материал Бушина заложил в свой архив.
       На следующее утро, когда я пишу эти строки, принесли повестку в суд -- Ваня Переверзин вызывает меня по поводу летнего письма, напечатанного в "Литгазете". Для дневника пригодится все, пойду, если не утихомирился.
       4 февраля, среда. Вечером был в театре у С. И. Яшина на "Ночи перед Рождеством", и пойду снова сегодня вечером. Это особенности моего театрального сознания, мысли возникают во время спектакля, часто я кое-что на программке же и записываю. В общем, спектакль мне понравился, как всегда, у Яшина своя протянутая стилистика и, как всегда, блестящие декорации Елены Качелаевой, его жены.
       Но все это не самое главное -- вчера ночью "скорая помощь" увезла моего соседа Ашота -- инфаркт. Ночью же возле дома началась суета, звонки в домофон, я, честно говоря, подумал, что случилось что-то с родителями Ашота, более старых людей у нас в доме нет. Поэтому утром послал ему сообщение: дескать, не случилось ли что-нибудь, нужна ли помощь? В ответ молчание, что очень не похоже на моего соседа. Все разъяснилось, когда я пришел на работу. Е. А. Табачкова, оказывается, уже позвонила ему домой, и там рыдающие родители обо всем и сказали. Тут же в отделе кадров я отыскал все адреса и получил первые известия: в реанимации, с врачом можно поговорить только завтра после 12. И вот сегодня, созвонившись с С. П. и взяв его ассистировать, я отправился в некий Кардиологический центр в районе Маросейки, а еще ближе -- вот странное совпадение -- Армянского переулка. Роскошь, чистота, не очень понял даже, как он туда попал. После 20-й больницы, где я знал все ходы и выходы, контраст разительный. Немыслимый. Поговорил с врачом: инфаркт, в сердце затромбированный сосуд, сделал операцию и восстановили кровоток -- видимо, это ставшая уже традиционной операция с неким шунтированием через бедренную артерию. Завтра переведут в палату. В приемном покое встретил Олега Сергеева, артиста, которому Ашот составлял документы на звание -- вот уж благодарный и ответственный парень, ему позвонили родители.
       Вернувшись из больницы, написал рецензию на книгу М.О. Чу-даковой.
       Кое-что любопытное было по радио. Во-первых, внутреннее распоряжение президента: крупные чиновники не должны в дни всеобщего кризиса мозолить глаза публике на мировых курортах, поэтому должны писать бумагу, куда едут, и не выключать телефонов. Здесь все вспомнили, что во время истории в Кондопоге не могли отыскать губернатора Карелии и генерального прокурора. Судя по сообщениям, наши крупные чиновники, губернаторы, министры, соратники президента по его администрации засветились на Рождественские праздники в Куршевеле. Несколько фамилий были по радио перечислены, среди них я запомнил имя Дмитрия Рагозина. На это можно только сказать: таких уж чиновников господин президент набрал! Из новостей этого же радостного плана еще одно небезынтересное сообщение. Оказалось, по данным расследований экологов, ссылающихся на местных жителей и очевидцев, во время крушения вертолета в Алтайском крае у горы Черная было подстрелено вовсе не 3 горных барана-архара, которые были видны на снимке у самолета, а около тридцати -- это приблизительно 28% всей популяции. К сожалению, подстрелен был и вожак, и теперь, как считают местные охотники, стадо рассеется и погибнет. Напомним, что среди охотников были и очень высокопоставленные чиновники. Это кадровые вопросы нашего правительства и президента. Есть и еще добавление к этой истории: оказывается, до "официального" был и еще один "спасательный" вертолет, который забрал незарегистрированное оружие, видимо, часть добычи, двух девушек и подростка. Крепенько охотники экипировались.
       5 февраля, четверг. Вчера вечером выехал из дома в 17. 20, за час сорок до спектакля, и приехал в театр Гоголя на час позже, уже после антракта. В Москве резко потеплело, и пошел снег, даже не снег, а какая-то снежная крупа. Москва, как и положено, встала. Отрезок после моста и мимо Курского вокзала ехал больше часа. Играла на этот раз Солоху моя любимая Анна Гуляренко. Наконец-то как-то определился со статьей о Яшине, буду делать статью о трех его последних спектаклях -- "по литературе". В какой-то степени он очень похож на меня: тоже ничего в жизни не видит, кроме работы.
       День прошел довольно напряженно. В институте давали зар-плату, не могу сказать, чтобы после всех повышений и 30% обещанной бюджетной прибавки я получил больше. Но кажется, -- по сведениям у кассы, -- значительно больше получили наши проректоры и бухгалтер. О ректоре не говорю, он фигура святая. У Сергея Толкачева, профессора и доктора, студенты которого не помещаются в 23-й аудитории, жалованье -- 23 тысячи с рублями -- знаю, потому что получал за него; а вот у проректора по хозяйству 66 тысяч. Чтобы выкроить деньги для себя, начальству надо недодать остальным. Получал также зарплату для Ашота -- 8 тысяч с небольшими рублями. Такого дьявольского разноса в зарплатах в советское время не существовало.
       До моего похода в больницу к Ашоту мне еще надо было сходить на Экспертный совет по наградам. К счастью, это недалеко на фоне такого несчастья с Ашотом -- шел мимо МХАТа -- все время думал о Т. В. Дорониной. Начал бояться за всех своих знакомых. На совете все, как обычно, пошла новая волна, так сказать, стремление подзадержать присвоение званий народного и заслуженного артиста, получить его, скорее, за выслугу лет. Правда, за выслугу лет при Николае Первом актерам давали даже личное дворянство. Но волна эта, в принципе, стараниями Паши Слободкина и кое-кого из других членов совета была отбита. Но кое-что, естественно, протискивается. До конца совета не досидел, ушел в пять.
       Ашоту отнес передачу. За продуктами в магазин бегала Надежда Васильевна и купила все так, как мне бы никогда не удалось: женский заботливый глаз. В больнице у Ашота еще раз подумал, какое счастье, что он попал именно в Центр интервенционной кардио-логии. И сам центр прекрасно и современным образом оборудован, и, главное, там немедленно поставили диагноз и немедленно же соперировали. В обычной бы больнице еще неизвестно, чем бы закончилось. Накануне мне отец Ашота рассказывал, что врач "скорой помощи" обзванивал больницы, везде было полно. Только в Центре сказали: "везите". Делали операцию, по рассказу Ашота, без наркоза, зонд проходил через вену в паху. Как растворяли тромб и разбивали сужение сосуда, Ашот по телевизору хорошо видел.
       Еще до отъезда из дома в институт слушал радио. По "Эху" постоянно и тревожно говорят о кризисе. Много говорят о поддержке правительством банковской системы. Кое-что я с эфира записал, поэтому за точность ручаюсь. О банках и банкирах. "Утром выпрашивают деньги у правительства, а вечером покупают зарубежную собственность".
       6 февраля, пятница. Вчера политикой закончил, сегодня с политики начну. Довольно редко последнее время читаю газеты, но вот сегодняшний номер "РГ". Коллекционирую лишь свой специфический интерес. После цитирования расскажу про свое утреннее посещение Теплостанского рынка -- одного из самых дешевых в городе.
       Кадровый вопрос. Число уголовных дел против VIP-персон за год выросло в три раза. "...под статьей оказалось более 11 тысяч "неприкасаемых": судей, прокуроров, депутатов... Обвинения в различных преступлениях уже предъявлены 1442 судьям, прокурорам, адвокатам и народным избранникам, 575 человек уже осуждены".
       Фемида. В эту когорту лучших из полутора тысяч героев вошли следователи, их набралось без малого 200 человек. "Обвинения большей частью стандартные -- фальсификация доказательств, вымогательство, взятки и даже присвоение вещественных доказательств"; адвокатов 136 человек.
       "Их самые распространенные служебные грехи -- мошенничество, сговор, подкуп свидетелей"; судьи "...в 26 случаях возбуждены уголовные дела, пятерым вынесены приговоры. В основном за неправосудные вердикты, слу-жебный подлог, взятки"; прокуроры -- здесь газета застеснялась с циф-рами и в качестве примера приводит Мордовию: по этой крошечной республике сра-зу три прокурора.
       Народные избранники. "Под следствием оказалось более 4 тысяч избранников. Обвинения предъявлены за присвоение казенного имущества, подпольную предпринимательскую деятельность, кредиты". Разнос показателей по деянию, деликатно названному вместо воровства "присвоением", от 7 миллионов до 138 миллионов рублей.
       Образование. По этой категории проходит лишь один бывший ректор Волгоградской академии государственной службы и депутат областной Думы Михаил Сукиасян. Здесь мелочь, "покупал недвижимость за счет федеральных средств", "по его распоряжению выплачивалась зарплата преподавателям, не работающим в академии. Государству был нанесен многомиллионный ущерб".
       Бизнес. "Всех перещеголял депутат Госсобрания Якутии (наш Ваня Переверзин, о котором так замечательно пишет "МК" и "Литературка", тоже из Якутии. -- С. Е.), он же гендиректор крупной фирмы И. Корнев, который "прихватил" имущество целого предприятия на сумму 138 миллионов рублей. Суд отмерил ему 4 года".
       О нашем суде см. раздел "Фемида".
       Утром ездили с Витей на рынок, здесь тоже много удивительного, а главное -- цены, которые значительно ниже, чем в наших "цивилизованных" точках торговли. Как бы отвечая на мои недоуменные вопросы: "Неужели торговля так бесстыже "наваривает?", вернее: "Неужели государство и правительство позволяют ей так бесстыже "наваривать?", "РГ" приводит цифры роста цен от производителя до прилавка. Все обстоит, как в бессмертных фокусах Кио: стоимость картошки вырастает на 45%, говядины, на 62%, свинины, на 67%, риса фасованного, на 75 %, масла сливочного на 101 %. Любопытно, что на рынке в палатке белорусское сливочное масло с тем же процентом содержания, что и вологодское, стоит на 20 рублей дороже. Это качество и тоталитарная дисциплина.
       Сегодня впервые подошел к трельяжу В. С., вытирал пыль, складывал ее бумаги в коробки -- плакал, наверное, по своей одинокой доле.
       7 февраля, суббота. Весна и кризис обострили борьбу за власть в творческих союзах. В одном из последних номеров "РГ" большое интервью с Хуциевым, избранным председателем на последнем съезде. Съезд этот не зарегистрирован Минюстом, но и Михалков, понимая, что этот состав его не выберет, отказался делать на съезде доклад. Тем не менее, просрочив с созывом съезда, он еще и потерял право называться председателем, но все равно, кажется, борется. Что касается Минюста, то он, как и Михалков, близок и знаком с властью, его позиция понятна. В Союзе писателей тоже, как и бывало, война. Большие писатели в это не ввязываются, а для шустрых и маленьких, из которых в основном и состоит руководящий состав, это источник жизни и возможность считать себя значительным лицом. Они за это отчаянно дерутся. В основном, все деньги, которые эти "правящие органы" имеют (а это в Москве аренда и отчасти помощь правительства, направленная на поддержание книгоиздания), расходуются в основном среди верхушки.
       В. Н. Ганичев собирает съезд. На прошедшем пленуме он уже создал удобную для себя квоту. В своем письме в ЛГ Петя Алешкин указал на юридическую неправомочность подобного решения. Ганичев эту квоту отменил и вместо нее создал новую, тоже хромающую в справедливости. В последней газете П. Алешкин опять указал на этот предвыборный феномен. Что будет дальше?
       Как известно, и в МСПС все не очень в порядке. После отстранения Ф. Ф. Кузнецова и замены его на Ваню Переверзина, его бывшего соратника и друга, с которым они делили очень большую зарплату, возникла занятная ситуация. Ваня во что бы то ни стало хочет легитимизироваться, потому что назначен временно. Практически уже назначен съезд, вот к съезду-то Ф. Ф. Кузнецов и подготовил свое новое письмо -- "Защитим писательское содружество. Членам МСПС". Я полагаю, защитить, т. е. вернуть прежнюю клику к распределению, не удастся.
       Тем времени 96-летнего С. В. Михалкова отвезли в больницу.
       Витя, наконец-то, починил компьютер, и тут же пришло письмо от Марка.
       8 февраля, воскресенье. Мне так и не удается в этом году зимой пожить в Обнинске. Витя вчера учился, С. П. работал, ехать одному было стрёмно, утром поехали опять на дачу к С. П. в Ракитки. Заодно по дороге крепко затарился продуктами в "Перекрестке". Час походил по пустынным улицам дачного поселка, об этом я уже писал. Стоят на крошечных участках огромные, бессмысленные дома, часто имитирующие дворянские усадьбы. Есть даже дом с колоннами, стыдливо расположенный фасадом внутрь участка, чтобы не мозолить глаза. Но самое любопытное -- это огромные заборы, огораживающие барские замашки. Один из таких заборов -- вышиной не менее четырех-пяти метров. В тюрьмах делают ниже. Каждый хочет дворянского порядка и спокойствия на отдельно взятой территории. Если мне не изменяет память, никогда барские дома в России не были закрыты заборами. Порядок охраняла легитимность уклада жизни.
       Вечером, когда приехали, написал письмо Марку.
      
       "Дорогой Марк! У меня была некоторая заминка с компьютером, и поэтому с письмом припоздал, получил только вчера. Столько накопилось всего, и так интересно Ваше письмо, которое требует некоторых комментариев, что просто не знаю, с чего начать. Начну, как писал Пушкин, с начала. Вернее, с сегодняшнего утра. Имея в виду восточную тему Вашего письма, порадую интервью, которое я услышал сегодня утром по "Эху Москвы". Майя Пешкова, пожилая еврейская дама, которую я хорошо знаю и которая всегда была предельно групповой. По крайней мере, я у нее в программе никогда, кажется, не выступал. Майя Пешкова пригласила к микрофону -- я, к сожалению, довольно поздно включился и поэтому не знаю чинов и профессию женщины-собеседницы. Это дочь знаменитого режиссера Леонида Трауберга, того самого, который поставил трилогию о Максиме с Борисом Чирковым. Судя по тому, что он 1902 года рождения, это значит, что это очень немолодая женщина. Тот фрагмент, который я слышал о предвоенной эпохе, об очень любопытной молодой богеме в Ленинграде. Женщина прекрасно рассказыва-ла, звучали имена ее в основном еврейских подруг, но и русские имена тоже. И тут возник, может быть, даже как бы к этому ее подвели, вопрос о российском антисеми-тиз-ме. Это каким-то образом было связано, по-моему, с послесталинским време-нем, но дочь Трауберга говорила шире, и здесь меня просто пробило от ее точных слов. Во-первых, она отвергла поголовный русский антисемитизм. Она сказала -- это только мысль, -- что "не пускали", "увольняли", "отвергали", слово "сажали", кажет-ся, произнесено не было, -- что "хватали-то" скорее "иных", нежели обязательно ев-реев. В этом смысле проясняет мысль ее схватка с некоей собственной, милой, кстати, тогда девочкой, некоей Фиркой, которая кричала ей, как она ненавидит в подруге ее инаковость, ее зарубежные беретики, ее экстравагантность. Какая молодец женщи-на! Я думаю, что, несмотря на мое абсолютно русское -- а впрочем, кто чего знает, -- происхождение, я бы тоже оказался инаковым. Это очень важный момент. Видимо, эта дама преподавала в ЛГУ, потому что она тепло говорили о других, например о Федоре Абрамове, который тоже в ЛГУ преподавал.
       Может быть, что-то происходит и во мне, Бердяев утверждал, что человек за жизнь несколько раз меняет мировоззрение. Не стал я юдофилом, как Горький, но кое-что из своей литературной жизни я всем простил: такая уж у нас медленная судьба. Вы-то, Марк, как никто, понимаете, что я имею в виду. Но вот что любопытно, отказы-вая мне в публикации "выбранных мест" из моего Дневника, "Наш современник" в своей внутренней рецензии -- я, довольно окказиональным способом, ее увидел, -- ука-зал, что не в пример прежним годам еврейская тема в моем дневнике отошла, и даже...
       Письмо Ваше, дорогой Марк, как и положено практикующему профессору, я раз-метил по пунктам. Вы как бы спрашиваете, я отвечаю. Особо своих мыслей у меня нет. Я полностью сосредоточился сейчас на романе, и пишу каждые два месяца, кро-ме дневников и другой необходимой писанины, и обязательного чтения, и обяза-тель-ного театра, два-три печатных листа. Это немало. Надо бы наладить посылать Вам, как я давно хотел, каждый месяц дневник. Я даже не представляю, какую послед-нюю главу из "Кюстина" вы читали. Теперь я написал главу "Ленинград" и, конечно, ошибок там тьма. С некоторой оторопью жду верстку. Попутно -- не волнуйтесь, живу я достаточно комфортно, мне ничего не надо. Возражаю.
       Совершенно замечательное по точности место в Вашем письме, место -- это "габардиновые лапсердаки". Поздравляю, запомнил, по возможности куда-нибудь вставлю, украду. И вот теперь -- с самого начала. Не хуже -- "Когда в 12 часов дня раздавался гудок, вверх поднятая рука разжималась, и молоток падал на палубу". Класс.
       А в Израиле я был, впечатление хорошее, но мало, кажется, в томе дневников, который выпускался в Литинституте, что-то об этом есть. А вот пассаж о сыне, который стал "ортодоксальным евреем", мне напомнил виденное. Это сын знаменитых родителей Генриетты Яновской и Камы Гинкаса. Я видел один раз этого парня, уже давно, в кабинете матери-- с пейсами, с кепуром на затылке, в черном. Молодой парень, для которого, как мне показалось, все неверные. Ходят слухи, что и с родителями у него нет особой общности, ушел в исконное. Но об этом мне трудно рассуждать. В этом отношении Вы молодец -- я тоже стараюсь все понять и ничего не осуждать. Но Ваш другой пассаж -- "им не жалко своих детей и женщин" пронимает, впрочем, я здесь по "Эху" слышал и другую сторону -- нас согнали с земли, на которой мы жили тысячу лет.
       Вот что в примечании к странице 121 книги В. Лакшина "Сол-женицын и колесо истории". Думаю, что это каким-то образом относится к тому, о чем мы с Вами пишем. Внутри я консерватор, а не либерал. Книжка замечательная, она только что вышла, и мне подарила жена Владимира Яковлевича, Светлана Лакшина-Кайдаш. Замечательная вдова. В свое время, кстати, эту книжку сняли с производства, как сказала мне Светлана Николаевна, по звонку из Троице-Лыково.
       В статье "Наши плюралисты" он находит "трезвыми" следующие пожелания западных критиков правительства: "...ограничить вмешатель-ство общественного мнения в дела правительства; усилить административ-ную власть за счет парламентаризма; укрепить секретность государственных военных тайн; наказывать за пропаганду коммунизма; освободить полицию от чрезмерных законнических пут; облегчить судопроизводство, при явной виновности преступника, от гомерического адвокатского формализма; пере-стать твердить про права человека, а сделать упор на его обязанностях; вос-питывать патриотическое сознание у молодежи; запретить порнографию; усилить сексуальный контроль; искоренить наркотики..."
       Я против этого всего.
       Книжка замечательная.
       Теперь, собственно, о главном. Дорогой Марк, я тоже в своем возрасте думаю о чем-то завершающем. Возможно, этим станет книга о В. С., написанная от ее лица. Последнее время, понимая все мои переживания, В. С. говорила: "Бедный Есин!" Вот так и будет называться, Е. Б. Ж., эта книга".
       9 февраля, понедельник. Утром по радио объявили, что Н.С. Михалков собирается созвать съезд Союза кинематографистов. Союзом, который сейчас в руинах, Михалков руководит 11 лет. Как семья отчаянно борется за власть и положение, понимая, что их "художественное" благополучие зиждется на административном успехе.
       В "ЛГ" небольшая заметка Малкина о французском канале MEZZO, одновременно занятная критика канала "Культура", который дает "прикорм" очень надоевшим людям. "Архангельского, Швыдкого и Виктора Ерофеева я уже в лицо знаю, их мировоззренческие тезисы давно выучил наизусть, а новых лиц -- особенно имеющих отношение к русской и мировой культуре -- я там все равно не вижу". Немедленно нашел этот канал, который у меня в связке каналов на кабельном телевидении и уже смотрю. "Поверьте, Андрея Максимова видеть менее приятно, чем Светлану Захарову, а еще меньше -- их вместе в "Ночном полете". Умные разговоры лучше, да и полезнее читать".
       По прессе прошло сообщение о возвращении боевого корабля из похода в Аденский залив, где он боролся с пиратами. Сведения из широт на этой неделе обширные. Наконец-то "выкупили" и судно "Фаина", груженное украинскими танками. Танки пойдут, нарушая все международные нормы, по назначению. Для общества важнее торговать, нежели соблюдать. Само по себе чудовищно, что какие-то вшивые, обнаркоченные пираты на небольших моторках успешно противостоят мировому сообществу. Командир вернувшегося в родные воды российского корабля рассказывал, что они героически отбили два или три нападения на торговые суда. Снимается с палубы вертолет и зависает над пиратским судном. Наших героев в родном порту встретили, как раньше встречали из боевых походов подводников, жареным поросенком. Но вот Юля Латынина, выпускница Лита, сказала по радио "Эхо Москвы", что у половины вернувшегося экипажа -- цинга. При этом Латынина прокомментировала: достаточно было хотя бы на 100-200 долларов купить для экипажа лимонов.
       Иногда думаю: надо позвонить Вале по телефону. Потом спохватываюсь.
       10 февраля, вторник. Добавляю к вчерашнему дню новость про старшего Михалкова. Но сначала, слава Богу, каникулы закончились. В одиннадцать часов уже был в институте. Подвозил Жуган, по дороге говорил с ним об экономике. Сейчас сложно с деньгами, и впервые я узнал, что 21% годовых -- это очень маленький процент, под которые банк дает деньги. Сейчас банки дают деньги под значительно более высокие проценты. Постепенно все более и более уверяюсь, что банки -- это, конечно, совершенно бесстыжая пирамида.
       Все время думаю о кризисе и о том, как он отразится на институте. Допускаю, что в ближайшее время могут возникнуть трудности с арендаторами. Тем более что Москва, несмотря на заявление Лужкова, что "не будут "кошмарить" мелкий бизнес", все время подбирается к арендаторам и как бы желает перезаключить все договора, имея в виду и собственные интересы. К Альберту уже приходили. Вот об этом и говорили с Л. М. Попутно она сказала, с каким невероятным трудом на счет через казначейство приходят даже наши арендные деньги. Мысль такая, что если аренда пропадет, а количество платных студентов сократится, придется оборачиваться бюджетными деньгами.
       Л. М. рассказала о том, что ее младшую дочь сократили. Попутно она, как экономист, объяснила мне, что значит наша статистика по безработице. "Безработные" -- это те, кого именно сократили. Если предприниматель все же добился, что работник уходит "по собственному желанию", это не безработный. Если учесть еще и "черные деньги", которые раньше платили, а теперь уже и не платят, то размеры безработицы носят уже совершенно другие размеры. Здесь не объявленные 8, а все 40 %. Я думаю, что еще дойдет дело и до сокращений на кафедре, и до уплотнения наших норм.
       Ребята, как всегда после каникул, подтягивались медленно. В аудитории сидела в лучшем случае половина. Вдобавок ко всему Вася вовремя не раздал текста Марка, и обсуждать было практически нечего. Честно говоря, мне и самому было жаль "тратить" объемный и наверняка хороший, как обычно у Марка, текст не на полную катушку. Обычно на семинарах в таких случаях говорится что-то организационное, и все расходятся. У меня на этот раз были карточки, которые я сделал после чтения дневников Л.К. Чуковской о Солженицыне. Здесь было много интересного об эпохе, о личности писате-ля, о работе, об экономии времени. Карточки все были у меня размечены, и часа полтора я продержался.
       Уходя из института, я заглянул на семинар к С. П. -- весь конференц-зал был полон, С. П. обладает магией притягивать к себе студентов. С некоторой горечью надо констатировать, что не только школу перенял, но, может быть, и стал работать лучше своего учителя. "Учителей я превзошел, и славился средь итальянцев своим живым искусством танцев". Это, кажется, Лопе де Вега.
       Вечером, как всегда в кафе у Слободкина, устроили встречу с Ю. И. Бундиным. Замечательно и о многом поговорили. Юрия Ивановича, который по-военному точен и исполнителен, я озадачил поиском некоторых материалов к следующей главе. Пока не пишу, готовлюсь, и глава в моем сознании потихонечку меняется, становясь все ближе к тому, что у меня уже есть в дневниках.
       Домой пришел в одиннадцатом часу и сразу же сел читать книгу о ресторанах, которую сегодня мне из Питера прислал Ю.М. Пирютко. Его краеведческие книги я могу читать постоянно, здесь какое-то своеобразие документального стиля, какая-то заразительность в перечислении смутно узнаваемых или смутно знакомых мест, понятий и названий.
       Чуть ли не забыл рассказать о Михалкове. На кафедре после занятий видел В. И. Гусева, и тот рассказал, что встретил шофера больного Михалкова, и стал расспрашивать его, как чувствует себя старейший и мудрейший. Внезапно шофер будто бы ответил, что С. В. дома, и вроде бы даже и не был в больнице, и что именно сегодня он, шофер, отвозил ему домой зарплату. Мнение Гусева, что, скорее всего, старейший и мудрейший не хочет ввязываться в историю со съездом МСПС, назначенном на 18 февраля. Съезд почему-то должен состояться в Переделкино, так сказать, на территории Вани Переверзина. Надо подумать, стоит ли ехать мне.
       11 февраля, среда. Утром созвонился с С. А. Кондратовым, Сережа, светлая душа, дает деньги на главный приз, дает также 90 томов Толстого и новую Большую энциклопедию Терры. В 10 до вечера уехал на дачу к С. П. -- гулять, читать и думать. Ну и упорно, и методично чистил свою статью по театру Гоголя. Вернулся где-то в шесть, зашел к родителям Ашота, к которым я стараюсь заходить ежедневно. По моему совету Ашот уже переправил к ним домой с кем-то из своих благодарных посетителей часть продук-товых даров. На столе полная тарелка мандаринов. Немножко поговорили о книге, которую Сусанна Карповна хотела бы издать. Это огромный роман из жизни армянских сельских жителей. В свое, советское время этот роман чуть ли не был издан, но в чем-то Сусанна Карповна с издателями не сговорилась, а потом и время, и статус Левона Никитича изменился. Но сразу же с привычной литературной стези разговор ушел. Оказывается, у нас в подъезде произошла кража, и чуть ли не на моей лестничной площадке, в квартире напротив моей. Меня это удивило, и дом у нас видный, почти охраняемый, тем более что у соседей напротив еще отгорожен металлом и тамбур. Правда, после смерти хозяина, которая случилась почти ровно через месяц после смерти В. С., я его дочь практически не вижу. А люди, кажется, были состоятельные. Хозяина каждый день у подъезда ждала дорогая машина с шофером.
       С огромным вниманием я наблюдаю за кризисом. Здесь есть даже некоторый садизм: и мои небольшие деньги, несколько сот тысяч рублей, не переведенных в доллары, тоже гибнут. Я ведь не желаю плохого своей стране, но с чувством социального удовлетворения слушаю по радио и читаю в газетах, как "проваливаются" огромные проекты. Вот уже по телевидению, показав роскошно, в пластроне и бабочке Федю Бондарчука, сказали, что его фильм, который немыслимым образом был разрекламирован, не собрал необходимых средств, и теперь Федя должен где-то искать, как расплатиться с долгами. По-другому, но все же меня обрадовало, что башню "Россия", которую предполагалось довести до 600 метров, чтобы она стала самым высоким небоскребом Европы, именно из-за кризиса уменьшат до 200 метров. Упоминался и главный постройщик -- Чигиринский.
       12 февраля, четверг. Сюда надо о Филатове из "Парламентской газеты", говорят -- интересно.
       13 февраля, пятница. Спал плохо, это и погода, которая уже два или три дня распогодилась до тотальной мокроты, и сегодняшний мой "отчет" в ЦДЛ. Собственно, предполагалось, что мы будем рассматривать новую книжку "Дрофы", но она пока не вы-шла, и я даже боюсь, чтобы не испортить себе жизнь на несколько дней, туда звонить, в общем, в последний момент решили, что рассмотрят Дневники. На этот раз я особенно не готовился. Для афиши за десять дней я обзвонил предполагаемых ораторов. Все дали согласие. Это Л. А. Аннинский, старый приятель; П. Басинский -- автор предисловия к книге в "Дрофе", С. Ю. Куняев -- первый публикатор Дневников; В. В. Сорокин -- инициатор этой первой публикации. Продолжаю: Л. И. Скворцов -- первый, как всегда, читатель; В. А. Костров -- один из первых читателей; Максим Замшев -- редактор "Колокола", где печатался дневник за 2005 год; Иван Голубничий -- работал в "Московском вестнике", когда там печатался один из годов; Максим Лаврентьев -- когда-то мой секретарь, который часто печатал фрагменты дневника и один из его героев; Анатолий Королев -- и мой товарищ, и аналитик.
       Накануне я решил никому не звонить, как всегда, полагаясь на случай. Все равно придет лишь тот, кто захочет прийти. Как и предполагал, не пришли Басинский и Аннинский. Но была еще Галина Степановна Кострова и Лена Мушкина, которой никто не звонил. Пришел и выступил Эдик Балашов. Естественно, пришло несколько студентов, Гриша Назаров, Соня Луганская, Рудкевич, какие-то еще смутно знакомые люди. Малый зал был почти полон. Что самое главное -- получился разговор на довольно высоком литературном уровне. К сожалению, я забыл вырвать из блокнота Игоря Блудилина листок, на котором делал записи. Теперь приходится все вспоминать и надеяться на мою плохую память. Самым интересным было выступление Галины Степановны Костровой. Это и понятно, потому что она, может быть, Лева Скворцов и я, только и знали в подробностях текст. Галя говорила о жанре, о том, что это скорее роман собственной судьбы, чем дневник. В своей речи Балашов упомянул мой роман о Ленине, мне показалось это интересным. Много говорили о бесстрашии и искренности. Тут я подумал, что об этих моих свойствах надо много думать, чтобы отыскать подобное в характере моем, довольно обыденном. Здесь бы надо было больше говорить о полифонии. Куняев, с пониманием моего зрения, объяснял свою работу по сокращениям, когда рушился баланс отдельных частей. Все было интересно. Но повторяю, разговор был на уровне литературы. Мне бы, естественно, хотелось некой критики, подумал, жалко, что не пригласил выступить М. О. Чудакову, это было бы интересно. В собственном выступлении, в самом начале я рассказал историю появления книг и пожалел, что не сделал никаких иллюстраций. Кто-нибудь из актеров мог бы прекрасно прочесть какие-нибудь отрывки.
       Еще прошлый раз я пожалел, что не взял магнитофон, и многое из очень интересно сказанного практически пропало. На этот раз днем я спросил в институте у Ильи Кравченко, сохранился ли у нас в институте магнитофон. Я хорошо помню, что такой магнитофон в свое время мы покупали, но прошло столько времени! Жаль.
       Галя Кострова подарила мне редкой красоты желтую розу.
       Очень интересно под самый конец говорила Лена Мушкина, мой старый друг. Она даже принесла газету пятидесятилетней давности с нашим с ней совместным материалом и прочла письмо, которое я ей прислал из леса. Попытаюсь это письмо у нее достать и вставить на эту страницу.
       Уже дома обнаружил, что звонил Игорь Котомкин. Перезвонил ему, он волнуется из-за нового скандала, обрушившегося на Книголюбов. Оказалось, что в свое время покойный Шувалов и Слесаренко приватизировали часть помещений Союза. Удивительно, я столько лет состою в этой организации, но об этом так ничего и не знал. Теперь начались какие-то наезды родственников. В понедельник буду встречаться с Шустровой.
       14 февраля, суббота. Весь день просидел над чтением Марка Максимова. Выяснилось, что у него, оказывается, еще есть и настоящая фамилия -- Кардань. Кстати, и повесть его по страстной любви к слову чем-то напоминает длинный стиль Василия Гроссмана. Повесть огромная, расчетливо, чтобы не тратить бумагу, распечатана с межстрочным промежутком в один интервал двенадцатым шрифтом. Вечером к шести ходил в театр Гоголя на моноспектакль "Записки сумасшедшего". Ставил не Яшин, а Андрей Левицкий и Юлия Быстрова, я как бы понимаю, как это сделано, но спектакль потрясающий. Играет виртуозный молодой актер Александр Лучинин. Кажется, я обратил на него внимание еще во время "Последних" по Горькому. Он играет там Петра. Здесь просто чудо внутреннего перевоплощения, именно не внешнего, с разными паричкаvми, предметиками и одёжками, а все изнутри, мощно, без чувства недоверия.
       Я невероятно задерган всеми обстоятельствами творческой жизни. Надо бы писать роман, но не пишу. Надо бы делать статью о Фадееве, но занимаюсь статьей о Яшине. Не смотрю телевидение. Иногда только слушаю радио: "Эхо" вовсю защищает замминистра финансов Сергея Сторчака, которого следственный комитет обвиняет в попытках хищения.
       15 февраля, воскресенье. День драматических известий. Но до этого проснулся от дружной работы лопат, сгребающих снег. За окном все бело, но температура не больше одного градуса холода. Сразу быстро оделся и, наверное, час помогал дворникам. Теперь об известиях. Во-первых, сначала Ф. Ф. Кузнецов, который бьется вместе с Георгием Зайцевым над непризнанием последней выборной конференции под художественным руководством Переверзина. Здесь, кажется, есть успех, суд признал ее незаконность. Потом позвонил Зайцев и рассказал, как он остановил регистрацию этой конференции буквально на столе у зам. министра юстиции. Поговорили о влиянии умного Вани на альтруистов из министерства, которые, судя по рассказам, встают на задние лапки, не успеет он раскрыть бумажник. Оба с некоторой тревогой говорили о съезде МСПС, на котором вроде бы в качестве собственного политкомиссара С. В. Михалков назначит нашего Ваню. С Ф. Ф. Кузнецовым я поделился своими опасениями относительно суда, куда меня вызывают ответчиком. Он сразу, по своему обыкновению, захотел откреститься и от того, что это письмо создавал именно он, и от того, что именно он сам его принес в газету. У Ф. Ф. была попытка настроить меня, чего не надо было делать, потому что я и сам настроен против всех слияний. Я напомнил Ф. Ф. о его совсем недавней дружбе с В. Н. Ганичевым и про себя подумал, что они, в случае личной необходимости, как два условных писателя, если потребуется личная заинтересованность, немедленно объ-единятся даже против Господа Бога. Зайцеву сказал о своем решении пойти на суд. Бедный Зайцев погоревал, что в этом случае "Литературная газета" окажется в трудном положении. Мое трудное положение никого не волнует.
       Второе: звонок, который я расцениваю почти, как предательство, это был звонок Сережи Яшина. Он советовался со мною, как ему вести себя с приглашенным на сегодняшний спектакль наших общих знакомых, но тут же сказал, что Игоря Пустовалова в театр, как обещал, пока не берет, потому что по фактуре к пьесе о сыне Цветаевой ему нужен скорее Анатолий Просалов. О том, что мы оба едем 27-го числа смотреть Игоря, и это будет решающим фактом в его работе в театре, мы договорились еще две недели назад. Я сдержался и, несмотря на нашу долгую дружбу, не сказал Яшину, что Спесивцев убрал Толика из театра.
       Весь день читал повесть Марка Максимова "Вне времени, без веселья". Читается невероятно трудно, но вещь хорошая, хотя вся из психологических наработок литературы прошлого века. Тем не менее из тумана вырисовывается несколько объективистская картина наших дней.
       Вечером ходил в Молодежный театр на премьеру "Портрета". Здесь все сложно, потому что приходится сравнивать с постановкой Яшина. Замечательное оформление Станислава Бенедиктова: главным элементом его стал рамочный багет. Прием, казалось бы, лежит на поверхности, но как это талантливо сделано. В целом спектакль Бородина стройней, элегантнее, академически вывереннее. Как очень опытный режиссер, Бородин отчетливо понимает, что одного гоголевского текста здесь не хватает, нужны перебивки, выходы за слова, и на сцене один из лучших в России гобоистов Алексей Уткин, и целый из девяти человек ансамбль -- скрипки, контрабас, виолончель и альт. С завидной легкостью огромный текст несет Евгений Редько. Полтора часа на сцене. И тем не менее спектакль Яшина мне нравится больше, хотя он и насовал в привычный текст многое из драматургии.
       16 февраля, понедельник. К двум дня дочитал Максимова. Литература все же не должна восприниматься как тяжелая работа. Проснулся с головной болью. Возможно, это итог моих вчерашних, с непривычки, упражнений с дворницкой лопатой. Померил давление нижнее -- 90. Последнее время я все время думаю, что надо бы распорядиться имуществом и составить завещание. Кому что? Несмотря на плохое самочувствие, немного позанимался разбором книг. Если уж разговор о книгах, то еще в постели прочел в сборнике "Юнкерские поэмы" -- кроме Лермонтова там есть кое-что и еще. Прочел поэму Полежаева "Сашка", за которую царь сгноил поэта в армии. Предварительно он заставил Полежаева прочесть эту поэму вслух. В послесловии к книжке есть кое-что неожиданное для меня и о Лермонтове. Например, о его странных отношениях с его убийцей Мартыновым. В три часа потом поехал на кладбище Донского крематория. Это уже как обычно: всегда, когда мне было плохо, я шел или к маме, или теперь к Вале. Только рядом с этими двумя женщинами я всю жизнь чувствовал себя защищенным. Пять минут постоял у плиты: Валя, мама, Федор Кузьмич. Опять расплакался.
       Пока ехал в трамвае, прочел прекрасное интервью в "РГ" с Зюгановым. Его "научный" подход борьбы с кризисом очень совпадает с моим подходом "здравого смысла". И первым пунктом -- крестьяне. Уже второй день говорят о том, что у тех банков, которым оказана государственная помощь, надо бы проследить, чтобы начальство не увлекалось "бонусами". Бонус в данном случае -- это эвфемизм слова большая, а чаще всего и гигантская, зарплата, которую начальство само себе назначило. В ряде случаев именно это и могло быть одним из составляющих кризиса. Я думаю, понятие "бонус" относится и к нашей системе. Пока заведующий самой большой и головной кафедры института получает вдвое меньше, чем проректор по хозяйству. Проработав всю жизнь на руководящих работах, я думаю, что никогда еще не было такой разницы между зарплатами разных этажей. Похоже, это касается и высшего образования.
       17 февраля, вторник. Утром прошла кафедра. Обещала прийти Л. М., чтобы поговорить с нами о деньгах, но не пришла, а был ректор, который после моего выступления что-то добавил. Повестка дня была традиционная. Начало дипломной сессии, подготовка новой кафедральной книги, кризис и загрузка. Из нового -- это необходимость приравнять первоначальное квалификационное чтение работ абитуриентов к экзамену. Здесь у меня сомнение: а если абитуриент сдал не свою работу? Значит, читать надо в два этапа: по работам отсеять графоманов, а всех остальных по оценке выстроить с минимальной разницей, чтобы потом иметь возможность все проверить и, в случае необходимости, компенсировать на экзамене "этюд" и экзамене "собеседование".
       Выяснились некие подробности нашего в этом году неучастия в съезде МСПС. С одной стороны, виноват Ашот, который зарегистрировал устав, но тем не менее что-то недоделал, чего-то недополучил. С другой -- все можно было бы поправить, потому что все сходило и проходило раньше, -- наше тихое и молчаливое начальство не отдало мне приглашения, которое факсом пришло из МСПС. Не хочу здесь загромождать текст подробностями. Из ситуации я вынес понимание некоторых свойств наших православных деятелей: и БНТ, и А. Н. Ужанкова. Ректор сейчас, говорят, пишет письма и Грызлову, и в другие края, чтобы все-таки вернуться к резолюции Путина о строительстве нового корпуса. Это попытка вскочить в последний вагон. Опоздали, не желаем делиться связями, держим все в административной тайне. Но ведь и письма, как я, никто так писать не умеет.
       Волновался с вечера, как пройдет сегодняшний семинар, потому что предполагал: огромный текст Максимова не прочтут. Прочли только три человека: Вася Буйлов, Марина Савранская и Светлана Глазкова. Но тут я воспользовался советом Гали Седых, которая мне рассказала, что делает она, если нечего обсуждать, -- раздает припасенный текст, и все пишут рецензии. Я сделал не совсем так, но результат был превосходный. Сначала Марк рассказал об общей канве своего текста, потом выступила троица, которая все прочла и выступила очень неплохо, а потом я раздал каждому по 4-5 страниц и попросил ответить на несколько моих вопросов. Среди вопросов оценка стиля, пожелания автору и что-то еще. Вот здесь, через двадцать минут, когда письменная работа была оформлена (а письменная работа -- это сильнейший стимул к концентрации), и случилось много поучительного. В том числе говорили и о литературной первооснове работы, и о некоторой подверженности автора влияниям.
       Дома читал газету и смотрел Интернет. Заместитель председателя Верховного суда Александр Карпов подал в отставку. Против его сына было возбуждено уголовное дело: "Дайте взятку в один миллион рублей, и мой папа ваше дело закроет". Но, пожалуй, Александр Карпов единственный из наших крупных деятелей, которому стало стыдно за сына. Данный эпизод можно отнести сразу к двум рубрикам, колеблюсь: "Власть" или "Воспитание".
       Теперь опять колеблюсь над названием рубрики: "Национальное" или "Экономика"? По сведениям прокурора Москвы, количество убийств в Москве выросло на 16 процентов. Такую статистику столичный прокурор напрямую связывает с кризисом. Потерявшие работу, прежде всего мигранты, порой идут на преступления.
       18 февраля, среда. Приехал пораньше, чтобы посмотреть и первоначальную кухню, и сам съезд МСПС, а в конечном итоге из моего плана ничего не получилось. Особой охраны не было, довольно легко меня пропустили внутрь. Я порадовался, что все же хватило ума не прятаться, а проводить съезд в Москве, а не в Переделкино, как предполагалось раньше. Внутри все было довольно скучно, со следами обветшалости, с моим портретом на стенке рядом с другими. На давно не натертом паркетном полу толклись писатели со смутно знакомыми лицами. Никого из писателей первого ранга, кроме С. Ю. Куняева, я не увидел. С. Ю. сразу же передал мне газету с какой-то его собственной статьей, где он, по его словам, все разъясняет. Но никаких первоначальных статей, даже в "Литгазете", я вроде бы и не читал, пропустил. Встретил Максима Замшева и Ваню Голубничего, у всех настроение лихорадочное. Все ждали С. В. Михалкова, кто-то неприлично вслух назвал его "изваянием". В этой иронии был привкус некоторой справедливости: не хватит ли руководить? К этому примешалась настойчивость сохранить власть еще и Никиты Сергеевича. В россий-ском искусстве подобная власть означает еще и возможность работать в полную силу. Забегая вперед, скажу, что Михалков довольно скоро подъехал и минут двадцать пробыл на съезде. Возможно, это опять чьи-то недобрые слова: "его почти внесли". Зарплата классику гимнов и детской литературы дается тяжело. Я ждал Полякова, с которым мы хотели посоветоваться и выбрать стратегию. Общий план был уже готов: по возможности не вмешиваться. Но тут кто-то мне сказал, что внизу охрана все же не пускает Ф. Ф. Кузнецова, Ю. Полякова и Жору Зайцева. Без пальто я выскочил на улицу: действительно не пускают. На лицо Полякова смотреть было невозможно. Ф. Ф. Кузнецову я не симпатизирую, он бьется за "машину к подъезду", за большую зарплату и за приватизацию, как выяснилось из статьи Куняева, своей переделкинской дачи. Я статью прочел много позже описываемых событий, уже дома. Все за что-то бьются, а больше всего меня удивило: откуда такие огромные средства, которые писатели вложили в свою недвижимость? Ну, у Полякова-то понятно, у него идут пьесы. Но вернемся к подъезду.
       К счастью, на улице было довольно тепло. Я постоял с ребятами минут десять и твердо решил, что на съезде не останусь. Здесь и солидарность, и поддержка моего друга Полякова, и понимание, что все-таки это писательский съезд, а не сбор масонской ложи, куда должны быть допущены только свои.
       Очень хорошо мы с Юрой посидели в ресторане "Кибитка" или "Тележка" при ЦДЛ. Обедали за счет драматурга, а в это время Зайцев и Кузнецов поехали в милицию, где составили протокол об их "недопуске". Я в этот протокол вписан как свидетель. Замечательная была солянка и бараньи купаты. Полакомились и мороженым, я, как больной, одним шариком, а Юра двумя. Во время обеда о многом поговорили, в том числе и о том, как я и он -- оба -- не рискнули поступать в Литинститут. Я пошел на заочку в МГУ, а он в Пединститут.
       В два я уже был в институте, а в три началось заседание экзаменационной комиссии. Невольно вспомнил прошлый год, когда защищался курс Руслана Киреева. На этот раз было семь человек из семинара Рекемчука, и, как мне показалось, все семеро были довольно кислые. Тем не менее Александр Евсеевич по обыкновению разливался майским соловьем. Я на маленьком компьютере сделал кое-какие заметки.
       Артемова Настя. Ей 21 год, у нее большие амбиции, ее интересы в семье, среди близких. С привычным пафосом, как об огромном литературном событии, А. Е. Рекемчук говорил о двух повестях ученицы. Р. Киреев, оппонент, так же восторженно говорит о повести "Говорю и понимаю", но спокойнее -- о повести "На разогреве". Судя по всему, девушка довольно удачной судьбы, побывала в Испании, в Англии. Есть и критика повести "На разо-греве". Самид Агаев говорит о сложном отношении к работе. Смущает, что обе эти повести целиком произрастают из автобиографии. Ряд мелких и конкретных замечаний. А. М. Турков скорее соглашается с отношением к этим работам Самида. "Я не думаю, что здесь, в повести, есть дополнительные смыслы". Из деталей всех смущало обилие глагола "общаться". Дальше включился и я, и мы уже устроили некоторую дискуссию с Турковым: что такое этот выродок современного языка "общаться"?
       Кондратенко Артем. Он живет в Люберцах. С. Б. Джимбинов говорит о поразительном чувстве пустоты в первой повести, имеет в виду героя. Сегень начинает с вопроса: не попал ли человек в институт случайно? Нет биографии, и нет прозы. Исповедальщина оболтуса. С таким содержанием, говорит Саша Сегень, обычно только поступают в институт. Турков: "Артем все же человек с острым взглядом". А. М. отмечает ряд интересных деталей. Дискуссия между мною и Рекемчуком по поводу довольно острого выступления Сегеня, я пытаюсь все сгладить.
       Ольга Черкас. Она начала с того, что спела на белорусском языке какую-то народную песню. Рекемчук сказал, что студенты-белорусы часто обходят в своих произведениях рассказ о самой Белоруссии. Борис Леонов говорит о повести "Ванька в Москве". Отзыв, конечно, положительный -- это сказано после нескольких критических пассажей. Алексей Варламов -- его не было, он прислал свой отзыв, -- увидел в повести, скорее, декларацию о городе, не хватает плоти, деталей, слишком много слов. Проза, по мнению оппонента, это не только акт самовыражения, но и диалог с читателем. На одном крике души далеко не уедешь. Варламов значительно лучше относится ко второй белорусской прозе. Турков поддерживает Варламова. Кстати, Варламов написал очень толковую рецензию.
       Ольга Брейнингер -- ее очень волнует собственная национальная самоидентификация, она из этнических немок. Заглянул в текст, есть передержки, связанные с политикой. А. Б. Можаева говорит, что хорошо, что рассказы не о национальной самоидентификации. В принципе хвалит. У комиссии отношение двойственное. Потом во время обсуждения Светлана Викторовна вступится за Ольгу, потому что у нее по общеобразовательным оценкам везде пятерки.
       Галимова Лия. Начинает опять Саша Сегень: "В этой же аудитории я защищал диплом, и мне оппонент тоже наговорил, как, дескать, этот молодой человек может жить в советское время. Я рад, что мой учитель А. Е. еще в строю, резв, как танк под Прохоровкой". Это Саша говорит в ответ на инвективы против него Рекемчука, вызванные его предыдущим выступлением. Оппонент опять не соглашается с литаврами руководителя. На этот раз о мате, его обилии в работе. Стало модным хоть три матерных слова обязательно в любой работе. Снова вступает Самид -- невнятные изложения событий. У Самида есть также замечания по стилю, он видит в повести разнообразные влияния. Турков начинает -- я поругаюсь. Нарочитость. Зачем "изысканное" слово, которое употребляют вместо слова "обомлели". Много нарочитого. Но много и очень интересного.
       Гончаренко Артем. Сын военного. "Причал судьбы" -- повесть. Киреев полагает, что здесь десяток довольно сумбурных историй. Есть общая, объединяющая картинка, но общего смысла нет. Игорь Болычев отмечает у автора стремление к минимализму. "Существует своя гармония на грани фола". Турков -- говорит об абсолютном отсутствии естественных интонаций. Приводит ряд грамматических ошибок. "Я впервые увидел флирт в ее взгляде". Впервые, за второй десяток лет моего с ним знакомства, А.М. Турков вообще засомневался в дипломе.
       Ксения Кондратова. Рекемчук на этот раз говорит особенно долго, с большими цитатами, "чтобы его поняли". Название работы "Короткие повести и длинные рассказы". "Автор нашел мир, который можно описывать" -- это С. Р. Федякин. Сельская испо-ведальная проза, ряд миниатюр. М. Ю. Стояновский почти соглашается с Федякиным. Но проблема с языком, невнятный синтаксис. Невнятность содержания, излишни подробности. Мелкость письма. Это, кажется, из Стояновского. Турков -- вполне может вырасти в новую деревенскую прозу.
       Идем совещаться на кафедру. Мое выступление на Ученом совете, оказывается, кое-кого насторожило, и Анита Борисовна, и кое-кто из других наших преподавателей сидели до самого конца. Естественно, только забежал, чтобы прочесть свой небольшой отзыв, С. Б. Джимбинов, к концу подошли Болычев и Федякин, тоже люди очень занятые. Когда начали подводить итоги, то у нас с Турковым вроде бы не оказалось ни одного человека, чтобы его поощрить защитой "с отличием", к этому времени подошел ректор. А. Е. жал на всех неимоверно, здесь надо бы вступить "хозяину", но он промолчал, тогда мы с Турковым перестали настаивать. В знак протеста оба не пошли на небольшой студенческий "банкет".
       Дома вносил правку в компьютерную версию после вычитки Юрой Апенченко Дневников за 2005-й год.
       19 февраля, четверг. Не успел я проснуться, как уже позвонил С. Ю. Куняев: прочел ли я его статью? Пришлось начинать читать. Собственно, это сделанный не без блеска дачный отчет по всем заинтересованным лицам. Конечно, больше всех досталось Ф.Ф. Кузнецову. Прожженный аппаратчик больше обеспокоен, как практически и все, приватизацией переделкинских дач. Выписывать что-либо не стану, Куняев еще и очень опытный и талантливый публицист, написал здорово. Но как все хорошо устроились, только я прохлопал ушами, и мне, даже когда я лет восемь назад попросил, потому что В. С. было уже невозможно возить в Обнинск, мне в Переделкине ничего не дали. Самое неожиданное -- включение в эту же команду и старого Дмитрия Жукова, отца вице-премьера, который мне в свое время так занятно рассказывал, как хорошо он устроился в Боровске, по соседству с моим Обнинском. Нет, именно в этом случае без выписки не обойтись. Это мои герои, тем более что, кажется, в моем дневнике что-то есть еще и о Жукове-младшем, студиозусе из Лондона, сыне вице-премьера.
       "Заглянув в литфондовский архив, я наткнулся на толстенную папку с фамилией Д. Жуков. Перечитал её и понял, в какую переделкинскую историю попал 80-летний ветеран нашей литературы. Несколько лет тому назад он, перечислив все свои заслуги
    перед государством и литературой, написал маляву в Литфонд, по счастливому совпа-дению сразу после того, как в июне 2006 г. Ф. Кузнецовым и КR было принято "по-ло-же-ние о долгосрочном договоре аренды. Из "малявы" Д. А. Жукова:
       "В связи с постановлением Бюро Президиума I МООП -- "Международный Литфонд" от 21 июня 2006 года и с реконструкцией предоставленной мне сторожки и трёх гаражей (снесением их и возведением дома), а также обустрой-ством участка площадью 0, 25 га, прошу заключить со мной долгосрочный договор аренды. 25 августа 2006".
       26 августа 2006" (Подпись).
       Как вы думаете, если 80-летний человек пи-шет такое заявление, то о ком он заботится? Ну, конечно, уж не о себе (ему в таком возрас-те не нужна пожизненная аренда), а о родных, которые после него будут жить в этом доме.
       Но его заявление о том, что он сносит "сто-рожку и три гаража" и на их месте "возводит дом", было слишком неудобным для Кузнецова, который все такие планы маскировал под фор-мулировкой "реконструкция", "капитальный ре-монт", "перестройка", и поэтому в дальнейших документах Литфонда честное признание Жуко-ва о том, что он строит новый дом "с нуля", исчезает. Вот, к примеру, лукавая выписка из протокола заседания Бюро Президиума Литфонда от 25. 10. 2006: "Слушали заявление члена МЛФ Жукова Д. А. О капитальном ремонте и восстановлении выделенного ему дачного строения... "за счёт собственных средств арендатора". Постановили: "разрешить осуществить капитальный ремонт, восстановление и реконструкцию строения за собственный счёт", "утвердить смету расходов и заключить соглашение с арендатором о проведении капитального ремонта, восстановления и реконструкции строения", "осуществить приёмку данного строения", "заключить с аренда-тором (наследниками) договор в соответствии с положением о долгосрочном договоре". Ф. Кузнецов.
       Слово "наследники" -- здесь главное, потому что стройка -- для них...
       А вот выписка из протокола Бюро МЛФ от 21 июня 2006 г.
    по поводу Жукова:
       "Предоставить строение (бывшая сторожка Тура Р. П.)", "заключить долгосрочный договоры аренды в соответствии с Положением об изменении возможных сроков аренды" (т. е. навсегда. -- Ст. К.). Под распоряжением подпись того же Ф. Кузнецова.
       Есть в жуковской папке заключение о состоянии сторожки, в которой до этого много лет жил не какой-то "сторож", а член Союза писателей, член кузнецовского бюро Литфонда и даже председатель жилищной комиссии В. Тур. То есть сторожка была настоящей жилой небольшой дачкой. Но её по акту надо снести, чтобы освободить место для строительства жуковского дома. Формулировка из акта: "крыша протекает", "деревянное крыльцо поко-силось"., забор деревянный штакетник сгнил на 90%", "отмостка частями отсутствует", "строения требуют полной реконструкции". 12 декабря 2006. Начальник дирекции Очеретняя М. Н." (Круглая печать).
       Бедный Валерий Тур! Как он мог жить в таком бомжатнике!
       А дальше в жуковской папке -- на 26 страницах сплошная песня! Двухэтажный особняк с верандой, с красной андулиновой крышей, обшитый сайдингом, нарисован анфас, в профиль, с видом сверху, в разрезе. Как сказано в описании-- с пятью комнатами, с четырьмя спальнями, с двумя холлами, с гостиной, с наружными и внутренними лестницами, с кухней, естественно, с душевой, с туалетом, с балконом, построенный с нулевого цикла, с планом первого этажа, с планом второго этажа, с бойлерной... Вот вам и "капитальный ремонт" вместе с "реконструкцией"!
       "Построен фирмой "Проект Домстрой. Заказчик Д. А. Жуков". Правда, официальная стоимость не указана. Но думаю, что она больше 3 миллионов, что и нужно по кузнецовской схеме для "оформления в собственность". Дом построен. Но даже в последнем доку-менте от 14. 2. 2007 содержатся слова только о "капремонте!"
       Заканчивается весь этот длинный пассаж о престарелом отце нашего вице-премьера такой фразой Куняева: "Без слова "наследников" ни один документ уже не составляется.
       В этот же вечер по радио: присяжные оправдали обвиняемых по убийству Анны Политковской.
       20 февраля, пятница. В России уже свыше шести миллионов безработных. Это совершенно другой коленкор, нежели в советское время не работать. Тогда безработный, как и любой человек, мог без труда прокормиться, просто сдавая посуду. У него -- жилье, а продукты, в частности молоко и хлеб, стоили и буквально и фигурально копейки. Мы получили то управление, о котором и не мечтали. Все, конечно, еще закрашено поразительной демагогией, о которой советская власть и не предполагала. Чего сегодня стоят речи наших вождей во главе с В. В.! Сейчас уже абсолютно ясно, что осенью были совершены невероятные ошибки в управлении финансами. Деньги налогоплательщиков, так называемый резервный фонд или его часть, были отданы банкирам, чтобы они спасали банковскую систему. А они тихо и спокойно деньги перевели в иностранную валюту. Наше правительство испугалось, как бы не пропали Дерипаска и Потанин. Как бы не разорились ино-странные банкиры, у которых наши "производственники" заняли деньги. Надо всей этой ситуацией витает тень Гайдара, который первым, как в свое время бедолага-переводчик принес к нам СПИД, провозгласил замечательную идею монетаризма. Ура! Единственно, что утешает, что стада девочек и мальчиков, всю неделю сидящих за банковскими компьютерами, а уже в пятницу кипящие в развлечениях, теперь на улице. И -- не жалко.
       Весь день сидел дома и рисовал в компьютере статью о театре Гоголя. Вечером дождался С. П., и -- Витя за рулем -- отправились на дачу. Как же здесь хорошо!
       21 февраля, суббота. Невероятно отоспался. Ездил на источник за водой, потом убирался в доме, читал подборку материалов о выборах в Думу -- готовлюсь к шестой главе романа. Но основное -- прочел дипломную работу Георгия Сердюкова с несколько претенциозным названием "Когда ангел спящую разбудит". В двадцать лет я так чисто и с таким широким охватом не писал, еще был ребенок. Несколько жидковато по стилю, но вполне зрелое сочинение о современном молодом человеке. Парень прекрасно владеет деталями и кое-что может отлично придумать. Я оппонент, в понедельник поеду в институт и продиктую рецензию Е. Я. Одновременно думаю, как бы эту работу напечатать в "Юности". Надо позвонить Эмилии Алексеевне.
       С. П. целый день лежит в моей маленькой комнате и читает, готовится к семинару. Я оказался вытесненным в зал, который не такой теплый. Сегодня он проверяет работы, связанные с его домашним заданием -- "Домашнее чтение". Иногда он вслух что-то читает и мне, я поражаюсь кругу интересов, часто серьезности и вдумчивости работ. Я уже привык, что иногда в этих других работах появляется и мое имя.
       "Хотя в отчете не нужно указывать литературу, читаемую по программе, одну книгу, которая изначально читалась именно для программы, хотелось бы отметить особо. Это роман Сергея Есина "Имитатор". Честно говоря, я могла ожидать чего угодно, но явно не того, что роман мне понравится настолько, что я решу писать по нему контрольную работу по современной литературе. Этот опыт лишний раз подтвердил, что не стоит верить чужим ре-цензиям, особенно публикуемым в Интернете. Красивый слог, интерес-ный сюжет, яркие образы... Я читала, не отрываясь. Не хотелось бы сбиться на дифирамбы, но все же после таких произведений берет особенная гордость за Литинститут ". Это Шляпужникова Ольга, из ее "Отчета о прочитанном".
       Топили баню, мы с Витей пили пиво, С. П. гордо от пива отказался.
       Вечером Ашот прислал эсэмэску -- умер Роман Сеф.
       22 февраля, воскресенье. Отчаянно утром гулял и раздумывал над шестой главой. Здесь есть определенная временнаvя трудность: выборы прошли в декабре, а мой персонаж прибыл в Москву в начале сентября. Что делать? Уехал домой в два часа, потому что, как мне казалось, мне сегодня выступать в ЦДРИ на вечере Лакшина, но, как всегда, ошибся -- 27-го. Слушал радио, много, как и обычно, говорили о кризисе. В Америке тоже недовольны стремлением правительства раздать деньги налогоплательщиков банкам, говорили о росте государственного долга.
       К 20 часам пошли с Витей в "Капитолий", смотреть американский фильм "Необычная история Бенджамена Баттона", я о нем довольно много читал. Здесь о времени, которое идет в обратную сторону. Ребенок рождается, как старец, а потом молодеет и хорошеет. Собственно, вся жизнь в сцепке с другими жизнями. Недостаток фильма: он слишком длинный. Но, видимо, это сейчас мировая мода: если публика пришла в дорогой кинотеатр, то она должна там "провести время". Молодежь заходила на американский манер, вооруженная едой с огромными стаканами попкорна и каких-то, включая пиво, напитков. Я впервые в этом "Капитолии" ходил по этажам, раньше заходил только в продуктовый "Ашан", это действительно целый мир, куда молодежь ходит потусоваться, почувствовать себя "белыми людьми". Но тем не менее надо отдать должное, фильм эта самая молодежь смотрела внимательно, с точной реакцией, съедала многочисленные реалии. К недостаткам фильма можно отнести еще и его сентиментальность. Вообще-то это из серии "американская мечта".
       Когда вернулся домой, организовал Витю на маленький компьютер внести правку напечатанных глав "Кюстина" -- пора ставить его в Интернет.
       23 февраля, понедельник. Утром раздался телефонный звонок. Это, оказывается, моя двоюродная племянница Светлана из Анапы. Я помню и ее отца, красавчика Евгения. Сразу в душе что-то сжалось, я люблю родню и чувствую с ней свою биологическую связь. Светлана -- дочь моей двою-род-ной сестры Тамары, из Калуги. В 1945 году, а может быть, и в конце 1944-го, вскоре после освобождения Калуги от немцев, я жил у своей тетки Анны. Недаром я в церкви ставлю на канон свечи им всем -- откликнулись. Светлана рассказала, что все ее тетки, мои двоюродные, уже умерли. Свою мать она десять лет назад забрала к себе, и та долго еще жила у нее. Все время была относительно здоровой, но часто память путалась. Ей все казалось, что приехала тетя Зина Есина, моя мать. "Ты стол накрыла, тетя Зина приехала". Может быть, через Светлану моя мама передает мне весть. Сыну Светланы Константину уже 34 года, работает в мэрии. У Светланы две внучки. Она удивляется, что через несколько поколений вдруг до точности проявляется генетический тип, -- ее внучка почти в точности покойная тетя Нюра. Позвонила Светлана, потому что увидела меня в телевизоре. "Совсем уже старый и седой". На всякий случай, чтобы не потерять, ее телефон в Анапе вношу в дневник: 4-47-02. Адрес: Черноморская, 46. А вот как фамилия, не помню. Тут же записываю телефон и своей московской двоюродной племянницы Нади Грива -- 300 19 26.
       Не успел положить трубку, как раздался звонок от Л. М. Царевой: на канале "Вести" наша Барбара Кархофф. Немедленно включил. Барбара и Вилли, родные лица. Фильм чрезвычайно слабый, почти ремесленный, нет ни поэзии, ни поразительного воздуха Марбурга, загубили тему, хотя довольно топорно присутствует и Ломоносов, и Пастернак. Как всегда хороша и нарядна Барбара. Читали ее знаменитую гостевую книгу. Вслед за Окуджавой и Евтушенко назвали и меня. Самое сильное место -- это ее защита закрытой в университете кафедры славистики. Потом по этому поводу довольно долго говорил ректор-президент университета, приводил ничтожные доводы. Зря уделили этому, ничего не понявшему ни в культуре, ни во славе собственного университета немцу так много места. В университете сейчас учится 100 русских студентов.
       Сегодня же объявили и результаты американского "Оскара", так как у нас почти нет русского кино, то мы теперь будем интересоваться американским. Лучший фильм -- это "Миллионер из трущоб", кажется, в фильме играют де-ти, а их, как известно, не переиграешь. Несколько "Оскаров" взяла и "Необыч-ная история Бенджамена Баттона", который я смотрел вчера. Тут же я поду-мал, что вот такая, очень уж свободная форма признания достоинств кино, как в Америке, всегда чревата креном в сентиментальность и пошлость.
       День сегодня большой и полон событиями. И главное -- это сегодняшнее заседание клуба в Китайском посольстве. У нас здесь показательный урок, который дают наши китайские друзья -- как надо выживать в кризисе. Все, естественно, строго по-китайски организовано: в реестры охраны внесены номера машин, в посольстве, которое от меня неподалеку на улице Дружбы, немедленно открываются ворота. Впервые я в огромном аванзале и вестибюле. Все поражает поистине китайским размахом. Колонны, на стенах огромные классические пейзажи Поднебесной, в конференц-зале, в который мы потом переходим, панно с пейзажем одного из пекинских садов. Неслышно снуют малые дипломаты и персонал. Встречает сам посол господин (товарищ) Лю Гучан. "Современный Китай в условиях мирового кризиса: перспективы двухстороннего сотрудничества Китая и России". Доклад посла не очень долог, здесь есть цифры нашего сотрудничества и цифры китайских достижений. Но самое главное -- это ощущение готовности его страны справиться с кризисом. По крайней мере, они готовы и на следующий год дать 8% ВВП. К сожалению, я, кажется, потерял свои записи, и приходится полагаться на память. Китайцы уверены, что в условиях кризиса им поможет государственное регулирование. Еще раньше они много строили, теперь государство предоставляет кредиты и помощь, чтобы народ покупал жилье. Практически весь успех современного Китая заключается в том, что они взяли на вооружение все, что мы изобрели при советской власти, и дополнили это достижениями и изобретениями нашего времени. Возможно, самое главное -- это сохранение влияния партии на государство. Не партия ради партии, а партия для проживания народа.
       После выступления посла и обычных в этих случаях вопросов я вклинился и подарил послу своего "Имитатора" на китайском языке. А кому мне еще эту книжку дарить?
       Потом, естественно, по-китайски, вкусно и неожиданно кормили. Еще раз сожалею, что потерял записи, но меню-то с собой прихватил. Сканирую.
       Холодные закуски
       Овощной суп
       Деликатес из морепродуктов
       Жареные креветки
       Запеченная рыбка
       Спаржа с крабовым мясом
       Кисель из белых древесных грибов
       Десерт
       Фрукты
       Чай
      
       Последний день или два все время говорили о юбилее Янков-ского. Не бы-ло ни одного сюжета, чтобы как бы втихаря, как бы из тайн сокровенных не сказали, что мать знаменитого актера еще в его детстве сожгла документы, подтверждающие права на дворянское происхождение. Боюсь, что скоро в на-шей стране из интеллигенции крестьянского происхождения останутся толь-ко я и Лева Скворцов. Много также трубили, как бы подавая всем тре-вожный знак, и о том, что Администрация президента в связи с кризисом сокращает 100 единиц своих вакансий и текущего персонала.
       24 февраля, вторник. К одиннадцати часам поехал на похороны Романа Сефа в Доме литераторов. Малый зал был полон, были его знакомые, ученики. Вел церемонию А. П. Торопцев. Я чуть припоздал, потому что заправлялся, в этот момент говорил БНТ, что-то об отношении Сефа к детям, к начавшей существовать у нас некой школе очень молодых. Все присутствующие говорили о Сефе хорошо, но он и был таким человеком. Я торопился в институт, где сегодня семинарский день. Почти немедленно мне дали слово. Я говорил коротко, потому что помнил об общей тенденции писательских похорон, на которых выступающие в основном говорят о себе. Я говорил о кафедре, о смерти лучших. Собственно, у меня было два тезиса: он, имея на это внутреннее право, так и не стал диссидентом. И -- покойный был человеком умным и свободным, поэтому никогда не запятнал себя быстрым, как многие писатели, переходом из лагеря в лагерь. После меня выступал В. Бояринов.
       На семинаре обсуждали работу А. Михалевского. Я раз прочел ее накануне и, наконец-то, в ней разобрался. Боюсь, что хотя парень и одарен искусством складывания слов, большим писателем так и не станет. Заражен сегодняшним клиповым видением. Впрочем, он и сам признается, что хочет работать в кино. Для меня все это "неполные искусства". Вера Матвеева нашла в его работе около двухсот грамматических ошибок. Два очень хороших доклада сделали наши оппоненты -- Марина Савранская, которая выросла, и Саша Киселева. К сожалению, заболела третий оппонент -- Саша Нелюба.
       Гриша Назаров после семинара, встретив меня возле аудитории, подарил стишок. Это наглядный пример того, что метафора всегда сильнее публицистики и самого прямого высказывания.
      
       Деньги в ящик копи, за рублем каждый рубль откладывая.
       В наше время внезапно может случиться так,
       Что, какие бы ты миллионы ни зарабатывал,
       Все в трубу улетит. В наше время любой пустяк
       Стоит денег немалых. Любая бюджетная сволочь
       Вместо справки, что выдать посовести просто обязана,
       Плюнет в морду: "В расходы бюджета не вложена помощь.
       Вам отказано".
      
       Запасись кошельком, чтобы был толщиною -- как Библия.
       Если нет кошелька, отовсюду тебя попрут.
       В наше время жива только религия:
       Хапнуть. Хапнуть. Хапануть.
      
       Пусть хранит тебя Бог от больниц, где тебя, без сомненья,

    зарежут.

       Где воды не дадут, если их не одаришь рублем.
       "Десять тысяч врачу. Мне пятерку. Беру, грешен.
       Этим живем".
       Перед свадьбой обязан собрать ты себе на могилу.
       Чтобы, если случится инфаркт или казус какой
       Незначительный, вроде потопа, родным по силам
       Было денег собрать и попрощаться с тобой.
      
       Вечером читал дипломные работы Эдварда Чеснокова и Елены Моцарт. Выбрал их только потому, что оба идут вроде на красные дипломы. Чесноков -- это какой-то запутанный модернизм, хотя и не без таланта, а Моцарт просто не ту себе выбрала специальность -- пусть так бы и осталась переводчицей, но и тут все сложно: почти не чувствует языка. Но и свежую, оригинальную мысль тоже чувствует плохо. Я помню ее выступление на студенческой научной конференции -- одни общие слова.
       На работе, у себя на столе нашел письмишко, присланное по Интернету. Пишет некто Михаил Никандров из Омска.
       "Уважаемый Сергей Николаевич!
       Очень нравятся Ваши произведения, особенно зачитываюсь дневниками; очень жалею, что собрать их полностью невозможно, даже через Интернет. Ваши дневники я читаю и перечитываю, и так как наши позиции полностью совпадают в очень и очень многом, то можно сказать, что я учусь по ним жить! Очень бы хотелось приобрести книгу "Далёкое как близкое", но в Омске я отчаялся её найти! Не подскажете ли, как её можно приобрести? И ещё вопрос: почему Ваша страничка на ЫВ. ЮТ (библиотека Машкова) не обновлялась с 22 апреля 2008 года?
       С уважением, Никандров Михаил! Очень буду благодарен за ответ!"
       Ответ не послал, но уже написал, что в ближайшее время поставлю в Интернет первую часть "Кюстина". Что касается дневников, то хорошо бы достать выправленный от ошибок вариант "Дрофы". Но как его достанешь!
       25 февраля, среда. Еще даже не вставая, начал читать следующую дипломную работу наших отличниц -- пьесу Е. В. Ляшкевич "Авангард Петракова", сразу обратил внимание, что и здесь драматург никакой, но вот, судя по отдельным монологам, прозаик мог бы состояться. С трудом представил себе, как это все будет сегодня защищаться. С еще меньшим успехом все это может быть поставлено на театре. С этим и поехал в институт.
       Защиту дипломов начали с Эдварда Чеснокова. Еще утром я разозлился от его запутанной, хотя и талантливой прозы. Все это невероятно несвязно, как бы только для себя. Первым иронично и почти разгромно выступил Вадим Ковский. Я поразился, как талантливо Вадим распутал зыбкий сюжет, как талантливо он продемонстрировал все недостатки. Речь Вадима прозвучала с юмором и необидно. Приблизительно то же сказал в коротком отзыве и Ю. И. Минералов. Спокойно и взвешенно все это принял и подтвердил и Андрей Михайлович. Одновременно, конечно, добавив и несколько жутких ляпов, которые выудил уже он сам. В Чеснокове меня, конечно, раздражает еще и его яростное стремление сделать карьеру. Слишком, думается мне, рано начинает. В институт он попал вне конкурса, выиграв какую-то литературную олимпиаду. В свое время он с энтузиазмом работал в так называемом московском молодежном правительстве. В принципе отпустили мальчика с миром. В самом начале, после того как Эдвард доложил о своих успехах, я попытался допросить его о том, что он читал из современной литературы. Ни Маканина, ни Кима, читал когда-то один рассказ Распутина, названия которого не может вспомнить.
       Второй прошла студентка Ю. С. Апенченко, Т. Н. Догадина. Во время ее защиты прозвучало много цитат и сказано много добрых слов. Неброский, но чистый талант. Много детских рассказов. Я вспомнил, что Догадина была одной из лучших наших спортсменок, которую на первых курсах чуть ли не выставили из института за какие-то учебные грешки. Опять вспомнил В.А. Тычинина, нашего физкультурника, которого я отчаянно всегда защищал. А со временем девочка выправилась.
       Потом был студент С. П. Толкачева Георгий Сердюков. Здесь оппонентом идти пришлось мне. В принципе это интересно и полно. Мне показалось, что лучше, нежели я, приняла этого студента и второй оппонент -- А. К. Михальская. Правда, у А. М. Туркова нашлись некоторые возражения, касающиеся стилистики, но и он отметил чистоту и ясность повести. Все это не такие уж частые гости на наших защитах.
       Вторая студентка С. П. Толкачева -- В. А. Грязева прошла почти триумфально. Ее дипломной работой стала повесть "Госпожа Азеф, урожденная Мориарти". В названии, собственно, все, это некий агент охранки, женщина, действующая по убеждению в защиту Империи. Повесть интересная, по крайней мере, необычная. В своей рецензии Александр Михайлов выделил любопытный идеологический момент -- теперь вместо советской серии "Пламенные революционеры" стали появляться "Пламенные контрреволюционеры". Но и Саша, и Светлана Молчанова признали, что повесть талантлива. Надо сказать, что сам Андрей Михайлович сказал, что это единственная вещь во всем наборе работ этой недели, где он не доставал карандаша -- стилистическая чистота. Надо бы повесть внимательно прочесть, может быть, удастся пристроить в "Российский колокол".
       Две дипломные работы, о которых я уже писал раньше, -- драматургия Моцарт и пьесы Ляшкевич подверглись сокрушительной критике. Мне иногда кажется, что Инна Люциановна подписывает дипломы на защиту, их не читая. Ощущение, что девочки никогда не были в настоящем театре, не видели сцены, не представляют себе, что зритель ждет новизны и открытия. Причем все сходилось: оппоненты и Турков, который на этот раз был даже раздраженнее оппонентов. Я пытался сказать путевое что-то о "киноповести" Е. Моцарт -- ученом-немце, работавшем в России.
       Осталась еще одна девочка по фамилии Новикова, мать которой когда-то училась у меня, но мне надо было уже уходить. Вечером я вел свой семинар, в театр Райкина на спектакль "Макбетт" по пьесе Ионеско надо было успеть добыть для студентов обещанные пропуска. По дороге к метро вспомнил прошлую защиту. Она ознаменовалась невероятной энергией при защите своих выпускников Рекемчука. Именно поэтому послал С. П. эсэмэску -- "Нажимай, чтобы дали "с отличием" Сердюкову и Грязевой". Вечером я узнал, что С. П. очень последовательно и точно разъяснил свою позицию Туркову, и тот с ним согласился -- дали!
       Ребята у меня ленивые, были далеко не все, билетов пять-шесть пропало. Пожалуй, здесь впервые я понял, что такое пьесы абсурда и что такое драматургия Ионеско. Ставил Юрий Бутусов, играли актеры самые известные: Денис Суханов, Григорий Сиятвинда, Максим Аверин. Здорово устроил все это мой старый друг Юра Кимлач. Над знакомым сюжетом витало наше время.
       26 февраля, четверг. Утром приехал в институт с целым чемоданом носильных вещей, оставшихся от В. С. Постепенно все раздаю. Опыт с каракулевой шубой, которую съела моль, показал, что прошлое, как бы ты за него ни цеплялся, удержать невозможно. Привез на кафедру чемодан и, как во время похорон, ушел, чтобы не видеть, как все это будут разбирать. Вещи -- ведь это продолжение нас. Утром же ходил в РАО к Вере Владимировне Федотовой. Хорошо поговорили, был обласкан разными подарками, и вроде бы мне были обещаны деньги на приз Андрея Петрова. Тут же В. В. Федотова рассказала мне о розыске с милицией в РАО нотной библиотеке, которая, естественно, тут же нашлась. Розыски проходили будто бы по заявлению одного нашего общего знакомого композитора, который вдруг слился с небезызвестным Тагибовым. Особенность принципов бывших советских чиновников мне известны.
       В три часа начался Ученый совет. Рассматривали успеваемость студентов. Чуть ли не больше половины первокурсников не сдали первую сессию. Все валятся на двух дисциплинах, которые ведут И. А. и Т. Б. Гвоздевы. В принципе все сводится к тому, что ребята не читают текстов. Интернет и низкий уровень школы окончательно доканывают нашу молодежь. Порой для ребят весь процесс познания сводится к коротким аннотациям из Интернета. Они полагают, что этого им для дальнейшей жизни хватит, путая сдачу экзамена и творческую жизнь. Вспоминая свою университетскую молодость, я сегодня же вразумлял девушек и молодых людей, расположившихся в очередь на пересдачу антички возле одной из аудиторий: "Не зубрите чужие шпаргалки, запомнить что-либо можно, лишь эмоционально пережив. Я в университете не прочел по литературе ни одного учебника, а читал только тексты. Если вы знаете текст, смело вступайте в схватку с преподавателем, все, чего вы не знаете, он расскажет вам сам".
       На совете за институтские издания отчитывался Алексей Козлов. Я посетовал, что и книгу самого А. Ужанкова, и книгу А. Горшкова издали за счет института в твердых обложках, а на коллективную книгу кафедры, чтобы издать ее в твердом переплете, ждут гранта министерства.
       В "разном" Людмила Михайловна говорила о финансовых трудностях и процедуре перевода наших "платников" на бюджетную основу. В связи с этим возникло несколько стычек. Я, пожалуй, впервые выдержал женский, почти истеричный напор. После Ученого совета на кафедре с Н. В. еще раз просмотрели приказ по нагрузкам, кафедру жмут. А вот кафедра иностранных языков разрослась. Обучение на ней одного студента обходится в два раза дороже, чем на кафедре творчества.
       Подвозил В. В. Сорокина, он мой сосед. По дороге В. В. рассказал мне о прошедшем съезде МСПС. Он подтвердил, что С. В. Михалкова в зал почти внесли, говорил он невнятно, а читать почти не мог. После его выступления говорил небезызвестный Ваня Переверзин, с которым я завтра пойду судиться.
       Уже в девять вечера позвонила Ира из редакции "Российского колокола": нужен абзац к началу пятой главы, предуведомление читателям.
       27 февраля, пятница. Спал плохо, нервничал, хотя понимал, что ничего страшного в суде не случится. Это первый в моей жизни суд, и я пошел на него скорее как литературный разведчик. Не рискнул ехать на машине, зато теперь знаю: со стороны Павелецкой находится и Татарская улица, и Замоскворецкий суд. Со времен моей юности и детства, когда в суд можно было забежать, чтобы послушать какую-нибудь историю, все сильно изменилось. Во-первых, не так просто и забежать, надо предъявить паспорт. Данные паспорта впишут в специальную книгу. Во-вторых, весь внутренний интерьер разительно изменился. Я уже не говорю о рамочном металлоискателе на входе, решетки на окнах на всех этажах. В наше время, когда надо что-нибудь сжечь или уничтожить судебное дело, то не поленятся подняться и на воздушном шаре. Везде чистота, свежие полы, безупречно действующий лифт. Не хуже, чем во Дворце правосудия в Париже.
       Заседание началось ровно в назначенное время. "Литгазету" представлял юрист Саша: высокий, молодой, знающий и энергичный парень. Дорогого Ивана Ивановича Переверзина -- бойкий, но уже огрузневший юрист. Была милой и достаточно разумной и судья -- молодая женщина по фамилии Пашкевич. Ф. Ф. Кузнецов, по советской привычке надеяться на свой крик, возраст и статус, на суд не явился. Я сразу прочел свое заявление, которое написал ранее. Его приобщили.
       Я, Есин Сергей Николаевич, 1935 года рождения, настоящим заявляю, что к статье в "Литературной газете" за тремя подписями Ф. Кузнецов, В. Гусев и С. Есин никакого отношения не имею. Данная статья была напечатана в газете без моего ведома, без моей подписи. Она не согласовывалась со мной по телефону и другим видам связи. Должен также сказать, что оба моих возможных "соавтора" по этому газетному материалу, также как и известная часть писательской общественности, знают, что по определенным соображениям этического порядка такого рода заявления мною не могло быть ни подписано, ни сформулировано.
       Аналогичное этому заявление в устной форме и лично было сделано заместителю главного редактора "Литературной газеты" Леониду Колпакову на следующий день после публикации.
       Ваня потребовал, как следует из искового заявления, с "Литературной газеты" 1 миллион, а с меня и с Феликса по 100 тысяч рублей "за компенсацию морального ущерба". Общая картина его праведного обращения к суду -- это призыв "защитить его честь и достоинство, деловую репутацию". Здесь любопытны два обстоятельства: во-первых, речь идет о морали. С чего бы это после того, как "Московский комсомолец" в своей статье так его разделал, чего-то требовать? Второе -- это отсутствие в исковом заявлении претензий к В. В. Гусеву. Ушлый Ваня, хотя это письмо, написанное самим Ф. Ф. Кузнецовым, подписано в газете все же еще и мною и Гусевым, со своего коллеги по разным заседаниям обвинение снял на основе лишь устных разговоров и безусловной поддержки его во всех его праведных делах. Мне нравится в этом смысле стареющий, как и я, Гусев, он изобрел замечательную позицию: везде бывает на всех важных и судьбоносных писательских собраниях, везде присутствует, но в голосовании не участвует. Ни "за", ни "против", ни "воздержался". Об этом он мне рассказывал с некоторым даже восторгом. Как занятно все получается. Умываю руки. Сидит в буфете, что ли? Ах, этот русский и ушлый гений! Дело, естественно, на этом не закончилось. Когда во время заседания судья попросила меня высказаться по поводу сути обвинения, я отказался. Я могу высказаться лишь как эксперт или свидетель, но не как ответчик за статью или письмо, которого я не писал. Естественно, дело было перенесено, дата -- 31-е марта, когда, если, конечно, фестиваль состоится, меня не будет в Москве.
       Обратно к метро шел вместе с Сашей, юристом. С некоторой горечью он говорил о нашем общем знакомом Ф. Ф. Кузнецове. Кроме того, что он, впрочем, как и наш герой-общественник Георгий Зайцев, вызывался в качестве третьего лица, Саша посетовал, что и от этой статьи он отопрется: где, скажите, моя подпись? Одновременно Саша, который ведет множество дел, говорил, как иногда суды, увидев имя старого Михалкова, боятся выносить какое-либо решение и все время откладывают рассмотрение дел. Запуганные классиком!
       По радио передают последние известия. События в связи с кризисом множатся. Похоже, что надвигается и что-то политическое. Власть охраняет и поддерживает крупный капитал. Но на этом фоне постоянно идут и мелкие шалости. Верховный суд, после отставки Киселева, выявивший кое-какие подробности, держится, как никогда, твердо. Сегодня суд объявил, что нельзя признать кого-то недееспособным или невменяемым без решения суда. Здесь все понятно: корыстные родственники прячут за взятки родню в сумасшедший дом и наслаждаются имуществом псевдосумасшедшего. Это как если бы объявить живого человека покойником. Сегодня же происходят любопытные истории и в Думе, всегда торжественно помалкивающей против власти. Во время голосования фракция ЛДПР торжественно, забыв, кто ее кормит, содержит и поддерживает, покинула зал заседания. Первого марта назначены региональные выборы, и лдпровцы вдруг почувствовали себя стесненными. В этом смысле "Единая Россия" в хватке не уступает и большевикам, постепенно вытеснившим все иные партии с политического пространства.
       Собственно, теперь мне надо зафиксировать главное событие сегодняшнего дня. Еще, кажется, во вторник или в среду вдруг дозвонился до меня Игорь Львович со счастливым известием: моя книга в "Дрофе" вышла в свет. Честно говоря, иногда я с замиранием сердца думал, что в такое ужасное время кризиса и экономических предательств книга может быть, в числе, наверное, многих, в издательстве задержана. А книга все же вышла! От радости я, кажется, и прореагировал довольно сухо и не сказал Игорю Львовичу всех полагающихся ему и заслуженных благодарственных слов.
       Накануне я созванивался с Натальей Евгеньевной Рудомазиной, моим редактором. Смутно представляя расписания своих ближайших дней, договорился заехать за авторскими экземплярами лишь на следующей неделе. А тут так быстро суд закончился! В общем, поехал сразу с "Павелецкой" на "Рижскую", в издательство. Книга получилась просто замечательная! Как я рад. И как бездарно не могу в собственном дневнике выразить эту свою радость.
       28 февраля, суббота, 29 февраля, воскресенье. Спать лег около трех часов ночи, слишком уж я был возбужден вчерашним днем. Кроме моей новой книги, так талантливо и с любовью задуманной, отредактированной и напечатанной, вечером ходил в театр Спесивцева на премьеру его нового спектакля по повести Распутина "Прощание с Матерой". Это довольно далеко от центра, на улице Руставели, неподалеку от нашего литинститутского общежития. Собственно, первый общественный показ пьесы, в которой играет Игорь Пустовалов, друг и однокурсник Толика Просалова, состоялся еще месяц назад. Услышав об этом, я позвонил
    В. Г. Распутину, но тогда он поехать не смог. Решили сделать это в следующий раз. Честно говоря, сегодня ехать на спектакль я не предполагал. Обещал быть на вечере памяти В. Я. Лакшина, но также отчетливо понимал и некоторую беспомощность в Москве В. Г., а я все-таки с машиной. Сыграло роль и мое давнее желание посмотреть в деле Игоря. Решили по телефону так: в половине шестого сажаю В. Г. с его женой Светланой в машину возле МИДа, на Смоленской площади, и везу на спектакль. Ко мне также прицепился и С. П. Здесь и стремление познакомиться с Распутиным, и литературно-театральный интерес.
       Спектакль шел полтора часа. Все было чрезвычайно просто, по-студийному. Играли старух молодые женщины-актрисы и тут же перевоплощались в свои молодые годы. Все действие происходило за столом, раскинувшимся через всю сцену. По краю стола расположилась и Ангара, и остров, и деревня с кладбищем и церковью. Главную роль играл молодой актер, сын Спесивцева Семен. Весь спектакль он "играл" на гармошке и хорошо пел под фонограмму. Это все советские песни моей молодости. Под эти песни старухи рассказывали свою жизнь, становясь иногда молодыми. Невероятно действовала сама пленительная русская речь повести. Я плакал несколько раз.
       В. Г. подарил мне большую и прекрасно изданную книгу -- "Сибирь". А я все время не мог забыть...
       Весь вечер в Сопово -- ездил именно туда -- прошло под знаком чтения повести Магомеда Нефездова к следующему семинару. Вот тут и поговоришь о свободном графике преподавателей литмастерства. Качественно прочесть -- это минимум четыре-пять часов. А если это еще и невыносимо скучный текст?
       Обзор прессы. Последнее время не хватает времени просматривать газеты, и телевизор почти не смотрю. Набрал нечитанные номера и расположился к легкому чтению. Но разве я смог утерпеть? Как обычно, обращаю внимание лишь на то, что мне по социальному темпераменту близко. Дима Каралис, мой ленинградский знакомый, с которым я только что встречался, на второй полосе "Литгазеты" пишет о городских новостях. В частности, о том, что под угрозой ликвидации стоит Всероссийский алюминиево-магниевый институт. Здесь были спроектированы большинство наших металлургических комбинатов. Естественно, что в свое время О. Дерипаска, алюминиевый магнат, этот институт прикупил. Сейчас, когда мировые цены на алюминий резко упали, институт ему, конечно, не нужен.
       Кризис и призвание. Чуть ли не 70 процентов квалифицированных инженеров и конструкторов будут искать другую работу. Здесь же Каралис пишет, что долги магната уже достигли 30 миллиардов долларов, и государство, помогая олигарху, уже выделило 4, 5 миллиарда. Мы, конечно, знаем любовь нашего государства к большим деньгам и помощь под прикрытием потери рабочих мест этим большим деньгам со стороны явно капиталистического правительства. Но это все вещи очевидные. Дальше Дима спрашивает: а куда денутся эти инженеры и конструкторы? Как будут переживать этот второй за их жизнь кризис? Дима говорит о том, что очень как-то гладко все получается у министров -- надо переквалифицироваться. Опускаю игривые возможности переквалификации инженера в сторожа. Главное, чем мне и понравился материал: "Для многих страшна даже не временная безработица -- страшна утрата выбранной профессии, мечты, призвания". Господи, благодарю тебя, что, прожив свыше семидесяти лет на земле, я никогда не изменял своему призванию!
       Второй материал уже в "РГ". Кто нами управляет? В ночь с 22 на 23 марта зять бывшего пламенного большевика, бывшего спикера Госдумы и друга нашего литвождя В. Н. Ганичева, бывшего губернатора Орловской области Егора Строева Александр Рогачев, генерал-майор запаса, был убит пулей в голову в своей машине "Тойота Лэнд Крузер" в Москве. Есть много версий, но главное -- естественно, коммерческая деятельность убитого. Убитый, кажется, был не только мужем сенатора Марины Рогачевой, но и крупным собственником. Как, откуда, каким образом? -- спрашивать бессмысленно. Доченька, умница в отца, Егора Строева, кажется, совсем недавно досрочно освободила свое место сенатора именно для отца. Однако, как говорит известный телеведущий Михаил Леонтьев... Цитата из газеты: "Совладельцем "Рекома" стало ООО "Атлант", который принадлежит Марине Рогачевой. Были и другие крупные сделки, которые, возможно, не всех устраивали в Орловской области. Теперь же, когда позиция Егора Строева и Марины Рогачевой в регионе и сенате изменилась, кто-то решил свести счеты". Кто нами управляет. Кадровая политика. Попутно надо заметить, что покойный Рогачев не был обычным генералом, последняя его должность -- первый заместитель начальника Главного управления ФАПСИ. Последняя цитата: "Убитый генерал был восемь лет назад замешан в происшествии, связанном с криминальным миром...Скандал тогда замяли". При таком-то тесте!
       Утром в субботу сразу же пошел гулять. Погода потеплела, в валенках идти было не так-то легко. Сначала погулял по параллельной нашей улице. Везде и все одинаково: в основном стоят небольшие удобные домики, в которых можно отдыхать и селить детей летом. Нашел и несколько огромных домов, на таких ничтожных площадях и в таком отдалении от города, совершенно бессмысленных. Естественно, зимой в них никто не живет. Это особенность и русского менталитета, и русской жизни. С одной стороны, особых денег, чтобы купить поместье и быть как олигарх, а с другой -- хочется дворца, дворянства и поместья.
       Гуляя по перпендикулярному моей улице большому проспекту, я вдруг увидел и не поверил своим глазам. Далеко впереди, уже почти у самой изгороди, отделяющей через широкую просеку наши "Маяки" от других кооперативов, я смутно увидел какое-то неясное и таинственное движение. Подойдя поближе, я обнаружил, что это вдоль улицы и навстречу мне движется небольшое стадо белых коз. Вблизи обнаружился и пастух -- это была пожилая женщина с пустым ведром в руке. Рядом суетилась и небольшая веселая собачка.
       Не смог удержаться, чтобы не снять показания. Хозяйку зовут Тамара Михайловна, она моя ровесница, уже больше восьми лет безвыездно живет здесь. Коз водила на просеку между кооперативами, где повалили березы, козы обдирают кору. Сено заготовляет сама, косит летом и возит на участок на тележке. По профессии врач. Сказала, что в свое время, когда у нее заболели легкие, козье молоко ее спасло. Одно время у нее коза жила в Москве на кухне. Сейчас в отаре что-то около десяти коз, и в ближайшее время она ждет еще и нового окота. Женщина оказалась прекрасно информированной: сахар, сказала она, подорожал уже на 40%, скоро подорожают и все продукты, потому что очень многое покупаем за доллары за рубежом. Договорились, что в апреле я зайду за целительным молоком.
       2 марта, 2009 года, понедельник. Тихо и скромно решил, наконец-то, провести день дома, почистить дневник, дописать статью о театре Гоголя и взяться за роман. Утром с наслаждением читал те отчеты и эссе, которые ребята сделали по заданию "Каникулярное чтение". Мне кажется иногда, что мы зря нападаем на наших ребят, интересы у них фантастически широкие, а зачастую возникает и невероятная глубина.
       Ира Усова начала свой список с книги Елены Стефанович "Дурдом". Честно говоря, не думаю, что это было что-нибудь интересное, но нащупала любопытную проблему. "Книгу я прочитала за одну ночь, в конце меня ждало небольшое разочарование. Елена Стефанович сейчас живет своей жизнью. У нее семья, она счастлива, -- а её героиня Лена покончила с собой и оставила одинокого сына. Нет ли здесь некоего желания в документальных книгах или в книгах с документальной основой всё "добивать" "до полной истины, всерьез"?
       Ира также прочла книжки Чака Паланика "Колыбельная" и "Призраки". Это, конечно, не мое чтение, но вот последнее, что Ира прочитала за каникулы и что она "случайно купила", -- это "Женщина в песках" Кобо Абэ, и это меня порадовало. "За каникулы мне посчастливилось побывать в нескольких мирах, почувствовать несколько жизней".
       Нина Желнина в восторге от "Москва--Петушки" Венедикта Ерофеева, и "поэма" эта для нее стала "родной и неповторимой". Для меня эта сага об алкоголизме никогда крупным достоянием литературы не казалась. Но зато Нина прочла также "Тарантас" Вл. Сологуба, а главное, -- призналась, что любит Гончарова, дважды перечитала "Обломова", а вот сейчас прочла и "Обрыв". Любопытно, что перед этим она видела "Обрыв" на сцене МХАТа. Вот и еще проблема: как театр иногда растравляет русскую страсть к чтению.
       Как всегда, очень интересно написала Саша Киселева. Самое любо-пытное, что в ее эссе присутствует и много размышлений. Например, одно, очень точное: "Стиль позволяет писателю писать о том, что ему вздумается". Обязательно запомню эту мысль и завтра использую её во время радиопередачи. Читала она Бродского, разглядывала аль-бомы о Фриде Кало, любит также Киселева, Шемякина и Гофмана. Её друг Марк Максимов также пытался читать Гофмана, но не очень полу-чилось. Он сделал акцент на "Будденброках" Т. Манна и довольно долго рассуждал о своей попытке прочитать роман Леонида Бежина "Отраже-ние комнаты в ёлочном шаре". Марку не нравится постоянное упомина-ние Лени о том, что он, видите ли, пишет экзистенциальный роман. Две убийственные фразы: "Все это превратило роман в нечто сплошное и занудное"; "Регулярная умильность вообще, как способ письма, на протяжении всего романа перемешивалась мелкими невнятными вкраплениями, отсылающими к Библии". Вот и еще вывод, впрочем, классический: "Не поминай ... ... всуе".
       Александр Петров, который повзрослее, упоминая один из романов Харуки Мураками, говорит, что он напоминает собой игру в жизнь. "Все это -- американский фильм, а не книга". Тем не менее Саша вы-деляет в романе интересную мысль: "Сексуальность -- это творческая энергия... Однако если закупоривать ее в себе, не давая выхода, ум теряет гибкость, а тело дряхлеет". Есть и вывод: "Все это кра-сиво, но искусственно притянуто за уши".
       "По-настоящему необыкновенная книга, которую мне довелось прочитать за время каникул, -- продолжает Саша. -- Чингиз Айтматов, "Первый учи-тель". Ленин, коммунизм, партия -- кажется, здесь есть все, чтобы отбить у современника желание читать". Вот так. "Повесть захва-тывает, поднимает все человеческое, что есть в душе, но глубоко запрятано".
       Ну и теперь малышка Катя Писарева. У нее чтение первокурсницы. Читала Апулея, читала "Театр" Моэма. Один маленький, но злой вывод: "... глядя на людей, я задумываюсь, насколько сильно влияет на них история".
       Вот так у меня прошло утро. Но тут раздался звонок от А.М. Тур-кова, и я узнал, что он снимает с защиты работу Андрея Васильева. Что же теперь с этими Васильевыми делать?! Сначала папа со скандалом и трепкой нервов закончил институт. Потом не без чьей-то "внутренней поддержки" приняли в институт сына. Потом было несколько скандалов по поводу разных несданных экзаменов у Васильева-младшего.
       Сорвался из дома и на машине приехал в институт.
       Сегодня ночью меня ждет пространный диплом Васильева, 80 с лишним страниц. Из института сразу же подался на проспект Мира -- сегодня Слава Зайцев празднует свой день рождения и, как обычно, что-то "дарит" своим друзьям. Нам подарили еще один показ мод, новые модельерши и новые моде-льеры, новые костюмы, даровое шампанское, конфеты. Я был с Ю. И. Бундиным. Как Юрий Иванович заметил, "первых, знаковых лиц" было маловато. Валентина Терешкова, космонавт Леонов. Все остальные -- будут у Юдашкина. Его пестрота ближе нашей элите.
       В 9 часов вечера вступил на зыбкое поле стилистически исковер-канного диплома Васильева. Стилистических ошибок тьма, в этом смысле он не лучше моего Карелина. Все довольно невыразительно. Но все-таки мне кажется, что диплом можно спасти, и я послезавтра попытаюсь это сделать.
       3 марта, вторник. С каждым днем на политику остается все меньше и меньше вре-мени. Политика откровенно стала мне скучна, и занимаюсь я ею лишь потому, что она отражает любимую мою категорию: социальную справедливость. А что стоит рядом с социальной справедливостью? Рядом с ней -- государственное устройство, "чтобы жизнь, а не ярем..." Я не философ, а наблюдатель фактов, и из этих фактов один радует. Вроде бы Министерство обороны объявило, что никаких поблажек и отсрочек не будет нашим молодым спортсменам, нечего им таиться по базам, а пора, как и всем ре-бятам, становиться в армейский строй. Естественно, сразу подня-лась волна протеста: как же так, это особые таланты! А я вот против "особых талантов". Я за то, чтобы эти особые таланты служили в армии, даже если они артисты балета, даже если они знаменитые певцы, киноактеры и прекрасные музыканты. По-моему, в Израиле или в каком-то другом восточном государстве существует правило: если не можешь служить в юности -- дадим тебе отсрочку, лет до 40 или 50. Но должен отслужить. Кажется, все же это правило существует в Греции. Мне это очень по душе. Второе событие, значительное для Москвы наших дней, нашего времени. Некая группа предприимчивых москви-чей, с которыми -- один раз это было названо -- действовала гражданка государства Израиль с грузинской фамилией -- эта группа изготовила свыше миллиона билетов на метро и благополучно, пока их не схватили, распродала их. Тем временем начальство метро, экономя на всём, в час пик не смогло обеспечить свободный доступ пассажиров к кассе.
       На всякий случай во вторник я приготовился обсуждать на семинаре большую повесть Магомета Нафездова. Это повесть о любви с оттенком восточно-кавказского менталитета автора. Обсуждать трудно, по-тому что переводчик хороший, но неизвестно, каков язык у подлинного автора. Есть интересные детали сегодняшней жизни, быта, и это я прочел с удовольствием. В этом смысле, несмотря на заданность сюжета и некоторых местных обстоятельств действия, -- почти все, как при соцреализме -- повесть читается с интересом, по крайней мере более ярко выраженным, чем при чтении нашей московской молодежной литературной тусовки.
       Но у меня на сегодня был еще один страховочный вариант. Я, кажется, уже писал, что пару дней назад домой позвонил Захар Прилепин. Он хотел бы провести интервью со мной для "Литгазеты". Я уцепился за это обстоятельство и сказал: давай лучше, Захар, во вторник выступи у нас на семинаре в Литинституте, а интервью как-нибудь потом. И Захар, как ни странно, пришел -- обязательность ведь не основное качество писателей, хотя настоящий писатель всегда обязателен. Имя Прилепина знаковое, его роман "Санкья" семинар прочитал в прошлом году. Аудитория была полна, пришли ребята из других семинаров. Говорит Захар блестяще, речь его хорошо структурирована, я не мог предположить, -- настолько это сделано подлинно и с "нервом", -- что парень этот обладает филологическим образованием. Но еще он, видимо, хорошо учился: много читал, много знает, имеет свое суждение и о жизни, и о литературе. К сожалению, мне не удалось, как обычно, записать выступление Захара, а он хорошо говорил о времени, о литературе, о советской литературе, о Лимонове, о литературе новой, о чувстве справедливости. Но Марк Максимов должен был вести в этот день протокол. Вот его точка зрения.
       В аудиторию пришло много любопытствующих с других курсов и семинаров, мест не хватало, всем довольный Сергей Николаевич советовал готовить вопросы. Как он же и сказал по обыкновению позже: "Вы ведь вовсе ничем не интересуетесь!.."
       "...Записывать надо каждое слово! Нельзя быть такими дураками..."
       Встреча вышла хорошая, беседа была спокойной, все улыбались. Вопросы не кон-чались, хотя раза три-четыре Захара спросили, какие у него любимые книги, хотя он и в первый раз обстоятельно рассказал.
       Но по порядку.
       Сергей Николаевич заметил, что наш гость -- писатель чрезвычайно социальный, в некотором смысле, его искусство настолько привинчено к страшным и "земным" про-блемам нашего дня, что это может прямо-таки ужасать некоторых наших "любителей чистого искусства". Но Захар вполне спокойно ответил, что все его "социальное" и есть основа литературы, без которой никуда не деться, главное в литературе -- услышать гул времени, резонировать вместе с ним. "Я не очень люблю публицистику. Там много ве-щей, которые меня просто не интересуют. Мое желание -- участие в политической жизни страны. Я могу какие-то вещи предугадывать, умею влиять, направлять... и мне это нра-вится".
       Конечно же, спросили о его отношениях с Лимоновым.
       Захар ответил, что виделся с Лимоновым буквально на днях, однако после похме-лья, на некоем собрании. Тот был серьезен и сух, Захару же сказал лишь: "От вас сильно пахнет водкой". "Но если серьезно, -- продолжал Захар, -- бросается в глаза то, что он сейчас как будто стремительно молодеет. Еще год назад он выглядел усталым, вымотан-ным, издерганным, но сейчас все поправляется. Касательно литературы -- это главный че-ловек, определивший литературу сегодняшнего дня. Его можно принимать и не прини-мать, но он все равно на всех нас влияет. Появление в литературе Лимонова -- это на-стоящий рубеж, разделяющий прошлое и настоящее. Это не относится к его мелким под-ражателям -- вообще ведь ему легко подражать, но Лимоновым трудно быть. Вы только подумайте, как он жил! Ведь он годами живет под слежкой, в борьбе, в нервах". Сергей Николаевич был согласен со всем. Хотя по залу, возможно, пронесся гул. Возможно, на некоторых "любителях чистого искусства" Лимонов не влиял. Впрочем, что примеча-тельно, в интонациях Захара Прилепина не было ничего тотального, он не выносил ка-менный вердикт нашему времени, а просто делился своими размышлениями. Сергей Ни-колаевич вспомнил потоки пишущих мальчиков, которые любили Лимонова и считали, что пишут так же и не хуже -- им казалось, для этого достаточно побольше материться и реф-лексировать на тему своих генеиалий.
       Захар много рассказывал о своем детстве и даже о своих детях, например, что его сын, еще не умея читать, ложится на диван вместе с книгой, серьезно нахмурив брови -- и возвещает: "Я читаю, не мешайте". О том, как начал писать, а ведь произошло это совсем не сразу.
       Но интерес публики все больше клонился именно к политической стороне, как ни странно. Во всех его словах чувствовалось и волнение, часто неуверенность -- а к неуве-ренным людям всегда больше доверия.
       Вопрос: Откуда в вас столько политики? Кто были учителями вашей литературы?
       Ответ: Элементарный взгляд на мою страну -- она может развалиться полностью, все идет к тому. Это какое-то физиологическое ощущение ужаса, конца. Что до учителей -- бабушка, отец... литература скорее -- советская 20-х гг., это Шолохов, Веселый, Мариен-гоф. Все это актуально и для нашего времени. В детстве мой читательский выбор был ис-ключительно обыкновенным: Марк Твен, Джек Лондон, Жюль Верн, Дюма, Киплинг, Дойль -- но ведь это тоже замечательные писатели.
       Вопрос: Ваш первый роман вы писали три года. Ведь это очень нелегко было для начинающего писателя, не так ли?
       Ответ: Да нет, нормально.
       Вопрос: Существует ли новый реализм?
       Ответ: Весело. Это слишком размытый термин, что это такое? Ну, постмодернизм закончился точно, у нас есть попытка поговорить о насущном.
       Вопрос: Вы говорили о некоем апокалипсисе...
       Ответ: Тут нет ничего абстрактного. Все понятно. Страна теряет географию. Рас-сыпается армия, медицина. Всякая отрасль -- в состоянии чудовищном.
       Спрашивали, что думает Захар Прилепин о явлении в литературе "Госзаказа". За-хар ответил, что ничего не думает, такого сейчас вообще не существует. Для них книга -- это какая-то дребедень. Там же и вопрос: "Как чувствует себя писатель, критикующий власть?" Да так же, как и некритикующий. Отношений никаких нет. Власть имущие не читают и писателей не знают. Им все равно. На встрече Путина с писателями какой-то из его людей все-таки обнаружил, что Прилепин состоит в оппозиции -- и просто мягко по-просил Прилепина не говорить с Путиным о политике. Прилепин пообещал, но обещания своего не сдержал, того человека уволили, и это все, чем закончилась история. Власть не видит для себя никакой опасности в "глаголах, жгущих", и даже Лимонов, который соби-рается баллотироваться в президенты на ближайших выборах, для этой системы столь же смехотворен. Такой шаг иррационален, но именно в абсурде и есть смысл. Это бесплодная борьба. Но что же еще делать с властью? Хоть какую-то вызвать реакцию.
       В заключение еще немного поговорили о литературе. Что такое биография для пи-сателя? Это его настройка, инструмент, с которого все начинается. Но нельзя работать на своей биографии всю жизнь, в какой-то момент следует ее преодолеть, отделиться от нее. И детство у писателя, как говорил Гумилев, может быть либо очень несчастным, либо счастливым. Средним, спокойным, серым оно быть не может. Прилепин сказал, что у не-го было счастливое детство. Ну, и напоследок пожелание: читать, читать как можно больше, любить чтение, любить других писателей, любить не только классиков, но и со-временную литературу. Часто писатели даже ненавидят друг друга. Читают только с ус-тановкой: "Написал бы я так?", или "Ну, уж я бы написал лучше!", или "И его, и этого дурака, еще публикуют?" -- а нельзя так читать, необходимо приятие, удовольствие.
       На этой веселой ноте я подумал, что написал бы роман лучше прилепинского, и встреча подошла к концу. Сергей Есин и Захар Прилепин обнялись под громкие аплодис-менты, двери захлопали и стулья застучали.
       Отнес с моими помарками дипломную работу Васильева ректору, это тот момент, когда решаю не только я, я-то готов, но должна проявиться и его воля. Тем более что А. П. Торопцев -- его союзник и помощник по разным проектам.
       После семинара пришлось лететь домой, так как к среде надо прочитать еще одну, возможно конфликтную, работу. Это уже студентка А. Е. Рекемчука. Надежда Васильевна первоначально дала ее дипломную работу на рецензию А. Е. Горшкову, но у того поднялось давление, он не захотел выйти из дома, а кому читать? Но к счастью, уже к самой ночи, я все уже дочитал. Вполне приличный диплом, хотя девочка очень уж сосредоточена на себе, на восточных учениях, на жизни вне этой страны.
       Совсем не занимаюсь ни статьей, ни романом, огромное количество работы и усталость.
       В Интернете стихотворение Жени Лесина.
      

    Памяти Музы

       Музой звали собаку. Собаку Литинститута.
       Она была очень старой. Сто или двести лет.
       А, может быть, даже больше. И Скуратов Малюта
       Поил ее самогоном, чтоб она держала ответ
       Перед Иваном Грозным. И ведь она держала.
       Жила-то в отделе кадров, а там не всяк проживет.
       Русская литература любила ее и знала.
       Я тоже учился с нею, но точно не помню год.
       Собака Муза -- легенда. Вчера мы выпили водки,
       Не чокаясь. За собаку. Умерла ведь не так давно.
       А у девки зато две юбки. А под ними -- чулки, колготки.
       На колготки чулки надеты. Очень глупо, зато смешно.
       Девка шла, уезжал Данила, на углу менялась валюта.
       Мы бухали, о чем-то спорили, жизнь, как девка, куда-то шла.
       Музой звали собаку. Собаку Литинститута.
       Она была очень старой. Теперь она умерла.
      
       4 февраля, среда. Так плохо и тревожно спал. Обеспокоенный, как пройдет предстоящая защита, я приехал в институт рано. Есть очень небольшое представление руководителя -- А. П. Торопцева. По смыслу оно вполне нормальное, А. П. считает, что это повесть о "русском романтическом дурачке". Справедливо. Но совершенно не касается выполнения. Есть два положительных отзыва: один "восторженный" И. И. Карабутенко, а второй Екатерины Дьячковый, в принципе уклончивый. Причем кафедра не назначала Карабутенко быть оппонентом, это инициатива самого дипломникаю. Н. В., чтобы не конфликтовать, с этим согласилась. Но отзывы И. И. мы уже на защитах слышали. К трем часам приехал и А. М. Турков. У него, как, впрочем, и у меня, большое количество замечаний, и А. М. настроен очень категорически. Он председатель Государственной комиссии. Я вызвал Андрея Васильева, которому попытался объяснить сложность его ситуации. У нас два варианта. Можно поставить его дипломную работу на защиту, но если защита не состоится, если комиссия сочтет его работу не соответствующей квалификационным требованиям, то защищаться в следующий раз он сможет только через год. Таковы правила. Второй вариант. Мы можем сейчас перенести его диплом, он его доделывает, и тогда через два-три месяца он защищает диплом вместе с заочниками. Иногда мне кажется, что этот очень самоуверенный, но не очень талантливый паренек не вполне адекватен. Я хорошо помню, как он мучительно по нескольку раз сдавал такие предметы, как история древних цивилизаций или античная литература. Он не мог ответить на очень простые вопросы, и вот эта его заторможенность стала даже некой темой в разговорах. Но надо знать не только его, а еще и его отца, который тоже заканчивал наш институт. У батюшки тоже были творческие и учебные проблемы, которые тот тоже пытался решать со скандалами. Самоуверенный мальчик решил взять семейным напором. Я хочу защи-щаться сегодня! Во время этого разговора, к счастью, присутствовал БНТ. Мальчик уповает, как мне кажется, на два обстоятельства: вроде бы два положительных отзыва и к тому же еще не было случая, чтобы кого-нибудь на дипломе провалили. Практически при таком качестве текста Торопцев не должен был допускать Васильева до диплома.
       К сожалению, на защите Торопцева не оказалось. Буквально за полчаса перед процедурой он позвонил Н. В. и сказал, что ему плохо с сердцем. Я сразу в это не очень поверил, потому что еще вчера допустил некоторую неосторожность: как бы намекнул А. П., что у нас, возможно, будут проблемы с защитами, и попросил прийти его на 15 минут раньше. Как я и предполагал, позже, когда Н. В. Торопцеву перезванивала. Вся эта ситуация, конечно, взвинтила А. М. Сидя рядом с ним за столом комиссии, я видел, как у него трясутся руки. Я тоже не то что нервничал, но был выбит из колеи. С одной стороны, жалость к мальчишке, а с другой -- неуклонно идущий вниз уровень требований, потому что много платных, много не самых талантливых, которые в прежние времена не могли бы появиться. В связи со всем этим я даже не вел своей летописи этих студенческих защит. Как всегда, наши преподаватели говорили хорошо и умно. Здесь особенно стоит отметить и Варламова, и Королева, и Болычева, и Василевского.
       Не описываю ни препирательств нашей комиссии, ни всего остального, здесь иногда в позициях было много занятного. Надежде Васильевне я сказал, чтобы больше пока мы не привлекали Карабутенко к рецензированию.
       Домой приехал уже в восемь часов. Читал "Литературную газету". Самое любопытное -- статья о "Вехах", которым в этом году "исполняется" 100 лет, и статья Андрея Воронцова о новой книжке А. Варламова о Булгакове. Статья называется "Политкорректный фоторобот мастера" К сожалению, я книжки Варламова не читал. Леша плодовит, книжка большая, чуть ли не 800 страниц. "Все у Варламова размеренно, спокойно, в меру умно, в меру завлекательно и интересно. Дойдя до середины книги, определенно ощущаешь, что в ней имеется какой-то изъян, словно в портрете, сделанном методом фоторобота". Так ли это, не знаю, но Булгаков -- о котором написано тьма -- это сейчас беспроигрышная цель. Но вот Воронцов дает и портрет Варламова, возможно, здесь не месть, определенная зависть к успехам ровесника. "Варламов -- человек литературной системы. Он писатель осторожный, я бы даже сказал -- осторожненький. Ни разу не оступился на своём творческом пути, ни разу не вышел "за рамки": он тихонько протопал по краю клокочущего мира, который являла собой Россия последних двадцати лет, ни слова никому не сказал поперек и, уж конечно, такого слова не написал. У него есть небольшой художественный мир, с небольшими страстями. Перед нами своеобразный мастер мимикрии". С последней фразой мне согласиться трудно, здесь некая ревность к более удачливому сверстнику.
       5 марта, четверг. Потихонечку читаю книгу Владимира Лакшина "Солженицын и колесо истории", и книжка меня затягивает. В споре Лакшина и Солженицына о чести и достоинстве Лакшин, конечно, побеждает, хотя бы потому, что у него дневник, где день за днем отображены эти отношения, а не модель книги, которую великий художник талантливо и тенденциозно претворяет в текст. Меня-то в книжке привлекают подробности не только таинственного и великого для меня журнала, но извивы борьбы, которая проходила при моей жизни. Я ведь всегда в это особенно не вникал. Теперь, мне кажется, неприятие почвенников к "Новому миру" было связано не только с его -- ну скажу грубо -- еврейством, а в первую очередь, что туда, в основной массе, именно из-за качества не пускали. Но вот Шукшин печатался там, Можаев печатался там, а из остальных лишь писатели калибра Астафьева, Распутина и Белова могли быть там и в то время напечатаны. Это был очень глубокий вспах. Но, собственно, сейчас я не совсем об этом. В Дневниках Лакшина, вернее в тех выборках, которые касались Солженицына, все же есть, и иногда и удивительные, детали эпохи. Сегодня многое смотрится по-новому. А. Т. Твардов-ский рассказывает, что говорилось на Идеологической комиссии. "С. Павлов делал доклад о воспитании молодежи. Приводились такие цифры: в Москве 40% детей крестят в церквях, 20% браков совершается в церкви". Дальше цитата эта продолжена растущей молодежной преступностью, но я о другом. Сначала о том, что тот рост верующих людей, который вроде бы повсеместно наблюдается в России, обусловлен в первую очередь тем, что русский человек вне православной религии себя никогда не мыслил, мы просто вспомнили себя. Но есть и другое, что каким-то образом заставило меня обратить внимание на эту цитату. " У нас каждый двенадцатый ребенок делает попытку к суициду" -- это утром я услышал по "Эху"
       Вчера после всех треволнений с дипломниками я забыл сдать охране ключи от кафедры, и теперь пришлось ехать в институт. Зарплата. Подписал и подарил новую книгу БНТ -- Б. Н. Тарасову. "Что было, то было. С воспоминаниями о прошлом и будущем". В связи с тем, что это роман об институте и Дневники за мой последний ректорский год -- 2005-й, это звучит довольно многозначительно. Дневники-то я пишу. Когда никого на кафедре нет, то многое можно сделать. Немножко покопался в своих бумагах, отослал том своих "про-Дневников" в Белгород В. К. Харченко, утвердил у ректора и Стояновского "ценник" -- для теперь уже экзамена -- приемных работ абитуриентов, обедал у Альберта Дмитриевича. Во время обеда говорили о ценах на продукты. Потом дома смотрел телевизор, варил борщ и жарил печенку.
       Теперь цитата из моей студентки, касающаяся литературы. Я просто, как Солженицын, ничего выдумать не могу, пишу только то, что в жизни, что видел.
       Наши девочки из семинара драматургии, все очень современные и начитанные, как мне иногда кажется, глубоко презирающие Островского, позвали в институт новое драматическое светило Гришковца. На эту встречу приплелась и одна моя студентка, предварительно что-то прочла. Теперь, в рамках моего задания о круге чтения, пишет отчет. Ее имя я все же не указываю, она просит в своем отчете на семинаре ее текст не читать. Я бы так радикально плохо ни об одном писателе высказаться не смог. Лег спать около одиннадцати.
       6 марта, пятница. Утренний выход из дома -- это потерянный день, потом сил для настоящей работы над текстом уже нет. Но приходится считаться с тем, что необходимо. Мой замечательный сосед Анатолий довез меня до Рижского вокзала, и через две остановки электрички я уже в "Терре", у С. А. Кондратова. Здесь у нас с ним должны были состояться разные разговоры.
       Но сначала о моем соседе. Мне определенно, как я уже писал, Анатолия жалко, потому что по всем человеческим параметрам он заслуживает лучшей доли, нежели торговать электродами. По дороге к Рижскому вокзалу говорили о его разных делах -- кризис достал и "малый бизнес". Вчера у заводских дилеров было собрание. Анатолий, мне кажется, от этих встреч еще не отошел. Но и большому бизнесу несладко. По радио говорят об уже третьей в этом году остановке главного конвейера на КамАЗе. Из новостей еще пара громких убийств, в том числе и помощника одного из спикеров Госдумы, и об итогах выборов в регионах. В трех областях меняют руководителей отделений "Единой России". Руководители не добились необходимого партии большинства. В качестве тревожного фактора сообщают, что в некоторых крупных городах не удалось выбрать из кандидатов "ЕР" своего мэра. Такой административной быстроты нельзя было ожидать даже и от КПСС.
       Сережа встретил меня хорошо, я подарил ему свою новую книжку. Он посетовал, что скоро ему полтинник. Впервые я увидел его с раздумьями о возрасте. "Эту библиотеку я завещаю Университету печати. Я там уже помогаю строить здание под библиотеку". У меня несколько лет назад тоже были аналогичные мысли, но разве моя библиотека с его библиотекой сравнится? Безоговорочно дал мне 5 тыс. долларов в качестве премиального фонда на фестиваль, и договорились о том, как забрать в институт премиальные книги.
       Обратно, когда ехал в метро и пока ехал в электричке, читал книжку Лакшина. Опять будто попадаешь в какую-то иную атмосферу. Есть интересные мысли, но пока процитирую лишь одно место. Завтра уеду на дачу и там дочитаю.
       Как известно, в свое время Солженицыну не дали Ленинскую премию, хотя, конечно, он был из самых сильных претендентов. И вот редактор "Нового мира" А. Т. Твардовский беседует с влиятельнейшим в идеологии партаппаратчиком Поликарповым по поводу статьи Твардовского, в которой тот пишет об этом писателе. "Твардовский высказал ему многое -- и тот молчал. О Солженицыне А. Т. сказал: "Ты же ведь знаешь, что фактически он премию получил. Кто сейчас вспомнит Гончара с его "Тронкой", а всего год прошел".
       Эта цитата вспомнилась мне после разговора с Ириной Львовной, главным редактором издательства "Терра". Я дружу с нею уже много лет. Именно она недавно рассказала мне о "русском князе Батые". Сегодня мы вспомнили и еще одно речение образованнейших наших учеников. Коран написан, по их мнениям, на "коранском" языке. Мы говорили с ней о таких премиях, как Букер и "Большая книга". Где сейчас эти важные лауреаты? Между прочим, Прилепин считает премию Букера Елизарову неким прорывом, и он, пожалуй, прав. Прости, в смысле "извини", Юра Поляков!
       Дома после обеда, когда я читал еще один отчет о чтении Иры Иваньковой, позвонил А. П. Торопцев, каялся. Говорил, что, прочитав три месяца назад и сделав замечания Васильеву, он больше текст не смотрел, доверившись студенту. Я посетовал, что не очень верю в его болезнь, и попросил позвонить Б. Н. Тарасову. А вот в то, что студент мог по глупости или по верхоглядству не реализовать замечание мастера, очень даже верю.
       Дома только пообедал, чуть посидел за компьютером -- день длинный и полон событий, в том числе и трагических, -- и сразу полетел в институт. Альберт Дмитриевич обещал мне испечь традиционный пирог с капустой, который я всегда дарю Т. В. на Восьмое марта. Блюдо я принес из дома. К этому подношению я приложил еще и свою новую книгу. Еще раньше выяснилось, что Т. В. сегодня уже не будет -- у нее завтра "Лес" и, естественно, она копит силы. Но была Г. А. Ореханова, которая после значительного перерыва вернулась в театр, и мы с нею всласть поговорили. Самым любопытным для меня было -- это подготовка "Мастера и Маргариты", спектакля, который ставит Валера Белякович. Он сам же написал и пьесу, и, по мнению Г. А., пьеса замечательная. Дай Бог, чтобы и спектакль оказался на высоте. Мне кажется, что за последнее время Т. В. все же переломила и "другую" публику. Г. А. все время пытается повернуть меня на драматургию -- оказалось, в свое время Т. В. пристально рассматривала мой "Марбург", но кто сделает инсценировку?
       Часа через полтора я вышел из МХАТа и пошел в институт. Чувствовал, надо бы зайти поддержать Евгению Александровну. Как-то со своими литературными делами я совсем упустил в дневнике, что заболела собака Муза. Она уже пятнадцать лет живет в комнате отдела кадров днем под столом в ногах у Е. А., а ночью на маленьком диванчике. Охранники обычно выгуливают собаку по утрам. Правда, я заходил в среду и, понимая, что Е. А. непосильно тратится, как обычно, на лекарства и ветеринаров, к 8 марта сделал Музе подарок -- 1 тыс. рублей. Почему тогда я дал так мало, ведь только что была зарплата.
       На въезде в институт у открытых ворот встретил на машине Л. М. Цареву: "Вы чего так поздно?" -- "Повидаться с собакой". Через поднятое боковое стекло Людмила Михайловна мне сказала: "Собаки уже нет". Чего же здесь описывать, такое невероятное для Е. А., моего друга, горе. Это понятно лишь тому, кто сам терял собаку. Разве до сих пор я не вспоминаю свою бедную Долли?
       Ехали домой на троллейбусе до метро вместе, по дороге Е. А. рассказывала мне все перипетии. Кажется, собаку Музу мы похороним за счет института. Она это, как никто, заслужила и своей верностью, и тем, что стала институтским мифом.
       7 марта, суббота. В Обнинске из-за каких-то неполадок отключили электричество, и я с Витей поехал в Сопово на другую дачу. Решил вроде бы на два дня, но, наверное, не выдержу и завтра вернусь. Минут сорок днем погулял и потом до ночи читал Лакшина, делая многочисленные пометки. Витя был на готовке обеда, ремонте электрического отопления и хозяйственных работах. Дача теперь это и единственное место, где я что-то могу делать. Привез с собой еще кучу газет и диплом Грязева. Здесь с печным отоплением как-то удивительно быстро мы все наладили, печка, которую я купил два года назад, просто чудо, за полчаса в огромной комнате становится тепло. Сразу же после обеда долили антифриз в систему, затопили, и стало, как в городе, тепло, просторно и не по-городскому чисто. Под вечер пошел гулять, сделал большой круг, вернулся читать и что-то выстукивать на компьютере. Наконец-то добил книжку Лакшина, я даже не ожидал, что сделаю такую массу выписок. Кое-что уйдет в картотеку, а что-то, имеющее общее значение, может быть, вставляю сюда.
       8 марта, воскресенье. Собственно, весь день занимался романом, что-то начало двигаться, по крайней мере, я набросал план первого "президентского эпизода". Витя создал мне идеальные условия для работы: на нем не только машина, вся техника, но и кухня. Параллельно с романом читаю найденную на полках книжку Нины Берберовой о Чайковском. Совершенно невероятный фрагмент, связанный с психологией творчества. Такое ощущение, будто это все писал я сам, но это из письма к Надежде Филаретовне фон Мекк:
       "Я постараюсь рассказать Вам в общих чертах, как я работаю. Прежде всего я должен сделать очень важное для разъяснения процесса сочинения подраз-деление моих работ на два вида:
       1) Сочинения, которые я пишу по собственной инициативе, вследствие непосредственного влече-ния и неотразимой внутренней потребности.
       2) Сочинения, которые я пишу вследствие вне-шнего толчка, по просьбе друга или издателя, по заказу, как, например, случилось, когда для откры-тия Политехнической выставки мне заказали кан-тату или когда для проектированного в пользу Крас-ного Креста концерта дирекция Музыкального общества мне заказала марш (сербско-русский) и т. п.
       Спешу оговориться. Я уже по опыту знаю, что качество сочинения не находится в зависимости от принадлежности к тому или другому отделу. Очень часто случалось, что вещь, принадлежащая ко вто-рому разряду, несмотря на то, что первоначальный толчок к ее появлению на свет получался извне, выходила вполне удачной, и наоборот, вещь, заду-манная мной самим, вследствие побочных обсто-ятельств, удавалась менее.
       Для сочинений, принадлежащих к первому разря-ду, не требуется никакого, хотя бы малейшего усилия воли. Остается повиноваться внутреннему голосу, и если первая из двух жизней не подав-ляет своими грустными случайностями вторую, художническую, то работа идет с совершенно непостижимой легко-стью. Забываешь все, душа трепещет от какого-то совершенно непостижимого и невыразимо сладкого волнения, решительно не успеваешь следовать за ее порывом куда-то, время проходит буквально неза-метно...
       Для сочинения второго разряда иногда прихо-дится себя настраивать. Тут весьма часто приходится побеждать лень, неохоту. Иногда победа достается легко, иногда вдохновение ускользает, не дается.
       ... Мой призыв к вдохновению никогда почти не бывает тщетным. Таким образом, находясь в нор-мальном состоянии духа, я могу сказать, что сочиняю всегда, в каждую минуту дня и при всякой обстанов-ке. Иногда это бывает какая-то подготовительная работа, т. е. отделываются подробности голосоведе-ния какого-нибудь перед тем проектированного кусочка, а в другой раз является совершенно новая, самостоятельная музыкальная мысль. Откуда это является -- непроницаемая тайна".
       Как все это справедливо! Может быть, когда идет роман, мне заканчивать писание Дневников? Событий мало, политика стала интересовать меня лишь в моем новом романе.
       9 марта, понедельник. Утром встал в семь, час у меня заняли лекарства и зарядка, потом писал, читал, еще час гулял. В двенадцать Витя организовал еду. Перед самым отъездом прочел предисловие самой Берберовой к книге и там встретил поразительный пассаж о "биографической литературе". Он актуален еще и в связи со статьей Воронцова.
       1930-е годы были временем писания биографий. Писатели их писали, а читатели их с увлечением читали. Были выработаны некоторые законы, кото-рым подчинялись авторы: отсутствие прямой речи, использование архивных документов, никакой при-красы для завлечения читателя, никакой романсировки. Такие приемы (прошлого века), как диалоги, чтение мыслей, возможные встречи и ничем не оправданные детали, которыми, как когда-то счита-лось, оживлялся роман из жизни великого человека, описания природы, погоды -- дурной для усиления мрачных моментов его жизни или прекрасной, для подчеркивания радостной встречи, или вставки цитаты в прямую речь, иногда в полторы страницы, из статьи, написанной героем через 12 лет после опи-сываемого разговора, были выброшены на Западе как хлам. К сожалению, в Советском Союзе до сих пор ими пользуются не только авторы "для широкой публики", но даже ученые историки.
       Вернулся довольно рано и сразу же пошел к С. П. В основном говорили о моей новой книге и о работе. Среди прочего С. П. показал мне сделанную на компьютере сводную ведомость всех домашних заданий своих студентов, я взял на вооружение. Уговаривал С. П. написать статью о своей работе со студентами через компьютер, он делает это мастерски. Это позволяет включать в еженедельную дискуссию и тех студентов, которые живут не в Москве. В частности, читал мне вслух полученный чуть ли не из Томска от Витали Аширова отзыв при обсуждении работы другого своего студента-заочника. Очень едко, стилево и остроумно.
       10 марта, вторник. Пока ехал, по радио все время говорили о кризисе. Вечером по ТВ вроде бы министр финансов сказал, что "фонда" хватит на два с половиной года, а потом будем занимать. И тогда же сообщили, что трехлетнее планирование пока отменяется. Еще утром, уже второй раз за последнее время, сообщили, что резко снизили оплату киноактерам, снимающимися в кино и сериалах -- это решение гильдии кино- и телепромышленников. Я даже наших лучших людей немножко пожалел, теперь им будут -- самым первачам -- платить лишь по 82 тысячи рублей за съемочный день. Без иронии. Наш русский туризм тоже снизился уже на 20 %. Все уповают на окончание кризиса, чтобы начать строить новые экономические пирамиды. Единственное утешение, что сейчас основные страдальцы -- это очень богатые. Уже и Дерипаска, и Батурина просят у государства помощи.
       Утром в институте продиктовал Е. Я. свое приветствие фестивалю.
       "Здравствуйте! После небольшого перерыва я снова говорю участникам и зрителям XV фестиваля "Литература и кино" -- здравствуйте!
       Конечно, не очень веселое это дело "крутить" кино во время кризиса. Но ведь есть точка зрения, что именно через культуру можно поднять не только человека, но и страну. Хорошо бы мысль это достигла всех уголков нашего начальствующего сознания. Но есть еще один положительный фактор: пожалуй, никогда кинофестиваль не собирал такую внушительную и ровную по своему высокому качеству программу. Здесь есть самые первые имена нашего кино, но и самые первые имена нашей литературы. Может быть, это какой-то последний всплеск нашего когда-то знаменитого кино! Посмотрим, как на это отреагирует зритель, по крайней мере, жюри фестиваля напряглось и взяло наизготовку.
       В этом году Гатчинский экран пристально будет рассматривать Евгений Юрьевич Сидоров, знаменитый литературовед, еще в недавнем прошлом министр культуры, доктор наук, профессор. Полагаю, он-то во всем разберется, тем более что еще последние многие годы просидел представителем в ЮНЕСКО. Рядом с ним я вижу другого представителя когорты профессионалов: это Виктор Матизен, хорошо известный как кинокритик, постоянный рецензент "Известий", человек отчаянной ярости в отстаивании н а с т о я щ е г о кино. Посмотрим! Долго размышляя над тем, кто будет оценивать кино с точки зрения музыки, я пришел к выводу: надо совместить приятное с полезным, для чего и выбрал своего старого приятеля Олега Борисовича Иванова. Он -- народный артист России, значит, что-нибудь, может быть, и споет нам на открытии, но он еще и один из самых популярных поэтов-песенников, и хорошо помню даже самый первый его шлягер на слова А. Прокофьева:
      
       И хлеба горбушку --
       И ту пополам!
       На новых креслах в зале знаменитого кинотеатра "Победа", в том ряду, который традиционно отводится жюри, будет сидеть и заместитель главного редактора "Литературной газеты", это новый информационный спонсор кинофестиваля, -- Леонид Колпаков, блестящий журналист, человек, всесторонне подкованный в искусстве и, самое главное, -- человек редчайшей справедливости и принципиальности.
       Экспертом таинственных картинок со скоростью 24 кадра в секунду, т. е. членом жюри, отвечающим за операторское искусство, станет "прекрасная дама", владеющая этим тяжелым ремеслом на уровне искусства -- знаменитый кинооператор Мария Смирнова (?). Как говорится, исполать!
       Ну а теперь -- кинозвезда 70-х, хотя настоящие звезды, такие как она, никогда не гаснут. Это -- героиня многих советских фильмов, она не нуждается в представлении -- Тамара Сёмина, народная и любимая.
       Осталось лишь представить председателя жюри. Собственно говоря, в Гатчине его знают все, по крайней мере, его знает библиотека. Это -- писатель, профессор Литературного института, впрочем, он вам знаком".
       Продиктовал и фрагмент интервью для Димы Каралиса в Ленинград. Все, кажется, получилось. Теперь надо замазывать все наши былые конфликты.
       Как сложились мои отношения с фестивалем "Литература и кино"? Предыстория известна. 15 лет назад я вместе с моей женой, кинокри-тиком Валентиной Сергеевной Ивановой и тогдашним директором кино-театра "Победа" Генриеттой Ягибековой сначала придумали, а потом с помощью городских властей и основали этот фестиваль. Собственно говоря, время тогда было -- крушение и литературы и кино. Мы начинали на нищенские деньги, зани-мали, отдавали... Хорошо помню, как во время первого фестиваля Валентина Сергеевна сидела в номере гости-ницы и пересчитывала то, что надо было вернуть газете "Советская культура", которая тоже стояла у истоков этого предприятия. Занятно, что фестиваль -- ну, не очень любимый нашей глубоко либеральной и глубоко коррумпированной прессой -- тем не менее в отчетах Министер-ства культуры всегда стоял первым номером, я ведь долгие годы был членом Коллегии этого Министерства и видел это сам.
       На фестивале мы пережили многое: свои маленькие региональные открытия, утверждение своей правды в искусстве, не всегда совпадав-шей с той парадной правдой, которая фанфарила на других фестивалях.
       Фестиваль отличался двумя чертами: полным отсутствием какой бы то ни было коррупции и абсолютно справедливым, в меру своего понимания, жюри. Среди актеров, режиссеров всегда было ощущение удивительно культурной творческой атмосферы, мы ведь не мыслили фестиваль, где бы жизненный праздник с возлиянием был бы главным. Гатчина распо-ложена в районе такого культурного напряжения, сам воздух говорит о славе Отечества, о его историческом статусе, что хочешь -- не хочешь, а должен всему этому соответствовать. И надо отдать должное, что участники фестиваля старались отдать должное этому уголку нашей Родины. Главное гала-действие происходило на основной сцене в кинотеатре "Победа", но и сколько всего совершалось в районе -- в школах, научно-исследовательских институтах, художественном училище и других, как мы называем, очагах культуры! У меня всегда было твердое ощущение, что это не только праздник кино, но и некая школа искусств. Кого только не было здесь из писателей, какие встречались славные имена! Не буду всего этого перечислять, прак-тически все это есть на сайтах. Ну, а потом что-то расклеилось. Целый год я на фестивале не был, у меня случился конфликт с адми-нистрацией города, которая, как мне показалось, не создала опре-деленных условий для работы директора кинотеатра, все той же Генриетты Ягибековой, и та ушла как-то торопливо, без меня, а ведь была в этом "колесе" не последней спицей. Изменения произошли и со статусом фестиваля, и с фондом, и со многим другим.
       К счастью, конфликт закончился. Сейчас трудный момент в эконо-мике, и для всего искусства наступают не лучшие времена -- и что же, вспоминать прошлое, считаться? С дирекцией города меня сблизила трагическая ситуация -- смерть Валентины Сергеевны Ивановой, моей жены. Ведь по сути дела, все начинала она, она буквально взяла за горло тогдашнего ректора Литературного института: необходимо создать фестиваль. Я не могу уйти из этих дней, уйти от памяти этого замечательного человека и критика, не могу бросить её дело. И вот, с перерывом в год, снова собираю жюри и снова еду в Гатчину. Может быть, это последняя волна, но мне кажется, что программа фестиваля в этом году сильна, как никогда. Я отчетливо сознаю, как мне и моим коллегам по жюри будет трудно, как сложно придется определять победителей. Поиск правды и справедливости -- всегда вещь нелегкая.
       Ходил в отдел кадров к Евгении Александровне: она -- как потерянная. В воскресенье ездила на кремацию своей собаки Музы. Теперь мраморная урна стоит у нее на письменном столе. Я так понимаю ее отчаяние, и моя Валя, и моя собака тоже все время со мною, и нет дня, чтобы я о них не вспомнил.
       Днем довольно вяло я обсуждал повесть Магомеда Нафездова. В целом ребята отнеслись к повести положительно, из этого дикого мальчика за четыре года мы все-таки сделали национального писателя. Правда, от его повести с ее линейной композицией и ожидаемым сюжетом так отдает литературой шестидесятых годов. Повесть недурно и переведена. Я, который тоже, как в свое время признавался Солженицын, владею своей системой "допроса", быстренько и внезапно спросил: "сколько заплатил за перевод?" Он сразу же ответил: "Семь тысяч". Правда, перевод этот сделан год назад, деньги были другие. Я опять задаю вопрос: "Мама с деньгами помогла?" Наивный Магомед отвечает: "По субботам и воскресеньям я работаю охранником в магазине "Перекресток".
       Из событий дня было и еще одно: и трагическое, и смешное, и нелепое. Неделю назад, когда вышла моя книга в "Дрофе" я принес ее в институт и библиотекари поставили ее на витрину, где стоят новые работы наших пре-подавателей. Там и Гусев, и книги Тарасова, уже с пожухшими от многоме-сяч-ной экспозиции облож-ками, и его пожелтевшие газетные статьи, да и мои старые книги. Вчера, ровно через неделю, эту книгу с выставки снял. Библио-текарша, пряча глаза, принесла книгу Надежде Васильевне; "Неделю постоя-ла, надо ставить другие книги". Не верю, что это наше начальство. Рядом с двухтомником воспоминаний о Литинституте, в котором сотни авторов, сто-ит том, который о том же Лите написал одинокий и скромный преподаватель. Напомню, что было на обложке: "Твербуль, или Логово вымысла". Роман места и "Дневник ректора. 2005 год". Ах, ревность, ревность! Чья же она?
       11 марта, среда. На этот раз удивительно трудно формируется наше фестивальное жюри. Вот уже и Леня Колпаков отказался, и потерялся Олег Иванов. Что касается Олега, это наш русский творческий, необязательный характер -- он просто не отвечает по телефону. Практически не можем мы также найти себе в жюри и режиссера. Раньше я был занят формированием жюри задолго до начала фестиваля, и собирал все это, как мозаику, по камешку. Нынче все приходится делать срочно, чувствуется и отсутствие В. С., которая помогала здесь советом безмерно. К обычным трудностям прибавилось и изменение сроков фестиваля. Трудно с режиссурой еще и потому, что 30-го начинается съезд Союза кинематографистов, все там -- это в кино, а в литературе -- вся наша яркая либерально-демократическая тусовка тоже летит 30-го марта в Париж, где будут отмечать день рождения Гоголя. На это я наткнулся, позвонив Ольге Славниковой, все собираются в Париж.
       Быстро и четко закончилось заседание Государственной комиссии. Было два -- "с отличием", а все остальное просто неплохо. Отлично получила Наташа Левашова и еще один смурной парень из семинара Е. Сидорова. У Е. Ю. защищалась еще одна девица с двумя пьесами, которые очень доброжелательно принял Турков. Так вот, как на драматурга, на нее написала отзыв Инна Люциановна. Прелесть этого отзыва в том, что он скорее был адресован полемике по защите Е. Моцарт на нашем предыдущем заседании.
       12 марта, четверг. Еще вчера вечером принялся читать "Патологии" Захара Прилепина, и день, в смысле работы, пошел насмарку -- оторваться уже не мог. С некоторым пренебрежением я читаю все материалы о Чечне и смотрю фильмы об этой войне -- для художника это дело, если он не обладает огромным талантом, всегда конъюнктурное. В кино всегда понимаешь, что это не жаркое и настоящее пламя, а солярка; в литературе всегда чувствуешь готовый ход. Может быть, Прилепин начинает, как Толстой начинал с "Севастопольских рассказов"? Это невероятно убедительно и здорово. Трудно говорить об образах, о приемах, образы, может быть, и не все получились, а лишь лента имен товарищей, но вот весь ход этого ужасного действия получился. Описать, "как" получилось, нельзя -- здесь все надо пересказывать фразами и словами Захара. Наверное, это лучший писатель нынешнего времени в России. Да и вообще, роман ли это? Конечно, не роман, но репортаж ли это о событиях, случившихся с группой наших спецназовцев в Чечне. А если это репортаж -- то это репортаж из мясорубки.
       Для себя, вернее, для своих студентов выписываю цитату -- вот как надо знать предмет, о котором пишешь:
       "Чищу автомат, нравится чистить автомат. Нет за-нятия более умиротворяющего.
       Отсоединяю рожок, передергиваю затвор -- нет ли патрона в патроннике. Знаю, что нет, но, однаж-ды забыв проверить, можно угробить товарища. В каждой армейской части наверняка хоть раз слу-чалось подобное. "Халатное обращение с оружи-ем", -- заключит комиссия по поводу того, что твой однополчанин дембельнулся чуть раньше положен-ного и уже отбыл на свою Тамбовщину или Смоленщину в гробу с дыркой во лбу.
       Любовно раскладываю принадлежности пенала: протирку, ершик, отвертку и выколотку. Что-то есть неизъяснимо нежное в этих словах, уменьшитель-ные суффиксы, видимо, влияют. Вытаскиваю шом-пол. Рву ветошь на небольшие ровные клочки.
       Снимаю крышку ствольной коробки, аккуратно кладу на стол. Нажимаю на возвратную пружину, из-влекаю ее из пазов. Затворная рама с газовым пор-шнем расстается с затвором.
       "Скелетик мой... " -- думаю ласково. Поднимаю его вверх, смотрю в ствол. "Ну, ничего... Бывает и хуже". Кладу автомат и решаю, с чего начать. Верчу в руках затворную раму, пламегаситель, возвратную пружину... Все грязное.
       Как крайнюю плоть, приспускаю возвратную пружину, снимаю шляпку с двух тонких грязных жил, мягко отпускаю пружину. Разобрать возврат-ный механизм, а потом легко его собрать -- особый солдатский шик. Можно, конечно, и спусковой ме-ханизм извлечь, сделать полную разборку, но сегод-ня я делать этого не буду. Ни к чему.
       Большим куском ветоши, щедро обмакнув его в масло, прохожусь по всем частям автомата. Так моют себя. Свою изящную женщину. Так, наверное, моют коня. Или ребенка.
       В отверстие в шомполе продеваю кусочек вето-ши, аккуратно, как портянкой, обкручиваю кончик белой тканью. Лезу в ствол. Шомпол застревает: много накрутил ткани. Переворачиваю ствол, бью концом шомпола, застрявшим в стволе, об пол. Он туго вылезает с другой стороны ствола, на его кон-це, как флаг баррикады, висит оборванная черная ветошь...
       Автомат можно чистить очень долго. Практичес-ки бесконечно. Когда надоедает, можно на спор най-ти в автомате товарища грязное местечко, ветошью, насаженной на шомпол, ткнувшись туда, где гряз-ный налет трудно истребим, в какие-нибудь зако-улки спускового... на ствол газовая трубка и цевье. Скручиваю пламегаси-тель. Автомат становится гол, легок и беззащитен..."
       В шестом часу поехал в театр Гоголя на "Портрет", смотрю уже во второй раз. Спектакль мне определенно нравится еще больше -- Сережа ставит другую, может быть, даже менее выигрышную, чем А. Бородин, задачу. Завтра закончу статью о театре Гоголя, еду за недостающими чертами. В метро и на эскалаторе читаю Прилепина и тороплюсь домой, чтобы спокойно в сладостном безделье закончить книгу. Так я только в юности читал "Всадника без головы".
       13 марта, пятница. Утром вдруг почувствовал себя плохо -- на грани простуды, решил никуда не ездить и никуда не ходить. Да и с дыханием последние дни очень неважно, боюсь, не разрастается ли в недрах легких что-нибудь. Закончил статью о театре Гоголя. Практически статью не дописывал, осталась обида на Сергея Яшина за его невыполненное обещание взять в театр Игоря.
       На сцене в театре имени Гоголя в гоголевские дни.
       Начать с известного восклицания: "Знаете ли вы, как я люблю театр!" или с "простенького", -- "давно я хотел написать статью о московском театре им. Гоголя"? И если название театра определилось, то надо начать с объяснения. Может быть, потому я хожу в этот театр, что довольно давно, в начале перестройки, когда люди в театр не ходили, а сидели у телевизоров и с надеждой, -- правда, не реализовавшейся! -- наблюдали за съездами Советов или читали "разоблачительные" книги бывшего начальника ГлавПУРА Волкогонова, вот именно тогда в этом театре шла моя пьеса "Сороковой день". Это ведь уже немало для любви! А может, любовь к театру возникает как привязанность к определенной газете? С годами мы ведь понимаем, что подряд все газеты читают только старые политики, а взрослея и становясь опытнее, мы читаем лишь по интересам. Скажем, "Советская культура", я помню эту газету, которая была неизменно лучше, чем нынешняя "локально"-ориентированная "Культура", или "Спорт", или "Литературная газета", либо то, что соответствует твоим взглядам, и что тебя -- это немаловажно -- не раздражает. Это называется -- применительно к газете -- совпадением политических взглядов, а когда дело касается театра, здесь дополнительно возникает и понятие -- совпадение эстетики. Я с этим театром совпадаю.
       Я уже заметил некое, я бы сказал, своеобразное отношение к этому театру снобистской интеллигенции. Может быть, это связано с его особым расположением возле Курского вокзала, а может быть, с идеологическим атавизмом, -- когда-то именно здесь стартовала печально-знаменитая пьеса Сурова "Зеленая улица". Эту пьесу о советских достижениях наших транспортников, где "хорошее" соревновалось с лучшим, естественно, не могла полюбить ни интеллигенция, ни даже "в нагрузку" достаточно нетребовательный прошлый зритель. Но время минуло, давно уже от "Курской-кольцевой" станции метро к театру ведет специальный тоннель с указателем, репертуар сменился. Далекое стало близким. Правда, репертуар этот своеобразный, здесь при обилии знаменитых и увлекательных зарубежных пьес идет в основном и явно с приоритетом, я бы сказал сугубо русский театральный репертуар. Приветствуется ли сейчас этот репертуар, гораздый на быстрые смены смыслов и приоритетов, театральной общественностью и критиками? Не знаю критика, полюбила цирк на сцене, фривольность в поведении персонажей, простоту до нищеты декорации и прочие современные прелести, возникшие с новым временем. Но время сказать о главном режиссере.
       Сергей Иванович Яшин -- я с ним дружу -- пришел в театр, наверное, лет двадцать назад. И кстати, просмотрев, как положено в этих случаях, текущий репертуар, он довольно скоро снял мою пьесу, к чему я отнесся совершенно спокойно, но пьес после этого уже не пишу. Он ученик знаменитого театрального режиссера Андрея Гончарова, а согласимся, это уже немало. Как-то я с ним разговорился на немодную тему статистики. Выяснилось, что он всего поставил чуть больше ста спектаклей, и почти сорок в театре, которым руководит. В Яшине есть некая не модная нынче русская страсть к работе. Я бы даже сказал, не по должности, не "глав-режская". Эти господа обычно долго раздумывают, собираются и, как мы видим даже по нашим крупным театрам, ставят иногда довольно плохо. В этом мы с ним сходимся, я тоже не очень представляю себя вне каждодневного и упорного дела. Он ставил спектакли у себя в театре, потом -- в Ленинграде у Товстоногова, в московском Малом, в имени Маяковского, на Малой Бронной, в Центральном детском, в новосибирском театре "Глобус". Такая жадность мне понятна, я сам тоскую, когда нет работы или крупного замысла, ищу, пишу дневник и от него ухожу к статьям, пока снова не замаячит роман. Вещь вполне естественная для человека, навсегда связавшего себя с искусством. Правда, иногда в немолодом возрасте искусство как таковое порой заменяется искусством тусовки, что тоже нелегко и требует определенной режиссуры, но это уже отходы от судьбы. Мне иногда кажется, что Сергея Ивановича, как наваждения, переполняют какие-то яркие сцени-ческие видения. Картины человеческого быта, проносятся искореженные страстью лица, мечты о любви и верности сменяются коварным пафосом всечеловеческого предательства, все неистово, противоречиво, неожиданно. Как и в его спектаклях. Я многое бы отдал, чтобы узнать, чтоv в этой очень непростой голове и как все это потом укладывается в стройные прописи театра. Во всем этом есть какая-то стремительная жадность ко всему комплексу жизни. Как и любой русский, Сергей Иванович -- человек не теплого угла, а вселенной. Отсюда, наверное, и такой обширный и неожиданный репертуар. Может быть, в Москве такой же по количеству названий репертуар есть только у другого такого же жадного до жизни главрежа -- у Валерия Беляковича в театре на Юго-Западе. У него тоже Горький может стремительно смениться "Комнатой Джо-ванни".
       Припоминая свои театральные впечатления за последние десять -- пятнадцать лет, я могу назвать ряд неординарных премьер в театре у Яшина. Это несколько спектаклей по пьесам Теннесси Уильямса, где такие удивительные фигуры высшего пилотажа накручивали премьеры театра -- несравненная Светлана Брагарник и Олег Гущин. Подобное, признаться, увидишь не часто. Мне как-то повезло, и еще раз нечто похожее я увидел из левой, бывшей царской ложи Малого театра, когда в "Горе от ума" Виталий Соломин, игравший Фамусова, в "утренней сцене" разговаривает с дочерью и, не видимый ею, крутит амуры с Лизой. Это особый, почти потерянный виртуозный русский театр, где все рождается не на акробатике, а на внутренней технике. В Малом также еще была несравненно хороша Э. Быстрицкая в роли старухи Хлестовой, одним взглядом, казалось, расставлявшая фигуры на балу. Это дорогие впечатления. Ради этого, собственно, мы и ходим в театр, а не ради пьес, которые можно прочесть. У Яшина я видел также несколько пьес А. Н. Островского, в которых все поворачивалось как-то не совсем так, как мы привыкли, но вот как поворачивалось, почему-то запомнилось. Я полагаю, что когда-нибудь я напишу объемную статью об этом театре, где придется многое вспомнить, заглянуть в дневник, который веду много лет, еще раз что-то посмотреть. Сейчас же у меня другая цель. Я искусственно сужаю разнос виденного -- четыре спектакля и три премьеры последнего времени, объединенных, кроме режиссера и часто почерка художника, еще одним: русская проза на театре.
       Теперь в своем сознании мне надо возобновить эти три виденных за последний год спектакля. Начну с "Капитанской дочки" по повести Пушкина. Кстати, это всегда иллюзия зрителя, что он хорошо знает даже школьную русскую прозу. Часто откроешь страницу и задохнешься над красотой, пропущенной при раннем чтении. Я уже не говорю, что классическая проза хороша тем, что она универсальна на все времена.
       Это своеобразный спектакль, который Яшин сделал для не-коей антрепризы со своими актерами и на собственной сцене. Сделал, так сказать, и передал для проката. Я полагаю, что дальше этот спектакль будет, в зависимости от графика занятости актеров на основной сцене, ездить по Подмосковью, возможно, махнет куда-нибудь и дальше, может быть, проблистает в какой-нибудь школе или в поселковом клубе. Здесь, как и обычно, в театре им. Гоголя, совершенно замечательные и всегда запоминающиеся декорации, да и все оформление. Давайте не забывать, что театр -- искусство синтетическое. В нем оформление мобильное, потому что состоит из мягких задников и чрезвычайно простых "знаковых" деталей: шлагбаум, верстовой столб, Белогорскую крепость, кажется, изображали макеты. Все может войти в грузовую "Газель"
    Потом нечто подобное -- хатки, церковь с колокольней -- появится и в другом спектакле Яшина -- в "Ночи перед Рождеством" по повести Гоголя. Но здесь к прелестным театральным "аксессуарам" прибавились роскошные задники. Нет, это требует особого описания, потому что такие задники редки даже в отечественном, старинном, еще императорском или советском театре. В первую очередь это, конечно, звездный план ночного неба над Диканькой. Крупные смарагды звезды, привычно, в виде знаков зодиака -- Рак, Стрелец, натянувший лук, Рыба, Телец, Скорпион, с поднятым для удара жестким хвостом, уютно расположились на безмятежном небе. Здесь же, как и положено в сказке, и полумесяц с комфортно устроившимися на его излучине влюбленными. Нет-нет, а каков Царицын дворец, уютно устроившийся на царицыном же кринолине! И тут самое время сказать, что искусством иногда руководит провидение. Потому что чем, как не вмешательством потусторонних сил, можно назвать возникший как бы из предопределений союз молодого режиссера Сергея Яшина, закончившего ГИТИС в 1974-м году, и художницы Елены Качелаевой, на год раньше получившей диплом в художественном институте им. В.И. Сурикова? Союз двух талантливых людей в искусстве всегда плодотворен, но здесь, можно сказать, особь статья -- я почти никогда не видел спектаклей, где смысловая и внешняя, оформительская часть находились бы в таком взаимопроникающем единстве. Ах, эти семейные разговоры за чаем и битвы на кухне! Боюсь, немногие московские театры сегодня, за исключением, может быть, Доронинского МХАТа с грандиозным традиционалистом В. Серебровским, могут похвастаться таким удивительно талантливым и острым на театральное художественное видение главным художником, как Елена Качелаева. Этот редчайший дар с редким самопожертвованием растворяется в недолговечной театральной сцене.
       Итак, собственно, здесь, на премьере "Капитанской дочки" впервые посетила меня мысль, что, осознанно или не неосознанно, Яшин делает очень серьезное и значительное дело. Довольно большой зал театра (а если вернуться к началу, то ведь какие знаменитые актеры играли в прошлом на этой сцене: Борис Чирков, Людмила Скопина, Владимир Самойлов!), итак, зал был полон. Первые места, конечно, занимала критика и люди, от мнения которых в Москве часто зависит репутация того или иного спек-такля. Народ, в общем, непростой, в большинстве своем либеральный, видевший буквально все на свете. А вот позади, под деревянным сводом, огромный амфитеатр были полны молодежи -- это были в основном школьники, явление редкое на вечерних спектаклях и шумное.
       Яшин, как мне кажется, обладает редкой, как уже говорилось, способностью представлять действительность в виде театрального действа. Я думаю, что когда он что-нибудь читает, то книга тоже выстраивается в его сознании в некоей театральной последовательности. В театре ведь как: одно слово, зацепка, и потом пошло, все лепится одно к другому. А потом боvльшую часть работы по восстановлению первоначального смысла приходится делать зрителю. И в этом и заключается созидающая сила зрительного зала и (счастье, если повезет) постоянного угадывания. Но это зритель думает, что он угадывает -- на самом деле к каждому моменту зрительского озарения его подводит режиссер.
       Здесь, на площади пушкинской повести, как и в обычной пьесе, идет лепка смыслов. Каждый актер играет несколько ролей. Декорации к новой сцене переставляют солдаты. Бригадиршу Миронову и Екатерину Великую играет одна и та же актриса. Назову ее, потому что издавна любима мною Анна Гуляренко. Театр властвует целиком, без какого-либо компромисса. Тот самый театр, который, по существу-то, ничего не требует, кроме артиста. Театру ведь достаточно коврика, который расстилают перед зрителями на площади. Но вот что любопытно: на пространстве дово-льно знакомого литературного произведения, для большей части публики, заполнившей амфитеатр, происходит некий театральный и литературный ликбез. Так все непривычно, так все, казалось бы, клочковато, но так все знакомо, и так близка, оказы-вается, каждому судьба Петруши Гринева и Маши Мироновой. Колышется и густеет благодарная тишина внимания. И тут невольно начинаешь думать: а нет ли здесь момента узнавания? Так ли хорошо эти взрослые школьники знают сочинение из учебной программы? Но тут же и другая проблема. И не слишком ли много претензий мы предъявляем молодежи, которая все же хочет учиться? Так ли хорошо ее, в конце концов, учат? Но тема эта другая -- провалы в образовании, и в школьной программе, в частности.
       Не секрет, что нынешнему российскому кино -- я не меняю тему, а захожу к ней с другой стороны -- далеко до временноvго универсализма кино советского. Дозоры, роты, мушкетеры, острова -- это как тени в бреду. Все подобные фильмы, сотворенные для утех недоучившихся малолетнок, трудно сопоставить с шедеврами прошлого. В первую очередь по смысловой, духовной составляющей. Когда же станет понятным, что крупный план с хорошим актером снять значительно труднее, чем взорвать бочку солярки? Крупный план Сергея Бондарчука в фильме "Тарас Шевченко" вообще бесценен, как алмаз "Шах". Впрочем, мировое кино тоже стало проще. И мы, как прежде, уже не ждем от нынешних властителей экрана таких же откровений, какие даровали нам Висконти, Феллини и Хуциев. У меня есть ощущение, что нынешний кризис смысла в современном российском кино связан с кризисом литературы, а точнее, с ложным всевластием киносценариста. Теперь в основе сериала или нового российского фильма лежит сценарий, написанный "абы как". Но сценарий -- это более или менее аргументированная схема, где главная задача свести концы с концами. Американцы в этих вопросах, как правило, поступают по-другому. У них основа для фильма -- это сценарий, сделанный "по мотивам" литературы, чаще всего романа. И "Молчание ягнят", и "Психо" -- сначала это были романы, кстати, и "Ворошиловский стрелок" -- это тоже сначала роман.
       В каком-то смысле положение с сегодняшней российской драматургией схожее. Театр уже не требует большой трех- четырёх-актной и серьезной пьесы. Театру нужна пьеса на двух-трех крупных актеров, чтобы рубить "бабло" где-нибудь в провинции. Актеры должны быть телеизвестные, а пьеса немудреная, язык доступный. Это наш "Колумб" Замоскворечья требовал от себя поисков совершенного языка и, стоя за кулисами, вслушивался в русскую речь актеров, которая должна была быть похожей на речь московских просвирен. Драматург наловчился выдавать за пьесу псевдожизнь с ее скудным языком, несущим не постижение, а лишь узнавание. Теперь понятно, почему и театр, и в первую очередь, С. И. Яшин так внимателен к прозе.
       И последнее о современной пьесе. Как правило, особенно если пьеса развлекательная, она делается по немудреному рецепту: нужен общий ход, а дальше все разгоняется, как на арифмометре, результат легко просчитывается. Именно поэтому в большинстве современных пьес, и в телесериалах соответственно, нет "самости". Драматургия -- это не только диалог.
       Настоящая пьеса, в которой, в отличие от романа, лишь 50-70 страниц, -- это целый мир, а на полноценный спектакль одного романа может и не хватить. Вот и замечательный спектакль театра Гоголя "Театральный роман, или Записки покойника", поставленный в театре у Сергея Яшина молодым Константином Богомоловым, кроме текста булгаковского романа, вместил еще и "записи репетиций К. С. Станиславского и воспоминания участников спектакля". Но здесь другой принцип драматизации. Здесь выявление внутренних смыслов произведения и представленных в нем характеров, все наплывы смысла переводятся в реплики и организованное действие. Здесь нужен еще и собственный режиссерский и оформительский ход. Я смотрел этот спектакль несколько раз и даже разорил родной институт, приведя на спектакль целый семинар студентов-прозаиков. Спектакль идет на Малой сцене, и при ограниченном количестве мест, как любят нынче говорить, "на халяву", смотреть и решать свои педагогические задачи было совестно. Ах, как же понравилось все юным студентом Лита! Они все написали рецензии на этот спектакль.
       Этот спектакль, конечно, требует особого разбора. Совсем недаром и не случайно спектакль в прошлом году получил премию Москвы, у которой несколько другие, менее "цеховые" принципы, чем у "Маски". Но специального разбора требуют и другие спектакли театра, как скажем, "Последние" по Горькому, премьера которых состоялась в прошлом году, или существующий в репертуаре уже много лет спектакль по пьесе Уильямса "Записная книжка Тригорина". Понятно, про что? Важно здесь другое: поиск театра, не удовлетворенного современным состоянием драматургии, продолжается. А чего, собственно, ленинградец Додин когда-то схватился за Василия Гроссмана и за Федора Абрамова?
       Я не утверждаю, что задача театра решать те проблемы, которые не может решить средняя школа, окончательно отвадившая своих воспитанников от чтения. Я полагаю, что театральная составляющая -- лишь один из импульсов, посланных обществом и уловленных театром. Но ведь есть еще и вечная театральная тенденция -- просветительская, театр как университет. И все это присутствует и в тех двух премьерах, которые последовали после недавнего опыта Яшина, связанного с веселым именем -- Пушкин. Надо также не забывать, что театр еще борется и за зрителя, и если пожилой зритель завяз в телевизионных сериалах, то зритель молодой открывает для себя в театре недополученное в школе. Ой, как памятен мне полный, затаивший дыхание зал на "Капитанской дочке"!
       Следующий спектакль, на который я привел своих студентов и который моим студентам понравился, пожалуй, меньше, был гоголевский "Портрет". Мне кажется, что спектакль меньше понравился и рецензентам. Я и сам, увидев театральную программку, был несколько удивлен списком действующих лиц. Здесь и майор Ковалев, и писарь Акакий Акакиевич Башмачкин, мелькнула тень чичиковского лакея Осипа и другие наваждения русской литературы, вывалившиеся из гоголевской "Шинели". Удовлетворил ли спектакль жажду познания? Да. Донес ли до зрителя основную идею повести о том, что талант -- это больше, нежели жизнь? Безусловно. Но сама повесть, в литературном обиходе которой, пожалуй, только ее первая часть, рождает еще массу других смыслов. Здесь и мистический и такой разный Петербург, и подлинная жизнь современных автору художников, даже некая литературоведческая дилемма: не стал ли "Портрет" русской предтечей "Портрета Дориана Грея"? Мне кажется, что это и попытался сделать Яшин, переводя прозу в пластику сцены, в картины и эпизоды. Гоголевская проза здесь чуть прогнулась, но выдержала. Этой прозы, в отличие от других "гоголевских" спектаклей Яшина, оказалось в чистом виде на сцене чуть меньше; прямые высказывания трансформировались в переплетения судеб. Я потом объяснял своим студентам, что спектакль потребовал от зрителя знания не только этого одного произведения Гоголя, но и множества других. Вот тогда волшебная коробочка, в которой перемешены тексты и цитаты, открывается. Впрочем, я всегда говорил, что ходить надо в "совпадающие" театры, и смыслы, как и дети, рождаются только от взаимной любви.
       Как же мне хочется сравнить этот "Портрет" с портретом на сцене Российского академического молодежного театра, который также мною страстно любим. Премьеры состоялись почти впритык одна к другой. Что это, наши почти гоголевские времена или надвигающийся юбилей классика? Алексей Бородин, другой выдающийся режиссер московской сцены, так же как и Яшин, решает, что даже полного текста этой "петербургской повести" все же для сцены мало -- ах, с каким внутренним напором и почти без пауз тянет этот текст замечательный актер Евгений Редько! -- и Бородин тоже "подселяет" иные персонажи. У него грандиозная придумка -- музыка. На сцене девять прекрасных музыкантов со скрипками, виолончелью, альтом и контрабасом -- ансамбль солистов "Эрмитаж", и поразительный гобоист -- жалобный человеческий голос -- Алексей Уткин. И оформление здесь, сделанное Станиславом Бенедиктовым, совершенно другое -- петербург-ская классика: черный бархат сцены и золото багетной рамы. Здесь тоже высокий уровень -- как принимают зрители спектакль. Но театры провели своеобразную рокировку: академия осталась в центре города, а школьная заразительность и мистика бесконечных смыслов ушла к Курскому вокзалу. И на этом спектакле я тоже убедился, по реакции зрителей, как плохо они знают этот почти школьный текст. Но кто может предсказать, с какой стороны театр действует на зрительское сознание?Универсальный для нашего времени смысл об ответственности художника. Пусть знают!
       Телевизионное ощущение, что русская культура сдалась без боя, порой ошибочно. Театр даже ответил Минобразу с его тенденцией сократить изучение литературы в школе. Но ведь настоящий театр идет всегда и за зрителем с его тайными и явными устремлениями. И если школе фронтальное изучение классики становится обременительным, то это берет на себя театр. И "Война и мир", и джойсовский "Улисс" у Петра Фоменко в этом смысле показательны. Русское кино продолжает неуклюже "блокбастерить".
       Последняя премьера в театре у Сергея Яшина -- это его постановка "Ночи перед Рождеством". И мне так хотелось бы сразу перейти к этому спектаклю, где яшинская семья -- муж-режиссер и жена-художник -- придумали не только кое-что оригинальное, но и занимательное. Я уже рассказывал, какое над Диканькой висело небо. Так еще был и полет Вакулы верхом на чёрте, который, если мне не изменяет память на гоголевский текст, -- все, что на сцене я и так вижу, -- "напоминал немца". Здесь на сцене появилось огромное зеркало -- то ли земля отражалась в нем, как в небе, то ли небо сливалось с землею -- и еще все это окутывала метель или просто былинная пелена, в которой и рождались все волшебные гоголевские смыслы, в том числе и тот, что литература никогда не бывает скучной. Как прекрасны в театре эти зрительские паузы, когда можно подумать и помечтать, вспоминая только что на сцене прошедшее. Кристаллизация. Но коли взялся, то -- будь полон. Да и гоголевские "Записки сумасшедшего" в этой статье никак тоже нельзя упустить.
       Я, конечно, отчетливо понимаю, что организация пространства и зрительского внимания на большой сцене и на сцене малой -- это разные вещи. Взлетает и садится огромный воздушный лайнер совершенно по-иному, нежели воздушное такси. И сила разгона, и энергетика, и взлетная полоса здесь другие. Но и тут требуется и школа, и мастерство, и любовь к своему делу. Но, наверное, театру имени Гоголя и положено держать в репертуаре лучшие гоголевские страницы. И я верю, что на этих подмостках окажется не только драматургия, но и "Мертвые души", пока почти гениально поставленные Сергеем Арцыбашевым в театре Маяковского.
       Пока в "Записках сумасшедшего", спектакле, поставленном уже учениками главрежа Андреем Левицким и Юлией Быстровой, очень хорош молодой Александр Лучин. Он, так же как и Евгений Редько в Молодежном, один и за всех вспахивает весь текст небольшой повести. Фантасмагория воображения и счет у актеров равный. Но вот что интересно: одинокий монологический смысл все время требует подтверждения и эха. Ему надо аукаться не только со зрительным залом. И что? Здесь опять музыка -- сам Лучинин, когда не хватает даже гоголевских слов, берется за тромбон, и все время на сцене звучит музыка Шнитке. И не говорите мне, что театр -- это только слово и зрелище. Это еще и постоянно действующая лаборатория, ищущая пути воздействия на человеческую душу в соответствии с запросами времени.
       "Ночь перед Рождеством" -- последняя премьера театра -- почти беспроигрышный театральный сюжет. Занятное что-нибудь получается всегда. Иногда это смешной до уморы дуэт Дьяка и Солохи, иногда сцена у Императрицы, когда запорожцы ревут свое классическое: "Мамо!" Бывает очаровательная Оксана и гарный Вакула. А успешный любовный дуэт -- это уже много. Яшин почти все это имеет в своем спектакле, но озаботился еще и тем, чтобы, почти как у Гоголя, вся история с волшебством, влюбленностью, ревностью, неузнаваниями неожиданно возникла из зарядов рождественской сказки и мечтаний старого подвыпившего дурня Рудого Панька. Проза здесь как первоисточник и параллельный текст. Но так, казалось бы, и просится здесь подбодрить действие протяжным песенным фольклором и настоящими рождествен-скими колядками. Озвучить гоголевское слово попробовали. Но не выламываются ли здесь из контекста стихи Елены Исаевой, не слишком ли знакома бодрая музыка Чернова? Впрочем, Яшин здесь пошел не за этнографией, а в глубь действия, навстречу молодым людям, всегда жаждущим ночью перед Рождеством еще и веселиться. Но хватит крохоборничать, искать недостатки, упрекать за поиски. Гоголь и Пушкин, когда-то подаривший Гоголю несколько сюжетов, -- разве этого для театра, носящего замечательное имя волшебника русского слова и смыслов, мало?
      
       Ощущение от всего гнусное. Слонялся по дому, отправил Витю в Обнинск, звонил, собирая жюри и писателей на круглый стол. Звонил Захару Прилепину, чтобы сказать, как замечательно сделана его книга, читал Леве кусок из шестой главы, потом с включенным телевизором заснул -- сквозь сон слышал истеричный голос главного героя телевидения Владимира Жириновского.
       Ощущение пустоты жизни.
       14 марта суббота. Утром прочел "Поэму без героя" Анны Ахматовой и вчерашнюю газету. От поэмы, к которой я уже давно хотел вернуться, впервые ее прочитав, когда работал на радио, осталось, как от всего в поэзии лучшего, ощущение материализовавшегося времени и собственного духовного полета. Читал по институтскому, из библиотеки, расчерченному поколением студентов экземпляру. Как же талантливо они столько лет подчеркивают "не то"! И как трудно иногда без специальной подготовки что-либо воспринимать до корневого смысла. Мне потребовалось столько прочесть и столько узнать, чтобы сейчас прочесть поэму легко, почти иногда совпадая с автором. Что же воспринимают и понимают наши студенты? Кто такой был Всеволод Князев, а ведь он один из трех героев?
       Накануне видел, как Медведев назначал нового министра сельского хозяйства -- Елену Скрынник. Сегодня из газеты узнал, что она "лично известная" нашему самостоятельному президенту как специалист, занимавшийся поставкой сельхозоборудования. По специальности новый министр -- окончила мединститут, но дополнительно еще и Академию народного хозяйства при Правительстве России. В общем -- она бизнесмен и человек, занимающийся деньгами. Мне очень нравится, что власть думает, будто перестановка и управление финансовыми потоками спасет сель-ское хозяйство России.
       На дачу вместе с С. П. приехали уже около пяти. У Вити сидит обнинский приятель Максим. Максим рассказывал, что уже попал под сокращение. Максим -- "слесарь-вакуумщик", а это знаменитый ФИАН, который строил первую атомную станцию. Естественно, баня, меня хорошо похлестали веником.
       15 марта, воскресенье. Утро на даче начал с чтения сначала рассказа Достоевского "Бобок", а потом рассказа о мальчике на елке у Христа. Собственно, все это замечательная и ясная публицистика. И не устарела. Время так повернулось, или Достоевский так все предусмотрел?
       По радио много говорят об автобусе с русскими туристами, свалившемся в пропасть во Вьетнаме. В машине отказали тормоза, девять убитых, пятнадцать тяжело и менее тяжело раненых. За ними высылают самолет МЧС, который всех вывезет на родину.
       Юбилей Юрия Васильевича Бондарева -- ему 85 лет. Показали о нем фильм, сделали все, чтобы подчеркнуть формальность акции. Если бы вместо Бондарева был Укупник или Петросян, как бы дули фанфары!
       16 марта, понедельник. Утром еле встал, такая слабость и так все разламывается. Хотелось просто лежать, лежать и лежать. Преодолел, напился кофе и отправился в Пенсионный фонд. Там просто ахнули, когда обнаружили, что много лет со дня получения пенсионного удостоверения я не провожу перерасчета своей пенсии. Пока заводил и грел машину и пока минут пятнадцать сидел, ожидая приема в фонде, читал газету. Чтобы уже не возвращаться к этому, теперь уже и фонд, как в свое время объединенное -- называю по старинке -- "домоуправление", меня порадовали в смысле организации дела, все я завершил буквально за пять минут. У них все есть: компьютер, через десять минут меня отпустили.
       В газете зафиксировался на вещах для меня важных, стараясь обходить те статьи и материалы, где будет царить явная ложь -- в первую очередь, об экономике. Наша пресса с ужасом и сладострастием -- не наш! -- рассказывает о том, что 17-летний школьник из одного маленького немецкого городка расстрелял 15 человек -- учителя и соучеников. По этому поводу в РГ две интересных заметки: Александра Минкина и директора центра образования "Царицыно", историка Ефима Рачевского. Практически оба пишут о влиянии телевидения на процесс воспитания. Первый: снача-ла телевидение, потом компьютерные игры: "Если школьник ударит одноклассника, его потащат к директору, а если расстреляет в компьютере миллион человек, получит награду -- 1000 очков. Компьютер его похвалит". Растабуирование. "О том, что раньше было под запретом -- убийство, людоедство, инцест, использование детей в сексуальных целях, -- теперь постоянно говорят в телевизоре". Как следствие растабуирования. Чуть ниже: "Недавно было объявлено, что у нас за 7 лет в 26 раз выросло сексуальное насилие над детьми". Второй: "Да, виртуальные игры, в которые играют подростки, в большинстве своем кровожадные и садистские. Игра -- это моделирование реальной действительности..." Первый: "В России синдром "школьных расстрелов" только проявляется..."
       Был в институте. Перетягивание каната с ректоратом. Всем хотелось бы, чтобы учебные дела шли блестяще, а набранная молодежь, в основном платная, с низким потенциалом, учиться не хочет. Я рад, что хотя бы настоял: теперь наши магистры будут сдавать экзамены вместе со специалистами -- для многих магистратура -- это попытка облегченного прохождения курса и надежда на "автомат" при поступлении в аспирантуру.
       Вышел очередной номер "Российского колокола" с пятой главой, теперь я уже пишу шестую, смогу ли, материал суровый -- выборная система. Все время себя корю, что в слишком печальном ракурсе все рассматриваю, а потом сталкиваюсь с какой-нибудь очередной коррупцией. Все говорят о какой-то статье о Строеве, уже ставшем сенатором, в "МК". Хотят ли они власти? Они хотят "депутатской неприкосновенности",
       В Москве начинается весна. Для меня главнейший и вернейший ее признак: дворники начинают разваливать во дворах сугробы и бросать снег, чтобы таял, на проезжую часть.
       Одна из русских туристок, скатившихся в автобусе в пропасть с высоты 200 метров и отделавшаяся только ушибами, решила продолжать отдых во Вьет-наме. Всех остальных, даже тяжело пострадавших, увозят на самолете МЧС на родину. Психика продолжившей отдых туристки для меня загадка.
       17 марта, вторник. Вечером читал дипломную работу Арины Депланьи "Русские немцы" и "немецкие русские". Критические статьи и рецензии". Работа предполагается руководителем В.И. Гу-севым на "отлично". Здесь два больших материала -- один разбор книг Сергея Минаева "Ловушка для духless"-- статья-манифест. Второй материал -- обзор семи томов"Современное русское зарубежье". Арина рассматривает пока только 5 томов. Зачем правительство Москвы дает на это деньги, я не знаю. Мне показалось, что и проза, и стихи здесь ниже уровня, и не спасают никакие рассуждения о том, что уехали, но вот пишут. Это как у Борушко в Лондоне: уехали, страдают, пишут, но ведь в основном пишут плохо. А может быть, оправдываются в своем бегстве? Много бездумных антисоветских, которые я приравниваю к антирусским, текстов. Все это очень важно, с рассуждениями и цитатами, которые мне кажутся несущественными. Прелестный эпиграф из А. Герцена не для этого содержания, боюсь, не про них: "Русская жизнь их оскорбля-ла на каждом шагу, и, между тем, с какой святой непоследо-ватель-ностью они любили Россию и как безумно надеялись на ее будущее".
       В целом все это у дипломницы, конечно, на уровне, но очень уж напыщенно и крикливо. Нечто подобное сделала девушка и со своим манифестом, уж так она ругает за бездуховность и Минаева и Пелевина. Но ведь оба этих молодых человека пишут увлекательно, а вот она -- нет, читать все скучно, рассуждения детские. Написал представление на диплом Екатерины Шадаевой, ныне она Пчелина. Заголовочки для самой дипломной работы и для ее разделов пришлось придумывать мне самому.
       "СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ ИЗ МОЛОДЫХ ВОСПОМИНАНИЙ"
       Это старая проблема нашего института -- 17 лет, проза, казалось бы, подающая надежды, отличные оценки... Ну, а потом возни-кают трудности. Но хочу сказать, что в свои 17 лет и при отсутствии жизненного опыта Ек. Пчелина эти трудности почти преодолела. И не потому, что опыт как разностороннее видение жизни, понимание её трагизма спустился к ней через пять лет, а скорее потому, что Катя аккуратно и постоянно умела реализовывать свой внутренний резерв если не опытом, то знаниями и настойчивостью.
       Дипломная работа состоит из трех частей. Это серии небольших новелл, которые Ек. Пчелина очень точно сумела определить как жанр -- "Этюды об особенностях школьного литературоведения". Небольшие рассказы, где литература так аккуратно и иногда так изящно корреспондируется при таком малом жизненном опыте: подслушанный разговор, воспоминание о школе, смоделированная по газетной заметке история -- всё это неплохо сделано и уже почти, как говорится, летит, довольно точно, по-газетному, грамотно, иногда занимательно.
       Вторая часть, собственно говоря, основной стержень диплома, а еще точнее -- кусок мяса на тарелке, ибо всё остальное, прямо скажем, неплохой гарнир, -- это несколько семейных историй, где уже обнажается, а иногда и кровоточит собственно семейный опыт, опыт собственной семьи, родственников, близких. Иногда эти истории чуть слипаются, становятся почти неразличимы -- на каком этаже, в какой квартире, чей сын, чья дочь, какая измена... Но в своей первооснове они все так нам близки, что иногда даже думаешь: а не моя ли это история? Или: а что бы мне попробовать из собственного материала сотворить нечто подобное? Такие семейные саги, конечно, очень неплохи, но я думаю: это еще и некий задел на будущее, тот фундамент, на котором потом будет выстраиваться победительный опыт молодого прозаика.
       Ну и третья часть, тоже достаточно удачно названная, где в самих заголовках присутствует определение жанра, где есть намек на свободный полёт -- "Туристические заметки", например. Здесь уже видна попытка моделирования некоторого опыта, накопленного от телевизора, кино, где есть нечто слегка придуманное, иногда не совсем удачно. Но попытка эта, по крайней мере, честная.
       Перед нами честная дипломная работа, в которой сказано и про опыт, и про учебу, и про семью, и про то, что окончание института означает новый этап работы.
       Несмотря на ряд недостатков, которые я вижу в работе своей ученицы, считаю, что диплом этот вполне отвечает нашим критериям и может быть успешно защищен.
       18 марта, среда. Утром ходил на первые закупки к предстоящей гулянке в "Дрофе", потом говорил с Лилей Володиной-Руденштейн, которая выстраивает в Москве структуру нашего фестиваля. Оказалось, что Таня Агафонова, пришедшая на смену Генриетте Карповне, во-первых, отменила студентов, а во-вторых, сама, не согласовав со мной, пригласила писателей. Фестиваль теряет свою литературную составляющую. За этот год столько на фестивале оказалось разрушено. Пригласили Битова -- это хорошо, но он сам питерец, вряд ли он будет на фестивале сидеть, и позвали Славу Пьецуха, который уже на фестивале был, а у нас принцип -- не повторяться.
       До ухода в институт прочел еще один диплом -- Юли Поляковой, студентки Р. Киреева. Ее вроде бы поругивают, но мне показалось это интересным: дела семейные, стереоскоп девичьей жизни, похороны, воспоминания о детстве. Интересные и спокойные детали.
       Защита прошла, как почти каждая наша защита, интересно, и как всегда, интереснее были выступления наших преподавателей, нежели тексты студентов. Уровень был приблизительно одинаков, но "с отличием" дали все же Арине Депланьи -- у нее хоть есть "общий накал темы". В связи с этим А. М. Турков вспомнил А. Бло-ка, который сказал о каком-то писателе: "У него нет темы, дай ему Бог!" В. Гусев, представляя студентку, говорил, что она одна из лучших на его семинаре, говорил о ее энергичной манере, "напоминающей манеру В. Шкловского". Да-с! Почти с одним и тем же доводом выступали -- оба очень хорошо -- и А. Варламов, и Е. Сидоров: массовую литературу руганью не остановишь, ругань только вызывает к ней интерес. Сидоров же еще говорил и о том, что массовая литература появляется в силу того, что исчезает литература большого стиля. Я тоже не утерпел и кое-что сказал и о стиле "под Шкловского", и о характере цитат, свидетельствующих о качестве "зарубежной" прозы. Защищались также А. В. Беляева, со стихами, Г. А. Лаврищева. Замечательно здесь говорила Л. Г. Баранова-Гонченко -- "надо быть опытным следопытом, чтобы отыскать лучшее в стихах". "Для поэта важен не город, а "Я" в этом городе". По поводу А. Н. Филатовой, студентка представила две повести, А. М. Турков говорил о бедности опыта. Вторая повесть -- это опять Литинститут, лекции, общежитие, разнообразие лишь в том, что героиня влюблена в профессора, которого зовут Игорь. Неожиданную дискуссию вызвала повесть Ю. Поляковой. Повесть мне понравилась. А. М. Камчатнов поднял важный вопрос об ответственности писателя за время, потраченное читателем. Полякову я в принципе защищал, но проблема поднята совершенно справедливо.
       Успел написать представление на дипломную работу А. Михалевского "НОВОГРАД РУБЛЕВО. Отрывки из романа".
       Честно говоря, я удовлетворен тем, что весь роман мне не удалось прочесть и, думаю, никогда не удастся. Я даже не уверен, что Алексей Михалевский когда-нибудь этот роман допишет, а если и допишет, то не уверен я, что появление его на прилавках и, возможно, коммерческий успех будет закономерен.
       Михалевский пришел ко мне, по-моему, в конце 3-го курса, из семинара А. Е. Рекемчука. У Александра Евсеевича не побалуешься, а я, видимо, более либеральный. О своем либерализме я сужу потому, что, внимательно слушая меня в течение двух лет, Михалевский так и не понял, что это не моя литература, не мой жанр, не мои привязанности. Сюжет здесь просвечивает, сюжет здесь -- детективный, и как любой детектив, хоть и с загадкой, он имеет огромное количество наработанных штампов. Но пусть о нем скажут оппоненты. А мне хочется отметить, что целый ряд сцен в этом романе сделан по-настоящему интересно и, я бы даже сказал, -- выше уровня книжного прилавка. Михалевский хорошо владеет диалогом, он ироничен, довольно точно работает со словом, понимает, что может заинтересовать сначала читателя, а потом и кинодраматурга. Мне кажется, что он пишет скорее какой-то детективный киносценарий, нежели роман. Но если это и так, пишет он его достаточно умело. Мне не очень близка вся эта эзотерика, секты, магия, духовный обман, о которых он говорит, но, судя по телевидению, всё это у нас цветет на всех каналах, и тогда возникает вопрос: почему бы и нет?
       Считаю, что Михалевский написал интересную работу, в которой есть узнаваемый и понятный многим жизненный материал, хотя всё это и скрывается под маской некой утопии. И в этом смысле работа представляется мне вполне квалифицированной и, даже с имеющимися в ней огрехами, готовой к защите.
       И всё-таки, произнеся эти культовые слова, хочу вернуться к самому главному: мы имеем дело с непростым и, несомненно, талантливым человеком -- об этом говорит блестящая Автобио-графия, которой Алексей Николаевич предварил главы своего романа. Снять бы из этой Автобиографии чуть-чуть позы, снять бы из его романа чуть-чуть любования, сделать бы его чуток понятней -- и всё было бы замечательно.
       19 марта, четверг. Ходил в магазин, собирал продукты и выпивку на гулянку, которую собираюсь провести сегодня в "Дрофе". Я бы с большей заинтересованностью погулял бы где-нибудь на стороне, скажем, в кафе у Слободкина на Арбате, но уж так получилось. Просмотрел газеты, там обычная болтовня, как озабочено правительство о нас, бедных. Правительство, как я понимаю, состоит из богатых, значит, заботятся они о себе. В связи с этим вспомнил цитату из Адама Смита, которую нашел в книге Дэвида Хоффмана "Олигархи. Богатство и власть в России": "Рассчитывая пообедать, мы надеемся не на доброжелательность мясника, пивовара или пекаря, а на их стремление к собственной выгоде. Мы обращаемся не к их человечности, а к их себялюбию, и говорим с ними не о своих нуждах, а об их выгоде". "Олигархов" я сейчас с интересом читаю, надеясь найти там какие-нибудь детали к шестой главе "Кюстина".
       Из интересного в "РГ" небольшая корреспонденция "МГУ вне возраста. Освободит ли Виктор Садовничий кресло ректора ведущего вуза страны?". Это меня, конечно, очень интересует, особенно если вспомнить, как меня, сославшись на закон и на возможный протест прокурора, освободили от этого "кресла" -- слава тебе, Боже, -- на следующий день легко и играючи, едва ли не ожидая моего сопротивления и отстрела из миномета. Судя по всему, Садовничий никуда уходить не собирается и будет драться за свое место ожесточенно, невзирая на закон. Впрочем, закон могут и поменять. Его переизбрание состоялось 18 ноября 2005 года, за-благовременно. Буквально накануне его юбилея, который состоялся 3 апреля, открывается съезд ректоров. Интересно, какие там будут звучать коллективные просьбы? Впрочем, газета говорит об этом жестче и определеннее.
       "Виктор Садовничий в свою очередь заявил, что на пенсию не собирается. Кстати, последние выборы ректора МГУ состоялись 18 ноября 2005 года, и Виктор Садовничий получил ректорский мандат на следующие пять лет. Так что до окончания его полномочий -- почти два года.
       -- Впереди еще работа, а там будет видно, -- прокомментировал "РГ" Садовничий слухи о своем уходе. -- Пока у меня есть мандат, все это "народное творчество" не имеет под собой никаких оснований. Я избран университетской корпорацией на этот пост для решения серьезных задач и обязан эти задачи решить. В настоящий момент я и мои коллеги целиком сосредоточены на вопросах, от скорейшего решения которых зависит жизнеспособность образования в целом".
       Замечательно посидели в "Дрофе". Виделся с Александром Федотовичем и, кажется, договорились о новой книге.
       Уже дома разговаривал по телефону с Лилей, занимающейся нашим фестивалем. Дирекция внезапно взяла вроде бы на конкурс игровой фильм Гали Евтушенко по повести некоего Льва Рошаля. О таком писателе я не слышал, но настырность Гали мне знакома. Весьма деликатно я по этому поводу протестую. Но почему тогда не взяли на конкурс фильм Черницкого по прозе Куприна? Ей-богу, если бы я не был с Черницким в ссоре, я бы обязательно ему позвонил с призывом: действуй!
       20 марта, пятница. Сегодня день рождения В. С. Ночью между четырьмя и пятью я вдруг услышал щелчок, похожий на поворот ключа в двери, и сразу же подумал: "Вошла Валя". А кому еще ко мне приходить? И сразу же все забыл. Утром из Германии позвонила Елена, она тоже помнит об этом дне рождения. Что же мне жаловаться, что день для работы пропал?
       Сходил на наш Университетский рынок, купил две алые роскошные розы. Валя цветы не очень любила, но, может быть, оттого, что ей не часто их дарили. Удивительная была женщина, абсолютно и с полностью отсутствующим лицемерием. Какая тоска и как все оборвалось с ее уходом! Как я скучаю по разговорам с нею! Как обрадовался, что хотя бы поговорил с Леной! Здесь с Леной для меня опять что-то пролетает, в лексике ли, в манере думать, свое и привычное. О дальнейшем пока не пишу, но жить одному почти невыносимо.
       Потом на кладбище Донского эти розы я положил на снег прямо под стеной с клетками колумбария. Слышит ли она меня? Слышат ли мама и дядя Федя? Опять при взгляде на доску, закрывающую нишу, подумал, что не настоял в переговорах с мастерами, и они не оставили немножко свободного места на доске уже для меня.
       В институт из "Терры" привезли для лавки мою новую книжку и мои авторские экземпляры. Книжечка оказалась небольшой, но хорошо выполненной и составленной. Надо бы девочкам отвезти торт. Вечером впился в нее и читал, читал. Почему мне, если попадается, так интересно читать свои тексты? В них я глубже и интереснее, чем в жизни.
       Вечером из института поехал в театр Спесивцева. До отъезда успел написать еще и отзыв оппонента на дипломницу Самида Агаева. Он в прошлом году с нею нахлебался горя, пишет неважно, не допустил до защиты. Много раз в институт приходил папа-грузин, приводил разные "гуманитарные" причины, что дочь больна и ее надо пожалеть, и даже, что она беременна и ее не следует волновать.
       Кажется, еще Белинский говорил, что автора надо судить по законам его собственного произведения. А по-другому судить работу Сичаниной и невозможно, потому что, по сути, по архаическому стилю, по архаическому взгляду на жизнь, по сентиментально-романтическому восприятию действительности, которому уже нет места в нашем времени, -- Нино Александровна принадлежит ушедшей эпохе и отряду беллетристов, работавшему в 60-е годы. Возможно, это особенности менталитета, возможно, это особое пристрастие автора. Но если есть писатель, то обязательно есть и его читатель. Я встречал в жизни и таких людей, которые были без ума от прозы Г. М. Маркова, которые собирали произведения Сартакова... Думаю, такие люди есть и сейчас, и, исходя из этих законов, работу Нино Александровны можно назвать кондиционной, и она могла бы вызвать определенное волнение и восторг в те далекие, но литературно навсегда минувшие времена.
       Когда читаешь эту повесть с ее экзальтированной и прелестной героиней, ищущей любви и производственной правды, когда вместе с этой героиней едешь в поезде в южном направлении, к морю -- иногда возникает мираж: не повесть ты читаешь, а смотришь некий фильм, типа "Поезд идет на Восток". И все время думаешь: а встречу ли я среди многочисленных, мельком очерченных персонажей еще кого-нибудь в полосатой пижаме, как в том фильме? Люди моего возраста знают: этот образ знаковый. И точно: именно полосатая пижама появляется на 24-й странице, а до этого происходят встречи этой экстравагантной девицы с внезапно влюбившимся в нее инженером Сергеем, встреча с пограничником... Я могу еще продолжить описание этой езды в "отлично знаемое", и в описании этом встретить ворох давно отживших компонентов. Но есть страницы, энергично и по-современному написанные. В первую очередь, конечно, это всё связанное с таким персонажем, как Шура, с тем прекрасным ироническим куском, начинающимся на стр. 18 и кончающимся на стр. 20-й. Ведь талантлив автор! Но, с другой стороны, -- какая бездна тех привычных словосочетаний, которые называются штампами!
       "Шум моря словно духовны..., всплески волн, небо залито лунным светом". "От горизонта к берегу тянется мерцающая лунная дорожка". "-- Пойдём, пойдём! -- повторяет он. Где-то поют. Песня чуть слышна. Они идут вдоль моря, навстречу песне". "Из мглы проступают тени танцующих под деревом у забора. Они подходят и незаметно вливаются в движение смутных фигур", "...поплыло сквозь растопыренные теплые ладони виноградных листьев звездное сияние".
       Сказать, что все это плохо -- было бы не совсем справедливо. Это, скорее, все чрезвычайно старомодно.
       Такими же "старомодными" кажутся мне и несколько рассказов, приложенных к повести с производственным конфликтом 60-х годов.
       А между тем, безусловно, Нино Александровна владеет пером в диапазоне ей отпущенного, у нее доброе сердце, умильный взгляд на жизнь. А если эта жизнь уже отлетела, если эта жизнь из литературы и времени ее отца и близких -- разве она в этом виновата?
       Еще меньше убедила меня ее Автобиография с "незабываемой учительницей", "моей доброй феей", с выражениями вроде "слова сами льются", хотя в логике собственного видения все это обладает определенной стройностью жизни. Полагаю, она найдет своего читателя. И скорее всего, именно это позволяет мне сказать, что эту дипломную работу можно принять к защите.
       В театр махнул, потому что мне нужно было показать ребятам "Матёру". Они почти не читают современную русскую литературу, здесь случай приобщить их не только к каноническому тексту, который почти наверняка они не прочтут, но еще и дать возможность услышать слагаемое жизни 60 -- 80-х годов, русский советский мелос, которым этот спектакль щедро оснащен. Со Спесивцевым об этом посещении я договорился еще раньше.
       Как всегда за последнее время в Москве время на дорогу, если едешь на машине, рассчитать невозможно. Всегда или приедешь на час раньше, или на час опоздаешь. В этот раз я еще подвозил до нашего общежития М. Ю. Стояновского, который тоже собрался в театр с женой и сынишкой. Театр от общежития в десяти минутах ходьбы.
       Приехали минут на 50 раньше, Миша ушел к себе собираться и обедать, а я принялся искать Лыгарева, но нарвался на его день рождения, который, оказывается, справляли внизу в баре. Целая команда знакомых -- вся хозяйственная часть, Димон, сам Лыгарев со своей сестрой Наташей. Замечательно и вкусно закусил. Люди не просто знакомые, а почти родные. Взглянул на бар, который все время пытался открыть, посетовал: сколько же осталось по институту недоделанным.
       Спектакль и на этот раз произвел на меня впечатление, хотя актеры слишком от волнения кричали. Зал был полон, свою квоту -- 25 человек я выбрал. Были все те же, кто и учится получше, пришли также из семинара С. П. Георгий Севрюков и Вася Попов со своей девушкой.
       21 марта, суббота. Каждый раз говорю себе: не занимай ничем пятницу и субботу, а уезжай на дачу. Дышу все хуже, а здесь может помочь только одно -- быть подальше от Москвы с ее убийственной экологией, но все не получается. И на этот раз, несмотря на поход в театр со студентами, рассчитывал уехать из Москвы или все же в ночь, или утром в субботу, и опять не получилось. В четверг позвонил Саша Колесников, он в этом году в балетном жюри театрального конкурса "Золотая маска" -- не пойду ли я с ним в Большой на "Сильфиду"? Другой возможности попасть в Большой при современных ценах у меня нет: конечно, пойду. Тем более знаю, что места будут самые лучшие. Правда, и Витя сегодня учится.
       Кроме "Сильфиды" в программе оказался еще и одноактный балет "Учитель" по либретто Ионеско. Москва, с ее "передо-выми" тенденциями провинциалов, становится основным центром абсур-диз-ма, как ей сегодня и положено. Впрочем, спектакль в принципе мне пон-равился. Не запомнилась музыка, но само действие, сложенное из игры трех актеров, стоит перед глазами. Сюжет прост: пианистка, учитель и ученица. Сюжет для балета традиционен: балетный урок. Неожиданно: учитель душит ученицу, а за занавесом его уже ожидает следующая. Здесь Илзе Лиепа, Ни-колай Цискаридзе и Нина Капцова. Но разве человечество усваивает хоть какие-либо уроки? В этом и состоит прогресс общественной мысли. Лучше всего в этом небольшом балете работает Лиепа, что-то инфернальное в ее по-ходке, в каждом ее движении. Но и Цискаридзе, обычно держащий лишь внеш-нюю форму, здесь лучше, чем обычно. Эта роль дает очень много воз-можностей, которые артистом все же до конца не реализованы. Как, интерес-но, делает это танцующий в очередь с Цискаридзе Сергей Филин?
       "Сильфида", старый, несколько раз виденный балет, хореографию которого подправил и как-то усовершенствовал датский балетмейстер и танцовщик Йохан Коббор Коборг, меня очаровала. Никто по отдельности, но как всегда прекрасен и даже величественен был кордебалет, чист по рисунку Вячеслав Лопатин, танцевавший Джеймса, но не Нуреев, мила Наталья Осипова. Однако у Осиповой было несколько больших жете -- и я вспомнил пробежку Улановой через всю сцену в "Ромео".
       Когда шел от метро, то обратил внимание, что, видимо, в связи с кризисом, почти целиком приостановлена работа над реставрацией Большого театра. Он должен был открыться сначала в восьмом году, потом в девятом, потом в десятом, теперь срок отодвинут до тринадцатого. Все думают, что это только здание, но это больше -- это культура. Можно себе представить гибель тех в опере и балете, которых никуда за рубеж не позовут, и расползание тех, кто будет зван, молекулярное расползание русского балета по миру.
       22 марта, воскресенье. Пропускаю весь быт, поездку, даже то, как два раза гулял по нашим пустым дорогам. Ночью на небе горят синие, почти позабытые звезды. Читал "Олигархов", собирая материал для шестой главы, в которую придумал некий диалог, вернее, некоторое постоянное вмешательство Сергея Николаевича, а потом читал работы студентов.
       Прочел несколько небольших рассказиков Александры Осинкиной и десятистраничный рассказ Марка Максимова, который сейчас позиционирует себя, как Марик Кардань. Марк, конечно, готовит себя на роль большого писателя и здесь, при наличии в литературе и культуре уже нескольких Максимовых, собственная фамилия его не устраивает. Я тоже в самом начале нервничал из-за своей короткой, как я считал, не видно и "не типично русской фамилии". Сейчас мне уже Есенин, как недосягаемая звезда, не мешает, а фамилия оказалась очень распространенной. Сжился. Но дело даже не в этом -- рассказ у Марка о ребятах, вдруг ставших взрослыми -- все это при том, что Марк выработал добротный, классический литературный стиль, по своей сути облегченный. И главное, именно в этом направлении много пишущий Марк движется. В отличие от Марка, Александру волнуют другие проблемы: ее мир, тоже, видимо, мир ее детства. Здесь повесившийся дядя Вася, пьяный мужик, доказывающий теорему Ферма своему молодому портрету, сложные отношения двух молочных братьев и матери одного из них. Здесь неприкрытая, но художественно оформленная, встает моя, русская жизнь. Жизнь, прямо скажу, жутковатая.
       Во время этого чтения и чтения материалов, связанных с чтением ребятами во время зимних каникул, выкристаллизовалась и тема моего семинара во вторник. Это тема, ядро, основные мысли и идеи, которые преследуют писателя всю жизнь.
       Любопытно -- с этим я встречаюсь все снова и снова, -- что ребята почти не читают современную русскую литературу. Вот какая получается общая разнарядка:
       Ксения Фрекауцан
       -- Милан Кундера "Вальс на прощание"; Брет Истон Эллис "Американский психопат"; Виктор Пелевин "П5";
       Марина Савранская
       -- дневники Кафки;
       Сетлана Глазкова
       -- Жорж Санд "Консуэло"; Юстен Гердер "Диагноз", "Мир Софии"; Ханиф Курейша "Будда из пригорода";
       Дима Иванов
       -- Татьяна Толстая "День"; "Неизданный Хармс"; Достоевский -- "догрызал "Идиота" и пару рассказов Гаршина";
       Александра Нелюба
       -- Маркес, постоянное чтение, с любой страницы; И. Бунин "Худая трава"; Пастернак "Доктор Живаго", семнадцатая глава; Рю "Война, начинающаяся за морем", "микроскопические порции; "Кукольный дома"; Мелвилл "Моби Дик"; Чак Паланик "Призраки".
       Надо бы летом сделать статью о студенческом чтении.
       Вечером по телевизору отечественные звезды шоу-бизнеса жаловались на свою сложную жизнь во время кризиса. Правда, оказалось, что у одной звезды ресторанчик, у другой ателье по подбору нянь и горничных, а у третьей -- химическая чистка. Но вот, как я уже писал, даже звездам первой величины ассоциация теле- и кинопродюсеров рекомендовала платить только по 82 тысячи рублей за съемочный день, и знаменитый и обаятельнейший Пореченков уже считает такие крохи в оплате для себя оскорбительными.
       В Первоуральске несколько молодых людей погибли на дискотеке. Перед ее открытием администрация объявила, что первые полчаса будут впускать бесплатно. Цена -- 150 рублей. Здесь и страсть к халяве, и редкая жестокость. Несколько девочек в начале этого "благотворительного" пуска упали, остальные прошли по ним -- "я танцевать хочу!"
       23 марта, понедельник. Проснулся, наверное, в пять, а около шести -- за дневник. Я часто пишу за один или два пропущенных дня. Вот об этом и думал утром -- о медленной потере работоспособности. Планов все больше, в голове компьютер крутится все быстрее, а писать с каждым днем все сложнее и сложнее. Пока пишу -- живу. Может быть, вообще работа в моем почтенном возрасте -- это убегание от смерти?
       Уехали с дачи в час дня -- ах, какой нынче прозрачный и ясный снег, мороз небольшой, градуса три или четыре ниже нуля. Как жалко покидать уже про-гревшийся дом, чтобы через неделю, а в моем случае через две с лишним, на-чинать все сначала. Утром, естественно, кое-что поделал, читаю "Олигар-хов", думаю о шестой главе, которая опять встала, но тем не менее немнож-ко походил по бесконечным дорогам и сделал зарядку. Самое главное, что готов к семинару, есть мысль и есть ощущение некой правды. Но во вторник еще и заседание кафедры. Неделя ожидает быть суровой, в среду еще и за-щита дипломников, среди которых двое -- Е. Шадаева и А. Михалевский -- мои, а одной студентке из семинара Самида я оппонирую. В среду же вручение Горь-ковской премии, в четверг, наверное, состоится Ученый совет, а в суб-боту я уезжаю в Ленинград. К сожалению, забыл на работе папку с дип-ло-мом для оппонирования, придется ехать, потому что все на среду оставлять не решаюсь.
       Уже дома взглянул на сегодняшний номер "РГ". Разговоры о кризисе, призывы приобретать другую специальность, обещание государства в лице ее первых лиц выполнить все социальные обязательства, призыв к ректорам переводить платных студентов на бюджет. Вот этого государевы люди и боятся больше всего -- как бы студенты не вышли на улицу. Все мои мысли по этому поводу накладываются на чудовищные факты, которые приводит в своей книге Дэвид Хоффман, а это просто сага о разграблении общего государства и хищном возникновении богатств. В связи с этим основная, конечно, проблема -- это деньги, так как все они фактически розданы по государевым людям, т. е. по чиновникам и олигархам. Власти вдруг стали обращать внимание и на то, на что раньше милостиво закрывали глаза. Последняя полоса газеты занята подборкой материалов о том, что зарубежные звезды, зарабатывая на русской нерасчетливой щедрости во время корпоративных и домашних вечеринок огромные деньги, не платят в нашей стране с этих гонораров никаких налогов. Приводятся довольно жесткие порядки, принятые в Англии. Ах, ах, мы об этом раньше не знали!
       В институте все по-старому, Надежда Васильевна начала изучать компьютер, Лиза отослала Максиму компьютерный вариант стенограммы обсуждения моих дневников в Доме литераторов. Максим, возможно, из этого что-то сделает. И еще литературная новость, взятая опять из газеты: "В Центре Мейерхольда в Москве прошла презентация новой литературной премии". Премия называется "Нос" (новая словесность). От места к участникам и гостям: президентом премии стал господин Николай Сванидзе -- "известный критик и телеведущий". Победитель получит 700 тысяч рублей. На фотографиях кроме Сванидзе еще Евгений Миронов и Михаил Швыдкой. Первым лауреатом этой премии никогда не станет писатель гоголевской реалистической школы.
       В институте меня ждал еще и автореферат на соискание звание кандидата филологических наук. У нас, конечно, бывали случаи, когда аспиранткой становилась студентка, мать которой заведовала той кафедрой, куда аспирантка и была прикреплена; но здесь первый случай комплексного и полного династиче-ского сращивания семьи и науки. Алексей Юрьевич Минералов выполнил работу на кафедре, которой заведует его отец Юрий Иванович Минералов. Руководителем нового ученого становится доктор наук, работающий в ка-честве почасовика на кафедре у отца. По совместительству руководитель является также проректором по науке. Защищаться этот аспирант будет в Ученом совете, членами которого будут и научный руководитель, и отец, и мать.
       Выходя из ректората, встретил М. О. Чудакову, обрадовался, завел на кафедру, немножко поговорили. Вот уж к кому, несмотря на наши политические разногласия, я испытываю, как говорят, сердечную склонность. Какой острый и быстрый ум и какая самоотверженная любовь к литературе и жизни. Подарил ей две свои последние книги.
       24 марта, вторник. С утра позанимался с дневником, посмотрел старые газеты, не выспался, встал рано, много времени прошло даром, поехал на ма-шине в институт. Здесь все расписано как по нотам, сходил к Василию Гы-до-ву в Книжную лавку, заплатил 3200 за двадцать пять книг, которые отош-лю Марку, включил компьютер и написал ему письмо, потом в половине пер-вого, в перерыве между семинарами, началась кафедра.
       Довольно удачно прошел семинар. Осинкину и Максимова обсуждали вместе и одновременно. Здесь, так сказать, и выявился основной мейнстрим: кто по литературным ходам, а кто по-настоящему и глубоко пашет. Но ребята, как всегда, разделились. Любители иностранной литературы не принимают социального и глубокого письма. Все это я еще снабжал собственными размышлениями и до и после. Поговорили о "Матёре", я объяснял, почему я отправлял всех в театр, и что бы я хотел, чтобы они на спектакле увидели. Разбирал их работы по чтению и прочел несколько цитат с моих карточек. В частности, одну из цитат из книги В. И. Гусева "Искусство прозы". Здесь тайным адресатом был Марк, который очень уж гладко принялся эксплуатировать свой наработанный томасманновский стиль -- "о прошлом".
       "Всякий, кто работал в газете, в журнале, знает, что редакции завалены рукописями под названиями "Моя жизнь", "Жизнь моего современника", "История одной жизни" и подобными.
       Есть странная потребность почти в любой душе человеческой -- рассказать о себе. Одни для этого шли на исповедь к священнику, другие искали друга. Одни исповедуются, оправдываются и каются устно, другие предпочитают писание. Эти последние и заполняют редакции".
       Но и Саше Осинкиной я послал предупреждение. Впрочем, это скорее той ребятне, которая так любит то, что мы называем маргинальной прозой. Это уже Дмитрий Галковский.
       "Если Достоевский написал "Преступление и наказание", то это не значит, что у него был опыт убийства старухи-процентщицы. Андерграунд не обладает развитой индивидуальностью, следовательно, не может до конца сыгратъ (создать) роль. Ему нужна подпитка. Венедикт Ерофеев был алкоголиком, ему удалось талантливо воспроизвести пьяное марево распадающегося советского мира. Виктор Ерофеев -- "из хорошей советской семьи", и все его филологические опусы пахнут канцелярским запахом "домашних заданий".
       Из семинара уходит Вася Б. Кажется, он уходит во ВГИК. Мне очень жалко, крепкий и хорошо пишущий парень. Но в Васе всегда была крестьянская осторожность и прагматизм жизни.
       25 марта, среда. Все-таки что-то успел утром сделать, хотя следующая глава романа так и не тронулась, и побежал в институт. Перед этим довольно долго одевался: сегодня, кроме защиты дипломных работ, еще и вручение премий имени Горького. Этой церемонии почему-то все придают особое значение, -- с одной стороны, имя Горького, чуть ли не ставшего в перестройку персоной нон грата, с другой -- все это будет проходить в Центре русского языка, которым руководит Л. А. Путина. Священный трепет перед властью.
       Еще до защиты побегал по институту, собрал посылку из 25-ти экземпляров "Межконтинентальных разговоров" для Марка, договорился, что посылка пойдет малой скоростью в Филадельфию, отправят ее из Книжной лавки Васи Гыдова. До конца защиты не досидел, потому что сговорился с ректором на его машине ехать на вручение премии. Вся тройка "моих" -- Катя и Александр и студентка Самида Агаева Нино Сичанина, у которой я был оппонентом, прошла довольно удачно. А. М. Турков отметил полное благополучие, в смысле письма, у моих студентов. Любопытно, что с Алексеем Антоновым, с которым мы были оппонентами, мы почти полностью совпали и в общей оценке, и в деталях. Потом он мне даже сказал: "Ах, Сергей Николаевич, вы у меня весь хлеб отняли".
       Алексей любит повитийствовать и порассуждать для млеющей от его обстоятельности публики. Катя и Александр в своих "последних" словах меня благодарили -- от подобной вежливости студентов я отвык. Ребята уходят в молодую сверкающую жизнь, а я остаюсь в разваливающемся здании института и жизни.
       На Воздвиженку, где должно было проходить вручение, ехали в машине вместе с БНТ и болгарином Анчевым. БНТ как-то тесно и нерасторжимо сжился с болгарами. На вручении присутствовал Бисер Киров, как всегда, в своей знаменитой кожаной шляпе. Потом, уже во время вручения, он пел "Алешу" на слова К. Ваншенкина, который получил премию по разделу поэзии.
       В дороге раздался перезвон мобильника -- звонил из Америки Марк. С присущей ему щепетильностью и волнуясь, как бы я не слишком потратился, он посылает мне деньги: на книги, надо будет добрать еще одну такую же посылку, на отсылку нескольких экземпляров самолетом, на дополнительный гонорар автору преди-словия, на работу с прессой. Для меня все это непривычно, расходы пополам: обычно я все это делаю сам и моего гонорара, естественно, на все просто не хватает. Вот так и живу: работаю заве-дующим кафедрой, чтобы печатать и распространять свои книги.
       То, что в Центре русского языка на каждом шагу стояло по молодому человеку с гвардейской выправкой -- это понятно. Людмила Александровна Путина принадлежит к категории лиц, охраняемых государством. В силу особого статуса помещение было соответствующее: мрамор, дорогие лифты, миноискатели и индикаторы на металл, потом -- замечательный фуршет. Людмила Путина -- обаятельная женщина. Это мягкий, самостоятельный, как бы растворяющийся в собеседнике женский тип. Меня с ней познакомили, сразу установился легкий тон, вспомнили про Барбару Кархофф. Я также вспомнил, что писал о Л. А. в своем романе "Марбург". Роман у меня был в сумке, когда вместе с Л. А. мы вручали премию критику Курбатову, я его ей и подарил. Первый раз в жизни занялся беззастенчивым пиаром. Но очень уж был большой соблазн. В небольшом зале сидел Миша Попов, тоже член жюри. Мне передали, что недавно на городской комиссии Миша сказал что-то не очень доброе о "Твербуле". Сидел и автор "Хурамобада", с которым я недавно был в Ашхабаде.
       Теперь полный список лауреатов: В. Орлов за "Камергерский переулок", К. Ваншенкин -- поэзия, В. Курбатов -- фундаментальная критика, все получили премию по 60 тысяч рублей. Получила премию также и Алиса Ганиева -- текущая критика. На мгновенье залетевший Н. С. Михалков, который был "почетным председателем жюри", его подпись на дипломах, сказал: "по нынешним временам деньги не большие, но и не малые".
       Мне как председателю жюри пришлось говорить сразу после Михалкова. Я оперся на его общие рассуждения о читающей стране, о молодой литературе и подобное, чего вспомнить не могу. После своей краткой речи Н. С. нагнулся к Л. А. Путиной, поцеловал ее, и я расслышал, как он сказал: "передай привет". Сидящие во втором ряду лауреаты, расслышали эту реплику более подробно: "привет Володе".
       Я говорил, что жюри с удовольствием премировало бы более молодой состав, но что поделаешь, здесь своеобразный конкурс, и качество письма старшего поколения в основных номинациях оказалось выше. Говорил о мире иллюзий, который для нас порою ценнее, чем жизнь. Сказал также, что так уж повелось, что меня никогда не зовут поруководить конкурсом, чтобы дать мне какое-нибудь задание от группы или тусовки. Моя задача всегда одна: провести конкурс по законам и критериям искусства.
       Вел всю церемонию мой, еще по Гатчине знакомый, Александр Гордон. До начала церемонии немножко с ним поговорили. Кстати, в Гатчину мне ехать через три дня.
       26 марта, четверг. Меня всегда раздражает день, когда не занимаюсь главным -- ничего не пишу и не читаю, а "делаю дела", бегаю по Москве и выступаю в "устном" жанре.
       Перед Ученым советом зашла девочка, которую Руслан Киреев отстранил от защиты дипломной работы, в слезах: "Неужели я такая бездарная?" Начал читать еще до совета. Я совершенно не отрицаю право Руслана не допускать свою ученицу до защиты, в конце концов, я читал лишь один рассказ, и возможно, лучший. Рассказ "Чемпион мира" -- это название фирмы, производящей баяны, -- мне показался неплохим: здесь есть определенный смысловой объем и даже некая новая для меня черта молодежи -- полное отсутствие моральной рефлексии. Вместо нее некий моральный рефлекс. Не безнадежна, голубушка, не безнадежна.
       На ученом совете сначала отчитывался Лыгарев, потом говорили о темах научных работ будущих кандидатов и докторов, потом о чем-то несущественном еще. Я несколько раз "выскакивал". Первый раз по поводу президентского гранта, пытаясь объяснить, что это не такие уж большие деньги и особенно надеяться на них не следует. Потом вылез, когда возникли огромные списки будущих аспирантов и прикрепляемых к аспирантуре. Для меня это лишь особая форма приписок и раздувания нагрузки. Чуть ли не трое аспирантов оказалось у С. Б Джимбинова. Я попросил Ученый совет вспомнить, когда хоть кто-нибудь у Джимбинова защитился? Тарасов вдруг одного аспиранта вспомнил. А. Н. Ужанков сказал, как важны, оказывается, нам все эти аспиранты и защиты для рейтинга вуза. Я ответил: не думаю, что для рейтинга важны незащищенные диссертации. Они важны для оплаты профессуры.
       Вечером, как всегда на Арбате, в кафе у Павла Слободкина встретились с Юрием Ивановичем. Я ему подарил книгу. Много говорили о времени, об экономике, о шестой главе моего романа.
       Когда приехал домой, то из почтового ящика достал маленькую заметочку, которую Ашот вырезал из киножурнала. Так защемило сердце от слова "прах".
       Валентина Сергеевна ИВАНОВА 20. 03. 1937 -- 7. 06. 2008
       Критик, журналист, член Союза журналистов РФ, член Союза кинематографистов РФ. Родилась и Москве. В 1963 году окончила факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова. Печатается с 1963 года (более 100 статей и рецензий, опубли-кованных в газетах "Советская культура" (ныне -- "Культура"), "Литературная газета", журналах "Искусство кино", "Советский экран".
       Автор книг и буклетов "Лидия Смирнова" (1972), "Весенний призыв" (1978), "Бакен Кадыкеева" (1980), "Кумиры и зрители" (1983), "В жизни и в кино" (1987), "Легко ли быть женщиной" (1990).
       С 1963 по 1999 год работала в газете "Культура". Член редколлегии этой газеты ( 1992--2000).
       Автор идеи создания Российского кинофестиваля "Литература и кино" в Гатчине.
       С 1999 года -- инвалид I группы.
       Премия Союза журналистов СССР (1978), премии Союза кинематогра-фистов СССР (1987) -- за статьи в газете "Советская культура"
       Награждена орденом "Знак Почета" (1979).
       Прах В. С. Ивановой захоронен на Донском кладбище в Москве.
       Муж -- писатель Сергей Есин.
       27 марта, пятница. Утром от радиостанции "Эхо Москвы" всегда получишь какую-нибудь радость: Петр Авен, президент "Альфа-банка", объявил, что к концу года большинство мелких банков разорятся и исчезнут.
       Почти до часу сидел над дневником, заполнял лакуны, а потом отправился в "малое путешествие". Надо было отвезти новую книжку Лене Колпакову и получить в газете гонорар, заехать в Союз книголюбов, в музее экслибриса открыть выставку молодых белорусских экслибрисистов, а на обратном пути зайти в "Банк Москвы", находящийся на Пушечной. Там гонорар за небольшую статейку в памятной книжке о Бессмертновой.
       Как всегда по дороге в метро читал. Буквально потрясли два материала в "РГ". Первый -- это интервью с дочерью Мстислава Ростроповича Ольгой. Попутно, читая многие материалы об этом, очевидно, действительно великом музыканте, я постепенно меняю о нем свое мнение. Мне всегда казалось, что в его поведении последних лет очень велика была любовь к власти как сос-тав-ляющая всего его характера. Но, возможно, это власть, так за последнее время опростившаяся, любила этого музыканта. Но к сути. Сначала лишь ми-лый эпизод, некий золушкин сюжетик. Это о том, как, празднуя по воле коро-левы свой юбилей в Букингемском дворце, Ростропович пригласил на этот торжественный прием обычного печника, давнего своего знакомого и лю-бим-ца семьи. Печника с женой привезли из России, предварительно сшив для него фрак, а жене бальное платье. Но вот другой факт, посильнее, и он прямо относится к моему собственному восприятию действительности, по крайней мере, художественной.
       "РГ. А какое самое серьезное разочарование он пережил в жизни?
       Ростропович. Это было даже не разочарование, а шок. Настал момент, когда он узнал, кто его предал. Папе показали документы, хранившиеся в соответственных архивах. И оказалось, что некоторые люди, которых он считал друзьями, доверял им, при-нимал их в своем доме, находясь уже в изгнании, предали его, "стучали", писали на него доносы".
       Насколько такое мелкое, да и крупное предательство, русская черта, характер русского интеллигента всегда с подлинкой. Прочитав это, я невольно вспомнил позавчерашнюю сцену на вручении премии, когда вдруг я услышал, проходя мимо, как Лева расска-зывает писателю Варламову то, что я довольно неосмотрительно поведал ему о некоем третьем лице. Вчера, уходя с Ученого совета, я сказал Леве о своем негодовании по этому поводу. "Но ты же не сказал мне, что об этом не следует говорить". "Это было очевидно, зачем сплетничать?.."
       Второй материал в "РГ" -- это огромная статья "Спикер под следствием": Главой тувинского парламента заинтересовалась прокуратура". Безобразия -- вполне традиционные для власти, зато, в силу того, что республика маленькая, -- творятся с особым провинциальным размахом. Взятки, присвоение госсобственности, кумовство. Назывались и покровители, но местные, и я все время, по закону справедливости, ожидал, что, наконец-то, скажут хоть полсловечка и о других, московских. В первую очередь я имел в виду "даму в тюрбане". Фамилия пока названа не была, но о "поддержке московских покровителей" было все же сообщено.
       В "Литературке" взял верстку моей огромной статьи о театре Гоголя, есть довольно обидные вымарки, но тут ничего не поделаешь: объем.
       28 марта, суббота. Сегодня в шесть часов уезжаю в Ленинград и Гатчину на фестиваль, все хозяйство оставляю на Витю и приехавшую к нему на побывку вместе с дочерью Викой жену Лену. Лена -- чудная девочка, и появление ее в нашем доме стразу все облагородило и придало какой-то общежитейский смысл нашему существованию. Вика -- прелестный и трогательный ребенок, трогательный, добрый и славный. Во всех еще какая-то деревенская простота и крепость.
       Весь день с самого утра, ибо молодые проснулись около часу дня, бродил по квартире, вспоминая, что надо взять с собою, а в паузах сидел за компьютером, что-то делая с шестой главой.
       В поезде встретился с частью своего жюри -- Лева, Женя; впервые встретился с Тамарой Семиной, которая выглядит совсем не такой несчастной, как в телерекламе. Крупная, с выразительным лицом и очень неглупая в разговорах женщина. Разговаривали, как всегда, о литературе и кино. За время четырехчасовой дороги прочел еще одну главу из книги Дэвида Хоффмана. Это о выборах 96-го года. Боже мой, как грязна власть и какой потерей внутреннего мира она дается! Объективно, сочувственные портреты, которые Хоффман дает Гайдару, Чубайсу и нашим олигархам, из которых он особо выделяет Березовского, Смоленского и Гусинского, -- ужасны. Читаю эту книгу и поражаюсь, насколько, даже имея такое документальное свидетельство, как книга Хоффмана, никто не хочет взглянуть на прошлое, чтобы его осудить. Если бы нашему, еще рассуждающему простому народу стала известна хотя бы часть, он бы из чувства справедливости разнес нынешний ареопаг. Такого уровня предательства и коварства не видели и Средние века. Все это еще усугублялось телевидением, которое придавало правительственному вранью вселенские масштабы. Цитаты опускаю.
       На вокзале встретил мой любимец Сережа Павлов, немножко поговорили о кризисе и фестивале. К сожалению, моя любимая гостиница "Академическая" не в строю, поселили в гостинице "Приаратской" -- совершенно новое комфортабельное здание с несколько декорированными удобствами. Я и Сидоров живем в подвале, окна под потолком, душевая кабина пахнет только что положенной синтетикой.
       29 марта, воскресенье. Естественно, не выспался, но труба зовет, поплелся на завтрак. Приехал таинственный и значительный Витя Матизен, теперь ожидаю только Звягинцева и Бибиргана. В "Академической" в связи с кризисом организовано общежитие. Кормят тоже в другом месте, не в уютном "Дубке", а в ресторане "Славянский двор", который находится возле собора. Когда-то здесь существовала суконная фабрика, построенная еще до царя Петра шведами. Не совсем это были глухие и утлые места. В ресторане, как и в очень благоустроенной гостинице, больше посуды, чем плотной и хорошей еды. Вечером кормили макаронами, утром кашей и пирожками. Вдобавок, кажется, в ресторане я потерял очки.
       После завтрака поехал в Гатчинский парк, где Сережа Павлов устроил субботник в честь фестиваля. Наверное, это и станет на сей раз самым серьезным моим воспоминанием о фестивале. Организовано общество -- "Любители Гатчинского парка". Два раза в месяц члены общества-- это в основном старушки, женщины в возрасте и с детьми, пожилые мужчины -- сражаются с подлеском, собирают посуду, пилят и жгут отжившие деревья. Собственно, сами парковые штатные рабочие успевают убрать только территорию вокруг дворца, а парк огромный. Сережа рассказал, что он регулярно совершает поборы с местных владельцев: то купить пилу, то скинуться на трактор, то надо починить мостик в парке, и здесь уже наваливаются всем капиталистическим миром. В конце субботника кто-нибудь из бизнесменов привозит чай и пирожки. Посмотрел на всю эту работу, поговорил с женщинами. Они жалуются на коммерциализацию фестиваля, всегда здесь билеты на открытие распределялись, а нынче все билеты продаются. Билет на открытие стоит от 200 до 600 рублей. Пофотографировались у большого костра. Деревья нельзя вывозить, большинство из засохших и павших деревьев с жучком.
       Новые порядки чувствуются и в ресторане: раньше жюри кормили отдельно, но как и всех. Теперь жюри кормят намного лучше -- на второе все заказывают себе порционное. Но мне это не нравится: отдельно от прессы, отдельно от актеров. Я помню, как в молодости такое техническое неравенство нас, молодых журналистов, работавших на конференциях, раздражало и унижало.
       Распорядок дня открытия немного изменился. Теперь нет перерыва между пресс-конференцией и самим открытием. Пришлось и на пресс-конференцию ехать уже одетым к открытию, а я знаю, что журналистов такая пестрота раздражает. Я в дорогом, пошитом Славой Зайцевым, костюме.
       Все прошло благополучно, мне, правда, пришлось сначала рявкнуть и всех усадить по местам, потом все покатилось. Очень хорошо, кстати, встречают Тамару Семину, она была в синем брючном костюме, молода и привлекательна. Образ пенсионерки, которой только что вставили зубы, и она радуется, что благодаря особой пасте, которая приклеивает протез к десне, может теперь есть яблоко, -- лишь только актерский, созданный образ. На самом деле Семина -- еще молодая, красивая женщина и уверенная в себе кинозвезда. Я охарактеризовал жюри, о каждом сказав несколько слов, даже об отсутствующем Звягинцеве. Дескать, после триумфа за границей все с надеждой ожидали следующего провала, ан нет, и на следующем фестивале тоже триумф, актер из его нового фильма получил премию за лучшую мужскую роль.
       И на этот раз, как и на тринадцатом фестивале, открытие прошло вполне благополучно. Вела уже в пятнадцатый раз неувядаемая Люся Шавель, и ей на этот раз ассистировал Андрей Майоров, ведущий передачи, которая мне так нравится, -- кажется, "исторические подробности". Когда я выступал, у нас с ним возник даже крошечный смешной диалог. Приехал губернатор Валерий Павлович Сердюков, были Богуш, мой старый знакомый, занимающийся в области культурой, и местное дружное трио: Станислав Богданов -- глава района, Александр Худилайнен -- глава администрации района и Александр Романович Калугин, глава собственно Гатчины, с которым я переписывался. Сейчас вроде бы мир, трио, как и губернатор, побывали на сцене, дружно выступили, Калугин подарил мне настольные часы, красивые до умопомрачения, вернее, очень сильно "навороченные" и позолоченные. Невероятной овацией зал встретил Генриетту Карповну, что-то ей тоже подарили, она на сцене плакала, и, как всегда, страсть подействовала на зал самым сильным образом.
       Сразу же после церемонии открытия, без перерыва, начали картину "С черного хода" -- фильм открытия. Я думал, что губернатор, воспользовавшись темнотой, быстро уйдет, но, видимо, его с первых же сцен фильм захватил, и начальник, как и я, остался. Фильм по повести М. Рощина, я бы сказал, типичный школьный роман. Ученик девятого класса влюбился в учительницу. Время -- 1949-й, до смерти Сталина, соответствующая атмосфера в школе. Замечательный молодой актер Сергей Кузнецов (IV, видимо, столько уже в кинематографе Кузнецовых), играющий главного героя, директор, завуч, все первоначально выглядят гадами, ан нет, не все так просто. Трагическое и печальное время, показанное, пожалуй, без перегибов.
       Потом, естественно, прием в соседнем казино-ресторане.
       30 марта, понедельник. После вчерашнего открытия спал до девяти часов. Слава Богу, за пять минут собрался, а автобус пять минут подождал. Кормили запеканкой, я выпил кофе с молоком. За столом сидел с Вадимом Бибирганом, знаменитым ленинградским композитором, говорили, естественно, о съезде кинемато-графистов. Вчера о предстоящем съезде губернатор говорил с Витей Матизеном. Сегодня новые подробности. Ленинградский съезд, по вопросу ехать или не ехать, раскололся на две части: 60 человек -- подтвердить полномочия предыдущего, хуциевского съезда, т. е. не ехать, а 120 человек -- ехать. На вокзале будут два специальных, чуть ли не зафрахтованных на средства самого Ник. Серг. Михалкова вагона, в которых всех и повезут. Время трудное, всем хочется, как говорится, "на халяву" съездить в столицу, пообщаться с друзьями, объявить, что еще не умерли. Я помню, как В. С. ходила на такой же съезд, и ее волновало в основном только чувство востребованности. Говорили также о вчерашнем фильме режиссера Станислава Митина. Оказывается, по словам режис-сера, повесть Рощина оканчивалась менее романтично. Герой вместе с матерью едет за картошкой в деревню, там его соблазняет какая-то деревенская баба, и интерес к учительнице просто сходит на нет. Вадим также рассказывал о том, что когда Панфилов принес сценарий своего фильма Солженицыну, тот нашел, что все несколько легковато, и решил все исправить, вот так получился сериал "В круге первом", который Панфилов все же называет многочастевым фильмом. Теперь, оказывается, он сделал новый фильм, который сильно отличается от уже нами виденного сериала -- "другой фильм". Премьера нового фильма состоялась в Лондоне.
       После завтрака пошел пешком и на деревянном доме, соседствующем через тяжелый каменный брандмауэр с нашей гостиницей, увидел объявление, призывающее жильцов внимательно следить за обстановкой и пытаться предотвращать поджоги. О поджогах деревянных домов в Гатчине, их здесь много, я уже слышал: бизнесмены ищут застроечные места для вложения своих капиталов.
       Четыре фильма конкурсного показа.
       "Обреченные на войну" по повести Василя Быкова "Пойти и не вернуться", которая в дни нашей юности стала событием в жизни. Режиссер здесь Ольга Жулина, когда-то актриса, потом окончившая Высшие курсы режиссеров и сценаристов. Здесь опять, как и в фильме Станислава Митина, два очень сильных молодых актера: Нина Лощилина и Юрий Колокольников, полное нежелание работать с бытом и вещами эпохи. Кое-что и психологически недокручено, в частности, перемена в настроении героя. Смотрел все со вниманием, думал о том, что человек совершенно перестает быть человеком, если в душе его не живет совесть и Бог. Что-то много я сегодня думал о том, что Бог живет в душе каждого из нас. Но ведь иногда Он ее покидает, кто Его вытесняет?
       "Этим вечером ангелы плакали" -- дебютный фильм, якобы по рассказам Всеволода Гаршина. Ни рассказов писателя, ни содержания я там особенно не углядел, чуждая для меня стерильная эстетика, все будто бы из стекла, в том числе и люди, невероятное количество условностей. Звуковой ряд -- будто бы тебе в метро воткнули в уши наушники от чужого плейера. Мне не очень понятно, как этот фильм попал в конкурс. Единственное объяснение -- факультет ТВ Университета Натальи Нестеровой. С подобными "прорывами" выпускников этого университета я столкнулся и в других областях искусства.
       Еще раз, но уже на большом экране, смотрел "Морфий", сделанный по рассказам Булгакова Алексеем Балабановым. Здесь, как я уже писал раньше, с моей точки зрения невероятно изображена революционная эпоха и тот, раскачиваемый революцией быт. Кстати, неплохо, оказывается, было в то время поставлено медицинское дело и неплохо учили. Прекрасная актерская работа Леонида Бичевина. Еще до этого просмотра в Москве по телефону Витя Матизен говорил мне, что есть к фильму и претензии, и тут при сосредоточенном просмотре на большом экране я их понял -- это, конечно, образ фельдшера, "крещеного еврея", которого герой в конце фильма убивает. Боюсь, что это самодеятельность режиссера, "не согласованная" с автором рассказов. Фельдшер оказался распространителем наркотиков. Фильм опять произвел на меня впечатление.
       Последним фильмом дня, который мы уже смотрели после обеда, был первый художественный фильм Гали Евтушенко, сделанный по старой повести Льва Рошаля, которая Бог знает когда, еще в 90-х, печаталась в "Дружбе народов". Это, так сказать, истоки переворота 91-го года и некий ловкий молодой человек еврейской внешности, который оказался героем. Не без влияния "Имитатора", но и не без классической документалистики -- "лебединое озеро", "трясущиеся руки Янаева". Вот это-то все значительно сильнее, нежели художественная вязь. Герой, у которого жена, любовница, дочка, без малейшей духовной рефлексии и без малейшего признака существования души.
       Ради этого фильма, видимо, волею наших двух дам -- Татьяны Агафоновой и Лили Володиной-Рудинштейн -- были сняты с показа "Юнкера" Черницкого. Если говорить об обмене литератур, то это выглядит так: Куприна сменяли на Льва Рошаля, племянника знаменитого шахматного композитора, написавшего среди жизни повесть.
       Вот так потихонечку и рождается еврейский вопрос. Впрочем, Галя Евтушенко, если это касается лично ее, -- великая сила.
       В Москве идет большая кинематографическая сходка. Уже прошло голосование: оппозиция получила меньше 200 голосов, а Михалков -- остальные тысячи. Кажется, съезд по предложению Леонова-Гладышева голосовал за Михалкова и закончил свою работу на один день раньше. Какой организатор, какой актер! Какая фамилия!
       31 марта, вторник. Вечером после просмотра по жуткой грязи прошелся по дороге почти до дворца, но дальше из-за луж и разливов грязи не пошел. Может быть, тротуары уже не чистят из-за того, что все горожане пересели на машины. Но потом все же, вернувшись, дошел до дворца через парк. Постепенно мне в пятнадцатый раз раскрывается грандиозная география былого. Дворец, озера, парк, город, расположенный как острова в море зелени и полей.
       После завтрака приблизительно час сидел с дневником -- сидел, как правило, "сидел" с компьютером лежа. В это время показывали документальные фильмы, которые на сей раз не моя епархия. А потом вспомнил, что после двенадцати пойдет "Дом", спохватился и побежал в "Победу".
       Документальный фильм "Дом" -- это сравнительно небольшой фильм, кульминацию которого составляет оглушительное письмо Фадеева правительству. Письмо звучит в самом конце, а перед этим в медлительных и подробных кадрах Переделкино, станция, электричка и какие-то гастарбайтеры, варящие суп, красящие, хлопающие двери и окна. Потом то ли дикторским текстом, то ли титрами сказано, что дом, в котором писалось это письмо и в котором застрелился Фадеев, был стерт с лица земли, видимо, освободили землю для следующего строительства или захвата. Тут невольно вспомнил Литфонд.
       Потом пошел еще один документальный фильм -- "Легенды и были дяди Гиляя". Фильм, оказывается, заказной, но замечательный по решению. Масса совершенно мною ранее не виденных фотографий старой Москвы, а уж я зритель внимательный, и не-ожиданного решения -- куски из прозы Гиляровского читает Алексей Петренко. Я подобного приема не люблю, но здесь произошло просто божественное соединение. Уже в финальных титрах обнаружил не только фамилию постановщика: Андрей Судилов-ский, имя для меня неизвестное, но и Татьяну Земскову -- редактор. Тут, пожалуй, много прояснилось. Одновременно пожалел, что в этом году так неразумно нас разделили с документальным кино: раньше отдельное жюри было только у дебюта, ворохом которого нас заваливал ВГИК.
       Художественная программа началась с огромного фильма "Улетающий Монахов", сделанного как бы по роману Андрея Битова. Андрей Георгиевич здесь, в Гатчине, во время открытия он просил познакомить меня с главой города Алекс. Ром. Калугиным -- видимо, что-то с землей, или дачей, или выполняет просьбы каких-то своих знакомых. Это дебют режиссера Александра Дзюбло, который, сужу по каталогу, сначала был инженером, потом что-то временное закончил, а потом кому-то помогал. Киносочинение началось с того, как спускают с дома портрет Сталина. Судя по фильму, Битов -- переоцененный писатель, нет характеров и судьбы. Здесь опять знакомый сюжет: мальчик любит девушку старше себя, и все это по жизни, и везде крах. Фильм трудно построить из обрывков эссе и хорошего стиля прозы, все мелко. После фильма настроение у жюри мрачное, все настроены иронично. Скрасил настроение только обед и ожидание следующего фильма. Это был Александр Прошкин с фильмом по повести Распутина "Живи и помни". Прошкина я помню еще по фильму "Холодное лето пятьдесят третьего года", хотя еще раньше я дрался за его "Ломоносова" на фестивале в Минске.
       Основа фильма -- это, конечно, литература, и здесь это видно, как никогда. Но и режиссер с актерами выстроили свой неповторимый и запоминающийся мир. Здесь все, пожалуй, кроме финала, где есть свои толкования и, в частности, толкования самой прозы. Но здесь надо вспомнить название повести, и все встанет на место. Здесь живой Гуськов, несущий лодочный мотор от реки вверх по лестнице. Но сохранилось ли там, наверху, и это село, и этот такой притягательный мир? Все актеры выше всех похвал, и исполнители центральных ролей Дарья Мороз и Михаил Евлампиев, и исполнители второго плана -- Анна Михалкова и Сергей Маковецкий. Вот тут, наконец-то, что-то замаячило для главного приза.
       Всего самого страшного ожидал от психологического триллера по мотивам книги первого премьер-министра Украины Александра Турчинова "Иллюзия страха". Какое-то кино, может быть, и получилось, но с таким провинциальным нагромождением страхов, что диву даешься. В этом смысле украинское кино, в своей массе, еще долго будет провинциальным. Но идея, будто страх, сопутствующий богатству, может целиком сожрать человека, в самой книге, как в первооснове, есть. Эта мысль мне показалась плодотворной.
       Закончилось все уже в десять часов. Заставлять жюри смотреть в один день по стольку фильмов непродуктивно. Восприятие притупляется, но чего не сделаешь, чтобы прибыль от искусства, превратившегося в коммерцию, стала больше.
       1 апреля, среда, 2009. В самом конце дня День смеха ознаменуется показом комедии Владимира Аленикова "Улыбка Бога". Одесский интернациональный юмор, хотя действие начинается в Чикаго. Все против моей внутренней эстетики, но нравится -- бесхитростно и почти народно. Даже Роман Карцев, с его плотоядным еврейским юмором, и Джигарханян, который, как всегда, обещал прибыть на премьеру, но не приехал, не вызывают отторжения. Джигарханян, не стесняясь, распоряжается своей старостью, как материалом. Пружина сюжета-- одесские катакомбы, как некая машина времени.
       Под вечер мы в жюри составили список фильмов, которые будут участвовать в нашем дальнейшем отборе. "Улыбка Бога" и "Живи и помни", "Обреченные на войну", "Морфий" и "Пленный", по давнему прекрасному рассказу В. Маканина, который мы видели сегодня.
       Впрочем, день сегодня начался с фильма "Гоголь. Портрет загадочного гения". Это некое иллюстрированное и озвученное актерами, играющими персонажей, биографическое полотно. Особенно интересно это было смот-реть на фоне идущего вечерами по телевидению огромного фильма Леонида Парфенова. В фильме интересен и нов эпизод с иеромонахом-исповедником Гоголя. Здесь действительно скрыта какая-то тайна, какая? Продюсер, выступавший на пресс-конференции после показа, нагнетал сообщением, что автор сценария и режиссер Дмитрий Демин безвоз-вратно нездоров. Этот любопытный фильм, явно идущий не по своему разряду, как игровой, а фильм документальный, в шорт-лист не вошел.
       Я долго ждал фильма Алексея Учителя "Пленный". Лет пять или семь назад, когда на фестивале мы дали Учителю Гран-при за его фильм об И. Бунине с Андреем Смирновым, "Дневник его жены" явно выделялся среди прочих. Сегодня он один из лучших, не более. По сравнению с рассказом, который я так люблю, здесь какая-то солдатская предыстория, что-то по мотивам нового романа Маканина "Асан" с меной и продажей оружия, почти этно-графическая сцена с собаками и вертолетами "загона" чеченских пленных и некая солдатская бывальщина с большой и сильной сексуальной сценой. Без соития, показанного в ярких подробностях, кинематограф уже никуда. Но вот само путешествие с чеченским мальчиком сжалось, и его невыносимая психологическая глубина куда-то ушла. Правда, описание шерстяных носков, которое я запомнил, сохранилось. Опять два блестящих актера: Вячеслав Крикунов и Петр Логачев.
       Вечером целый час ходил по городу, пытался написать письмо Марку, написал, но Интернет "сожрал" письмо и по адресу не отправил. Завтра просмотры начнутся в 12. На завтрак не пойду, буду работать над дневником. Надо бы записывать и актерские, и прочие рассказы, которые все время порхают, но сил нет и нет памяти, чтобы запомнить.
       2 апреля, четверг. Довольно быстро после последнего просмотра раскидали все премии и призы. Никаких особенных неожиданностей последний день не принес. Фильм Игоря Масленникова "Взятки гладки" по пьесе Островского "Доходное место" оказался не таким хорошим, как мне бы хотелось, при моей любви к Островскому и симпатии к Масленникову. Как я осторожно ни выкручивал руки жюри, ничего путного, кроме какой-то нелепой медной вазы от района, фильму дать не удалось. И с актерами здесь, мне кажется, не вполне удачно, по крайней мере, Олег Басила-швили работает удивительно трафаретно, до боли знакомый Жадов безлик, что-то есть еще в другом молодом актере, но, как мне кажется, основная неудача -- сценарий Валуцкого. Он делает уже второй фильм по Островскому с Масленниковым. Как обычно, в народном духе, без особых углублений был сделан фильм "Наследники" режиссера Константина Одегова, которого я помню и по предыдущим фестивалям. Стиль этот любим публикой, да и сам фильм смотрю с удовольствием, не как искусство, а как некие зарисовки из жизни. Здесь опять Сибирь, захолустье, пьянство, хорошие и плохие люди. Снова -- школьники, бандиты, воры, стечение обстоятельств. Я уже знал -- против народа не попрешь, -- что Одегов получит приз зрительских симпатий, и все-таки выбил для картины приз за роль второго плана. Это Александр Голубков, актер из театра Моссовета, сыгравший бандита Мишу. Актер с редчайшей достоверностью.
       Последнее, что мы видели -- это ожидаемый и, боюсь, способный перевернуть все мои предварительные наметки фильм "Пассажирка" Станислава Говорухина. В основе рассказы К. Станюковича. Ожидания не оправдались. На этот раз тоже была редкой красоты актриса Анна Горшкова, но того трепета женской любви и мерцания женского характера, которые всегда просвечивали в актрисах Говорухина, не было. И все равно фильм очень красивый, зрелищный, с прекрасным показом быта флота на царских кораблях, с роскошной этнографией былого, и мы дали ему второй по значению приз. В свое время я уже вручал Говорухину 90 томов Толстого, на этот раз это будет энциклопедия Терры.
       "Гранатовый браслет" на нашем маленьком совещании, которое мы собрали после ужина и всех просмотров, достался Александру Прошкину. Занятно то, что седьмой член жюри Виктор Матизен летел в это время из Москвы. А параллельно, у Вл. Соловьева в его "К барьеру", Виктора изо всех сил поливал Николай Бурляев. Итак, естественно, хотя Прошкин и считает, что на этом фестивале его недолюбливают, но и 5 тыс. долларов, и "Гранатовый браслет" получит он. Приз за лучшую режиссуру получит Алексей Учитель за своего "Пленного". Молодой актер Иван Жидков ("Улыбка Бога, или чисто одесская история") увезет приз за лучшую главную мужскую роль -- решили дать именно молодому, пусть счастливо стартует. За лучшую женскую получит тоже молодая актриса Лощилина (фильм по повести Василя Быкова). Практически я выколотил 60 тысяч -- губернаторский приз -- для Алексея Балабанова за его "Морфий". С некоторым напрягом, минуя большие и дорогие картины, включая и украинскую "Иллюзию страха", дали приз "За дебют" ленинградским студентам за их "Высокие чувства". Уж здесь, по крайней мере, очевидно, что и режиссер и сценарист состоялись.
       Потом приехал Витя Матизен, рассказывал о своеобразии речей Никиты Михалкова и о том, что все это еще не закончилось -- несгибаемый Марлен Хуциев еще будет судиться. Всех аргументов не привожу. Естественно, седьмой член жюри все одобрил.
       3 апреля, пятница. Утром, когда все жюри поехало по пушкинско-набоковским местам, я под дождем и по раскисшему снегу погулял по моему любимому Гатчинскому дворцовому парку. Обошел весь дворец, послушал звон курантов, похожий на шелест времени. Какая печаль по минувшему! На площади перед дворцом нашел никогда ранее не виденную мною мемориальную плиту. Наверное, раньше об этом рассказывал экскурсовод. Именно здесь, перед дворцом, на огромном митинге в ноябре 1917-го года первый военный комиссар Николай Дыбенко уговорил казаков прекратить выступления против только что родившейся новой советской власти. А так бы, смотришь, и восстановили бы казаки вместе с ребятами из дивизий Краснова Временное правительство. Огромная, посыпанная песком площадь со стоящим на ней невысоким памятником Павлу Первому сразу ожила. Голоса, крики, хриплый голос молодого наркома. Ах, какая непростая шла жизнь!
       Потом дошел до Приаратского дворца. На улице, почти обращенной к озеру, несколько сожженных деревянных домов. Высокие, как колонны, стройные печные трубы -- жгут дома на лучших исторических местах, с видом на озеро и еще на царские достопримечательности. На одном из заборов, окружающих свежее пепелище, краской выведен призыв к прокурору. Постоял на площади перед дворцом: вспомнил былое, рыцарские турниры, горячий глинтвейн. Ах, Генриетта Карповна, ах...
       Во время обеда обнаружил новость, меня обескуражившую. Губернатор решил дать свой приз не "Морфию" Алексея Балабанова, а фильму по повести Василя Быкова "Обреченные на войну". В контексте посещения именно сегодня Гатчины новым Патриархом Кириллом это вполне логично. Честно говоря, это следствие того, что опять я изменил своей интуиции и пошел на поводу у нашего маленького жюристского общественного мнения. До сих пор считаю, что "Морфий" -- это лучший фильм фестиваля, но Андрей Звягинцев очень хвалил "Побег". Матизена не устраивало освещение еврейской темы, да, некий пересол был, я не стал спорить, потому что все остальное ладно складывалось, но в результате, фильм остался за бортом. Ах, как жаль! Вторая новость, -- это наши журналисты, которые не могут без знакомой и приторной якобы левизны. Слухи о решении по основным номи-нациям уже разнеслись, и журналисты взялись за обиженных. Они дали свой приз документальному фильму Валерия Харченко "Бродский. Довлатов. Последнее слово". Я смотрел этот фильм дома, в гостинице на своем компьютере, диск: все тот же список имен: Аксенов, Лимонов, эмигранты, все те же устаревшие слова. Кстати, последний до "Свободы последнего слова" фильм Харченко называется "Под руинами мавзолея".
       На церемонию закрытия надел, как и предполагал, синий зайцевский костюм с сюртуком и жилетом и ту шелковую рубашку, которая была не стирана еще со времен прошлого фестиваля. Приготовил еще и сюрприз, памятуя мои прежние размолвки и с губернатором, и с городским головой: взял свою кожаную сумку и положил в нее две надписанные мною последние книги: роман и дневник. Ход: чего они уж мне на этой сцене не дарили, теперь и я им что-то подарю. Естественно, в смысле прочтения, надеюсь только на их жен.
       Мне все говорили, что церемония закрытия прошла хорошо, но мне она показалась путаной и не очень яркой. Если во время открытия Майоров довольно остроумно играл с текстом, то на сей раз делать этого было не с кем. Не вынесли на сцену ни энциклопедии, ни Толстого, а поставили только несколько показательных томиков. Это не производит впечатления, а вот гора из 60 книг -- было бы, конечно, другое дело. Вдобавок ко всему Миша Трофимов еще и посвоевольничал и изменил устоявшийся регламент: я всегда вручаю все три главных приза. Из-за этого возникла некоторая неразбериха.
       Больше всех решением жюри, кажется, был доволен А. Прошкин, в разговоре он вспомнил, как яростно здесь же, в Гатчине, жюри не приняло его "Капитанскую дочку". "Ах, это та "Дочка", где любовь проходила в сусеках с зерном и где вы демонстрировали выставку икры и осетровых?"
       У поезда уже в Ленинграде меня встретил Дима Коралис, и что-то я ему наговорил в диктофон. Теперь начинаю побаиваться своего старого интервью, которое я дал в прошлый свой приезд в Ленинград.
       4 апреля, суббота. Встретил Витя, и через тридцать минут мы уже были дома. Лена стояла у плиты и пекла блины к моему приезду. Мне очень нравится такая жизнь, когда дом полон и возникает ощущение семьи. Вика ползает по полу и топочет своими маленькими ножками. Ехал в одном купе с Женей Сидоровым, который, конечно, тоскует по своей невостребован-нос-ти. Интересные разговоры шли в автобусе, когда ехали из Гатчины. Чуть-чуть подвыпив, Андрей Звягинцев так интересно говорил о жюри и о своих литературных пристрастиях. Мне он очень нравится своей внутренней сосре-доточенностью, прорываемой иногда мальчишеской разгульностью. Он дру-жил со своим земляком Костей Одеговым. В автобусе Андрей, в том числе, рассказал, что в какой-то компании, когда он говорил о маканинском "Антилидере", будто бы сказали: "А Есина ты читал?.." Здесь я вдруг довольно зло сказал: "Да куда вы все денетесь, через двадцать лет все мое переэкранизируете. Но только мне уже по этому поводу не надо будет беспокоиться".
       5 апреля, воскресенье.
       Перед тем как отнести стопку газет, которые я прочел после моего возращения из Гатчины, выписываю единственную новость, которая для меня заслуживала хоть какой-то фиксации. Что мне встреча Медведева и Обамы? Что мне поездка Путина на ВАЗ? Правда, там он сообщил, что в его личном гараже есть, как и у меня, "Нива". У него среди "раритетных машин", у меня -- одна-единственная. Что мне до того, что Медведев, талантливо, почти как американец, улыбается на парадном портрете глав государств на саммите "Большой двадцатки" в Лондоне? Что мне, наконец (все это я обнаружил в газете, а вот теперь и сведения от "Эхо"), что королева сделала замечание Берлускони, который неимоверно радовался встрече с Обамой? Меня совершенно не интересуют дела и съезд Союза кинематографистов, и выборы наряду с существующим председателем Марленом Хуциевым еще и Никиты Михалкова. Для меня имеет значение только сообщение в правом верхнем углу "РГ" за пятницу: "К решительным мерам подталкивает ситуация на рынке медикаментов. По данным Росстата, за год (февраль 2009-го и февраль 2008) они подорожали в среднем на 24 процента..." У людей старшего возраста, не имеющих льгот, расходы на таблетки "съедают" уже до трети пенсии. Кто предпримет эти "решительные действия"? Студенчество в России уже давно "наше" и не имеет революционизирующей силы. Может быть, опять пенсионеры перегородят Ленинградское шоссе, как и в недавние времена монетизации льгот?
       Утром сначала рассаживал по стаканчикам рассаду помидоров, потом читал "Олигархов", потом сел за дневник. В книге Дэвида Хоффмана, полной замечательных деталей и безусловного знания предмета, раскрывается удивительная грязь и беспринципность наших олигархов. Все они, конечно, удачливые воры и беспринципные мошенники. Но при этом ни одного вздоха осуждения со стороны автора, даже создается ощущение, что господин Хоффман любуется своими "сильными" героями.
       6 апреля, понедельник. Вчера в одиннадцатом часу вечера поехали с Витей в супермаркет "Метро". Вернулись почти в два часа ночи, чего только не купили. Истратили почти пятнадцать тысяч рублей: стиральный порошок, моющие средства, растительное масло, мука, разные приправы и соусы, три огромных упаковки с молоком, картошка, свекла, морковь, шоколад, прочее и прочее. Все это стоит намного дешевле, чем в розничной торговле. Поэтому спал довольно долго, правда, сны были тяжелые, тревожные и с нехорошими символами. Утром позвонил один из товарищей покойного Миши Сукерника, который за свой счет выпустил его сборник, договорились встретиться завтра после семинара. Книжка вышла, я теперь думаю, как ее распространять. Из дома никуда не выходил, сначала сидел над книгой Хоффмана, потом пришла Соня Луганская, с которой мы договаривались встретиться, чтобы работать над ее магистерской диссертацией. Сидели три с половиной часа, пока я не устал. Кое-что нашли интересное, например, по дневникам, об Антоне Соловьеве. Для меня работа Сони показала, как много можно было бы написать и рассказать об институте и студентах, пользуясь дневниками. Но Соня странная девушка, которую вряд ли интересует то, что она делает в смысле литературы. В ее характере нет понимания красоты и вечности этого вида искусства. Она делает, готовясь к какой-то непонятной жизни, массу дел, например, сейчас учится в какой-то школе телевидения. Литературой можно заниматься, если ей посвятишь всю жизнь.
       Пока работали с Соней, позвонил Паша Лукьянов из Испании. В связи с этим вспомнил, как я безумно веселился, когда прочел, что Паша победил на каком-то турнире для вроде бы русскоговорящих писателей. В газете так и написали, что победил Павел Лукьянов, он действительно живет уже, наверное, пять лет в Испании, действительно инженер, но ведь и действительно сидел у меня на семинаре три года, а потом и стал автором "Знамени".
       Путин выступает по телевидению и, как всегда убедительно, рассказывает, что он и его правительство сделали, чтобы преодолеть кризис. В этой связи вспоминаю рассказы из книги Хоффмана о том, как правительство довольно много спустило олигархам в момент дефолта. В конце года любой банк может списать какой-то, даже крупный, долг на "убытки". А почему бы им не поступить так и в этот раз?. . А сколько Хоффман пишет о "прощенных" государством долгах! Телевизионные каналы во время бодрого выступления Путина довольно успешно и верноподданно манипулируют сменой кадров и планов, чтобы уязвить оппозицию, которая, как и положено оппозиции, кое в чем сомневается. Все счастливы и довольны, господин Грызлов старается указать оппозиции на ее место. Все так благостно и так все, оказывается, идет по запланированному сценарию, что в награду Путина можно сделать монархом. Оказывается, -- выдал государственную тайну! -- еще в бытность свою президентом Путин приказал постепенно вывезти наши золотовалютные резервы из-за океана. Мы ничего не потеряли, все предусмотрел, дружные аплодисменты. Он сказал, что весь мир нам завидует. Говорил он с парламентом три с лишним часа.
       В "РГ", которую к вечеру я прочел, развернулась небольшая дискуссия, связанная со взрывом знаменитого памятника В.И. Ле-нину на Финляндском вокзале в Ленинграде. Выступили на этот раз люди молодые. Александр Закатов, историк, директор канцелярии главы российского императорского дома, и мой знакомый Сережа Шаргунов, позиционируемый как писатель. Шаргунов, полагая себя "идеологическим оппонентом Ленина", естественно, против разрушения памятника. Он говорит о некоем социальном протесте, носителем которого является молодежь. Почему, скажем, молодежь носит футболки с портретами Че Гевары? Многим, дескать, может показаться недопустимым, что Уральскому университету присвоено имя Ельцина. Другой молодой красавец говорит о Ленине как о человеке, "обрекшем на страдание и смерть миллионы людей". Он также призывал к устранению диспропорции в увековечении советского периода истории России по сравне-нию с ее тысячелетней историей. Приводятся некоторые другие, казалось бы, объективные сведения. Правда, молодой элегантный историк забыл, что средняя продолжительность жизни у мужчин в России при последних Романовых составляла 27, 5 года. А ведь так хорошо жили!
       7 апреля, вторник. С утра "Эхо" в своей рубрике, которую ведет, кажется, А. А. Пикуленко, долго оттягивалось по поводу автомо-билей у нашего президента и премьер-министра. Я сразу понял, что сегодня наверняка в газете прочту что-нибудь из декларации о доходах.
       Недавно президент своим примером повелел это делать всем большим чиновникам. Лишь наивный человек может представить себе, что при помощи налоговой декларации можно уйти от коррупции и воровства. Теперь чиновники подают декларации на себя, своих жен и несовершеннолетних детей. В клубе "Монолит" много лет назад мне показали маленькую девочку, на ее имя уже были написаны нефтяные акции. Девочка-нефтевладелица платила, как мне восхищенно сообщили, какие-то чудовищные налоги. Но кто сказал, что наши предприниматели не умнеют, и кто сказал, что их дети, так же как и дети чиновников, не взрослеют? Ведь восемнадцатилетним сыновьям и дочерям, бабкам и дядьям с тетками, а также двоюродным братьям деклараций подавать не надо.
       Радиоирония по поводу прицепа "скиф", который записан в имущество то ли президента, то ли премьер-министра, была не напрасной. В статье в правительственной "РГ" все нам, наивным, и сообщили, иногда даже в игривой форме. "Дмитрий Медведев в 2008 году на основном месте работы заработал 4, 13 миллиона рублей, а его банковский счет пополнился на 79 тысяч рублей -- до 2 миллионов 818 тысяч рублей. Счет супруги президента -- он у нее единственный -- за год подрос значительно". Неужели газета сейчас что-то сболтнет? В холодном поту переворачиваю страницу, чтобы прочесть "разоблачение", и читаю дальше. Вот как надо писать, товарищи писатели! Вот как надо сохранять интригу! "Правда, только в сравнении с тем, что на нем было. Весной прошлого года там лежало чуть больше 400 рублей. Теперь -- 135 тысяч 144 рубля". Какая бережливая жена у президента!
       У Путина есть квартира в 77 кв. метров, как у меня, земельный участок, гараж на коллективной стоянке и машино-место в гаражном кооперативе. Дойдя до машин -- а это "ГАЗ-21" 1960-го и 65-го годов выпуска, -- я вспомнил об иронии "Эхо": еще десяток лет, и машины окончательно станут раритетными. Они и сейчас стоят уже больших денег и будут дорожать с каждым годом. Ура!
       Кроме того, газета порадовала еще и рекомендацией Минфина банкам и госкорпорациям отказаться от выплаты бонусов. Да, мы что-то слыхали об этом и из американских источников, там даже произошел некий скандал, когда из федеральных денег, переведенных во время кризиса компаниям, ответственные компаньоны под названием топ-менеджеры заплатили себе много миллионов. Меня здесь порадовала прозорливость нашего Минфина: свою рекомендацию они опубликовали тогда, когда давно прошел Новый год, когда все бонусы и все награды были уже распределены. Да здравствует российский порядок! Но, чу!.. Вот что об этом пишет любимая мною газета:
       "Тем временем в прессу просочились данные о ситуации в наших ведущих компаниях. Так, в "Газпроме", по сообщениям СМИ, бонусы и опции за 2008 год может получить председатель правления в размере 17,5 миллиона рублей, а рядовые члены совета директоров -- по 15 миллионов рублей. Крупные премиальные за 2008 год якобы уже получили руководители Газпрома. Каждый член совета директоров в среднем премирован по 61,3 миллиона рублей, а каждый член правления -- в среднем по 71,9 миллиона рублей..."
       Семинар прошел довольно вяло, 3-й курс -- время затухания студен-ческого письма: все прошлое из опыта уже ушло и использовано, а нового еще нет. Вяло, с всеобщей руганью, обсуждали Ирину Глазову. Ребята руга-ли ее за стиль и холодность, я, обозвав ее рассказы притчами, по воз-мож-нос-ти вяло защищал. В конце немножко почитал цитаты о романе из статьи Ва---си-лия Аксенова.
       К концу семинара приехал друг и издатель сборника Михаила Сукерника Андрей Скворцов. Сборник этот обошелся Андрею Скворцову в 5 тыс. долларов. Издан сборник чудно, я прочел сначала свое предисловие, а потом и кое-что из замечательных стихов Михаила. Архив, оказывается, обнаружен в Интернете. Миша был скрытным человеком, и никто из его близких друзей не знал, что он учился в Литинституте. Стихи не цитирую, а вот кое-что из афоризмов:
       О русских и евреях
       Русских и евреев остальные не поймут, потому что у них любовь. Старая и не очень счастливая. Но друг без друга -- никак. И вместе тоже никак.
       О патриотизме
       В Америке пить можно с 21 года, а умирать за родину с 19-ти. Это неправильно. Правильно, как в России -- и пить и умирать одновременно.
       О традиции
       В Америке таблетки продают по рецептам, а пистолет -- без.
       Об антисемитизме.
       Глупые евреи от антисемитизма страдают, а умные на нем делают деньги.
       Когда приехал домой, по телевизору показывали штурм толпой молодых людей с румынскими флагами резиденции президента республики Молдовы и парламента. Хотят быть румынами, им "надоели коммунисты". Посмотрим, что случится завтра. Сегодня еще Сорос, человек, который разорил банк Англии, сказал, что в кризисе виною всему является американская банковская система, что-то в этом духе. Я про себя отметил, что мы тщательно рисуем свое будущее.
       8 апреля, среда. Выехал из дома около двенадцати, в надежде что-то на работе сделать до трех часов, когда начнется защита диссертации. Естес-твенно, закружился в разговорах и ничего не сделал. Диссертаций было две: одну защищала наша старая аспирантка по народному эпосу Хакас-ии. Сразу вспомнил, как я был там на каком-то золотодобывающем приис-ке и какое впечатление произвел на меня директор. Тогда же у меня возник-ла ассоциация с князем Салиной из "Леопарда". Ну, да ладно, зачем травить себя былым. А ведь оно все исчезнет вместе со мною, т. е. весь мой мир. Вто-рая диссертация была для нас знаковая.
       Автореферат Алексея Юрьевича Минералова был почти безукориз-нен. Это крупный парень, которого я помню во время единственного визита за город к Ю. И. Минералову, еще мальчиком. Теперь он, несмотря на очень еще юные годы, раздался, в полтора раза шире меня, в каком-то рыжем пиджаке. Уверенный в себе молодой человек. Правда, кажется, не понял первого же прос-тень-кого вопроса, заданного ему после сделанного доклада. Главное -- не ответить на вопрос, а поблагодарить.
       Совет тоже не дремал, я делал как-то замечания по первой диссертации и не согласился с содержательным тезисом по второй -- мальчик кон-струировал психологию написания Чеховым "Сахалина" и что-то подобное фантазировал по поводу Дорошевича, литературу которого я неплохо знал с юности.
       Через аудиторию, где заседал совет, в зал, где обычно со-бираются послезащитные банкетцы, носили клубнику. Надо быть, подумал я, добрее, в возрасте младшего Минералова я был еще глупее.
       В качестве штриха. Еще до начала заседания я был уверен и об этом даже сказал вслух, что БНТ на защите не будет. На всякий случай, ибо, как уже было сказано, что при Есине подобная родственная защита состояться бы не могла. И так оно и оказалось, специализированный Ученый совет вел Скворцов, хитрец Гусев, сказавши, что идет на пленум, тоже благополучно со второй защиты отбыл. Я прекрасно помню его страсть не голосовать ни "за", ни "против". Его любимое состояние -- "не участвовать".
       В этот же день через Олега Борушко я был зван в Английское посольство. Был Леня Колпаков, мне рассказывали, что в очередном фильме, который Борушко, наложивший лапу на все русско-британские связи, показал в посольстве, Леня видел моего Павлика Лукьянова, теперь уже "короля поэтов". Так вот в посольство не поехал, а отправился на клуб, где сегодня выступала Татьяна Борисовна Дмитриева директор института Сербского и бывший министр здравоохранения в том же кабинете, в котором состоял и Женя Сидоров. Потом уже мне рассказали, что с министерской должности ее сняли, потому что очень уж она протестовала против наркотиков, которые в то время почти свободно поступали в страну. Ее выступление-- женщина редкого женского обаяния и ума -- я довольно подробно записал.
       9 апреля, четверг. Если говорить о сегодняшнем дне, то он был трагический -- мою машину опять поставили на штрафстоянку. Вставать пришлось рано, но я встал, что-то поел, вовремя сел в машину, и минут без двадцати десять уже был на Комсомольском, 13, в Союзе писателей РФ. Поставил машину, как всегда, напротив здания, место было. Ни ворот поблизости, ни троллейбусной остановки. Но оказывается, как раз сегодня или вчера повесили новенький знак, запрещающий стоянку. Он не должен там быть, потому что, повторяю, ничего поблизости, что обусловило бы появление этого знака, не было. Только потом догадался, что поставлен он не для того, чтобы не ставили машины писатели, а потому что сегодня пленум и ожидается, что прибудет кто-то из начальства. Выхожу я, после того как прослушал доклад, и своей машины не вижу. Украли! Я уже мысленно с ней простился, потому что и подумать не смог, что с этого места машину могли куда-то забрать. Оказывается, приезжал наряд, ибо кто-то из мелкого начальства в ранге думских комитетов приезжал приветствовать писателей.
       О докладе В. Н. Ганичева не говорю, он сделан был даже ловко, но по комсомольским законам 70-х годов. Было о международных связях СП, о христианской религии, которая в сознании писателей заменила религию партийную, о провинциальных писательских организациях, о русском языке, о правительстве, о телевидении, о доме 13 по Комсомольскому проспекту. Правда, в докладе не говорили о черном нале при аренде, о котором писатели попискивают, и не говорили про литературу и о литературе.
       С большим и восторженным вниманием я вглядывался в президиум. Ну, конечно, В. Н. Ганичев в середине, сидел также Ивлев, председатель думского комитета по культуре, и Бусыгин, знакомый мне по министерству, заместитель Авдеева -- оба с небольшими приветствиями от своих командиров. Был также красавец священник отец Георгий Рощин с приветствием от Патриарха, ни Медведев, ни Путин ничего не прислали. В президиуме сидел также Ваня Переверзин, который все время по-мальчишески мял во рту жвачку. Он не переставал это делать даже во время Гимна России на слова С. В. Михалкова. Был также в президиуме Жуков, восьмидесятилетний отец вице-премьера. Видимо, как иллюстрация к его сидению на сцене в докладе Ганичев говорил о животрепещущей теме соединения СП и Литфонда. В суетливых кулуарах раздавали газету со статьей С. Ю. Куняева о приватизации в Переделкине. Любитель этой темы, опять не могу не процитировать.
       "Заглянув, по совету Куницына, в Литфондовский архив, я наткнулся на толстую папку с фамилией "Д. Жуков". Перечитал ее и понял, в какую переделкинскую историю попал 80-летний ветеран нашей литературы. Несколько лет тому назад он, перечислив все свои заслуги перед государством и литературой, написал, по счастливому совпадению, сразу после того, как в июне 2006 г. Ф. Кузнецовым и КR было принято "положе-ние о долгосрочном договоре аренды".
       Из заявления Д. Жукова:
       "В связи с постановлением Бюро Президиума МООП "Международный литфонд" от 21 июня 2006 года и с реконструкцией предоставленных мне сторожке и трех гаражей (снесением их и возведением дома), а также обустройством участка площадью в 0, 25 га, прошу заключить со мною долгосрочный договор аренды.
       26 августа 2006 г.".
       Куняев и дальше цитирует документы, пока не добирается до слова "нас-ледник". Вот что, оказывается, больше всего волнует наших писателей, ко-то-рые все как один борются за справедливость. Но вернемся к президиуму.
       В президиуме сидел также В. И. Гусев, с мрачным лицом, В. Распутин и другие физиономии, многие из которых, а также и те, которых иногда называл Г. Н. Ганичев, были мне неизвестны. Сидел в президиуме также Николай Переяслов, который за долгие годы сидения в аппарате уже подыскал себе место в мэрии и переместился туда. Он пришел с приветствием от мэра.
       Съезд -- это уже вечерние сведения по телефону, -- проходил вяло, с преимуществом писателей из провинции, которые являются основной силой. Говорят, было яркое выступление Володи Бондаренко.
       Естественно, писатели согласились, чтобы и дальше ими управлял 75-летний общественный деятель В. Н. Ганичев. В. Сорокина переместили в какой-то высший совет, а меня, кажется, выбрали в секретари, естественно, от испуга.
       Так вот, после того как я послушал этот доклад, я сразу же вышел из зала и пошел одеваться. Машины перед домом писателей не было. Слава Богу, что я на этот раз не оставил документы в машине, а будто меня что-то стукнуло, взял рюкзак с собой.
       В сегодняшней "РГ" два портрета А. Г. Битова. Один на первой странице -- "культовый писатель не любит экранизации и уверен, что все классики писали одну-единственную книгу". Собственно, это главная мысль интервью на 9-й странице, а дальше все не очень интересно. Информационный повод интервью обозначен подписью под портретом: "На ХV российском кинофестивале "Литература и кино" в Гатчине Андрей Битов впервые увидел экранизацию своего романа "Улетающий Монахов". По поводу фильма Битов не признался, что это был провал, но похвалил за работу группу и говорил, что хотел бы, чтобы этот роман снимал Андрей Звягинцев. Я вспомнил, как мы со Звягинцевым говорили об этом деревянном фильме и о том, почему Звягинцев не стал снимать. Андрюшу я часто вспоминаю.
       10 апреля, пятница. Утром на час приходила ко мне домой Соня Луганская, с которой мы еще немножко позанимались ее работой, материал я хорошо знаю, и поэтому все двигалось довольно ловко: Соня сидела за компьютером, а я диктовал. Я ел гречневую кашу и пил чай, а Соня рассказала мне, что ее курс, на котором было чуть ли не 70 человек, на 60 процентов состоял из иногородних. Все иногородние девочки, кроме одной, не вернулись к себе на родину, а остались в Москве. Теперь сидят по редакциям и не думают о литературе. Большинство усвоили ложный урок, что литература -- это лишь цепь знакомств.
       Ехал на трамвае и повторно читал куски из Дэвида Хоффмана. Во-первых, уже твердо решил оборвать кусок о "спасении Ельцина" на готовности олигархов и не описывать дальше его предвыборную кампанию, а потом, во-вторых, вдруг возникла самая последняя фраза романа. Один из членов Совета, раздраженных плохим исполнением Кюстином задания, вдруг в сердцах говорит: "Надо бы послать Герцена, вот этот бы все разнюхал, как надо". Это, конечно, финал. Не организовать ли мне еще один, параллельно с шестой главой, файл с главой последней?
       Вечером был на премьере в театре Маяковского спектакля "Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем". Это опять замечательный спектакль и опять здесь раздумья о вечной литературе. Эта вечная литература полна типовых ситуаций. Надо отдать еще должное вечности содержания этой литературы, которое каким-то мистическим образом можно интерполировать, например, на раздоры Украины с Россией. А ссора И. И. с И. Н. -- это была ссора не из-за старого ружья, а из-за газовой трубы. Лучше всех играл Ивана Никифоровича Игорь Кашинцев, но и Александр Лазарев в роли Ивана Ивановича тоже мне за последнее время впервые понравился. Светлана Немоляева на грани гротеска и студенческого капустника играла некую даму, приближенную к особе Ивана Никифоровича. При этом, когда она сняла шляпку, то оказалась с косой, совсем как у Юлии Тимошенко. И все это действие было окружено плетнем вышиной до неба. Понравились также два молодых актера: Александр Дякив, и, чуть меньше, Виталий Гребенников. Но повествовательной прозы Гоголя все же немного не хватало.
       12 апреля, воскресенье. В Обнинске, еще с субботы. Встал довольно рано и часа два побродил по шестой главе, написал довольно большой кусок, который раньше мне не давался -- "как спасали Ельцина", теперь надо этот фрагмент закончить. Я прекрасно знаю, что плодотворно, с внутренним напряжением, можно работать лишь два часа. Потом, попозже, когда земля прогрелась, пошел в теплицу и посадил лук-сеянец, который купил, когда последний раз был в "Метро", и посадил две полосы того самого укропа "Дракон", который Антон Соловьев и Леша Упатов подарили мне на день рождения. Ну, а потом, время уже к двенадцати, остатки вчерашнего ужина: жареная картошка и свининка -- и пора домой.
       Тревожные сведения приходят в самые благостные минуты. Вот что я скажу про сегодняшний мобильный телефон, мы стали его рабом, и он плохой вестник. Позвонила жена Михаила Ивановича Кодина -- он умер в больнице, похороны во вторник, гражданская панихида во вторник, в 12. 30. Надо ехать, несмотря на семинар. Еще когда на последнем заседании клуба говорили о болезни Михаила Ивановича, плохие предчувствия вдруг нахлынули на меня. Как-то умею я предвидеть ближайшие события. Кстати, когда в четверг я выходил из машины возле Союза писателей, то все же, после небольших колебаний, решил взять с собою тяжелый рюкзак, в котором в том числе лежали документы на машину. Буквально подумал, что может случиться, как и в прошлый раз, когда прежде чем оформлять разрешение на машину, пришлось ехать сначала в ГАИ, потом за документами на стоянку, потом опять в ГАИ, а уже потом ехать забирать машину. Я тогда оставил свой рюкзак в машине. Так и тут возникло некое видение: не выживет Мих. Иванович, скоро его Бог заберет.
       В Москву приехал довольно рано, с невероятным наслаждением смотрел по Дискавери или "Культуре" английский фильм "Карьера одной проститутки", сделанный, как фантазия на тему серии картин Уильяма Хогарта. Как я люблю этот ход, когда жизнь становится искусством, а искусство поднимает на поверхность ушедшую жизнь.
       Я уже писал, что жизнь моя существенным образом извернулась с приездом Лены, жены Вити. Я уже не говорю о Виктории, их чудо-девочке, которая любит голышом и босой разгуливать по квартире. На этот раз я приехал в вымытую и вычищенную квартиру и к каким-то пирожкам с мясом, рисом и семгой. Все ел, несмотря на пост, чтобы не обидеть. Все это съел, несмотря на внутренние, на этот счет терзания. Ночью, как мне показалось и ночью же подумалось, я видел нечистую силу, сначала подумал, что дьявола, но это существо с хвостом и театральной, нашитой на трикотаж шерстью, для дьявола мне показалось слишком мелким.
       13 апреля, понедельник. Из Франции, с горного курорта вернулся Анатолий, мой сосед. Утром рано уехали с ним из дома, как обычно, довез меня до Малой Бронной. Сквер на Патриарших прудах уже очистили от зимней накипи и, кажется, покрасили масляной краской лавки и ограды. Лед на самом пруду еще стоит, подсвеченный снизу какой-то неясной голубизной, поверху важно расхаживают вороны, дразня своей недоступностью.
       Круглым столом, который мне предстоит, не занимался, а открыл компьютер и ответил на письма Авербуху. Написал письма Харченко, Ливри и кому-то еще. Потом обедал, читал и правил магистерскую работу Сони, в которой я тоже заинтересован. По крайней мере, стало ясно, как отчетливо я выговорился по поводу преподавания литмастерства и о скольких ребятах написал. Твердо решил, что материал не выпущу из своих рук, пока работа не станет такой, чтобы ее можно было бы напечатать в любой кафедральной работе. Все время ждал, когда придет на работу Екатерина Яковлевна, чтобы продиктовать письмо Галие Ахметовой. Несколько дней назад она прислала мне свою монографию о языковых явлениях в современной прозе. Там есть большие пассажи обо мне, Руслане Кирееве и нескольких очень известных современных писателей. Собственно, сработала старая идея Александра Ивановича Горшкова -- пусть все наши аспиранты и докторанты пишут о своих, о писателях Литинститута (термин Ю.И. Минералова), пусть узнают их и поймут, что, может быть, это в настоящее время лучшие писатели. Я прочел ее монографию и собирался ответить, но Е. Я. все нет и нет. Когда начал спрашивать, то оказалось, что умерла Лидия Васильевна, которая когда-то работала на кафедре зарубежной литературы, сегодня отпевают. Потом все-таки взялся и прочел рецензии на "Берег Утопии", которые ребята из моего семинара написали полтора года назад -- это к сегодняшнему круглому столу. Только хотел составить какой-то план, как пришла Мариетта Омаровна.
       Как обычно сладко обо всем на свете, а главное, о литературе поговорили, даже попили чаю, а потом -- у нее лекция, у меня в конференц-зале круглый стол по спектаклю "Берег Утопии" -- разошлись.
       Зал был, к моему удивлению, полон. Это были не, как я предполагал, студенты Лита, а филологи из МГУ и педвузов, театроведы, заинтересованные посетители театра, журналисты. В президиум посадили Алексея Бородина, стояла табличка с именем Инны Вишневской, но я по опыту знал, что она не придет, и спектакль она не видела, чуть позже пришла Вера Максимовна. На моей табличке стояло "модератор", поэтому я и начал. Все, как обычно, о студентах, о посещении спектакля, о рецензиях моих студентов. Кстати, после большого перерыва я прочел эти рецензии, уже разобранные мною по разным категориям -- практически статья готова, особенно если будет стенограмма сегодняшней встречи. После меня говорил Бородин, к нему, кстати, и были обращены вопросы. Как он нашел пьесу, как выбрал, как решился? Это и было самое интересное и самое главное в профессии. Участниками были высказаны некоторые суждения и о пьесе Стоппарда. Здесь врубился я и объяснил импульсы, которыми руководствуется писатель, когда за что-то берется. Говорили и о том, что пьеса была заказной -- Национальный театр в Лондоне. Здесь врубилась Вера Максимовна со своей длинной -- правда, слушали ее внимательно -- медитацией обо всем на свете, в том числе и о пребывании в Париже и других странах. Последнее было в ответ на рассказ какого-то парня, который видел пьесу и в Нью-Йорке, и в Лондоне: а почему же в Москве в зале были свободные места? Здесь стал что-то говорить Бородин, преимущественно объясняя.
       13 апреля. Не рискнул ехать сам за рулем и на похороны Михаила Ивановича Кодина, поехал с Витей. Всё оказалось ближе, чем я предполагал, может быть, потому, что ловкий Витя стремил очень верной дорогой. Из дома по Алтуфьевскому шоссе до Рублевского и там налево, на ул. Маршала Рыбалко.
       Я думаю, знаменитый морг Кунцевской больницы давно не видал такого количества черных лакированных и отполированный до блеска машин. В основном был Клуб и Социальный университет. Провожающие в том возрасте, когда невольно думаешь о том, что скоро церемония эта может быть проведена с твоим непосредственным участием.
       На улице тепло, большинство без пальто. На ступенях морга долго разговаривал с 80-летним Новожиловым -- все о том же. Он совершенно серьезно делился: "Коли не дадут Ваганьковского кладбища, я хотел бы, чтобы мой прах развеяли над Ходынским полем". Ну, я понимаю, Ходынское поле, аэродром, это практически место его непосредственной работы. Но вот он добавляет: "Четыре взлета и одна посадка". Четыре взлета -- при этом он приводит годы, месяцы, дни -- это взлеты крупных, сконструированных им пассажирских лайнеров. Я поинтересовался: а почему посадка? И он с цифрами, с датами объяснил, что он в последний раз на опытном самолете летал сам, потому что больше волнуешься, следя за самолетом с земли, чем если сам в нем находишься. Я аккуратно поинтересовался: почему такая мысль -- Ходынское поле? Новожилов ответил: "После того, как я отказался, чтобы мне, как дважды Герою, поставили бюст перед министерством на Ленинградском проспекте...".
       -- А почему отказались?
       -- Да потому что неудобно ходить на работу мимо собственного бюста. Вот тогда я и решил, или на Ваганьковском, или на Ходынке.
       В ответ на эту, я бы сказал, "похоронную любезность" я также поделился своими планами на этот счет. Я-то уж о Ваганьковском не думаю. Конечно, могут положить рядом с матерью и В. С. На Донском. Но в последнее время мне постоянно кажется, что лучше бы мой прах развеять над уже не существующей деревней Безводные Прудищи, где я находился в войну.
       После недолгой гражданской панихиды, где первым выступал Н. И. Рыжков, а последним очень хорошо говорил М. И. Ножкин, началась церковная церемония. Всем раздали свечи, я стоял и старался хорошо думать о покойнике. Он действительно был очень славным, а самое главное -- добрым человеком. Но к чему была ему эта социология, эта борьба за звание членкора?..
       На выходе столкнулся с В. Н. Ганичевым, поздравил его с переизбранием, которого он так плотно добивался. Но перед этим, еще на крыльце, за своей спиной услышал такой диалог с участием В. Н.:
       -- Когда у вас съезд?
       -- Да съезд уже прошел, 8-го -- 9-го числа.
       -- По телевизору ничего не говорили.
       -- Не было скандала, поэтому и не говорили. Вот у кинемато-графистов был скандал...
       Я подумал, что у кинематографистов просто был скандал другого калибра, вряд ли выступление В. Бондаренко можно считать особым скандалом. Члены союза все еще сохраняют иллюзию его необходимости, а ведь практически все это создано для обслуживания очень небольшого количества людей.
       В институт приехал в 3-м часу разбитым и сразу начал думать о семинаре, который сегодня перенес на четыре часа. Вся моя, начавшаяся с утра, паника, как проводить семинар, закончилась, когда я вспомнил старый разговор с Русланом Киреевым, о его опыте по разбору чеховского редактирования рассказа Короленко. Дальше было дело техники -- взял рассказ Короленко и отредактированный Чеховым фрагмент. После семинара немножко позанимались с Соней ее магистерской работой, которая и меня увлекала, а потом отправились в книжный магазин "Фаланстер". Это оказалось почти рядом, в Малом Гнездниковском переулке. Магазин, конечно, разнообразнее и больше, чем наша книжная лавочка. Тут же купил "Уроки рисования" Максима Кантора. Магазин этот какого-то странного устройства, кажется, у него коллективный хозяин. По крайней мере, семь человек причастны и к его работе и получают здесь какие-то деньги на жизнь. И вот один из этих видимых хозяев мой старый ученик Ваня Аксенов. Но тут же оказался и другой мой беглец -- Олег Иванов. Как-то они оба обходятся без образования, но один уже закончил ВГИК ("дополнительное" высшее), а Ваня хочет поступить в аспирантуру РГГУ. Кое-какие детали я пропускаю. Рассказали мне и еще одну новость: Сережа Самсонов выпустил какой-то удивительный роман, который сегодня претендует на почетное место в "Национальном бестселлере".
       14 апреля, среда. Утром занимался не дневником, который, конечно, легче и в работе живей прозы, а все же продолжал "Кюстина". С перерывами на телефонные звонки работал почти до двух часов, а потом полетел в министерство культуры на совет по наградам. На этот раз проходило чуть больше двухсот человек. Рад, что поддержал Олега Гущина, который идет на звание народного артиста, он совершенно бесспорен. В этот раз на совете был Игорь Масленников, который ругал меня, что ничего не дали его фильму и за то, что сорок минут в Ленинграде прождал машину, которая так и не пришла, чтобы вести его в Гатчину. Это все недоделки организации, которые при Генриетте Карповне, были бы невозможны.
       На этот раз на совете всплыли и обнажились две тенденции. Те соискатели, которым мы на прошлом совете отказали потому, что не нашли в их деятельности достаточных оснований, кроме административного ресурса, с огромной энергией вернулись к нам, вооружившись звонками или повторными настойчивыми прось-бами региональных министров культуры. Звонки, протекция, связи... Все, как на штурм, на повторное рассмотрение! Это, не-смотря на то, что уже давно мы приняли на комиссии решение принимать к повторному рассмотрению работы только по прошествии года. Второе, на что я обратил внимание, это прицел большинства соискателей на звание заслуженного деятеля искусств. Оно в известной мере не очень определенное, расплывчатое, все забывают, что здесь существует слово "искусство" во множественном числе и, ощущая некоторую свободу толкования, налегают.
       Как всегда, старались поддержать людей из провинции.
       Вечером смотрел юбилейный концерт Аллы Пугачевой. Как ясно и свободно чувствует она себя в своей нише и в своем образе. Но ведь этот образ надо было создать, а на это ушли многие годы. Миллион русских баб подпевали ей, буквально подпевал весь зал, тоскуя о своей неосуществленной красивой любви.
       16 апреля, четверг. Утро начал с замечательной колонки Швыдкого в "РГ". Это небольшой смысловой обзор литературы последнего периода, где ничего не было названо, но суть была справедлива. Надо заканчивать с прошлыми видениями, жизнь изменилась. Но Швыдкой не был бы Швыдким, если бы ему не нужно было бы выстроить свой, лоббируемый им ряд. Назвал, правда, и моего любимого Прилепина и Распутина, но скорее для отмазки, для того, чтобы в это мощное соседство вставить А. Варламова с ЖЗЛовским "Булгаковым" и Д. Быкова с ЖЗЛовским же "Пастернаком. Михаил Ефимович не может без своих присных. Он-то понимает, что создание атмосферы прозы и саму прозу не пишут так, как пишут тома ЖЗЛ. Возможно, это его групповой ответ на критику, которой подвергся и Быков, и Варламов, и сам Маканин с его "Асаном". Не воюет ли М. Е. с Поляковым?
       До двух сидел дома и что-то сшивал на компьютере, а к трем поехал на Ученый совет. Совершенно формально рассматривали типовой устав, который разработало министерство. Было предложение принять его весь, включая пункты о праве на сдачу цветных и ценных металлов и производство сварных металлических конструкций. Вот тут я и вмешался. Мне показалось, что для Литинститута это неприлично. Из устава выкинули и пункт о возможном президентстве. Людмила Михайловна, которая докладывала вопрос, сказала, что, дескать, есть какое-то указание, что там, где президент имеет место, то есть наличествует, его в типовом уставе можно оставить, а там, где, как у нас, такого действующего президента нет, то вводить его не следует. Но я думаю, по логике министерских бумаг и задач, что подобного указания не существует.
       Вечером опять работал с Соней. Собственно, она из тома моих дневников собрала все цитаты, связанные с моим преподаванием. Все, что касается меня самого, мне это интересно и меня это волнует. Теперь я сижу и вместо Сониных легковатых комментариев вписываю свои, все то, что давно и крепко обдумано. Это если бы я сам писал статью о себе! Есин, не перехвали себя, слышу я голос В. С. Если все получится, я вставлю ее работу в уже подготовленный кафедральный сборник, который утонул в дебрях Агентства по печати. Во время совета мне раздался телефонный звонок -- приехал Вилли Люкель, муж Барбары. Завтра обязательно с ним встречусь. Завтра же БНТ уезжает в большую поездку по Европе, включая и Марбург, меня опять не подвела интуиция, я решил не передавать своих новых книг Барбаре через него. Вот и Вилли подоспел.
       18 апреля, пятница. Я, конечно, напишу и о встрече с Вилли, и о том, что вечером приезжал Юра Крылов, знакомый больного Юры Авдеева, рассказывал о нем. Тем не менее, с перерывами на гостей, я весь день сидел за компьютером и добивал шестую главу. Моя задача дописать ее до моего отъезда, чтобы в Хургаде -- с 1-го по 10-е -- заниматься уже Фадеевым.
       С огромного поля "РГ" отобрал несколько фрагментов, которые, мне кажется, надо бы обязательно внести в дневник. Во-первых, это, конечно, уже письменный комментарий, первую волну я слышал вчера по радио, по поводу голосования в Думе антикризисных мер и бюджета. "За" проголосовала только дружная "Единая Россия". Коммунисты, "Справедливая Россия" ответственности на себя не взяли. Консолидированный счет довольно значителен: бюджет: 313 -- за, 87 -- против. За одобрение антикризисной программы -- 312, против -- 90. Боже мой, кто-то кроме коммунистов уже посмел голосовать "против"! По этому пово-ду Грызлов сначала, как я сказал, по радио, а потом вот и письменно выказал свое негодование -- "это настоящий вызов и попытка расшатать политическую стабильность в стране, которая на сегодняшний день существует". Я думаю, что депутаты все же спохватились и вспомнили, что они представляют народ, который не в восторге, что такие огромные деньги отданы банкирам и миллиардерам для выхода из кризиса. Правительство ведет себя так, как будто к возникновению кризиса оно не имеет никакого отно-шения.
       Из новостей другого рода: снятие с Чечни контртеррористического режима. Посмотрим! Опять появился Сергей Сторчак, и опять ему предъявили ряд обвинений. Опять еще один взяточник-милиционер -- "подполковника милиции Дмитрия Лузгина признали виновным в незаконном получении 300 тысяч долларов". Вымогал у двух фирм миллион долларов, а пока получил лишь "предоплату". Интересно, скольких всего обобрал за свою службу этот замечательный служитель закона? Пресса также много пишет об Алле Пугачевой, которая действительно лучше всех в этом жанре. Среди телевизионных поздравлений было и от Хазанова. Знаменитый сатирик в средневековом платье изображал Шекспира:
      
       В который год в Британии твердят:
       На королеву-мать похожа Алла
       И с Элтон Джоном общего немало --
       Ты тоже любишь молодых ребят.
      
       С Вилли я первоначально решил пообедать где-нибудь в городе, а потом подумал, что задачу для меня можно облегчить, да и по себе знаю, что иностранцу всегда интереснее частный дом, нежели экономная харчевня. Сходили с Витей на базар и в магазине, на базаре -- мясо и овощи, а в магазине разнообразные закуски и торт. Обедали на кухне все вместе, Виктор все замечательно приготовил: и салат, и нажарил мясо и картофель. Я выставил коньяк, от которого отпили по крошке. Разговаривали по поводу надвигающегося юбилея Ломоносова, я выдвинул идею, чтобы тот дом в Марбурге, где у хозяев на верхнем этаже живут студенты и где жил, когда был студентом, Ломоносов, просто назвали бы пансионатом Ломоносова. Организовать мемориальную комнату в частном доме невозможно, рано или поздно она опять превратится в жилую. А в замке надо бы сделать отдельную экспозицию, связанную со знаменитыми гостями города: Ломоносов, Пастернак, Гете, братья Гримм, Лютер -- уже этого немало. Впрочем, после закрытия факультета славистики и имея в виду непробиваемую немецкую косность в области культуры, я во все эти начинания не верю. Говорили в том числе и о моем романе "Марбург", так и не изданном в Германии. О себе говорить некрасиво, но в кой-то раз о городе написан, кажется, неплохой роман, и пройти мимо него? Понимают ли это Вилли, Барбара и господин Легге, занимающийся культурой, я не знаю. В четыре я проводил Вилли к метро.
       Положение с Юрой оказалось значительно тяжелее, чем я себе мог это предположить. У него, собственно, в голове четыре "дырки", всего у него было пять инсультов, начиная с первого в Риме, куда он покатил неизвестно зачем. После сравнительно легкого инсульта, когда у него на несколько дней отнялась рука и что-то произошло с половиной лица, он довольно быстро оправился. В Москве он снова начал попивать. Когда он приехал в Москву, мы перезванивались довольно часто. Потом он перестал отвечать на телефонные звонки. Юра-маленький зашел к нему домой и застал его в почти безнадежном состоянии. Сейчас Юра Авдеев живет вместе с дочерью и ее бойфрендом. По утрам все же самостоятельно выгуливает собаку. Говорит очень плохо, хотя может иногда сам позвонить по телефону. У него есть несколько слов, которые он повторяет, делая вид, что разговаривает.
       Юра-маленький нынче работает в какой-то специальной налоговой инспекции по крупным предприятиям, приносящим особо крупные доходы в бюджет. Одновременно он поступил на второе высшее образование -- учится на налоговика. Система оплаты -- для очень молодых людей, собственно начинающих, такова: 10 тысяч в месяц, квартальные тоже 10 тысяч и раз в квартал выдаются еще некоторые платы. Раньше чуть ли не по 160 тысяч рублей, сейчас -- по 85 тыс. В месяц выходит по 40 тысяч на круг, это несколько больше, чем у заведующего кафедрой. В связи с этим вспомнил тотальное путинское повышение зарплаты бюджетникам -- чтобы не воровали. Кстати, вспомнил еще и милиционера-полковника. Не сказал ли здесь наш национальный лидер всем чиновникам-жуликам: welcome?
       19 апреля, суббота. Утром по пустой Москве ездил в гараж. Мои попытки сдать мой гараж, который годами стоит пустой, ни разу не приносили мне удачи, пока я не поступил радикально: четверть от так называемой арендной платы я пообещал смотрителю, и все сразу сработало. Правда, невероятно дешево, но хотя бы хватает на оплату аренды. Все утро еще до поездки, а потом и после, когда я разогревал обед, меня буквально мучило "Эхо Москвы". Сначала они в переводе выпустили какую-то певицу, приехавшую в Москву. Та говорила на французском языке, что-то вроде Бораха или Бараша. Кроме того, что петь, она начала говорить нам, как она борется за права человека во Франции, а главным образом приехала и к нам, чтобы тоже бороться за наши права. Между многими словами и некими реверансами, которые перед дамой творили ведущие, я узнал, что и во Франции дама не родилась, а приехала, эмигрировала, кажется, из Англии. Правда, они три раза встречалась с Николя Саркози. Видимо, они в чем-то с этим президентом близки. Слушать эту лабудень было невыносимо. Что же дама, собственно, рекламирует: свои песни, интерес ли к себе или это болезнь -- профессиональная любовь к борьбе за права человека? Особенно дама упирала на права какой-то общественной деятельницы в Азии, которая в опасности. Там, наверное, жрать нечего, а мы им про права.
       После возвращения из гаража, включив радио, я услышал конец некой передачи, где Андрей Ерофеев, брат Вити Ерофеева, разговаривал со своими, видимо, бывшими сотоварищами по работе в Третьяковской галерее. Дискуссия! Понял, что Андрея из галереи уже благополучно уволили. Младший Ерофеев требует наведения в Третьяковке своего порядка и своего понимания и строя этого учреждения, и его будущего. Вспоминал молодой человек и ненавистного директора Родионова. Как мне показалось, искусствовед хотел бы сам и бесконтрольно закупать работы и творить суд славы над художниками.
       Судя по его словам, произведения, о которых он рассказывает, часто бывали созданными не самими художниками. Это лишь "проекты". Основные творцы -- нанятые рабочие, которые действовали по указаниям. Двое других ребят у студийного микрофона, -- обоих зовут, кстати, Кириллами, -- начали говорить о том беспорядке, который либеральный искусствовед оставил после своего ухода с поста в Третьяковке. Андрей Ерофеев очень ловко старается заткнуть им их робкие рты. Ксения Ларина, которая ведет передачу, естественно, все и про все искусство знает, поэтому как может Ерофееву подыгрывает. Он ратует за бесконтрольность в покупках, за отделение от основной галереи "современных отделов".
       В передаче отчаянно раздражала подвякивающая Ксения Ларина. Удивительно неестественно и противновато. В конце передачи кто-то из слушателей прислал эсэмэску, смысл которой была почти буквально такой: "Вы позор Третьяковки, а ваш брат Виктор Ерофеев позор телевидения".
       Разговаривал с Игорем Львовичем из "Дрофы" по поводу книжки Лауры Зенгиевой "Чаша радости". Это смесь юношеских вздохов и искусствоведческих раздумий. По жанру -- это какие-то медитации.
       Уехал на дачу только в шесть часов. Виктор с Леной и Викой там уже со вчерашнего вечера.
       Радио в машине включено. О последних выборах ректора МГУ, которые по закону он, кажется, не имел права проводить. Но пошли письма "заинтересованных лиц" и подхалимов и пр. и пр. Закон гибок, как ива. Поговорили о гигантском доме, который строится возле станции метро.
       Меня все время это новое строительство раздражало: когда идешь к метро, был виден шпиль университета. Я всегда думал: почему при таком дефиците на землю в центре эти огромные прост-ранства не застраиваются? Оказывается, все это земли университета, и я подумал, как это было верно -- предусматривать будущее расширение, новые здания, факультеты. Но теперь университет эти земли продал. Теперь жена Лужкова Елена Батурина строит на этой земле новый жилой дом.
       20 апреля, воскресенье. Проснулся довольно поздно, читал рассказ Саши Киселевой, потом ходил к реке вместе с С. П. Уехали в Москву в шестом часу. Дома смотрел по зарубежному каналу передачу, посвященную Пасхе и истории христианства. Зарубежные историки стараются и даже иногда почти доказательно по-своему трактовать те или иные положения Библии. Сегодня много усилий было потрачено, чтобы доказать что Понтий Пилат был несколько иным человеком, чем его описывало Святое Писание: решительным, жестким и бестрепетным, никаких рук он не умывал, но и судьбу Иисуса решил сам быстро и отчаянно, и никого в руки иудейского правосудия и иудейской толпы не передавал. Так обо всем этом умно и толково говорят, а я почему-то верю в истинность каждой буквы Нового Завета.
       Здесь же в передаче было также сказано, что антисемитизм, который на протяжении многих веков существует в мире, следствие именно этой религиозной коллизии. Боюсь, что это не совсем так. Просто опытным путем накопилось некоторое недоверие к отдельным представителям этого народа. Сейчас я пишу о русских олигархах, все это воспитанники советского времени, трое из четырех, о которых я уже написал, получили хорошее образование, но все это образование предали и вцепились в деньги, в обман такого глобального масштаба, что в современных условиях его можно назвать только бизнесом.
       Вечером, когда приехал в Москву, обнаружил в почтовом ящике подарок от Ашота -- несколько очередных газетных вырезок. Во-первых, из "Коммерсанта" с коротким списком премии "Нацбест" я узнаю, что в него попал мой ученик Сережа Самсонов. Здесь есть какой-то счет. Лиза Бергер, которая написала статью, говорит обо всех "выдвиженцах": Герман Садулаев с романом "Таблетка", за который автор получает десять баллов, и четыре романа с шестью баллами: "Степные боги" Андрея Геласимова, "Тайная жизнь петербургских памятников" Сергея Носова, "Нефтяная Венера" Александра Снегирева и "Аномалия Камлева" Сергея Самсонова. Это мой ученик, и это почти все новые деятели нашей литературы. Закрывает список с семью баллами счета Илья Бояшев. А не попросить ли мне моих студентов всех их перечитать? Дальше Лиза Бергер сокрушается, что за заявленную организаторами массовость -- литература для всех, литература не "толстых журналов", приходится платить. Жертвами, дескать, этой массовости стали Леонид Юзефович, Борис Минаев и "даже вполне массовый Андрей Рубанов". Они все были номинированы в длинном списке! Я рад за Сережу, которого я, сознавая его бесспорный талант, напечатал с романом еще в нашем институтском "Вестнике". Неужели пробьется?
       Другие вырезки были менее для меня актуальны: судится Хуциев с Михалковым, художники борются за новое здание Третьяковки возле Крымского моста, как же они это здание раньше ругали, а теперь вот пригодилось. Во Владивостоке рейдерским захватом попытались взять Госуниверситет экономики. Экономика, как и ожидалось, волшебным образом не поднимается.
       20 апреля, понедельник. Утром я, раб чужих дел и обещаний, повел своих студентов на радио "Культура" на Пятницкую. Меня просто поразила их дисциплинированность, которая так им не свойственна: Сема Травников, Аня Петрашай, Марк Максимов, Саша Киселева, Вера Максимова все явились с точностью курьерского поезда. Это была просьба начальства, обращенная к постоянному ведущему Анатолию Макарову: что-нибудь помоложе, все зубры литературы в эфире уже отметились. Надо сказать, что мои ребята не подкачали: собственно, поставлено было два вопроса: что они думают о сегодняшней литературе, ее состоянии, и что они думают о литературной тусовке? Но был и еще один вопросик, который я бы назвал провокационным и злым. Дело в том, что утром я достал из ящика газету со списком писателей, которые едут в Лондон на неделю русского языка и лондонскую ярмар-ку, зачитал его и спросил у ребят, кого они, молодые литераторы, знают из этого списка: Терехов, Маканин, Славникова, Архангельский, Шишкин, Быков. В списке, конечно, все имена очень достойные, но опять же -- молодые их не знают.
       Прямо с Пятницкой поехал в институт, где довольно долго сидел над работой Сони, а потом вместе с Ашотом пешком шли домой. Обо всем переговорили, о зарплате, о неравенстве в инсти-туте, о бухгалтерии, где оказалась дочь главного бухгалтера, получившая литературное образование. Девушка, впрочем, очень неплохая и толковая. Все, естественно, получают много больше, чем М. О. Чудакова. У нее ведь ведет всего-навсего четверть ставки.
       21 апреля, вторник. День опять пойдет кувырком: к 13. 40 меня опять вызывают в суд, значит, придется переносить семинар. Приехал вовремя в уже знакомый мне Замоскворецкий суд. Оказывается, на одно время назначено три или четыре дела. Я не успел предупредить ребят из семинара и очень нервничал. Меня удивило, что после моего письменного заявления во время прошлого заседания меня до сих пор вызывают. Естественно, эта трусливая и лживая сука Ф. Ф., иначе я его после всего, что произошло, назвать и не могу, не явился. Я разнервничался, попытался отпроситься у судьи Пашкевич, она тряхнула своей золотой прической -- ждите. Я на все плюнул и полетел в институт, опоздав почти на час.
       Семинар прошел быстро. Саша Кузнецова дала на обсуждение рассказ "Счастливая жизнь Жерара", хорошо, плотно написанный рассказ -- здесь молодой парень-историк, его мать, живущая в недалекой провинции, в общем, семейная история. Для художественной полноты чуть не хватает пространства времени, все это крепко, с "художественными средствами" выписано. На нашей защите диплома рассказ прошел бы с большим успехом, но была здесь и некая литературная заданность, которую ребята быстро углядели. Я по обычаю отбивал, но понимал, что ребята, многие из которых пишут значительно хуже, попали в точку.
       Сегодня же Соня отнесла в "Фаланстер" по пятку моих книг -- и "Твербуль" с Дневником и переписку с Авербухом, я хочу посмотреть, как это будет продаваться.
       Я давно заметил, что я человек долга. Так жалко Любовь Михайловну, которая договорилась, что я пойду в театр Пушкина на спектакль "Офис", но два дня назад позвонила Галина Александровна Ореханова -- 21-го в театре у Т. В. Дорониной премьера, которой я давно ждал и даже боялся -- "Мастер и Маргарита" в постановке Валеры Беляковича. Я уже было стал отговариваться, что приду в следующий раз, но Галина Александровна сказала, что на этот раз сам Белякович выйдет на сцену в роли Воланда. Предупредить Любовь Михайловну я уже не мог.
       До похода в театр, почти как обычно, пошел с Юрием Ивановичем, -- мне еще предстояло дать интервью Русскому телевидению. Грядет день рождения Ленина, и, как обычно, в это время все вспоминают, что я единственный автор романа о Ленине, написанного после перестройки. Неожиданность момента заключается в том, что никто этого романа не читал, и в соответствии с наплывом времени предполагают, что роман вполне в духе эпохи, а точнее, в духе покойного Волкогонова. Так и тут, мне задали три вопроса и на все три, как я понимал, почти издеваясь над корреспондентом, он не получал искомого, вернее, подходящего к современной идеологии, ответа. Дескать, Ленин превратился в миф, а разве Александр Македонский и Иван Грозный не мифы? Но в мифы переходит далеко не каждый деятель. Поговорили о красном терроре. А разве не было белого? Разве перемена формации, при которой происходит депопуляция народа, не террор? А разве не существует экономического террора? И так далее.
       Теперь о "Мастере". Собственно, почти впервые я вижу МХАТ им. Горького не только полным, а буквально набитым. Посадили нас с Юрием Ивановичем в первый ряд. На этот раз я цветов не брал, а приготовил с подарочной надписью для Беляковича свою новую книжку. Так потом с первого же ряда ему ее и вручил.
       Я ведь так долго живу, что помню и спектакль Любимова с чуть обнаженной Маргаритой, качающейся на часовом маятнике. Это, к сожалению, все, что я помню. Начался спектакль так, что я немножко заволновался. На сцене на каких-то цепях висели листы тонкого белого металла. Ну вот, опять у Валеры какие-то металлические конструкции, как в его спектакле по Островскому. Но погас свет, и на этих листах высветился почерк Булгакова, а сами листы превратились в листы рукописи, парящие в темном небе. Ну да, как бы рукописями Булгакова был оформлен спектакль и в театре Гоголя. Но вот из-за этого металла с грохотом и звоном появилась свита, спектакль начался. Совершенно неожиданным, а не привычным сухим джентльменом, вышел Воланд у Кабанова. Это было мгновенное разочарование, что не играет сам Белякович. Но и Кабанов творит что-то необыкновенное по отдаче и характеру. Здесь я опять засомневался, но немедленно понял, здесь нет стремления, булгаковский текст полностью перевести в сценическое действие -- другая художественная эстетика. Огромные куски текста, будто в радиопередаче, были просто произнесены. Это был дерзкий, но вполне удавшийся замысел. Первое действие шло два с половиной часа. Практически зал выслушал почти полный текст романа. Это, по крайней мере, серьезнее того, что на телевидении показал нам Бортко. Об отдельных сценах: в ресторане (я сразу подумал о минувшем съезде кинематографистов) бал, на Патриарших прудах я уже и не говорю...
       22 апреля, среда. После вчерашнего спектакля и празднества спал, как всегда плохо, а тут еще пришлось вставать чуть ли не в шесть. Несколько дней назад по наводке Надежды Васильевны договорился с агрономом, который обрезает деревья. Сад у меня совсем пришел в упадок, несмотря на то, что я и сам кое-что подрезал, все заросло и не плодоносит. Но дело даже не в плодоношении, а в ощущении порядка. Утром около восьми встретился около метро с Юрой, молодым парнем, который, видимо, сколотил бригаду и вот теперь ездит по весне по участкам. Расценки довольно весомые: семьсот рублей за старую яблоню, их у меня штук десять.
       Юра парень славный, оборудование, включая "садовую" бензопилу, которой можно работать одной рукой, у него с собой в рюкзаке. Вполне спортивный, рабочая одежда тоже в рюкзаке, я его даже и не признал, когда встречал. По специальности он агроном, кажется, даже в Тимирязевке и работает, но сколотил -- он за главного, -- бригаду и теперь ездит по всему Подмосковью.
       Доехали в разговорах быстро, зарабатывает он, видимо, хорошо, есть машина, но из той породы русских людей, который не может согласиться с существующим порядком. Поговорили о богатстве, о насилии над русскими, о так называемом русском фашизме. Кстати, любопытный знак, вчера днем, между прочим, перемолвились с Женей Сидоровым, он рассказал, что в центре Ролана Быкова был намечен к показу фильм, который чуть ли так и не назывался -- "Русский фашизм", но, по словам Жени, "скинхеды" окружили толпою дом, и показ не состоялся. Русский националист -- для меня понятие не бранное.
       Как только приехал в Обнинск, раздался звонок Лени Колпакова: умер Глоцарь и сегодня с ним прощаются в Доме литераторов. К сожалению, я уже подъехать не смогу. Лег в ночь на 19-е в постель и не проснулся. Под Пасху. А потом опять новый звонок: на этот раз Саша Колесников, он, как и я, в разных комиссиях, не забыл ли я, что мы сегодня с ним идем на "Горе от ума" у Любимова? Мы рабы нашей мобильной связи. Конечно, забыл, но обязательно пойду: во-первых, это новый спектакль, который Любимов подготовил к своему 90-летию, во-вторых, срабатывает интуиция, что надо себя пересилить, с чем-то я там встречусь любопытным.
       Пишу все это на даче. Вчера вечером прочел, что Михаил Кузмин обладал редкой способностью работать везде. Я вот тоже последнее время вожу с собою компьютер. Юра, я слышу с террасы, режет яблони. Все это продолжается часа два, потом он полез замазывать какой-то пастой сверкающие первозданной свежестью срезы на яблонях. Я уже начинаю греть чай. Посчитали расходы -- 5 тысяч рублей. На участке осталась целая гора толстых и тонких веток. Убирать ничего не стал, да я бы и не смог. Как удивительно я приноравливаюсь к старости, начал на нее ссылаться. В пятницу или субботу приедет Витя и все уберет.
       Но какая же у меня неуемная жадность и к людям, и к стремлению докопаться через них до постулатов устройства нашего отечества. Во всем этом есть какое-то нездоровье, пусть даже будет плохо, но по-моему. Но, к сожалению, многое так и получается.
       На обратном пути опять два часа сладкого разговора с новым человеком. Я расспрашиваю Юру о садоводстве, о том, как ухаживать за яблонями, он охотно со мною делится знаниями. В том числе и о голландском методе выращивания растений в теплицах. Там все чисто, вместо грядок лотки, куда укладывают пластмассовые мешки с земельной смесью. В каждый такой мешок помещают по росточку: готовая качественная земля, нет сорняков, удобно поливать и подкармливать. В этом году, может быть, проведу запланированный ремонт теплицы. На следующий, е. б. ж., так и посажу. Пока все подоконники у меня заставлены горшочками с рассадой. Потом говорим с Юрой о сельском хозяйстве, вернее, о его краже, о стремлении подогнать все к какому-то термину, например, -- ферма. Я полагаю, что "ферма" не потому, что есть понимание, что это такое, а лишь бы что-то новое и не колхоз, который по сути (особенно совхоз) и был фермой с грабительской системой оплаты. В разговоре вплыла и Тимирязевская академия, в которой сейчас новый ректор. Здесь так же, как и в МГУ, который уступил территорию возле метро под жилой квартал, шла активная распродажа учебных хозяйств, участков, опытных полей. Всего, что было мне рассказано, я даже и не решаюсь вставлять в дневник. А какие защиты, какие доктора и какие доценты!
       Почти не отдохнувши, еду на Таганку. День сегодня начался с шести. Как меняется восприятие и как быстро угасают когда-то звонкие кумиры. Уже фойе театра с портретами, как талисман, Высоцкого и большим количеством разных скульптур, хотя и знаковых, с горящими на трех роялях в белых чехлах свечами, с необычной керамической люстрой наверху, все это кажется мне уже давно отжившим, даже провинциальным. Впрочем, в отличие от Доронинского МХАТа с вечной нехваткой денег, здесь все блестит, и новые, удобные мягкие кресла с откидывающимися сиденьями.
       Спектакль, который идет два часа, вынес с трудом. И тут же пожалел, что в свое время недосмотрел, ибо было так же трудно и тягомотно, спектакля по той же пьесе в "Современнике". Спектакль, естественно, с дурной мейерхольдовщиной, от которой несчастный Всеволод Эмильевич, конечно бы, открестился. Все шло в неких, как сейчас на окнах, только огромного размера, развевающихся шторах, которые ползают по пазам. Такие ленточные пластмассовые шторы у меня на кухне. И вся женская часть еще и на пуантах. Ну, это мы уже видели и у Райхельгауза в Театре современной пьесы. По типажам я бы даже принял актеров, и Чацкого, и Лизу, и Софью, которую традиционно ни один театр не разгадывает. А она просто умна, умнее всех и теряет своего единст-венно возможного в этой среде спутника жизни. Все остальное чудовищно. Среди зрителей много молодых людей, которых, предполагая, что они читать ничего не станут, приводят в театр, чтобы образовывались. Многим из них так теперь и будет на всю жизнь казаться, что именно эту белибирду, когда монологи Фамусова перемежаются громкоголосием песен любимца Лужкова Газманова, русский классик и написал. Сам Любимов в начале спектакля стоял -- мы сидели в тринадцатом ряду, почти возле выхода -- с электрическим фонариком в руке и вспышками подавал актерам какие-то сигналы. Осветительная аппаратура была, видимо для рифмы, установлена и на сцене. Один раз какой-то смысл мелькнул: фиксировать знаменитые реченья и цитаты, но все и это опять в шторах замылилось. Состоялась бессмысленная казнь великой пьесы русского театрального репертуара.
       23 апреля, четверг. Надул я своих ребят: Гришу Назарова, Сашу Рудевича и Васю Попова. Они сегодня объявили о собственном поэтическом вечере, я обещал прийти, но не приду. Когда вчера уезжал с дачи, забыл там телефон, и вот пришлось вернуться. Выехал на машине утром, часов в девять, по дороге заехал в аптеку за энапом от давления и в магазин за молоком. Потом в самом Обнинске заехал в магазин строительных материалов. Купил пленку на теплицу и фарфоровую статуэтку -- "Кот и повар". В магазине открыли небольшой отдел антиквариата: бюсты и бюстики Ленина и Сталина, подстаканники, не очень дорогие картины, несколько старых книг, утюги, самовары. Подумал, не отвезти ли мне туда на комиссию кое-чего и из моего барахла? Я не люблю расставаться ни со своими вещами, ни с вещами близких мне людей, но все время думаю, что после моей смерти это все превратится в никому не нужный хлам. И еще одно наблюдение: в этом антикварном отсеке, кроме подсвечников и утюгов, очень много немецких, да и русских металлических касок, пуговиц от мундиров, фляжек -- здесь же проходила линия фронта, все это лежало по подвалам и чердакам. Как война, оказывается, еще близко.
       Чувствую себя плохо, весенняя, а может быть, и старческая вялость, почти ничего не делаю, но решил написать свой излюбленный обзор прессы.
       В среду вышла "Литературная газета". У них опять какой-то юбилей, есть любопытные статьи. Все, естественно, работают в своем ключе. Евгений Александрович Евтушенко просит колонку для Людмилы Улицкой, вспоминает о Диме Быкове и для компании вставляет в свой текст имя Распутина. Саша Ципко пишет о шестидесятниках и попутно говорит о нелюбви к советской власти. Впрочем, в его статье есть интересные мысли, факты, а иногда и признания. Как я понимаю, нынешняя система далеко не для всех является благом. Даже для избранных, которые продолжают свое духовное совершенство и раскрываются как выдающиеся личности. И тем не менее, тем не менее. "Конечно, среднему, не обременённому раздумьями о смысле жизни человеку брежневская систе-ма давала куда больше, чем нынешняя. Последнюю даже системой нельзя назвать". Круто, я не обремененный...
       Дальше факт поразительный, я пока не берусь его как-то осмыслять. Алексанр Ципко передает свой разговор после возвращения из Польши, где уже гудит "Солидарность", с А. Б. Чаковским, знаменитым главным редактором "Литературной газеты". Событиям в Польше Ципко придает особое значение, возможно, и совершенно справедливо.
       "В 1980 году польская "Солидарность" открыла всем срок окончания коммунистического эксперимента, по крайней мере в Восточной Европе. Мы в ИМЭСС АН СССР вместе с Алексеем Елымановым в 1982 году написали в закрытой записке, что, по всем данным, к концу 80-х социализм в странах Восточной Европы умрёт". Но теперь, так плотно уже процитировав статью, я не могу не обозначить и этот разговор ее автора с А. Б. Чаковским. Здесь есть некая сенсация. Сюда большую цитату-монолог.
       Просмотром газеты я был немножко расстроен, среди многих имен сегодняшних писателей мне места не нашлось, а потом сообразил, и не могло найтись, здесь же был и некролог М. И. Кодину. Я еще помню, как мне позвонил Леня Колпаков и спросил, можно ли вставить в некролог мысль, что покойный Михаил Иванович был душою премии "Хрустальная роза Виктора Розова"? Жалко Мих. Иван. Наш клуб после его смерти может и постепенно затухнуть. Некролог подписали: "С. М. Миронов, председатель Совета Федерации ФС РФ; Н. И Рыжков, К. Глухих, член Совета Федерации ФС РФ; М. И. Ножкин, народный артист РФ; С. Н. Есин, зав. кафедрой Литературного института им. А. М. Горького, члены Московского интеллектуально-делового клуба (Клуб Н. И. Рыжкова).
       В нескольких номерах "РГ", конечно, много пишут о кризисе. Ощущение, что и журналисты, и власть испугались. Я всегда вспоминаю слова одной из моих знакомых, занимающейся экономическими проблемами. Она всегда, когда возникали колебания, любила говорить, что проблему надо решать циничнее. Вот и теперь, когда через много месяцев и лет циничного подхода наше правительство обнаружило, что может потерять власть, оно как бы оглянулось вокруг и с удивлением увидело то, что до него видели все, кроме него: что этот бедный народ оно загнало, как старую шахтную лошадь. И если бы только это!. Одновременно прави-тельство обнаружило, что оно само в это же время жило припеваючи. И даже не только оно, но и все прихвостни, все сошки большие и малые, которые как-то соприкасались с властью и делением общего дохода. Вдруг в верхах забеспокоились о невероятных бонусах, которые выплачивают, вернее, выдают себе и своим слугам главы корпораций, наполовину государственных, забеспокоились по поводу огромных зарплат, невероятных представительских расходах и прочем. Не отсутствие хлеба вызовет революцию, а экономическая демагогия: "Если у бедных нет хлеба, почему они не едят пирожных?"
       Два любопытных материала в номере за вторник. Один доцент МГУ им. Ломоносова рассматривает занятную ситуацию в... Карловых Варах. "Из 5 тысяч домов и 25 тысяч квартир 10 процентов находится в собственности у россиян. Три тысячи человек проживает на курорте, у знаменитых вод постоянно, половина их составляют пожилые люди". Дальше: "Что бросается в глаза? Те же немцы, что приезжают на курорт, в своем большинстве простые работяги, средний класс. Что же касается россиян, то, видимо, большинство -- пенсионеры из обеспеченных семей. Чаще всего их дети состоятельные чиновники", -- утверждает автор. Дальше идут еще интересные пассажи о наших знаменитых Марциальных водах, о знаменитых водах Камчатки, о Кавказских водах, куда не брезговали ездить представители российского царского дома. Здесь тоже можно задать много вопросов, но автор делает это мельком, сосредотачиваясь на другом. Ой, боюсь, что кризис у нас не только в экономике. "Поступки представителей элиты рассматриваются по другим критериям". Следующий абзац небольшой статейки я, пожалуй, выделю шрифтом:
       "Элиту составляют люди, которые ответственны за создание комфортных условий жизни своим согражданам. Взамен элита получает статус, привилегии и те самые зарплаты, которые так азартно обсуждают обыватели. Поэтому критерий оценки представителей элиты -- качество жизни. В нашем случае -- россиян".
       Вот может все же ученый так сформулировать, что хочешь не хочешь с ним согласишься. Что-то всегда похожее с тем, что сказал доцент МГУ Магомед Яндиев, я ощущаю, когда вижу, как выступают наши министры, политические и общественные деятели. Наблюдаю, даже когда без бумажки говорит спикер Госдумы Грызлов или замечательно читает с узких и коротких листов сам В. В. Путин.
       Другую любопытную статью написал ведущий научный сотрудник ВИАПИ Валерий Сарайкин. Не упоминая слова "кукуруза" и, видимо, даже не думая об этом замечательном растении, он, тем не менее, опять поднял этот важный для России вопрос: если есть Господняя воля, то кукуруза будет расти и на Севере. Естествен, здесь я вспомнил Хрущева. И может быть, его бы и не вспомнил, если бы в статье Сарайкина не упоминались "первые лица страны".
       Меня всегда пугает, когда в промышленность ли, в экономику, в конкретные знания, как решающие эксперты, вмешиваются первые лица страны. Еще больше пугает, когда коллектив инженеров, ученых и политических деятелей, людей, которые над той или иной проблемой долго размышляли и экспериментировали, немедленно с барской идеей соглашаются. Ах, Сарайкин, действительно, на миру и смерть красна. Я бы так подробно всего не писал, если бы дело не касалось самого животрепещущего -- мяса, говядины, еды. Слава Богу, с помощью Сергея Лисовского, бывшего или шоумена и импресарио, депутата, который когда-то выносил из Белого дома знаменитую коробку из-под ксерокса, у нас в стране все в порядке с птицеводством. Но вот с говядиной:
       "В апреле первые лица страны сформулировали свое видение выхода из тупика: создание крупных ферм. И обещали, что именно крупные хозяйства получат господдержку". Теперь я прерву цитату, чтобы сказать, что любую господдержку я вижу, как известную картинку из нашего революционного прошлого "Семеро с ложкой, а один с сошкой". Эта картинка была помещена в учебниках по истории для средней школы. Я вижу этот лакомый хрустящий "чемодан", полный господдержки, которую разворовывают большие чиновники. Уж потом что-то получает и человек с сошкой. И тут мне опять видится некая другая, уже литературная, в словах картина: "Как мужик трех генералов прокормил". В мое время эта сказка Щедрина тоже была в школьном курсе. Ну да ладно, продолжим цитату. Что же надо сделать чтобы говядина на прилавках была не импортной?
       "Но представляется, что это тупиковый путь. Надо как раз наоборот: диверсифицировать и распылить выращивание КРС".
       Статья называется "Скотовод с ружьем". Это еще и о том, какую лакомую добычу представляют большие стада в государстве, где стадо могут просто с помощью подкупленной милиции или даже без ее помощи отобрать и перегнать в другой регион. Я за-остряю на этом свое внимание еще и потому, что Толик, мой бывший шофер, житель из-под Ростова, рассказывал мне какие-то подобные истории. Тогда, правда, была еще террористическая ситуация на Кавказе и войска из Чечни никто не выводил. Спускались лихие люди с гор и угоняли стада.
       Хотел еще написать страничку или две в роман, но так устал с этим дневником.
       24 апреля, пятница. Собственно, одна причина у меня утром уезжать с дачи -- в три часа вручение премии Солженицына. Вот уже премия, где никто не скажет, что дают ее неталантливым или случайным людям. Особенных обязательств здесь у меня нет, но решил показать московский литературный бомонд Вилли. К сожалению, он что-то перепутал и не сходил в среду, как я планировал и организовал, в театр Гоголя на "Портрет". В этом смысле, программа, которую я ему и Барбаре составляю, оказалась неполной. Встретились без двадцати три на выходе станции метро "Таганская". Но еще до этого у станции "Парк культуры" пересекся с Юрием Ивановичем. Он передал мне кое-какие распечатки из Интернета, связанные с моей шестой главой, и дал "на просмотр" свои соображения -- он теперь, взяв, видимо, пример с меня, ведет дневник, -- связанные со спектаклем "Мастер и Маргарита". Пропускаю весь обстановочный материал, но два соображения показались мне занятными. Сначала это, конечно, трактовка двух противопоставленных героев: Понтий Пилат и Мастер. Юрий Иванович очень остроумно видит здесь диалог Сталина и Булгакова. Все остальное-- "материализованные символы зла".
       Второе соображение касается сроков публикации романа -- должна была уйти "хрущевская "оттепель" с ее пафосом развенчания культа личностей".
       В этом году премию, второй раз "посмертно", дают В. П. Астафьеву. Церемония прошла блестяще, а фуршет, как и обычно, был очень хорош. Писатели любят поесть, иногда даже, как мне показалось, едят впрок. Собственно, кроме отъехавших в Лондон любимцев Сеславинского, были все. Во-первых, конечно, бывшие лауреаты премии: Л. Бородин, В. Распутин, Ж. Миронов, Б. Екимов, В. Курбатов. Вела, как и бывало в последнее время, Наталья Дмитриевна, не повторяясь, хорошо, но информационно говорила. Основное, что я уяснил, что "премиальное дело" -- это меньшая часть работы Фонда: основное -- библиотеки и помощь старикам, бывшим лагерникам. Новым в церемонии, чуть ли ее не погубившее, было то, что Наталья Дмитриевна прочла одну из небольших глав из неопубликованной работы А. И. Солженицына о В. П. Астафьеве.
       Действительно, грандиозный текст, после которого говорить кому-либо было невероятно трудно. Тем не менее, представление от имени жюри П. Басинского выдержало это давление. Потом несколько слов сказал В. Непомнящий о Марии Ивановне (?), жене покойного В. П. И довольно долго с сухой, часто и церковной риторикой говорил Вал. Курбатов.
       Евг. Попов оказался земляком Астафьева, он тоже сказал несколько слов, без витиеватости, вспомнил улицы, места. Это, кажется, запомнилось. Показали еще и четыре минуты фильма: Астафьев и Жженов, наверное, они оба имели право. Без малейшего сочувствия и сострадания к прожитым собственным годам, но с редкой ненавистью к советской власти.
       На фуршете не утерпел и съел кусок пасхального кулича.
       25 апреля, суббота. Утром уехал на дачу в Обнинск. Витя с дочкой и Леной уже там. К сожалению, выполнить обычный маневр с покупками в "Перекрестке" не удалось. Проезд с Киевского шоссе на Калужское, сразу же за Кольцевой, которым я регулярно пользуюсь, оказался закрытым. Я полагаю, что это связано с какими-то правительственными перемещениями или с перемещением войск к параду 1-го мая. Пришлось дунуть напрямую по Киевскому. С началом сезона начались и пробки. Правда, практически весь отрезок пути до Алабино за последние года три, когда я по этой дороге не ездил, превратился в мощное шоссе. Остался в первозданном виде только участок от Апрелевки до Алабино, вот тут-то и собралась "гармошка".
       Неторопливая дорога ведет к размышлениям. Из последнего, но зато и самое сильное, это установка на участках, где дача С. П., новых трехфазных счетчиков. Как я много раз писал, это поселок очень богатых людей, в котором С. П. почти единственное исключение. В связи с тем, что этот поселок почти рядом с Москвой, то многие из имущего контингента выстроили огромные, иногда и трех- и четырехэтажные дома и живут здесь круглый год. Все хотят жить в тепле и комфорте. Чтобы потреблять для хозяйства и отопления значительные мощности, нужно трехфазное электричество. Но оказалось, что богатые люди самые вороватые. Счетчики подкручивали, показания сбивали и т. д. Чтобы предотвратить высокопоставленное воровство, было придумано новшество. Счетчики в богатом поселке стали устанавливать не как обычно, в домах, а развешивают на вершинах столбов, с которых идет подключение. Теперь счетчик на виду, вороватый Кулибин не достанет...
       На даче собрал весь лес, который нарубили, обрезая яблони, а потом съездили с Витей в Обнинск и быстро купили три листа поликарбоната для теплицы.
       Поздно вечером в своей комнате смотрел фильм "Распутник" с Джонни Деппом. Американские актеры сильнее, чем наши, интернационализированы. Их хорошо знает молодежь, их образы и роли в ее памяти. Еще раз убедился, что когда создан образ, сюжет имеет лишь определенное значение.
       26 апреля, воскресенье. Утром я опять долго и настойчиво работал с компьютером. Решил завершить хотя бы набросок шестой главы. Времени, чтобы отшлифовать это во время отпуска в Хургаде, не будет. Позвонил издатель -- к 15-му надо сдать предисловие к "Молодой гвардии" Фадеева: "Кроме вас в Москве этого никто не напишет". Когда к часу проснулся Витя, начали снимать стекло со старой теплицы. Если обшить теплицу новой пленкой, не надо будет каждый год вставлять разбитые стекла и заменять подгнивающие рамы. День был жаркий, работал с огромным удовольствием, будто вернулась юность. Все совершенно чудесно: бродит по участку Лена, ползает и радуется жизни Вика. В обед ели замечательную окрошку, которую ребята задумали и сконструировали еще до моего приезда. Почти сразу же возникло ощущение мира и забытое ощущение семьи, но весь день я чувствовал рядом с собой Валю.
       Днем подумал, что не смогу просто так отпустить Виктора. В деревне сейчас ни работы, ни занятий. Я, конечно, дам ему денег, как и прошлый раз, когда он покупал дом. А дачу надо снова красить, кого-то нанимать или просить. Я решил, что надо Виктору дать заработать, я заплачу ему тысяч пятьдесят за работу, это ему будет на первое время -- пусть, пока я буду в отпуске, обивает дом сайдингом.
       27 апреля, понедельник. Нашу прессу захватила новая сенсация. Суть происшествия такова: проректор по хозяйству Полярной академии в Ленинграде "заказал" нового "ректора": даму, которая полезла в его финансовые дела. Довольно забавно, что органы, чтобы изобличить преступника, организовали инсценировку убийства.
       Опять ездил в институт, чтобы поработать с Соней. Уже вечером и после многих часов за компьютером доделал главу "Кюстина". Теперь постараюсь в отпуске ее облизать, в общем, глава мне не нравится, ее документальность очень принижает прозу.
       28 апреля, вторник. День прошел по принципу чертова колеса: то вверх, то вниз. Утром -- семинар, а вечером, в пять часов -- надо было переезжать в Дом национальностей на вечер "Литературной газеты". Как потом выяснилось, Поляков позвонил БНТ и попросил ему прислать студентов. Как я понял, на вечер ждали главу администрацию президента г-на Суркова. Тот, естественно, не приехал. Нам же было сказано, чтобы этот студенческий десант был организован за счет времени семинаров. Многие наши преподаватели так и сделали. Я заранее договорился со студентами: давайте утром на семинар, а вечером на торжество "Литгазеты". Зато вы сможете съездить на праздники домой, передвинем расписание. Под звуки "ура" так и сделал.
       Вечер оказался не так хорош, как мне бы хотелось. "Литературка" обещала сделать отчет. Как и всегда, говорили лишь старые носороги. Моим студентам слова не дали. Впрочем, Ваншенкин сказал главное: а почему здесь я не слышу ничего о качестве литературы?
       29 апреля, среда. Встал около четырех, Витя еще накануне приехал с дачи, чтобы идти в институт и утром везти меня в аэропорт.
       1 мая, пятница. Первый раз проснулся часов около шести, подумал, что пора вставать, потому что надо заполнять дневник, но сон опять сморил. И вот так несколько раз, закрывая глаза, уговаривая себя, что лишь на минуточку и проваливался опять на полчаса или двадцать минут. С самого начала или в эти последние дольки снилась В. С. Опять где-то в больнице, в каком-то полуразрушенном доме. Я ее поднимал с постели, она была невесомо легкой, но живой, и я радовался и гордился, и мне казалось, что жизнь моя снова начинается. Обрадованный, и одновременно понимая, что это лишь сон, думал, что надо скорее проснуться, зафиксировать это ощущение новой жизни и счастья, чтобы оно не ускользнуло, но опять засыпал, пока не справился с этим наваждением. Как и планировал с вечера, встал с постели около половины девятого. Это опять знакомый отель, казалось бы, знакомый, но совершенно иной, чем в прошлый раз номер. Мебель, шторы, расположение -- все стандартное и одинаковое.
       Пробуждение -- это еще и ужас от огромного количества предстоящей работы: чего я только с собой не захватил. Здесь и пачка газет, и студенческие работы, и целая библиотека по Фадееву, надо написать предисловие к "Молодой гвардии". Я это обещал. Надо еще вставить цитаты из Кюстина в текст романа.
       Еще в самолете начал читать сборник "Александр Фадеев в воспоминаниях современников". В свое время этот сборник подарила мне Нина Ивановна Дикушина. Она всю жизнь занимается творче-ством Александра Александровича. Вот и до этой книги, не читанной ранее, дело дошло. Здесь два очень интересных мо-мента: во-первых, какая бездна поразительных, скрытых от меня ранее эпизодов из 30-х годов и вообще из истории этого периода советской литературы. Насколько интереснее и полнее изучать ис-торию литературы по этим документам, нежели по учебникам, которые предваряют даже такие талантливые лекторы, как В. П. Смир-нов. А второе -- ощущение, что мои покойные друзья и товарищи, готовые помочь мне -- в данном случае, я имею в виду мемуары покойного, как его в институте прозывали, "Вороныча" Евгения Ароныча Долматовского, -- это почти история возникновения и правки "Молодой гвардии". Среди, в общем, достаточно "юбилейных" оценок иногда проскальзывают и далеко не благостные. Сразу понимаешь сложность времени и характера главного героя книги. Вот Симонов. "Причины для того, чтобы перебросить меня с "Нового мира" на "Литгазету", были у Александра Александровича Фадеева, и причины для него, очевидно, достаточно веские, если говорить о том литературном политиканстве, которое иногда, как лихорадка, судорожно овладевало Фадеевым..." Дальше опять кое-что занятное и в принципе, мне не известное. "В истории с критиками-антипатриотами, начало которой, не предвидя ужаснувших его потом последствий, положил он сам, Фадеев, я был человеком, с самого начала не разделявшим фадеевского ожесточения против этих критиков".
       Возвращаюсь ко вчерашнему. На берегу во время отлива увидел большую красную медузу. Сегодня с утра было ветрено. По отелю разгуливают русские дамы в коротеньких трусиках и лифчиках, полагая, что так и доvлжно, что это продолжение пляжа. Никто никогда не подумает, что это мусульманская страна, здесь каждый работающий уборщиком или официантом мужчина никогда не видел своей жены обнаженной.
       2 мая, суббота. Утро довольно пасмурное, но, как и обычно, к середине дня разойдется. Весь день читаю сборник. В этом сборнике с множеством авторов встречаются поразительные детали из истории литературы. В Москве все это обработаю и, возможно, сделаю вставки в дневник за эти дни. Это Фадеев, а возможно, и не сделаю, все сохранится в самой статье об А. А...
       С. П. смотрел телевизор и рассказывал новости. Их практически две: встреча Первого мая в Германии, проходящая под лозунгом острой критики капитализма, и новостей, связанных со свиным гриппом. Они неутешительные. Как и в случае с кризисом, быстрее и точнее всех реагируют китайцы. Они полны решимости бороться с этим гриппом, как и с птичьим. Пока они отменили все рейсы из Мексики в Китай.
       3 мая, воскресенье. Сегодня уезжает Владислав Александрович Пронин. Жизнь моя обеднеет, они все время разговаривают с С. П. о зарубежной литературе, а я слушаю. Слушать какие бы то ни было соображения В. А. -- одно удовольствие.
       По отелю видно (а мне-то это хорошо заметно, потому что мне есть с чем сравнивать, я здесь как минимум четвертый или пятый раз), что и здесь начали экономить. Связано это, конечно, с общим с оттоком туристов. Меньше официантов в столовой, скромнее кормежка, менее разнообразные десерты, эта экономия видна и по многим другим признакам. Пляж тоже почти пустой, даже по сравнению с зимним временем. Я думаю, из русских ездят сюда те, которые называются средним классом. Это молодые банковские служащие, многочисленные конторские девицы, разные менеджеры и прочие. Наши банки за последние времена получали такие огромные и несопоставимые с банками в других странах и в других областях доходы, что вынуждены были их скрывать за специально раздутыми штатами и раздутыми зарплатами персоналу, который не играет решающей роли в банковской деятельности. О банковских доходах говорят хотя бы те немыслимые проценты, которые банки берут за свои услуги именно в нашей стране. Еще несколько дней назад по радио я слышал о значительных цифрах уволенных из банков людей. Когда этот молодой и жадный до удовольствий контингент сократился, сложности возникли и в туризме.
       С невероятным удовольствием читаю теперь уже и саму "Молодую гвардию". Фадеев совершенно справедливо писал, что проиграл свою писательскую жизнь, занимаясь организационными делами. Раньше, в детстве и юности, я все же многое пропускал в этой книге, шел к подвигам, к действию. Но как же здорово и композиционно, и по материалу написано начало, экспозиция романа. Как мастерски Фадеев представляет своих героев, а потом вовлекает их в действие. Сейчас с такой простотой и прямотой подробностей уже не пишут -- немодно, но только попробуй написать что-то подобное. Сколько для этого надо иметь уверенности и сил. На задней обложке, как всегда, делаю выписки, вернее, отмечаю номера соответствующих страниц. Кое-что тоже, может быть, буду впечатывать.
       4 мая, понедельник. Вчера с опозданиями, ожиданиями и нервами проводили В. А. Пронина. Наконец-то я все дочитал и теперь попробую писать статью о Фадееве. Все это я делаю на пляже, под зонтом.
       Вроде бы свиной грипп пошел на попятную.
       5 мая, вторник. Весь день на свежем воздухе писал статью, а в номере перепечатывал на компьютере. Я отчетливо представляю, что в Москве не будет в ближайшую неделю ни одного свободного часа. Утром на пляже к нам подошел местный аниматор, привлеченный маленьким компьютером С. П. Слово за слово, и я приступил к своим обычным расспросам. Сам парень оказался из бойкой Одессы, а в Египте уже пять лет. Платят здесь европейцам сносно. В большие отели египтян стараются на работу не брать, они "ленивые" -- я с одесситом не согласен -- и "у них "време" какая-то особая категория". Наш отель считается на побережье лучшим. Здесь больше "иностранцев", чем русских. В отелях с тремя-двумя звездами контингент, по мнению одессита, страшный. Некоторые русские приезжают с намерением: "Свои шестьсот долларов возьму обратно выпивкой" -- пьянки, драки. Разговорились по обслуживающему персоналу отеля. Официанты, уборщики и садовники получают копейки -- 50-60 долларов. Они питаются в специальной столовой тем, что остается от постояльцев, ну, это понятно. Спят в помещении, где койки стоят в два-три этажа, и тем не менее довольны и своей работой и тем, что работают.
       По телевизору сегодня два интересных известия. В Грузии накануне маневров НАТО вроде бы взбунтовался бронетанковый батальон, но приехал Саакашвили и всех сразу же усмирил. Похоже, это некая очередная история, разыгранная властью по заранее подготовленному сценарию. Таким образом, сорвали очередной демарш оппозиции. В Турции во время свадьбы неугодный жених, которого буквально накануне свадьбы сменили на более богатого, расстрелял при помощи нанятой команды чуть ли не 70 человек. Вот тебе и новые Ромео и Джульетта. Джульетта вместе с новым женихом погибла одной из первых.
       6 мая, среда. Умер генерал Валентин Варенников. Еще осенью я сидел с ним за столом на дне рождения Татьяны Васильевны Дорониной. Как горько, какой образец для молодой жизни! В Грузии очередной приступ активности оппозиции.
       7 мая, четверг. Потихонечку, но моя статья о Фадееве и "Молодой гвардии" продвигается. Вряд ли в ней будет что-то новое, но самое выделение материала говорит о концепции. В принципе я понимаю жуткое положение Фадеева: между его врожденной честностью, по-юношески пониманием долгом коммуниста и обывательским: жить хочется. А понимаю, значит -- прощаю и защищаю. Сегодня он беззащитен -- значит надо помогать. Наша литература и мелкие ее предводители. Литвожди еще готовы оставить Серебряный век, но уже все советское, более к нам близкое, надо уничтожить, чтобы возникла пустыня. В пустыне горами могут показаться кротовые холмики.
       Самое интересно за весь день -- это разговоры в бане. Сегодня разговорился мощный парень лет сорока. Они из Башкирии, поэтому -- не обошлось, конечно, и без моих занятных вопросов -- рассказы особенно увлекательны. Уважаемый Муртаза Рахимов все еще сидит на прежнем месте. По конституции -- два срока, но вроде теперь уже идет, чуть ли не пятый. Президент на пенсии. Все экономические тучи рассеялись. Все башкирские заводы теперь скупила Москва. Раньше все было, как говорится, рахимовское, теперь -- московское. Как повествует мой банный собеседник, -- политика Путина в действии. На вопрос: зачем ему столько, Рахимову, надо? -- последовало некое сочувствие: сын один, а у того нет детей, кому достанутся сказочные богатства? Его сын, уже год, как только возникли какие-то юридически-финансовые трудности, находится в больнице. В какой-то нефтяной специальной больнице в Уфе отгородили этаж, и там теперь на всякий случай находится наследник. Между больницей и офисом фирмы одинокого пятидесятилетнего сына-наследника как челнок ходит закрытый автомобиль, в котором, возможно, находится важный пациент, второй автомобиль -- с охраной. Но, возможно, пациент сидит где-нибудь в Хургаде, как и мы в парной, и поправляет здоровье.
       В Грузии оппозицию крепко побили. По телевидению выступает Нино Буржанадзе, выпускница МГУ. В свое время бывший спикер парламента одарила уважаемую Любовь Слиску, заместителя спикера нашего бессменного Грызлова, какой-то золотой безделушкой. Была крупной ненавистницей России. Такой ее и запомнил. Молодые грузинские женщины рвутся к власти.
       8 мая, пятница. Просто героическими усилиями все же дописал предисловие к "Молодой гвардии". Самое удивительное, что, кажется, все получилось. Останется только на компьютере вставить цитаты, но это позже. В Москве сразу же, как полагал раньше, на дачу не поеду. Буду приводить в порядок предисловие, буду готовиться к семинару и доправлять "Кюстина". В него тоже хорошо бы вставить что-нибудь из самого автора, из книги. К сожалению, в Москве, уезжая, я схватил впопыхах стопку выписанных цитат, да не ту.
       Вечерами по какому-то российскому, но для зарубежья, телевидению единственному, дают сразу по две серии "Семнадцать мгновений весны". Смотрим как впаянные. В этом году фильм показывают в цветном варианте, и я наконец-то увидел самое начало сериала, которого прежде никогда, ни в цветном, ни в черно-белом виде, не видел. Вообще, я никогда не видел целиком ни од-ного сериала. Цвет вначале показался мне излишним, плоским, разрушающим документальность, но вскоре я понял, что он сильно дополняет ранее мне неизвестное. Какие же все-таки были мундиры? Какого цвета были стены в гестапо? Но это, собственно, далеко не главное, что меня поразило. Как сильно в философском плане за двадцать лет этот фильм вырос, как смело в наше время зазвучали вдруг разговоры о национализме, о золоте партии, даже о фашизме.
       С. П. читает Дневники Дж. Фаулза, к которым меня пока не подпускает, и эротический роман Масимы "Цвета радуги".
       9 мая, суббота. Все, как никогда, не бывает: и утром встали, и приехали в аэропорт, и улетели своевременно. По дороге думал, почему "ленивые" арабы на пустом месте, в пустыне наладили у себя дешевый и удобный курорт, а мы в Сочи сделать ничего подобного не смогли? В Сочи все дорого и кругом невероятное хамство. И в аэропорту у них порядок, и посадка, и автобусы уходят и приходят вовремя. В уже "нашем" самолете сажусь на указанное в билете место, ноги не повернешь, ряды кресел сближены неимоверно. Табличка, на которой стоит цифра ряда, в котором я сижу, заклеена пластырем, поверх выведено 41. Чуть отгибаю эту живопись, и открывается стандартное, видимо, родное -- 35. Значит наши умельцы в самолет "вставили" еще шесть лишних рядов. Это опять все тот же "эффект Сочи". В самолете, когда стали кормить, стюард сказал, что еда египетская, рыбы нет, только говядина. С некоторым даже укором, дескать, у нас ассортимент лучше. И опять -- какая большая порция, вкусно, сытно. Это я к тому, что на наших самолетах уже давно стали кормить неважно. Живем ради прибыли. Еще недавно вспоминал основной закон бизнеса -- прибыль. Но разве нет еще и жизни, увлечения, преодоления, которое, наверное, должно быть и здесь?
       В самолете дочитал работу о театре Сони Луганской. Ах, как хорошо читается под шум мотора, ничто не отвлекает. Здесь нет внешнего хода, вслед за историей, много сухости, но плотность материала и его обилие подавляют, создавая особенную стилистику. Как факт истории, работа, конечно, существует. Надо только будет поменять название -- "Театр в моем городе". Ввести "местную компоненту" -"Ставропольский театр и театральное дело на Северном Кавказе" спустить в подзаголовок. Надо также еще поправить и библиографию. В целом настораживает только стилистическая разница двух частей работы.
       В самолете же прочел два довольно больших материала. Это рассказы Саши Нелюбы и Веры Матвеевой. Рассказы Нелюбы будут обсуждаться. Все очень жестко, почти по-мужски, правда, у Веры -- помягче, потеплее. Как-то внешне, по жизни, мои институтские девушки живут одинаково, об этом и пишут. Для Саши мне надо придумывать амплуа, она не беллетристка.
       В аэропорту Внуково с удивительной скоростью прошли контроль и получили багаж. Ждал Витя, который встречать меня приехал из Обнинска. Дома -- новостишка: к Игорю из Киева приехала его девушка Лена, прелестная и растерянная, живет уже неделю. Холодильник, естественно, пуст, но зато в доме редкая чистота и порядок у меня на столе. Торжественного парада на Красной площади не увидел, но в десять из-за наших домов чуть-чуть поднялась шапка салюта.
       10 мая, воскресенье. Днем звонил Леня Колпаков. Он, который по работе в курсе всех новостей писателей, и Ашот, который вечно сидит в Интернете, обычно приносят не самые лучшие новости. Умер Анатолий Захарович Рубинов -- легенда нашей журналистики и, как я всегда полагал, просто замечательный человек. Прошел, между прочим, фронт и войну. Я помню, как мы с ним были вместе в Таиланде, и помню все наши разговоры. Так сжалось нехорошо сердце. Теперь думаю, чтобы так все у меня совпало по времени, чтобы я успел и сумел попасть на похороны, лишь бы не во вторник.
       Утром же позвонил С. П. У него постоянные проблемы со стояком канализации в его старом блочном доме. Накануне рабочие прочищали этот стояк у него целых шесть часов. Теперь надо поехать и купить для него так называемый "запорный клапан", чтобы хоть как-то спокойно уходить из дома -- переполненная канализация не будет иметь обратного хода. Быстро сели в машину, поехали и все купили на хозяйственном рынке на 43-м километре. Но перед этим объехали пять или шесть ближайших к нам магазинов. Там везде стоит дорогая керамика и разные дорогие побря-кушки, мелочами никто из наших бизнесменов не интересуется. В палатке на рынке я спросил у продавца, часто ли этот "запорный клапан" спрашивают. Да, часто, ведь большинство москвичей живут не в элитных квартирах. Это я все к нашему удивительному русскому бизнесу.
       По дороге, когда ездили туда-сюда, С. П., который, как и я, внимательно следит -- этому нас научила покойная В. С. -- и за экономикой, и за политикой, рассказал, что сейчас в Москве возникла проблема с крановщиками башенных строительных кранов. Раньше эти самые квалифицированные на стройке люди получали по 70-90 тысяч, сейчас зарплату им резко понизили, и крановщики отказались работать. Вроде бы сейчас на крановых башнях сидят выходцы из бывших республик.
       Вечером позвонил Коля Головин и пригласил поужинать в его ресторане. Я отвез в подарок свою последнюю книгу, где в словнике несколько раз встречается его имя. В качестве ответного жеста он меня хорошо накормил: рыба дорада, прекрасный и большой итальянский салат. Очень интересно рассказывал о владельцах и учредителях. И замечателен был его рассказ еще и о том, как он боролся с воровством среди молодых менеджеров. Я всегда думал, что молодые не воруют. Да еще как! В качестве некого "свидетеля" он пригласил для исполнения роли посетителя студента Щукинского училища.
       11 мая, понедельник. Плохо спал, но, кажется, все закончил. Утром еще навел марафет в рукописи и теперь не уверен, что люди, ради которых я, собственно, гробился в отпуске, выполнят свои обязательства. Издатель пока не звонил, а Ира из нашего "Колокола" сказала, что вроде бы следующий номер пойдет сдвоенный, и вообще к верстке она еще не приступала.
       Днем созвонился с Егором Анашкиным, и решили поехать к Юре Авдееву. Как ни странно, ему все же лучше, мне кажется, он почти все понимает, но еще не все может сказать. Дома с ним все время и, пожалуй, безотлучно находятся его дочь Маша и собака. Пес вырос и меня уже почти забыл. Чтобы поддержать Авдеева, я принес ему свою последнюю книгу. Он сам нашел свою фамилию. Больной с кашей во рту Авдеев напомнил мне в какой-то момент Валю. Она так же, когда что-то не могла сказать, начинала хитрить и пользоваться обходными формулами. Но она все-таки на какой-то период восстановилась. На обратном пути долго шли с Егором пешком, перебирая все последние события искусства.
       В Москве пожары. Еще утром по радио слышал, что горит какой-то игровой клуб в районе Новинского бульвара. Пожарные машины обстреливают его водой с Садового кольца. Садовое перекрыто в обе стороны. А вот вчера в Москве тушили пожар на газовой магистрали: взорвалась труба диаметром в метр и с давлением в 12 атмосфер. Столб огня поднимался, как говорили по радио, на высоту в 150 метров. Все это произошло в нашем районе на Юго-Западе. Обо всем этом, может быть, я и не вспомнил, но в метро, по дороге к Авдееву, прочел в "Российской газете" большое интервью главного государственного инспектора по пожарному надзору Геннадия Кириллова. Здесь много интересного, я выделю два момента. Первый выглядит так: "Недавно я заехал в сельскую больницу, а мне главный врач говорит: "Геннадий Николаевич, вы требуете, чтобы у нас была пожарная сигнализация, а у меня нет нормального прибора для анализа крови. Для меня что главнее? Я же врач, должен лечить..." Если на все сказанное посмотреть по Фрейду, как на оговорку, то станет ясно, как обстоит дело и с медициной, и с противопожарной сигнализацией. Второй подобный момент связан с темой поджога: выгорают центры больших старинных городов, застроенные деревянными историческими зданиями. Поджоги совершаются, чтобы отдать в застройку эти лакомые и дорогие участки земли. И вот тенденция: "В среднем по России количество поджогов ежегодно увеличивается на 5-7 процентов". Дальше идет комментарий: "Причем горят не только жилые дома, но и рынки. Идет война за передел собственности".
       Вторая заметка, которую я с интересом прочел, касалась свиного гриппа. Он в двух неделях от Москвы. Газета, которую я читал от 5-го мая.
       Лена, девушка Игоря, уехала сегодня вечером в Киев.
       12 мая, вторник. Все утро "Эхо Москвы" говорит о гибели губернатора Иркутской области. Все, как обычно, летел вертолетом. Тем более что вертолет какой-то частный, американский, зарегистрированный чуть ли не в Московской области на имя некого бизнесмена, уже это вызывает некоторые вопросы. Официально продолжают утверждать, что губернатор Игорь Есиповский совершал в воскресенье облет, чтобы выбрать место для рекреационного центра. Это у журналистов вызывает сомнение, похоже, что опять охота. Вертолет взорвался, не очень ясно, пять человек или четыре летело в нем, поднялся в воздух вертолет тоже с просроченным разрешением на вылет и прочие детали. Это уже гибель третьего губернатора. Ощущение, что это месть свыше, за какие-то провинности. По радио был опрос: одна из женщин говорила, что пусть все же летают и охотятся, но за свои денежки и на своих вертолетах.
       С одиннадцати в институте, кое-что доделал по кафедре, в частности, решили с Надеждой Васильевной сделать график на июнь, на защиту дипломов каждому преподавателю. Дипломников-заочников нынче 67. График я делаю, дабы наши преподы не решили, что учебный год уже закончился. Ректор, я его встретил во дворе, лукаво улыбается: закончили ли ваши мастера отдыхать после праздников. Е. Ю. Сидоров уехал во Францию, пропустив не один, как мы, а два семинара, договорившись, кажется, с Николаевой, чтобы его студенты походили к ней. К ректору, как я его просил, он не зашел, полагая, что сойдет. В принципе ничего страшного, как-нибудь обойдется.
       Семинар прошел довольно благополучно. Меня определенно восхищает чутье наших студентов. Сема под орех разделал Сашу Нелюбу за ее холодность и формальное письмо. Лучше прошла Вера Матвеева, хотя первый ее рассказ о какой-то секте педофилов сильно пощипали. Если уж берешься за что-то серьезное, то обойдись без скороговорки.
       После семинара приехал все же издатель "Молодой гвардии", пожалуй, я на отдыхе гробился напрасно: крайний срок не 15 мая, а еще через три недели. Воистину, автор бесправен перед издателем. Передал текст, обещали завтра перезвонить.
       Совершенно обессиленный, пришел домой после семинара. В Москве похолодало, упало давление, но есть еще и ощущение надвигающейся болезни, все ломит. В постели лежал и просматривал книги, представленные на премию Москвы. Здесь роман восьмидесятилетней Еремеевой, актрисы Малого театра и жены Ильинского. Действие в Канаде и полно милых коммерческих штампов и красивостей. Собрание рецензий Якубовского на хорошей бумаге и чуть ли не за всю жизнь, и, как всегда, еще один "собранный" том из МХТ им. Чехова -- критика за первые сезоны существования театра. Все это боковые ветви настоящего творчества. Исключение составляет, пожалуй, только сборник Инны Кабыш, но, кажется, она не нравится дамам из комиссии.
       13 мая, среда. В Москве похолодало, упало давление. Или именно поэтому или потому, что простудился, утром встал с постели, все болит, мышцы, суставы, кости, болит голова. Но, может быть, здесь и какое-то отравление. В понедельник купил на рынке возле метро "Университет" килограмм творога, хотя понимал, что из-за праздника, наверное, не было подвоза, и утром во вторник этот творог с таким же не очень свежим кефиром съел. Кстати (вечером у меня все "кстати"), по одной из программ показывали страшный фильм о современной торговле продуктами в супермаркетах. После этого я просто боюсь что-то покупать, это стремление продать все, даже испорченное, видимо, в русской торговле неискоренимо. Есть приемы, в которые просто невозможно поверить, но приходится. Витя тут же рассказал, что когда они с Леной купили какие-то сладости в Обнинске, то обнаружили три или четыре, одна на другой, наклейки со сроками давности.
       Отравился или нет, но вставать было нужно: сегодня в Доме журналистов прощание с Анатолием Захаровичем Рубиновым. Ах, как жалко этого человека и легенду нашей большой журналистики. Из-за немощи Витя меня подвез до ДЖ, а потом отвел машину в Лит.
       К моему удивлению, как я ожидал, ДЖ не был полон. Но народ все же пришел, люди немолодые, уходит наше поколение. Встретил Лену Мушкину, Юру Изюмова, Удальцову. Пришел совершенно больной, как и я, Леня Колпаков. Был, конечно, Слава Басков.
       Гроб с телом привезли чуть позже назначенных одиннадцати часов. Внесли гроб шестеро молодых солдат в черной форме десантников. Другие ребята с автоматами в руках стояли возле гроба все время гражданской панихиды . Я положил к гробу свои две скромные розы и, понимая своеобразие зала, перекрестился. Кстати, в некрологе внизу все же написали, что он, дескать, был евреем, что справедливо, и подвергся гонению, не взяли на журналистику в МГИМО. Анатолий Захарович, оказывается, Абрам Залманович! Вот удивили. Здесь, как у Плисецкой или у Додина, национальность не в счет. Не успокоятся, все борются с советской властью. Анатолий Захарович лежал на своем печальном ложе, казалось бы, без малейших признаков смертельной усталости. Здесь же сказали, что за несколько дней до смерти вышла его огромная, чуть ли не в 1000 страниц книга, последняя в жизни. Можно ли так говорить, но 86 лет, сержант-фронтовик, прошедший войну, огромная прижизненная слава, миллионы читателей, ясность и работоспособность до последнего дня, и внезапная, не мучительная смерть в День Победы.
       Прекрасно и глубоко вел церемонию прощания телеведущий Млечин. Действительно, талантливый человек, нашел нужные слова и говорил не о себе, как в таких случаях бывает, а именно о покойном. Я дождался конца церемонии и выноса тела. Прощай, Анатолий Захарович!
       Доплелся до Литинститута, успел переговорить с Н. В., как надо было ехать сначала на Пушечную к книголюбам, договориться об открытии в Ярославле съезда экслибрисистов, а потом на экспертный совет по премиям Москвы. Здесь все проходило не совсем так, как мне виделось. Пожалуй, впервые за последнее время были явные лидеры и в литературе, и в искусствоведении. Инна Кабыш, очень неплохая поэтесса, а книга Олега Кривцуна -- явление уникальное. Было плохо, т. е. почти без конкурса, театр, будто его в Москве и нет, но вот в номинации "искусствознание" четыре фамилии. Через комиссию пробить Кривцуна мне не удалось. Я его прочел, а в газете у Полякова была рецензия, следовательно, он тоже знает. Все наши театралы заговорили о том, какой замечательный человек Яблонская. О Солюнисе, который еще вчера был прекрасен, уже и забыли. Книжка Яблон-ской очень неплохая, но ведь выбираем из лучшего. При голосовании наша комиссия, которая почти вся состоит из людей театра, выбрала все же представителя своего цеха. Вдобавок ко всему еще и отсутствующая Вера Максимова приказала присовокупить свой голос. Занятно, что книгу никто не читал, а она, в общем-то, лишь интересный сборник материалов. Злой был как черт, не потому что получилось не "по-моему", а потому что получилось несправедливо, все свелось к своим цеховым интересам, и все остались довольно. Такая же коллизия возникла и при голосовании заслуг Олега Пивоварова -- все у него печатаются, да и мужик он неплохой, но журнал, который раньше освещал театральную жизнь всей России, теперь делает, в лучшем случае заказные номера и освещает театральную жизнь Москвы. Когда комиссия закончилась, кто-то принес потрясающую новость: сняли ректора ГИТИСа Хмельницкую. Не за воровство же, как уже сняли целую плеяду ректоров. А в общем, не очень верится.
       14 мая, четверг. Зная мой повышенный интерес к сфере управления высшим образованием, Ашот обычно присылает мне по телефону сообщения. За последнее время подобные сообщения зачастили. Вот сегодняшнее: "Снята с должности ректор ГИТИСа М. Ю. Хмельницкая -- за развал работы" Я ему тут же написал: "Давай подробности". Ашот тут же ответил: "И. о. ректора ГИТИСа Ю. Шерлинг, со шлейфом криминального прошлого". Но и эта новость уже просочилась в публику. Сегодня "РГ" пишет: "Шерлинг -- заслуженный деятель искусств России, театральный режиссер, композитор и бизнесмен". "РГ" приводит данные и из собственного досье: "Имя Юрия Шерлинга стало известно в 1977 году, когда он создал в Биробиджане Еврейский камерный музыкальный театр. В начале 90-х вокруг него, президента Международного неправительственного фонда "Дом детей-сирот", возникла череда скандалов, связанных с торговлей жизненно важными человеческими органами. Отвечая тогда на вопросы журналистов, Юрий Шерлинг заявил, что "ни он, ни руководимый им фонд никогда и нигде не занимались продажей человеческих жизненно важных органов". В связи с этим я вспомнил о недолгом ректорстве в РГГУ господина Невзлина и о других сообщениях, которые хранятся в моем телефоне. Буквально на этой неделе Ашот мне писал об отстранении ректора Медицинской академии в Москве и об отстранении еще другого ректора, тоже Медицинской академии, где-то в северных регионах.
       Днем, практически как поднялся, занимался часа три бумагами В. С., собирал и раскладывал по файлам ее газетные статьи последних лет. Надо обязательно сделать ее полную библиографию. Пока перебирал эти статьи, я думал, что эта библиография практически история советского кино за тридцать, даже почти сорок лет. Постепенно вырисовывается та книга, которую я сделаю в память о В. С.
       Ближе к обеду еще раз прочел дипломную работу Сони Луганской, она приехала после экзаменов по стилистике, и мы с ней разобрали замечания. Экзамены она сдавала у Папаяна, с которым по ее словам она вошла в некоторые трения, когда он дал для анализа предвыборную речь С. П. Толкачева. Я, кстати, прочел этот кусочек, меня удивило, что опытный Папаян не понял жанра именно предвыборной речи с ее нагнетаниями, через которые проблескивали подтексты. Из других новостей для меня есть одна печальная: окончательно ушел из института вытравленный нашими же деканатскими силами Виктор Андреевич Тычинин. И Соня призналась, что без него в физкультурном мире института стало холоднее. Соня также сказала, что у студентов уже устоялось прозвище для нашего ректора -- Дедушка. Что-то не верится.
       Был вечером в гостях сосед Анатолий, принес мне тарелку с макаронами и рыбой -- очень вкусно, поговорили о жизни. В одиннадцать сел смотреть конкурс песни Евровидения.
       Чуть ли не забыл. Утром еще читал сборник Адольфа Дегтяря "Чеченский дневник". Очень простые, даже незамысловатые стихи, но над некоторыми я плакал. Вещь, конечно, значительная, но, как и все, что мимо тусовки, пройдет незамеченной.
       15 мая, пятница. Ну вот, наконец-то я увидел этого самого победительного Шерлинга. Это же какие надо было иметь связи, чтобы просто попасться на глаза министру. Но все по порядку, потому что здесь все имеет некоторое значение. А если говорить по чести, то уже и дневник смертельно надоело писать, держусь за него, чтобы хоть как-то заполнять свою жизнь.
       Утром все же собрался и поехал на дачу. Как всегда, по дороге заехал, несмотря на все страхи, вызванные телевизионной передачей о состоянии пищи в больших супермаркетах, купил какие-то куриные котлеты, немного свинины в виде эскалопа, кефир, много фруктов, хлеб, банку любимого мною кальмара в масле. На даче, естественно, ничего и не жарил, буду ждать С. П., который обещал подвалить завтра, ел только кальмары с хлебом и пил кефир. Естественно, осмотрел все Витино строительство и мою теплицу. Сделал он уже много, но еще и осталось много. Я форсирую работы, потому что когда он уедет мне будет сделать все и кого-нибудь нанимать самому труднее. Потом, естественно, немножко полежал с тайным желанием заснуть и пошел в теплицу копать грядку, заросшую сорняками и сажать помидоры.
       Перед этим долго и дотошно читал "Независимую газету". Взял с собою тот номер, в котором была рецензия Максима Лаврентьева на мой "Твербуль". И здесь он, как и в прошлый раз, когда писал обо мне какую-то статью и тоже в "Независимой", написал провидчески. Лаврентьев сначала пишет о моих дневниках. Мои дневники, которыми я горжусь, потому что таких длинных у моих сверстников ни у кого нет, и потому что мне уже давно, после выхода первого тома, кто-то внушил, что, может быть, это лучшее, что я написал, и потом еще передали мнение Полякова, что есинские дневники, дескать, останутся, когда о нас забудут. В общем, Максим совершенно справедливо написал, что дневники являются лишь подсобием к моим романам, кухней. Я, пожалуй, здесь даже поцитирую.
       "Часто в оценке собственного творчества наш автор, как всегда, немного лукавя, склонен набавлять баллы мемуаристике. В ущерб и в укор беллетристике. Однако на конкретном примере соединения под одной обложкой двух этих величин хорошо видно в процессе параллельного чтения, что жанр дневника, хотя и популярный в последнее время, все же, все же является подсобным для художественного творчества, всего лишь жаркой закопченной кухней для выколдовывания новых сюжетов и образов". Прошлый раз он также точно сказал, что Есин-ректор заслонял от публики Есина -- мастера и писателя. Все-таки он удивительный парень. Кстати, этот очень большой материал соседствует с разбором еще двух книг: одна о Гоголе, а вторая об Эренбурге. В статье об Эренбурге есть сентенция, Ефим Эткинд, которая меня просто поразил своей искренней точностью и бесстрашием. Я подобные мысли, когда они у меня появляются, по конформистской привычке всегда задавливаю в себе. "Илья Эренбург был посредственным писателем и слабым поэтом". Дальше не комментирую. Но продолжаю прерванное этой вставкой повествование. Все три материала представляли собой единую полосу Non-fiction да еще и с маленькой заметочкой Алисы Ганиевой "Исподлобья". Она тоже очень любопытно пишет. Господи, почему же я перестал читать "Exlibris-НГ, сосредоточиваясь только на "ЛГ" и "РГ"! Так вот, Алиса: "Интерес к писательскому досугу не всегда означает неуемное обывательское любопытство" -- это, так сказать, посылка. Теперь вывод, развитие темы пропускаю: "внетекстовое знание о писателе современном порой также органично и необходимо. И православие Николая Гоголя, и бытовые неурядицы Ильи Эренбурга оказываются в смежной плоскости с капустой из огорода Сергея Есина". О капусте я никогда в дневниках не писал, но ведь сказала девочка точно.
       От капусты перейдем к помидорам и грядкам на даче. Занимался я этим всем довольно долго, что-то разгребал, подгребал, поливал, скорее не из-за страстной любви к огороду, хотя она, именно как хобби, существует, а скорее из-за здоровья. Про себя отмечаю, что двигаться не так уж тяжело. И вот после всего этого иду домой включаю телевизор и понимаю, что разговор идет об Академии театрального искусства, о ГИТИСе. Понимаю также, что назначенный вчера Шерлинг уже не ректор, что исполняющим обязанности ректора стала женщина с армянской фамилией Мелик-Пашаева (не дочь ли знаменитого дирижера), которую Шерлинг вчера уволил, что-то революционное произошло. Вижу взволнованное лицо Володи Андреева, он что-то утешительное говорит. Также говорят, что выборы ректора пройдут в сентябре. Строю вполне реалистические догадки и тут же получаю от Ашота сообщение: "В ГИТИСе брожение: Ученый совет отверг Шерлинга. Авдеев потерпел унизительное поражение".
       Сегодня же, когда ехал в Обнинск и включил записи с английским языком, прозвучала такая фраза: "Оказывается, это для нас совсем не так плохо". Я-то все время думал, вот и в Лит рано или поздно приведут какую-нибудь свою фигуру, которой будет необходимо престижное место.
       И последнее. Как иногда виртуозно работают журналисты. Здесь же в "Exlibris" большое интервью Евгения Попова, среди всего прочего и необязательного Попов советует, ссылаясь на собственный пример, не выбрасывать никаких набросков, можно потом на этот набросок набрести и потом из этого может получиться рассказ. В постер, на первой полосе газеты ребята выносят: "Не рвать и не выбрасывать. Евгений Попов дает практический совет ремесленника".
       16 мая, суббота. Пролежал в постели часов десять, раньше радовался, что к старости стал мало спать, значит остается больше времени. Теперь много сплю, когда получается, потому что сил на жизнь нет, они не возникают, как бывало, с рассветом. Почти сразу же, как заснул, вдруг взметнулся от страшного грохота. Мне снился сон, как хоронили Анат. Захар. Рубинова, я вроде бы с ним говорил, и вдруг в том пространстве, где этот разговор происходил, кто-то стал ломиться, как бы хотел войти, или даже в мою дачу кто-то хотел войти. Я только помню последние свои слова: "Анатолий Захарович, не требуй меня к себе так быстро, дай еще пожить". Проснулся, естественно, везде все тихо, только у соседей на даче зажегся свет: приехали.
       Утром досматривал "Exlibris" и влез в значительный кусок текста Георгия Гачева, который опубликован в связи с годовщиной его смерти. Это большое рассуждение из его дневников -- вот здесь зависть во мне запылала, но, впрочем, у меня все по-другому, я коплю материалы, собираю часто чужое, дневник, мысль, а не танцующие лошадки образов -- о "Моцарте и Сальери" Пушкина. Отрывок сам по себе гениальный, в своем анализе деталей и частей, но здесь же поразительный фрагмент о былом, значение которого забыто и которое до сих пор мы не можем осмыслить, как счастливую улыбку человеческой жизни.
       Гачев. "В чем величие цивилизационного проекта советской эпохи? Из необразованной массы через всеобщее образование и высокий престиж науки, искусства и литературы создан средний человек высокого уровня и всестороннего развития. Хотя потешаются ныне над десятками членов Союза писателей в СССР, но на этом престиже Слова -- и аудитория читательская, и творцы экстра-класса восходили... Об этом соотношении средних художников и гениев хорошо у Некрасова сказано. В больнице умирает писатель средний и неуспешный, но преданный Слову:
      
       Если бы не было нас,
       Жалких писак и педантов,
       Не было б (думаю я)
       Скоттов, Шекспиров и Дантов!
      
       Ведь и Пушкин вырос на почве высокого поэтического дилетантизма воспитанников Лицея, где все почти "баловались" стихами.
       Все время думаю о событиях в ГИТИСе, и оказалось, что я недостаточно внимательно прочел "РГ", которую, уезжая, вынул из почтового ящика. Если газета пишет о чем-то в пятницу, то значит, кое-какие события происходили уже в четверг. Так оно и было. В газете по этому поводу заявлено так: "Молчать боятся. Назначение нового ректора ГИТИСа вызвало протест общественности". Вкратце. Подготовлено письмо к президенту и главе правительства с требованием отменить приказ о новом назначении. Здесь же сказано, что министр А. А. Авдеев от комментариев отказался, он в загранке. Кстати, Шерлингу уже 65 лет. Здесь же в колонке два довольно жестких интервью Бориса Любимова и Евгения Каменьковича. Один заведует кафедрой и еще является ректором Щепки, другой -- заместитель заведующего кафедрой режиссуры драмы. Каменькович, в частности, сказал: "Сейчас наша основная задача, чтобы не полезли в драку студенты, -- весь Интернет переполнен их возмущенной реакцией, а это обостренная юная энергия. Я не знаю ни одного человека, который обрадовался бы этому назначению. По первому зову откликнулись все. Все деятели театра, с которыми я говорил -- Калягин, Смелянский, Фоменко, Захаров, -- ничего не понимают. Возвращаются какие-то неприятные времена".
       К обеду приехал С. П. -- мы договорились вместе смотреть конкурс Евровидения. Подобное, если смотришь раз в году, потом долго тебя снабжает разнообразной информацией. Лот в глубину народного вкуса.
       Как-то так получилось, что на этот раз я посмотрел и один полуфинал и вот теперь целый огромный финал с голосованием и всеми комментариями. Во-первых, конечно, Малахов со своею партнершей комментировали полуфинал интересней, нежели любимец телевидения Ваня Дыховичный, по крайней мере, он больше был "в формате". Но вот, по мнению С. П., с английским у Вани было по произношению лучше. Сам конкурс, с его русской боярской роскошью, на фоне кризиса выглядел, мне показалось, не очень уместным. Здесь стреляли, летали под потолком, кувыркались, спускали на зрителей целые бассейны с плавающими в нем телами, но с песнями все же было негусто. Самой не то что запоминающейся, а просто самой искренней была песня Александра Рыбака из Норвегии. Молодой парень с белорусско-русскими еврейскими корнями, этим мы и удовлетворились. "Выпускница" фабрики звезд Анастасия Приходько с ее плохо артикулированной песней с припевом в звательном падеже -- "мамо" оказалась на одиннадцатом месте. Вкус европейской массы меня несколько разочаровал, в своем большинстве она весело прошла через несколько замечательных исполнителей.
       Но вот еще больше, чем конкурс Евровидения, в этот день на меня подействовал один эпизод в передаче "Максимум", которую, с одной стороны, смотреть не следует, потому что все это гламур в форме антигламура, но иногда ведущий Маркелов позволяет себе редчайшие и опаснейшие взлеты. Показали сюжет об одном милиционере из какого-то большого сибирского города, сбитом в тоннеле. Сбила его насмерть на своей роскошной машине очень молодая пьяная дама. Она любит ездить на скорости и участвует иногда в городских гонках по ночным улицам. Сразу же она дала по мобильнику эсэмэску своему другу: "Убила мента, что мне делать?" Он ей ответил: "Устрой истерику и ничего не подписывай". Девушка требовала, чтобы ее скорее отпустили домой. Потом показали милицейского расследователя. Расследователь сказал, что убийцей оказалась дочь высокопоставленного чиновника, расследователя завалили телефонными звонками. На лице автомобилистки ни тени жалости или понимания, что она порушила человеческую жизнь -- ей помешали и дальше развлекаться. Надеяться можно только на корпоративную ненависть милиции к этой молодой даме, но ведь вытащат...
       Поздно, уже ночью, приехал Витя. Он проводил Лену и приехал доделывать дом.
       17 мая, воскресенье. В одиннадцать часов выехал из Обнинска, дома в Москве пусто, собрался, взял портфель и поскакал на вокзал. Ехали в одном вагоне с Ниной Сергеевной Литвинец и телевизором, который невозможно было выключить, по нему шел какой-то пошловатый фильм, отражавший вкус агрессивной проводницы и, видимо, общей массы. Но у меня была заготовленная на все четыре часа поездки программа -- "День опричника" Владимира Сорокина, книжка, которую я купил уже давно, но до нее все не доходили руки. Это и стало главным впечатлением первой половины дня.
       Вторая половина, вернее вечер, была посвящена замечательной прогулке с Ниной Сергеевной по набережной. Говорили о том, что городской центр Ярославля не погиб, как погиб бытовой центр Москвы, о книгах, о положении с книготорговлей и книгоиздательством. В том числе говорили и о книжном экспрессе "Москва -- Владивосток", с которым я не поехал. Жалею. Приятно было, что Н. С. хорошо говорила о Прилепине. Я его люблю как человека и полагаю, что он все же лучший сейчас молодой писатель, по крайней мере, художественно абсолютно внятный.
       Что о самом новом сорокинском романе? Конечно, это очень талантливое сочинение. Но, в отличие от романа Татьяны Толстой "Кысь", здесь лишь один тон отрицания сегодняшнего времени, нашего управления. Все переклички очевидны, и в них больше лихого узнавания, нежели подкожной правды.
       "-- Писателей ко мне!
       Тут же в воздухе кабинета возникает 128 лиц писателей. Все они в строгих коричневых рамоч-ках и расположены-выстроены аккуратным квад-ратом. Над квадратом сим парят трое укрупнен-ных: седобородый председатель Писательской Палаты Павел Олегов с неизменно страдальческим выражением одутловатого лица и два его еше более седых и угрюмо-озабоченных заместителя -- Ананий Мемзер и Павле Басиня. И по скорбному выражению всех трех рыл понимаю, что не про-стой разговор ожидает их".
       Много и беллетристических украшений, нацеленных на коммерческий успех. Например, две или три сексуальные сцены и кровавые сцены, написанные с большой жестокостью. Ощущение и больной, и недостаточной сексуальной фантазии. Видятся также и иллюстрации из любимого детского чтения советской эпохи -- книг по судебной психиатрии.
       "-- Гойда-гойда! -- восклицаем мы.
       Встает Батя первым. Приближает к себе Воска. Вставляет Воск в батину верзоху уд свой. Кряхтит Батя от удовольствия, скалит в темноте зубы бе-лые. Обнимает Воска Шелет, вставляет ему сма-занный рог свой. Ухает Воск утробно. Шелегу Се-рый заправляет, Серому -- Самося. Самосе -- Балдохай, Балдохаю -- Мокрый, Мокрому -- Нечай, а уж Нечаю липкую сваю забить и мой черед настал. Обхватываю брата левокрылого ле-вою рукою, а правой направляю уд свой ему в верзоху. Широка верзоха у Нечая. Вгоняю уд ему по самые ядра багровые. Нечай даже не крякает: привык, опричник коренной. Обхватываю его по-крепче, прижимаю к себе, щекочу бородою. А уж ко мне Бубен пристраивается. Чую верзохой дро-жащую булаву его. Увесиста она -- без толчка не влезет. Торкается Бубен, вгоняет в меня толстого-ловый уд свой. До самых кишок достает махина его, стон нутряной из меня выжимал. Стону в ухо Нечая. Бубен кряхтит в мое, руками молодецки-ми меня обхватывает. Не вижу того, кто вставля-ет ему, но по кряхте-нию разумею -- уд достой-ный. Ну, да и нет среди нас недостойных -- всем китайцы уды обновили, укрепили, обустроили. Есть чем и друг друга усладить, и врагов России наказать. Собирается, сопрягается гусеница оприч-ная".
       Для скорейшего коммерческого перевода все это сделано еще и на очень простом синтаксисе. Сексуальные сцены вызывают нескромное желание покопаться в мозгах автора.
       18 мая, понедельник. Конгресс экслибрисистов открывали в художественном музее, здесь я никогда раньше не был. В первые разы, когда я подолгу живал в Ярославле, в здании, ставшем музеем, размещался некий институт, кажется, технологический. А ведь это был дом, вернее, официальная резиденция губернатора. Здесь же сейчас возобновили и губернаторский сад, где ранее был детский парк с разными аттракционами. На сегодняшний день музей был закрыт, и это создавало удивительное впечатление, когда ты практически один ходишь по залам с редкой живописью. Само открытие прошло довольно быстро в центральном зале. Здесь тоже висят замечательные картины русской живописи, в частности, Айвазовский. Развеска очень свободная, очень неэкономная, почти дворцовая и дальше я понял, почему это было сделано.
       Губернатор, хотя он сначала и обещал быть, не приехал. Выступал Мих. Сеславинский, он коротко и очень неплохо, сказал об экслибрисе, в частности, произнес слово подлинность, а об этом искусстве говорил, как о связывающем поколения: экслибрисы, которые сделаны сейчас, будут рассматриваться уже людьми следующего и следующего за этим веков. Говорил еще президент FISAEХасип Пектас, потом я, как принимающая сторона, потом директор музея, молодая женщина, потом Нина Сергеевна Литвинец. Вела все это Людмила Шустрова, мягко и точно, хорошо, кстати, выглядела. Сразу после окончания церемонии директор музея под ручку попыталась Сеславинского одного вывести куда-то внутрь здания, и тут я каким-то краем уха услышал, что там покажут восстановленный кабинет старого губернатора. Когда дело касается чего-то интересного, меня не остановишь.
       Сразу же за дверью действительно оказался этот очень внушительный кабинет. Здесь выяснились и еще одни замечательные подробности. Музеем, кабинетом и целиком домом нынешний губернатор пользуется по торжественным поводам, принимает иногда важное начальство и даже здесь устраивает приемы. В большой комнате с видом на сад стояла затейливая резная мебель по моде позапрошлого века. Кстати, этот дом-дворец на набережной Волги у высокого откоса строился и с расчетом, что в нем могла останавливаться и царская фамилия. Во имя экономии все было уплотнено, царь не разбрасывался резиденциями.
       В этой комнате я сразу же обратил внимание на то, что на небольшом столике, в стороне был сервирован чай. Все рассматривали картины на стенах, мебель, а я, проходя мимо, потрогал чайник, горячий. Я сразу понял, что директор музея хотела бы почти в домашней обстановке побеседовать с директором агентства. Поэтому, сразу мы с Н. С. ушли в другую комнату -- здесь уже начиналась экспозиция музея. Я давно не видел живописи, а в Ярославле такие замечательные картины русских художников, особенно на-чала века -- и необычный Кустодиев, и редкий по тематике Верещагин, и Маш-ков, и Суетин и многие другие. Тоска меня берет, что мало смотрю подлин-ной живописи, слово требует времени и затягивает. В общем, тактично отк-ло-нившись от чайного стола, мы все это посмотрели и пошли на выставку экслибриса. Экслибрис постепенно превращается в самостоятельное ис-кус-ство. Мне показалось, что прекрасно и разнообразно, без натертого трафа-рета работают наши молодые и еще китайские художники.
       Теперь еще два любопытных события. Обед и книжный аукцион.
       За обедом самым любопытным оказался некий случайно подсевший к нам с Ниной Сергеевной за стол участник конгресса из Израиля. Мне этот господин показался поначалу не очень интересным, но разговорились, и я получил такое море удовольствия, перебирая знакомые имена. Человек, севший к нам за стол, сначала представился, -- он Леонид Юниверг, издатель из Иерусалима. Уехал из Союза девятнадцать лет назад. Я, будто сманенный цыганкой, после обеда подарил ему две свои книги, которые привез для Сеславинского. В ответ получил маленький, затейливо изданный томик моих любимых античных поэтов. Может быть, любишь то, что тебе хорошо известно с детства? Но совпадений было слишком много. Леонид, конечно, моложе меня, но, похоже, даже круг чтения у нас совпадает. По крайней мере, когда я внезапно завел речь о романе, который я прочел в журнале "Москва" и где действуют Екатерина Гельцер и Маннергейм, то оказалось, что Леонид был его издателем в Иерусалиме. Легкий, бегущий ненатужный разговор.
       В девять часов уже был дома. Ярославль позади, ехал обратно довольно удачно, опять под потолком о чем-то верещал телевизор, его, по-моему, никто не смотрит. Я вообще-то я не понимаю, этого обязательного, как восход солнца, просмотра в электропоезде фильмов. В связи с этим невольно вспомнить, что в самолете дают любителям обязательные наушники. Тем не менее под коммерческий говор телевидения за четыре с половиной часа пути прочел работы Денисенко и Марины Савранской. Марина практически повторила прошлогоднюю свою повесть "Выход в сад", уточнив и расширив отдельные ее повороты. Есть прекрасные, умные фрагменты диалогов, девочка слишком умна для серьезной прозы и в ней нет какого-то внутреннего беспокойства. Как и у любой беллетристки, у нее что-то неожиданное есть в сюжете: рак у студента, действие все происходит в Германии, несчастная и неразделенная любовь. А вот НатальяДенисенко сделала по сравнению со своей подругой крошечный рассказик. Даже скорее сценку в электричке, конечно, не очень много, но здесь есть что-то подлинное. Вообще, обе девочки прошли ту грань, которая отделяет профессионала от непрофессионала: обе, конечно, институт окончат. Я так рад, что, кажется, никого не придется в этом году исключать.
       19 мая, вторник. Опять утром в институте возился с дипломом Сони Луганской, как будто это мой собственный. Еще раз смотрели библиографию и все прочие мелочи, которые, как иногда бывает, становятся главными для оппонентов. Помню, что из-за нескольких синтаксических ошибок друг Сони и мой ученик Антон не получил оценки "отлично".
       В двенадцать тридцать, когда у ряда мастеров заканчиваются семинары, а у других еще только начинаются, провел кафедру: самое главное, надо было всех нацелить на июнь, он не отпускной месяц, хотя все занятия заканчиваются, здесь через кафедру должно пройти около семидесяти работ -- защита дипломов. Для придания заседанию кафедры некоторой пикантности попросил Инну Люциановну Вишневскую, профессора ГИТИСа, кое-что нам рассказать. Выяснились некие подробности, хотя до сих пор неясно, как господин Шерлинг попал в список кадрового резерва, как мог министр Авдеев подписать подобный приказ, не познакомившись лично с человеком, который претендовал на одну из самых значительных ролей в нашем искусстве. Но, возможно, эта мысль у меня появилась только что, возможно, это была команда сверху, окрик боцмана! Ведь каждый раз, когда министерство начинает куражиться и сопротивляться любимцам верхов, каждый раз министр получает сверху по морде. Считается, что сверху ловчее наблюдать и за экономикой, и за искусством. В свое время экспертный совет не рекомендовал и министр Соколов не подписал представление на звание народного артиста России для Киркорова, а наверху посчитали, что участник корпоративных концертов это звание заслуживает. По морде министру! Потом экспертный совет не рекомендовал давать самое высокое артистическое звание государства тридцатидвухлетнему Баскову. Наверное, министр Авдеев тоже не подписывал подобного ходатайства, а тридцатидвухлетний Николай Басков все же стал народным артистом. При этом легендарная Татьяна Доронина к своему юбилею получила лишь орден Почета. А не нажали ли сверху на министра Авдеева, предложив ему в качестве кандидатуры ректора РАТИ (Российской академии искусства -- новое название ГИТИСа) бывшего танцовщика и постановщика Еврейского театра?
       Инна Люциановна поведала главное, что не министерство испугалось общественности, а еще только прислушавшись к поднимающейся волне, ему предложили отменить приказ. Парадный ученый совет с привлечением телевизионных камер и всех же-лающих состоялся уже после того, как пришел приказ, дезавуирующий первый, уволили нового ректора Шерлинга. Но, как го-варивали ранее, "за позор", "за бесчестие" наградили его при увольнении тремя должностными окладами. Ура.
       Я абсолютно уверен, что все так просто не закончилось. Есть и еще детали, свидетельствующие о том, что все не так просто, самые благородные люди высказались чрезвычайно красиво, утверждая свою репутацию. Во-первых, Калягин послал министру письмо, в котором энергично сказано: "ГИТИС -- это театральный вуз, а не военное ведомство, где приказы не обсуждаются". Во-вторых -- дальше цитата из вчерашней "Российской газеты": "Педагог РАТИ-ГИТИСа Михаил Швыдкой при известии о назначении Шерлинга подал заявление об уходе". Зная неутомимость Михаила Ефимовича, я предполагаю, что это начало его избирательной кампании на пост ректора этого самого РАТИ-ГИТИСа. Четыре года назад, еще будучи директором Федерального агентства, он уже выставлял свою кандидатуру, но проиграл Хмельницкой. Что-то будет осенью. Все остальные байки Инны Люциановны, в том числе о появлении танцора с приказом министра в пять часов в кабинете ректора и, будто бы, сорванный танцором со стены портрет отца ректора актера Хмельницкого, и прочее я опускаю. Без подробностей.
       После семинара я успел еще сходить на сорок дней по Михаилу Ивановичу Кодину. Все это состоялось в нашем институтском кафе "Форте", где, казалось бы, совсем недавно мы праздновали 65-летие Михаила Ивановича. Я говорил о диалогах с мертвыми, которые для нас постоянно оставались живыми. Был почти весь клуб, даже ненадолго приезжал Примаков.
       Вечером домой звонил Роман Михайлович Мурашковский. Он только что прилетел из Нью-Йорка вместе с Соней. У нее в четверг в Библиотеке иностранной литературы на английском языке будет идти написанная Соней пьеса о Цветаевой. Пьеса уже была показана в Нью-Йорке и в Лондоне.
       20 мая, среда. В девять часов двадцать минут Ашот прислал сообщение: "УЖАС! Ушел Олег Янковский... Чуда не случилось..." Со смертью чудес и не случается. И с творчеством тоже.
       Потом, когда я поехал по делам в издательство "Дрофа", то, покупая в палатке торт для милых редакторш, я услышал, как молодая продавщица спросила: "Вы знаете, что Янковский скончался?" Зрители постепенно остаются без кумиров. Встретился с Натальей Евгеньевной, моим редактором, поговорили о новой книге. Кажется, надо созывать презентацию и что-то еще организовывать в прессе. Наталья Евгеньевна показала мне замечательную заметку в журнале "Читаем вместе". В материале есть занятные ошибки -- "Герциновская усадьба" и прочее, -- но стоит редакционный рейтинг в пять баллов и рекомендация "приобрести в личную библиотеку". Наверняка этот сочувствующий материал писал кто-нибудь из наших студентов или выпускников. На обратном пути из "Дрофы" заезжал в институт, выправил автобиографию в магистерской работе Сони и поехал обедать с одним из своих друзей.
       Вечером приезжал Гордей Салтыков. Уже некоторое время назад я вдруг понял, что без помощи я не сумею разобрать архив В. С. Сам я немножко его почистил и кое-что разложил по пластмассовым файлам. Теперь очередь Гордея. Некоторое время назад он сделал мне расшифровку моего обсуждения в Доме литераторов. На первый раз он взял целый чемодан вырезок и газет. В идеале он должен сделать каталог всего, что написала в газетах
    В. С. Потом я, наверное, уже сам или с чьей-то помощью все это аннотирую. Еще осталось две больших сумки. Когда я думаю об этой груде печатного слова, я понимаю, что это поденная летопись советского кино почти за пятьдесят лет. Архив невероятный и по объему и по тщательности.
       Еще на похоронах А. З. Рубинова я узнал, что покойный при жизни передал огромное количество читательских писем, адресованных ему в газету, в Библиотеку Конгресса. Приведя все в порядок, я начну подумывать передать архив В. С. в какой-нибудь иностранный или русский архив, тесно связанный с культурой.
       И самое, перед сном, последнее. Кое-что прояснилось и с гибелью иркутского губернатора Игоря Есиповского. И его попутал бес на недозволенное. Постепенно в прессу стало просачиваться, что нашли ружья, когда разбирали обломки вертолета, а потом и сообщили, что с вертолета стреляли медведя. Они как раз сейчас просыпаются, так вот, вертолет низко завис, чтобы было удобно стрелять, тут его качнуло, и вертолет зацепился за дерево. Рабы барских утех. Хотел бы я посмотреть, если бы в Англии случилось что-либо подобное, какая бы буря поднялась в парламенте. Консерваторы -- либералы -- Едина Россия -- демократы? О, это все барские утехи секретарей обкомов.
       21 мая, четверг. К одиннадцати часам приехал к моргу МОНИКИ возле Олимпийского проспекта -- хоронили Сашу Волоховского. Как всегда, что-то в географии перепутал, не там вышел из машины подвозившего меня Анатолия Жигуна, пришлось, чтобы не опоздать, бежать. Саша работал фотографом у нас в институте, и как-то сложилось, что в моей жизни хорошо запомнился. Именно большинство его фотографий в желтом, первом томе книги моих Дневников. Да и вообще, парень был очень занятный, хороший профессионал, с загулами и капризами, мне интересно было за ним наблюдать. Про себя отметил, что это еще один, новый для меня морг, адрес и расположение которого я освоил. В подобных местах невольно думаешь и об этом.
       Народу было много, цветов я не купил, не успел, но цветы, зато купил Егорушка Анашкин, Сашин друг. Я знаю, что Егор без работы, он сопротивлялся, но всучил ему деньги за цветы -- от нас. В основном на этих похоронах были друзья Саши, молодые люди и девушки. Невероятно убивалась Сашина жена Маша, в их жизни, были, конечно, сложности, но было и редкое единство. Его смерть достаточно трагична. Я уже писал, что после гриппа у Саши возникла почечная недостаточность, он лег, как и покойная В. С., на диализ. Я тогда же его предупредил, чтобы он не торопился с пересадкой, если диализ пошел. Но ему довольно быстро пересадили донорскую почку, но не выvходили после операции. Его отец сказал вслух в морге, что если бы он только знал об обстановке в больнице, то Саша никогда бы не стал делать пересадку именно здесь, в МОНИКИ. Отец сказал, что здесь атмосфера "безответственности и лихоимства" -- два этих слова я запомнил. Хоронить Сашу повезли в подмосковный Дзержинск, где живут Сашины родители.
       Весь день, пока ездил на метро, читал прелестно изданный у нас в институте небольшой альманах кружка "Белкин", который ведет Алексей Антонов. Здесь собраны рассказы "любителей", но и есть рассказ Алексея, укрывшегося за прозрачным псевдонимом Антон Антенов. Самое главное, что в этих рассказах, написанных не без маргинальных страстей, всегда есть собственно рассказ, судьба человека, небольшой, хотя, подчас, и трагический сюжет. Это то, что наша литература почти забыла. Кстати, забегая по дню вперед, уже значительно позже, встретив во дворе института Аню Кузнецову, которая сейчас в "Знамени" занимается книгами и библиографией, я спросил ее, продолжает ли она писать прозу, которая у нее очень неплохо получалась. В свое время она защищалась прозой у меня и получила "с отличием". Она сдалась, прозу не пишет -- "Кому сейчас нужна бессюжетная проза. Сейчас все пишут премиальную литературу". Тут же я подумал о себе, а вот я несмотря ни на что, ничего не бросил. А ведь "Кюстин" у меня тоже литература вне явного сюжета.
       Из дома, пообедав, поехал на машине в Минкульт, но машину решил поставить в институте, это через дорогу. Но уже тут же понял, что дальше, как у меня было намечено, на спектакль к Соне в Библиотеку иностранной литературы, проехать к сроку не удастся, Москва полна автомобильных пробок. Позвонил Виктору, вечером он машину заберет и перегонит домой. В Библиотеку придется ехать на метро. Так я потом и сделал, от Таганки шел пешком.
       В министерстве на совете народу было не очень много, и список на этот раз был не так велик. Как обычно, поснимали довольно много людей, претендующих на звание заслуженного деятеля искусств. Претендуют доценты, администраторы от культуры, чиновники -- это звание кажется им каким-то межведомственным. Было интересно, для меня это еще некоторая игра ума, игра в логику, где ответы всегда в личном деле, и в истории, надо быстро только все отгадать. По репертуару, по образованию, по послужному списку. Обидно только, что не дали званий нескольким преподавателям-технарям, многолетним участникам какого-то хора звания заслуженного работника культуры. Пусть бы гордились, пожадничали.
       Из минкульта забежал в институт, где шло обсуждения книги, собранной из выступлений научной конференции по Иннокентию Анненскому. Это было интересно: и все разговоры В. П. Смирнова, и, как всегда, была очень умная речь Н. В. Корниенко. Меня тоже внезапно подняли с уютного места в заднем ряду, пришлось говорить. В основном о понимании литературы не нами, начальством, которое в плену чиновничьих представлений, что вузу сегодня надо, а чего нет, а о понимании литературы "в низах", на поле преподавательской науки, там, где она любима и почитаема.
       Соня Рома очень ловко скрутила пьесу на трагические мотивы жизни Цветаевой. Самое трудное в такой работе не что-то найти, а от чего-то отказаться. Я на спектакль пригласил Анатолия Просалова, который в театре у С. И. Яшина сейчас репетирует роль сына Цветаевой Мура. Вот Мура-то как раз не было. Актеры все исключительно из Америки. Один актер -- Рильке, Эфрон, Мандельштам и Пастернак, а второй -- кагэбэшник. Это, по словам Анато-лия, который сейчас все по Цветаевой изучил, некая дань западному представлению о России. Было еще две актрисы: одна исполняла отрывки вокализа, кажется, Глиэра, а вторая, пианистка, играла еще и роль матери. Главную роль, с огромным текстом на английском языке, исполняла первая жена Костолевского, Романова. Это было довольно сильно.
       От Котельнической набережной до метро "Кропоткинская" шли с Анатолием пешком, я уже давно понял, что, сидя целыми днями за компьютером, теряю здоровье. Это любимое для меня время года: на набережной, идущей вдоль Кремля, стриженые газоны, а вокруг каждой липки посадили еще и анютины глазки -- довольно безвкусно. Спал как убитый.
       22 мая, пятница. Все утро был дома: ходил в банк, потом покупал сухой корм для мелких попугаев-неразлучников, которых завела еще Лена и оставила, чтобы на машине Витя привез их домой; разбирал на столе бумаги, что я неизменно делаю раз в пять или шесть дней. Этими бумагами набил целый рюкзак, с надеждой, что разберусь в них на даче, но, конечно, этого не сделаю. В первую очередь здесь много газет, со статьями о нашей действительности, хотел бы сделать "Обзор прессы".
       В четыре часа приехал Володя с Машей и своим братом Андреем. Наша задача заехать за Сергеем Петровичем, потом рвануть сначала к нему на дачу, чтобы оценить возможность -- это заработок Володи, который все еще не работает, а перебивается случайными подработками, в основном в дачном хозяйстве С. П. -- поставить у него в доме такое же, как у меня в Обнинске, электрическое отопление. Это стало насущным, тем более что поселок, где дача С. П., уже перевели на три фазы. Витек должен приехать на своей машине уже поздно вечером -- он тоже что-то зарабатывает, возит сына Анатолия с восьмого этажа в спортивную школу и обратно. Мальчик играет в теннис. Основное, почему собрана такая большая компания, это поднять книжный шкаф и сервант на дачу на третий этаж, через окно. Обычным образом через дверь и по лестнице мебель не проходит. Все это будет декорировано баней и шашлыком. Я, честно говоря, люблю эти сборища: вечерами примыкаю очень ненадолго к пиву и бане, а потом ухожу в свою комнату, читаю и отсыпаюсь. Какая однообразная у меня жизнь.
       Вечером, пока коллектив рубил дрова и топил печку, начал читать магистерскую работу Сережи Чередниченко. Работа большая, она состоит из огромной повести, которая в 2005 году была опубликована в журнале "Континент", и научной части. Здесь ряд литературоведческих и критических статей о современной литературе, среди которых есть и Зоберн, и Сенчин, наши выпускники и молодые писатели. Работы этих ребят меня очень интересуют. Сам Сережа, сейчас подрабатывает институтским фотографом. Родом он, как и Роман Сенчин, из Тувы. Возможно, эта отдаленность от Москвы вырабатывает такую жгучую протестную тягу и влечение к серьезной литературе.
       23 мая, суббота. Естественно, утром все спали, после вчерашнего веселья в бане и пива, чуть ли не до двенадцати часов. Маша проснулась в восемь, я в девять, и мы сразу дружно бросились на огород. Правда, к этому времени Маша уже очистила одну грядку от сорняков в большой теплице. Туда мы сразу же посадили в четыре руки помидорные кусты, которые уже месяца два зрели у меня в Москве на всех подоконниках. Мне самому на все это потребовалось бы не менее дня. А к этому времени встал дотошный, как немец, Володя и стал рулеткой измерять шкафы, рассчитывать, могут ли шкафы пролезть в окно. Задачу я, конечно, задал ребятам, для меня невыполнимую и, самое главное, с моей точки зрения, технически даже не представляемую. Но я уже знал это поразительное свойство русского человека -- смекалку. Уже через полчаса они развернули алюминиевую лестницу, и шкафы потихоньку поползли наверх. Теперь в поднятых шкафах надо снова смонтировать полки, разобрать и расставить книги и безделушки. Я хочу наполнить комнату, в которой жила Валя, ее вещами, ее книгами, фотографиями, которые висели в ее комнате в Москве. Я уже сказал себе, что именно в этой комнате и буду писать и монтировать книгу о ней и ее жизни.
       Конечно, огромную магистерскую работу Сергея Чередниченко можно было бы и мельком просмотреть, но это все было так ново для меня, что долго и внимательно все читал. Еще раз убедился, как много значит для наших институтских ребят возраст. Двадцать семь у Чередниченко -- это совсем не двадцать один, двадцать два или даже двадцать, как у нас заканчивают ребята. Здесь есть уже и опыт, и нажитая биография, и некоторые дополнительные знания. В частности, по начитанности дают о себе знать и два курса в университете в Абакане. Повесть называется "Потусторонники", здесь некое слово-манок из терминологии Ницше. Это описание первого поколения молодежи перестройки. Среда мне совершенно незнакомая и не любимая, не вызывающая сочувствия, герои и вожди ее -- Летов и Цой. Из этой среды вышел и Сенчин, который несколько раз упоминается. Возможно, что это одна из лучших повестей о молодежи того времени.
       Некоторая особенность вещи заключается и в том, что по своему характеру Сережа не беллетрист. Он довольно долго размышлял, на какой семинар -- прозы или критики -- ему в свое время надо было поступать, соблазнился прозой. Отголосок давних пристрастий царит и в его прозе -- все здесь, казалось бы, на документе, хотя допускаю, что многое и придуманное. Первый этап творческой жизни любого писателя -- юность и детство -- пройден. Но на юности своего поколения Чередниченко не останавливается. Здесь еще написаны и взрослые, несколько провинциальных их слоев: и простецы, и интеллигенция. Сделано это и не без злобы, и не без сочувствия.
       Вечером ребятам сделали шашлык, меня разбудили уже в два часа ночи. С трех и до пяти снова читал работу Сережи. Это уже статьи о литературе. По напряжению это, конечно, чуть слабее, но охват довольно значительный. Как и некоторым другим его сверстникам, Сереже интересны проблемы его собственной, молодой литературы. Большинство статей публиковались, он постепенно входит в круг критиков. Я думаю, что Сергей вряд ли удержится в беллетристике, в которой сегодня нет позитивных идей, а значит, легко скатится к коммерции и гламуру. Среди статей, связанных со старшим поколением -- например, жесткая критика новых романов Крапивина, есть и рецензия о новой книге Владимира Коянто, камчатского писателя, культурного деятеля, бывшего когда-то еще и народным депутатом СССР. Здесь, в этой статье, и большая ссылка, касающаяся меня. Я ее на всякий случай перепечатываю.
       "Залог успеха дневника в искренности его автора. Но дневники бывают разного рода. Для одних писателей это разговор с собой, способ разобраться в жизни, понять себя и мир. Так писал свои дневники Лев Толстой; вершиной этого направления является, наверно, "Дневник" Жюля Ренара, опубликованный с купюрами посмертно. Это дневники-интроверты. Есть и другие дневники, направленные вовне; в них писатель пишет, как правило, о событиях действительности и прямо или косвенно обращается к читателю, к общественности. Таков отчасти "Дневник писателя" Достоевского; лучшим примером такого дневника последних лет служит "Дневник ректора" Сергея Есина, публиковавшийся в журналах и выходивший отдельными книгами. В самом названии дневника Сергея Есина есть интересный нюанс: "Дневник ректора" в условиях нашей всепроникающей вертикали власти -- это, казалось бы, дневник чиновника, бюрократа. Однако Сергей Есин пишет не как чиновник, а как прозаик-романист; в его "Дневнике..." не только Литературный институт, но и события политиче-ской и культурной жизни, социальные катаклизмы постсоветской России.
       К этому второму направлению относятся и дневники Владимира Коянто. Но в сравнении с дневниками Сергея Есина, у них есть существенный недостаток. У Есина -- яркие портреты сотен известных и простых людей, огромный социальный охват, по сути, его дневники -- это панорама, по которой спустя десятилетия будут судить о нашем времени. Взгляд Коянто замкнут на небогатом, хотя и интересном, мире северной камчатской культуры в ее советском и отчасти постсоветском изводе; в них наберется едва ли десяток портретов близких друзей автора. Впрочем, сравнивать масштаб полотен авторов, один из которых живет в центре империи, а другой на самой ее окраине, будет неправомерно. Другое дело -- стиль. Стилистически авторы дневников тоже отличаются. Сергей Есин внимателен к нюансам и дерзок, он не боится жестких оценок, щедро бросает глубокие мысли, постоянно ёрничает, демонстрируя ум и остроумие. Стиль Владимира Коянто розовато-добродушный, а подчас и пафосный, но пафос этот на пустом месте. Значимая примета его стиля -- наивная риторика".
       Теперь, когда я потешил свое тщеславие, должен сказать, что больше всего меня обрадовала просто восторженная рецензия на моего ученика Сережу Самсонова, у которого в "Эксмо" в 2008 году вышел роман "Аномалия Камлаева". Кстати, Самсонов вошел и в короткий список Нацбеста. В связи с этим вспоминаю некое высказывание уволенного мною из института Жени Шишкина о моей школе -- дескать, где известные ученики, знаменитые писатели. Будут.
       И последнее. Конечно, меня радует оценка Чередниченко моих дневников, но как старательно расставлены по работе и другие литинститутские имен -- В. Гусев, С. Казначеев, С. Федякин, и вот тут же и я.
       24 мая, воскресенье. Приехал в Москву в четыре часа, а к семи уже надо было быть на Новом Арбате, где сейчас дает представление "Геликон-опера". Конечно, если бы это было бы что-то другое, то, наверное, я бы предпочел остаться на даче и уехать часов в семь или даже восемь. Но билеты сейчас так дорого стоят, что опера для многих почти закрыта. Да и случай был уникальный: во-первых, это был поздний Верди -- "Фальстаф", опера, которую я и не знаю, и не очень понимал всегда шекспировского Фальстафа, а во-вторых, пел Форда, а это одна из главных ролей, Паша Быков, только что вернувшийся со стажировки в Америке. А потом, какое это блаженство слушать оперу или смотреть спектакль с первого ряда.
       Как сильно за жизнь меняются вкусы: раньше -- "Риголетто", "Травиата" ясные и затрепанные до последней ноты шедевры. Там все ясно и все сразу, без особых раздумий ложится на сердце. Они поют, а ты за певцами повторяешь слова и мелодию. Здесь все по-другому, но так подлинно, с таким желанием рассказать не столь аффектированные, но все равно жизненные истории, что задыхаешься от того, с каким мастерством и объемом это сделано.
       Мне кажется, что опера за последнее время сильно изменилась. Из помпезного, табельного действия с песнями и танцами превратилась, как она и была раньше в Италии, в представление, в историю, в рассказ с музыкой, которая говорит, правда, еще больше, чем слова. В отличие от предыдущего спектакля, который я слышал и видел здесь же в "Геликон-опере" о Григории Распутине, здесь все живо, нарядно и по-настоящему весело. Во-первых, сам Фальстаф не гора жира, что-то вроде поющего Яншина, а веселый, крепкий, с пузцом парень. Все другие актеры тоже ему под стать. Замечательный художник, сумевший для небольшой сцены создать занятные декорации, где условность совершенно не мешала плотскому и натуральному. Еще с первого раза я почти влюбился в их великолепного молодого дирижера Константина Чудовского -- и элегантно, и точно, и мощно. Паша оказался великолепным артистом и пел хорошо.
       Сразу после возвращения в Москву сел читать вырезки, которые, как обычно, положил мне в почтовый ящик Ашот -- знает, что мне класть. Во-первых, два "скандала". Один -- продолжение гитисовского -- это о дне, проведенном Шерлингом в учебном заведении. "Уволил проректоров, затребовал себе печать и документы (некоторые потом были найдены на помойке) и приказал установить в институте селекторную связь". И, наконец: "Покинув пост ректора, Юрий Шерлинг "скоммуниздил" ключи от сейфа, где спрятана печать РАТИ, и многие документы. РАТИ получила официальное разрешение взломать сейф". В этой цитате есть улов и для Левы Скворцова: вряд ли раньше слово, взятое в кавычки, ранее употреблялось в каком-либо печатном органе. Кстати, "в связи с досрочным прерыванием контракта" Шерлингу заплатили 180 тыс. рублей. Второй скандал связан с Третьяковкой -- это опять в сторону любимого учреждения нашей интеллигенции. "Очередной скандал начинается в Министерстве культуры. Его вызвало письмо директора Третьяковской галереи Валентина Родионова, недавно объявившего о своей отставке. Господин Родионов обвинил министра Александра Авдеева в том, что тот вынуждал его уйти с поста директора".
       И еще новости: Мосгорсуд отказался удовлетворить кассационную жалобу адвокатов Марлена Хуциева, и он снова стал "простым режиссером", а не новым председателем Союза кинематографистов. На 86-м году умер Александр Межиров. Я его очень неплохо помню, он профессорствовал в Лите. В заметке по поводу его смерти есть такая фраза: "Несмотря на официальное признание, Межиров никогда не стал полностью советским поэтом. Его ценили в кругах писателей-диссидентов -- за его цинизм умного человека, за отдельную от советского литературного большинства позицию". Такой он молодой и такой вдохновенный на снимке!
       26 мая, понедельник. Утром не вышел на связь Витя, которого я оставил в Обнинске. Случилось ли что-нибудь с машиной? Что-нибудь с ним? Он как раз собирался обивать сайдингом верхний конек дома. Волнуюсь, все время выглядываю в окно, не едет ли его машина. Телефон его тоже не откликается, но работает. Утром по московскому телевидению сказали, что на каждого, включая младенца, человека в России потребляется 18 литров спирта, причем по данным международных организаций считается, что при употреблении восьми литров дальнейшее сохранение нации становится под угрозой.
       Все утро маялся, довольно случайно взял с полки книги Руслана Киреева "Уроки любви". Потом анализировал, почему я так поступил, почему именно его книгу, и вспомнил, как недавно мне рассказали, что одна наша сотрудница-преподаватель как-то даже пренебрежительно, когда упомянули о сотрудниках нашей кафедре, вдруг сказала, "А чего особенного Руслан Киреев написал? Сейчас рассказики про любовь пишет". Надо сказать, что эту книжку Руслана я еще по-настоящему не читал, еще и потому, что это действительно первоначально были газетные очерки, печатавшие в "Труде". Вот именно, вспомнив это, я и взял в руки книжку Руслана, которую он мне подарил лет десять назад. Взял в руки и зачитался. Дело даже не в том, что я помню и любовные истории Байрона, и историю Гете или Блока, но каков общий литературный фон всех этих рассказиков, сколько можно узнать из этих текстов. Позвонил даже Руслану, выразив и покаяние, и свое восхищение. Потом все-таки сел и написал отзыв к защите в среду.
       Обе части работы Сергея Чередниченко, соискателя на степень магистра, представляются мне идеальной моделью для соискателя-выпускника Литинститута. Здесь зрелая и полная "художественная часть" и вполне грамотная подборка литературоведческих статей, касающихся актуальных проблем развития современной и, в первую очередь, молодой литературы. Отдавая должное высокому качеству представленного материала, я все же должен еще раз сказать, как много для нашего выпускника, особенно прозаика, означает возраст его поступления в вуз. Я говорю об этом, чтобы напомнить, что когда-то существовало правило, что в Литинститут поступали юноши и девушки не со школьной скамьи, а имеющие за спиной определенный жизненный и трудовой опыт. К сожалению, сейчас эта тенденция не потеряна, а смята, как всегда у нас, неуклюжим законодательством, и первостепенная задача вуза -- добиться от министерства определенных индивидуальных поправок.
       Итак, Сергею Чередниченко 27 лет, за его спиной определенный опыт газетной работы, недолгая учеба на филфаке университета и уже шестилетнее обучение в Лите.
       Здесь не приходится говорить о самом качестве "художественной части" повести "Потусторонники". Она в 2005 году была опубликована в "Континенте", который уже сам по себе является определенной маркой качества. В этом смысле при всех возможных вкусовых замечаниях повесть, рассказывающая о молодом герое-провинциале, поэте, с моей точки зрения, определенное явление в литературе. Здесь до некоторой степени новый герой, а самое главное, по-новому и довольно беспощадно описано его окружение -- провинциальная интеллигентствующая среда. Тут много интересного, познавательного, иногда точного этнографически и совершенно неисследованного политически. Как? Откуда? Это я о появлении героя. Каковы причины его гибели? Почему так мал резерв жизненных и нравственных сил? Автор талантливо, перемежая пласты повествования, ведет свой рассказ и пытается ответить на главные сакральные вопросы русской жизни и литературы. Первый этап творческой жизни любого писателя -- юность и детство -- пройден. Но на юности поколения Чередниченко не останавливается, здесь еще написаны и взрослые, несколько провинциальных их слоев: и простецы, и интеллигенция. Сделано это и не без злобы, и не без сочувствия
       Попутно можно заметить, что Чередниченко родом из Тувы, из Кызыла, откуда и наш знаменитый выпускник Роман Сенчин. Возможно, эта почти недосягаемая отдаленность от Москвы вырабатывает такую жгучую протестную тягу и влечение к серьезной литературе.
       Недостатки в повести, конечно, есть, и главный из них -- это недюжинный ум и болезненная прямота автора. Он нащупал один из самых интересных и беспощадных ракурсов в современной, живущей без героя, русской литературы -- предельное приближение. Но это, в свою очередь, чревато потерей беллетристического начала.
       В самом начале работы, в кратком автобиографическом очерке Сергей Чередниченко пишет, что, поступая в Литинститут, он долго колебался между семинарами прозы и критики. Собственно эти колебания отчетливо выражены во второй, так сказать "научной" части работы. Аналитик и то, что мы называем "думающая личность", вот здесь-то полностью и властвует. Его статьи о текущем литературном процессе полны точных наблюдений и замечательных формулировок. Это то, о чем мы часто говорим: "Я думал так же, но вот не сформулировал". Даром точно формулировать фея Сирени, видимо, наградила Чередниченко при рождении, но не уколись о веретено. Его спорные статьи об Олеге Зоберне и детском писателе Крапивине спорные лишь по форме, а по своей сути обладают магией истины, по крайней мере, внушенной правды. Мне особенно приятно было читать о романе своего ученика Сергея Самсонова, тем более что и здесь Чередниченко попал в десятку. Уже когда магистерская работа была сдана, стало известно, что Самсонов попал в шорт-лист "Нацбеста". Любопытны и емки и другие литературоведческие работы, посвященные "матерой" литературе, например, удыгейско-советской повести и фактам национальных литератур Камчатки. В последнем случае здесь спорным для данной работы мне показалось привлечение к исследованию в качестве аргумента публицистики оппонента. Если просмотреть всю работу целиком, то в отдельных статьях можно встретить имена и других преподавателей нашего института. Полагаю, что это не тонкий расчет, а обычный контекст современной литературы. Но это единственное у меня, хотя возможно и несправедливое, критическое замечание. Естественно, я предлагаю считать эту магистерскую работу Сергея Андреевича Чередниченко защищенной. Фея Сирени недаром ворожила ему в детстве.
       К вечеру откликнулся Витя, что-то на даче происходит, но главное, он жив. Завтра придется отменять семинар и опять идти на суд. Опять не получилось сделать обзора последней прессы, но опять много не получилось, но вот сегодня "РГ" пишет о милиции. "В столичном УВД на железнодорожном транспорте разразился скандал. Обнаружилось исчезновение 10 секретных дел, заведенных на ряд столичных бизнесменов местными отделами по борьбе с экономическими преступлениями. Своих постов лишилось много милицейских чинов". С этого статья начиналась, а в середине статьи главное: "Скорее всего, эти документы менты продали самим фигурантам уголовных дел". В этой же газете Юрий Липский пишет о том, что поэт из Томска -- я знаю этого молодого человека, он был у нас в Лите -- Андрей Олеар перевел с английского на русский все стихи Бродского, написанные на английском.
       26 мая, вторник. Я опять судился. О коррупционности судей -- рассказы адвокатов. Мой судья все сразу усекла и решила, как надо. На обратном пути -- азербайджанка или армянка стояла у метро с тремя букетами ландыша. Ну, стояла бы русская бабка...
       27 мая, среда. Утренняя "РГ" принесла естественные расстройства. Объявили короткий список "Большой книги". Не могу не утерпеть, чтобы не напечатать всех финалистов. Андрей Волос "Победитель", Марина Галина "Малая Глуша", Борис Евсеев "Лавка нищих", Леонид Зорин "Скверный глобус", Алла Марченко "Ахматова: жизнь", Владимир Орлов "Камергерский переулок", Ольга Славникова "Любовь в седьмом вагоне", Александр Терехов "Каменный мост", Борис Хазанов "Вчерашняя вечность", Леонид Юзефович "Журавли и карлики", Вадим Ярмолинец "Свинцовый дирижабль "Иерихон -- 86-89", Андрей Балдин "Протяжение точки", Мариам Петросян "Дом, в котором..." В своем комментарии Павел Басинский пишет, что "мало что известно о родившемся в Одессе гражданине США Вадиме Ярмолинце", и что "Есть очень авторитетный писатель с диссидентским прошлым Борис Хазанов, живущий в Мюнхене и недавно отметивший 80-летие". С Борисом Хазановым я, кажется, работал на радио; есть "фактически живой классик Леонид Зорин". К тяжеловесам Паша относит Славникову, Волоса, Владимира Орлова. На фотографии, естественно, Волос, Славникова и неизменный Владимир Григорьев. Эксперты, во главе которых Мих. Бутов, который, кажется, писать перестал, говорят, что в этом году явного лидера нет. Вот-то будет дележка. Я "болею" за Орлова и Терехова, но хороша и Марина Галина.
       К одиннадцати часа, волнуясь, поскакал в институт, где сегодня состоится церемония защиты магистерских дипломов. И темы, и сами работы, оказались, и смелыми и интересными. Здесь Николай Дегтярев "Во всем угадываются созвучья..." (стихи); "Революция 1917 года в творчестве В. В. Кожинова". У Николая руководитель Игорь Волгин, и как всегда, Игорь оказался в науке и творчестве человеком "над схваткой". В дискуссии в "первоначальном" контексте прозвучало даже слово "черносотенец". Правда, в самом конце Олеся Александровна Николаева не утерпела и сказала, что есть слова, как антисемит или как черносотенец, к которым так прилепился, общественный смысл, что отодрать его или поколебать не удается, и что есть слова, которые способны дискредитировать их произносящего. Вообще, защита Дегтярева для меня была самой интересной. Здесь как-то все высказались. Забегая вперед, должен сказать, что вообще эта защита была невероятно интересной и в первую очередь тем, что я все-таки своего добился, и магистерские диссертации превратились в серьезные работы. Раньше это были "художественные" отписки, как правило, обычные проходные семинарские работы, к которым присовокуплялись старые курсовые работы -- "научная часть". Наиболее интересно, как оппонент, говорил Вл. Костров. Вспоминая, Вл. Андр. говорил об уходе этики из литературы и, как ни странно, начал с речи Патриарха в Страсбурге. Аудитория слушала, будто впервые узнала, что патриарх в этой речи поставил под сомнение современный нравственный императив, такие понятие, как свобода, права человека и т. д. Вне рамок, очерченных общей моралью, эти права существовать не могут. Как поэт Костров высказал такую максиму, я ее записал: "То, что не звучит, не имеет большого значения, но фонетического совершенства можно добиться".
       Я уже писал о работе Сони Луганской, в которой, конечно, видна и моя рука. Здесь неожиданностью стала прекрасная и очень квалифицированная рецензия М. В. Ивановой и почти такая же рецензия М. Ю. Стояновского. Мне пришлось идти на такую тяжелую артиллерию, именно потому, что в этой работе, как в работе С. Чередниченко, устанавливался некий модуль, некий уровень. Но были и подводные камни, некая суховатость "театральной части".
       С невероятным успехом защитила работу Сибилла Алексова из Болгарии. Были точные рецензии и Г. И. Седых и Сергея Казначеева. Стихи просто изумительные. Сергей, рецензию которого я зачитывал, потому что он уехал к больной матери, точно отобрал показательные цитаты.
       Что касается научной части, то хорошо помню, как в растерянности Сибилла пришла весной на кафедру, и в течение пяти минут я придумал ей научную часть -- сделать авторецензию на собственный перевод стихов и на переводы ее же стихов подругами с ее же семинара. Так оно и получилось и, кажется, неплохо. Вот где, в подобной тихой и незаметной работе, мне бы удовлетворяться, а я все еще ищу публичности и рукоплесканий!
       Кстати, чтобы уже быть полным -- защищалась еще и бакалаврская работа ученицы А. Е. Рекемчука Полины Шуваловой. Это была повесть "Папина дочка" -- только папа работал на атомной станции и участвовал в ликвидации аварии на Припяти. Так вот. Выступая как руководитель, А. Е. Рекемчук сказал, касаясь этой глобальной аварии: "Это была сознательная авария, рассчитанная на развал страны". В суждении есть, если вдуматься, смысл, но кто на это мог решиться, и в чьем дьявольском сознании подобное могло возникнуть?
       После защит я мгновенно улизнул в Комитет по культуре на президиум по премиям Москвы. Как ни странно, все прошло исключительно мирно и везде мы нашли консенсус. Здесь надо, конечно, отметить мудрость Рукавишникова и терпение Володи Андреева. Вел все Андрей Парватов, тактично и без нажима. Андреев, кстати, говорил о своей новой роли в спектакле "Перед заходом солнца". Мне очень хочется это посмотреть. Олег Кривцун на премию в разделе искусствознания все же прошел, хотя война шла значительная, его выдвинула секция изо, мне осталось только их поддержать на президиуме. Ну, уж, объяснить, за что мне нравится книга, я сумел. Тут же выяснилось, что тот сборник, вернее двухтомник, за который дружно проголосовала наша секция, имеет еще и третий том, который пока в типографии. На президиуме решили, что премию следует давать уже за вполне законченную работу -- и если давать, то на следующий год. Не прошел и Паша Слободкин. Я поднял разговор о его работе, но музыкальная секция на этот раз секцию литературы, театра и кино не поддержала. Слободкин зря, надеясь, видимо, на Архипову, перенес свою работу из нашей секции в музыкальную. Опять речь зашла еще и о московском ордене, который он недавно получил. Это довольно сущест-венное препятствие для многих в искусстве -- пять лет паузы между наградами. Правда, здесь же на президиуме мы договорились, что для сферы искусства надо сделать некоторое послабление, которое мы назвали "исключением". Эта пауза будет сокращаться до трех лет.
       28 мая, четверг. В три часа Ученый совет. Хотел немножко поработать дома, но все время звонил телефон, я не умею его выключать, кажется, что я кому-то нужен. Ну, не нужен, а скажем, хотя бы приятен. Сначала позвонил Женя Луганский, хотел было благодарить за дочь, но тут я вспомнил, что знаю Соню со дня ее рождения, с пеленок, когда я приезжал в Ставрополь. Поговорили о молодости, о друзьях. Тут же я сказал, что "театральную" работу надо обязательно напечатать, хотя бы из-за очень подробной библиографии. Потом увлекся, придумал, что обязательно надо в работу вставить еще и цитаты из произведений писателей, писавших о Северном Кавказе. Как рядом с театральными эпизодами встал бы, например, кусок из "Героя нашего времени".
       Потом позвонил Владимир Юрьевич Дмитриев, директор Госфильмофонда в Белых Столбах. Когда-то он дружил с Валей, а потом стал еще и читателем моих дневников. По крайней мере, с его слов, у него стоят в шкафу все три вышедших тома. Включая и тот, который вышел в институте в бумажной обложке. Сейчас он купил последнюю, "зеленую" книгу с романом и дневником за 2005 год. А когда и где я печатал 2004-й? Поговорили о книгах, о кино, Дмитриев был в Каннах, где видел фильм Михаэля Ханеке "Белая лента", поговорили и об этом. На Московском фестивале этот фильм покажут, так же как и фильм Ларса фон Триера "Антихрист". Фильм Ханеке не только получил главный приз, но и был ФИПРЕССИ признан, как лучший фильм фестиваля. Случай такого единения почти невероятный. Кстати, два наших фильма "Царь" Павла Лунгина и "Сказка про темноту" Николая Хомерики не получили ничего. В фильме Лунгина про Ивана Грозного я вообще чувствую какую-то скрытую конъюнктуру.
       На совете говорили об экзаменационной сессии -- традиционно большое количество прогулов и много ребят, которых к сессии деканат допускать не хочет. Моя, Бессмертная, внучка Юры Визбора, в этом смысле держит по институту абсолютный рекорд. Несколько дней перед этим она внезапно появилась и канючила у меня, чтобы я помог ее сдать сессию: практически она не допущена еще по пяти предметам. Как всегда возник спор, по каким признакам исключать из института. И ректору, и деканату ближе отличники, а не будущие писатели. И здесь, среди отстающих студентов, среди пропускающих занятия, среди намеченных к отчислению -- опять появился Антон Тихолоз. Тут я уже не выдержал и буквально заорал. Я знаю, как уязвить наше собрание: от нас ничего не останется, а Тихолоза еще будут читать! Тут же я вспомнил и нашу замечательную отличницу и круглую пятерочницу Елену Моцарт, у которой мы скрепя сердце приняли дипломную работу.
       Что касается Тихолоза, то мне, который вечно все забывает, недавно Руслан Киреев напомнил, каким образом мы этого парня принимали в институт. Он шел на платное отделение, а я на собеседовании спросил у него, из каких средств он будет оплачивать свою учебу. Парень сказал, что, в крайнем случае, продаст квартиру. И вот тут я будто бы сказал, что нам надо закрыть на все глаза и принять парня на бюджет. Так мы и сделали. Но ведь главное, я не ошибся. У парня уже во второй раз в "Новом мире" выходит по повести.
       Я постоянно последнее время думаю, что мне надо написать большой материал в газету о своих учениках и тех случаях, когда я действительно не ошибался. Когда, подчиняясь своей интуиции, я, часто нарушая правила, брал в институт людей, а они оказывались потом именно такими людьми, ради которых и был институт создан. Максиму Лаврентьеву не хватило балла, а он и сейчас уже не только заместитель главного редактора "Литучебы", но еще и замечательный поэт. Паша Быков никогда бы вообще без меня в институт не поступил, а оказался не только прекрасным писателем, но еще и замечательным оперным певцом. Сережу Самсонова с его романом еще студентом я опубликовал в нашем научном журнале, сделав специальный номер, а ведь до этого мы никогда в этом журнале никакую прозу не печатали. Максим Курочкин почему-то решил, что ему мало одного семинара Вишневской, и каждый семинар три года сидел у меня, а теперь он звезда в драматургии. Да я еще с пяток таких ребят наберу, для которых встреча со мной оказалась не случайной и не проходной.
       В пять часов вечера уже был дома, потому что обещал С. П. свозить его в Ракитки, на дачу. Там Володя и его брат Андрей должны были развернуть крупные работы: установить такое же, как у меня в Обнинске, электрическое отопление. Надо было произвести все замеры и расчеты, чтобы потом, на следующей неделе, закупить материалы. Хотя и близко от Москвы, но ехать не хотелось, потому что внезапно вспомнил о дне рождения Юры Апенченко -- ему 75 лет.
       Лет пятнадцать я не был у Юры дома. Я был здесь, у Савеловского вокзала, в башнях издательства "Правда" много раз. А сейчас вдруг запутался, забыл этаж, квартиру, номер дома -- первая башня, где ресторан и кафе, или вторая? Но вот она, прелесть сотового телефона, созвонился с Соней, она меня и встретила. На этом дне рождении вообще было несколько Юриных учеников и учениц. Я обрадовался, встретив Руслана Акундинова. Он похудел, стал еще более жилистым.
       Квартира почти не изменилась. Мне вообще казалось, что после поминок по Тамаре, Юриной жене, я в этой квартире и не был, и показалось, что ничего здесь не изменилось. Да и сам я будто бы опять попал в молодость. Та же мебель, те же книжные шкафы. И казалось бы, лица все те же. Был Толя Горюшкин, Лева Скворцов с Таней, в дверях, собирались уходить, встретил Боба Репейнера. Обрадовался ему, как родному. Он тут же вспомнил, что в одном из моих романов он увидел какого-то героя, где имя, отчество и фамилия были сконтаминирваны из его фамилии и имен Валеры Безродного и Гарика Зайонца. Ребят уже давно нет. Но были их уже взрослые дети, пришли. Дочь Зайонца, которая всегда прекрасно пела; была дочь Бронислава Холопова. Интересно, что эта молодежь, которая раньше, еще детьми, крутилась под ногами у взрослых, теперь поет те же прелестные и сентиментальные песни, как правило, наши же, здесь же сочиненные, что в свое время пели мы. Тут надо радоваться, что они здесь вертелись, потому что сейчас они носители того внутреннего мира, в котором жили мы.
       Всегда на таких собраниях у Юры был почти одинаковый стол, с простой, но плотной закуской и всегда одно центральное и сытное блюдо -- или щи, или плов. Мне сразу навалили целую тарелку невероятно вкусного плова, но потребовали тост. Я сказал, что Юра в свое время оказался катализатором и объединителем целого ряда людей. Он мастерски их соединял своим характером, гостеприимством, своим спокойным и тихим нравом. В этот момент я мысленно окинул огромное количество наших друзей, все он запомнились в первую очередь через Юру, да и стали моими друзьями через него. Но многих уже нет. Для меня это был повод вспомнить и Валеру Безродного, который и сейчас у меня перед глазами, и Гарика Зайонца, и Славу Холопова. А ведь еще есть и многие другие -- Гарик Немченко, Боря Тихоненко... Какие благородные и светлые люди.
       На обратном пути подвез на машине до их дома Леву и Таню Скворцовых.
       29 мая, пятница. Около десяти уехал в Обнинск. В машине слушал радио. Я уже давно изменил "Маяку", где по утрам какая-то активная молодежь устраивает бытовой хипеж. В машине включаю "Деловое радио", финансовые новости, что-то о брендах, что-то о миллиардерах и миллионерах, "так поступают миллионеры", это название рубрики. Среди прочего, говорили о какой-то радиокомпании, которая переезжает из помещения, а арендатор не дает вывезти оборудование. Арендатор уверяет, что все чисто, и он действует в соответствии с законом. На вопрос, есть ли за ним долги, бодрым мужским нестарым голосом отвечает, что нет. Потом ведущий разговаривает с арендодателем, и на вопрос о долгах тот отвечает, что не выпускают оборудование потому, что есть долг в полтора миллиона. Вот она -- двойная правда бизнеса.
       На участке все заросло, и пока не двигаешься, ощущаешь себя молодым. Ходить трудно, дышать трудно, копаться, как бывало, в земле тоже трудно. Все стареет, лишь дом, который неизвестно для кого Витя кроет сайдингом, вроде бы молодеет. Я занимаюсь этим еще и потому, что кем-то, еще в самом начале стройки, было произнесено, эта работа на всю жизнь, значит, оттягиваю неизбежный процесс и финал.
       С собой привез две сумки дипломных работ -- это все надо прочесть, часть к среде, а часть чуть дальше, к седьмому. Почти сразу же стал дочитывать дипломную работу Анны Ерохиной, это студентка С. П. Я здесь оппонент. Называется она "Мой ангел сизокрылый" -- по сути, это и авантюрный, и роман плутовской, и до некоторой степени роман философский. Кроме очень бойкой молодой героини, -- значит еще и роман молодежный -- здесь действует и ее ангел-хранитель по имени Гавриил. Тот самый, архангел, но уже старый, готовящийся на пенсию. Сцены с этим ангелом, наверное, самые интересные. Мне это особенно любопытно, потому что и сам я сейчас дописываю что-то подобное. Кстати, вчера утром позвонила Ира из "Колокола" -- он теперь будет выходить раз в квартал и значит, во-первых, надо присылать новую шестую главу "Кюстина", а во-вторых, садиться и писать последнюю, седьмую.
       Вечером посадил огурцы, рассаду которых мне дала Ниночка, соседка и смотрел по НТВ огромную передачу "Мясо" -- это о том, чем кормят, как перерабатывают, как обманывают. Удивительно наше телевидение: с одной стороны, оно поддерживает эту власть, а с другой, невероятно ее унижает и даже разрушает. Государство не играет никакой роли в жизни простых граждан и организации их быта. Все подчинено рынку и наживе, государство только хвастается, что оно чем-то руководит, оно руководит только прибылью богатых. После этой передачи мясо есть и не хочется, и кажется это опасным. Но вот что я заметил: Медведев менее связан с бизнесом и более свободен от обязательств перед богатыми, его действия, именно действия, а не слова, направлены в сторону именно простой жизни. Путин весь там, где большие деньги, облик его теряет прежний блеск.
       Ашот прислал сообщение, что Марлена Хуциева вывели из состава Ученого совета ВГИКа. Какой конъюнктурный стыд!
       30 мая, суббота. Проснулся в восемь, лег в одиннадцать, еще во сне, под утро, всегда думаю, что пора вставать -- жалко времени, столько надо еще сделать. Компьютер у меня буквально под рукой. Не открывая глаз, думал о смерти, всегда она ассоциируется у меня с воссоединением с В. С. С другой стороны, столько положено трудов, чтобы что-то скопить, жить комфортно, даже не так, жить, чтобы писать. А под старость надо все это бросать, недописанное, недодуманное, как нерасчетливо я жил. Я даже с Богом не смог установить отношений, потому что главным для меня всегда была работа, а что от нее останется?
      
       Внимание! Дневники Сергея Есина, обнимающие пространство с 1985-го, издаются и в книжном варианте. Их можно приобрести, позвонив по телефону 8 903 778 06 42.
      
       Написал рецензию на Анну Ерохину и пошел косить траву на участке и готовить себе завтрак.
       Вечером, после короткой бани, читал газеты, которые привез с собой. В Подмосковье, Наро-Фоминске, совершено нападения на инкассаторов: у "Почты России" отобрали 500 тысяч рублей, двое вошли в отделение с автоматами и отобрали, а накануне, на Рябиновой улице уже четверо налетчиков отобрали у других инкассаторов более четырех миллионов. В той же заметочке сообщалось, что раскрыто огромное ограбление. 30 миллионов отобрали у некого дагестанца. Самое веселое, что следствие подозревает, что это сделали сотрудники милиции. Пока задержали четверых работников УВД по Мытищинскому району Подмосковья. (РГ, 28 мая)
       31 мая, воскресенье. Еще ночью начал читать диплом Оксаны Ефремовой "Забракованный патриот". Здесь кроме повести, давшей название всей работе, есть еще и повесть "Люди чрезвычайных ситуаций". В своем вступлении Оксана недаром пишет, что ее часто приглашают в Липки, и она побывала в шорт-листе "Дебюта". Это особое свойство нашей молодежи, не просто писать жизнь, а "штуки", "вещи". Такое же положение сейчас и с нашим романом -- это не просто романтическая история, а непременно, что-то скругленное, с обязательным прицелом на премию. Вот и Ефремова написала две отличные, но головные и опять-таки "с прицелом" вещи. Уж мастерства-то у девочки не отнимешь -- в одном случае от лица некого "мигранта", молодого татарина или узбека, который родился в "день, когда все должны были заниматься улучшением демографической составляющей", вернее, через девять месяцев после этого дня. Но герой родился точно в срок, но был недоношенным, а значит, зачат не в тот день. Очень смешные и интересные подробности о папе и маме и о получении гражданства. Герой стал гражданином России только через девять лет после рождения. Все это по смыслам отчасти похоже на то, что я говорил для немецкой газеты. Второй рассказ о "борьбе с терроризмом" -- репетиции, анонимные звонки. А тем не менее, от этой борьбы все страдают. И тот и другой рассказ, хоть тут же переводи на иностранные языки, и оба завтра же устареют.
       Опять мой печальный вестник Ашот: "Умер н. а. СССР В. Невинный".
       1 июня, понедельник. Вчера вечером звонила Мариэтта Ома-ров-на, наверное, разговор пойдет о внучке, и я сразу же решил, что лучше, хотя мне это не очень удобно, чтобы М. О. не мучилась в неизвестности, встретиться с ней завтра. Но чем я могу ей помочь? Тем не менее, догово-рились в час дня в институте. Придется ехать, идут дипломные работы, надо за всем присматривать. Пока читаю дипломы на защи-ту 9 июня. Дипломов чуть ли не пятнадцать штук, все это в основном про-за, которая для чтения очень временеёмкая, надо читать хотя бы один в день. Правда, мне это интересно, как новые веяния, как подпитка, а просто просматривать я не умею. Но с другой стороны, времени на чтение тол-стых журналов и художественной литературы уже не остается.
       Дипломная работа Анны Стручковой называется "Каллиграфия". Собственно, это предпоследний в небольшом сборнике рассказ о некой Галине, закончившей десять лет назад школу и сидящей безвылазно в регистратуре, где она неразборчивым почерком -- быстрей, быстрей -- выписывает талоны к врачу. Ей, конечно, хотелось бы стать врачом, но три раза она уже проваливается на экзаменах. В какой-то момент она вспоминает о своем каллиграфическом почерке в школе и решается снова, несмотря ни на что, пробовать попасть в институт -- ну что же, врачом станет в сорок лет.
       Вот тебе и другой акцент письма -- теплый, и главное, запоминающийся. Я ведь коснулся только рамок сюжета, а рассказ полон замечательными теплыми деталями. И так весь сборник, где лучший рассказ -- это "поляр-ный летчик" -- лжепапа, который имел две семьи, но мама-то его, несмотря ни на что, любила, а папа был агентом по снабжению. Здесь же "Айдар" -- буряты и их человеческие жертвоприношения, может быть, это самое лучшее, "Венера" -- полная и прекрасная, как Венера, работница столовой, обокравшая молодого рабочего в ночь любви, и "Письмо" -- бабушка пишет внуку из разоренной деревни письмо, это какая-то ситуация наоборот. "Здравствуй, дедушка, Константин Макарыч...". Бабушке кажется, что она на это письмо внука отвечает, а уже лет десять никакой почты в деревню не приходит.
       Здесь есть ошибки, корявости, но это русская национальная проза, оставляющая после себя щемящее чувство всеобщего сострадания и любви.
       С М. О. поговорили, как всегда, очень широко и сердечно, и скорее о литературе, нежели о внучке. Если о внучке с фамилией Астафьева, то здесь следующее: у девочки какая-то тотальная аллергия. Именно поэтому, практически, она не ходила на семинар к Ю. С. Апенченко, но бабушка принесла четыре очерка. На то, чтобы принести очерки, написанные вместо внучки ею самой М. О., никогда в жизни не пойдет. В крайнем случае, прочтет и поправит. С Апенченко по телефону договорились так: он прочтет очерки, чтобы поставить зачет, а саму девочку на следующий год я возьму к себе в семинар.
       В разговоре среди прочего, не без гордости М. О., которую уже давно за глаза прозывают "железной леди российского литературоведения", передала мнение одного из своих зарубежных коллег: "Чудакова оппонентов в плен не берет". Много говорили о тыняновских чтениях, на которые М. О., находит деньги и людей, тянет уже чуть ли не тридцать лет, и о некоторых фактах биографии Булгакова. У М. О. также мое видение Елены Сергеевны Булгаковой. Но, правда, она заметила: "он хотел, чтобы им руководили". Я, в свою очередь, рассказал М. О., как мне понравилась передача о Бурлюке и Шкловском, в которой она участвовала. Тогда же, во время просмотра, я удивился, как наше телевидение достало Кому Иванова, который, по слухам, является еще и сыном Бабеля, и еще раз понял, что мою интуицию нельзя сбрасывать со счетов. Эту съемку в Америке Мариэтта Омаровна и организовала. Говорили также о "не замеченном" в советское время "пролетарском писателе" А. Митрофанове, я обязательно прочту статью о нем в подаренном мне сборнике. Я ведь тоже отчасти "незамеченный".
       На кафедре встретил и Андрея Василевского -- он подарил мне, как всегда, "Новый мир", на этот раз девятый номер.
       Вечером через Интернет получил два письма, одно от Марка, другое от Анатолия Ливри. Марк сражается со своими, вернее, моими оппонентами, Анатолий довольно спокойно пишет о моих книгах и называет Марка "филадельфийцем".
       Видимо, в свое время Анатолию крепко досталось от своих отечественных американцев. Собственно об этом, как и в прежние разы, он и пишет довольно подробно. Но, мне кажется, называя этих господ славистов филологами, и он, и "ихняя" общественностьглубоко заблуждаются, -- это лишь учителя русского языка и преподаватели школьных знаний о русской литературе. Французские коллеги, вечно не желающие вмешиваться в чужие дела, их переоценивают. Вся эта свора славистов, в свое время поменявшая не очень родное отечество на ломоть колбасы, к сожалению, правит бал и в нашей словесности. Очень знаково также утверждение Анатолия о сверхфеминизации "литературы". Письмо очень интересное, и его я, прежде чем напишу ответ, буду перечитывать несколько раз. А пока вписываю один абзац из письма, который, собственно, касается напрямую меня.
       "Прочёл Твербулъ с Дневником, а также Ваши эпистолярные отношения с филадельфийцем. Вы сумели замедлить ритм слога до мемуарных длиннот, сиречь, совершили -- с чем Вас и поздравляю! -- демарш прямо противоположный современному "писательству": когда "литераторы" ускоряют хромоногий, с одышкой и отхаркиванием, бег своего письма -- до подёнщицкой трусцы. Поскорей бы закончить да содрать плату с хозяина! Ибо считается (и в этом основное сатанинское наваждение, преследующее ныне прозаиков и "поэтов"), будто всякое слово, напечатанное -- даже вывешенное в Интернете! -- стоит другого. А тут ещё и сверхфеминизация "литературы"! Уверен, эти неспособные совладать с женскими гормонами "писатели и профессора" вели бы воистину счастливую жизнь, если бы нянчили детей, доили коз да коров и исповедовались еженедельно, не умея ни читать, ни тем паче -- писать. Ответственность за данную катастрофу несут, конечно, поколения реформаторов мужского пола.
       Мир, который Вы описываете, мне незнаком. Большинство персонажей, упомянутых Вами, известны мне лишь понаслышке, а их публикаций я не видел: вот уже лет двадцать (за редчайшим исключением) я читаю и перечитываю, со всем благоговением коего они заслуживают, лишь Пушкина, Гоголя, Толстого, Чехова, Бунина -- вплоть до тотального заучивания наизусть их прозы, -- и чем больше насыщаюсь ими, тем глубже суть их творчества открывается мне. Для напитывания классиками, во-первых, нужно хорошо родиться (неравенство -- есть неотъемлимое условие созидания); во-вторых, необходимо всегда желать учиться, никогда самому не становясь на уровень мэтров: перманентная учёба -- необходимый первый этап творчества. Всё это, конечно, не продуманное решение и не "поза", но -- физиологический выбор".
       В своем письме Марк, в том числе, пишет и об отзывах на нашу с ним книгу. В том числе и о том, что книга объявлена в продаже чуть ли не в сорока книжных интеренет-магазинах -- я, который выпустил не одну за последнее время книгу, никогда не отслеживал подобное. Но самое интересное, что к нему, как представителю и определенной диаспоры, поступают и письменные заявления, которые, как я понимаю, не доставляют Марку удовольствие. Он приводит письмо, которое он отослал одной своей корреспондентке. Ее письмо Марк, из деликатности, мне не пересылает, а только свой ответ. Этот ответ я тоже цитировать не стану, но вот, пожалуй, один абзац. Без этого абзаца, да и другого мне не обойтись.
       "Однажды Вы написали провидческую фразу, я её как-то недооценивал: "Последнее касается и Вас, у Вас то же самое славянское стремление стать ради слова под пулю". Как в воду смотрели. Разумеется, драматизировать не приходится, и отлучение от общины, как Спинозе, мне не грозит. Но для ряда читателей еврейского происхождения (ох, как нелегко и неприятно отстукивать мне эти слова!) социально-куль-турное общение, заполненное такими личным и искренними мотивами, не на обществен-ном, не на официальном, уровне с русским человеком и из России -- явление табуированное. Привыкшие в прошлой жизни к поискам подтекстов и мыслей между строк, им всюду видится и слышится незримый смысл намерений, макиавеллевы интриги и происки скрыт-ных врагов. Вот получил и я одно такое письмо, заполненное беспардонным шовинисти-ческим аятоллизмом, столь знакомым по прошлому: "не сметь, шаг влево, шаг вправо -считается побег". И всё это беспомощно, непрофессионально, с передержками, выдёрги-ванием слов из фраз и сочленением их в предложения, приобретающие противоположный смысл. Вам, небось, хорошо знакома такая "критика". Этого я не стал удостаивать отве-том, много чести, глупо мазаться о такую грязь.
       Было и ещё одно письмо от профессионального, грамотного, толкового литератора (вернее, ... ши, весьма мною уважаемой. Ей я решил ответить, т. к. её твёрдо сформулиро-ванное мнение всё же построено на ложном (каковым мне представляется) фундаменте, и я посчитал необходимым высказаться. Я не буду приводить её (назовём автора Н.) письмо, во-первых, оно не моё, ну и т. д. Но свой ответ (почти весь), из которого множество поло-жений письма Н. станут ясными, привожу ниже".
       К последнему абзацу приводит свой ответ, он очень любопытен, хотя моя защита Марком иногда, когда он ссылается, что я, среди прочего, был членом редколлегии у Г. Я. Бакланова, вызывает у меня улыбку. Но какова защита!
       Отвечать на эти письма я буду несколько позже, все обдумаю, а потом продиктую, если получится, Е. Я.
       Последнее. Мой вестник Ашот положил мне в почтовый ящик еще одно сообщение, касающееся восьмидесятилетнего Хуциева. При этом надо, конечно, помнить, что свою знаменитую роль, открывшую ему дорогу в кинематограф, Михалков сыграл именно у Хуциева в фильме "Застава Ильича".
       "Дайджест новостей за 29. 05. 2009
       Никита Михалков выгоняет журнал, поддержавший Марлена Хуциева.
       В редакцию журнала "Искусство кино" пришла бумага за подписью председателя Союза кинематографистов Никиты Михалкова с предписанием освободить до 1 июня здание на улице Усиевича, которое журнал занимает с момента основания и которое было построено специально для него, сообщил источник в редакции журнала.
       По мнению источника, это результат того, что главный редактор журнала Даниил Дондурей поддержал Марлена Хуциева на декабрьском съезде Союза кинематографистов.
       Отметим, что, по данным "Московского комсомольца", определенные неприятности начались и у самого Хуциева. В новом списке Ученого совета ВГИКа, предложенного ректором, нет имени знаменитого режиссера, хотя на данный момент в институте он руководит мастерской режиссуры художественного кино. По данным источника, в новом учебном году Хуциев работать во ВГИКе уже не будет.
       Накануне прошел обыск в московском офисе общественной организации "Справедливость", также замешанной в скандале с Союзом кинематографистов, сообщает газета. Зампредседателя правления организации Сталина Гуревич представляла в суде интересы Марлена Хуциева.
       В конце апреля 2009 года кинорежиссер Никита Михалков обратился в милицию с просьбой "оградить его от угроз со стороны заместителя руководителя фонда "Справедливость" Дмитрия Барановского". МВД тогда отказало режиссеру в предоставлении охраны.
       Впрочем, редакция оставляет за собой право считать, что все эти неприятности посетили оппонентов знаменитого режиссера одновременно по воле случая.
       Разбился огромный Аэробус А-330-200, который летел в Париж из Рио. Погибло 228 человек.
       2 июля, вторник. Весь день дома, утром писал дневник и читал еще одну дипломную работу. На фоне того, что вчера звонил А. М. Тур-ков и поделился своим мнением о скверных работах на семинаре у С. Ю. Куняева, работы учеников С. П. Толкачева мне кажутся почти идеальными.
       А. М. несколько удивился, что среди студентов, учеников Куняева, есть и его собственный, т. е. куняевский, внук. В ответ я рассказал ему историю с защитой сына Ю. И. М. Рассказал, что голосовал "за", также завтра и я, и А. М. будем ставить положительные оценки за недотянутые дипломы. Мы -- заложники наших литературных отношений.
       В связи с этим разговором я вдруг вспомнил, что в свое время пись-мо "наверх", когда речь шла обо мне, не подписали Ю. И. Минералов и В. П. Смирнов. Ну, Смирнов понятно, он всегда в оппозиционной позе. А вот почему не подписал Ю. И. Минералов, мне вдруг стало ясно только теперь. Время подходило, сын заканчивал аспирантуру. А наш профессор догады-вался, что я бы никогда не дал возможность защищаться в институтском совете сыну двух его членов.
       Но -- пора возвращаться к чтению дипломов. Работа Елены Иващенко. Здесь рассказ, сказка, повесть. Я даже не могу сказать, что лучше. Елена Иващенко это, конечно, волшебница языка. Сначала идет очень занятный биографический рассказ, о девочке, живущий в поселке наших дипломатов в Индии. Потом "Сказки для взрослых" о гноме Кузе, о вурдалаке. А потом шла повесть с не очень хорошим названием "Тропинка к свету". Это рассказ о юности, о первой любви, о счастливом, казалось бы, браке, об измене, о рушащейся семье. Неожиданный, непрямой язык, скрывающий чудо расширения смыслов. Слово цепляется за слово, возникают новые обстоятельства. Непрямое чувствование. Иващенко удивительным образом придает стереоэффект каждому движению своих героев и каждому повороту их мыслей. Это настолько близко и типично по отношению к жизни, что понимаешь, что это особым образом написанная жизнь, и начинаешь сомневаться, литература ли это? Очень здорово.
       Днем ходил записываться на прием к нотариусу на 18 июня -- это дело о праве наследования: квартира моих родителей и сберегательная книжка, на которую уже много лет приходила пенсия покойной В. С.
       Вечером по телевидению показывали очень любопытный сериал о знаменитой актрисе "Третьего рейха", русской по происхождению Ольге Чеховой. Впервые, как очень умные и интересные люди, предстают Сталин, Гитлер, Геббельс, Берия. Очень любопытно, будет ли это ругать наша пресса.
       В "Российской газете" пишут, что каждый десятый выпускник не найдет себе работу на бирже труда. И там же -- о том, что половина негосударственных вузов уйдет с рынка образования. Это все косвенные свидетельства кризиса, как-то по радио я слышал, что терпит банкротство основной производитель "русского бренда" матрешек. А С. П. рассказал, что в том магазине, где он покупал сотовый телефон, ему сказали, что продажа мобильных телефонов снизилась в шесть раз.
       3 июня, среда. В двенадцать дня, когда я ел гречневую кашу с молоком и собирался в институт на сегодняшнюю первую защиту дипломов заочников, по "Эху Москвы" передали, что осенью в МГУ может появиться новая ВПШ -- школа "Единой России". Я все время думал, чем же еще уважаемый Садовничий заплатит за возможность вопреки Конституции -- не отрицаю, и у меня были такие мыслишки, но министерство, ссылаясь на прокуратуру, их отсекло -- остаться ректором после семидесяти лет. Он уже сдал свою "принципиальность", допустив ЕГЭ в университет, от чего ранее, по высшим соображениям, отказывался. Теперь еще и партшкола. Выступавшая здесь же по радио, судя по голосу, немолодая профессор сказала, что нарушен базовый принцип: наука вне партийности.
       Никитина Мария Вячеславовна. "Лутоха" -- это три главы из повести или романа. В заголовке название деревни, кажется, это местное название березы или мелкой, еще неокрепшей, березы. В предисловии, вернее в автобиографической справке автор, ссылаясь на В. Г. Распутина пишет: "У автора этой работы счастливый дар -- это язык, точный, теплый и ничуть не надуманный, самольющийся, как бы даже самотканый. Впитывать его в себя -- одно удовольствие" -- слова из рецензии Валентина Григорьевича Распутина на первую главу "Лутохи" -- самая большая моя награда. С языком, может быть, все и на месте, но с ведением сюжета далеко не все в порядке. Вообще у Марии очень, как мне кажется, высока самооценка. На первой же странице своего автобиографического представления она четыре раза употребляет слово писатель то по отношению к себе, то производное от слова по отношению к самой же написанному. Ну, да ладно. Сюжет -- деревня, где у одинокой очень хорошей женщины рождается сын с "лицом, искореженным природой". Как и всегда в деревенской прозе, цепь семейных историй, в общем-то, написанных по трафарету: война, Берлин, счастливое обретение, прожитая жизнь. Главная героиня с многозначительным именем Серафима -- "на перепутье мне явился" -- в какой-то период своей жизни встречает на поле Ангела, ангела-хранителя своего сына. Это самый интересный и неожиданный кусок повести. Здесь литература переходит в философию и теологию. Ангел скажет ей, что сын может стать великим музыкантом, но при этом потеряет свою чистую душу и он, ангел, любуясь этой душой, нарушает свой ангельский чин, чтобы предупредить мать. Дальше развитие сюжета, описания лесов, полей, зимнего леса. Все это читать отчасти и скучно, но человек Мария значительный. Много любопытных моментов: например, во время болезни мать вдруг почти инстинктивно начинает прясть шерсть, и это привычное и монотонное дело как бы возвращает ее к жизни. Все идет от пафоса, но до дешевой сентиментальности. Посмотрим, как пойдет защита.
       В 15 часов защищался семинар у Куняева, еще накануне мне звонил А. М. Турков и говорил, как все слабо. Некоторое недо-умение вызвала работа внука руководителя семинара Александра Куняева. Диплом не вычитан, с массой смысловых ошибок, небрежностей. Турков поиздевался, мне кажется, над обоими: "Кастальский" ключ превращается у дипломника в "Кастильский". Оппонирующий Э. Балашов: "Быть грамотным -- значит любить родной язык. Много внешнего, пока не нашел себя". Правда, в пафосе мальчику не откажешь, громок и внешне ярок, это вещь не самая легко отыскиваемая.
       С отличием получила только одна студентка, Любовь Чиканова, кото-рая читала свои стихи невнятно и плохо. Читает действительно из рук вон, но в автобиографической справке написала, что из семьи сосланных в свое время дворян-народовольцев. Турков: "Наиболее укорененная работа се-ми--нара, не боится трудных тем". Здесь, как всегда, с образцовым разбором выступила Л. Г. Баранова-Гонченко: "В современной поэзии мы пытаемся ви-деть новое время. Недостает фонетической игры. В стихотворных по-ис-ках смысла жизни побеждает знание предметов".
       Мне нравился очень неровный Вася Струж, но он ругнул в нескольких местах, и не очень ладно, филадельфийцев, и пятерки не получил, но он уже член СП, у него книги, стихи у него скорее не поэзия, а публицистика.
       Поздно вечером наконец-то открыл "Литературку", она выходит по средам. Как всегда прочел Л. Пирогова, о лидерах Нацбеста, а потом начал статью знаменитого пушкиниста В. Непомнящего. Целую колонку Непомнящий посвятил фильму Хамдамова, который по каналу "Культура" шел после 12-ти ночи. Мне стало чуть обидно: нигде не упомянули, что этому высоко оцененному знаменитым литературоведом фильму, два года назад на Гатчинском фестивале присудили Гран-при. Это уже замечаю не в первый раз -- точность собственных оценок.
       Воробьева Лина, работа, которую С. Ю. Куняев определил, как "придуманный мир", и Жигалова Елена. Опять Л. Г. Баранова-Гонченко: "нежелание овладевать традицией, все торчит, все эпатирует, нет обновления, все в компьютерном порядке, почти все услов-но". Правда, Балашов, говорит о больших возможностях. Посмотрим, дай-то Бог!
       Калугина Евгения. "Балансирует на уровне сверхбанального. Реестр банальностей русской альбомной поэзии. Восторженная торопливость, сужение культурного круга". Е. А. Кешокова посоветовала в своей рецензии -- она где-то путешествует: "Больше строгостей в отборе и меньше пафоса".
       Курятова Анна. Г. И. Седых: "не реализовалась, хотя при поступлении ее работа стала событием". Балашов привел цитату Мандельштама о том, что "девичья поэзия вся засорена метафорами".
       Не успеваю следить за политикой, а все время что-то проис-ходит.
       4 июня, четверг. С восьми почти до двенадцати опять читал дипломные работы. У меня новая серия -- семинар А. Ю. Сегеня. В этот раз это опять дамы. А где же время на личное чтение, прогулки, личную жизнь? Молох оплачиваемой работы растирает дни в порошок.
       Комракова Лариса -- тридцать пять лет -- не обжигающая молодость -- и отсюда:и жизненный опыт, и определенная сноровка. Работает корректором в рязанской газете, лауреат нескольких конкурсов, и автор прозаических и поэтических сборников. Знает ходы и понимает, чего от нее хочет читающая публика. В подборке три рассказа, один из которых, "Акума", об Анне Ахматовой в трагический момент второго ареста сына. Два других: "Всего один ход"-- девочки-шахматистки и жажда победы во чтобы-то ни стало, и "Подарок" -- на собранные от завтраков деньги девочка не во время дарит матери на день рождения подарок -- о чувстве справедливости. В "Подарке" поразило одно сравнение. Шахматная противница героини одноглазая девочка. "Пиратская лента сбилась немного набок, и Лизе показалось, что там зияет, словно расплывшаяся яичница белесая пустота". Все остальное по тексту чисто, почти стерильно. Ощущение среднего и довольно скучного профессионализма. Но хорошо, что это не нюханье собственных подмышек, как у наших девиц с очного отделения.
       Очень ординарно начинался и "отрывок из повести", видимо, сама повесть еще и не совсем готова. Детство и юность героини, детские привязанности и молодая девичья дружба. Здесь сначала довольно привычная коллизия одиночества, а потом все расплывается на несколько потоков. Читается, правда, с жадностью. Женские судьбы, мать дочь, дочь несчастная, разводы, красавец муж, молодой любовник, дочь кончает самоубийством. Очень своеобразная литература, где важен скорее факт жизни, нежели что-то другое. Сильно, но все же лишь намекает, а не показывает трагичность сцепления всех обстоятельств. Хорошо написана сцена вожделения. Когда читал о парке в психиатрической больнице, вспомнил и эпизоды из своей жизни: как я ездил в Кащенко, пруд, скамейки, отчужденность жизни. К сожалению, в тексте много устоявшихся словосочетаний: "волосы густой волной легли на плечи", "подо мной разверзлась пропасть", "единый порыв", "спасительный сон", "как фарфоровая статуэтка" и пр. В конце много, якобы психологических, а по сути беллетристических сцен. Но в принципе, много лучше, чем у многих. Хорошо.
       Вечером -- в театр "Etcetera", на спектакль Максима Курочкина. Вроде бы давно возникла идея написать статью о своих учениках. Пока о спектакле не говорю, спектакль небольшой, час сорок, без антракта. С двумя аплодисментами в середине и небольшой, на два вздоха условной овацией в финале. После спектакля пошел пешком по Мясницкой, через Лубянку, бывшую площадь Дзержинского, через Охотный ряд до Кропоткинской. Как замечательно похорошел центр, какие новые открываются виды, и как плохо я Москву знаю. Фуршадтский переулок, Кривоколенный, надстройка над старинным домом, где сейчас "Библио-Глобус", непонятное строительство напротив, почти на самой Мясницкой. Центр застраивается так, чтобы и ножа не просунуть. Над Большим театром невероятно длинная стрела подъемного крана. Передний фасад затянут материей с нарисованным Большим театром, но фронтон уже весь целиком сделан и открыт всем напоказ, будто и делали его скорее, скорее, в назидание: уже нет герба СССР, а орел в окружении африканской геральдики -- то ли львы, то ли тигры. А вот старый корпус МГУ реставрируют и оставляют надпись "ордена Ленина" над портиком и, кажется, сам этот орден на фронтоне. Уже почти целиком законченной, перед взгорбленной в мещанском уборе Манежной площадью, стоит гостиница "Москва". В свое время, еще до перестройки, я в очерке в журнале "Октябрь" предсказал, что уверен, еще при жизни моего поколения будет восстановлен храм Христа Спасителя. Абсолютно уверен, что довольно скоро и этот коммерческий горб с фонтанами, куполками, скамейками снесут, и снова мы увидим самую большую и красивую площадь в Европе.
       Теперь о спектакле. Пошел в надежде, что тут у Максима окажется хорошая пьеса. Нет, обычное сочинение: для антрепризы, достаточно, после "Леса" и "Без вины виноватые" Островского -- вторичное. Основной тезис, два актера: Счастливцев и Несчастливцев.
       Я, пожалуй, зря не согласился написать реплику о "Мастере и Маргарите" у Дорониной. А все потому, что не прочел материала в "Известиях". А что они, если бы в "Известиях" посмотрели, написали бы про игру Калягина и его партнеров. Боже мой, сколько дешевого, верхнего крика, какой низкосортный балаган! Но каков зал, впрочем, молодежи почти нет, пенсионеры в париках и буклях, каковы знаменитые кресла, опускающаяся люстра, занавес, раздвигающийся в двух направлениях и вдоль сцены и закатывающийся вверх. Программка стоит 60 рублей, но крошечная чашечка espresso в буфете -- 180.
       В Санкт-Петербурге открывается экономический форум, а где-то в области жители перекрыли трассу, потому что им не выплачивают зарплату. Путин слетал, разбранил собственников за хищный эгоизм, и, кажется, туда перевели деньги. Сюжет я не видел, но, похоже, крупно досталось любимцу правительства Дерипаске. По слухам, основные деньги, которое правительство, под видом помощи, подарило предпринимателям и банкам, ушли именно к Дерипаске. Путин был грозен, бросил какой-то намек о контрафакте и не прошедших таможню грузах стоимостью в два миллиарда рублей, которые хранятся на каком-то из московских рынках.
       5 июня, пятница. Вчера на дачу, где в теплице без воды томятся и пропадают помидоры, попасть не удалось -- была защита. Сегодня в институте презентация большого альманаха "Дважды два". Альманах выпустило издательство "Пик", которым руководит А. Е. Рекемчук. Подзаголовок огромной, роскошно изданной книги: "альманах молодых писателей для молодых читателей". На презентации мне пришлось выступить, и, как всегда, я не сумел что-то утаить. Мне показалось, что слишком все это гламурно и роскошно. Если "для молодых", -- то хорошо бы иной формат, чтобы книжку можно было положить в карман. Также сказал о некоторой репортажности отдельных прозаических произведений. Заметил также скудость поэтического портфеля -- некоторые стихи я уже видел в периодике. Может быть, моя речь была не очень праздничной, но, по крайней мере, честной. Я не умалял огромного вклада А. Е. Рекемчука в это большое дело. Критиковать что-либо, конечно, легче, чем делать и создавать. Презентация прошла замечательно, в президиуме сидели Рекемчук, Тарасов, Сережа Мнацаканян, я сел в сторонке. Кормили тоже хорошо.
       За столом во время фуршета я услышал поразительную вещь от одного нашего преподава-теля, по жене связанного с театром. Оказывается, уже несколько месяцев во МХАТе им. Чехова, т. е. у Олега Табакова, арестованы люди, занима-ющи--е-ся театральными деньгами и хозяйством. Говорят о расхищении бюд-жет-ных денег. Будто бы несколько раз Табаков пытался встретиться с В. В. Пу--тиным, но тот его не принимает. Прессе приказано об этом пока помалки-вать, а Табакова, конечно, под огонь не подставят -- слишком уж он знако-вая для режима фигура.
       Сегодня же по телевидению вспомнили о гостинице "Москва", которой я любовался только вчера. При ее строительстве исчезло 87 миллионов долларов пришлось заплатить городу, чтобы гостиница не ушла в собственность зарубежных банков, которые давали деньги на реконструкцию. Теперь начинаешь понимать, почему иногда возникает страсть к реконструкции. Но самое поразительное, что тут же стали показывать и дом Веневитинова, который во время вчерашней прогулки я довольно долго рассматривал. В нем, оказывается, бывал и Пушкин, и уже в советское время жил Галич. Дом тоже реставрируют, здесь уже нет ни одной детали пушкинской поры. Исчезли камины и лепнина, дом практически разобрали, а тем временем деньги на реставрацию закончились. Я начинаю бояться своих предвидений.
       6 июня, суббота. Еще со вчерашнего начал готовиться: завтра год, как умерла Валя, придут люди. Разобрал среднюю комнату, где я всегда работаю, разносил по двум другим комнатам книги, бумаги, перетащил компьютер, что-то убрал на кухне. Поставил размораживаться купленного ранее судака. Утром рыбу почистил, порезал, сделал фарш и пошел на рынок покупать недостающую морковку и другие продукты. Пока все это стоит на плите в кастрюле на маленьком огоньке, а я дочитываю еще одну работу из семинара А. Ю. Сегеня.
       Это, конечно, опять дама, и я невольно вспомнил фразу о женском засилье литературы из письма Анатолия Ливри. Опять вспомнил и фразу, оброненную Татьяной Толстой. За редчайшим исключением, чего-то у женщин в литературе недостает.
       "Блошка банюшку топила..." -- дипломная работа Людмилы Родиной, ей 44 или 45 лет. Для пишущего человека это расцвет, а для начинающего здесь трудности, потому что надо сначала освоить само письмо, умение выражать мысли и желание. Только когда подобное умение возникает и начинает действовать на уровне инстинкта, тогда уже можно говорить о литературе.
       В дипломе четыре рассказа. Во всех довольно долгий обсказ обстоятельств и условий, а уже потом возникает некий эпизод, который и является действенным зерном. Все три рассказа претендуют на внутренний психологизм, в этой части всегда много назидательности, но вот ядро всегда хорошо и даже почти ново по конфликту. Это жуткий в своей беспощадности разговор с мужем ("Когда шел дождь"), сцена мучения кошки ("Послесловие к детству"), детская сцена с граммофонными пластинками и сцена застолья по поводу рождения ребенка ("Бессмертна пока живу"). Все остальное, что эти сцены окружают, некий скрывающийся за беллетризацией, журнализм. Из рассказов -- жизнь наших простых людей очень тяжела. Из мелких замечаний -- "примадонн" в балете не бывает, "заказали ужин с закусками из заливных и копченых рыб, осетровой икрой и множества салатов". Или: "Надежным щитом была эта спина пухлому одеяльному свертку, обмотанному красными лентами, в своем движении сквозь звенящий сумрак февральского дня одинокому суровому айсбергу, при солнечном свете принимавшему форму сталинского двухэтажного дома". Нехороша и "податливая плоть". Я бы отметил "лязгнуло пастью подъезда" или "разлила жалобный вскрик тормозов смачную пощечину захлопнувшейся двери". Но стоит ли в прозе говорить о сравнении или метафоре?
       Четвертый рассказ -- это некий эпизод из жизни Ф. И. Шаляпина. Я допускаю, что-то подобное могло существовать. Новой реальности, в которую я бы поверил, вопреки своему представлению о личности певца, не получилось. Но рассказ по-своему хороший, хотя что такое "кулисные карнизы", я не знаю. Отсюда же и "примадонна балета". Возможно, рассказ включен в сборник ради некоего контраста.
       Послеочередного похода в магазин: рыба, корейская морковь, немного ветчины, четыре банки сока, вода, прочел еще одну работу.
       Это опять ученица А. Ю. Сегеня Ольга Пичугина "В сезон открытых окон". В двух рассказах, вернее, в двух "отрывках из повестей" и одном историческом этюде, действие происходит летом. Я, естественно, вспомнил название одной из своих книг -- "В сезон засолки огурцов". Кстати, заглавие мне придумала В. С., а я ей, в свою очередь, придумал название для книжки -- "Записки литературного раба".
       Пересказать оба больших отрывка очень трудно -- это любовь. В первом -- де-вушка встречает молодого человека, но тот обречен и умирает. Во втором -- молодой муж уходит от жены, но жить без нее не может, да и она без него. Конечно, везде есть некоторые привычные повторы и дальние повторения, но в принципе за довольно большое чтение, этот диплом я прочел легко, будто не работал, а просто с удовольствием читал. Исторический этюд -- к старому академику Ивану Павлову приходит его однокорытник по семинарии и ведет разговор о Боге и о призвании. Надо сказать, что и этот этюд сделан ловко и убедительно. Все написано каким-то довольно чистым, почти стерильным, казалось бы, не литературным стилем, но очень определенным и точным. Это создает прочное впечатление реальности.
       Вечером по НТВ в скандальной передаче "Момент истины" вдруг показали хозяина Черкизовского рынка и довольно подробно сам рынок, похожий на рабовладельческое государство. Не дружеское ли эхо это недавнего заявления Путина о двух миллиардах нерастаможенных товаров, хранящихся на одном из московских рынков?
       Этой передаче предшествовал показ открытия в Турции огромного отеля, строительство которого обошлось в полтора миллиарда долларов. Самый дорогой отель в мире, фонтаны, мрамор и розы. Хозяином этого сказочного дворца оказался этот самый директор Черкизона. Естественно, я тут вспомнил о рассказах кого-то из рабочих, побывавших в том числе и на моей даче, об угодьях этого олигарха. Вот он, комплекс бедности в молодости и недостаток общей культуры. На открытии отеля в Турции была вся купленная элита мирового шоу-бизнеса. Показали каких-то знаменитых звезд и даже самого Ричарда Гира. Но и это не все. Показали также и приватную пленку с юбилея этого рыночного олигарха.
       Вот он кутеж новой знати с привкусом телевещания. Здесь, во время приветствия раввина, было сказано, что этот, казалось бы, азербайджанский господин, происходит из горских евреев. Закончил господин, правда, Плехановку. Это свидетельствует о хорошем образовании. На знаменитом Черкизовском рынке в перестройку начинал с палатки. На этом юбилее была вся наша эстрадная элита и, как бы было прояснено, кто из каких горцев. Естественно, присутствовал Иосиф Кобзон, который никогда и ничего не скрывает, Максим Галкин, смешивший публику на русском языке, Филипп Киркоров, народный артист России, пел. Патриарх русской и русской советской режиссуры Марк Захаров, по словам ведущего телевизионную передачу Маркелова, так восторженно говорил о хозяине, как не говорил никогда ни об одном своем актере.
       Какую элиту мы себе выбрали, каких кумиров себе навязали, какую власть поддерживаем! Ура.
       7 июня, воскресенье. Встал рано утром, плохо спал, ощущение, что чего-то недоделал, чего-то недокупил. Побежал на рынок, добавил еще и мясной нарезки, и еще вина, и купил свежей клубники, и прекрасный вишневый пай. Все у тех же продавцов, которые меня узнают, еще с того времени, когда я появлялся у них в лучшем случае через день и покупал то сто граммов дорогой рыбы, то одну грушу. Уже в половине двенадцатого подъехал к дому С. П., и вместе с ним поехали на Донское кладбище. Москва пустая, на машине долетели минут за двадцать. Ландыши на отдельных участках кладбища, которые дней пять назад источали свежесть, уже почти отцвели. Здесь их не оборвали, потому что тут их охраняет не милиция, а мертвые. На нашем рынке вчера снова видел на прилавке у одной азербайджанки с десяток пучков ландышей -- розничная продажа. Охраняем природу!
       Постояли возле плиты, я положил на землю две своих алых розы. Потом попросил С. П. уйти и как следует, всласть отплакался, отрыдался. Я, словно паровоз, на полном ходу слетевший с рельсов. Плакал сегодня еще несколько раз, особенно когда мои дорогие гости что-то говорили о Вале. Но и моя мать, которая из-за болезни и смерти Валентины как-то отошла на второе место, вдруг стала все чаще и чаще всплывать в моем сознании и снах. А Валя так неотъемно и так часто стала появляться, что мне даже показалось это неестественным. Я начал думать, не убрать ли мне из комнаты ее портреты. Вот и сейчас, когда я пишу, четыре ее больших фотографии прямо передо мною. Иногда ночью, когда встаю и подхожу к выключателю, мне кажется, что я иду ее походкой.
       На обратном пути с Донского кладбища заехали в магазин "Перекресток" и купили две упаковки -- одну с каким-то традиционным салатом, а другую с "селедкой под шубой". Потом до трех часов, до первых гостей, уже вдвоем занимались столом. Витя еще сбегал в кулинарию за холодцом. С. П. варил плов. В. С. признавала лишь тот праздничный стол, где был холодец. Витя принес и баночку с хреном, тоже низменный элемент стола.
       Вечер прошел замечательно, каждый что-то вспомнил о Вале, и я подумал, вот так и поддерживается память о человеке. Я обязательно теперь буду собирать людей и на день ее рождения. Были: Алла и Слава Басков, Леня Колпаков с женой, С. П., который Вале обязан частью своей карьеры журналиста, Витя, на руках которого Валя умерла, Лева Скворцов, Людмила Михайловна, которая часто к ней приезжала, когда я бывал в отъезде. Забыл прийти Ашот, не смог прийти Валера с Наташей, не был Толик, у которого недавно появился еще один ребенок. У Тани Бубновой сломана рука. Мы никогда не собирали нужных людей, а только близких, вот так было и в этот раз.
       Но и здесь я не утерпел и, похоже, сговорил Леню на этот раз на год взять семинар Юры Апенченко, если Юра все же от семинара откажется.
       Разошлись не очень поздно, я потом долго еще убирал со стола, а Витя отправился в загул и пришел, кажется, только под утро. Я все ему разрешаю, одиннадцатого у него защита диплома, а еще дней через десять, получив документы об окончании института, он уедет к себе на родину.
       8 июня, понедельник. Сегодня хоронили Б. А. Покровского, но я, хотя и собирался, поехать не смог. И лег поздно и выпил как никогда много. Дочитывал еще один диплом из семинара А. Ю. Сегеня -- "Царский огонь" Ирины Рязановой.
       Работа эта очень неожиданная, опять историческая, небольшой, как определяет сам автор, роман о жизни патриарха Тихона. Я все же думаю, что работа сделана по другому принципу, по житийному. Неожиданное здесь -- не выбор темы, а язык. Эта самая Рязанова просто чудесница языка, умение пропуска, народная стихия, огромное количество точных речений, пословиц, поговорок, несколько стилизованная, но живая речь. Но каковы были подлинные реалии? Вот допрос в ЧК.
       "Все потонуло и живот затянуло. И живот задавило, к хребту прилепило...
       -- Что! И тапереча мало тебе?... Радость моя... На! Бог твой, где он? ...Ха-ха-ха! Что? ... Спасать тебя... не-ко-му...А-а. Кому ты, пат... патра... пат-т-три...тьфу! Н-нужен, а?... А?.. Так ты и живой опять? Мало... опять мало.
       И слепым потоком стал, и дыха нету, и жило остановило... хлеб... хлебнуть-ти... чем...хосп... хоспо.. хоспоти... па.. парс... прасти...хох!... От... Отче-е... отпу-у...сти-и...и-...и-им-м ...Хох! бо... не... веда...
       И звон закрыл все. Покровом кровавым и кровным. И не было ему дыры. И не было ему отверстии.
       Рака".
       Филологически это очень здорово. Но все время держу в памяти: не сманиваем ли мы наших студентов, не обольщаем ли? Будет ли кто-нибудь подобный роман читать, когда и я сам с трудом расшифровывал начало. Это не хуже ни Личутина, ни Зульфикарова. Но есть ли у них не любители, а читатели?
       Во второй половине дня долго читал еще одну работу из семинара А. Ю. Сегеня, рассказы Ирины Зинкевич "Жизнь в кредит".
       Здесь один фантастический рассказ ("Товары по сниженным ценам" -- покупка негодного и влюбленного робота), один злободневный "Снег" (о переписке по Интернету и, в принципе, об одиночестве) и еще два рассказа поменьше: "Жизнь в кредит, или Покупатель диванов" ( об отторжении давно живущих супругов) и "Английский" ( история молодой женщины, вышедшей замуж за иностранца). Во всех рассказах что-то смутно угадывалось читанное и знакомое. Конечно, все написанона вполне добротном уровне, гладко, и вот удивительно -- все для хороших гламурных журналов. Сюда, когда буду выступать, еще покадю ( от слова кадило ) чем-нибудь современным и довольно четким. Но все же ощущение, что как-то мы здесь уходим с основного течения русской литературы.
       Вечером позвонил Слава Ханжин из Норильска с призывом посмотреть Архангельского со товарищи на канале "Культура". Я, хотя и ответил, что все, что связано с литературой на телевидении, а паче того, с Архангельским я уже давно не смотрю, потому что понимаю, все это одна тусовка и единомышленники. Тем не менее канал включил -- Валентин Непомнящий, Алексей Варламов, Андрей Хржановский и еще редактор "Ариона" Алексей Давидович Алёхин, сначала фамилии не запомнил, через несколько дней вставил из "Литгазеты" -- у Алёхина юбилей, ему 60. Здесь самое время вспомнить одну выдержку из "Нового мира". Последний номер мне только что подарил Андрей Василевский. Ну, да ладно, говорили о культуре и Пушкине. В. С. Непомящий все же отчетливо и хорошо говорил о культуре в советское время, которая, по его мнению, "продолжала" традицию. Его поддерживал "кинорежиссер и сценарист". А вот наш профессор Варламов говорил, что, дескать, время все равно вывернется, что ему "даже тактильно" не хочется возвращаться в прошлое время. Сюда же мне захотелось добавить, что в этом году 6 % выпускников средней школы не сдали экзамен по русскому языку. "Мы -- не рабы, рабы -- не мы". Ну, так станем!
       9 июня, вторник. Довольно рано приехал в институт, заходил в Книжную лавку, потом встретился с А. М. Камчатновым -- он написал рецензию на одну нашу выпускницу -- оказалось, плагиат. Девочку я помню, ее мать работала у нас уборщицей, мать не была простой женщиной, а из научных работников, правдолюбец, дочку взяли скорее не за талант, а за материнскую настойчивость. Со временем я во всем разберусь, но, похоже, здесь есть еще какая-то скрытая причина.
       Защита прошла достаточно удачно. Ефремова О. И., Каковиди А. С., Никитина М. В., Перминова А. В., Иващенко Е. В. -- "успеш-но", Ерохина А. М. и Стручкова А. Э. получили -- "с отличием". В "поэтическом отсеке" -- защиты проходили в двух аудиториях, одну часть "прозу" вел я, а другую А. М. Турков и А. В. Василевский -- все прошло без пиков, у всех "успешно". Правда, как всегда в таких случаях бывает, это "успешно" было с большим разносом: от -- "тройки с минусом", до -- "четверки с плюсом".
       До защиты успел еще написать письмо Марку.
       "Дорогой Марк!
       Мне часто бывает неловко отвечать на Ваши пространные письма короткой отпиской. Да и жанры у нас разные: для Вас ваша литературная жизнь пока в письмах; я же вынужден (да, уже говорю "вынужден"), выскребать из себя все, чтобы вести Дневник, да еще, хочешь-не хочешь, как говорят французы -- положение обязывает-- что-то еще и со-чинять. Жизнь уходит, планов становится всё больше и больше, но времени на подведение итогов не остается.
       Письмо Ваше замечательно, в первую очередь, по информации, связанной с нашей книгой. Мне очень приятно, что Вы в курсе всего того, что делаю я. Я со своей стороны ловлю даже обмолвки о Вашем и Сони здоровье и с грустью иногда вспоминаю то, что Вы начинали писать относительно нашей книги. Не могу сказать, что рад, что Вы попали почти в моё положение, я даже не рад своему предвосхищающему определению относительно стремления "стать под пулю". Собственно говоря, в это положение попадает каждый, кто вопреки своему клану, экономической группе, этнической общности, пытается встать над всем и начинает говорить о чувстве справедливости. Я недавно прочел список номинантов на "Болъшую книгу". Правда, в этом году сам я не выставлял книгу, потому что отчетливо понимаю -- что бы я ни выставил, в "короткий список" мне не пройти никогда: и не потому, что кто-то прочтет и скажет "плохо", а потому, что скажет "дурно", еще не прочтя.
       Вы очень интересно пишете относительно этого самого аятоллизма, относительно выдергивания фраз, относительно маркирования личности, относительно того, что люди, достаточно оторванные от сегодняшней литературы, начинают ее маркировать. Я обратил внимание, что Вы любите русскую литературу, но отчетливо понимаю, что Вы ушли из круга ее читателей на её родине, никогда не позволяете себе резких высказываний. Я тоже не позволял себе высказываться по поводу иногда даже очень средней литературы, по-тому что понимаю, что автор вкладывает в нее свою душу. В этом смысле совесть моя чиста.
       Что касается Вашего письма, адресованного "дорогой Н. ", то Вы очень достойно ей ответили. Я не знаю, что это за женщина, откуда у нее, опытно-го и знающего литератора, такой ригоризм! И это смешно -- искать какое-то ущемление в том, как мы друг друга называем... Так уж сло-жилось. Я вот в "Дневниках" свою покойную жену почти никогда не называл Валентиной, а всегда писал "В. С." А она меня всю жизнь называла не по имени, а кричала из спальни в кухню, зовя меня: "Есин!" Иногда людям ничего не объяснишь. Да, был я у Бакланова в редколлегии, но мы расстались, да и расстались не самым лучшим образом, потому что он "переметнул-ся", умный, талантливый писатель. А я не сдавал своих позиций, не отступал. Кстати, Вы тоже не принадлежите к разряду буквоедов. Одним из моих "долгов" перед Вами -- это, в общем, еще не до конца написанная рецензия на Вашу книгу о евреях, которую Вы написали не как "ортодоксальный" еврей, а как честный человек, "над схваткой". В общем, так надоело обо всём этом писать и говорить, надоели факты, бросающиеся в глаза. Я эти факты не очень вставляю в "Дневники", но все-таки вставляю.
       У нас на НТВ есть, как говорят, -- "дурная передача" -- "Максимум". Она постоянно ворошит шоу-бизнес, деньги и т. д. Но недавно она пока-зала совершенно оглушительный материал. Как я написал выше, считается смотреть эту передачу -- дурной тон, но я её смотрю. Так вот, некий наш бизнесмен, владелец самого большого в Москве, Черкизовского, рынка некто Исмаилов построил в Турции за полтора миллиарда долларов самый дорогой в мире отель. Директор и владелец этот был показан на презентации отеля по телевидению, где от американского шоу-бизнеса присутствовал Ричард Гир, а от нас, говорят, мэр Лужков. Не утверждаю, но говорят. И, видимо, это вызвало резкую реакцию в верхах, только так оцениваю появление рас-ширенного сюжета в передаче "Максимум". Правда, была еще обмолвка Путина, что на одном из рынков в Москве лежит что-то на два миллиарда. В передаче показали съёмку домашнего видения. Никогда, владельцы и бизнесмены, не снимайте себя телевизионной камерой. Так вот, показали юбилей этого 50-летнего директора. С приветствием выступали и американские звезды, и все наши: Максим Галкин, Филипп Киркоров, Иосиф Кобзон, господин Марк Захаров, сжегший в свое время на глазах всего Союза свой партбилет. Захаров сказал речь, где говорилось как одарён, "буквально богом поцелован" этот московский бизнесмен "из азербайджанских горных евреев". Последние слова в фразе были произнесены диктором. А еще на этом балу удачи присутствовал раввин, говоривший на "идиш", и его"все понимали, по-тому что все были свои".
       Что же это за безобразие, почему принадлежность к одному племени отменяет совесть и порядочность!
       Хорошо помню, что когда был ректором, один из флигелей Литинститута снимало "Русское золото", знаменитая в то время фирма, ворочающая огромными деньгами, но с весьма сомнительной репутацией. Я ни-когда не ходил на поклон к руководителю фирмы, и даже не был с ним знаком, сидевшему в тридцати шагах от моего кабинета, хотя мог бы, поступясь в чем-то, взять денег и на книжку, и на другие "мелкие писательские расходы". Никогда не позволяла себе такого Плисецкая, не позволял -- кроме, конечно, принужденного заискивания перед Сталиным -- и Пастер-нак. И мы не можем представить себе, чтобы, например, Ахматова приш-ла на бал воров... Вот так, дорогой Марк, хотел написать про одно, а вышло про другое.
       Но зря Вы объясняли кому-то что-то о моей репутации. Да, я относился лояльно к Бакланову уже после нашего разрыва. Будучи одним из заводил международной премии "Пенне", я голосовал за присвоение её Бакланову. А после того, как знаменитый режиссер Валерий Фокин жестоко обманул меня с романом "Имитатор" , который я "вынул" из МХАТа и отдал ему, я, будучи председателем жюри Гатчинского фестиваля, присудил ему премию за фильм о Кафке...
       Вот такие пироги, дорогой друг. Обнимаю и люблю.
       Сейчас идет невероятное количество работ. Грузят ведь всегда на того осла, который везет. Когда-то, потихоньку, я стал заведующим кафедрой, но стал еще и сопредседателем Государственной комиссии, весной пришлось прочесть почти всю прозу наших заочников. А ведь каждая дипломная работа требует минимум 5 часов, и после ее прочтения ничего уже читать не хочется. Впрочем, сегодня прочитал первую главу "Тараса Булъбы". С. Н.
       Дома сразу принялся читать дипломную работу Лукина. Это уже семинар М. П. Лобанова. Вдобавок ко всему, здесь я еще и оппонент.
       10 июня, среда. Утро началось с торжественной дочитки Лукина и стрижки у моего постоянного мастера Володи. Стрижка уже начинает стоить 520 рублей, и, не изменяя традиции, я еще дал Володе в качестве "чаевых" сто рублей.
       Основное достоинство прозы Дмитрия Викторовича Лукина -- это его стиль, с которым теснейшим образом связан взгляд на действительность. Молодой мастер обладает редким умением подходить к любой вещи и явлению вплотную и потом называть все это своими именами. Явление предстает перед нами без конфетной обертки, без фантика. Это практически относится ко всем трем работам Лукина, составляющим диплом, несколько даже обнажено названного "История одного литератора". Стоит обратить внимание, что не "писателя", а "литератора". Судя по тому, что об этом всем пишет сам Лукин, он отчетливо понимает, чем в русском сознании одно отличается от другого.
       Сочинение, давшее название всей работе, начинается так: "Александра Шарова влекли ее длинные ноги и участие в престижном конкурсе моделей, а Татьяну, наверное, прельщало, что он вроде такой молодой писатель, который напишет бестселлер, и она засверкает в главной героине". Это, кстати, очень не просто начать, как это постоянно делали классики, прямо с сути. Как, скажем, начинается "Пиковая дама" или "Анна Каренина". Не цитирую, ибо примеры хрестоматийно известны.
       Следующая фраза в работе Лукина тоже не проходная. Роздыху Лукин читателю не дает. "Он был всего лишь студентом литвуза, а Татьяна уже давно была примой на яву, воплощением современной русской красавицы, это просто рвалось из ее зауженных глаз и манерности".
       Слово "манерность" снижает весь уровень. Понятие "литвуз" здесь выгородка амбиции героя. Здесь у автора нет стремления сообщить, что появится еще одно сопливое сочинение о жизни и быте общежития на Добролюбова. Вдумчивый читатель также поймет, что и "русская красавица", понятие, дискредитированное печально знаменитым и конъюнктурным сочинением Виктора Ерофеева, здесь отнюдь не случайно. Таков стиль и взгляд. Но если попытаться рассказать, о чем это сочинение, то вне этого стиля, дающего все новые обертоны значениям, сделать это почти невозможно. Слишком легко было бы сказать, что это пародия на Минаева, хотя это тот же материал -- так называемая молодая богема.
       Вот здесь надо бы остановиться и осознать, все, что делает со своим героем Лукин -- а герой не очень простой, в отличие от того круга, в котором он вращается, вернее, пытается вращаться, он принадлежит и к другому социальному слою, и к другой нравственности -- это, так сказать, поход по ландшафту не его жизни. Здесь некая фреска полуинтеллигентной и полу-- богатой московской жизни. Да, наверное, нелегко в дорогом баре пить дорогой коктейль и все время прикидывать, а хватит ли денег. Все ночь работать грузчиком, чтобы потом, отпарив въевшуюся в ладони грязь, оказаться среди людей, которые сами никогда не мыли посуду. Что-то мне все это напоминает из арсенала вечных тем литературы. Это какой-то современный извод, где отдельные черты Жюльена Сореля перемешались с чертами ЛюсьенадеРюбампре. Пожалуй, здесь новый характер.
       "Когда выяснилось, что у Тани не будет ребенка, что тревога была ложной, как же Шаров был счастлив. Какими же глупостями казались теперь ему его гиперморалистские мысли о постигшем его заслуженном наказании -- "Все русская классика, черт ее дери!.."
       Я теперь разорву цитату, чтобы сказать, что "из всех писателей он продолжал уважать только тех, кому удалось совместить искусство и деньги"
       Но вернемся к прерванному.
       "Думы его просветлились -- "каким бредом были мои мысли!" -- и Шаров, опять оказавшись в огромной квартире в Митино, взглянув на Таню, приблизил нос к ее щеке и поцеловал. Таня снова лжесопротивлялась и произносила что-то, что она часто говорила о его цинизме, а он как всегда хотел прикасаться к ее телу со счастливым ощущением, что ворует чужое и остается безнаказанным".
       Я еще раз повторяю, что ценность работы Лукина в много-численных деталях и предельном, беспощадном приближении к описываемой натуре. Как беллетрист прошлого века, он не размазывает. То, из чего у Минаева мог получиться коммерческий успешный роман, Лукин обламывает на тридцати страницах. Фреска написана, но все-таки это наш, литинститутский студент, это, все-таки, не только современный, но и русский писатель.
       Я еще никогда не встречал, чтобы в современной литературе, так успешно маскирующей свою в первую очередь тематическую несостоятельность, пользовались старым классическим приемом "Бога из машины". Но, может быть, это не совсем прием, а тот внешний толчок, о котором говорил Лев Толстой и который в один день способен изменить нравственную жизнь? Здесь опять требуется просторная и большая цитата, потому что есть мысли, которые в пересказе становятся банальными и плоскими: в литературе ведь все решает ум, слово и искренность писателя. Четыре последние строчки в сочинении Лукина "История одного литератора" звучат так:
       "А потом Шаров впервые прочитал Библию. И вот Шаров уже почему-то думает: "Наверное, в конце жизни встает перед человеком такой вопрос -- если Бога нет, то пассивность, скука и горечь, а если есть, то последний внутренний рывок добра, наиосознаннейшая окончательная потребность в нем". И этому почему-то веришь.
       В дипломной работе есть два крупных фрагмента. "Однажды в Кратово" -- это детство, наверное, и героя, и автора, написанное с таким же ощущением русского добра и правды, что и предыдущая вещь, и "Плохое кино, или Сон славянофила", не уступающая двум предыдущим.
       Я полагаю, что эта заметная работа нашего студента вполне может быть принята как дипломная".
       Приехал уже почти к трем часами за два часа провел защиту. Не все мнения оппонентов совпадали с моими, но, как обычно, говорили все хорошо. Особенно точен был Алексей Варламов. Сегодня впервые в качестве оппонента выступала Маргарита Черепенникова. Сделала это тоже очень неплохо. Успешно защитились Гусаинова Т. А., Згода Н. С., Зинкевич И. В., Комракова Л. Е., Родина Л. А. "С отличием" -- Пичугина О. В. и Рязанова И. А.
       В семь уже был дома.
       В "Новостях" снова показали Черкизовский рынок и его беспредел. Совершенно определенно, что именно здесь и хранились товары на два миллиарда рублей, о которых говорил Путин. Здесь, кстати, многие товары, повторяющие фирменные зарубежные образцы, часто и создавались. Определено также, что материалы, из которого все это кроилось и шилось, и краски, которыми весь этот модельный ряд для студентов и пенсионеров был окрашен, -- вредны для здоровья. Караваны автомашин увозят все это богатство на мусоросжигательный завод. Стоимость уничтожения этого контрафакта -- 200 миллионов рублей.
       11 июня, четверг. Утром Витя торжественно отбыл на защиту своей дипломной работы. Я сначала хотел утром же уехать в Обнинск, но потом решил дождаться его. Это, пожалуй, самое крупное в моей жизни дело, которое я совершил. В общем-то, из деревни вытащил человека и дал ему образование.
       Читал сборник "Не опавшие листья", который выпустила со своим семинаром Инна Ростовцева. Это стихи о природе и осени. К большому собранию студенческих стихов присовокуплены и стихи классиков от Державина до Рубцова. Для меня неожиданной стала ясная традиционность в творчестве ее учеников. Никакой разболтанности и свободного стиха. Это все очень и очень неплохо, а местами ярко. Здесь еще раз начинаю понимать, как много значит в нашем институте мастер. Как же я не ошибся с Ростовцевой!
       В четвертом часу приехал Витя -- все сдал, числа семнадцатого он получает диплом и почти сразу же уезжает. В пять часов отъехал от дома С. П., и на дачу прибыли только в одиннадцать. Всюду невероятные пробки. В Москве все не просчитано: дороги, мосты, количество транспорта. Кроме обычного стояния перед Троицким, попали еще в многокилометровую пробку на переезде через путепровод после Воронова. Пробка перед Воробьями -- это уже традиция.
       Ужинать не стал, я съел кусок колбасы с хлебом еще в машине, а сразу лег. Мои спутники, правда, выпили трехлитровую банку красного вина, которая осталась от поминок. Когда я в четыре часа утра вставал, Володя, Витя и Вован резались в карты. С. П. уже спал на втором этаже. Под какие-то песни из приемника и восклицания игроков спала и Маша.
       12 июня, пятница. Неугомонная Маша подняла меня в восемь часов и погнала в теплицу подвязывать помидоры. Но часов в десять я уже снова читал начатый вчера диплом студента М. П. Лобанова.
       В дипломной работе тридцатисемилетнего Константина Алексеева два сочинения. Это "Кровный брат" -- очень неплохая повесть о чеченской войне и "Ренегат" -- рассказ о воровстве на железной дороге во время перестройки. Это тот вид литературы, когда важнее всех приемов и изысков сам факт и умение его точно и объемно осветить. В обширной чеченской эпопее есть поразительные по силе сочинения. С одной стороны Захар Прилепин, у которого есть и правда, и невероятное мастерство и все, какие могут быть литературные достоинства, с другой, -- холодноватые, но хорошо сконструированные вещи, где важнее литературные ходы, нежели правда -- это произведения типа Маканинского "Асана". У Константина Алексеева больше жестокой правды и полное отсутствие продемонстрировать себя писателем и сочинителем. Но вот что поразительно, "Асана"-то я не дочитал, а от "Кровного брата" оторваться не смог. Сюжет довольно простой -- готовящееся покушение на командующего армией. Среди героев самым интересным стал полукровка-чеченец, разведчик по прозвищу Метис. Алексеев не идет по так называемой линии толерантности. В повести также недаром вспомнили полковника Буданова. Здесь трудно докопаться до правды, и коварство чеченцев неостановимо. Любопытно сделан допрос пленного чеченца, когда только перед сценой его "расстрела" он признается в своей причастности к планируемому теракту. Это поучительно в житейском плане.
       Вторая повесть не уступает первой. Здесь сила товарищества по лжи и воровству. Героя провоцируют, пытаясь вовлечь в преступную группу, грабящую вагоны. Ренегатом оказался молодой милиционер, который пожалел лишь "несчастного", а в результате не удалось взять всю группу. Хороши образы милиции.
       На моем садовом участке кипит работа. Маша что-то сажает и пропалывает, Витя продолжает сайдингом украшать дом, Володя ремонтирует теплицу, его брат Андрей что-то на летней кухне готовит и жжет старые сучья. За костром он присматривает через открытую дверь.
       Днем был у Константина Ивановича, нашего коменданта. Выслушал о приключениях Вити. На прошлой неделе Витя вечером пошел к молодежному костру. Его побили и даже пытались отобрать машину. Я не стал придавать этому особого значения, вечером с шашлыком отмечали Витино двадцатипятилетие. Ельцин очень правильно выбрал день для национального праздника.
       Между всеми этими дневными и вечерними событиями заглянул в страшно унылые пьесы наших заочниц. Читать эти пьесы почти невозможно. Просмотрел и отложил, а вместо пьес не без удовольствия прочел диплом еще одной заочницы Михаила Петровича.
       Диплом норильчанки Марины Бушуевой как бы подчеркивает, что основ-ная задача института -- не писатель, а тот самый литературный работник, ко-торый, как специализация, и стоит в дипломах выпускников. Два основных мотива можно отметить в этой работе -- жизнь в Норильске, о которой рас-сказано в разнообразных формах -- от репортажей и эссе до театральных ре-цензий, а также жизнь в Узбекистане (извив биографии). Сов-ре-менный и плотный очерк, написанный опять-таки с оглядкой на ставший родным Норильск. Достоинства -- без малейших претензий: пишу, как могу. Поэтому получается: плотно, социально, наблюдательно, а выразительно -- как получается. Судя по материалу и биографии, Бушуева -- снобка и эстетка, но в письме это чувствуется только в способе безошибочной аргументации.
       Среди многожанровой работы есть и фантастический рассказ "Стена" -- о загробной судьбе самоубийц. Хотите художественности -- нате, мы и так умеем. Рассказ производит впечатление, без скидок, художественной данности. Я точно знаю, что его запомню. Возможно, это особенность психологии моего предельного возраста.
       Перед сном читал "Литературную газету". Хорошая статья о Киме Анато-лия Курчаткина, который не часто появляется на страницах периодики. Ана-то-лию Киму исполняется семьдесят, Толя каким-то образом очень плотно и последовательно строит свою судьбу. Попутно вспомнил, что Леня обещал в следу-ю-щем номере поставить предисловие Е. Сидорова к нашей с Авербухом книге в качестве статьи. В жизни вообще все соединяется самым причудливым об-разом. В руки попал журнал со статьей о Вере Сидоровой как о жене твор-ческого человека и жене министра. Много живых деталей, и как-то сильно по внутренней целеустремленности Вера напомнила мне Валю.
       Номера "Литгазеты" совсем не одинаковые, есть и такие, которые проходят мимо тебя. В этом, еще не до конца прочитанном номере, интересного, кажется, много. По крайней мере, прекрасный комментарий-спор Дмитрия Каралиса. У него свои взгляды на Съезд народных депутатов СССР. Здесь он спорит с Юрием Болдыревым, я сожалею, что не прочел в предыдущем номере болдыревскую колонку.
       13 июня, суббота. Утром занимался вчерашним дневником и просто страдал. Еще вчера с моим соседом Шемитовским поговорили о трагедии нашего возраста: жизнь уже почти закончилась, а каковы результаты? Утром высокое давление, но не из-за этого разговора. Речь об ожидаемом сегодня визите участкового, который придет разбираться с Витиными проделками. И все по пьянке, все из-за его деревенской доверчивости, все не может остановиться. Пока все работники, повеселившиеся на вчерашнем дне рождения Вити, спят, я уже помыл посуду, полил огород, к двенадцати часам прочел еще один диплом. Эта, в принципе, плохая литература, которую я читаю и читаю, мне давление и поднимает.
       Дипломный проект Киры Грековой -- типичная проза наших неглупых и довольно начитанных девушек, ах уж эти интеллигентные девушки! Здесь рассказы с претензией на тонкость и возвышенность. Начинается все обычно с почти абстрактных фигур и абстрактных пейзажей. Первые рассказы перечитываю, чтобы добраться до смысла, по два раза. Названия тоже возвышенные и духовные. "Плещеево озеро", "В поисках солнца", "Последние", "Круг тишины", "Секрет", "Покорность". Сюжет почти всегда неуловим, пунктирен. В рассказе "Плещеево озеро" дело, кажется, идет о наркоманах, по крайней мере, Грекова начинает с "горячей" фразы: "Мы все самоубийцы". В выспреннем тексте еще какие-то выспренные монологи. Надо отдать должное, что при повторном чтении, логически все смыкается, но оттого, что все время необходимо проявлять при чтении формальные усилия, текст эмоционально читателем не переживается. Здесь и особенность стиля, лишенного признаков народной речи, лишь грамотно, почти стерильно. Потом, правда, все немножко крепчает, становится похоже на настоящую жизнь, но в ее заломленных, трагических тонах. С прицелом на притчу сделан и рассказ "В поисках солнца" -- два путника идут по дороге, оба слепые. Солнце -- немудреный тезис -- внутри нас. Уже много лучше рассказ "Последние" -- встреча двух друзей в туберкулезном санатории. Беседуя с сильно изменившимся другом, он вдруг узнает, что это просто один из пациентов. Друг две недели назад умер. Может быть, это лучший рассказ. У всех рассказов общие недостатки -- "сосчитанность" и экстремальные ситуации, а также стерильность языка и интонации. Но и достоинства схожие -- умно сделано и острый эпизод в сюжете.
       По преимуществу это пограничное со смертью состояние -- болезнь, старость, отчаяние, самоубийство. Мой призыв: со смертью в литературе поосторожнее.
       После трех часов жизнь на участке сильно интенсифицировалась. Витя с Андрюшей и Володей принялись за облицовку дома. Я уже давно заметил, что ребята долго раскачиваются, но когда начинают, то работают тщательно и хорошо. Что касается Маши, то она еще утром выполола грядку с кабачками и выдернула сорняк отовсюду, где только можно. Меня всегда интересует не только сама работа профессионалов, но и как они делают. В данном случае, я любовался материалом и самим сайдингом и то, как его подгоняют в разные углы. Я мог бы заниматься этим все время, но и моя работа не ждала, тем более что меня страшили впереди еще две пьесы, от которых у меня при предварительном просмотре сводило скулы. А прочесть их будет надо, потому что, как я уже знал, Инна Люциановна, видимо, памятуя тот позор, который ей пришлось пережить на прошлой защите, собирается на этот раз не прийти. Она ссылается на какие-то неотложные дела в
    ГИТИСе.
       Слава Богу, на этот раз текст очередной работы был очень для меня интересный. Не точто диплом Надежды Карнишиной, опять лобановской ученицы, был для меня чем-то по проблеме особенно привлекателен, но зато сделано все по высшему классу. Умно, тактично, с выдумкой и, главное, с хорошим языком. В наше время добиться от кого-то плотного и захватывающего лексического строя почти невозможно, но интонация сейчас способна заменить многое.
       Пять рассказов, перечисляю их все, чтобы не забыть самому: "Плохие хорошие дети" -- брат и сестра у одинокой матери, где-то в маленьком городе. Вражда-любовь, сцена, когда девочка везет брата из парка, а тот лыка не вяжет. "Тонкие стены" -- героиня, работающая с компьютером, слышит судьбы и истории в доме. Рассказ точно и определенно начинается. "День рождения" -- девочка находит пачку денег, припрятанную родителями, и вдруг всеобщая любовь, все, оказывается, можно купить, включая подруг и даже друга подруги. "Василиса", об одинокой девушке-секретарше, ожидающей принца и нафантазировавшей себе свадьбу. "Круги на траве" -- дети, ожидающие счастья, где опять выдуманный мир мешается с миром реальным.
       У Карнишиной спокойная, объективистская манера, ей всегда есть что рассказать. В рассказах люди говорят и слушают, пьют чай, пиво, водку. Страшная фантасмагория нашей жизни. Все очень обыденное написано как увлекательное, а страшное -- как вполне естественное. Мать смотрит на дочерей: "Она смотрит на них, как на змей сквозь стекло аквариума. И боится дотронуться". Образ бытового несчастья. Героини Карнишиной часто разговаривают сами с собой, иногда с котом, иногда с придуманным собеседником. Здесь много нафантазированных полетов, а когда герою или героине очень плохо, герой становится инопланетянином
       Вечером разразилась страшная буря, к счастью, недолгая. Такого ветра я еще не видел, боялся, что снесет крышу, часа на два даже пропало электричество. Пока окончательно не потемнело, читал "Тарасу Бульбу" и все время восхищался, как это сделано. Думаю, Гоголь некоторые вещи писал без черновика. Вся наша компания во главе с Машкой, которая предварительно вымыла пол в даче, укатила в Ракитки, монтировате отопления на даче у С. П.
       По телевизору в "Постскрипуме" у Пушкова был сюжет, связанный с русскими публицистами, "людьми, имеющими российский паспорт", которые начали некоторую компанию против идеи Барака Обамы о "перезагрузке". Возможно, они руководствуются и высшими соображениями, что хорошо, что США все время пристально смотрит на Россию, как на врага и хорошо бы такое положение оставить и в дальнейшем, но Пушков как-то очень ловко намекнул, что за всем этим лежит и свой расчет. Фонды, поездки за счет фондов, действие подобных, финансированных из-за рубежа фондов, в России. Да и какой смысл нагнетать, если можно обойтись и без этого? Всех фамилий я не уловил, но вроде бы компания началась со статьи Дмитрия Сидорова. Я помню этого молодого человека, кажется, окончившего Литературный институт. Сейчас он собкор какой-то либеральной газеты в Америке. В свое время он приходил ко мне в качестве корреспондента, когда сожгли мою квартиру. Внимательно выслушал все мои соображения, но ничего так и не написал, я тогда же понял, почему. Теперь у меня шкурный вопрос, не снимут ли в "Литгазете" статью приемного отца (Дима -- сын Веры от ее первого мужа, кажется, он не вполне белый) Жени Сидорова о моей с Марком книге.
       14 июня, воскресенье. Хмурое и холодное утро, печаль, темнота, у меня нечитанных две работы -- пьесы, вспоминая предыдущие, меня берет оторопь. Подвигался немножко по двору, полил огурцы и что-то нежелающую приниматься свеклу, которую мне подарили соседи, а я рассадил ее по краям парника, попил чаю и сел на террасе читать "Тараса Бульбу". Плохо мы, оказывается, помним классику, только сюжеты, а в ней много еще и другого. Я уже не говорю о божественном таланте Гоголя, у которого даже учиться нельзя, потому что и язык и природное мастерство нерукотворны. Такое ощущение, что слово у него рождается вне всякого обдумывания и всякой редактуры -- оно до последней степени самородно. Конечно, известную красоту придает некоторый сдвиг в сторону украинского диалекта, который оборачивается расширением в сторону праязыка, исторических корней, легко угадываемых. Здесь опора на природное чувство читателя, на его сметку и догадливость, что делает чтение увлекательнее, заставляя воображение и историческое чутье все время работать. Обладая всегда жестким сюжетом, Гоголь не торопится его выложить читателю, а все время, замедляя повествование, пускается в рассуждения, и нанизывает подробности. Мне так хочется теперь узнать, какими материалами пользовался классик, создавая вещь, что читал, что знал, что придумал. Огромное количество самоговорящих имен -- это что, придумано, или отчасти взято из каких-либо хроник или исторических материалов?
       Вспоминая другие сочинения, все время думаю, как важно найти, от чьего лица ты говоришь. Доля гоголевского невероятного, с юности, успеха имен-но в этом, во внутренней интонации каждого рассказчика, в неторопливости, которая профанам кажется устаревшей, любого гоголевского рассказа. Какой природный язык. Невольно думаю, если бы во время войны и в эвакуации я прожил бы в своей деревне Безводные Прудища, не год, а, скажем, три, что-нибудь изменилось бы у меня во владении языком?
       Занятно, что в "Тарасе Бульбе" кроме казачьего сюжета, постоянно выручая автора при поворотах повествования, есть еще и тема, так сказать, Янкеля. Я отчетливо начинаю понимать, что в любой "прямой" композиции всегда нужен еще один постоянно действующий герой со стороны, как бы оппозиционирующий всему повествованию, но не сопротивляющийся ему.
       Тема Янкеля разворачивается еще и в некоторую философию, оказывает-ся, ставшей сейчас не только янкелевской, но и, в известной мере, философи-ей нашей бодрой интернациональной интеллигенции.
       Вот Янкель пробирается в осажденный казаками город и видит там Андрея. Вернувшись в казачий стан, он рассказывает Тарасу.
       "Как только хорунжего слуга пустил меня, я побежал на воеводин двор продавать жемчуг и расспросил все у служанки-татарки. "Будет свадьба сейчас, как только прогонят запорожцев. Пан Андрей обещал прогнать запорожцев"
       -- И ты не убил тут же на месте его, чертова сына? -- вскричал Бульба.
       -- За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там ему лучше, туда и перешел".
       Два эпизода особенно восхитили меня мастерством: эпизод битвы, когда все медленно, словно под лупой времени, а не в темпе самой битвы, разгорается и описывается. И точно такой же медленный разлив времени в разговоре Андрея с панночкой. А куда, собственно, торопимся мы в своих мелких писаниях!
       К пьесам так прикоснуться и не смог. В три часа, с расчетом заезда на час в Ракитки, уехали с дачи. Ожидаемый участковый по поводу Витиных историй так и не пришел, комендант нагнетал. В дороге, которая на редкость оказалась спокойной, слушали радио. Теперь на нашу голову возник конфликт с Белоруссией. Он, по словам, Делового радио, начался с того, что Кудрин в ответ на просьбу Лукашенко о займе сказал, что вряд ли Белоруссия этот займ вернет, т. е. говорил о неплатежеспособности республики. В ответ Лукашенко назвал Кудрина "вякающим отморозком", через несколько дней мы объявили белорусские молочные продукты "невъездными". Дальше, в воскресенье, Лукашенко отказался приехать на саммит, посвященный коллективной безопасности. Все это грозит для потребителя повышением цен на молочные продукты. Честно говоря, белорусским продуктам я всегда доверял больше всего. Но здесь, судя по каким-то сведениям, речь шла еще и обочень дешевом сухом молоке.
       По телевизору смотрел по "Культуре" фильм об Анне Ахматовой. Главная актриса здесь Светлана Крючкова.
       15 июня, понедельник. В восемь часов, пересилил себя и взялся читать пьесы Инессы Шевцовой. Первую пьесу с не очень выразительным заголовком "Пять плюс -- минус один" я уже начинал читать несколько дней назад, но из-за особенности драматургии, не пошло. Для чтения нужно полное спокойствие и определенная обстановка. Сейчас мне все показалось значительно лучше. Сюжет, правда, очень заформализованный. Пять женщин: две сестры, мать и дочь, и некая женщина-парикмахер, ожидают завтрашнего разъезда из коммунальной квартиры. Но этот переезд осложнен соседом, который впал в летаргический, как им кажется, сон. Потом выясняется, что сосед проснулся -- он, человек, воевавший в "горячих точках", -- в коридоре, как выяснилось, и на входе навесил минные растяжки. В самом конце оказывается, что переезд не состоится, предприниматели, которые готовы были эту квартиру расселить, от обмена отказались. У другой пьесы сюжет также достаточно условен. У постели, находящегося при смерти отца, встречаются мать и дочь. Мать давно уже с бывшим мужем развелась и теперь стала знаменитым консультантом, которого пригласили к больному. Несколько проблем, семьи, брака, любви, даже смерти. Все взято довольно умно, со знанием нужд театра -- например, пьеса на пятерых женщин, обе пьесы должны идти в одних декорациях.
       Достоинства драматурга: хорошо тянет сюжет, непрерывно замедляя время. Постоянно рисует человеческие коллизии, все хорошо разобрано по голосам. Правда, несколько эпизодов, связанных с истериками, очень трудны для актерского воплощения. Слабое "зазеркалье" -- т. е. почти все на поверхности. В первой пьесе характеры разобраны по привычным функциям и возрастам, даже была война. Разговоры не дотягивают до космического воплощения, остаются средними пьесами для театра. Все, повторяю, нагнетается не действиями, а сиюминутными обстоятельствами.
       За завтраком слушал "ЭМ". На радостях от политической склоки на радиостанции даже устроили опрос, не пора ли России вмешаться, чтобы сменить Лукашенко. Кстати, если говорить о молоке, то речь, похоже, идет лишь о том, что на своей продукции белорусы не ставят маркировку состава: из натурального ли молока? Все, что не из натурального молока, должно быть оговорено.
       Звонила Надежда Васильевна, начинается какой-то скандал с плагиатом в дипломе у Медведевой. Накануне, еще на той недели, мне Камчатнов дал рецензию, в которой было ясное доказательство: плагиат. Я попросил студентку написать объяснительную записку ректору. Это его решение, что делать с дипломом. Но ректор у нас особенный, он снова все хочет перевалить на кафедру. Единственное, мне кажется, решение -- это перенести диплом на следующий год.
       Не утерпел и сегодня начал седьмую главу, написал первую страницу, кажется, пошло. По крайней мере, занятная получилась таможня при возвращении маркиза вновь в его подземелье. Возможно, моя нынешняя страсть к покойникам связана с тоской по ушедшей Валентине. Она все равно для меня живая, я никогда не думал, что так буду страдать. Между тем, книга о ней, а она и я нерасторжимы, все время крутится у меня в голове. Сегодня я бы с удовольствием пописал бы еще, но взял себя в руки и решил прочесть еще одну пьесу. Опять все тот же вывод: насколько заочники интереснее и богаче наших девиц с очного отделения. Пьесу Людмилы Чистяковой, которую только что прочел, я, возможно, отнесу во МХАТ.
       Диплом состоит из двух пьес. Небольшой пьесы -- на двоих актеров "Крестики-нолики" -- это довольно формально и очень по-западному. Здесь все придумано: некий изолятор, случайная подстава, псевдофилософскиеразговоры об одиночестве и ожидаемый конец. Главный герой оказывается актером и в нотариальную контору "Истина" входит новый посетитель.
       Вторая пьеса, поначалу раздражившая меня названием "Священные коровы, или, кажется, слоны", -- это веселая комедия, где замечательные персонажи и хоть как-то обсказана наша жизнь. По форме все очень традиционно. Дом, который должен идти не под снос, а под некое общежитие для подаренному городу стаду священных коров. Дом должны переселить. Хорошо выстроенный диалог, мера театральности. Есть, конечно, некоторая вторичность образов -- они все из театра, но весело и цельно. Для театра здесь необходим еще новый финал. Хорошо, обе девочки-драматурги молодцы.
       Поехал в баню. С собою взял для чтения в трамвае дипломную работу Александра Титкова. Но это я читал в трамвае на обратном пути. "Туда" просмотрел "Российскую газету" и понял, как ускользает жизнь. Никакого "откладывания" с цитированием из газет на следующий день быть и не может. Во-первых, новость кажется интересной только в контексте сегодняшнего дня, а уже если захочешь что-то отложить и потом через два-три дня вставить, все это теряет и остроту, и внутреннюю интригу. Я, наверное, не успел написать, что опять прокатилась волна убийства крупных чиновников на Северном Кавказе. Вроде бы Медведев в этом регионе проводил совещание по борьбе с терроризмом. Но одновременно с этим или чуть раньше на это бумажное дело ответили убийством руководителя чуть ли не начальника МВД в Дагестане. Тот выходил из ресторана, где праздновалась свадьба детей одного из сослуживцев убитого. Узнали, организовали схрон и убили из оружия, которое есть только на вооружении у федеральных спецслужб. А вот теперь новое "высокопоставленное" убийство. "В субботу вечером в Назрани возле собственного дома неизвестными убит бывший вице-премьер Ингушетии Башир Аушев. В разное время он занимал посты главы МВД, руководителя аппарата антитеррористической комиссии и секретаря Совета безопасности". То же уникальное оружие.
       16 июня, вторник. Рада упражнялась в разнообразных разговорах, теперь иронизируя насчет главного санитарного врача России Онищенко -- он по-лагает, что с моей точки зрения кажется совершенно справедливым, что лю-бые "энергетические" напитки вредны для здоровья. Шла речь также и о том, что в кока-коле аппарат Онищенко нашел элементы кокаина, создающего привыкание. Потом с некоторым кряхтением игривые ведущие "Эха Моск-вы" поведали о городской статистике. В Москве число жителей с Северного Кавказа увеличилось в десять раз, а число проживающих в Москве евреев с двух процентов всего население уменьшилось до 0, 7 процента. Приведя эту статистику в своем дневнике, я автоматически в глазах некоторых стал антисемитом.
       С утра дочитывал дипломную работу Александра Титкова -- "Вдохновенье по заказу. Критические статьи". Давненько я ничего с такой беллетристической жадностью не читал. Невероятно здорово, по болевым точкам, по самым интересным мне именам. И дело здесь не в садистском разгроме, так греющего душу другого писателя, а в общем взгляде -- над схваткой. В том числе Саша талантливо ведет и достаточно спорные раскопки, связанные с советской литературой и советскими писателями: Рытхэу, Тихон Семушкин, Тэки Одулок, об истоках булгаковского сюжета, связанного с головой Берлиоза. Особенно интересен и сегодняшний день литературы -- о Юрии Мамлееве, с его "метафорическим порно", о Юрии Козлове, об Александре Башлачеве. Замыкает собрание статей "Новый реализм", или "Эго-беллетристика". Пересказать все невозможно, во всяком случае, этот диплом я оставлю у себя в библиотеке. Пока выписываю две цитаты:
       "Логика этого мира и здравый смысл учит, что верным может быть только одно из двух утверждений -- либо Мамлеев графоман, либо он гений. Хотел написать: "разрешить это противоречие может только время, которое даст окончательную оценку творчества Мамлеева", да спохватился -- время никому никаких оценок не дает, все оценки в нашем мире дают только люди"
       Вторая цитата из другой части работы, из иной статьи, связанной с романом Семушкина "Алитет уходит в горы".
       "Современный читатель, воспитанный на легенде об исключительно благотворном влиянии свободной конкуренции на качество жизни и пропагандистских штампах о бестолковости "совка", может сказать: "вот если бы большевики не извели таких сильных, ловких и удачливых охотников, как Алитет, то на Чукотке (читай -- в России) сейчас было бы лучше, чем на Аляске ( читай -- в Америке)".
       Написал письмо Анатолию Ливри.
       "Дорогой Анатолий! Я сразу получил два письма, требующих некоторых раздумий и точного и обстоятельного ответа. Как говорится -- ноблес оближ. Это Ваше письмо и, как Вы пишете, -- от моего филадельфийца. Практически, и там и там -- одна тема, взятая с разных концов. Филадельфийцу я уже написал недели полторы назад и с тех пор так и не заглядывал в свою почту, и вот от-вечаю на два не коротких сообщения, которые я читал не по мере поступ-ления, а скопом, по мере расположениях их в компьютере. Они меня просто огоро-шили. Я уже давно не встречался с таким положением, чтобы кому-то из наших бывших соотечественников, т. е. людям, рожденным в России, не дава-ли визу с приглашением МГУ. Мне кажется, Вы никогда резко не высказы-вались относительно положения у нас в России и с экономикой, которая, как Вы видите, сейчас бедствует, и по поводу политических проблем, которые всегда выглядят догматически: телевизионно-виртуальная часть и суть действительности. В чем же здесь причина? Я полагаю, что это всё Ваши недруги по Сорбонне и их ретрансляторы в Москве.
       Сегодня утром по радио говорили о том, что демографический состав Москвы сильно изменился. Например, кавказцев стало в 10 раз больше, а евреев -- я цитирую -- уже не два процента, а ноль целых, семь десятых... Записав это экзотическое сообщение себе в Дневник, услышанное мною от вполне либеральной радиостанции, я тут же сделал собственный комментарий, автокомментарий -- вот теперь уже, по мнению некоторых, я могу смело назы-ваться антисемитом. Тема эта застарелая, кислая, и мне -- да и Вам -- здесь всё ясно. Я с удовольствием прочел план Конференции, в которой Вы должны были участвовать, и опять удивился нашему посольству во Франции и нашей политике. Боюсь, что этот шаг сделает Вас, вполне лояльного че-ловека, некоторым скептиком относительно наших русских порядков. Впрочем, мы все здесь скептики.
       Теперь о Вашем письме. Если говорить прямо -- для меня эти несколько страниц -- текст, к которому я буду возвращаться не один раз. Осо-бенно много для меня закрыто, потому что у этого старого человека все-таки не хватает определенных знаний, и, собственно говоря, я сейчас пишу и фантазирую как бы поверх Вашего текста. Огромное спасибо за идею относительно "замедления". Теоретически я все это очень хорошо понимаю, и много раз внушал своим ученикам, что это "замедление" -- вообще основа большой литературы. Только умение рассмотреть момент с точки зрения многих ракурсов есть некоторые предпосылки для успешного решения. Конечно, как Вы пишете, фемини-зация и сверхфеминизация литературы не способствует решению неве-роятных русских проблем в литературе, которая осталась без подлин-ного героя и которую в первую очередь этим можно охарактеризовать. У нас в Литинституте произошел один любопытный эпизод. Шла конфе-ренция, в которой принимала участие очень известная писательница Татьяна Толстая. Я вошел в аудиторию в тот момент, когда одна из наших девиц-писательниц (а Литинститут феминизирован как ни одно учебное заведение, потому что каждая молодая девица хочет стать или актрисой -- раньше хотели стать проституткой -- или писательницей -- так вот в этот момент одно из этих высокоталантливых существ, планируя получить совершенно определенный ответ, обратилось к Толстой с вопросом: как она относится к активному появлению женщин в отечественной литературе. Ответ был очень неожиданный: в принципе совершенно не возражая тому, что дамы пишут, Толстая уклончиво сказала: "Но у мужчин это получается значительно лучше".
       Я долго буду разбираться с описанным в письме миром писателя и кое-что даже перечитаю, В это воскресенье перечитывал, кстати, "Тараса Бульбу". В принципе, мы сеем иллюзию, когда думаем, что знаем классику, в лучшем случае мы помним ее по школе или универ-ситету. Перечитываем ли мы ее? Из Вашего письма я понял, что подобное перечитывание должно иметь место каждый день, как утренний каждодневный душ, постоянно.
       Что касается Ваших характеристик Шишкина, Чупринина и Топорова -- всё это абсолютно адекватно и моему представлению. Мне кажется, что это люди чрезвычайно суетливые и в утверждении себя и в утвер-ждении своего главенства в литературе. Сколько раз -- и между прочим крупные критики -- писали о невероятной скукотищи, которую распространяет вокруг себя Шишкин! Из всех троих Топоров, который "сын юрис-та", на меня производит наилучшее впечатление. В своих суждениях он не спускает никому. А что касается Ваших славистов, которые очень сильно мутят воду в нашей литературе в силу современных об-стоятельств, -- то о них уже столько переговорено!
       Собственно, пока всё. Обязательно в ближайшее время посмотрю все интернетские сноски в Вашем письме. Мне ничего не остается теперь делать кроме того, чтобы как-нибудь, при оказии, навестить Вас.
       И последнее, относительно всех маленьких статеек, включая ста-тейку в "Литературной, учебе". Не думаю, что здесь есть какой-то план, просто недостаточная чуткость и тот апломб, который позволяет судить о литературе без совершенно необходимой для этого внутрен-ней рефлексии.
       Дружески Вас обнимаю, дорогой Анатолий.
       Ваш. С. ЕСИН Июнь 2009 г.
       17 июня, среда. Естественно, спал плохо, я всегда плохо сплю перед судом. Вдобавок ко всему, ошибся и вместо того, чтобы встать в половине восьмого, вскочил на час раньше. Уже со двора вернулся и минут сорок продремал на диване. В среду должна была выйти "Литературная газета" со статьёй о моей с Марком книге Жени Сидорова. Я волновался, выйдет ли или нет? О том, что статья вышла, узнал уже в институте. Сразу же попросил повесить ее на нашу небольшую выставочку в холле. Суд начался во время, в девять тридцать, и на этот раз все-таки все закончилось, хотя опять Ф. Ф. не было. В коридоре встретился с юристом Литгазеты Сашей, он рассказывал о другом судебном деле, где он тоже борется с ревнителями своей чести и высокого достоинства. Это процесс, где истцом является Лев Котюков, о котором газета написала -- Саша опять ответчик -- много занятного. Я обычно никогда не читаю приложение к газете "Подмосковье", но, ознакомившись с ксероксом статьи, решил, что надо читать и приложение. И рассказ Саши о чуть ли не дюжине свидетелей, которые явились на суд, чтобы петь Котюкова, как "великого русского поэта", -- в текстах, редактируемых самим Котюковым, есть и такое, -- и сама статья в "Литгазете" о руководителе подмосковной писательской организации показались мне чрезвычайно смешными. Во всей этой деятельности вкуса маловато. Скажу более, на всякий случай я узнал следующеезаседание суда по этому делу.
       Наш процесс продолжался минут сорок. Ф. Ф. Кузнецов опять не пришел. Саша довольно ярко защищался, я тянул свою песню, что статьи не писал и текста ее не видел и "запугивал" требованием вызвать на суд кого-нибудь из "Литгазеты", кто статью получал или хоть раз видел автора или курьера, ее доставившего. В процессе судебного разбирательства я задал вопрос, почему из большого списка подписавших статью, связанных с честным и достойным Ваней, так много людей, например, С. В. Михалков или В. И. Гусев, не стали ответчиками? Юрист честного и достойного Вани сказал, что эти люди попали в этот список случайно. Я тут же сказал, а может быть, и я попал в это список случайно? После десятиминутного перерыва судья Пашкевич объявила, что в иске честного и достойного Вани к "Литературной газете" отказано. Мне даже стало грустно. А я все по инерции ругаю наш российский суд!
       В три часа состоялось заседание Госкомиссии. Мы опять разделились с А. М. Турковым: я принялся за прозу и драматургию, А. М. стал пропускать поэзию. Понимая, что утром ничего из-за суда не прочту, я все старательно изучил, в том числе и тексты Кузанковой, нашей бабушки, которая уже далеко за шестьдесят заканчивает институт. Защита прошла довольно быстро.
       18 июня, четверг. Утром к десяти иду к нотариусу, чтобы открыть дело о наследстве и выписать Виктору генеральную доверенность. По ней, приехав к себе в Пермь, он должен переоформить мою машину на себя. Все прошло довольно быстро, но когда на столе у юриста, готовящего документы, я раскладываю бумаги, вдруг опять начинаю плакать. Кто бы мог предположить что-либо подобное. Не было еще дня, чтобы что-то мне не напомнило о В. С., и чтобы глухая тоска не толкнула сердце.
       В три часа у меня сегодня ученый совет, в четыре экспертный совет по наградам, а в шесть юбилей у Г. А. Орехановой во МХАТе.
       Надо сказать меня редко посещают собственные оригинальные мысли.
       Взял машину, чтобы в конце дня, когда уже не будет сил двигаться, удобнее было бы возвращаться. В метро последнее время ездить просто боюсь, жуткая скученность, пахнет несвежим телом, боюсь, что кто-нибудь начнет дышать в лицо. Итак, ездил на машине, поэтому -- а телевизор я последнее время из-за отсутствия свободного времени, смотрю мало -- и по радио услышал о похищении восемнадцатилетнего сына одного из руководителей какой-то нашей нефтяной компании. Парень, естественно, учился возле меня в Керосинке, его усадили в автомобиль прямо возле вуза и продержали, до того, как выпустили, два месяца. По словам радиодиктора неизвестно, получили ли за него выкуп или нет. Выкуп вроде бы состоял из 5 миллионов евро. Пока арестована одна из женщин, причастная к похищению, она чеченка. В связи с этим я вспомнил эпизод, который наблюдал недавно. Я шел к Ленинскому по переулку от Молодежной улицы. Практически на углу возле банка "Москва" -- "Керосинка" на другой стороне Ленинского -- останавливается очень дорогая легковая машина. За рулем опять очень молодой парень. Он выходит из машины с легкой сумкой, не оборачиваясь и не перепроверяя, закрывает машину и ставит на сигнализацию. Для меня это уже образ молодости, которую мое поколение не могло и предположить. Я смотрю ему вслед. Понимаю, сын олигарха или очень богатого человека. Мальчик пересекает Ленинский не по переходу, идет свободно и легко, с небольшой горочки мне видно, как он проходит двор, поднимается по лестнице и входит в здание. Так и ни разу не обернувшись. Хотел ли он здесь учиться? Время летней сессии. По собственному ли пошел учиться желанию, или чтобы сохранить наследственный нефтяной капитал? Я думаю о детях очень богатых людей, которым доступно все. Что же у них на душах, какие они ведут разговоры, каковы их отношения с родителями? Тогда я не думал о риске быть сыном очень богатого человека.
       По радио же: Абрамович, несмотря на кризис, строит себе какую-то очень дорогую яхту.
       Собственно на совете сегодня лишь один вопрос: выборы на должности, это, значит, ректор заключает контракт на следующий срок. Институт уже давно бурлит, потому что на кафедре русского языка и стилистики, тайным голосованием, чего у нас в институте сроду не было, не рекомендовали совету избирать Надежду Годенко, т. е. практически забаллотировали. К этому были свои объективные причины, о которых всем известно. Надя иногда срывается, ее приходилось заменять, но институт для нее все, и вряд ли без него она сможет жить. Вдобавок ко всему на это место, кроме самой Годенко, были поданы документы и еще одной преподавательницы, которая по договору работала у нас с иностранцами. Такого тоже не было, чтобы на штатное, именно штатное, а не вакантное место кто-нибудь претендовал. Как я понимаю, и новый завкафедрой Камчатнов, который от Надежды имел только огорчения и сложности, и начальство, которому все время приходилось с этим разбираться, хотели бы, чтобы Надежда ушла. Потом, когда были просчитаны голоса, так и оказалось: четыре голоса были поданы против Годенко. Сделаю предположение, что это ректор, зав. кафедрой и два проректора, представляющие у нас в институте свою сплотку. Остальные, как я понимаю, отчетливо представляли себе, что начнись подобное увольнение через голосование на Ученом совете, оно может оказаться роковым для каждого. В моменты самых серьезных разногласий, когда дело касалось работы, никто из злейших врагов никогда против недруга не голосовал.
       Впервые, пожалуй, совет не промолчал и пошел против воли ректора и начальства. Начала, кажется, Л. М. Царева, озвучив тезис о нашей ответственности, как коллектива, потом выступил Скворцов, который сказал, что будет голосовать за Годенко, и выступила Кочеткова. Я спросил, зная ответ, были ли в течение года приняты какие-либо административные меры. Миша Стояновский, который вопрос докладывал и который прекрасно понимал, куда я гну, несколько взбеленился и сказал, что готовился какой-то приказ, но он так и не появился. Тогда я сказал фразу о том, что, не предприняв никаких мер, руководство перекладывает решение очень трудного вопроса на плечи ученого совета.
       Во время совета пришла эсэмэска от Вити: "Диплом уже получил, еду домой". Когда поздно вечером пришел домой, сразу же стал этот диплом рассматривать.
       Совет по наградам на этот раз прошел быстро и без особых споров. Очень хорошо держал планку Масленников. С ним вместе мы спросили, кто такой Болгарин и каким образом он может претендовать на орден "За заслуги перед Отечеством", будучи только средним сценаристом, и вместе мы постарались передвинуть с медали на орден Валерия Попова и Кураева -- тоже, кстати, фигуры из словесности, но другого разряда. На совете из знакомых и близких мне людей были директор Исторички Бриль, Масленников, был также Анатолий Миронович Смелянский. Уже на улице в присутствии Жени Кузьмина, нашего выпускника, и еще недавно командовавшего в минкульте всеми библиотеками, разговорились. В МХТ у Табакова все еще идет невероятный экономи-ческий скандал. Новая подробность: взяли какого-то главного театрального компьютерщика и в качестве предварительной меры отправили в тюрьму. Смелянский ходил к министру подписывать какое-то письмо в защиту. Поговорили с Женей о последних министрах, он жалуется, что на те книжные проекты, которые он вел, уйдя из министерства, сейчас, несмотря на все заверения власти, денег все же нет.
       Какое счастье, что и МХАТ, где должен был состояться юбилей, и институт, и министерство культуры -- все это территориально рядом. Как и обычно, почти все праздники во МХАТе происходят с точностью и торжественностью литургии. Сначала все собирались в литчасти у Галины Александровны Орехановой, а уже потом отправились наверх в столовую. Но еще до этого со мной случился небольшой казус. Я, нажимая кнопки на лифте, видимо, ошибся и, выскочив из кабины, вдруг обнаружил себя в длинном коридоре с массой дверей. На первой же к лестничной площадке стояло "Доронина Т. В.". Но ведь со мной ничего случайного не происходит. Я торкнулся в дверь, вернее приоткрыл дверь, уверен, что никто меня не видел. Еще до того, как я увидел, вернее, только почувствовал Доронину, я услышал два женских голоса, они о чем-то разговаривали. Потом успел разглядеть в довольно большой комнате ее саму, сидящую с книгой в руках под несколько старомодным большим на подставке феном, которые раньше стоял в парикмахерской. Я увидел что-то не стыдное, но почему-то для меня значительное.
       Потом, через час, когда она, традиционно входя в зал последней, как и полагается богине, вошла в зал, где уже прозвучали первые тосты, я просто ахнул, как она была свежа и хороша. Вот она, технология красоты божества. Как прекрасно была одета, как роскошна была ее прическа, у меня невольно вырвалось, из чего родилась эта красота.
       Юбилей Г. А. был торжественно и расчетливо совмещен еще с одним праздником: вручением Т. В. премии "Глас народа", которую еще зимой ей присудила "Советская Россия". Был Валентин Вас. Чикин, ему пришлось говорить о двух героинях сегодняшнего вечера. Собственно, были все свои, и все люди знакомые. Володя Костров с Галей, мои знакомые артисты, кумиры.
       Потом очень неплохо говорил В. Н. Ганичев, вручил с лентами два ордена. Стол был как всегда, выше всех похвал, но с традиционным для МХАТа русским, национальным оттенком, без излишеств и непривычных для нас разностей, вкусно и достойно. На этих вечерах во МХАТе меня всегда поражает торжественность и уровень выступлений. Никакого падения уровня, каждый раз какие-то новые и новые понимания жизни и ответственности перед ней. Приехал домой в одиннадцать. Здесь уже пьяненький Витя и Игорь, потом пришел еще с бутылкой и Жуган, я чего-то ко всем вязался с нравоучениями.
       19 июня, пятница. В семь часов уехал на дачу. Я решился даже не идти на выпускной вечер наших студентов очного отделения. Завтра из Берлина прилетает Лена, в три часа мне ее встречать -- это единственное временноvе окно, чтобы полить огород и окончательно не запустить участок. Как прекрасно разрослись помидоры и чеснок!
       По телевизору: опять разбился еще один военный самолет из фирмы Сухого, предыдущий разбился в среду.
       Занимался дневником. Витя заканчивает обшивать дом. Мне иногда становится страшно, когда он залезает по лестнице на самый верх -- это почти три этажа. Вокруг ходит Володя Шемитовский и дает разнообразные советы. Я немножко волнуюсь, не явится ли опять Константин Иванович с вестями об участковом. В теплице у меня с помощью Маши разрастаются помидоры, и возникает выставочный порядок. Если бы еще с небольшими промежутками не лил дождь.
       Фильм "Тарас Бульба" со знаменитым Ступкой в главной роли. Это из коллекции С. П., которую он постоянно возит с собою. Фильм, конечно, очень неплохой, но мне всего этого мало. Любая инсценировка крупного произведения литературы всегда оставляет горечь. Специфика кино, а может быть, представление о специфике молодого зрителя, который в основном и ходит в кино, заставили Бортко "вписать" в картину то, чего отродясь не бывало у Гоголя. Эротическую сцену с дочерью воеводы, когда Андрий кинжалом режет на ней шнуровку корсета. Ах, эти плечи и губы! Но дальше -- больше, уже под конец, после смерти Андрия, возникают и роды и даже сын красавца казака. Гоголь, правда, всюду в первых изданиях пишет козак.
       Разочарования в инсценировках большой литературы неизбежны всегда, слишком уж большой заряд смыслов врезывает она в наше сознание. Также совсем недавно, вечером, вернее ночью, в Москве во время бессонницы смотрел одну из самых удачных -- "Лолиту" с ......., но ведь и это не совсем набоковская Лолита. А инсценировка по Прусту, снятая Ларсом фон Триером! Разве это тот щемящий в собственных подтекстах Пруст, которого мы знаем? И там, и там что-то конкретное, вещественное, иногда очень плотское, как встреча с проституткой у Триера, или "раскачивание" Лолиты над Гумбертом. Эти конкретности скорее добавляют и визуализируют наши смутные картины, но и упрощают, убирают тени и неразгаданные мучения. Любая большая литература в кино почти всегда полностью или частично обречена на поражение.
       Так и здесь, в "Бульбе", для меня, недавно прочитавшего текст, многое не смыкается. В памяти мои собственные неотчетливые картины. Конкретный образ всегда враг картин, вырастающих из слова.
       Лег, наверное, около двенадцати, потому что еще в темноте ребята долго возились, но и потом, когда они закончили работу, чего-то за стенкой долго шумел телевизор, и слышались голоса. Шашлык и баня субботнего дня у них завтра, уже когда я уеду, но пиво, видимо, пили.
       20 июня, суббота. С утра тоскливый дождь, туман и мокрота между яблонями. Утром, не вставая с постели, поколдовал над дневником. Как сегодня ребята будут работать? Но Витя уезжает домой в Пермь и, зная его щепетильность, полагаю, что как-то будут. Тут же утром выяснилось, что Андрей, который еще вчера остался на даче у С. П., чтобы тянуть проводку, в машине у Вити забыл телефон. Теперь меня спрашивают, не завезу ли я этот телефон на дачу? Я злюсь, могли бы сказать чуть раньше, я бы обязательно все сделал. Тем не менее, обещал как-нибудь уложиться. Дорога оказалась не такой свободной, к Андрею придется заехать уже из Внукова по дороге домой, это не очень далеко.
       Тот же немецкий рейс, маленький, по словам Лены, самолет, не кормят, но обычно прилетает на пятнадцатьминут раньше и не очень дорогой. На этот раз все таможенные и пропускные процедуры прошли довольно быстро. По дороге домой все же, как и решил раньше, пришлось заехать на дачу к С. П., чтобы отдать Андрею телефон. Для Лены это еще и познавательная экскурсия в забытую жизнь. Едем, перебираясь с Киевского на Калужское шоссе, по задворкам строительной ярмарки. Чего здесь скажешь, но очень скоро оказываемся в Ракитках. Опытным взглядом Лена взглянула на все хозяйство и похвалила С. П. за то, что он построил маленький домик: через двадцать лет стоить будет только земля.
       В машине, по дороге из аэропорта, мы начали всякие разговоры -- о политике, литературе и искусстве, об евреях -- как всегда (к этому вопросу Лена относится особенно болезненно, а я сладострастно) и о многом другом. Но гвоздем программы оказался поразительны эпизод, связанный с ее недавней операцией на глазах. Делали ее в Берлине. Конечно, у немцев тот уровень общественной медицины, который нам и не снился. Лена, сама доктор медицинских наук, говорит, что если бы вовремя не уехала в Германию, она бы просто пропала. Разговор не идет даже о таких крупных операциях, как операция на почке, сразу по приезде в Германию ей пришлось такую операцию сделать. Даже такая вещь, как иногда не решаемая у нас проблема с зубами, там быстро идет за счет государства, больной доплачивает мелочь. Я тут же вспомнил, как полтора года тому назад С. П. делал точно такую же операцию на хрусталике глаза. Операция была платная, очень дорогая, от названной мною суммы Елена даже присвистнула. Может быть, и у нас пенсионерам ее делают бесплатно, но на другом уровне. "Вам какой хрусталик, наш или американский? Американский -- платный". Помню, как перед этой операцией, где замена хрусталика в каждом глазу стоила по 100 тысяч рублей (такие деньги у С. П. оказались после смерти его матери Клавдии Макаровны, когда он продал в Воронеже её квартиру), так вот, перед этой самой операцией от моего друга потребовали кучу справок и кучу анализов: и о состоянии зубов, и анализ крови на иммуннодефицит, и анализ на свертываемость, и анализ крови на сифилис и многое-многое другое. Как подобный же эпизод освещает Лена? Сначала она побывала у офтальмолога в знаменитой берлинской клинике "Шарите". Тот дал ей направление в какой-то центр, где ее почти сразу же осмотрел врач и сказал: "У нас случайно есть место на завтра, на 9. 30 утра. Если хотите, мы вас на завтра запишем". И вот на следующий день, в 9. 30 утра моя сестра Елена эту операцию сделала. Через два часа, с нашлепкой на глазу, на метро она уже уехала домой.
       Я, собственно, потому так подробно пишу обо всем и сравниваю немец-кую и русскую бюрократию, что буквально на этих же днях вплотную столк-нулся с нашим отечественным делопроизводством. Теперь выговариваюсь. Но всё по порядку.
       Наконец-то пришло время оформить бумаги, связанные со смертью В. С. Наследство у меня небольшое. Это квартира и её сберкнижка, на которую года три поступала ее пенсия которую, я, естественно, во время ее долгой болезни не брал. Чтобы не ходить по многочисленным инстанциям, я решил воспользоваться услугами некоего бюро технических услуг, мне его порекомендовали в нотариальной конторе. Предоставляют там лишь "легкие" услуги, а за такие, как оформление в Бюро технической инвентаризации, они не берутся, не оформляют, потому что такой лакомый кусок, как выдача справки из БТИ, никто отдавать в частные руки не желает. Все это связано с предоставлением паспорта, не копии, а именно оригинала. А кто с собой из москвичей носит паспорт? Но и это не все. Деньги надо заплатить не непосредственно в этом Бюро, а в находящемся рядом сбербанке. Тем временем, в этом самом пустом бюро, которое по идее должно экономить наше время, две женщины-сотрудницы сидят, отгадывают кроссворды. В Сбербанке же -- это уже другая операция, по извлечению вклада, -- недостаточно копии о смерти, еще нужен мой паспорт и направление от нотариуса. Теперь свой паспорт я размножил уже в десятке копий. И все, естественно, не даром, любая нотариальная копия платная: так как везде, даже при оформлении крошечных денег (в Бюро, например, два раза по 600 рублей), а в сбербанке, который уже много времени пользуется деньгами, по 50 рублей за каждый запрос. Понимаю, какая-то логика во всем этом есть: в стране сплошное воровство, подделка документов, фальшивые авизо, мошенничество, неуплата налогов богатыми и бедными, государство хочет обезопасить себя, а тем временем бюрократия множится и множится.
       Пришла по почте монография от В. К. Харченко о моей дневниковой прозе. Принялся ее читать.
       21 июля, воскресенье. Утром поехали с Леной в Донской крематорий, к В. С. Москва пустая, мы буквально туда долетели. Все как обычно: мой внутренний диалог с покойницей, которую я до сих пор не считаю умершей. Кстати, вчера вечером, когда приехала Лена и я полез за рюмками в горку, где хранится наш "фамильный хрусталь", есть бокалы, графины и рюмки, которые еще покупали дядя Федя и мама, и я очень хорошо это помню. И вот, не успел я дотронуться до стеклянной дверцы, как рухнула одна из полок. Я потом собрал целое ведро осколков. Я тогда же, когда эта полка рухнула, сказал: "Это Валя бунтует". Валя действительно меня чуть ревновала к своей сестре.
       Постояли возле гранитной плиты: неужели за ней в темном, с запахом бетона, пространстве итоги жизни трех людей? Потом -- пошли к машине. По дороге, благодаря какому-то наитию, -- а ведь пытался сделать это уже не один раз, -- отыскал нишу, в которой хранится прах Валиных родителей. Это Антонины Сергеевны, ее матери, Сергея Сергеевича, отца, и брата, тоже Сергея. Знакомые на плите лица, сколько за каждым связанных с ними событий. Недаром в таких мельчайших событиях память держит своих покойников. Уже на выходе с этого кладбища вдруг решили: а не сходить ли нам, благо в трех минут пути, в Донской монастырь? Прошлый раз я заходил в собор, на этот раз обошли спокойное и тихое кладбище. Какие знаменитые, известные по литературе всей стране имена русских писателей и аристократов! Нашли и могилу Солженицына. Цветы, венки, горят лампады. Лена вспомнила, что о Донском кладбище Солженицын заговорил, когда встречался с Путиным. Во всем этом был какой-то свой и точный расчет бывшего математика. Но таким, наверное, и должен быть писатель, ощущающий себя классиком. Но привлек ли этот классик к себе, говоря словами Пастернака, любовь пространства? Понимание необъятности сделанного писателем в обществе есть. Но ведь недаром говорилось о чем-то веселом в имени Пушкина. И жизнь, и смерть без расчета.
       День был так хорош, что я решил еще повозить Елену по Москве, а потом мы съездили в Храм Христа Спасителя. Может быть, нас так возбудила огромная мраморная скульптура, в свое время снятая с этого храма перед его уничтожением и теперь хранящаяся в Донском монастыре. Теперь эта скульптура несколько, по сравнению с прежними временами, приведенная в порядок, встроена в крепостную стену, над нею что-то наподобие сени. На самом новом храме, выстроенном на месте бассейна, скульптура тех же сюжетов и тех же размеров, я, правда, не уверен, что сделана она из не менее вечных материалов, по крайней мере, из других.
       Обошли весь храм. Все те же вопросы возникали в сознании: почему разрушили, как поднялась рука, какое это трагическое безобразие эпохи и как в борьбе с народной душой осквернила себя именно та власть, в которую я глубоко и искренне верил в течение многих лет и продолжаю верить сейчас.
       Пока человек жив и помнит ушедших, они живут в его памяти, и они продолжают быть реальнее многого другого живого и сиюминутно происходящего. И когда этот живой ставит свечи, поминает одного за другим умерших родственников -- это очень освобождает сознание. В храме, когда я ставил на канон свечи, я помянул всех: дедушку, бабушку, маму, отца, теток, двоюродных сестер, своего крестного. Откуда это берется -- такое очищающее духовное парение и сопутствующее глубокое внутреннее удовлетворение?
       Были еще и другие соображения, когда прошлись по новому пешеходно-му мосту через реку, когда закусили в трапезной возле зала церковных собо-ров. Кажется, первоначально собор не имел такого мощного, с гаражами и слу-жбами, цоколя. А, оказывается, мост построен потому, что под ним ог-ром-ный магазин, который пока из-за кризиса не открылся. Самое незабывае-мое, вдруг отпустившее мою душу, это мгновенья, когда, набрав чуть ли не двадцать свечей, я ставил их одну за другую на канон, каждый раз вниматель-но вспоминая дорогое мне лицо близких и ушедших навсегда родных и близ-ких. Господи, прости меня, грешного.
       Весь вечер дома дочитывал монографию В. К. Харченко. Надо написать ей письмо.
       21 июня, понедельник. Собственно говоря, уже несколько дней Дневник почти не пишу. Голова моя постепенно распухает; не обладая такой академической бесстрастной памятью, как, скажем, наш ректор, я вынужден обрывки впечатлений силой удерживать в сознании. Я иногда долго держу их в голове, чтобы не забыть какую-нибудь находку для романа или просто какую-либо деталь, наконец, когда вписываю ее в основной текст, просто счастлив -- можно забыть и отделаться от наваждения.
       Утром состоялись экзамены магистров. Их у нас в этом году четверо. Экзамены прошли, в отличие от прошлого года, достаточно успешно. Были составлены серьезные билеты, на которые получены интересные и полные ответы. Одна лишь "четверка" у Денисова, а Милюкова, Чередниченко и Луганская получили "пять". Для меня это важно потому, что в прошлом году я настаивал и на большей комиссии, и на расширенной программе, и вообще, на повышении требований. Кстати, когда объявили результаты, то отчетливо сознавая, что все проговоренное немедленно разносится по институту, я предупредил ребят, что на следующий год требования к экзаменам магистров и к их работам будут ужесточены.
       Перед экзаменами довольно долго разговаривал с Марией Валерьевной. Она поведала массу интересного о положении дел в МГУ. Она там сейчас работает. Все не так безмятежно и просто, как кажется. Говорила и о своем быв-шем муже, известном физике. Как он (его, кстати, зовут, как и меня, Сергей, фами-лию его не пишу умышленно) поступал в аспирантуру к знаменитому уче-ному Боголепову. Когда вопрос о поступлении был фактически уже решен, этот старый человек вызвал к себе своего будущего ученика, чтобы задать ему несколько вопросов: верит ли он в Бога? православный ли он человек, кре-щен ли? И -- представляю, как этот парень, физик и математик, колебался: не знал, как ответить. Теперь работает где-то за границей. Физик сатаны, -- работает на кол-лайдере.
       22 июня, вторник. Опять с утра ездил по разнообразным нотариальным делам. К часу дня уже был в институте. Обедал с М. Ю. Стоя-новским, в обед обменивались телевизионными новостями.
       Вчера была попытка теракта по отношению к президенту Ингушетии. Утром, при поездке на работу машину президента подорвали. Террорист-смертник взорвал припаркован-ную машину. Погиб шофер и, кажется, охранник, самого президента уже пе-ре-везли в Москву, состояние у него тяжелое. Судя по информации, ранение, в том числе и в голову.
       С одной стороны, криминальные разборки в верхах и против верхов, с другой -- цивилизованное воровство крупных чиновников. За сегодняшний день нам продемонстрированы два дела: на пять лет посадили начальника Владивостокской таможни и на семь с половиной лет мэра подмосковного Красноармейска. Подробности описывать скучно, но все это -- милли-онные кражи и взятки. Что же это за власть и страна, что же это за мораль у людей власти и как эта власть отбирает людей на высокие посты!
       Вот об эт-ом, а также о нашем любимом министерстве поговорили за обедом. В ответ на недо-вольство общества деятельностью министерства образования, оно отвечает требованием справок, отчетов, требует выполнение нелепых ди-ректив.
       В два часа началась процедура вручения диплома заочникам. Меня всегда заочники интересовали, а за эту весну я еще и прочел человек двадцать-двадцать пять прозаиков и несколько драматургов. Опять убедился, что они крепче нашего очного молоднякаи им есть что сказать. Я заочникам симпатизирую, я и сам был заочником. Решил, что надо бы подарить им по книге "Власть слова" из запаса, который мне достался от "Литературной газеты". Большинство, как и бывало, уедут к себе на родину, начнут вести какие-нибудь курсы или студии. Вот тут-то книга с массой советов и суждений об искусстве прозы им и пригодится. Что-то подобное я говорил в своей речи на вручении дипломов. После меня говорили еще М. П. Лобанов и С. Ю. Куняев.
       Наверное, больше года я не был в актовом зале. Вдоль стен повешены картины и портреты кого-то из современных, не самых плохих, но и не лучших художников-реалистов. Приглядевшись к этим произведениям искусства, я просто ахнул. Прямо передо мной, над сценой и кафедрой висел портрет нашего ректора. Приглядевшись к другим лицам, я обнаружил здесь и его сына Федю. Какая-то фамильная галерея. Все ничего, если бы портреты были лучше и мастеровитее написаны. Я люблю произведения искусства, а не скоропись. Надо бы разузнать откуда появился такой шустрый реалист.
       Всей церемонии мне увидеть не пришлось. Еще раньше я договорился с Е. Я., что приду к ней ровно в три часа и кое-что подиктую. Волновали меня в первую очередь дневники, надо было ответить и на письмо Вере Константиновне. Монографию ее прочел, но были соображения и замечания. Как она это примет, не знаю. Также надо было еще махнуть характеристики на свой семинар. Все это я не спеша диктовал, а тем времени забегала лаборант, сообщая, что заочники собрались в 23-й аудитории и требуют меня. Часа через полтора я все закончив и, накинув пиджак -- ах, какой был жаркий день! -- пошел в аудиторию.
       Я еще никогда не слышал таких аплодисментов и приветственных криков. Так кричат только Аршавину или Алле Пугачевой. Мне даже было чуть неловко, за столами сидели многие наши преподаватели и ректор. Я даже сказал: "Ребята, не надо так громко. Не вызывайте ко мне дополнительное недоброжелательство начальства". Шутку поняли, тут же мне поднесли и рюмку с суворовской закуской -- лук с салом на куске хлеба, а потом и памятный подарок -- большой и тяжелый парусный корабль из оникса с часами в виде штурвала и надписью на металлической пластинке. Слова знакомые, из Пастернака: "Привлечь к себе любовь пространства. Услышать будущего зов". Очень лестно и трогательно. Потом, особенно девчонки, все время ко мне приставали, чтобы я с ними сфотографировался.
       После всех этих треволнений еле-еле приплелся домой. Принялся писать Вере Константиновне.
       "Дорогая Вера Константиновна!
       Естественно, я получил Вашу посылку и прочел. У талантливого человека не может быть неталантливой работы, я бы даже сказал, что эта монография, лучшее из того, что Вы написали обо мне. Но, тем не менее, у меня есть замечания.
       Лучшая часть -- последняя лингвистическая, снабженная обильным цитированием. Мне показалось менее интересным, даже несколько вялым само начало. Думаю, связано это с тем -- говорю здесь уже не как автор, а как литерату-ровед, -- что Вы недостаточно высветили общественное значение Днев-ников. Не объяснили причину, почему они так читаются, почему стали некоторым событием в литературе, почему при всей громаде изданного в этом жанре, их каким-то образом заметили. Частично эту проблему Вы намечаете в конце монографии. В начале же, почти лишенный информационного повода, читатель недоумевает -- чего собственно городят сыр-бор...
       Я не буду продолжать тему дальше, но остановлюсь на главе, которую Вы назвали "О чем не будет написано". Дело здесь не в еврейском вопросе -- вообще, мне кажется, этот вопрос Вы в моей интерпретации воспринимаете как-то очень робко, даже по школь-ному... Я уже Вам писал, а может быть, послал книжку, сложившуюся как результат моей переписки с Марком Авербухом. В "Литературной газете" напечатано замечательное предисловие к ней известного критика Е. Ю. Сидорова. Вот там все очень точно объяснено. Конечно, и Ваша монография может обойтись без этого, но в том же разделе Вы пишете, что не хотите рассматривать заметки, которые я написал для "Труда". С одной стороны -- это справедливо. Неужели Вы думаете, что я включал бы в "Дневник" эти заметки и вообще осложнил бы "Дневник" довольно многочисленными вставками посторонних тек-стов, если бы не понимал, что из всего этого разнохарактерного материала создается социальный и культурный ф о н, без ко-торого ни одна литература не существует. Тот мерцающий фон, из которого и возникают смыслы. Можно об этом продолжить, но думаю, что Вы -- чело-век быстро и четко все понижающий, поймете меня. Успех книги и успех любого автора -- это искренность и смелость. И то и другое надо искать в своей душе.
       Еще раз повторяю, что книжка мне понравилась, что она интересна и, если ее чуть усилить вначале, она будет с любопытством прочитана филологическим сообществом.
       Еще одно соображение: перенасыщение книги терминологией. Этой чисто филологической оснасткой Вы владеете виртуозно. Но, мне кажет-ся, иногда это начинает раздражать читателя. Читатель может пуститься в далеко идущие рассуждения -- а чего это автор так "выпен-дривается"? Но опять -- все это на Ваше усмотрение. О методе Горлановой, мне кажется, мы с Вами в одной из книг говорили.
       Вот, собственно, и все. Добавлю только, что восхищен той быстротой и ясностью, с которыми Вы работаете. Но по-иному писатель работать и не может.
       Ваш Сергей ЕСИН".
       24 июня, среда. Вчера Витя снял мою машину с учета, сегодня мы с ним решили ехать на дачу, чтобы закончить дом, а завтра он уезжает. Транзитные номера выдаются на пять дней, надо иметь в дороге хоть какой-то запас. Витя везет мой огромный двухкамерный, с двумя компрессорами, холодильник. Как мы будем затаскивать эту двухметровую девяностокилограммовую громаду на крышу автомобиля, я пока не представляю. Правда, для Вити нерешенных проблем не существует. Витя один из тех упорных и замечательных русских людей, рукастых, умных и неленивых, которые и взрастили нашу русскую цивилизацию. Я отчетливо представляю его в тайге, в бою, в казацком набеге -- везде целеустремленность, бескорыстие и жертвенность.
       К счастью, с Витей прямо до его деревни едет его земляк, некий Саша, который все время служил в Москве и только что был демобилизован по болезни.
       История Саши -- фамилия у него, кстати, Оборин, такова: он служил в Москве в одной из окраинных дивизий, опять "кстати", в той же, где служил и наш бывший институтский охранник и слесарь Сережа Горюнов. Когда он стоял дневальным, то ночью пришел совершенно -- пишу по рассказам -- пьяный командир его роты капитан и за какую-то, наверное, погрешность, избил парня. Да избил так, что тот попал в санчасть с сильнейшим сотрясением мозга. Дело было так серьезно, что санчасть решила его госпитализировать, чтобы не брать на себя ответственность. Но госпитализировать в один из московских госпиталей, это значит привлечь внимание к инциденту кого-либо из дознавателей или даже прокурора. И тогда санчасть решает отправить его в бывшую Кащенко, и, наверное, случай не первый, а накатанный. Так вот теперь парня комиссовали и, к счастью, с родины позвонили Вите, и тот возьмет его с собой.
       До отъезда я еще забежал в банк, где снял 50 тысяч рублей, Вите на первое время. Как он там справится и как приживется? Я удивительно верю в его честность, порядочность, но вот найдет ли он себя в своем тяжелом и разрушенном деревенском мире?
       На дачу с заездом в "Перекресток", где я купил продукты и домой и в дорогу, мы поехали втроем. Я поливал помидоры, помогал ребятам. Они довольно быстро почти все закончили, оставив только кое-что, что доделают Володя и Маша, когда вернутсяиз Крыма. Это мелочи, но Витя, понимая, как сильно будет у него нагружена машина, еще сменил задние пружины-амортизаторы. Я опять поражался и восхищался, как ладно и быстро он все делает, как горит у него все в руках. А ведь это очень тяжелая и сложная работа.
       Я сам в какой-то прострации и внутренней усталости. Может быть, это происходит потому, что я буквально физически чувствую, как меняется моя жизнь. При всех сложностях я все-таки всегда знал, что есть кому следить за домом, кого послать заплатить за Интернет, кому ехать на станцию техобслуживанию и кому варить суп. Но Витя еще и человек, который связывал меня с живыми и непосредственными воспоминаниями о В. С. И он ее любил, и она его любила, и, наверное повторяюсь, она умерла на его руках. По крайней мере, когда мы закрыли дачу, и он отдал мне свои ключи, я заплакал. Я вообще много плачу в последнее время.
       На даче, в перерыве между помощью ребятам, огородом и кухней я все же лег у себя в комнате и начал читать первую часть книги А. Ф. Киселева. Это, конечно, удивительный и самородный человек со своим взглядом и, надо сказать, очень русским взглядом, на нашу историю и сегодняшний день отечества. Это уже мне ясно, хотя это-то как раз я и предполагал. Развернул также и свежую "Литературную газету", где сразу бросилась в глаза большая статья Пешковой о театре Маяковского. Мне показалась, что это очень несправедливая статья, и автор просто не любит театр, а тогда зачем в него ходить? Особенно, я сужу уже и по статье о "Мастере и Маргарите", этот автор не любит, а порой и ненавидит актрис. Я бы не говорил так, если бы не видел, по крайней мере, "Как поссорились..." и не видел в деле как актера Сергея Арцыбашева. Да и "положительные" оценки у меня вызывают большое сомнение.
       Когда вернулись, то ЕленаСеменовна уже благополучно спала. Квартира сияла чистотой, на столе стояла тарелка сырников и миска жареных кабачков.
       Вечером, уже в одиннадцать часов, принялись варить курицу ребятам в дорогу и спускать вниз холодильник. Последнее было тяжелой задачей, но, к счастью, и с этим мы справились. Саша сказал, что он предполагал, будто мне лет сорок. Но как ребята после целого дня работы еще что-то делают, я не знаю, я сам дышу плохо, но моя привычка -- все до последнего вздоха.
       В заключение выписываю из "Российской газеты" только криминал, потому что именно он, если вдуматься, определяет нашу жизнь. А что еще? Мудрые рассуждения Путина или бодро-умные рассуждения Медведева? Тем более что оба они талантливо эти рассуждения читают. А что, если когда-нибудь, нам выбрать в президенты его спичрайтера?
       -- "В Брянске вынесен приговор помощнику губернатора, экс-заместителю председателя Совета Федерации Андрею Вихареву". Взятки!
       -- Две женщины организовали убийство. Интеллигентные дамы -- библиотекарь и главный бухгалтер решили убить свою начальницу, руководителя центра занятости в знаменитом городе Байконур. Мешала, видите ли, въедливый директор работать.
       -- Двум молодым людям из Подмосковья в одном из кафе не понравился не очень молодой украинец. Вот они и принялись травить его собакой.
       Сроки: собачники -- 9 лет, организаторы несостоявшегося убийства -- 4 года, высокопоставленный взяточник -- четыре года. Выгоднее брать взятки, нежели травить людей собаками.
       25 июня, четверг. Витя, как всегда, неслышно поднялся часа в четыре и снес оставшиеся вещи вниз, к машине, я в половине пятого. Кроме кучи железок, в том числе и моего последнего подарка бензиновой пилы, Витя везет еще и клетку с попугайчиками и целую сумку игрушек, которые остались после зимнего пребывания Лены с дочкой. В шестом часу, присев от загрузки на задние колеса, с огромным холодильником на крыше машина отвалила. Я опять не выдержал и заплакал. Витя обещал через каждые два часа присылать мне сообщения. Что, в общем-то, и делал. Сейчас, когда я пишу эти заметки, он уже проехал Владимир и Нижний Новгород. Дай Бог ему удачи и счастья.
       Заснуть я, конечно, сразу не смог, а принялся и долго читал дневники Миха-ила Кузмина за 19З4 год, его последний год. Книжка эта у меня уже давно, но как-то первоначально она мне показалась вычурной, с какими-то отдельными фрагментами ранних воспоминаний. Но прочел предисловие неизвестного мне Глеба Морева, написанное в Иерусалиме и Петербурге, и пошло, пошло. Сразу же надо отметить грандиозный аппарат примечаний, увлекающий меня не менее текста. Здесь же я встретился со многим для меня новым, ранее ка-завшимся совершенно иным. Ну, например, Вячеслав Иванов и его башня. Мне все время казалось, что на башне встречались ровесники, молодые лю-ди и в не очень большом числе, фамилии все, впрочем, известные. Но, оказы-вается, людей бывало почти до ста, и хозяину и хозяйке было уже или под со-рок или даже за сорок. Здесь же совершенно невероятный портрет Диотимы, хозяйки . "К тому времени, когда я познакомился с Зиновьевой, ей было года сорок два. Это была крупная, громоздкая женщина с широким (пятиу-голь-ным) лицом, скуластым и истасканным, с негритянским ртом, огромными порами на коже, выкрашенным, как доска, в нежно-розовую краску, с огром-ными водянисто-белыми глазами среди грубо наведенных свинцово-пепель-ных синяков. Волосы едва ли натурального льняного цвета, очень тонкие, вились кверху вокруг всей головы, делая ее похожей на голову медузы или, более точно, на голову св. Георгия Пизанелло. Лицо было трагическое и волшебное, Сивиллы и пророчицы". Но каков и портрет! Я ведь всегда стараюсь работать на несколько фронтов -- обязательно зачитаю эту цитату своим студентам.
       "Женат он был на Л. Д. Зиновьевой; Аннибал прибавлена для затейливости, едва ли не самозванка. Она была сестрой петербургского предводителя дворянства, и чтобы избежать семейного гнета, фиктивного обвенчалась с репетитором своих братьев Шварсалоном и уехала за границу, чтобы там учиться пению". Вот теперь мне много стало ясно, но опять возникают подробности, которые царствуют в литературе. Ясно, и материальное обеспечение башни, и цели, я пропускаю, личную часть, разъезд со Шварсалоном, брак, не вполне законный, с Ивановым, жизнь в Италии, возвращение в Москву. "Как бы то ни было, они не понравились москвичам, москвичи им, и Ивановы перебрались в Петербург. Воспользовавшись отсутствием Мережковских, им удалось стать одним из главных, если не единственным, литературным центром".
       Но, наверное, все же не из-за своих чисто литературных достоинств привлекла меня фигура Кузмина, писателя в известной мере незаслуженно отодвинутого в сторону... Впрочем, я тоже отодвинут.
       Мой телефон тоже уже много дней молчит.
       Вечером, после внезапного звонка Лени Колпакова, я пошел в театр Российской Армии на премьеру новой пьесы Юры Полякова. Премьера в Малом зале. Название чрезвычайно удачное и кассовое -- "Одноклассники". Зал был переполнен, публика встретила спектакль, поставленный Борисом Морозовым, с энтузиазмом. Овация была могучая, но не продолжительная. Содержание, встреча одноклассников через двадцать лет в день рождения одного из ровесников, изувеченного в Афганистане. Работа очень значительная, но иногда из-за предсказуемости и просчитанности ходов становилось неловко. Я бы подобное писать не стал, но восхищаюсь, особенно на фоне сегодняшней драматургии. Пьесу, наверняка превратят в сериал, и пойдет он очень успешно. Юра большой специалист по вкусам публики. Здесь в героях учительница, почти порнозвезда, олигарх, священник, бомж-поэт, еврей-эмигрант. Полный, социально сбалансированный набор, есть даже характеры, но очень одномерные. Много разговоров о некоем в школьные годы изнасиловании или просто легкомысленном поведении героини, вокруг этого много разговоров. Самый интересный и прописанный образ -- олигарх.
       26 июня, пятница. Утром шла аттестация первого курса. БНТ не было, он уехал на какую-то конференцию в Грузию. Вел аттестацию Мих. Юр. Общее впечатление довольно грустное. Это на фоне недостатка абитуриентов. В институте все успокаивают себя "демографической ямой", но я говорю, что и ГИТИС, и ВГИК, и все театральные институты, несмотря на эту виртуальную яму, абитуриентами переполнены. Мы проигрываем в средствах массовой информации, в популярности, на телевидении, об институте почти забыли.
       В какое-то временное окно успел сбегать в "Российский колокол", отдать вычитанную верстку шестой главы и статью о театре Гоголя. Хорошо, что в статье есть ранее не вошедший фрагмент о "Портрете" у Бородина.
       Хорошо бы завтра, коли сегодня закрыл все долги с дневником, посидеть хоть чуть-чуть над романом.
       1 июля, 2009, среда. В 16. 10 Ашот -- он вечно сидит в Интернете -- прислал сообщение: "Ушла Зыкина. Вот это горе". Вот это действительно для меня горе, несравнимое ни со смертью Майкла Джексона, по поводу которой три дня не умолкая говорит телевидение, ни даже со смертью Янковского. "Опустела без тебя земля". Много за ней было слабостей, в том числе, она когда-то сняла свое имя из обращения "Слово к народу", и власть любила, но всю широту и исконность нашей земли она умела выражать и выражала. Вот это горе. А так бодра совсем недавно была на своем юбилее, казалось, жить будет еще долго.
       С раннего утра сидел над предисловием к книге А. Ф. Киселева, кажется, вошел в ритм, написал первую часть, теперь надо перечитать монографию о Федотове, мою старую рецензию и попробовать все это облагородить. Для предисловия к книге материал этот очень многомерный и серьезный -- с этим не поиграешь. Все время, пока писал, думал, что за жизнь мне удалось все же, как и В. С., создать свой стиль -- только это и позволяет вмоём возрасте довольно свободно писать, стиль, который всегда говорит еще и о себе самом, об авторе. Может быть, такая субъективность и не так хороша, но мне подходит. Чтобы не выписывать отдельных цитат, наверное, впишу сюда начало этого предисловия. Сегодня, кстати, по телефону разговаривал с Верой Константиновной и объяснял ей, что, выписывая что-то или что-то вставляя в тексты, я в первую очередь веду какой-то свой сегодняшний бой. Но что поделать, если я часто веду его чужими руками. Письмо мое, кажется, Вера Константиновна еще не получала.
       2 июля, четверг. Три раза возвращался домой за недостающими документами, но все же добил -- сдал заявление в БТИ района на улице Кржижановского, чтобы мне оформили необходимые бумаги для введения меня в права наследства. Теперь, когда я на боевом отрезке, все чаще раздумываю, кому оставить все довольно большое имущество. Ясно уже одно -- библиотеку, архив, дачу в Обнинске и, наверное, авторские права, С. П., а вот квартиру -- это семейное достояние -- младшему сыну Валеры Алексею, дачу в Сопово племяннику Валерию, машину Вите и кому-нибудь из них мой гараж на Белорусской. Но к заявлению в БТИ. Вчера с Леной долго говорили о советской и немецкой бюрократии. Она рассказывала, как у них дело обстоит с тем, что мы называем лечащим врачом. Там пациентов быстро разбрасывают по кабинетам, и с каждым занимается сначала сестра: жалобы, анализы, история болезни, а потом на пять-десять минут заходит, переходя из одного кабинета в другой, врач и немедленно все решает. Анализы у больных берут и уже потом пересылают в лабораторию. В смысле медицины человек не чувствует себя оторванным от человеческого ухода и внимания. Дома престарелых и инвалидов в Германии тоже не такие страшные заведения, как у нас, по крайней мере, там не привяжут старика полотенцами к постели. Я высказал мысль, что у нас человек, еще только готовясь соприкоснуться с какой-нибудь чиновничьей иерархией, уже поджимается и готовится быть оскорбленным и виноватым.
       Я все это написал только для того, чтобы во имя справедливости сказать, что если бы не моя растяпистость, -- я забывал взять то один, то другой документ, казавшийся мне совершенно не нужным, -- я бы все покончил за тридцать -- сорок минут. Сначала, перед открытием БТИ, толпа перед дверью меня просто испугала, но потом всем раздали талончики, и очередь немедленно начала рассасываться по соответствующим окнам. Я взял с собой ворох газет и том Пушкина с его статьями и обзорами и приготовился всласть почитать, но не тут-то было, через пятнадцать минут меня уже вызвали. Ай да Лужков со своим требованием "одного окна", а ведь наладили. Все, естественно, платно, но у каждой девушки компьютер, ксерокс, телефон, каждая знает дело. Может быть, не все так безнадежно...
       А не устроить ли мне службу одного окна в романе?
       Потом уже, когда ездил, разведывая ближайшие переулки, с улицы Кржижановского домой и обратно, слушал радио. Есть одна любопытная новость. Вроде бы Китай чуть наезжает на нас по поводу Черкизовского рынка. Его оборот сопоставим с нашей же торговлей оружием -- около пяти миллиардов. Естественно тут, же вспомнил открытие в Турции отеля рыночным олигархом Исмаиловым и присутствие на том открытии все того же быстрого и настойчивого Лужкова.
       Каждый день что-то стараюсь делать для главной моей работы -- хотя бы дневники, или вношу редактуру по тексту, который просмотрел Апенченко. Но я-то знаю, что подбираюсь к седьмой главе, она не дает мне покоя.
       К четырем поехал на Рылеева в стоматологическую поликлинику. Оказалось, что уже никакого отношения эта роскошная и, как чуть позже выяснилось, очень дорогая лечебница к своей альма-матер, в подвале которой она поселилась, не имеет. Я полагаю, что взаимоотношения там союзнические и не без материальной заинтересованности. В платной поликлинике, которая в моем дворе и где я, собственно, лечу зубы всю жизнь, ушла в отпуск Элла Ивановна. Для человека в возрасте это трагедия, если он теряет связь со своим зубным врачом. Только за консультацию ортопеда, как мне сказали по телефону, в этой новой лечебнице с меня возьмут почти тысячу рублей. Но все оказалось совсем не так, как я предполагал. Дорогое -- это еще и не очень плохое. Осматривал меня молодой врач, который сказал, что советует мне только подлечить зубы и тотально пока не вмешиваться, "зубки", как говорил он, могут шататься, но они пока держатся, а что будет дальше, никто не знает. Поступил в высшей степени порядочно. Я хотел было поставить здесь же пломбу, но каждая пломба в этом храме хирургических перчаток стоит 5 с лишним тысяч рублей. Это почти моя бюджетная месячная зарплата. Буду, наверное, ждать возвращения Эллы Ивановны.
       3 июля, пятница. Утром все же выполнил свой старый, тянувший меня долг. В свое время, незадолго до смерти В. С., я очень радовался, когда ей выписали большую партию бесплатного рекармона, и привез его домой. Эти пачки, каждая стоимостью чуть ли не по шесть тысяч, заняли у меня треть холодильника. Первое время после смерти В. С. я ничего не хотел касаться, но тогда же решил, что лекарства надо бы отвезти в больницу. А потом все затянулось в трясину неотложных обязательств.
       Довез меня до больницы, как всегда, Анатолий. Он по дороге жаловался на то, как протекает его бизнес. Записываю я все это не оттого, что плохо моему соседу, а оттого, что, видимо, это общая тенденция, и радоваться здесь нечему. Небольшой бизнес рушится, а бизнес серьезный, чтобы спасться самому, готов согласиться с исчезновением малого. Если в тему, то в одной из последних газет я прочел, что русский туризм, т. е. наш выезд за рубеж, уже сократился на 25 процентов, а по миру количество туристов-путешественников сократилось на 10 процентов. Но иногда, когда я слушаю истории про падение бизнеса, я думаю, что это месть за его прежнюю спесь. Ведь в основном почти любой бизнес у нас основан на неуплате налогов государству и в первую очередь рассчитывает на это. А ведь это каким-то образом касается и меня.
       В больнице, пока шел от проходной к корпусу, вдруг на мгновение почувствовал себя моложе, и даже показалось, что и Валя жива, а я просто иду к ней, как всегда, на ежедневное свидание. Оказывается, когда она была жива, а я ежедневно, теряя из жизни шесть часов, ездил к ней в больницу, вот тогда я и был счастлив.
       Все очень мало изменилось, и все, после рассказов Елены о медицине в Германии, показалось мне не очень убедительным. В отделении нефрологии лекарство у меня не взяли, сказали, что рекармон, с его баснословной стоимостью, в больничной аптеке пока есть, и, следовательно, даже хранить его в местных холодильниках страшно: а вдруг начнется проверка! Но люди там бесхитростные, жизнь их приучила ко многому, поэтому с полным знанием дела мне сказали: а чего вы, дескать, принесли, надо было дать в какой-нибудь газете объявление и продать за полцены.
       По коридору не пошел, не захотел взглянуть на палату, где лежала В. С. Слишком велико было бы разочарование -- она из палаты не выйдет. Обычно она еще по походке узнавала, когда от лифта я шел по коридору. Дверь в ее палату всегда была открыта.
       Наверху, на седьмом этаже на диализе, меня, оказывается, все еще помнят. Дежурная девушка на рецепции безошибочно меня назвала: "муж Ивановой". Встретился с Шило, передал коробки с лекарством ему, на нескольких коробках уже был просрочен срок годности.
       Вот из Пушкина, которого читаю в метро, не подряд, а выбирая, сообразуясь с моментом. Он рассуждает о Французской Академии и об академиках.
       "Скриб в Академии, он занял кресло Арно, умершего в прошлом году.
       Арно сочинил несколько трагедий, которые в свое время имели большой успех, а ныне совсем забыты. Такова участь поэтов, которые пишут для публики, угождая ее мнениям, примеряясь к ее вкусу, а не для себя, не вследствие вдохновения независимого, не из бескорыстной любви к искусству!"
       Наверное, здесь есть что-то и справедливое -- "не примеряясь ее вкусу". Это ведь относится ко всем видам искусства. Неужели и Дашкова рассчитывает с ее десятками и десятками книг на долгую память, и наши эстрадные звезды-певцы, которые рассуждают о своем "творчестве" тоже думают о чем-то подобном?
       Вечером вместе с Леной пошли в театр. Андрей Порватов с необыкновенной обязательностью заказал мне билеты в театр Маяковского. Это оказался "Ревизор". Интересно, почему с такой праздничностью и желанием я хожу на знакомую-перезнакомую классику? И хотя, кое-что в спектакле меня не устроило, некоторая отсебятина и легкие "добавки", я получил необыкновенное удовольствие, сидя на своем первом ряду. Играли опять С. Немоляева и А. Лазарев. Немоляева все же по своему обыкновению чуть пережимала, но все равно они оба мне чрезвычайно понравились -- выдающаяся работа. Совершенно нов Хлестаков -- Сергей Удовик и неожиданно обаятелен Осип -- Алексей Фатеев. Да и нет ни одного актера, который играл бы плохо -- академия. Абсолютно нов, хотя и чуть выбивается по стилистики, финал -- декорации падают и на мгновенье все персонажи -- в чем мать родила. Обнажается человеческая сущность.
       Вечером, после театра, приехал племянник Лены Дима Хазарашвили, довольно долго разговаривали и о Грузии, и о нашей медицине. Лена, сделавшая в Германии несколько операций, прямо сказала, что, не окажись она в этой стране, она бы пропала. После гипертонического криза на обследовании сразу установили рак почки и немедленно оперировали. Димин отец, брат Лены Виктор, который тоже в Германии, оперирован, чтобы сохранить ему жизнь и работоспособность, одиннадцать раз! Последний раз ему поставили металлический тазобедренный сустав. Бегает, ездит на велосипеде. Я представляю, сколько бы надо было ходить у нас и клянчить, и давать взяток, чтобы более или менее успешно сделать подобную операцию.
       4 июля, суббота. Утром, еще до того, как повез Лену на аэродром, дозвонился до Натальи Евгеньевны. После того, как я написал первую часть вступительной статьи к книге Киселева, я вдруг обнаружил, что совершенно запамятовал, какую из своих монографий Киселев мне дарил: обе -- и об И. Ильине, и о Федотове -- Александр Федотович предполагает поставить во второй части издания. Но, к счастью, Наталья Евгеньевна только вчера вернулась из отпуска и обрадовала меня. В книге будет Федотов. Ну, слава Богу, тогда все почти готово, в "Российском колоколе" года два назад я об этой монографии писал.
       В Обнинске начал с того, что сразу же сел читать свою старую статью и тут же обнаружил, что надо менять тон, интонацию: одно дело -- рецензия, а другое -- предисловие к книге. Но ведь дополнительные усилия и работа всегда открывают и новые возможности. Сразу же возникла мысль, что теперь то, после того, как после Фадеева почти написал вступительную статью и о русских философах, почти сложилась и моя книга об искусстве и литературе. Осталось только придумать заголовок. Теперь только бы войти в рабочий ритм.
       К моему удивлению, огурцы, которые без поливки простояли свыше недели, хотя особенно и не выросли, но и не завяли. Устроил большой полив в обеих теплицах, немножко нехотя подвигал мебель наверху в комнате В. С. и довольно долго тупо смотрел по телевидению "Максимум". К тому времени, когда передача началась, Лена уже долетела.
       Перед сном чуть-чуть почитал Пушкина. Опять поразился, как мало мы знаем, считая себя знатоками русской литературы. Удивительная картина разворачивается, когда читаешь пушкинские статьи и заметки. Сколько всего было написано, а ведь все гусиным пером, без пишущей машинки и компьютера. Вот уж поистине был раб письменного стола, и у этого гения, этого счастливца славы и удачливого поэта жизнь была совсем не легкой и безоблачной. Положим, известно, что к концу жизни начали вечно недовольные и завистливые современники пописывать, что наше все "исписалось", стихи для современников стали скучноваты, появились новейшие кумиры, но ведь, оказывается, и в более ранние времена нападали. Даже "Онегина" приходилось защищать и отбиваться от критиков. Ах, этот румяный критик мой! Но это еще и пример, как постоянно надо держать свое имя на публике.
       5 июля, воскресенье. Дневник почти не пишется, нет стимулов, а мои собственные "дневниковые" жалобы на здоровье и бытовые переживания кажутся мелкими. Мне бывает интересно, когда я окружен общественными интересами. Вспомнил один разговор, который произошел у меня с Николаем Ивановичем Рыжковым. Я тогда дохаживал последние месяцы своего ректорского срока, и Н. И. с некоторой горечью сказал мне, как быстро я могу быть забытым, уйдя с должности. Тогда же я подумал, что Н. И. недооценивает, что я еще и писатель. Ну и что, могу сказать я сейчас? Спектр моих интересов сузился, востребованность личности тоже почти ушла.
       Утро хмурится, пришло похолодание, температура не больше двенадцати-пятнадцати градусов. Дача действует на меня благотворно, единственная возможность ввести себя в рабочее состояние -- это чем-нибудь заняться. С 8 утра и до двух дня, когда поехал встречать на станцию С. П., который едет с сыном, занимался уборкой. В первую очередь собрал два серванта в комнате у В. С., куда я почему-то практически не заглядывал весь последний год. Постепенно здесь появляется вся обстановка, окружавшая ее в Москве. В следующий раз расставлю ее книги и разложу безделушки и посуду.
       Приехал чуть похудевший и загоревший С. П. Самые большие перемены я увидел в Сереже-маленьком, моем крестнике. Еще в прошлом году это был полноватый и рыхлый паренек, до некоторой степени даже инфантильный. Теперь он вытянулся, похудел, в лице и повадках появилась мужская резкость. Да и в характере Сережи ничего уже не осталось детского. Он во многом разбирается, очень интересно рассказывает о крымских делах, о президенте Ющенко и премьер-министре Тимошенко. Сережа очень похож на покойную мать, та же жертвенность на этом вполне юношеском лице. Дай бог ему другую судьбу. С удовлетворением отмечаю: не терпит никакой критики отца.
       Сергей Петрович очень интересно рассказывал о своем путешествии в Крым вместе с Володей и Машей. На Украине все значительно дешевле, чем у нас. Но наши отдыхающие, которых на одну треть меньше, чем в прошлом году, ждут каких-то снижений цен на продукты, жилье и услуги. А очень бедные украинцы, по своей жадности, ничего не снижают, об этом расходятся слухи, народ в раздумье, ехать или не ехать, а и от этого, как всегда, страдает больше неимущая Украина. Бензин там, в пересчете на отечественные деньги, стоит под тридцать рублей за литр. Но самое интересное в рассказе С. П. -- это и наши и украинские таможенники и пограничники. Уже на первой, нашей же границе, когда только ехали в Крым, выяснилось, что у Маши не сменена фотография в паспорте. Но первая же наша бодрая таможенница-пограничница, чуть для кокетства повыделывавшись, все уладила за 2. 000 рублей, при этом подбодрила: "ну, у украинцев все вопросы решаются за деньги". На обратном пути ребят все же на нашей границе ссадили, и Маша поехала к себе куда-то в Знаменку переклеивать на паспорте фотографии, а Володя не решился оставить ее одну. Но самое занятное, что опять украинцы Машу снова за тысячу рублей пропустили, на этот раз бдительными и неподкупными оказались русские таможенники. Откуда у них такая стойкость? Тут я вспомнил некоторые свои перипетии с украинскими молодцами, когда лет десять назад ездил в Киев и совершенно искренне удивился, как оба государства так долго могут терпеть эти безобразия на своей границе. Кому, собственно, это выгодно?
       Вечером, так как всю неделю не смотрел телевизор, вперился сначала в "Максимум", в надежде увидеть что-нибудь социально значительное, а потом в "Основные события за неделю". В "Максимуме" сегодня почти ничего занятного, кроме лихого интервью ведущего с одним из руководителей Пенсионного фонда. В результате его (пенсионщика) действий, которые вроде и не назовешь воровством, где-то в провинциальных банках затерялся один миллиард рублей, и ничего... А вот "События" были полны самого разнообразного. Показали и Черкизовский рынок, который временно закрыли, но который наверняка откроют, посокрушались, каким образом там оказалось нерастаможенным китайского товара на два миллиарда рублей, как эти товары туда попали? С какой стороны России? Неужели через Северный полюс или через Чукотку? Вопроса, кому это выгодно, задавать смысла нет. На Север-ном Кавказе опять идут какие-то бои. Американский президент Обама едет в Россию. Все это мы внимательно втроем просмотрели и прослушали. Но перед "Событиями" случился маленький инцидент. Когда я еще только включил телевизор в ожидании событийной передачи, то довольно быстро обнаружили, что идет какой-то жуткий сериал, в котором сын живет с матерью и еще кого-то все время колет какими-то шпильками. И я, и С. П. пришли в шок от такого, да еще и при Сереже. Наперебой старались Сережу отвлечь от экрана. Мне кажется, ничего подобного не должно идти по программам до двенадцати ночи, взрослым неудобно и за телевидение, и перед детьми.
       6 июля, понедельник. Встал в седьмом часу, дождался, когда через час встанут С. П. и Сережа, и все мы под проливным дождем уехали в Москву. Маленький Сережа, мой крестник, весь день сидел в бывшей Витиной комнате, спал, смотрел телевизор и читал "Преступление и наказание". К этому чтению он относится серьезно. Я целый день до глубокого вечера сидел над предисловием к книге Киселева. Президент Обама уже в Москве, уже передали, что возможны затруднения для автомобилистов в районе Кутузовского проспекта и Рублевки.
       Правда, в середине дня пришлось сходить в нотариальную контору: вернувшись из Турции, С. П. уже не повезет Сережу сам обратно в Крым, а по доверенности отправит с одной из родственниц.
       7 июля, вторник. Утром все же поехал, потому что душа болит, в институт. Как там приемные экзамены? Оказалось, в институте идут еще и экзамены по ЕГЭ. Как обычно в таких случаях, мы всего боимся, кафедры все запечатаны, даже машину на территорию не пропускают. Все это вызвано предположением, что любой абитуриент может опротестовать результаты простым аргументом: мне, дескать, помешали. Тень в дверях, хлопок двери в машине за окном. Народ этот, а особенно мамаши, изобретательный.
       В приемной комиссии, кроме Л. М. и трепетной, как лань, Оксаны -- ее трепетность я еще помню по выборам -- оказалась еще "наблюдатель": Ольга Ивановна Латышева. Несколько позднее мы с нею разговорились о самом разном: об экзаменах, об уходе с поста директора департамента образования в правительстве Москвы Л. И. Кезиной. Именно Ольге Ивановне принадлежит афоризм, который я с удовольствием вставляю в свои тексты: "Хорошо умереть с чистой совестью". В два часа все закончилось, немножко посидел на кафедре -- и домой. Здесь сразу же вгрызся не в телевизор, а в книгу, в новый зарубежный роман, который мне оставил С. П. От него пришла эсэмэска -- долетели благополучно, но жарко и влажно. Опять заезжал на Донское кладбище к В. С. и маме. Они обе мне постоянно снятся. И теперь любое свое нездоровье я сразу соединяю: ждут. Практически уже примирился с естественностью мысли о смерти. Наверное, Бог и дает иногда довольно продолжительную жизнь, для того чтобы ты мог свободно примириться с ее окончанием. Но слишком легко я прожил эти годы, какова будет смерть, смертный час. Вот она расплата за жизнь без детей.
       8 июля, среда. Оторваться от романа Финдлянда "А если копать поглуб-же" просто не могу. Во-первых, про театр, во-вторых, новая для меня, как для теоретика и практика, романная форма, а в-третьих, сама незамысловатость содержания -- небольшая семья, вместе с гостями и домработницей охвачена незамысловатым, но захватывающим действием. Если бы только прочесть те-перь это на английском языке! Меня всегда волнует тайна перевода: что видим мы, не читатели подлинного языка, а что в романе воспринимает под-линный читатель. Слова корявые, но мысль, кажется, понятна. Но вот удиви-тельное свойство этого увлекательного и крепкого романа: в отличие от ро-ма-на русского, ничего не хочется выписывать.
       Часиков в одиннадцать, -- все время отсрочиваю момент, когда надо садиться за компьютер и компоновать темы этюдов к экзамену, -- взялся за очередной разбор стола В. С. Не нашел ордена Ленина, который у меня хранился. Это память от дяди Феди, возможно, он пропал после моих многочисленных за последнее время гостей или пропал вместе с ними, но странно: никогда у меня ничего не пропадало. Правда, наткнулся на рукопись книги В. С. Рукопись эта отвергнута, забракована редакцией. Прочел рецензию, смысл которой тонет в наукообразности. На конверте, в котором рукопись пришла, стоит адрес улицы Строителей. А я об этом не знал: В. С. умела переживать внутри себя свои поражения и никого не вмешивала в свои трудности. Там же в ящиках нашел кое-какие вещи, оставшиеся от мамы и даже тети Вали. Кому это после моей смерти будет нужно? Поразил меня флакон духов "Коти Лориган", которому уже более ста лет, он, по преданию, куплен до революции: на дне несколько капель густой темно-коричневой жидкости. Но пахнет все той же сладковатой дореволюционной женственностью. Это, пожалуй, единственная живая для меня память прошлого.
      
       Семинар прозы
       1. Тема одного из Всемирных Русских Соборов -- "Бедность и богатство". Что бы Вы сказали, если бы Вам предоставили слово на Соборе?
       2. Гений ли Майкл Джексон?
       3. День из жизни телефонной будки.
       4. Пришвин: в лесу я стараюсь ходить тихо.
       5. Интернет -- океан жизни, ее сточная канава или Паутина?
       6. Кризис. Чтобы выжить, вы вынуждены согласиться на странную работу...
       7. Пожар Москвы 1812 года в воспоминаниях очевидца.
       8. В смуте честь сохранить.
      
       Семинар публицистики
       1. "Вот стихи, а все понятно -- все на русском языке", -- так завершил свою поэму "Василий Теркин" А. Твардовский. Зачем он подчеркнул значение русского языка во время ВОВ?
       2. Свободная тема: от чего ты свободен?
       3. Памятник гламуру.
       4. Читаете ли Вы газеты, как внимательно смотрите телевизор? Медвежья охота.
       5. Гоголь и Пушкин: пророчества о России.
       6. Может ли страсть к футболу стать национальной идеей?
       6. Русский язык как восьмое чудо света.
      
       Семинар поэзии
       1. В ироническом стихотворении Александра Еременко "Старая дева", написанном в 80-м году ХХ века, сказано:
       Когда одиноко и прямо
       Она на кушетке сидит
       И словно в помойную яму
       В цветной телевизор глядит.
       Насколько справедливо это по отношению к телевизору и телевидению сегодня?
       2. Бывают ли стихи, основанные лишь на "голом чувстве"?
       3. "На холмах Грузии лежит ночная мгла..."
       4. Компьютер подчеркнул твою строку... Он что -- умнее тебя?
       5. Что значит -- "жизнь не по лжи"?
       6. Отказ от Нобелевской премии.
       7. "Тихая моя родина" (Рубцов). А моя?. .
      
       Семинар драматургии
       1. "Пушкин -- наш товарищ!"-- написал Андрей Платонов. А для Вас сегодня он тоже товарищ? Здесь есть повод вспомнить и его драматургию.
       2. Почему Гарри Поттер, а не Тимур и его команда заинтересовали современное общество?
       3. Почему все отрицательные герои русской классики стали положительными героями нашего времени? (Городничий, Чичиков, Головлев, Остап Бендер, Воланд).
       4. Почему не утихает "Гроза" Островского и канули в Лету многие советские пьесы?
       5. Что бы Вы могли сказать о языке, которым написаны современные пьесы в театре и на "голубом экране"?
       6. Я вышел из театра...
      
       Семинар критики
       1. Требовалось ли продолжение "Герою нашего времени"?
       2. Сартр: конечно, надо быть святым, но тогда не напишешь роман.
       3. Отрицательная рецензия на одно из произведений русской классики.
       4. В чем оригинальность нашей "молодой прозы"? (имена на выбор)
       5. Место разума в художественном творчестве.
      
       Семинар детской литературы
       1. Толстой упоминает, что Анна Каренина написала перед смертью роман для детей. Реконструируйте фрагмент романа.
       2. Первый бабушкин урок
       3. Не рассказывай мне сказки...
       4. Последняя любовь моей прабабушки.
       5. "Горе от ума" как мультфильм.
       6. Я родился в миллениум. Мой календарь памятных дат.
      
       Попутно с этой работой немного порассуждал о том, кто и как из преподавателей к этой (придумать тему) обязанности отнесся. Например, что лучше и серьезнее всех отнеслась к этому заданию Л. Г. Баранова-Гонченко, а самыми неинтересными темами были темы по детской литературе. Очень любопытно все придумал Саша Сегень, но это настолько в его духе, что я ни одной темы его не поставил на дневном отделении, но обязательно поставлю эти темы, когда буду формировать список к экзамену заочников. Хорошо и точно сработал Анат. Королев.
       9 июля, четверг. Сначала позвонил мой племянник Валера, а потом и двоюродный племянник Сергей, сын моего двоюродного брата по маме Анатолия. С Анатолием я знаюсь и дружу еще с того времени, когда только окончив 10 классов, он приехал в Москву, а потом уже вместе мы поехали с ним в Таганрог. В Таганроге тогда жила моя любимая тетка тетя Тося. Собственно, вся жизнь Анатолия прошла на моих глазах, он хорошо знал Валю и даже когда-то за ней ухаживал. Звонки были тревожные: у Анатолия, рак и положение почти безнадежное. Если его возьмут оперировать, то это будет операция с заменой шейного позвонка, опухоль огромная 10 или 9 см. Теперь я знаю, что все время буду думать о нем.
       Как всегда, единственное спасение от всех дум и переживаний, эта работа. Сел за компьютер и, наконец-то, на основании своего старого мемуара "В родном эфире", который печатал еще покойный Шугаев, написал и скомпоновал большой материал о "Кругозоре". Опять вспомнил всех: и Визбора, и Храмова, и Игоря Саркисяна, и Велтистова, и Хессина. Эти люди совсем не мимо прошли меня и, наверное, каждый из них много мне дал. Но завистливая натура писателя не так-то просто всех их в свое время воспринимала. Сейчас уже поздно говорить о любви и признательности. Всех их с каждым годом вспоминаю все отчетливее и с каждым годом строже отношусь к себе.
       По телевизору показали фрагменты похорон Василия Аксенова. Как обычно, к вполне понятному горю у многих фигурантов грустного события примешивалась поза, связанная с собственной самоидентификацией в этой литературной жизни. А мы еще живы. Я хорошо помню Василия Павловича, уж одно бесспорно, человек был очень умный, преданный профессии, много о ней размышлявший. Я помню его большое эссе о романе в "Октябре", но последние его романы я уже не читал.
       Сегодня же показали и старую передачу из цикла "Линия жизни". Наверное, ее подготовили к его 75-летию. Здесь, как и у всех писателей его времени и среды, некоторое преувеличенное представление о своей роли в литературе, где для писателя важен каждый роман, но каждый-то роман и не прочитан. Все преувеличивают и свою роль как мишени для КГБ и советской власти, будто бы в обязательном случае подвергавшей строгому гонению. Как всегда в таких передачах, крутятся и спутники планет. Это беда подобных спутников: масса их мала, чтобы оторваться от планеты и уйти в самостоятельную жизнь, но они все еще крутятся, изображая из себя вполне равноценные звездные тела. Как всегда, Витя Ерофеев рассказывал о "Метроvполе". "Метрополь" -- это звездный час двух наших крупных писателей -- Евгения Попова и Вити Ерофеева. Тут они оба обрели некую самостоятельность.
       Поздно вечером после дня сидения все же заставил себя пойти часик погулять. Иногда через убийственный дневной воздух вдруг дохнет чем-то внезапно налетевшим, свежим. Это какая-то сельская воздушная струя прорывается через городской смог. Договорился, что утром часам к десяти приедут Володя и Маша и составят мне компанию.
       10 июля, пятница. В Москве ливень, спал, как всегда, когда мне надо подниматься к определенному часу, плохо, просыпался и во сне опять приходили разные близкие люди. К счастью, сны быстро забываются, они как неясные сигналы на видео -- непрочны и размыты. Помню, однако, странный сон, когда буквально почувствовал, что Валя руками касается моей головы. Проснулся, зажег свет, никого.
       К моему удивлению Маша и Володя приехали вовремя, и мы почти сразу поехали на дачу. С собой я взял неполную трехлитровую банку борща. Взял и почти полную кастрюлю плова с курицей, который сварил накануне. Потом я обнаружил, что все это взял не зря, оказывается, на даче можно не устраивать большую готовку.
       Дача, как всегда, встретила нас прохладой и большим количеством неотложных дел. Я поливал помидоры, Машка, как хороший трактор, сразу пустилась все пропалывать и рыхлить землю. Потом мы втроем очень быстро освободили грядку "дикого" чеснока, натаскали земли из "сокровищницы" -- так я называю ящик с перегноем -- и посадили китайскую редьку "дайкон", которую и надо сажать именно в начале июля. Видимо, для редьки очень важна продолжительность дня, я помню, что когда в прошлом году я посадил в теплицу очень рано простую редьку, то к июлю у меня выросла замечательная, густая и сочная ботва.
       К вечеру я чувствовал себя очень слабым, постоянно было плохо дышать, будто за грудиной собрался какой-то тяжелый комок. Для меня всегда это мучительный вопрос: или очередная простуда и очередной бронхит, или то нечто, что я боюсь называть, и о чем меня предупреждал доктор Чучалин. Поэтому лег очень рано и сразу же заснул. Володя и Маша остались бодрствовать в большой комнате, я их практически и не слышал. Так все же: простуда у меня или переутомился? За последнее время сидел за компом по девять-двенадцать часов. Еще перед сном начал читать книгу А. Г. Куп-цова "Миф о гонении церкви в СССР". Сам Купцов -- я пользуюсь только напечатанными в книге сведениями -- " в прошлом казначей-соучредитель первой в СССР зарегистрированной независимой религиозной организации "Общество православной Церкви", уже из этой ремарочки ясно, что это какой-то не очень довольный человек, со своим мнением, со своим взыскующим умом. Такие люди не по мне, это что-то вроде наших средних писателей-демократов, строящих свою судьбу на недовольстве былом. Содержание книги-- я взял ее у Василия Николаевича Гыдова, в "Книжной лавке", заинтересовавшись названием, просто просмотреть, -- но оно зацепило, потому что знаменитое письмо Ленина по поводу священников стало сейчас чуть ли не основным аргументом против него. Итак, содержание книги, по крайней мере, ее аннотация, этот интерес подогрела. Вот эта аннотация полностью, такое в наше время не часто услышишь.
       "После смерти в 1721 году последнего патриарха всея Руси Адриана Петр 1 навсегда ликвидировал институт патриаршества. Этот запрет утвердили и последняя оккупационная династия Готторп (Романовы), и Временное правительство.
       В 1918 году, когда Германия и Украина пошли войной на Русь, правительство Республики переехало из Петрограда в Москву, в Кремль, Владимир Ильич Ленин, в юности активный член и певчий "Православного общества в Самаре", внял нуждам русского православного народа и предоставил Кремль и московские храмы для проведения и завершения Поместного собора "Русской Кафолической Церкви Православного исповедания". По благодатному завершению оного В. И. Ленин одобрил избранного новооглашенного патриарха всея Руси и благословил его Святейшество Тихона (Белявина) на духовное царствование над людом православным. Советская власть осуществила 300-- летнюю мечту русского православного народа".
       Приходится соглашаться, что и здесь, для меня интересующегося, масса любопытных подробностей возникла в чтении и в дальнейшем.
       "В 1881 году в Петропавловскую тюрьму посадили члена одного из отделений партии "Народная Воля" астронома и математика Николая Морозова. Там он начал изучать известный во всем мире историков древней (античной) астрономии трактат -- "Кодекс Птолемея" (звездный каталог). И вдруг с величайшим изумлением Морозов увидел (по тексту и координатам, описывающем " древне небо"), что расположение звезд якобы античного мира до мелочей соответствуют карте звездного мира ХV! века!"
       Выводы делаются позже.
       "Самое немыслимое заключается в том, что не было античного периода!!!
       Не было Ганнибала, Александра Македонского, античных скульпторов, драматургов, философов.
       Но вот уж самое жуткое заключается в том, что не было Авра-ама, Моисея, Давида, Христа, Магомета".
       Эту теорию мы уже слышали. Правы ли эти ученые или нет, сконструированы ли мы каким-то внеземным монстром или нет, я этого допустить не могу, как не могу допустить несуществование Античности и Бога. Пусть этого нет, но моя душа к этому привыкла. Пусть все будет, пусть, если я даже воспитал Бога в себе. И даже без Магомета я теперь уже прожить не могу.
       Любопытен фрагмент, связанный с национальностью нашей веры. Написано это, правда, все в несколько свободном духе.
       "Предыстория линии спасения такова -- Ной и его потомки уже согрешили тем, что (в числе прочего) ввели институт рабства и пьянку в бытовой обиход-Бог дал им в обуздание и во спасениеКанонНоя и болезни за грехи. Но люди продолжали скурвляться повсеместно, и только в редких местах планеты остались праведники, и столь же редко встречались священнослужители Бога Единого.
       Настал период, когда праведным перед Богом остался только один палестинский чурка. Патриарх кочевого племени. Им ока-зался мужик по имени Абрам. Учтите, русские, вас ещё вообще не было! И главное, какой национальности был Абрам, неизвестно, хотя бы потому, что всех определяли по месту жительства и по имени основателя рода. Ну и, естественно, по принадлежности к царям того периода".
       Я позволю себе привести еще одну большую цитату, потому что, мне кажется, это и интересно и отчасти выстрадано мною. Значит спасение возможно?
       "Но есть один величайший и важнейший в истории человечества факт: жить и спасаться можно и нужно по фундаментальным пра-вилам, которые были сформулированы ещё живыми Апостолами.
       Так, еще в 49 и 51 годах Апостолами Бога и Господа был со-зван Иерусалимский и Апостольский собор, где и был выработан Апостольский Канон (85 правил). Этот Канон практически ник-то и никогда не соблюдал в рамках официальных конфессий. Рус-ско-православные скорее будут изучать "Майн кампф". А кстати, спросите о ней в ближайшей церкви.
       Самое трагичное заключается в том, что нарушитель Канона внутренне теряет благодать, а внешне предаётся анафеме. Напри-мер, предаётся анафеме епископ, который участвует в делах мир-ского управления, то есть практически любой русско-православ-ный епископ последних двухсот лет, и особенно в период после реставрации капитализма".
       11 июля, суббота. Ночью спал беспокойно и проснулся усталым, с комком за грудиной и мрачными мыслями о здоровье. Погода, начавшаяся меняться еще вчера, резко просветлела. Солнце уже запалило в восемь часов утра, но на душе была тоска, и тело было такое тяжелое, полное такой невероятной усталости, что ни о чем думать не хотелось. Ночью много раз просыпался и по несколько минут продолжал читать, потом снова засыпал, потом вроде бы проснулся и, хотел, было, встать, но снова повалился в сон, похожий на какой-то морок. Так читал часа полтора и много обнаружил интересного по деталям. Начну с самого для меня важного. Оказывается, не только я заботился и недоумевал, как же Бог поступит с теми, кто жил раньше прихода его Сына и не успел креститься? И в древние времена об этом позаботились.
       "Теперь очень важное: знаете ли вы, что всем "необрезанным", то есть тем, кто "не евреи", которые приняли Эммануила Йешуа как Мессию, по решению Апостолов следовало соблюдать Канон Ноя? Апостольский Канон, кстати, на Трульском соборе в 640 году был объявлен "вовек неизменным".
       Собственно, здесь пока заканчивается для меня главное в этой книге дальше занятные детали, в основном, что человек весь состоит из слабостей.
       "Читатель, если ваше представление о белых сложилось под вли-янием достаточно доброжелательных киношек, то вы -- жертва обмана. Это были презираемые и отторгаемые во всём мире садис-ты и убийцы, и им под стать была их одухотворявшая Зарубежная Церковь. В числе прочего Русская Зарубежная Церковь с 1933 до 1944 года в лице своих епископов и в виде соборных посланий бла-гословляла Адольфа Алоизовича Гитлера! После войны её хотели было объявить соучастницей преступлений нацистской Германии, но этому помешала вспыхнувшая "холодная война", и антисоветс-кая позиция карловарской братии всех устроила".
       Конечно, все это не разрушит с таким трудом образовавшееся во мне некое религиозное чувство. В нем церковь, хотя и отдаленная от меня, все же играет определенную примиряющую меня с миром роль. Все рассказанное в книге принято со вниманием, как еще один пример моей доверчивости к печатному и публично-произнесенного слову. Как пример собственного невнятного исторического знания.
       День прошел замечательно, меня радует, если идет моя основная работа и если что-то полезное происходит на даче. Как только, необыкновенно рано, часов около двенадцати все поднялись, то начали делать что-то полезное, Нам с Володей удалось даже съездить в Обнинск. Там мы купили кое-что, детали к теплице и сайдинг. Надо доделать мелочи по внешнему виду дома. Но самое главное, я продолжал наводить порядок в верхней комнате, где многие годы жила В. С. На этот раз я распаковал коробки и расставил фигурки и гжельскую керамику, которую Валя так любила, разложил все книги, почти так, как они стояли в Москве по полкам. Уже это действие вызвало у меня массу мыслей. Так уж сложилось, что я мало умею выдумывать, а здесь, когда я решил написать чуть ли не житие, фантазия моя молчит, меня волную корешки книг, журналы которые она читала, книги которые собирала. Возможно, и вся книга будет состоять из описаний предметов.
       Сейчас я сижу за ее письменным столом, снова как в молодости, после того, как обрезали яблони, передо мной дальние на взгорке сосны, крыши домов и чуть розоватое небо. Володя топит баню и затарился пивом.
       12 июля, воскресенье. Вчерашний вечер с воблой, пивом и долгими рассказами оборвался весьма внезапно: вырубили электричество. Я несколько минут выбирался из темной парной. Зловеще играли отблески из печи, все напоминало баню в деревне во время войны. На ощупь выбрался из подвала, нашел свечи. Володя с Машкой просто так не угомонятся. Смотрел в окно, там чернеет почти деревенский мир, как сейчас и положено современной урбанизированной деревне: без мычания коров, криков петухов, квохтанья кур и блеянья овец. Даже собаки не лают. Володю с Машей темнота не остановила -- снизу продолжали раздаваться веселые плескания. Я выпил снотворное и довольно долго сидел на террасе, в спортзале, наблюдая как из-за деревьев, между темных проблесков туч, продиралась молодая луна. Потом лег спать и утром проснулся бодрым и свежим. Солнце сверкало первозданным свечением, на небе ни облачка. Может быть, еще удастся, дай Бог, немножко пожить. Как я люблю этот тихий, почти советский, быт, с походами за молоком к машине, которая приезжает к двенадцати, со сбором ничтожного дачного урожая, с постоянными починками и приведением комнат и участка в порядок.
       В коридоре, на полке у входа лежит рыболовецкий стеклянный от сети поплавок. Я привез его, когда еще молодым ездил на Камчатку в командировку. В то время для сегодняшних шестидесятников Камчатка значилась таким же обязательным пунктом назначения, как сегодня Иерусалим или Ленинград. Что-то будто возникало скругленное в судьбе от поездки в эти края. Тогда же я привез еще и огромный, зашитый в материю, китовый ус. И тогда же, почти сразу после этой поездки -- или после поездки во Вьетнам -- мы с Валей поссорились. Вот с этого поплавка, -- он весь в прилепившихся к нему раковинах мелких моллюсков, -- я и начну повесть о ней.
       В смысле здоровья, кажется, немножко отлегло, сейчас я могу уже почти утверждать: "не это", а бронхит. Возможно, повлияла и возникшая жара. К середине дня уже было что-то около 32-х. С. П. пишет из Турции, что у них "похолодало" -- 35, это значит, с его слов, можно дышать. Я завидую этой поездке, это все же, как я и думал, Коппадокия. С. П. и Сережа уже ездили на римские развалины, на останки античного театра. Это при том, что А. Г. Купцов, автор книги о церкви, уверяет, что античного периода совсем не было, его некие небесные силы смоделировали и сконструировали.
       Ничего ни читать, ни писать в это прекрасное утро не хотелось. Опять плодотворно провели время с очень хозяйственной Машей, которая как только приезжаем, сразу садится на корточки возле грядок и не сходит с место, пока они не принимают образцовый, выставочный характер. Среди прочих своих подвигов, как сбор урожая красной смородины, мы с Машей еще и посадили дайкон, китайскую редьку. Так веселились, все время чего-то приводили в порядок, -- это и называется жизнью, -- пока в три часа не уехали в Москву. Как и в субботу, когда мы ездили в Обнинск за сайдингом, машину вел Володя. Сажая его за руль, я решил, теперь вместо Вити буду приспосабливать Рыжкова к машине. И мне удобно, и Володя поменьше будет попивать.
       Дома в тишине и прохладе под звуки Масканьи -- передавали "Сельскую честь" в постановке Дзеффирелли -- чистил красную смородину, освобождал ее от черешков. На экране развертывалось необыкновенное зрелище с массой этнографически точных сцен из сицилийской жизни. Пели Доминго и молодая Образцова. Удовольствие получил необыкновенное. На первом канале в это время бушевал "Золотой граммофон" с хорошо известными солистами. Потом также плавно перешел в современную сказку на втором канале -- "Самая красивая".
       13 июля, понедельник. Предполагал, что день будет долгий и тяжелый. С утра должен был встретиться с Верой Соколовской, с которой давным-давно работал на Радио. Потом надо было передать ректору темы для экзамена по "творческому этюду". Затем -- в Дрофу, вручить Наталье Евгеньевне предисловие к книге А. Ф. Киселева. В институте Тарасова не оказалось -- он сегодня, как мне сказали, не будет, а потом по телефону я выяснил, что и Наталья Евгеньевна догуливает последние дни своего отпуске, будет только в среду. Зато с Верой, она живет неподалеку от меня, поговорили всласть. Я должен был принести ей воспоминания о "Кругозоре". Она из моих страниц "В родном эфире" сделала выпечатку, я лишь ее дополнял. Радио это не только наша молодость и счастливая работа, но и работа, где ты все время чувствовал себя необходимым и востребованным страной. Перемололи кучу имен. На столе у Веры лежала книга: на обложке знакомое имя -- Николай Месяцев. "Горизонты и лабиринты моей жизни". Я предполагал, что этот человек совсем канул. Оказалось, даже написал мемуары. Александра Денисовна Беда, моя старая знакомая, недавно дала их Вере. Как я обрадовался -- жива, жива! Обязательно ей позвоню. Вера -- добрая душа -- видимо это не ее чтение, отдала мне книгу.
       Всю ночь, как раскрыл, так и не выпустил из рук, читал мемуары Месяцева, бывшего председателя Гостелерадио. Я его смутно помню, невысокого роста и ушастенький, из комсомола. Оказалось еще и из СМЕРША, из КГБ. Интересные и живые картинки, связанные с Берией и временем. Если о Радио -- большое количество знакомых имен. Но это пока жадный предварительный просмотр. Чуть позже буду читать и, наверное, сделаю выписки. Издали эти мемуары в "Вагриусе". Месяцев оказался крепким и совестливым человеком -- без брани, не предавая своих и не очерняя чужих, написал хорошую книгу. Может быть, мне сделать обзор для Литгазеты книг, которые я читаю?
       Во время ночного чтения у меня опять возникла мысль, которая давно уже меня не оставляет -- написать еще и мемуары: это совершенно другой взгляд на жизнь, нежели Дневники. Завтра я с Юрой Силиным, сыном Анатолия, еду в Красногорск в госпиталь к больному.
       14 июля, вторник. Утром по банкам разливал протертую с сахаром смородину, потом занимался дневником. Я успел смородину намолоть вчера, а сегодня подогревал и разливал. Рецепт дала мне Людмила Михайловна: довести смесь до высокой температуры, а потом, когда банки остынут, хотя бы с неделю подержать все в холодильнике. Посмотрим.
       С Юрой я договорился: утром он занимается всеми техническими делами: оплатой за госпиталь и операцию, поиском необходимого протеза шейного позвонка, а потом заедет за мною. Врачи предполагают, что опухоль, разрушившая позвонки, лишь метастаза. При всех прочих обстоятельствах надо вставлять танталовые протезы, без них "голова может просто отвалиться".
       В Красногорске, подмосковном городе, о котором много слышал, я никогда не был. Ехали сначала по Ленинскому потом по Окружной. Через Т. В. Доронину я знаком с начальником этого госпиталя. Комплекс огромный, с садом. Внутри все чисто, выкрашено, в нейрохирургии ковровые дорожки в коридорах, хорошие палаты. Я принес Анатолию, он всегда интересовался тем, что я пишу и издаю, свою последнюю книжку. Дай бог, если он выздоровеет, чтобы он ее прочел.
       15 июля, среда. Утром поехал в "Дрофу". Встретил Наталью Евгеньевну, она рассказывала, как два дня собирала землянику. В редакции все та же диспозиция: не поднимая от рукописей головы и никак не реагируя на визитера, три пожилые женщины читают чужие рукописи. Такой картины я уже не видел давно. А вот уйдут эти тети, какая пустыня останется? На обратном пути ехал мимо Дома правительства. Долго стоял в пробке: правительство ездит и ездит, а милиционеры все держат и держат. Я тоже высоко ценю свое время.
       Похлебав дома щей, полетел в "Литературную газету". Там отмечалось 60-летие Неверова. Меня на этот праздник жизни позвал Леня Колпаков -- юбиляру будет приятно. Все было мило, чужих, не было, а только литгазетовцы. Но, правда, как и я, автор, был Лева Аннинский. Мне показалось, что Неверов попытался объясниться, почему не он меня позвал, а Колпаков. Конечно, не совсем мы с Неверовым совпадаем по взглядам, но в принципе, он мне близок и своей безусловной порядочностью, и образованностью. Что некоторые писатели, с другим замесом ему милее, это простительно. Я, кажется, за столом говорил о ничтожности современной литературы и о том, что Неверов часто умудряется придумывать и ее, и сам литературный процесс. Познакомился с Львом Пироговым, это один из редчайших критиков со своей позицией.
       Дома был в семь часов, но есть смысл продолжить тему "Литературной газеты". Читал ее, когда в метро ехал в редакцию. Два материала требуют некоторого внимания: колонка Кирилла Акундинова и большая статья Дмитрия Калюжного. Акундинов -- о Бродском, вернее, его последователях. Мне нравится, что Акундинов, в отличии патриотически настроенных авторов, не уверяет в полной ничтожности Бродского, хотя и допускает, "что поэт Юрий Кузнецов гораздо выше поэта Бродского". Колонка пишется в виде неких писем тибетскому другу.
       В сегодняшней колонке мне важны два момента, скорее мне неизвестных, но ранее ощущаемых. Первое.
       "Замечу, пора перестать лицемерить и обманывать себя: Бродского арестовали, судили и сослали отнюдь не за то, что он не работал и считался тунеядцем. Даю тебе совет: спустишься на равнину и зайдешь в Интернет -- набери в любой поисковой системе две фамилии "Бродский" и "Шахматов"; получишь исчерпывающую информацию о "деле Бродского" и о его настоящих истоках. Ведь будущий нобелевский лауреат чуть самолет за границу не угнал..."
       Теперь, собственно, то, что я всегда чувствовал.
       "Повторение, клонирование Бродского мертвит стихи. Иное дело -- когда Бродский прочитан, освоен, присутствует в тексте -- но в неочевидном, неуловимом, дисперсном со-стоянии. Вот пример: Лев Лосев долгое время был близким другом Бродского, исследователем его творчества; он со-здал жизнеописание Бродского. Но ведь стихотворения Льва Лосева совсем не похожи на Бродского. Хотя Бродский в них есть: он как бы растворён там. Точно так же, как в поэзии Олеси Николаевой и Ольги Родионовой, Полины Барсковой и Алексея Пурина, Максима Амелина и Игоря Караулова, в песнях барда Михаила Щербакова и рокера Сергея Калугина или -- если говорить о малоизвестных авторах -- в строках майкопчанина Александра Адельфинского".
       Статья Калюжного -- это уже история. Здесь расследование двух нескольких эпизодов, которые все время будоражат русскую мысль. Первый -- цареубийство и призыв к всенародному по этому поводу покаянию, а второй -- катынское дело и польский вопрос. Что касается Катыни, то, помнению автора статьи, этот вопрос был расследован и закрыт на Нюрнбергском трибунале. Приведя целый ряд убедительных доказательств, в том числе и таких, что поляки были нужной на строительстве дороги рабочей силой, автор пишет. " В общем, советской власти убивать их в 1940 году было просто ни к чему. А вот расстрелявшим их гитлеровцам в 1943-м объявлять, что это сделали Советы, было даже "к чему". После своего поражения под Сталинградом им было позарез нуж-но испортить отношения Сталина с союзниками, предотвратить открытие `второго фронта в Европе -- вот и запустили фальшивку. Когда Горбачёв возжаждал любви Запада, он вытащил фальшивку из чулана, стряхнул с нее пыль и предъявил миру. И началось. Только ленивый не пнул нашу страну за убийство невин-ных поляков".
       Дальше в статье шел довольно подробный экскурс, как поляки выселяли с территорий, отошедших к ним не без помощи СССР, после войны немцев, но это другая тема -- недоброжелательства друг к другу славян. Но первая половина статьи посвящена, как я уже сказал, цареубийству, самому Николаю Второму и покаянию. Любопытнейший экскурс я пропускаю -- это самое интересно, но вот вывод. Кстати, знакомство с этой статьей и этой аргументацией может хорошо подойти к моему роману, лечь в последнюю главу. Для меня здесь еще и ответ на мучающий меня вопрос: мое двойственное отношение к царю, к власти. Здесь, чтобы понять, что она такое, достаточно почитать пушкинского "Дубровского" и отношение к царю, как к страдающему человеку.
       "Русская Православная церковь дала оценку той трагедии, ка-нонизировав царя-мученика, и это -- справедливо и правильно. Поле дея-тельности Церкви -- вне мира сего. Деяния царя -- дело светское, смерть царя -- дело церковное.
       Призывы к народу каяться, звуча-щие время от времени со стороны так называемого дома Романовых, -- про-сто политическая игра, не имеющая отношении к реальной истории и под-линной жизни страны. Зачем каять-ся? Кому? По какому канону? Что от этого произойдёт?.. Ответа нет и быть не может. А кабы был, то уместно бы-ло бы самим потомкам бывшей цар-ской династии повиниться перед на-родом за преступления, совершённые их предками. Коих немало".
       16 июля, четверг. Утром пытался заехать в ЦДЛ за книжками на конкурс "Пенне", но в десять тридцать "под лампой" темно, летнее время никто не хочет приходить пораньше на работу. Вся предыдущая порция книг -- это писатели, вернее, те из них, кто традиционно охотится за премиями, и совершенно открытые графоманы, невероятно много о себе думающие. Графоманов хватит и сегодня у нас в институте.
       Сегодня день "аппеляций" к оценкам на присланные абитуриентами тексты. Раньше это было квалификационным отбором, теперь при нашем умном министерстве превратилось в экзамен. Но откуда мы знаем, что ставим оценки за работу, сделанную именно самим абитуриентом, а не его мамой, папой, нанятым литератором? Сидели в 23 аудитории вместе с Алексеем Антоновым и Олесей Николаевой. Косяком шли графоманы от поэзии, в основном девочки, у которых главным двигателем их молодого творчества стали железы внутренней секреции. Олеся Александровна наотмашь с ними расправилась в рукописях, поставив по 10 баллов, а проходной -- 40. Теперь зализываем эту обиду, рассказываем, что такое поэзия. К сожалению, сразу не сообразили, что надо объявлять результаты в самом конце процедуры. После того, как один или два раза и в поэзии и в прозе мы, скорее из чувства сострадания и жалости, изменили оценку, видимо, разнесся слух о либерализме комиссии, и сразу же появилось еще несколько человек, пожелавших воспользоваться добротой.
       В два часа дня вместе с сыном Сережей заехал в институт С. П. Они уже побывали и в Крыму, и в Турции, неужели мне весь отпуск киснуть в Москве? Сначала мы долго решали: просто экскурсионный тур или, как и в прошлый год, экскурсии и отдых? Решил, что вместе -- так дешевле, отдельный номер дорого, а жить с кем-нибудь чужим некомфортно, -- поедем в Италию: Неаполь, Рим, Флоренция, Венеция. Для меня, так любящего античный и исторический мир, это очень важно. Тут же у наших знакомых туроператоров, снимающих помещение во флигеле Литинститута, нашлись и не очень дорогие путевки -- 32 тысячи. Мне только быстро придется сбегать на Бронную сфотографироваться, а анкеты заполнять и привозить документы будет С. П.
       Еще утром, когда абитуриент только просыпался, немножко поболтали с Анатолием Королевым о литературных разностях. В том числе и о похоронах Аксенова. Для прессы, которой как обычно, в летний период писать особенно не о чем, эта смерть как манна небесная. Анатолий сказал, что народу было не так уж много, как представило это нам телевидение. Особенно отмечена шляпа Беллы Ахмадулиной и страсть писателей на похоронах говорить о себе в связи с покойным. Аксенов лежал в гробу, практически умерев полтора года назад, полтора года машины работали и гнали кровь к уже умершему сознанию. Я интересовался, не была ли здесь применен какой-то медицинский прием, но, к моему облегчению, все это оказалось естественным процессом. Умер, уже нет очень интересного писателя, но ряд его образов еще до самой теперь уже моей смерти будут жить теперь в моем сознании. Я люблю две его вещи: "Апельсины из Марокко" и последнюю новомирскую "В поисках жанра".
       Говорили с Анатолием и о том, что сейчас все выступающие публично писатели обязательно говорят о своих страданиях и о борьбе с ними советской власти. А уж что говорить об Аксенове -- он властью был, если не обласкан, то она относилась к нему в высшей степени терпимо, сейчас бы сказали -- либерально. У меня тоже отец сидел, и если бы был чином повыше, и взяли его пораньше, а не в войну, то и меня бы куда-нибудь далеко послали, и дед сидел, недогляд властей. Чуть время изменилось, надо было воевать, некогда было сажать всех. Даже последняя новомировская его публикация -- это литературное начальство сдалось: а то, как обещал, уедет! Так все равно уехал, и во время -- приехал.
       17 июля, пятница. Начну с основного события дня. Пропускаю утреннюю уборку, долгое ожидание, когда С. П. сначала отправит с родственницей сына в Крым, потом съездит в институт в турбюро, чтобы отдать документы и внести аванс. Володька с Машей пришли после весело проведенной ночи, по их словам домой вернулись только в пять, совершенно пьянющие. По дороге в машине вдруг раздался телефонный звонок. Это Гриша Заславский. Начал он так: Сергей Николаевич, я знаю, что вы человек порядочный, но вот я прочел в интервью с Лямпортом о том, как вы его провожали. Тут же выяснил, что это во вчерашнем Exlibris'e. Я сразу вспомнил, что вчера заходил в Книжную лавку, чтобы купить книжку "Твербуля" -- он в связи с кризисом подорожал и стоит теперь 334 рубля -- и вдруг, повинуясь какому-то наитию, взял еще последний и предпоследний номера Exlibris'а. Я ведь уже давно не успеваю читать текущую литературную периодику, а тут почему-то взял. Естественно, всю дорогу мучился, что же в газете написано обо мне. Но до чтения было еще далеко. Надо было заехать в "Перекресток" затовариться продуктами, издесь я снова не могу умолчать, что вдруг стали платными пластмассовые пакеты, в которые раньше упаковывались продукты. В моих глазах магазин сразу что-то потерял, теперь меня будет интересовать, что выиграют на этой экономии.
       На даче благодать, но надо было поливать теплицы и грядки, готовиться к обеду; за газету я принялся лишь где-то в третьем часу. Лямпорта подают, как "самого скандального критика". Я сразу же подумал, если бы хоть что-то подобное по плотности и накалу было в "Российской газете", отдел культуры которой я читаю регулярно. Но по порядку, здесь еще будут и цитаты. Это уж такое мое свойство я часто говорю со своим будущим читателем через авторов, с которыми я совпадаю. И каждый раз радуюсь за такого автора: ай да молодец! Это ведь небольшое достижение -- особым образом подумать, но надо еще и сформулировать, надо еще осмелиться высказать. А я-то только подтявкиваю, укрывшись чужим авторитетом, только потираю ручки.
       Интервью началось с представления интервьюера Михаила Бойко и самого Лямпорта. С тактичного заявления первого, что он не во всем согласен со своим героем. Я лично, согласен с Лямпортом во всем. Кстати, постоянно называя критика простенько Ефимом, сам Бойко никогда не обмолвился, что по отчеству его собеседник -- Петрович. Имеет ли это отчество к взглядам гениального самоучки-литератора Ефима, я не знаю, но мне показалось, что это нужно было бы написать. Детали опускаю ради отдельных высказываний.
       "Моя рецензия на книгу Владимова, вызвавшая гнев Третьякова, называлась "Литературный власовец". В ней, коротко говоря, я написал, что формально-стили-стически книга Владимова представляет собой типичный клон советско-секре-тарской литературы и ее художественная ценность равна нулю; а с содержательной стороны книга -- прямая апология преда-теля, фашиста генерала Власова, и через эту апологию предательства она есть не что иное, как пропаганда исторического немецкого национал-социализма. Учи-тывая, что отечественный либерализм на данном этапе совсем обезумел и в своей антикоммунистической страсти готов обниматься хоть с чертом, хоть с Гитле-ром, то у меня нет никаких сомнений в том, что Владимов получит за свой роман премию Букер.
       Изначально роман был опубликован с большой помпой журналом "Знамя", Председателем Букеровского жюри в тот год был Станислав Рассадин, активно лоббировал книгу критик Лев Аннин-ский, и Владимов, в полном соответствии с моим прогнозом, получил премию".
       Вся эта история говорит о поразительной гнилостности всего нашего литературного мира. Он готов кричать "Да здравствует" по любому предложенному властью поводу. Гибкость убеждений творческой интеллигенции удивительна. И ведь почти также она вела себя после революции. Были, конечно, исключения, но наши титаны не из их числа.
       "За что меня выгнали с работы и заста-вили уехать из страны? За то, что я со страниц "Независимой" сказал обезу-мевшей либеральной клике, породнив-шейся с криминалом и фашизмом, что присуждение премии роману Владимова есть не что иное, как ревизия решений Нюрнбергского суда. Прямая реабилита-ция исторического фашизма. Преступле-ние".
       Собственно это, судя по высказываниям, послужило последней причиной перед тем, как объявив об этом публично, Виталий Тойевич Третьяков, тогдашний редактор НГ выгнал Лямпорта из редакции. Но это были не все шалости моего любимого критика. Когда впервые мы с ним встретились на жюри "Антибукера", я уже вырезал все его газетные публикации. Я будто чувствовал, что с ним может что-то случиться, и тогда же пригласил его в аспирантуру. Правда, тогда я не знал всех обстоятельств его жизни. Такое ощущение, будто Ефимом руководил я, вернее он руководствовался моими смутными ощущениями и догадками. Как я хорошо помню эти первые Букеры! И как в принципе, был Ефим дальнозорок. Это уже потом Окуджава подвергся обструкции народа в Минске. Особенность позиции Лямпорта заключалась еще и в том, что ему не могли сказать -- антисемит, но и талант критика был отменным.
       Вот как Лямпорт устроил некоторый сюжет с Окуджавой, быстро забывшим свое советское прошлое.
       "Напи-сал, что по состоянию здоровья Окуджа-ва не способен выполнять работу члена жюри премии Букер, Его участие -- про-фанация, свадебное генеральство. "Из Окуджавы сыплется песок. Старый, больной человек". В результате Баткин и Мориц потребовали от газеты вернуть их сооучредительские рубли. В сущности, призвали к бойкоту издания. Баткин -член Президентского совета. Мориц -влиятельная либералка. Окуджава со Жванецким в день празднования юбилея Окуджавы публично жаловались на Лямпорта Гайдару с Козыревым".
       Жизнь любого современного российского литератора -- это постоянная борьба не только с литературными начальниками, министерскими чиновниками, смотрящими на литературу, как на огород, но и с литературными бонзами и секретарями, распределявшими и распределяющими премии, с вождями литературных тусовок, определяющими табель о рангах в литературе. Но это еще и борьба за собственное место, которое всегда готовы захватить родственники вождей, бонз, предводителей, начальников, жен начальников и пр. Ах, эти литературные династии и литературная родня! Здесь я как-то взял книжку Сергея Чупринина "Русская литература сегодня. Путеводитель. "Рыбакова Мария Александровна родилась 6 декабря 1972 года в Москве. Дочь критика Н. Б. Ивановой и внучка прозаика А. Н. Рыбакова. Училась на отделении классической филологии филологического факультета МГУ (1994-96), закончила Фрай университет в Берлине (1998) и аспирантуру Йельского университета (США). Магистр искусств. В 2002-2003 годах преподавала латынь и историю Древнего Рима в Центре древних цивилизаций Северо-восточного университета в Чанчуне (Китай)". И снова скажете мне, что у нас общество равных возможностей? М. А Рыбакова, дочка критика и внучка прозаика, еще и романистка! Как эти удивительно талантливые дети умудряются так устраиваться, чтобы потом с таким запасом прочности войти в мир?
       Но в данном случае речь идет не о человеке из династии, о враче-гинекологе, ставшим крупнейшим нашим критиком. Как он умудрился сделать это без какой-либо помощи!
       "Потом -- история с графоманом Леонидом Латыниным. Началась война со всем латынинским кланом. С их подачи пошли письма в газету от Британского совета в Москве. Дальше -- больше. Статья Латыниной (жены Латынина) против Лямпорта в "Литературке", круглый стол в "Литературке", организованный Латыниной с поношением "Независимой" и Лямпорта. По "Свободе" ругают Лямпорта, в "Общей" -- то же самое, а еще в "Сегодня", "Коммерсанте", "Новом мире", "Знамени"... Каждый день, без перерыва, по нескольку раз на дню".
       Но пора взглянуть на то, что удивило Гришу Заславского, что же Ефим Петрович все же написал обо мне. На фоне общего забвения. Уже и это радует мое честолюбивое старое сердце. Я вписался в один из поворотов жизни Ефима, но опять столкнулся с замечательным критиком Латыниной. Я ведь не забыл, какой несправедливой, но "партийной" критике, я сподобился в "Литературной газете". Это произошло после того, как вышла моя повесть "Стоящая в дверях". Карты были раскрыты. Отделом тогда руководила Алла Латынина.
       "Татьяна Земскова, редактор Централь-ного телевидения, подбила меня с Серге-ем Николаевичем Есиным делать переда-чу на Первом канале. Придумали назва-ние "Наблюдатель". Сняли пилотный вы-пуск. Цензуры в ельцинские времена, как известно, не было, поэтому Алла Латы-нина служила на Первом канале не в должности цензора, а в должности внут-реннего редактора. Передачу она и зару-била. Внутреннюю рецензию Латыниной отдали Татьяне Земсковой, Земскова на-писала в "НГ" письмо -- с цитатами из Ла-тыниной. Опубликовали. Тоже можно найти, почитать. Поучительно. Особенно в свете разговоров о ельцинских вольно-стях".
       Меня подмывает взглянуть на эту рецензию. Надо бы ее найти. Но до этого надо поместить еще и абзац, так восхитивший Гришу Заславского. Вот он. Ефим Лямпорт, выпихнутый из этого мира своими коллегами, уезжает в эмиграцию.
       "В "Шереметьево" на машине Литинститута меня и мою семью привез Сер-гей Николаевич Есин. Вместе таскали че-моданы. Через год он помог собраться маме".
       Это один из самых острых моментов моей той жизни. Я хорошо, до деталей помню, как мама Лямпорта улетала в Америку вместе с огромным котом. Его долго не могли поймать дома, поэтому возникли какие-то тревоги, потом некоторые сложности возникли, кажется, из-за кота в Шереметьево. Но оказывается я, проводив своего молодого товарища, пропустил еще одну сцену, связанную с ним.
       "И буквально на следующее утро после моего отлета (друзья по телефону рассказывали взахлеб) в какой-то разве-селой телепрограмме ведущий поздравил россиян с тем, что из России уехал -- нако-нец-то! -- тот самый ужасный Лямпорт, неоднократно оскорбивший, оклеветав-ший наше лучшее все, поднявший руку, осмелившийся... Я еще подумал, что во-девиль какой-то. В безошибочно дурном вкусе".
       Цитированные выше сцены каким-то образом связаны со мною, но само огромное интервью заслуживает того, чтобы стать одной из вех современного литературоведения и критики. Я пропускаю суровый "наезд" Лямпорта на Быкова, огромное рассуждение о роли критики в сегодняшней литературе и об американской критике, в частности -- здесь все полно удивительных точных деталей, это интервью -- событие в литературе. Но, кажется, очень неплох и весь номер Exlibris'а. Я думаю, что я продолжу свое чтение этого издания.
       Около шести позвонил Юра: его отцу сделали операцию. Потом через Валеру я уточнял, что поставили три новых позвонка, но опухоль не удалось убрать всю, потому что часть проросла куда-то в жизненно-важные нервные узлы. Теперь буду ждать новых известий. По крайней мере, через один или два дня гистология покажет, что это за зараза. После довольно длительного ожидания выяснилось, что сама операция прошла успешно, Анатолий в реанимации. Валя рассказывала о реанимации, в которую она попадала, раз пять или шесть, как об аде. Неужели почти каждому из нас через подобное придется пройти?
       А на даче благодатно и светло, но жарко.
       18 июля, суббота. Кажется, вчера ребята пили пиво и играли в карты до трех ночи, но утром, как солдат, Маша была уже в огороде и жаждала деятельности. Я хотел утром поработать с дневником, почитать газеты, может быть, даже посидеть над романом. Но день вышел какой-то корявый, скорее по хозяйству, нежели по книгам и бумагам. С собою я всегданакладываю целый рюкзак: здесь кроме компьютера еще и непрочитанные газеты, учебник английского языка, книги для чтения. В лучшем случае что-то почитаю, время уходит, не оставляя следов. Из основного все-таки что-то прописал в дневнике и купил шесть литров молока. Теперь задача съесть все это до отъезда через неделю.
       Еду-то еду, но санитарный врач России, член, между прочим, нашего клуба Геннадий Онищенко пугает гриппом. Он даже сказал, что запретил бы все туристические выезды, если бы точно был уверен, что этим удалось бы предотвратить эпидемию свиного гриппа. В свое речи по радио Онищенко даже сказал, что, дескать, лечение каждого больного слишком обходится дорого, деньги на это, дескать, найдут, но в свою очередь это может задержать исполнение каких-то плановых операций. Вот это лирическое отступление почему-то меня испугало и еще раз показало, как ненадежна у нас медицина и что людям, вроде меня, без особой настырности и с чувством вины перед миром, надеяться особенно не на что.
       Уже второй день изучаю "Независимую газету" и ее приложение Exlibris. Есть вещи и увлекательные, и неожиданные. Например, последнее прости, которое своему другу, только что навсегда ушедшему Георгию Вайнеру, посылает действующий писатель, претендующий на место в литературе Михаил Ардов, но почему-то подписывает свое прощание как протоиерей Ардов. Мне это напоминает часто встречающиеся на кладбищенских плитах указание или звания, или чина покойного. Если на доске пишут под именем писатель, то значит, здесь похоронен не писатель, а в лучшем случае литератор. И кому сейчас какое дело, состоял ли купец Севрюгин в первой гильдии или в третьей. Изо всех камер-юнкеров мы ведь знаем лишь одного -- Пушкина. Должность, слава и известность писателя -- его имя.
       Но продолжаем чтение. Ожидаемым и подтвержденным оказалось, что Шиш Брянский -- это филолог и языковед. Я помню его выступление в Политехническом музее. Или определенная инвектива против Захара Прилепина. Статья идет под заголовком "Сахарный прилипала". В материале есть некий некрасивый намек на вторичность полюбившегося мне романа.
       "В один прекрасный день раздел "Научные работы" на сайте Прилепина может пополниться еще одной научной работой под названием "Плагиат Прилепина" Мы ведь не можем исключить, что какому-нибудь филологу придет в голову прочесть друг за другом два романа -- "Скины" Дмитрия Нестерова и "Санькя" Захара Прилепина... В свое время, мне довелось брать, -- это пишет полюбившийся мне Михаил Бойко, готовивший и интервью с Лямпортом, -- у Прилепина интервью. На все вопросы я получил развернутые ответы, и лишь один невинный вопрос был вымаран -- о романе Нестерова. А ведь так просто было ответить: нет, не читал".
       К этому можно было бы и прислушаться, но кто тогда писал почти гениальный роман "Патологии"? Все это меня могло бы удивить, если бы я не знал, сколько с точки зрения филолога-обывателя вторичного в пушкинском "Евгении Онегине". Уже гениальное название "Санькя" -- это не "Скины"; впрочем, роман Нестерова постараюсь прочесть. Но в этой же статье Михаила Бойко есть занятнейший пассаж. Бойко борец, солидаризировавшийся с крутыми либералами, для которых влияние Прилепина на публику -- это равно самоубийству. "Плохо и то, что с критикой Прилепина до сих пор выступали почти исключительно совсем уж сомни-тельные авторитеты вроде Петра Авена, Валерии Новодворской или Тины Канделаки. Пытается бороться с оголтелой раскруткой Прилепина Наталья Иванова. Но вот оно, следствие многолетней ангажированности: когда Наталья Иванова говорит абсолютно правильные вещи -- ей уже никто не верит". Это гвоздь, заранее забитый в крышку...
       19 июля воскресенье. Боже мой, какой необыкновенный, как в детстве, длинный, бесконечный день. Довольно рано после бани лег спать, а значит, и рано проснулся. Как всегда у меня в сознании десяток неотложных дел и забот. Надо бы сделать зарядку, и надо полить огород, и надо принять лекарства, их пять. И почисть зубы -- это тоже проблема, а не лучше ли принять душ, потому что в бойлере еще есть горячая вода? А если выпить молока или съесть йогурт, то хорошо ли и полезно после этого делать зарядку? А роман стоит, и ведь последняя седьмая глава -- закончить и с плеч долой, а еще надо бы вместе с Володей на фасаде закрыть сайдингом карниз, который прежде забыли.
       Умер Савва Ямщиков.
       20 июля, понедельник. Где мой отпуск? Вот и сегодня пришлось рано иорганизованно вставать, чтобы ехатьна экзамен по этюду. Народу, особенно на прозе, было много и, как обычно, Оксана Лисковая все хорошо подготовила. На этот раз темы были напечатаны на отдельных карточках и в таком виде раздавались абитуриентам, т. е. не писали на доске. Моя старая мечта осущест-вилась. Теперь еще Светлана Викторовна всем студентам 1-го сентября раздаст расписание занятий, и мое сердце успокоится. БН выправил все грамматические ошибки в моих наметках, кое-что подкорректировал и дополнил мои предложения своими добавками. В прозе появились восьмая и девятая темы -- "Как бы вы написали современных "Отцов и детей"?" и "Можно ли войти дважды в одну и ту же реку?" В публицистике ушла тема "Русский язык как восьмое чудо света", но появились две новых: "Печально я гляжу на наше поколенье..." и "Поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан..." (Н. Некрасов). В поэзию перекочевало "восьмое чудо света" из любимого БН Достоевского: "Прав ли Смердяков "зачем умному человеку" писать стихи и рифмовать свою речь?" Критика обогатилась такими темами: "Красота спасет мир", "Критик -- кто он? Властитель дум? Обслуга власти и деньги имущих? Посредник между писателем и читателем?" и "Кто сегодня представляет "темное царство" и "луч света в нем"?" На последний вопрос и я бы не нашел ответа.
       В институте покрутился почти до четырех, пришлось проверить несколько этюдов за С. Куняева и И. Волгина, ходил с ректором обедать. С некоторым ужасом думаю об апелляциях по этюдам, которые начнутся в среду.
       Дома написал небольшую заметочку для "Литгазеты" и отослал Лене Колпакову. Напечатают ли?
       В Литинституте два юбилея. Конечно, я вряд ли взялся за сведеv-ния двух значительных праздников в одну небольшую заметку, если бы средства массовой информации, хоть как бы это отметили. Все деликатно промолчали, хотя оба юбиляра-- Наталья Александровна Бонк и Лев Иванович Скворцов-- принадлежат к самому сокровенному слою русской интеллигенции, который и называется культурной элитой. Надеюсь, что выручит, как всегда, "Литературная газета".
       Н. А. Бонк -- это тот легендарный автор того замечательного учебника, по которому -- я обращаюсь к шестидесятникам и даже к пятидесятникам, конечно, не говоря уже о следующих поколениях -- все мы учили или даже выучили английский язык. Мне иногда раньше даже казалось, что Н. А. просто этот язык придумала. На ее боевом счету также бесчисленное количество российских дипломатов, потому что прежде чем стать профессором Лита, Н. А. долгие годы работала в Академии внешней торговли. Нынешнее поколение тоже добрым словом поминает действующего профессора Лита, одного из основных авторов нового учебника "Английский шаг за шагом". Не будем говорить здесь, во скольких странах Н. А. Бонк побывала, кого учила и кому переводила. Мне тоже повезло, когда несколько лет назад я побывал вместе с Н. А. в Дании, Швеции и Норвегии. Такую ясную, дистиллированную и четко артикулированную речь я слышал только из уст Елизаветы Второй, английской королевы. Эти дамы, кажется, почти ровесницы.
       Л. И. Скворцов -- уроженец города Суздаля, знаменитый лингвист, ему исполнилось 75 лет. Его имя широкой публике известно как имя постоянного редактора Словаря С. И. Ожегова. Л. И. ученик этого выдающегося словарника. Причем ученик, который не примазывается к славе учителя, становясь соавтором, а просто выполняет свой долг. В 2006 году Л. И. стал автором "Большого толкового словаря правильной русской речи". Это выдающаяся работа ученого, еще ожидающего достойного увенчания. На моей полке "Большой толковый" стоит с такой дарственной надписью: "Дорогой Сережа! Я уже говорил, а теперь и напишу: 80% этой книги -- твоя заслуга (что делал мне поблажки для работы). Спасибо тебе. И еще:
      
       Я думаю, сказать не будет лишним,
       Дополнив стих Высоцкого своим:
       Не стыдно нам предстать перед Всевышним,
       Нам есть чем отчитаться перед ним.
      
       С 1993-го года Л. И. Скворцов -- профессор Лита, и поколения студентов и слушателей ВЛК хорошо помнят лекции этого замечательного педагога о тайнах и особенностях родного языка.
       После этого ничего не читал, а смотрел по видео фильм "Капитан Альтристе" -- это семнадцатый век, Испания и война с Фландрией. Сам по себе фильм весьма средний, скорее никакой, сюжетная канва банальна и много раз пета, но подобные американские фильмы я люблю за атмосферу, точно взятые интерьеры, оружие, костюмы, быт, здесь для меня было много нового. Испания изо всех европейских стран хуже всего с исторической точки зрения разработана. Лег поздно и, наверное, буду плохо спать.
       Савелия Ямщикова похоронят в Пушкинских горах. Заслужил. Это венец жизни быть похороненным рядом с Пушкиным. Сейчас мы уже завидуем не славе и удачливости, а тому, где кого похоронят.
       21 июля, вторник. Радио с утра село на одну тему: министерство спорта объявило покер не спортивной, а азартной игрой и, следовательно, потребовало закрыть все клубы покера, которые приготовились заменить собою закрытые казино. По своему обыкновению масс-медиа озвучивают мнения богатых: ах, ах, как же так! Но удивительное у нас все же государство: сначала под дружные крики одобрения допускают в страну и в столицу пресловутые казино, игровые автоматы, дух нескрываемого азарта, потом, когда, как говорится, клюнул жареный петух, начинают все эти казино дружно выпихивать из больших городов. Теперь я оценил ту экскурсию, которую организовал для нас в Америке Роман Михайлович Мурашковский, свозив нас в Атлантик сити, в город игорного бизнеса. Но это другая страна с другими возможности и с чрезвычайно оглупленным сознанием. Но тем временем, все по воле того же жареного петуха, у нас другая мода. Сейчас без передышки сажают бизнесменов, вчерашних героев и ударников капи-талистического труда. За первую половину года собрали налогов на одну треть меньше, чем за тот же отрезок времени в прошлом году, власть все время чего-то обещает или по капле дает неимущим слоям населения, пытаясь, и довольно успешно, предотвратить социальные волнения, но денег-то не хватает! Тем временем бизнесмены продолжают играть все ту же игру, на которую раньше государство или не обращало внимание, или, будучи само все из бизнеса, делало вид, что не обращает. А вот теперь что ни день, то новые и новые посадки. Что там Чичваркин с его телефонами и похищением людей!
       Ездил в "Дрофу", где Наталья Евгеньевна показала мне свою правку. Со многим, вернее, со всем, придется согласиться. Какая же у писателей должна быть тоска по настоящему, въедливому редактору! На обратном пути заезжал в институт, чтобы вернуть Светлане. Мих. деньги, взятые у нее, чтобы заплатить за поездку в Италию. Обедал вместе с БНТ, он очень толково сформулировал принципы и вопросы, по которым мы будем вести наше собеседование в четверг и в пятницу. В институт поступает следующий Зоберн, наверное, по этому поводу был его брат, который подарил мне номер "Нового мира" со своим новым рассказом. Не многих писателей я читаю. Первыми в списке стоят Лимонов и Прилепин, но в этом же списке стоит и молодой Олег Зоберн.
       Чтобы не пропадало время, в институте же сел за компьютер и собрал мои предложения по этюдам на заочное отделение. Моя идея создать общий список для всех семинаров, пожалуй, рухнула. Не получилось и темы для семинара прозы сложить из заготовок, которые дал Саша Сегень. Его темы -- скорее семинарские задания, а не экзаменационные предложения. На всякий случай показал БНТ, он со мною согласился.
      
       Этюды, заочное отделение
       Проза
       1. Здравствуй, брат, писать очень трудно.
       2. История знакомства моих родителей.
       3. Рассказ, начинающийся фразой "...За окном раздался вой сирены"
       4. Жизнь на Рублевке -- каторга или рай?
       5. Ваша сестра влюбилась в брачного афериста.
       6. Роман длиною в эскалатор.
       7. Воскрешение Лазаря. Записки скептика (современника событий).
       Публицистика
       1. Как ныне сбирается вещий Олег.
       2. Дураки и дороги -- родной пейзаж.
       3. Не нужен мне берег турецкий.
       4. Москва. Центр и окраины.
       5. Мой календарь памятных дат.
       6. "У меня есть хозяин" -- думала собака.
       7. Путешествие из Петербурга в Москву. Год 2009.
       Поэзия
       1. "Пусть состоится съезд людей и звезд..." (Леонид Мартынов. "Фантазии")
       2. Смятение чувств. "Я на левую руку надела Перчатку с правой руки" (Ахматова)
       3. "Он видит свет, другим неоткровенный". (Е. Баратынский)
       4. "Тоска по родине! Давно разоблаченная морока!" (М. Цветаева)
       5. "О как на склоне наших дней..." (Ф. Тютчев. "Последняя любовь")
       6. Что такое поэтическая тема?
       7. Нужно ли к штыку приравнивать перо?
       Критика
       1. Место разума в художественном творчестве.
       2. Отрицательная рецензия на одно из произведений русской классики.
       3. Современная деревня в жизни и в литературе.
       4. Роман Булгакова "Мастер и Маргарита" и Литинститут.
       5. Конец постмодернизма.
       6. Молодая проза, что я о ней знаю?
       7. Что я знаю о мастере, у которого мне предстоит учиться?
       Драматургия
       1. Бессмертная Алиса в стране демократических чудес.
       2. Хлестаков -- герой нашего времени?
       3. Ненаписанная пьеса с ролью для трагического актера.
       4. Вешалка в театре после спектакля.
       5. Ваша вариация на тему: "Любите ли вы театр, так как люблю его я?"
       6. МХАТ на Тверском и МХТ на Камергерском: особенности репертуара.
       7. Почему в театре нет сериалов?
       Детская литература
       1. Родители меня не понимают
       2. Не рассказывай мне сказки!
       3. А мне друзья не нужны.
       4. Буратино в московском метро.
       5. Сказки Пушкина -- детский или взрослый жанр?
       6. Сны бабушки в юности.
       7. Моя энциклопедия детских писателей.
      
       Дома, сквозь наваливавшийся на меня сон, видел по "Культуре" двухсерийный старый фильм Маргариты Микаэлян "Красавец-мужчина" с молодым Олегом Табаковым и молодой же Нееловой, какие выдающиеся актерские работы! Но ведь было и что играть. Сейчас актер поставлен в совершенно другие условия: его гамма чувств -- или преступника, которому предъявили обвинения, или милиционера, который предъявил обвинения.
       22 июля, среда. Часа два утром сидел с дневником, делал выписки из газет. Утром ходил в банк, взял деньги на поездку, карманные заграничные расходы. Потом поехал в институт, сегодня объявление результатов и апелляция на оценки по этюду. В качестве первых разведывательных стычек с десяток ребятишек стоят с заявлениями о пересмотре результатов экзамена. Сажусь вместе с А. Королевым и О. Николаевой; довольно быстро все отбили, хотя критерии у нас иногда довольно шатки. Подняли баллы паре королевских абитуриентов и нескольким абитуриентам Николаевой. И меня, и Королева новый порядок беспокоит. Раньше мастера в случае отрицательного отзыва перечитывали друг за другом, это все и решало. Теперь мы просто еще раз пересматриваем работу. Я думал, как же так все это образовалось, но постепенно я все же выяснил то, что должен был бы узнать, конечно, раньше. Но секрет и тайна -- это "спецалите" нашего учреждения. Оказывается, в прошлом году пара абитуриентов -- это, конечно, мамаши -- написали письмо в прокуратуру. Формально здесь было к чему придраться: хотя бы к тому, что конкурс оценок существовал для каждого семинара свой. Вот наши мудрецы вместе с Мин-обром и придумали. Квалификационное испытание, устанавливавшее раньше лишь возможность соревнования, приравняли к экзамену. Оценку выставляем по 100-балльной системе. Теперь никто ни за кем не читает, лишь завкафедрой литмастерства как бы подтверждает двойки.
       К шести поехал в "Библио-Глобус" на заседание клуба. Здесь сегодня Б. С. Есенькин делает доклад о книгах, о глобализации, Интернете и всем прочем. Хотя я немного во время доклада и поспал, но доклад был интересным, и когда он закончился, меня первым выкликнули выступать. И даже более того, я выступал даже два раза. В последний раз уже после Н. И. Рыжкова, когда тот проговорил о том, как он писал письмо относительно книгораспространения и Грызлову, и Миронову. Я начал с вопроса к
    Н. И.: дескать, вы, опытнейший политик, и неужели вы верите, что какие-либо письма Грызлову, Миронову или Степашину -- последнюю персону я прибавил, ибо С. В. Степашин председательствует в Книжном союзе, -- реально помогут нашему читателю в Сибири или на Дальнем Востоке? И неужели Вы вслед за двумя нашими президентами верите в том, что Интернет в деревне в чем-то поможет? Ну и так далее... На фуршет я не остался, но когда уходил, встретил нашего нового управляющего клубом С. А. Степанца. Дело в том, что от него я недавно получил письмецо, что новая цифра наших годовых взносов теперь выросла до 47 тысяч рублей. Я сказал, что такую сумму я платить не могу и не буду.
    С. Степанец мне объяснил так, что встретились Н. Рыжков и
    Е. Примаков, два бывших знаменитых премьер-министра, и определили именно такую сумму. "А как было раньше?" -- спросил С. А. Степанец. "А раньше, -- ответил я, -- М. И. Кодин брал с меня три или пять тысяч рублей". "Но теперь М. И. Кодин, -- сказал мне Степанец, -- умер". На этом мы и расстались, я подумал, держа твердый шаг к метро, что, может случиться так, что от клуба я откажусь.
       23 июля, четверг. Весь день с десяти утра до десяти вечера, без перерыва, сидели вместе с комиссией в круглом зале на экзамене по собеседованию. Сначала шли чуть ли не шестьдесят человек прозаиков Королева, потом маленькие семинары -- шесть или пять ребята Апенченко, на этот раз очень славных, талантливых и знающих, потом -- очень средние мальчики и девочки -- на детскую литературу, а потом просто никакие -- драматурги. В по-следнем случае Вишневской не было, но она всем поставила на всякий случай по сорок баллов и передала, что все буквально "никакие". Утром еще предстояло без очков, которые забыл дома, прочесть на апелляции подборку рассказов некого немолодого абитуриента, который пришел с фальшивой медицинской справкой, что заболел и вовремя сдать заявление не смог.
       Справедливости ради надо отметить, что БНТ очень сильно вырос и на собеседовании запустил скрытые резервы, вопросы перестали быть однообразными и скучными. Вдобавок ко всему, после того как нас обязали еще и вести протоколы собеседования с каждым абитуриентом, Тарасов очень ловко составил небольшой списочек вопросов и тем. Не могу не привести, как очень толково сделанную работу.
       Темы вопросов к собеседованию для преподавателей.
       1. Творческое сознание и призвание. Почему Литературный институт?
       2. Знание русской классической и мировой литературы.
       3. Понимание современного литературного процесса.
       4. Общекультурный кругозор (театр, музыка, кино, живопись).
       5. Ориентация в отечественной и мировой истории, в общественно-политических тенденциях нашего времени.
       Что во времени обсуждения бросилось в глаза? Во-первых, как нам ни грозили демографической ямой, народу вполне достаточно -- специальность писатель в России всегда будет более по-четней, чем бизнесмен. Во-вторых, невероятное падение общего образования. Буквально ничего не знают, впрочем, это у всех по-разному, есть ребята, которые не потратили свою молодость на компьютерные игры. Запомнилась одна девушка, аж с Сахалина. Сделал некоторые записи.
       Самый первый по королёвскому списку Авган Акрамов на вопрос ректора, кого он знает из преподавателей института, назвал меня, о котором прочел в Интернете и дал характеристику: "Независимо от общего мнения всегда имеет свое собственное". А. Илющенко, Москва, о родителях: "Мама раньше переводила Фенимора Купера, а теперь для нефтяной компании". Меня поразило, как иногда мы, взрослые политизированы. Один парень на вопрос о нашем парламенте сказал, что не знает ни Грызлова, ни Миронова. Другой сказал, что не знает ни одного олигарха, когда его попро-сили кого-нибудь из этой стаи назвать. Третий ни разу в жизни не был в театре. Сплошь и рядом с просьбой назвать кого-нибудь из современных русских писателей говорят, что читают только зарубежную литератур. Впрочем, имена Пелевина, Быкова, Улицкой, Петрушевской известны, кто-то из Сибири назвал даже Липскерова. Вот еще одно из соображений: "В связи с тем, что ЕГЭ поставил перед нами жесткие рамки, я не мог читать художественную литературу, только по программе -- готовились". Один из мальчиков, шедших на публицистику, назвал среди любимых публицистов покойного Анатолия Захаровича Рубинова.
       День или два назад, со слов племянника Валеры, я узнал, что брата Анатолия уже выписали из госпиталя и отвезли домой в Дубну. Она прислал мне эсэмэску: "Вчера привезли домой после операции, чувствую себя пока погано, но не настолько, чтобы унывать. Пока, брат".
       Домой приехал в одиннадцать и, чтобы заснуть, пошел еще час ходить по двору.
       24 июля, пятница. Утром ездил за документами в БТИ, потом с С. П. ходили покупать мне микроволновку, взамен сгоревшей. По радио -- "Эхо Москвы" -- Венедиктов беседовал с послом США. Много говорили о Грузии и о Южной Осетии. Ощущение, что, хорошо относящегося к России посла науськивают на нашу страну. Также господа журналисты очень недовольны президентом Обамой и его "перезагрузкой". Посол на хорошем русском языке увещевал наших публицистов быть терпимее, и даже разок сказал, что "обострение" -- это их хлеб и конек.
       Оставшийся день сидел с рукописями и бумагами, кое-что читал. Физических сил у меня не хватает, чтобы перелопатить весь ворох возникающих соображений. Тем не менее, вот две любопытных цитаты из только что вышедшей "Литературной газеты". Во-первых, колонка Дмитрия Каралиса, за порой отчаянными высказываниями которого я уже начал следить. Дмитрий пишет на опасную, как бритва, национальную тему. "Почему, казалось бы, такая очевидная реалия, как национальность, в нашей многонациональной стране находится под негласным запретом? Почему упоминание национальности рабочего Иванова и олигарха Абрамовича может быть отнесено к уголовно наказуемым деяниям, к статье "Разжигание вражды по национальному признаку"?"
       Вторая цитата об известном певце Андрее Макаревиче. Я взял ее из рецензии Александра Яковлева на роман Вадима Ярмолинца "Свинцовый дирижабль "Иерихон 86-89", оставшийся в коротком списке Букера. Это пассаж об известном певце Макаревиче. Есть элемент мстительности в моем отборе. В свое время, не будучи знакомым со мною, Макаревич проголосовал против меня во время выборов в Авторском обществе, почему бы сейчас мне не ответить ему чужой цитатой. Газеты быстро уходят, а книги иногда живут дольше и передаются из рук в руки. В принципе, с мыслью о ловкости Макаревича, довольно удачно жившего в советском прошлом, которое выдается за ад сегодня, я солидарен.
       "Меня от этой песни тошнило. Ещё сильнее меня тошнило от самого Макаревича, от его напускного вида усталого гения, поскольку этот гений играл, как играли двадцать лет назад группы типа Credence. Хотя что я говорю! У тех, что ни песня, то хорошая мелодия, взять одну только Who will Stopthe Rain, а у "Машины" что ни песня, то фига, и даже не в кармане, а возле него, чтобы начальству виднее было. И начальство в своем перестроечном порыве мимо этой фиги не прошло. И вот, пожалуйста, -- мотор ревёт и новый поворот! И так он, всем на радость, заводной, перестроечный, оптимистичный и снова с фигой, поскольку содержит щекочущий начальственные нервы вопрос: "Что он нам все-таки несет -- пропасть или взлет?" Между тем вопрос чисто риторический, потому что новый поворот несёт Макаревичу с его бригадой в красивых разноцветных пиджаках взлёт, а всем остальным -- не несёт ни хрена!" Комментарии к этой цитате опускаю.
       25 июля, суббота. К двенадцати часам дня пришел ко мне С. П. уже с вещами: у него сумка с документами и мелочами, рюкзак с компьютером и книгами и небольшой чемодан на колесиках. Отлетаем из Домодедова в семнадцать, а возвращаемся через Шереметьево. Значит, машину не поставишь на стоянке в аэропорту. Едем на метро до Павелецкого вокзала, а дальше на электричке. У меня спортивная большая на колесиках же сумка, которую несколько лет назад привезла мне Елена, здесь немножко белья, сандалии и рубашки, пара-тройка книг, косметичка с туалетными принадлежностями, а в рюкзаке два компьютера -- средний и самый маленький, тяжелая записная книжка, газеты, номер "Нового мира" и большая косметичка с лекарствами. Ничего не забыть, от зарядного устройства для каждого компьютера и каждого телефона до жизненно необходимого препарата очень непросто. Вот так мы и пошли к метро, по дороге треща по неровному асфальту колесами тележек.
       На этот раз совершенно фатально поступил с дачей и машиной. Собственность определенно гнетет. На даче я уже неделю не был, а неделю теперь буду в отъезде. В теплице огурцы, помидоры и лук будут стоять без воды, одна надежда на соседей, может быть догадаются полить. Машину просто бросил у подъезда.
       К сожалению, не сумели прихватить с собой В. А. Пронина, который просился в нашу компанию, с ним всегда интересно, но он поздно приехал откуда-то из-за границы, а мы схватили почти горящие путевки. Но по телефону В. А. с его привычной язвительностью все же сказал мне несколько приятных слов. Написал ли я завещание? Не написал, но уже многое здесь продумал.
       Домодедово -- с его устоявшимся режимом электричек, подвозящих пассажиров прямо к вокзалу, потом регистрация, поиск, как всегда, легкой выпивки в дорогу.
       Дорога до Неаполя заняла в воздухе четыре часа. Вовремя взлетели, я дочитывал в полете том Пушкина.
       В моменты посадки увидел море и подумал: как же так запросто испанцы в свое время приплыли из своей Испании и завоевали целый край. Веке в шестнадцатом или семнадцатом здесь даже существовало Неаполитанское королевство. Правда, понятия, Италия, как такового тогда и не существовало, так, разрозненные княжества. Но аэропорт в королевстве оказался неплохой, с большим количеством техники на полосе и быстрыми пограничниками. Сразу же за кондиционированным зданием аэропорта, уже на выходе увидел огромные и кряжистые многолетние пинии, как-то за границей умудряются строить и возводить, и покрывать асфальтом, ничего не разрушая и не пиля под корень. Встретила наш гид на все время семидневного путешествия -- Яника, молодая женщина. Сразу же сказала, что ночевать мы будем в Помпеях.
       На выезде сразу же бросилась в глаза огромная, вошедшая в легенды и историю гора. Везувий, поворачиваясь разными своими боками, все время служил постоянным фоном. На сцене надвигающегося вечера Везувий главенствовал. Кто там из древних естествоиспытателей описывал его знаменитое извержение, когда погибли Помпеи и Геркуланум? Огромная гора окружена, как ожерельем, созвездием небольших городков. Витринки, столики на улицах, небольшие магазинчики, кажется, -взглядом нашего зарождающегося молодого капитализма, -- что торгует вся странах. Без каких-либо изменений в воздухе и пейзаже въехали всвятая святых мировой культуры -- город Помпеи. Естественно, это новый город, выросший на окраинах старого. Невысокая, нечестолюбивая провинция: мотоциклы, парни и девушки в достаточно модных платьях и майках, изображающие столичную беспечность. Уже вечер, время променада, молодые и пожилые дамы гуляют с малолетними детьми, некоторые вывели собак и мужей.
       Поселили в старинном отеле на центральной улице. Коридор с выходящими в него окнами просторных ванн и туалетных комнат. Такая необычная гостиничная система, помнится, существовала в знаменитом "Лондоне", гостинице в Одессе. Я упоминаю здесь старое, еще дореволюционное название, но, кажется, оно снова вернулось. Тогда, в благословенные пятидесятые гостиница называлась по имени города. Тогда -- мне семнадцать лет, снимается фильм "Аттестат зрелости" с Василием Лановым в главной роли, я на далеком подхвате, в так называемом "окружении" -- я впервые столкнулся с роскошью, которая называлась цивилизация. Ах, этот тогда немыслимый красавец Вася!
       Все это как-то мельком возникло в сознании, когда вошел в номер. Высокие потолки, балкон, выходящий на улицу, через дорогу огражденные смутно угадываемой в начинающейся ночи решеткой, подлинные и настоящее Помпеи. Через ветви пиний. Кондиционера нет, балкон на ночь открыт. Такое ощущение, что каждый мотоцикл и любой грузовичок, подвозящий товар к магазину или бару, проезжает через твою комнату.
       Ужин: макароны и мясо с салатом. Старые официанты, старый певец с гитарой. За пятнадцать минут был спет весь классический репертуар Муслима Магомаева.
       26 июля, воскресенье. Вот и еще одна моя личная иллюзия оказалась разрушенной. Мне никогда особенно не хотелось в Неаполь. Осталось все еще с доисторических времен: режиссер Эдуардо Де Филиппо и его классический фильм, давший толчок неореализму в кино "Неаполь, город миллионеров". Хорошо помню, как героиня бежала вдоль металлической ограды порта. По фильму, кроме порта и нищеты в городе, вроде ничего и нет. Наше время через телевизор отметилось бесконечными демонстрациями в Неаполе. Ни одного кадра с королевским мостом и площадью Референдума. Нищета кварталов, выстиранное белье на веревках через улицу. Вот так и создаются субъективные мифы, выдаваемые за объективную реальность. Еще из нашего времени помнятся кварталы, заваленные мусором и премьер-миллиардер Сильвио Берлускони, героически обещающий все это разобрать. Но есть, оказывается, и другой город.
       Из моего внутреннего сознания пока проваливаются и средние века и вся история нового времени, и даже знаменитый референдум, ликвидировавший перед королевским дворцом само Неаполитанское королевство. Вива, сведениям из путеводителя! Это мысли в автобусе, медленно продирающегося через вечно демократический порт к королевскому центру. Душное воскресенье, везде торгуют.
       Но все-таки не без патетики начну не с середины дня, а с самого утра.
       Помпеи, те древние развалины действительно оказались через дорогу от гостиницы. У фирмы тоже все рассчитано: утром же "европейский", которого не хватит и коту, завтрак, а вещи -- в автобус. Мы распакуем их теперь только в Риме. В сегодняшнем расписании: Помпеи, Неаполь и поездка на Капри.
       Переходим через дорогу. Еще утреннее солнце не печет, но уже давит.
       Ни одна человеческая катастрофа еще не приносила человечеству столько пользы. Все это, конечно, в высших смыслах. Что-то подобное и в своей сути достаточно циничное сказал, побывав в Помпеях Гете, но по существу -- справедливое. Описывать Помпеи, столько раз описанные, совершенно бессмысленно. Даже лупанарий, что по-нашему, публичный дома, с его каменными лежаками. Уже к вечерку, просохнув на местной жаре, я понял, конструкция этих ипподромов любви была организована таким образом не из нехватки иных материалов -- чтобы было чуть прохладней. Но собственно, чего описывать бардак? Над каждой интимной коморкой с занавеской была картинка-меню: что здесь умеют и что можно заказывать. Выбор за много веков существенно не изменился. Все это широко известно, все по многу раз показано по телевидению в просветительских передачах. Имеет значение только по-своему воспринятые детали. Но здесь уже каждому воля.
       Улицы, обозначенные специальными знаками. Письменных названий нет -- улица козы, или улица треугольника, иероглифы. Булыжник под ногами, которым вымощены улицы, следы в камне от повозок. Специальные плиты на перекрестках, по которым можно перейти улицу. Во время дождей потоком катится грязь. Фаллос, как знак процветания. О демографической яме тогда вроде бы не говорили. Выложенная мозаикой собака на пороге -- сигнал незваному гостю. Это вместо нашей таблички: "Осторожно, злая собака". В свое время в Переделкино к такой надписи на даче одного критика подписали "и... беспринципная".
       Амфитеатр в Помпеях -- это, конечно, не крошечный амфитеатр гомеровской Трои. Это уже не аскетичные времена гомеровской эпохи, а пышный Рим. Детали -- это зеленое поле просторной гимнасии, вроде футбольного поля. Пинии вокруг спортивных сооружений -- это уже наше время, раньше на улицах зелени не было.
       Наконец, надо хоть один раз увидеть, как выглядит атриум, собственным взглядом установить, что даже в богатом доме триклиний, комната для пиров, -- не очень большое помещение. После этого чтение древних пойдет веселее и конкретнее. Боюсь, что даже очень богаты древние -- жили по своим возможностям, много скромнее сегодняшних олигархов. В эти как раз дни по радио передали, что Абрамович выстроил себе многопалубную яхту, на борту которой есть даже подлодка на двенадцать мест. На случай, чтобы скрыться от надоедливой прессы или чтобы удрать во время народного возмущения? Боюсь, что от извержений не убежишь...
       Видеть Везувий с центральной площади когда-то существовавшего города и почувствовать, как на плечи давит на этих же улицах все то же, не постаревшее, солнце. То же самое, что и две тысячи лет назад! Но сменим, понизим оптику восприятия. Вот общественный туалет. Они были построены по приказу императора Веспасиана в городах государства. Такой туалет решал в то время в городе и серьезную экономическую задачу: появилась возможность в достаточном количестве получать мочу (аммиак), такую необходимую в кожевенном производстве. Сидели, между прочим, в этих отхожих местах и срали -- на мраморных плитах!
       Буквально потрясли огромные, даже выше знакомых нам северных сосен, пинии, выросшие на дороге, ведущей к амфитеатру. В античное время их, повторяю, не было.
       Потрясла и гипсовая фигура умершей в муках собаки, именно собаки. Во время раскопок часто заливали гипсом пустоты, образованные в слое раскаленного пепла сгоревшими и испарившимися телами. Получались поразительные картины мучений и мучеников. Таких фигур скопилось, чуть ли не тысяча. Кое-что выставлено в экспозиции показа. Собака меня потрясла тем, что, кажется, она была на цепи. Если Бог станет оживлять все когда-то сущее, он даст этой собаке за мучение бессмертную душу. Сама по себе "коллекция мучений", спрятанных где-то в запасниках, потрясает.
       Неаполь по другую сторону Везувия. Гора почти вся застроена: здесь так плодородна земля, что "утром, говорят местные жители, сажаешь помидоры, а вечером ими можно торговать" -- правительство ничего, как и всегда, не может сделать с самостроем. Домики почти подпирают холодный кратер. Но неизвестно отчего так земля плодоносит, может быть, мертвые заботятся об урожае живых?
       Обо всем этом я размышлял, пока автобус въезжал в Неаполь через пыльные окраины. Город миллионеров, но пока видна и бьет в нос лишь нищета. Много довольно высоких старых зданий с обвалившимися фасадами, иногда это даже следы и следствия войны. Кажется, американцы, освобождая Неаполь, постреливали. Собственника не всегда возможно заставить реставрировать дом, ему важна земля, стоимость которой все растет и растет.
       Стоит благодатное католическое воскресенье -- машин чуть меньше, народа много больше. Окраины по воскресеньям в Италии -- это рынок. Я вспомнил почти такой же рынок-развал, но все же не такой, в средневековом Пенне, городке, где был прошлой осенью. Десятка два-три торговцев и несколько сотен респектабельных горожан-покупателей. Этнический состав рынка тогда не бросался в глаза. В Неаполе же торгуют и покупают в основном эмигранты. Все это заметно даже при небыстрой езде автобуса, пробирающегося через этот рынок. Можно разглядеть и сам немудреный товар, наваленный грудами. Здесь, как объяснила на ходу через микрофон наш гид Яника, много украинцев, молдаван, румын. Еще больше вьетнамцев, негров, китайцев. Русские, по словам Яники, есть тоже, но не так много. Ура!
       Ближе к центру характер города меняется. По-прежнему слева по хода движения -- порт, он бесконечен. Подъемные краны, контейнеры, штабеля товара и металла. Над водой и пристанью, в пассажирской части порта, нависают огромные пассажирские паромы. Прежде я подобных судов не видел. Чуть ли не девять белоснежных палуб в надводной части, а сколько же всего помещается внизу! Бедный Ной со своим примитивным самодеятельным ковчегом. И -- сколько богатых людей хотят так попутешествовать!
       Порт и воспоминания о бежавшей актрисе -- повторяю, -- если смотреть по ходу движения, -- слева. А справа, на горе, уже давно виден ряд огромных строений. Это королевский замок. Автобус не торопясь поднимается кверху. Все волшебным образом меняется, как в Москве, когда из Свиблова или из Отрадного едешь к центру, -- появляются дома "со стилем", уже не просто магазины, а некие пассажи, не уступающие миланским и московским. Миллионеры уже где-то близко, притаились, по крайней мере понимаешь, что покупатель здесь иной, нежели на рынках окраины. Автобус продвигается еще немножко вперед и взгляд, вместо того, чтобы начать рассматривать королевский сад и строения, упирается в нечто до боли знакомое: да это же клодтовские кони! Прискакали, значит, братцы, с берегов Невы! Гид уже объясняет, -- подарок Николая Первого, который навещал неаполитанского короля. Кони снова мелькнут, когда автобус поедет обратно, а пока впереди огромная площадь.
       В тени остается один из фасадов королевского дворца, а напротив, на солнце -- опять что-то до боли знакомое и явно петербургское -- католический храм с полукруглой, словно воронихинская колоннада Казанского собора. Впрочем, все берет начало с идеи Бернини на площади Святого Петра. Неужели я увижу и это?
       С колоннадой Воронихина неаполитанскую колоннаду сближает еще и памятник. Это, вопреки ожиданию, не бывший Пармский герцог, король Виктор Эммануил, "объединитель Италии", верховная власть на коне. На коне подлинный герой этого объединения -- Гарибальди.
       Надо отдать, правда, должное и Пармскому властелину -- именно он эту объединительную войну финансировал. Все, как всегда, -- финансы основа революции.
       Еще более неожиданно выглядит фасад дворца. В арках, на которых висят верхние этажи, стоят фигуры неаполитанских королей. Здесь надо бы добыть какой-нибудь подробный путеводитель по дворцу, но его нет. Все короли не из одной династии: здесь испанцы, французы разных мастей и чуть ли не норманны. Сразу можно сделать вывод: Италия всегда была легкой добычей для кондотьера. Но Россией тоже сначала управляли Рюриковичи скандинавского происхождения, а потом Готторпы немецкого. Естест-венно в самом комплексе зданий много всего намешано, каждый король хотел жить по моде своего времени, строили, пристраивали. В этом смысле неаполитанские властелины не очень отли-чались от современных московских богатеев, заставивших все Подмосковье уродливыми, но модными в конце прошлого века, кирпичными коттеджами. Первоначальный королевский дворец был много меньше, да и построен довольно случайно. Испанский Филипп II Габсбург решил проинспектировать владения и для встречи с императором вице-король Неаполя приказал выстроить здание. Все остальные владетели пристраивали к уже готовому, или строили на фундаментах предшественников. Последней по времени пристройкой оказался театр Сан Карло. Король пожелал ходить в театр, не выходя из дворца, так сказать, в домашних тапочках.
       Театр пристроили к боковому фасаду резиденции. Он на 41 год старше знаменитой миланской Скалы и славится своей легендарной акустикой. Театр Сан Карло мне всегда казался театром провинциальным, непарадным, скорее театрик. Однако, выяснилось, что по размерам -- 4, 5 тысяч зрителей -- он превосходит и Большой, и "Ла Скала". В Сан Карло в штате находится свой замечательный хор, свой оркестр, а вот певцов по традиции собирают к каждой постановке.
       Но пора двигаться дальше -- современный классический туризм -- это как спорт, требует сил и выносливости. Мечта увидеть головокружительную роскошь театра и королевского дворца останется мечтой или надеждой: приехать зимой на недельку, походить, помечтать, поглазеть, наконец, поесть того невероятно вкусного, чем неаполитанцы славятся.
       День с непривычки очень насыщен. Автобус проезжает мимо еще одного замка, но уже на берегу, и мы снова в огромном неаполитанском порту. Здесь опять дилемма: одинокая прогулка по раскаленному городу или поездка на Капри.
       Капри я пропустить не могу, слишком много в моем сознании с этим островом связано ассоциаций.
       Система любого тура построена так занятно, что, заплатив раз деньги, собственная любознательность требует их с тебя еще и еще. Никто не настаивает, чтобы ты ехал на экскурсию на Капри: столько-то стоит проезд на катере, столько-то билет на фуникулер, столько-то сама экскурсия. Капри -- это отвесная скала, на которой два городка, отели, машины, дороги и ветры истории. Не хочешь ехать, погуляй по раскаленному, как сковородка Неаполю. Хорошо, что у нас хватило ума и бережливости отказаться от поездки "на лодочке" -- это видимо будет "голубой грот".
       Вместе с "русскоговорящим" гидом, как обещал проспект, прошли, чуть ли не весь остров от центральной площади до Садов Августа. Гид -- плотный мужчина лет пятидесяти пяти, прекрасно говорящий по-русски, но несколько восточного вида. Тропики в обрамлении человеческого труда всегда живописны. Роскошные виллы, дорогие отели, влажные сады, магазины самых престижных фирм. Для того, чтобы все это появилось, надо много труда, в том числе и рабского, и шлифовка веков. Снизу от пристани на сам остров людей доставляет фуникулёр. Легкомысленно одетой толпе, середняку и обуржуазившемуся пролетарию, всегда остается: доступное, но не дешевое мороженое, холодное пиво и возможность наблюдать за переливающимся через пороги дворцов богатством. Это, конечно, лишь звон золотых монет, но разве у меня есть ко всему этому хоть капля зависти? Но это попутно. Отчетливо понимал, что за три часа, что проведу здесь, ничего не найду своего. Тени отчаянно былого не поднимутся. Сады Августа -- это лишь название. Где-то, наверное, здесь проходили последние дни Тиберия, видимо, существуют остатки виллы престарелого императора.
       Идем довольно быстро, но это не мешает мне еще и о кое-чем подумывать. Среди прочего и о пользе бесполезного раннего чтения. Последнее это дело, как мне кажется, следить за тем, что читают дети и молодежь. Можно, конечно, втихаря подсовывать детишкам книжки, но процесс это не деликатный и, в конечном счете, и собака и коза, когда бродят по лугу, сами выискивают травки, которые им нужны. Какое счастье, что моя покойная мать, никогда не вмешивалась в мое чтение! Правда, бывали скандалы, когда другая мать приходила к моей и потрясала романом Золя "Жерминаль". Отобрала у своего сына. Этот роман я уже во втором классе прочел и порекомендовал своему товарищу Марку Рацу, взраставшему в интеллигентной еврейской семье. Почти тогда же, а не в университете, когда читать было уже совершенно некогда, я прочел и "неприличную" книгу Светония Транквилла -- "Жизнь двенадцати цезарей". Что-то в моем воспаленном мальчишеском сознании задержалась о Капри, о безумствах старого императора. По возвращении в Москву буду выуживать соответствующую цитату.
       "В первые два года после принятия власти Тиберий не отлучался из Рима ни на шаг; да и потом он выезжал лишь изредка, на несколько дней, и только в окрестные городки, не дальше Анция...
       Но когда он потерял обоих сыновей -- из них Германик скончался в Сирии, а Друз в Риме, -- он отправился искать уединения в Кампанию.
       Объехав Кампанию, где он в Капуе освятил Капитолий, а в Ноле -- храм Августа, что и было предлогом его поездки, он отправился на Капри -- остров, больше всего привлекательный для него тем, что высадиться там можно было лишь в одном небольшом месте, а с остальных сторон он был огражден крутизной высочайших скал и глубью моря...
       Он окончательно оставил все государственные дела. Более он не пополнял декурии всадников, не назначал ни префектов, ни войсковых трибунов, не сменял наместников в провинциях; Испания и Сирия несколько лет оставалась без консульских легатов, Армению захватили парфяне, Мезию -- дакийцы и сарматы, Галлию опустошили германцы -- он не обращал на это внимания, к великому позору и не меньшему урону для государства.
       Все это и последующее в тексте римского историка мне живо напомнило наше время. Местами время застоя, местами уже наши дни, с сонмом земляков и безусловно преданных нами жителями ближнего зарубежья. Какие лозунги звучали о единстве советского народа! Какие акции возникали в разгоряченном сознании местного партийного руководства! В Узбекистане, например, ежемесячно проводили день русского языка! В этот день считалось, что на всей территории республики говорят только по-русски. А кто же из братских народов, несмотря на единство, с танковыми боями отхватил Нахичевань?
       Мир не изменился, но помельчал. Утехи нынешнего Куршавеля уже ничто в плане истории. А какова славная кадровая политика с приоритетом лишь одного города в России!
       Мало того: здесь, пользуясь свободой уединения, словно недосягаемый для взоров общества, он разом дал полную волю всем своим кое-как скрываемым порокам. Однако о них я должен рассказать подробно и с самого начала.
       Еще новичком его называли в лагерях за безмерную страсть к вину не Тиберием, а "Биберием", не Клавдием, а "Калдием", не Нероном, а "Мероном". Потом, уже у власти, уже занятый исправлением общественных нравов, он однажды два дня и ночь напролет объедался и пьянствовал с Помпонием Флакком и Луцием Пизоном; из них одного он тут же назначил префектом Рима, другого -- наместником Сирии и в приказах о назначении величал их своими любезнейшими и повсечасными друзьями. Цестия Галла, старого развратника и мота, которого еще Август заклеймил бесчестием, он при всех поносил в сенате, а через несколько дней сам назвался к нему на обед, приказав, чтобы тот ничего не изменял и не отменял из обычной роскоши и чтобы за столом прислуживали голые девушки. При назначении преторов он предпочел ничтожного соискателя знатнейшим за то, что тот на пиру по его вызову выпил целую амфору вина. Азеллию Сабину он дал двести тысяч сестерциев в награду за диалог, в котором спорили белый гриб, мухолов, устрица и дрозд. Наконец, он установил новую должность распорядителя наслаждений и назначил на нее римского всадника Тита Цезония Прииска.
       Но на Капри, оказавшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные толпами отовсюду девки и мальчишки -- среди них были те изобретатели чудовищных сладострастий, которых он называл "спинтриями" -- наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть. Спальни, расположенные тут и там, он украсил картинами и статуями самого непристойного свойства и разложил в них книги Элефантиды, чтобы всякий в своих трудах имел под рукою предписанный образец. Даже в лесах и рощах он повсюду устроил Венерины местечки, где в гротах и между скал молодые люди обоего пола предо всеми изображали фавнов и нимф. За это его уже везде и открыто стали называть "козлищем", переиначивая название острова".
       В самом конце туристической тропы мы обнаружили небольшую стелу, напомнившую, что на Капри, кроме римских императоров, побывал и старший пророк нового времени Владимир Ильич Ленин. Постояли возле стелы, поразмышляли.
       С. П. сфотографировал меня. Рядом на лавочке сидело каким-то милое восточное семейство. А у кого же в гостях был вождь мирового пролетариата? Играли в шахматы, фотографировались, спорили о сборничке философских статей интеллигенции "Вехи"?
       Правильно -- классик отечественной и мировой литературы А. М. Горький жил здесь, на Капри, а после революции в Сорренто, и все было не так просто. Большая литература не пишется в сытой обстановке благости. Капри, Сорренто, все перемешалось у меня в памяти. Посоветоваться бы с Пашей Басинским, который писал диссертацию о Горьком. Но Паши здесь нет. Не всегда трезвый сын гонял на мотоцикле, отец, кажется, заигрывал с женой сына, а еще рядом была разведчица двух стран баронесса Будберг. Но это, кажется, уже в Сорренто. Бывшая любовница Герберта Уэльса и подруга пролетарского классика обслуживала кроме родного ГПУ еще и разведку Англии. Какая-то история с чемоданом важных бумаг, который прекрасная баронесса увозила с острова и не довезла до России. Все это я вспомнил, когда мы уже отыскали дом-виллу, который снимал Горький. Вилла лежит в стороне от туристского маршрута. Сидели на ступеньках, почти над аккуратными мусорными баками висела мемориальная доска. Наверное, за этими облитыми солнцем стенами был сад, вид на море, прохладные комнаты. Классик, как известно, работал по утрам.
       Снова русскоговорящий гид везет нас на катере в Неаполь. Преодолевая волну, город медленно приближается. Капри снова превращается в темнеющую на горизонте глыбу. На пристани, уже в порту, я невежливо поинтересовался у гида: не наш ли он бывший соотечественник? Нет, гид не из России, а из весело отделившегося Узбекистана. Но он учился в Москве, в ГИТИСе, закончил балетмейстерское отделение. Тут же вспомнил, что ГИТИС заканчивал по отделению режиссуры и олигарх Гусинский. Кажется, неплохим был режиссером.
       Снова в автобус и -- в Рим. К автобусам и длинным маршрутам я уже за жизнь привык. Завтра, наверное, я весь день буду вспоминать реплику Одри Хепберн в "Римских каникулах". Боже мой, какой немудреный, но незабываемый фильм!
       Почти по этой же кальке позже был сделан фильм с Челентано. Там тоже зарубежная принцесса оказалась в Риме и влюбилась в римского шофера автобуса. Нам решили этот вкус показать во время дальнего переезда. Гиды хорошо знают немудреные вкусы своих подопечных!
       Я вспомню, как в Греции, год назад, с тем же неизменным Сергеем Петровичем ехали из Афин мимо Марафона в Салоники. Наш гид, чтобы позабавить туристов, включил почти такую же, как фильм с Челентано, пошлость -- блокбастер "Александр Македонский".
       В фильме с Челентано была искажена маленькая сказочная история. В фильме о спартанцах история большая. И фильм с Челентано, и фильм об Александре я уже почти забыл, а фильм с Одри Хепберн и Грегори Пеком до сих пор помню покадрово. Какая роскошная драка у моста через Тибр! На пресс-конференции, которая после ночных эскапад дает принцесса, ее вчерашний спутник по молодому кутежу, спрашивает, какой из городов, которые в монашеском турне посетила принцесса, понравился ей больше всего. Принцесс отвечает с порази-тель-ной и неподдельной восторженностью:
       -- Рим, ну конечно, Рим!
       Как в Италии все близко! За надвигающимися сумерками темнеют голубым "сфуматто" горы -- Италия страна горная, -- по дороге маленькие городки, очень аккуратные сельские строения. Земля здесь не пустует, она нарезана точными кусочками, где-то оливковая рощица, где-то пастбище коров. На полях лежат светлые рулоны спрессованной соломы -- урожай уже собрали. Сколько в Италии в год собирают урожаев, два или три? Меня все время не оставляет ощущение необычности этой земли, сколько родилось здесь знаменитых и великих людей. Но одновременно с этими ускользающими мыслями, я все время следил за дорогой, за ее устройством, дорожными знаками уместно и продуманно выставленными, следил за дополнительными устройствами, которые у нас появятся спустя несколько десятков лет. Над отдельными осветительными приборами стояли небольшие зеркала солнечных электрогенераторов. Вот оно и экономия небесконечных ресурсов, и забота о дороге, пассажирах и водителях. Все более или менее опасные участки пути отгорожены от полей и жизненного пространства.
       Въезд в Рим напоминает въезд в любой большой город. На окраине нет никаких античных памятников, тень Колизея не легла под колеса нашего автобуса. Большой и сильно запутанный город. Все пассажиры нашего автобуса жили в разных отелях. Не скажу, что улицы были очень освещены и казались какими-то необыкновенными, необычен был огромный почти бесконечный тоннель, по которому мы долго катили. Мне показалось также, что я узнал какую-то древнюю стену, возле которой вместе со своими товарками работала знаменитая героиня Феллини -- Кабирия. Узнал и тот знаменитый мост через Тибр, возле которого Одри Хепберн вместе с Пеком устроили потасовку. "Рим, ну, конечно, Рим!" На каком-то повороте блеснул еще один знакомый силуэт -- непривычный для крепости и похожий на шахматную ладью замок Святого Ангела.
       Прелесть путешествия по определенным местам заключается в том, что ты их заранее знаешь. Я помню, как впервые в тридцать лет -- вижу это как сон -- оказавшись в Париже, я через тридцать минут уже начал в нем ориентироваться. Книги Бальзака, исторические хроники Мериме, даже Дюма оказались превосходными путеводителями. И в Риме много всего знакомого. Спасибо тебе, бесконечное юношеское чтение и некоторая брезгливость к телевидению.
       Замок Святого Ангела -- это тоже памятное мне по литературе место. Автоматически сработала школьная начитанность. Именно отсюда в свое время сбежал Бенвенуто Челлини. Мысленно я уже прикинул, какие цитаты можно будет вставить. Как же плотно мы читали в нашей юности. В Москве обязательно найду соответствующий кусок и повожусь, чтобы как-то склеить и смонтировать слишком просторные челлиниевские абзацы. Я всегда, вернее, с юности понимал, что это был замечательный писатель. С такими медлительными и полными подробностями описать свою жизнь, ни на минуту не надеясь на публикацию мемуаров, -- на это способен только гений. А каков этот гений еще и как великий художник? Это предстоит мне узнать через несколько дней во Флоренции и уже не по гравюрам и слепкам и фотографиям в "Истории искусств". Каков он, знаменитый "Персей"?
       Пока по стене папской крепости и темницы Замка Святого Ангела кто-то спускается по веревке, сплетенной из простыней. И эта книга воспоминаний знаменитого ювелира и скульптора есть у меня в библиотеке. Тогда в России не выпускали Коэльо и Джона Брауна, но вот зато не только Челлини, но и два тома Монтеня совершенно свободно в советское время я купил в магазине "Академкнига" на улице Горького. Сейчас в этих книжных стенах раскинулся очередной бутик.
       Тогда я начал раздумывать о способе, какого мне держаться, чтобы бежать. Как только я увидел себя запертым, я стал соображать, как устроена тюрьма, где я был заключен; и так как мне казалось, что я наверняка нашел способ из нее выйти, то я начал раздумывать, каким способом надо мне спуститься с этой великой высоты этой башни, потому что так называется эта высокая цитадель; и взял эти мои новые простыни, про которых я уже говорил, что я из них наделал полос и отлично сшил, я стал соображать, какого количества мне достаточно, чтобы можно было спуститься.
       Лев Толстой учил нас "пропускать". Здесь приходится пропускать не во имя художественной выразительности, а экономя время своего читателя. А может быть, раньше время шло в другом, замедленном темпе, отмечая сладкие подробности жизни и не скользя по действительности? Как же жалко что-то выпускать, почему завораживают эти тексты?
       Когда оставалось два часа до рассвета, я вынул эти самые петли с превеликим трудом, потому что деревянная створка двери, а также засов создавали упор, что я не мог открыть; мне пришлось откалывать дерево; все ж таки, наконец, я отпер и, захватив эти полосы, каковые я намотал вроде как мотки пряжи на две деревяшки, выйдя вон, прошел в отхожие места на башне; и, вынув изнутри две черепицы в крыше, я тотчас же легко на нее вскочил. Я был в белой куртке, в белых штанах, и в таких же сапогах, в каковые я заткнул этот мой кинжальчик, уже сказанный. Затем взял один конец этих моих полос и приладил его к куску древней черепицы, которая была вделана в сказанную башню: она как раз выступала наружу почти на четыре пальца. Полоса была приспособлена в виде стремени. Когда я прикрепил к этому куску черепицы; обратившись к Богу, я сказал: "Господи Боже, помоги моей правоте, потому что она со мной, как ты знаешь, и потому что я себе помогаю". Начав спускаться потихоньку, удерживаясь силой рук, я достиг земли. Лунного света не было, но было очень ясно. Когда я очутился на земле, я взглянул на великую высоту, с которой я спустился так отважно, и весело пошел прочь, думая, что я свободен. Однако же это была неправда, потому что кастеллан с этой стороны велел выстроить две стены, очень высокие, и пользовался ими как стойлом и как курятником; это место было заперто толстыми засовами снаружи. Увидев, что я не могу выйти отсюда, это меня чрезвычайно огорчило. В то время как я ходил взад и вперед, раздумывая о том, как мне быть, я задел ногами за большое бревно, каковое было покрыто соломой. Его я с великой трудностью приставил к этой стене; затем, силой рук, взобрался по нему до верха стены. А так как стена эта была острая, то у меня не хватало силы притянуть кверху сказанное бревно; поэтому я решил прикрепить кусок этих самых полос, а это был второй моток, потому что один из двух мотков я его оставил привязанным к замковой башне; и так я взял кусок этой второй полосы, как я сказал, и, привязав к этой балке, спустился с этой стены, каковая стоила мне превеликого труда и очень меня утомила, и, кроме того, я ободрал руки изнутри, так что из них шла кровь; поэтому я остановился отдохнуть и омыл себе руки собственной свое мочой.
       Наша современная литература способная так подробно и внимательно изобразить, до малейших деталей и вздохов, половой акт, разве унизится до такой степени простонародной выразительности! А может быть, дело здесь не в подробностях, а в пафосе пережитого? Вот она битва за собственную свободу. Любопытно, что все борцы и тираны прежнего режима, оставшиеся, правда, в Большой Истории, от Троцкого, Ленина и Сталина, сидели в тюрьмах, совершали побеги, уходили в эмиграцию, обладали невероятной личной смелостью, а нынешним властям и влияние, и власть достались путем кабинетных движений. Неподлинность сюжетообразующих причин -- вот почему в наше время исчерпавший себя роман не может конкурировать с мемуарами и дневниками!
       День уже ушел во вчера, наш автобус продолжает линовать Рим, развозя пассажиров по разным гостиницам: автобус общий, а вот достаток разный. Мы с С. П. едем куда-то на самую римскую окраину.
       27 июля, понедельник. Рим знаменит уже тем, что здесь в самый жаркий день, когда то и дело хочется пить, можно сэкономить на питьевой воде. Туристам на всякий случай рекомендуют пить только воду из бутылок. В Италии бутылка вода в баре или в уличном киоске стоит от двух до трех евро. Наш гид Яника нас предупредила: только не пересчитывайте траты на русские деньги, иначе днем будете голодные. Если пересчитать, то выйдет совсем недешево. А если вспомнить наши мизерные, а иногда и нищенские по сравнению с Западом зарплаты, все окажется неподъемным. Вчера на Капри и раньше в Неаполе мы покупали одну бутылку с водой за другой. Жара стояла 35-37 градусов. В Риме воду можно пить не только из водопровода, из крана, что не советуют даже в Москве, ранее славящейся высокими санитарными нормами. В Риме воду можно пить из любого фонтана. Хоть из самого посещаемого и прославленного из римских фонтанов, из фонтана Треви. О чистоте воды позаботились еще древние римляне. Водопроводы "сработанные еще рабами Рима" сохраняют санитарные нормы и не требуют никаких ремонтов. Вот что значит при строительстве ощущать себя вечной империей. Следующие за Сенатом Рима хозяева Вечного города позаботились и о распределении воды. Папа Григорий заказал проекты римских фонтанов. С наслаждением, как бы мстя продавцам и "производителям" питьевой воды в бутылках, я пил воду изо всех, попадавшихся мне на пути фонтанов. Я даже иногда следовал обычаю, введенному расчетливыми американцами и немцами: набирал в пластиковую бутылку воду "про запас". Даже из фонтана напротив Пантеона, из фонтана на площади Испании. Самый приятный и удобный для этих целей -- крошечный уличный фонтанчик на так и оставшейся для меня безымянной улице, идущей от фонтана Треви к улице Корсо. Это была медная труба с краном, выступающая из стены дома и с небольшим, величиной с раковину в квартире, мраморным водоемом. А сколькими фонтанами я просто любовался, включая фонтан "Четырех рек" на римской площади, в точности повторяющей контуры стадиона императора Демициана. Живые ходят по головам мертвых.
       Утро началось с посещения музеев Ватикана. В юности и в зрелые свои годы, когда я увлекался книгами по искусству, когда у меня в личной коллекции был большой и редкий для тех времен альбом "Музеи Ватикана", выпущенный издательством "Искусство", я не мог и предположить, что когда-нибудь здесь побываю.
       Автобус подвез к улочке, заканчивающейся крутой лестницей с будничным указателем: "музеи Ватикана". После подъема стала видна стена, которой в свое горячее время Папы отгородились от всего мира. Все было в традициях средневековья: тяжелая стена, огромный герб над массивными воротами. Неожиданной была только тщательно регулированная очередь экскурсионных групп и вольных посетителей. Здесь вавилонское смешение языков с преимуществом английского, немецкого и японского. Русский -- как вкрапления. Много легкомысленной, пестро одетой молодежи -- в разгаре студенческие каникулы. Но в основном в очереди люди пожилого возраста, хотя не уверен, что здесь очень много людей моих лет. Я уже почти патриарх. Значительную массу народа комплексы дворца поглощали быстро, как хорошая мясорубка куски мяса.
       По сравнению с экскурсиями моих молодых лет многое подверглось техническому оснащению. Каждой группе экскурсантов раздали небольшие приемнички с наушниками. У гида, на манер телезвезды на телевидении перед устами микрофон на гибком кронштейне. Каждая группа настроена на свою волну.
       Описывать содержание экспозиций папских музеев -- невозможно. Надо описывать мировую историю. Трудно также описать и трепет перед открывающимися все новыми и новыми художественными богатствами. Здесь сосредоточен почти весь мир возвышенных образов, которыми мы пользуемся в нашей повседневной жизни. Ах, как недаром Императорская академия художеств принялась посылать в Рим своих лучших выпускников! И ведь жили здесь они по нескольку лет. Без посещения Рима и сегодня многое непонятно и в искусстве, и в мировой истории.
       После могучей из камня стены, ворот, гербов с ключами и тиарой неожиданным кажется огромный, сразу при входе на папскую территорию, зал-вестибюль. Продажа билетов также свята, как и таинство. Естественно, уже после современных проверок таких, как проход под металлоискателями и демонстрации очков, телефонов, ключей и металлических облаток от таблеток. Западная церковь, наверное, лучший администратор в мире, по крайней мере, она многое могла предусмотреть, в том числе и покупая и заказывая искусство. Боже мой, как невероятно отозвалось расточительство поколений пап! Во двор знаменитого папского дворца Квиринале посетителей доставляли эскалаторы. Это самое время отрывать и компостировать билеты. Электроника здесь свирепствует.
       Всегда поражает вписываемость мировых шедевров архитектуры в пейзаж и природу. Все так слитно и величественно, что невольно думаешь, что же здесь рукотворно, а что возникло по Божьей воле. Может быть, самое сильное впечатление, связанное с Ватиканским холмом -- этот двор перед дворцом, превращенным в музей. И открывающийся отсюда вид на Вечный город.
       Дымка на горизонте, утреннее, еще не гибельное солнце. Внизу, на склоне холма, храм Святого Петра, колоннада Бернини. Здесь же стоящие на площади египетские обелиски с водруженными на их вершинах знаками победы христианской религии над трудолюбивыми язычниками. Первая мысль -- неужели все это творение рук человеческих?
       Огромный, наверное, с треть по сравнению с бывшей Манежной площадью в Москве, двор расположен на высоте холма. Манеж-ная площадь тогда еще не была безнадежно испорчена торгово-политической застройкой. Многочисленные группы экскурсантов не заполняют двора. Это лишь вкрапления. Прохлада, цветы, чистота; по бокам -- галереи со стоящими скульптурами и передний балкон, с которого открывается самым величественный в мире вид. За спиной в конце партера -- дворец Квиринале с парадной лестницей, маршами, поднимающимися к террасе. На балюстраде привлекает огромная, весом в тонну -- сведение от экскурсовода, -- бронзовая сосновая Шишка. Это -- тоже антик, найденный еще в Средние века и талантливо не проданный, не превращенный в металлолом, не ставший колоколами, пушками или пищевыми котлами. Не следует думать, что Ватикан -- это центр города, скорее это его окраина. Сразу же слева, если стоять спиной к дворцу, в галерее огромная голова микеланджеловского Давида. Нет, оказалось, это -- император Август. Скульптура была найдена позже, великий флорентинец уже создал свою знаменитую фигуру. Человеческий тип, античный идеал? Издалека Август и Давид -- похожи, как близнецы.
       Во дворе, прежде чем идти по многочисленным коридорам и залам, для экскурсионных групп проводят небольшой ликбез. Это рассказ о главном "объекте" -- Сикстинской капелле. Вдоль двора расставлены специальные щиты, на которых в необходимом порядке развешаны литографии рукотворных фантазий Микел-анджело. Именно здесь экскурсовод произносит свою речь в защиту шедевра. Как же трудно все это понять и хоть частично запомнить людям, еще не листавших художественных альбомов. Но народ наш упорный, слушают. В основном мне здесь все известно, я даже помню имя любимейшего ученика художника, "обштанившего" шедевр учителя -- Вальтерра. Тогда, как и положено, в раю и в аду все люди были нагими. Инструктаж продолжается минут двадцать.
       В капелле даже шепотом разговаривать не полагается. Это и уважение к шедевру, и все-таки место святое: именно здесь выбирают пап, именно здесь каждый кардинал-выборщик боговдохновляется к своему решению. Здесь даже нельзя пользоваться музейной техникой и аппаратиками, висящими у каждого на шее -- они молчат.
       Я почему-то отчаянно волнуюсь. Подобное волнение бывает двух родов: идущее от ума, когда ты волевым усилием, головным пониманием того, что перед тобой будет происходить, чуть-чуть себя накручиваешь, и другое, возникающее будто бы из твоего собственного естества.
       Подобное чувство священного и неконтролируемого трепета перед ожидаемым чудом охватывало меня несколько раз за жизнь. Это чувство связано в том числе и с боязнью некоторого разочарования, и с сакральностью самого зрелища. Впервые что-то подобное случилось со мною, когда я, единственный раз за жизнь, спустился в мавзолей Ленина -- здесь примешивалось еще и чувство греховности. Второй раз, перед тем как должен был увидеть шедевр Висконти -- "Смерть в Венеции".
       Естественно, я не собираюсь описывать ни Стансы, расписанные Рафаэлем, ни Сикстинскую капеллу с ее титаническими фресками, образы которых стали почти каноническими и возникают в сознании при чтении Святого Писания. Что касается самих этих великих художников, то здесь в первую очередь восхищение перед тем миром, которые они создали и который стал миром человечества. Второе -- это взаимовлияния в творчестве и развитие искусства, как процесс. Здесь легко видно, как мощный художественный гений одного художника словно настраивает своих коллег на определенную и новую волну. Третье -- это умение и отсутствие у подлинных гениев какого-либо стеснения воспользоваться манерой или приемом товарища либо предшественника. Можно также отметить, что художник всегда ищет покровителя и почти всегда старательно обслуживает правящую идеологию. Чего же тогда ругать какого-нибудь Марка Захарова, с его ленинской трилогией, или Владимира Войновича, автора "На пыльных тропинках далеких планет", так быстро бросивших прославившую и кормившую их цивилизацию? Ни один художник не вылезает из своей шкуры.
       Стоит также задуматься над далеко не догматическим стремлением пап к художественному собирательству. Залы, по которым вплотную, как батальоны во время парада, плывут экскурсионные группы, поражают обилием сохраненных античных скульптур. Греческая скульптура, римские копии греческой скульптуры, римский портрет. За всем этим стоит совсем, казалось бы, не папская планомерность поиска, раскопок, покупки, а значит и понимание необходимости сохранения былого мира. Сколько же здесь всего! Подозреваю, что еще больше хранится в запасниках. Какие коллекции гобеленов, реликвий раннего христианства. Саркофаги святых и драгоценные ванны цезарей. Целые пространства средневековых гобеленов с запечатленными на них картинами реальной и мифологической жизни. Один из последних залов огромной анфилады посвящен географическим картам отдельных земель и районов Италии. Будто с птичьего полета изображены Лигурия, Тоскана и другие, без исключений, земли, которые тогда носили свои имена и не носили общего имени Италия. Это не сегодняшние дни, а Средние века. Вот так, может быть, и возникала, а потом и "пробивалась" идея объединения страны? Уж под чьим знаменем и именем -- это оставим древним...
       Главное чувство, которое я вынес, прошагав что-то около часа по всем галереям, спускаясь по лестницам, рассматривая картины, скульптуры, вслушиваясь в имена, которые я знаю с детства, и ничего не запоминая в последовательности, это невероятная боязнь, что может что-то случиться с этими за века накопленными богатствами. Не может ли возникнуть землетрясение, рухнуть самолет, возникнуть пожар, появиться новый Герострат? Теперь я всегда буду думать об этом.
       В этот же туристский день видели Колизей. Собственно, это огромное стро-ение, так хорошо изученное по фильмам и передачам по каналу Discavery, римский Форум, казалось бы, назло проходившим векам, поднимающийся силами археологов и реставраторов из руин. Рим -- это город постоянных раскопок. Ставя на место упавшую колонну, археологи не создают некий, как любят у нас в Москве, "новодел", а добавляют к изъятым временем кускам мрамора хорошо заметный новый материал. Недаром в Риме очень сложно было прокладывать метро: в любой момент строительство могло превратиться в археологическую экспедицию. В свое время центр Рима сильно попортил вождь и дуче Муссолини, -- в этом его "всезнание" солидаризировалось с всезнанием Лужкова и Хрущева -- проведя прямую дорогу через археологический центр вечного города. Это было удобно для парадов, а потом с балкона его служебного кабинета во дворце Венеции открывалась замечательная перспектива -- через весь Рим до Колизея. Если бы на руинах форумов воздвигли высотные здания, то был бы Новый Арбат.
       И все же самое сильное впечатление от Рима -- Пантеон, храм всем богам. Я вычитал в путеводителе по Италии, выпущенном под редакцией известного нашего телеведущего Крылова, что в этом храме, в центральных нишах стояли главные боги Империи. Среди этих богов стояло и скульптурное изображение Христа. Это был тогда Главный бог восточной части империи. Путеводитель милый, скорее светский, чем интеллектуально обеспеченный. Может быть, здесь привлекала прохлада, вечно царящая в храме даже в очень жаркие римские месяца? А может быть, внутренняя монументальность и гармония строения, являющегося одним из чудес техники строительства и архитектуры? Внутри здания чувствуешь себя по-особому, являясь как бы очевидцем и соучастником былого. Это тоже, по сути, мавзолей. Здесь лежит божественный Рафаэль, король-объединитель Виктор Эммануил и другие знаменитые люди.
       Ну, что после всего этого монблана впечатлений почти на ощупь прогулка по источающему жару городу? Как же здесь, в Италии, пьется, сколько, чтобы окончательно не свалиться, приходится пить газировки, есть мороженого и пить из уличных фонтанов. В конечном итоге, именно это и запоминается. В воздухе здесь действительно разлита какая-то благодать, так способствующая творчеству. Отыскать дом, в котором жил Гоголь, и кафе, где он каждый день бывал, не то чтобы не удалось, а просто не хватило времени. В планах, конечно, если буду жив, зимой приехать в Рим на неделю, поселиться, чтобы было дешевле, где-нибудь на частной квартире и походить по улицам и музеям. Запомнилось еще метро, поиск автобуса, чтобы ехать на окраину в свой отель PARKDEIMASSIMI. По дороге С. П. застонал, что мы вовремя не поели и не попили, а вот теперь никаких лавок и магазинов нет, потому что начался какой-то бесконечный длинный перерыв (сиеста), но перед самой гостиницей возник какой-то скудный бар, и там мы устроились, чтобы закусить. Заходили люди, все знакомые между собой, хлопали друг друга по плечам и животам, что-то горячо обсуждали -- вся эта картина живого и непосредственного города запомнилась лучше и полнее всего. Жизнь всегда запоминается лучше и плотнее искусства.
       Вечером была платная экскурсия "Ночной Рим". Проплывали строительные массы с историческими названиями и освещенные улицы, на которых перемешались старые воспоминания и новая жизнь. Рим -- за один день! Завтра поднимают чуть ли не в пять часов, и на уже привычном автобусе с шофером Антонио мы держим путь на Флоренцию.
       Меня радует, что на места во втором ряду справа по ходу автобуса никто не покушается, признали за нами как постоянные.
       28 июля, вторник. Рим уже за окном, но встать пришлось чуть ли не в пять часов. Дурное настроение скрасил только плотный завтрак в отеле. Переезд во Флоренцию.
       Есть что-то гипнотическое в этом мелькании медленно меняющегося за окном пейзажа. Но Италия, конечно, горная страна. Как и весь Запад, здесь все давно распределено, обозначено, по мере сил ухожено. Абсолютно новое и современное лишь шоссе; деревушкам, стоящим то на склоне холма, то в низине -- по несколько сотен лет, в принципе, они обречены. Сельский уклад, со слов нашего гида, напоминает мне уклад где-нибудь в Дагестане или на Украине. Жители постепенно уходят в города, в деревне живут старики и пенсионеры, но на большие праздники, на Рождество все, как птицы, слетаются в родовые гнезда.
       Как известно, сельскохозяйственный юг Италии живет хуже, промышленный север -- лучше. У деревушек и городков есть своя история, они так долго все стоят на одном месте, что обросли легендами. Где-то по дороге встретилась маленькая деревушка, которой, собственно, Италия обязана датой возникновения литературного языка, сменившего, как известно, вульгарную латынь. Гид рассказал нам об этом случае. Жители судились с каким-то аббатством, и впервые на суде были записаны ответы на вопросы адвокатов и судей на местном диалекте. Потом, уже много лет спустя, гениальный Данте пренебрег, ради итальянской литературы, латынью -- литературным языком его времени. Но прецедент был не за ним. Как плодотворны иногда бывают мстительные чувства! И кто бы помнил этих пап и обычных проходимцев той эпохи без Дантовой "Божественной комедии"?
       После этого внезапно возникшего у меня соображения самый раз было бы начать описывать въезд во Флоренцию через какие-то увалы и горы, и внезапность, с которой вдруг закраснел над деревьями известный на весь мир купол "Базилики Санта Мария дель Фьоре", но пропустить ничего нельзя. Я ведь пользуюсь еще одним путеводителем, путеводителем на одном листике, который мне дали еще в московском турагентстве. По дороге остановка для дегустации вин и кондитерских изделий. Прежде чем описывать дегустацию, самое время поговорить о завтраках.
       Все-таки у нас другая привычка: крепко есть с раннего утра. А потому почти после каждого легкого, с колбаской и ветчинкой в лучшем случае, завтрака, а порой и после булочки с маслом и чашки чая, я всегда чувствовал в желудке некоторое беспокойство. Как я уже знал по прежним поездкам, тотальная дегустация могла сослужить добрую службу. Туризм, как и туризм в Италии, это большой бизнес. Мой личный листок с описанием маршрута пестрит своеобразными оговорками -- то факультативная поездка в Пизу, то факультативная поездка в Сиену, то возникают мелкие уточнения в скобках об оплате билетов на катер, в музей и пр. Приехал ты, скажем, в Венецию, остановился километрах в сорока от города, так что в саму Венецию ты не поедешь только потому, что билеты на катер в стоимость не включены? Как я полагаю, дегустация -- это тоже в принципе для неофитов туризма прелестная принудиловка.
       Итак, по дороге во Флоренцию наш автобус, больше похожий на лайнер океанского плавания, заезжает в некий торговый центр. Это довольно большое одноэтажное строение с раздвижными дверями, кондиционером и прилавками с сувенирами, едой и питьем. Необходимые уточнения: это еще всегда и "санитарная остановка" -- после двух, трех, а то и четырех часов беспрестанной езды турист всегда хочет, скажем деликатно, и "слить горючее" и что-нибудь перекусить. Большой зал, в котором выставлены вина, оливковое масло разных сортов, деликатесы, кое-что из сувениров и -- русскоговорящие продавцы. Есть уловка: туалет всегда расположен на выходе. Это надежда на завистливый и жадный человеческий взгляд. За границей всегда кажется, что без какого-нибудь замысловатого сувенира в Москве не проживешь. А в Москве постоит эта кружечка с картинками или кукла в пластмассовом футляре на подоконнике месяц, второй, а потом все подобное в мешок и на дачу: и выбросить жалко, и самому ни к чему. Одно из главных правил путешествий: бойтесь сувениров. Самое неповторимое -- это собственные впечатления.
       Каждый автобус с туристами персонал подобного торгового центра встречает как родных. Каждому вручается листовка на языке его страны, что эта самая листовка дает ему право на 10- или 5-процентную скидку. А интересно, какие еще посетители бывают здесь, кроме туристов? Туристу ведь еще и не хочется тратить время на магазины, если он не приезжает специально на шопинг. Поэтому лучше всего именно здесь с наценкой, но якобы со скидкой, продать ему "подарочный" пакет макарон или бутылку вина "Слезы Христовы". Какая пошлость для христианской страны само название. Наши дамы, как и дамы всего мира, естественно, безумствуют. Потом они будут мучиться с внезапно потяжелевшими чемоданами, потом оливковое масло непременно "первого холодного отжима" зальет им чемодан с нарядами, но дело сделано -- евро и другая валюта, в ощущении скидок и таможенных послаблений для туристов, летит, как пух от уст Эола. Но мы-то, мы-то с С. П., пользуясь заостренными палочками, чего только здесь не попробовали: и разные колбаски, и сыры, и конфеты, и сыр с перцем, даже попробовали некие итальянские крепкие и менее крепкие спиртные напитки. Это была добродушная месть туриста вечно торжествующему торговому лукавству.
       Наконец в буднично итальянском пейзаже показалась Флоренция. Здесь каждого ждет некоторое удивление. Почему не поменялась консистенция воздуха, почему так же светит солнце, ведь это же Флоренция, город мечты и мифов. Точно такое же чувство я испытал, когда впервые приехал в Иерусалим. Тем не менее автобус довольно бойко пробирается к центру, и пока это все обычный город, не такой большой, как Рим, скорее как Калуга, но все же чувство предвкушения чего-то необычного и загадочного, прилив сил, несмотря на жару, охватывает тебя. Да и вообще, не слишком ли много для человека, взрослевшего в сталинское время: уже и Помпеи, и Неаполь, и Рим, а вот теперь и Флоренция!
       На следующий день утром я увидел реку с поразительной гладью и знаменитым мостом. Под мостом буднично и привычно, оставляя от весел небольшие, тут же рассасывающиеся завихрения, скользила академическая лодка-одиночка.
       От места, где остановился автобус, -- в центре почти никакого автомобильного движения, все отдано туристам, -- почти бегом за нашим гидом по довольно обычным уличкам. Флоренция -- не столица, хотя, кажется, некоторое время, после воссоединения Италии, ею была. Магазины, перекрестки, люди явно не прогуливающиеся, а куда-то спешащие -- так город и запомнится, до его центра, до его сердца -- собора. Собственно, мой взгляд сначала наткнулся на знаменитый Баптистерий, скорее помню его многоугольную форму и знаменитые двери Гиберти, копия которых выставлена в Эрмитаже. Тут же произошла наша передача "русскоговорящему гиду". На этот раз это молодая яркая женщина, как и предыдущие итальянки, отлично разговаривающая на русском. Невольно вспомнил и массу итальянских девушек, приезжавших к нам в Лит на стажировку, и вспомнил профессора Никулеску, курировавшую итальянок. Жива ли? Последние сведения, что я о ней имел -- преподает в Венеции. Это при том, что я не люблю людей, оставивших родину.
       Все началось с площади перед собором. Тут же опять, как и в Иерусалиме, меня поразил масштаб. Мне всегда казалось, что памятники мирового значения, должны быть окружены каким-то особым пространством, на которое распространяется свечение, исходящее от них. А тут все буквально, как и в Иерусалиме -- рядом: легендарный баптистерий, посвященный Иоанну Крестителю, и легендарный собор Санта-Мария дель Фьоре, Дуомо. Впервые здесь же я увидел и необыкновенный декор зданий. И собор, и Баптистерий облицованы мрамором -- белый и зеленый мрамор, чередование пластин. Это напоминает небольшие пестрые шкатулки, которые русские умельцы делали из уральского камня. Здесь поражает и смелость декора, и невероятность размеров. Камень -- зеленый и белый мрамор -- местный, Тоскана.
       В принципе, я благодарен судьбе и удивительной настойчивости С. П., вовлекшего меня в это путешествие, но должен признаться, я ничего как следует не рассмотрел. Все эти знаменитые здания, интерьеры, скульптуры и картины требуют медленного обзора, незагроможденного сознания, чувственного вхождения в чужой мир. Все слилось невероятной лентой впечатлений, где трудно разделить отдельные фрагменты и сюжеты, но я прикоснулся. Почти все здесь вызывает восхищение. Но главное, не читать сразу же, покинув памятное место, путеводителя. Это оставит неизъяснимое чувство грусти от собственного невежества и просчетов удачи.
       Возле фонтана на площади Синьории, оказывается, есть плита, которой помечено место, где сожгли Савонаролу. Не обличай! Но -- я ее не увидел. Подобные места просто разжигают мое воображение. Все-таки это было! А в Риме на Форуме показывают, оказывается, место, где было сожжено тело Юлия Цезаря.
       На несколько минут вся наша группа останавливается возле дверей Гиберти. Женщина-экскурсовод рассказывет сначала об этом шедевре, а потом о соборе и о его фасаде. Собственно, с этих дверей очень давно я и начинал, когда впервые читал книгу знаменитого искусствоведа моего времени М. В. Алпатова. Вот теперь можно понять, почему это кованое и шлифованное литье называют гениальным. Это ведь не просто переведенные в металл готовые сюжеты, эти сюжеты сначала появились в сознании художника. Вход в Баптистерий -- платный, и здесь внутри мозаика в византийском стиле, но я уже решил, что пока обойдусь без этих чудес, надо сосредоточиться на главном.
       Но не обойдусь без напоминания себе, что это все же римская постройка, превращенная потом в христианский собор. Вот так на плечах другой цивилизации и другой истории возникла история новая. Мы же в свое время старый фундамент собора превратили в бассейн. Конечно, я имею в виду Храм Христа Спасителя. Вместе с этим обрушили и память огромного пласта людей, которые в этом соборе венчались, отпевали своих близких, были крещены. Эта же, когда-то римская постройка в центре города, тоже, наверное, была каким-то языческим храмом. А потом почти до половины двенадцатого века служила кафедральным собором города. В нем, как известно, был окрещен и Данте.
       Почти возле этих самых знаменитых дверей, которые недаром Микеланджело назвал "райскими", пела какую-то оперную знакомую арию молодая девушка в легком длинном платье. В ее белую из соломки шляпу с васильками туристы бросали мелкие монеты. Ее история, прошлое и будущее навсегда для меня останутся загадкой, но в памяти она сохранится.
       Поразила удивительная близость одного мирового шедевра к другому. В свое время такая компактность преданий и священной истории меня поразила, как я об этом уже написал, в Иерусалиме. Оказалось, что Голгофа, пещера, в которой упокоили тело Иисуса, да и Масленичная гора -- все это рядом. Также почти без разрядки баптистерий, как подосиновик под елкой, стоит рядом с собором.
       Всех историй и легенд, рассказанных и не рассказанных, наверное, хватило бы, чтобы сочинить что-то подобное, а может быть, и более величественное, чем сочинения Виктора Гюго о кафедральном соборе Парижа. Для меня здесь важным были не грандиозные размеры собора, вмещавшие в свои стены до 30 тысяч человек, не невероятный купол, словно чуть примятый с боков, как кардинальская шапка, а то, что деньги на завершение отделки здания дали наши Демидовы. Вот откуда их княжеское достоинство -- Сан-Донато. Что касается самого купола и технологии его изготовления, то об этом я знаю из прекрасных передач телевидения. Но что смотреть на все это невероятное творение без религиозного чувства!
       После осмотра дверей Гиберти состоялась и экскурсия в сам собор. Здесь невероятная жара улицы сменилась ощущением райской и блаженной прохлады; сесть бы, расслабиться и предаться медленному созерцанию. Все мельком и бегом и бегом по основным достопримечательностям и признанным туристским аттракционам. Сначала размеры, здесь, как и в Риме, на полу находятся своеобразные мерки, помогающие понять величие здания. Первое по величине, второе по размеру в Европе, третье... Как всегда, потрясает сам замысел, и начинаешь фантазировать, как же все это было претворено в жизнь и построено? Сколько же здесь было пролито пота и исковеркано молодой силы? Время, когда собственное городское ли или личностное величие поверялось размером городской башни или собора. Из ряда цифр, которые никто и никогда не запомнит, удерживаю в памяти лишь одну: собор может вместить в себя 30 тысяч человек. Почти как современный стадион. Все время в голове крутится один и тот же вопрос: как эти теперь уже древние для нас люди могли начинать грандиозную стройку, определенно зная, что никогда не увидят ее завершенной? Строительство шло чуть ли не полтора века, а окончательное завершение, когда на собор надели зелено-белую рубашку, состоялось уже чуть ли не в наши дни. То-то собор кажется мне не только грандиозным, но еще и веселеньким. Микеланджело и Челлини такой отделки собора не видели. Да и сама идея, когда в нишах переднего фасада стали -- побольше, в виде полных фигур, святые, а чуть повыше них, но поменьше, в виде бюстов -- великие художники прошлого. Мысль эта принадлежит, конечно, нашему времени.
       Огромный купол, разукрашенный внутри, как никогда в российском храме, чередой ярких библейских сюжетов, но здесь -- это сцены Страшного суда. Замечательные часы, соответствующие представлению о времени и его счету тех дней, стрелка здесь идет в обратном направлении. Это нам только кажется, что мир неизменен и неколебим в своих привычках. Каждое свое открытие о мире человечество вырывало с трудом. Я уже знал, где-то вычитал, что во Флоренции существует музей истории науки, где можно увидеть линзы и астрономически инструменты, которыми пользовался Галилео Галилей. Я, правда, уже знал, что увидеть этот музей с магическими предметами и приборами, преобразующими время, мне не удастся.
       На площади возле собора в маленькой забегаловочке мы с С. П. съели по замечательному итальянскому бутерброду -- белый хлеб с сыром, помидором и ветчиной и почти ювелирную порцию холодного арбуза. Цены здесь привольные, а я хорошо запомнил совет нашего постоянного гида Яники, данный еще в Риме -- хотя это было только вчера, но так приятно написать в Риме, -- не переводите, не пересчитывайте цены на русские деньги. И не переводим, тратим напропалую.
       Дворец Синьории я впервые увидел в учебнике по истории Средних веков, по которому я учился, кажется, в пятом классе. Это было, видимо, сразу же после окончания войны. Сколько полезного я узнал из этой книги и сколько картинок из нее вдохновили меня потом на какие-то рассуждения. Тогда трудно было понять, что означают гвельфы и гибеллины, так же как и республикан-ский строй в эпоху Средневековья, когда есть богатые -- они все враги и бедные -- они "наши". Башня у мальчиков всегда вызывала чувство восхищения. Но после того как ты видел пирамиды и Эмпайр Стейтс Билдинг, здание Синьории все же поражает подлинным, каким-то насупленным величием и жестокостью.
       Конечно, страстно хотелось, нарушая весь наш выверенный туристский ритуал -- лишь самое главное! -- заглянуть в Синьорию, так сказать, в центр всех флорентийских интриг и историй. Но я уже хорошо знал, что запоминаются не экспонаты, а нечто возникшее внутри тебя, какие-то чувства и переживания, возникающие не в спешке в твоей праздной внимающей душе.
       У входа в здание Синьории "Давид" Микеланджело. Конечно, не подлинник, а высокоточная копия. Я почему-то думал, что с Давидом я встречусь где-то в центре площади. Оригинал -- под крышей в одном из флорентийских музеев. Другую копию, до складочки, я знаю по Музею им. А. С. Пушкина на Волхонке. Специально на Давида почти не смотрю, если возникнет когда-нибудь возможность, то, может быть, увижу и подлинник, выставленный в Академии. Здесь трудно ожидать какого-то нового качества. Разве только игру солнца на п о д л и н н о м мраморе. Но вот тут же на площади, в галерее, под ее арками, бронзовый "Персей" Бенвенуто Челлини, хвастающий головой Медузы. Тут и становится ясно, чем шедевры отличаются от их копий! Главное, физиологически, на уровне владевшей в этот момент художником страсти уловить, чем был вдохновлен тогда художник. Какие соревнования не на жизнь, а на смерть шли между ними и обстоятельствами! Я уже писал, что когда в один из длительных проездов на автобусе по Риму увидел замок Святого Ангела, мавзолей одного из римских императоров, превращенный в крепость, то подумал не о папах, которые периодически отсиживались за этими стенами, а сразу вспомнил молодого гения Челлини. Вот только с таким характером и создают шедевры, чтобы остаться на века. Вот и новый отрывочек из воспоминаний скульптора и ювелира, но это уже московская вставка. Здесь история создания, несколько отличная от историй благополучных и массовых промышленных отливок деталей к памятнику Петру, парящему в штанах Колумба над центром Москвы. К моменту, когда огромный тигль, построенный в собственном в доме, разгорелся, сам художник, руководивший всеми работами, практически потерял сознание. В критический момент его подняли с постели.
       "Я тотчас же пошел взглянуть на горн и увидел, что металл весь сгустился, и, что называется, получилось тесто. Я сказал двум подручным, чтобы сходили насупротив, в дом к Капретте, мяснику, за кучей дров из молодых дубков, которые были сухи уже больше года, каковые дрова мадонна Джиневра, жена сказанного Капетты, мне предлагала; и когда пришли первые охапки, я начал наполнять зольник. И так как дуб этого рода дает самый сильный огонь, чем все другие роды дров, ибо применяются дрова ольховые или сосновые для плавки, для пушек, потому что это огонь мягкий, так вот когда это тесто начало чувствовать этот ужасный огонь, оно начало светлеть и засверкало. С другой стороны, я торопил желоба, а других послал на крышу тушить пожар, каковой из-за пущей силы этого огня начался еще пуще; а со стороны огорода я велел водрузить всякие доски и другие ковры и полотнища, которые защищали меня от воды".
       Судя по этим описаниям, волшебный Персей создавался еще и в атмосфере преодоления обстоятельств и предельного риска. Мы недаром говорим о титанах возрождения.
       "После того как я исправил все эти великие неистовства, я превеликим голосом говорил то тому, то этому: "Неси сюда, убери там!" Так что, увидав, что сказанное тесто начинает разжижаться, весь этот народ с такой охотой мне повиновался, что всякий делал за троих. Тогда я велел взять полсвинки олова, каковая весила около шестидесяти фунтов, и бросил ее на тесто в горне, каковое при остальной подмоге и дровами, и размешиванием то железами, то шестами, через небольшой промежуток времени оно стало жидким. И когда я увидел, что воскресил мертвого вопреки ожиданию всех этих невежд, ко мне вернулась такая сила, что я уже не замечал, есть ли у меня еще лихорадка или страх смерти. Вдруг слышится грохот с превеликим сиянием огня, так что казалось прямо-таки, будто молния образовалась тут же в нашем присутствии; из-за какового необычного ужасающего страха всякий растерялся, и я больше других. Когда прошел этот великий грохот и блеск, мы начали снова смотреть друг другу в лицо; и, увидав, что крышка горна треснула и поднялась таким образом, что бронза выливалась, я тотчас же велел открыть отверстия моей формы и в то же самое время велел ударить по обеим втулкам. И увидав, что металл не бежит с той быстротой, как обычно, сообразив, что причина, вероятно, потому, что выгорела примесь благодаря этому страшному огню, я велел взять все мои оловянные блюда, и чашки, и тарелки, каковых было около двухсот, и одну за другой я их ставил перед моими желобами, а часть их велел бросить в горн; так что, когда всякий увидел, что моя бронза отлично сделалась жидкой и что моя форма наполняется, все усердно и весело мне помогали и повиновались, а я-то здесь, то там приказывал, помогал и говорил: "О боже, ты, который твоим безмерным могуществом воскрес из мертвых и во славе взошел на небеса"; так что вдруг моя форма наполнилась; ввиду чего я опустился на колени и всем сердцем возблагодарил Бога..."
       Богатейшие интерьеры самой Сеньории с покоями пап и комнатами других исторических лиц остаются, как они и были, внутри. С меня и так достаточно, случилось самое дорогое: ожил рисунок из школьной книжки. Замечательный и быстроногий гид старательно ведет нас дальше вглубь кварталов -- это сначала подлинное место, где дом стоял, а потом и восстановленный дом Данте. Дом как дом со всеми признаками ложной старины, возможной подлинностью являлась только сумрачность маленькой площади. Легенду о том, что Данте любил сидеть напротив строившегося собора и часами наблюдал, как медленно творится там работа, я уже слышал давно. Легенды любят великих, а подделки меня не очень интересовали. Я приметил где-то, совсем рядом, в тех же узеньких улочках сначала легкую будку, в которой торговали чем-то похожим на бутерброды, и запомнил, что гид рассказывала о некоем типичном флорентийском блюде, некоем флорентийском фаст-фуде прежних эпох -- вареный бычий рубец на куске хлеба. "Лампредотто" -- запомним это слово. Мне показалось, что это ближе к творцу "Божественной комедии", нежели каменный макет дома, где он проживал.
       Остался еще один знаменитый флорентийский шедевр, без которого не могла обойтись обзорная экскурсия -- базилика Санта Кроче и большая площади перед нею. Идти по жаре пришлось довольно долго мимо средневековых и новых зданий. В одном месте экскурсовод показала, что улица искривляется почти по правильной дуге -- это чуть ли не античный цирк. Что бы мы ни говорили, а римские легионеры со своим образцовым порядком всегда были первыми. Базилика в свое время располагалась на окраине за вторым городским кольцом. В Средние века, когда не было телевидения с его индивидуальным подходом к каждому и в каждом доме, политическая жизнь кипела на площадях -- именно здесь, на папертях храмов, говорили и обличали ораторы. Один из таких, -- Савонарола -- знаменитый на весь свет, в конце концов, договорился. Это в наше время можно по телеящику говорить и врать бог знает чего. Вот если бы на Красной площади, на Лобном месте, где когда-то казнили Степана Разина, организовать маленький костерок для сожжения лжецов от политики и литературы! Предварительный список кандидатов у меня есть.
       У базилики поразительный фасад, правда, в тех же, уже знакомых чередованиях зеленого и белого мрамора. Гид перечислила великих людей, великих флорентинцев, которые нашли здесь последнее место своего упокоения. Когда дошло до Микеланджело, я понял, что уехать из Флоренции не смогу, пока не побываю в этом храме. Значит, сегодня первая разведка. Вход в базилику платный, но мы за ценой не постоим.
       Есть время немножко оглядеться. Прямоугольная площадь со старыми домами по ее краям. Это просто поразительно: существуют дома, по фасаду которых вьется и просвечивает еще чуть ли не средневековая фресковая живопись. Но ведь и в те времена существовали и большие художники, и малые, так же как сегодня писатели всех рангов, включая таких, которые просто гламурят досуг, заставляя несчастных людей быть приобщенными к жизни удачливых и богатых. Но в то время, когда жил Микеланджело, мороженое еще не существовало.
       Экскурсия закончилась. Итальянцы не любят icecream, а любят отечественное. Здесь же на площади садимся на террасу в кафе и приступаем к мороженому и медленному вглядыванию в историческое пространство. Где-то здесь или поблизости стоит дом, в котором жил Достоевский.
       Старый человек, как мальчишка, слизывает языком мороженое, растягивая наслаждение, и думает, что жизнь кончается, а как было бы хорошо, если бы хватило времени и денег, чтобы зимой, в сезон классической погоды неспешного и немассового туризма, еще раз приехать сюда. Хорошо бы снять под жилье что-нибудь подешевле, что-то вроде того, что англичане называют "bedand-breаkfast", т. е. койку и завтрак, и пожить здесь недельку, разглядывая и смакуя, как это мороженое, атмосферу истории и шедевры великого города. Глядя на совершеннейшие творения Бога, понимаешь, как никогда, что весь ты "в Его руцех". И еще, противореча самому себе, думаешь: если бы не перестройка, ничего подобного ты бы и не увидел. Конечно, демократизация общества хоть и медленно, но все же бы шла, однако для чего в России выращено столько художников?
       Что у нас дальше по "малому" путеводителю от московской туристической фирмы? "Факультативное посещение Пизы с ассистентом". Ну, уж этим мы пренебрежем. Доверимся гиду и путеводителю, а они утверждают, что в свое время Пиза и ее падающая башня входили в империю Флоренции. Ах, счастливые времена, когда целый город, находящийся на побережье, можно было купить, как апельсин. Но, впрочем, чего хаять наше время? Здесь полстраны и половину ее богатства могут захватить ушлые люди, начинавшие с торговли медными браслетами.
       К счастью, у нас обоих хватило разума не поехать на эту платную экскурсию. Башней пренебрегли, иногда мне казалось, что главная цель всей поездки -- это как можно дольше продержать туриста в автобусе: картинки, под убаюкивающее гудение гида, быстро меняются, все вместе, гостиница не удручена постояльцами, все это напоминает какой-то передвижной сеанс. В Пизе я тоже отчетливо все себе представляю: часовая прогулка, разговоры о центре тяжести, а главное -- Пиза в моем сознании никак не связана с литературой. Я люблю бродить только по старым воспоминаниям, по не увиденным картинкам.
       Жара еще стоит и дышит в затылок и плечи, мы медленно возвращаемся на площадь Синьории по своим следам, вынюхивая и обсуждая каждый камешек. Наш дальнейший маршрут между площадью Синьории и Домом. Потом долго сидим на ступеньках лоджии Синьории, построенной во времена Великого герцогства и отсюда разглядывая фонтан "Нептун", гербы на неприступном фасаде, девяностометровую колокольню, и бок, поджаренный веками бок челлиниевского "Персея". Можно вертеть головой и переговариваться. Это единственная и неповторимая в мире точка обзора, когда перед глазами, куда ни повернись, будет шедевр. Кстати, почти за спиной справа знаменитая галерея Уффици. Как интересно Джамболонья добился такого удивительно чувственного эффекта в своем "Похищении сабинянок". Ах, эта чувственная трепещущая и сильная рука, лежащая на спине молодой похищаемой женщины! Умели это делать в XVI веке.
       И все-таки главный гвоздь флорентийской программы впереди. О, лампредотто, мы нашли тебя, кощунственно ориентируясь на фальшивый дом Данте, стоящий, по преданию, там, где дом Данте в действительности стоял. Подлинность реликвий всегда вызывает массу вопросов. Молодой мясистый малый, -- у него в ассистентах числилась милая вьетнамка, -- разрезал большую булку, вынул из кипящего котелка рубец и начал резать его на разделочной доске. Он делает это так же, как московские таджики и азербайджанцы режут с двух рук и двумя ножами свою незабываемую шаурму. Потом это все поливается оливковым маслом с перцем и, возможно, какими-то пряностями, придающими еде необыкновенный вкус. С этим огромным "бутербродом", упакованным в полиэтиленовый конверт, мы садимся на первые попавшиеся мраморные ступеньки. Абсолютно -- профессорская еда!
       А день уже клонится к закату. Встреча группы туристов, и тех, кто поехал смотреть косую башню, и тех, кто предпочел башне гастрономические изыски, и тех, кто бродил среди раскаленных лавок ювелиров по Понто Веккио или просто пил холодное пиво за столиком в открытом кафе -- встреча должна состояться у фонтана Нептуна, здесь же, на площади. Завтра с утра официальный час "шопинга", а потом "Свободное время. Факультативная экскурсия в Сиену с русскоговорящим гидом". Но день и впечатления еще не закончились.
       Это автобус -- общий для всех, а гостиницы -- в зависимости от кошелька, в разных концах города. Я еще раз порадовался, что не умею чваниться и выдавать себя за не того, кто я есть. Я-то уж точно знаю, что ни при каких обстоятельствах, даже если бы жил в центре, я уже не вышел бы из дома. Количество все новых и новых наблюдений может и не перейти в качество. Все надо, включая впечатления, еще пережевывать. Так корова, возвращаясь в свой хлев с луга, долго мусолит свою жвачку. У меня, что бы ни случилось, вечером компьютер.
       Наша гостиница не во Флоренции, а в крошечном провинциальном городке!
       Косое солнце укладывает тени поперек дороги. Окраины любого большого города почти одинаковы, все влажнее и влажнее зелень за окнами автобуса. Я сразу скажу: в результате банальной экономии на гостинице получил невероятные впечатления. Через час езды, когда дорожные повороты остались позади и автобус, поднапрягшись, влез в гору, мы оказались в неповторимой маленькой долине. Как дрожащая капля ртути, мерцало озеро, а на его берегу стоял дом. Подобное сочетание цивилизованных удобств и нетронутой природы я видел только в Японии. Значит, подумалось, завтра, когда начнем садиться в автобус, будет неповторимой прелести утро. Горы, свежесть озера, медленно выплывающие из тумана утки. Но было и еще два впечатления по дороге. Это далеко не международный аэропорт Флоренции, когда почти с поля, как комары, взлетали и чертили над дорогой свои курсы маленькие самолетики. А почти сразу же за аэродромом -- такого я никогда не видел -- километров на десять поляv питомников декоративных деревьев. В горшках стояли пальмы, декоративный кустарник, небольшие деревья -- как же много того, что растет, ветвится, цветет и украшает жизнь! На Калужском шоссе, по которому я из Москвы езжу к себе на дачу под Малый Ярославец, тоже есть небольшой питомничек, но совершенно не те масштабы и, видимо, цены. Русский оборотистый человек -- это чело-век особый, он никогда не начнет дела, не прикинув собственного дохода в двести процентов. Италия -- удивительная страна. Здесь жизнь хочет течь не только в своих заботах, трудностях кризиса, забастовках, коррупции, всего, что и у нас, но еще и жить -- назову это так -- подлинно и красиво, т. е. с цветами, зеленью на балконе, с новым деревцем в саду. Опыт показал, что красота с течением времени начинает стоить дорого и может стать фундаментом самой жизни. Господи, когда же поймут это в России!
       29 июля, среда. Завтрак в отеле не радовал своим обилием. Снова дорога в город мимо плантаций с молодыми деревьями и рассадой, мимо аэропорта. В центре, почти возле вокзала, нас высадили. Кто по магазинам и ювелирным лавкам, а кто по музеям. Почти бессмысленно описывать и церковь Санта-Мария Новелла -- это мне не по соплям. Она у самого вокзала, и перед ней огромная площадь. Естественно, я заглядываю в путеводитель и обнаруживаю, что площади здесь возникали не потому, что негде было торговать фруктами, овощами и сеном, а скорее потому, что это были своеобразные пропагандистские полигоны. Возле Санта Кроче, на площади, где мы были вчера, народ просвещали францисканцы, а здесь, на другом конце города, свою политическую линию вели доминиканцы. Это было как бы два разных враждующих меду собой телевизионных канала. Каждый пропагандировал что-то, но, видимо, важное. Между прочим, -- об этом тоже в путеводителе: во вчерашнем монастыре Санта-Кроче была знаменитая, лучшая в то время школа теологов. Из этой школы вышли несколько пап, и в ней еще учился Данте. Это еще одно доказательство, которое я в Москве обязательно приведу своим студентам: знания литературе никогда не мешали.
       Сам храм, огромная церковь Санта-Мария Новелла сознание зацепило мало. Билеты были платные и не очень, по московским меркам, дешевые. Я только помню, как вглядывался в неяркие фрески, начертанные рукою Джотто. Мне казалось, что это надо все впитать в себя и сделать своим, но впечатлений было слишком много, как в карточной игре: одни козыри сменялись другими, сознание искрило, но не глубоко, не цепляло. Если бы была молодость с ее густым взглядом и верной, на всю жизнь памятью! Оторопь брала, какой ряд знаменитых художников работал здесь, но если ты искусство не пропускаешь, как зритель, через собственное сердце и воображение, все довольно быстро уходит -- остается лишь знанием. Художественные альбомы и репродукции изобретены для того, чтобы или лишь ознако-миться, или лишь для того, чтобы вспомнить уже пережитое. Но запал в память такой факт: ряд старинных фресок по совету теоретика и историка искусства, никогда не бывшего великим художником -- Вазари, были замазаны как устаревшие. Если бы теоретики советовали меньше! И спасибо С. П., читающему и говорящему чуть ли не на всех языках.
       Каждый большой флорентийский храм -- это еще и ряд фамильных усыпальниц. Знатные фамилии для вечного упокоения строили в храмах свои капеллы. Здесь, во Флоренции, самые громкие имена, известные по "Божественной комедии" Данте, энциклопедиям или из истории банковского дела. Положение, обычное для всего мира, кроме России, когда крупная буржуазия становится национальной элитой. Наши все еще не наелись деньгами. Занимательно то, что в одной из капелл храма в цикле об Иоанне Крестителе великий живописец Гирландайо изобразил современную ему флорентийскую знать в одеждах эпохи. Все как-то совпало, но мне трудно представить себе в таких же ролях исторических статистов наше правительство или нашу буржуазию. Зритель наверняка подумает что-то другое, что это просто сходка криминальных авторитетов.
       До поездки в Сиену -- тут мы дружно решились на расходы -- в наших планах, кроме еще одного захода в сытную область лампредотто, было еще и посещение Санто-Кроче. Я не мог уехать из Флоренции, куда я, может быть, никогда уже и не попаду, не походив по плитам, под которыми похоронены крупнейшие гении Италии и мира. Дошли тем же маршрутом, через центр города, мимо палаццо Веккио, каким шли вчера. В соборе шел ремонт, что-то было закрыто или занавешено полиэтиленовыми пленками. Это не было Сен-Дени в Париже, где сразу становилось ясно, кто и где похоронен. Но там практически был музей, а здесь действующий храм. В этом смысле наши кладбища ближе и скорее доносят дуновение великих жизней до живых. Так же как и в Риме, когда я глядел в Пантеоне на мраморное место захоронения Рафаэля, ничего у меня внутри не шелохнулось, и здесь сердце не отозвалось на призывы разума. Может быть, не хватает земли, травы, цветка, растущего, казалось бы, прямо из сердца. Луврские "Рабы" Микеланджело -- это для меня послание великого мастера, а здесь он молчал. Великие покойники молчали и не хотели вести свой диалог с москвичом. Сам придумывать ничего не стану, перепечатаю для полноты картины фрагмент из путеводителя, изданного в этом году издательством "Эксмо".
       "Первым надгробием, которое вы увидите, будет памятник Микеланджело работы Вазари 1570 (тело скульптора перенесли сюда из Рима через 10 лет после смерти). Рядом с ним расположились надгробия Данте (пустующее, ведь поэта погребли в изгнании, в Равенне) и Макиавелли. Далее, за позолоченным барельефом Донателло -- надгробье оперного композитора Россини. В центре памятника Леонардо Бруни Бернардо Росселини изобразил человека, что было ярким новшеством для раннего Возрождения. И что неожиданно, тут находится надгробие Михаила Огинского (создателя известного полонеза)".
       Пожалуй, есть смысл пропустить те, может быть и интересные для меня детали, но которых множество, и соединяя которые все равно не получить целое, как от города, так и от собственных впечатлений. Мы с С. П. ходили по Флоренции, рассматривали церкви, дома и витрины, я заснул, сев на минуточку отдохнуть в прохладе собора Санта-Мария дель Фьоре, а потом проснулся, и было также многое другое. Уже стало ясно, что мы взглянули на город только в щелочку, и сколько бы мы не топтали свои подошвы, новых впечатлений не получишь. На этой дороге все замылено, а та бедекеровская скорость, с которой мы ходим по городу, а еще я хочу при этом что-то и сформулировать, делает это абсолютно невозможным. Но сегодня еще предстоит путешествие в Сиену и экскурсия в знаменитую галерею Уффици.
       Какое счастье, что в Италии все практически рядом. Но меня уже не хватает на долгие описания. Ну что Сиена? Это почти такой же городок, как Пенне, в котором я был осенью -- средневековый город, выросший на неприступной скале и так, к счастью, и не поменявший свою древнюю архитектуру на современную. Я видел об этом городе, в котором два раза в год устраиваются конные скачки вокруг центральной площади, телевизионный фильм. Я это уже видел и теперь не могу этого вообразить, какая жалость! Воображение, когда в основе его реальность, всегда богаче действительности. Приятно побродить по узким уличкам между домами, от которых тянет средневековой прохладой. Ведь в свое время город спуску не давал даже Флоренции и тоже была республикой. Есть все же наслаждение, притворившись раскованным западным туристом, на этой площади полежать, покусывая мороженое. О, если б навеки так было! Как все же функциональны были эти древние градостроители! Вечером, после крикливой жары и шума рынка, все отходы, грязь и капустные листья, и конский навоз, и превратившуюся в труху солому, все остатки дневного средневекового торжища можно было одним махом смыть вниз: площадь как наклонная воронка. Не боролись за чистоту и порядок, а сопротивлялись холере и дизентерии. Теперь здесь лежат, распластавшись в послеобеденной неге, туристы. Ничего не поделаешь, в Средние века -- самая большая площадь Европы, а ныне -- самая уютная. Без понятия "самый", "самая" современный турист не обходится, вот вектор его наблюдений. Все улицы города вливаются в эту "самую". В окнах средневековых домов, окружающих площадь, жизнь не так уж сильно отличающая от давней -- горшки с цветами, клетки с птицами, вывешенное бельишко. Туристы -- это дворянство на час или на два, здесь им кажется, что именно они господа жизни, а вернутся из поездки -- всех ждет кризис. Но все же два поразительных собственных "кадра" я выхватил из сонма общих впечатлений. Руины всегда производят впечатление собственной таинственной жизни. Тайну ли своего разрушения или секрет грядущего возрождения? В первую очередь это покинутый, уже за городскими стенами через лощину монастырь. Его хорошо видно из города. Какая там шла жизнь, и почему никто не пришел на смену? Что с монастырем станет через двадцать или тридцать лет? Мы проходили время с МТС и картофелехранилищами в наших церквях. А что здесь? Откроют ли молодежный лагерь или боулинг-клуб? И вторые поразительные развалины -- это начавшаяся еще в Средние века стройка нового городского собора. Размах и инженерная удаль, как в Древнем Египте. Это так же величественно и волнует воображение, как скелет динозавра в музее Естественной истории в Нью-Йорке. Динозавр, вставший на задние лапы. Если бы планы удались, он был бы самым большим в Италии. Незаконченная постройка поражает воображение. Но нас, русских, и этим не удивишь. В 1943-м году, мальчиком, я видел, как разбирали металлические конструкции Дворца Советов. И Екатерина Великая тоже в Москве собиралась построить совершенно невероятный собор, уже сговорилась с Баженовым, снесли кварталы возле Кремля, а построили только один павильон, в котором сейчас Военная, на берегу Москва-реки, академия. Там учился мой племянник Валерий.
       30 июля, четверг. Завтрак в отеле. Раненько мы поднялись, прощайте, утки и сонное утреннее озеро. Переезд в Лидо де Езоло означает, что мы уже будем в Венеции. Вот и еще я поставил для себя отметку: я там был. Все-таки у меня психология советского человека, какое счастье, что довелось! Разве даже в юности и зрелые годы, когда я довольно много ездил по свету, разе тогда предполагал, что увижу столько! Сейчас я корю себя и обстоятельства, что обо всем пишу так поверхностно и ничтожно. В мои записки не помещаются даже две экскурсии: одна в галерею Уффици, где, словно осуществленные миражи, вставали знаменитые портреты, картины и скульптуры. Это экскурсия, как и предполагалось -- плановая, а вторая -- наше самостоятельное путешествие в галерею Питти. Там тоже произведения из мира грез и альбомов, которые выдавали в Ленинке только в отделе редких книг. Все, оказывается, существовало в действительности, написанное на холсте и липовой либо кипарисовой доске. Среди залов дворца Питти показывают еще и королевские покои, то, о чем очень метко сказа-ли Ильф и Петров -- "как люди жили!" Чуть запыленная роскошь утомляет. Но несколько портретов будут теперь вечно стоять у меня перед глазами: Тициан, портрет неизвестного, предположительно это герцог Норфолк, и косоглазый кардинал, но это из Уффици. Да еще, конечно, внутренний двор дворца, сотворенный будто бы для жизни гигантов. Но это, пожалуй, и все, что я не лукавя хотел бы отобрать из своих мимолетных впечатлений и записать. Перечисления -- это уже достояние каталогов.
       Мое воображение волнует еще и огромный, свыше километра, коридор, который был проложен Вазари над крышами домов из Синьории во дворец Питти, чтобы Медичи могли без опаски ходить из "дома", где они стали со временем жить, отобрав дворец у бывших владельцев, до места работы в Синьории. Средние века, кинжалы, враги, наемные убийцы. Коридор проходит даже над знаменитым мостом Порто Веккио, где сейчас и уже много веков торгуют золотом и драгоценностями. Здесь сейчас, в коридоре, висят картины и портреты, на которых вообще-то и специализируется Уффици. В галерее есть даже портрет Петра Первого, который побывал здесь. Но в коридор можно попасть только по специальному разрешению и по специальной записи. Это теперь у меня вполне реальная мечта. Все остальное в следующий раз.
       По дороге посещение Болоньи с ассистентом.
       Пробыли в городе только час, но все запомнилось в основном подлинностью былого. Две башни, одна над другой, бесконечные крытые галереи на центральной улице. Гигантская площадь перед собором. Здесь же памятник папе Григорию -- вот это был реформатор, ввел новое счисление -- григорианский календарь.
       Размещение в отеле "Коломбо".
       31июля, пятница. Утро напоминало начало решительной битвы. Сегодня не только завершающий день нашего путешествия по Италии, но и ее, как говорится, жемчужина, легендарная Венеция. Она будет подана на блюде. Завтрак в отеле воспринимался как заправка танков перед атакой. Все те же наши соотечественники в ресторане внизу -- молдаване, чай, кофе, что же еще давали на завтрак? Все прошло как-то в тумане, у молдаван понимающие и сочувствующе лица -- это они уже видели, механически жующие люди, мысли которых уже где-то в других местах. После экскурсии в Венецию группа окончательно рассыпается. Некоторые из наших новых знакомых должны пересесть на другие автобусы, здесь фирма все блестяще координирует, и уехать в другие регионы на отдых на Лигурийское или Адриатическое побережье, на французскую Ривьеру или, зацепив еще один или два легендарных города Милан или Геную, улететь на родину. Мы с С. П. улетаем завтра, во второй половине дня.
       У дверей отеля снова наш автобус, потом мы долго едем по низкой, как бы прогибающейся под блеском солнца равнине. Здесь все уплотнено и функционально, кажется, что даже заросли камыша, которые встречаются вдоль каналов, заранее предусмотрены и специально выращены декораторами. Низкие поля, широченные дороги, указатели в сторону аэропортов. На горизонте иногда в туманном мареве появляется море. Ощущение явления чуда. Наконец мы останавливаемся, протиснувшись через какие-то портовые технические закоулки у бесконечных причалов. Здесь понимаешь, что город не только роскошнее декорации, выстроенные, чтобы своим величием потрошить карманы туристов всего мира, но и крупнейший на Средиземном море порт. Мельком замечаю, что из барж в катера переваливаются продукты повсе-дневного спроса -- ящики и упаковки пива, стиральные порошки. Может быть, хотят выстирать море? Здесь надо пересаживаться на катер -- Венеция на другом берегу лагуны. Естественно, этот водный "трансфер" в тур не включен, здесь требуется особая доплата, но какие деньги и какая экономия, когда вот она, красавица, рядом, ее присутствие уже ощущается в серой утренней волне! Еще раз бросаю взгляд на низкое пространство с маревом душных берегов вдали. Где-то там, в горизонтах, на ходу фантазирую: и остров Лидо с его знаменитыми отелями, и остров Сан-Микеле с легендарным кладбищем, где покоятся Бродский, Дягилев и Игорь Стравинский, знаменитые изгнанники. Этого я не увижу, я уже точно это знаю, но разве думать о великих покойниках не значит уже вести с ними диалог? Катерок, который нам подали, не похож на тот пароходик -vaporetto, на котором профессор и композитор Ашенбах ехал в Венецию. Время, вперед! Не хватает только морячков, на которых останавливается профессорский взор. Венеция появляется медленно, будто всплывает из-под линии горизонта, как мировой мираж, все детали которого хорошо известны, но который каждый раз ожидаешь, как чудо. Взор здесь воспален и глаз жаден, сначала удержать, а потом и запомнить легендарный профиль величественной панорамы, разворачивающейся перед тобой и в сужающемся пространстве протоки. Вдалеке мерцает как драгоценный камень в перстне приземистое здание собора Святого Марка -- домовая церквь дожа.
       Эта картинка, так же как и песня гида по поводу возникновения Венеции, хорошо известны. Я не стану говорить о том зуде, который охватил меня, когда я вспомнил о романе Хемингуэя "За рекой, в тени деревьев". Там тоже царственная Венеция. Скорее бы добраться до Москвы и всадить в этот текст пару чужих свидетельств! Старый, но на двадцать лет моложе меня американский полковник едет в холодную зимнюю Венецию, чтобы в лагуне пострелять уток. Он еще должен встретиться там с любимой девушкой. Хемингуэй в этом не самом удачном своем романе сентиментален, и не без ошибок вкуса. Роскошная венецианка из старой аристократии, графиня. Только что закончилась Первая мировая. Пока на подъезде полковник объясняет своему шоферу.
       "Прямо перед нами Торчелло, -- показал полков-ник, -- Там жили люди, согнанные с материка вестго-тами. Они-то и построили вон ту церковь с квадратной башней. Когда-то тут жило тридцать тысяч человек; они построили церковь, чтобы почитать своего бога и воздавать ему хвалу. Потом, после того как ее построи-ли, устье реки Силе занесло илом, а может, сильное на-воднение погнало воду по новому руслу; всю эту землю, по которой мы сейчас ехали, затопило, расплодились москиты, и люди стали болеть малярией. Они мерли, как мухи. Тогда собрались старейшины и решили пе-реселиться в здоровую местность, которую можно обо-ронять с моря и куда вестготы, ломбардцы и прочие разбойники не смогут добраться, потому что у этих разбойников нет морских судов. А ребята из Торчелло все были отличными моряками. Вот они и разобрали свои дома, камни погрузили на барки, вроде той, ка-кую мы сейчас видели, и выстроили Венецию.
       Он замолчал".
       Прервем пока цитату и мы.
       -- Вам не скучно это слушать, Джексон?
       -- Нет, господин полковник. Я и понятия не имел, кто пришел сюда первый, как наши пионеры.
       Что дальше? Описывать тысячу раз уже отмеченное и воспроизведенное -- неблагородная задача. Все мы по фильмам, по репродукциям, по описаниям в книгах, в конце концов, по собственным снам, до деталей помним основные "объекты" Венеции. В путешествия мы ездим, чтобы добыть "собственный компонент" из привычного материала. Добывание неповторимых эмоций, если можно так выразиться, из Палаццо дожей, из площади Святого Марка, из знаменитого собора. В каком-то смысле профессиональный турист -- это современный алхимик. Но, как и любой ученый, он всегда оценивает, что появляется в его реторте.
       Современный турист -- это уже не молодая девушка с гувернанткой и Бедекером в руках или юный лорд со своим гувернером и его культурологическими разъяснениями. Здесь дамы со страстным желанием не только доложить подруге, что побывала в Риме и Венеции, но и привезти весомые доказательства своего заграничного вояжа. Современные кавалеры тоже не только любуются куполами, колоннами и анфиладами дворцовых залов, но и любят оттягиваться в барах и ресторанах. Именно поэтому в Венеции все не совсем просто.
       Я приблизительно догадывался, по крайней мере, много читал, каким образом изготовляют "венецианское стекло", и полагал, что центр его по-прежнему на острове Мурано. Однако, мастерская замечательного и действительно уникального по красоте и обработке стекла оказалась почти в самом центре города, на набережной, почти там, куда пристал наш катер. Процедура обработки стекла хорошо и много раз была показана по телевизору, но мы-то знаем, что глаз и телевизионный объектив значительно отличаются по восприятию. Именно поэтому все смирились и с необходимостью тесниться в подвальчике возле горячих тиглей, и с просмотром увлекательной, но отработанной, как цирковой номер, процедурой изготовления каких-то стеклянных безделушек. Но подвальчик устроен так, что из него один ход -- через торговый зал. Ах, дамы, дамы... Исключительно для вас здесь все говорят по-русски, на витрине даже портрет Путина в дружеских объятьях Берлускони. Потом мне объяснили, что у туристов каждой национальной группы есть, оказывается, свой "причал", устроенный, правда, по общей схеме: выходи через торговый зал. Аттракцион показывают китайцам, японцам, англоговорящим и туристам из Южной Америки -- всем отдельно. Полагаю, что портреты в Китайской зоне другие, нежели в Южно-Американской или Китайско-Японской.
       Собственно из магазина-мастерской мы делаем первые шаги по земле Венеции. Здесь, как и на Святой Земле, как и в Риме, все сжато в одном кулаке. Буквально два десятка шагов, и ты проходишь мимо церкви, где органистом долго служил Вивальди. А не здесь ли, кстати, развертывалось действие романа Жорж Санд "Консуэло"? Проверить! А оглянешься -- на той же набережной, но чуть подальше красный кирпич Арсенала -- здесь строился знаменитый Венецианский флот, в Средневековье контролировавший Средиземное море. Я почему-то опять вспомнил нечто телевизионное. Ежегодную выставку современного мирового искусства, которая проводится именно в бывшей цитадели венецианских вооруженных сил. Здесь всегда бывает много дурацких экспонатов. В городе самых знаменитых итальянских живописцев это всегда выдается за последнее достижение прекрасного. А в этом году наш авангард привез даже какую-то старую подводную лодку, разукрашенную дворовой живописью. Мне повезло, значительно позднее я увидел ее, жалкую и облупившуюся, пришвар-тованной где-то на Канале Гранде. Но пора уже снова разворачиваться и идти по назначенному недолгому пути к площади Святого Марка.
       Толпа густая, как в ГУМе, но важно своим шагом промерить это небольшое пространство. Здесь несколько очередей -- одна в собор, другая на башню, третий поток устремляется в уличку, идущую вглубь площади. Так все в том же ГУМе в старые времена выстраивались очереди, если одновременно "давали" женские итальянские или чешские сапоги и пыжиковые шапки. Я вряд ли все это запомню, но мое воображение полно поразительными страницами романа Хемингуэя. Кстати, похоже, что и там низкая заболоченная долина, через которую мы ехали утром и по которой приехали в венецианский край вчера, это именно то место, где старый полковник стрелял своих уток.
       Я уже писал, что в Италии замечательные, знающие и хорошо говорящие по-русски гиды. На этот раз была роскошная лет шестидесяти дама, видимо с русскими корнями вся в ярких шалях, пышных монисто и широких юбках. Ее речь было подчеркнуто архаичной и создавалось ощущение, что русская аристократка, всю жизнь проведшая в этом городе, знакомит с ним своих соотечественников. Не нанятый гид, а старая родственница. Ну что с них возьмешь, с этих невежественных новых или почти новых русских! Речь, похожая на сочную речь старых актрис Малого театра, полилась. Правда, здесь вскоре возник некий инцидент, говорящий о том, что под этим небом даже в русской даме начинает жить Анна Маньяни.
       Итак, все надели свои наушники, дамы пристроили микрофон рядом со своими ожерельями, несколько прикрывающими загорелую шею, и пошли слова о голубом небе, гондолах, великой литературе, великих живописцах, осенних приливах. Человек вообще любит слушать уже знакомое. Но в какое-то мгновенье дама вдруг приостанавливается и, как коршун, чуть ли не позабыв о своих слушателях, впивается в другую даму неподалеку что-то нашептывающую тоже на русском языке небольшой группке людей. Оказывается, это некая небольшая туристическая компания с предприимчивой Украины привезла в Венецию своих девчат и хлопцев, и здесь они решились обойтись своими интеллектуальными силами, без гида. Все братья-славяне решили провести тихо, по-домашнему, особенно не тратясь на специалистов. Но не тут-то было -- на этой площади экскурсии мог вести только лицензированный гид! И вот теперь гид сражался за свое место работы, за свой хлеб, обещая, если дама в монисто не прекратит свою просветительскую деятельность, позвать полицейского. Я даже ожидал, что женщины схватятся: аристократка и представительница нового украинского бизнеса.
       Но разве бытовые сцены не украшают и классическую живопись, и академическое течение экскурсии?
       Ну что, с площадью покончено, все на месте: крылатые львы на столбах на набережной, башня с часами -- Кампанилла, которая обвалилась в 1902-м году и была возобновлена через десять лет. Сейчас на башню взбираются туристы, чтобы посмотреть на крыши города с "птичьего полета". За Кампаниллой -- огромная квадратная площадь, на одной стороне которой базилика Святого Марка а на другой -- здание, замыкающее ее, в котором жил Наполеон. Он, кстати, лишил Венецию ее последнего дожа. Довольно этой средневековщины! Но все-таки эта площадь чуть поменьше и не такая имперско-величественная, как Манежная площадь в Москве. (Естественно, до того, как ее обезобразили фигурки Церетели по периферии и лужковские нагромождения в центре.) Но здесь самый дорогой в Европе кофе. О ныряющих наглых голубях я не говорю -- это общее место. К сожалению, не удалось посмотреть и на наводнение, регулярно заливающее эту площадь, но это, как и голуби, легкая добыча телевидения.
       Преимущество группового туризма заключается в том, что в Италии ты не становишься в общую толпу: в собор Святого Петра, в собор ли Святого Марка группы туристов из разных стран проходят вне очереди. Собор Святого Марка не самый большой в Венеции, но самый, наверное, экзотически и богато украшенный. Здесь хранятся мощи святого Марка, хитростью вывезенные венецианскими купцами из Константинополя, украли. Они положили мощи среди свиных туш, к которым мусульманам прикасаться было запрещено. Этой истории посвящен один из эпизодов огромных мозаик на фасаде собора. Мне подобное обретение святынь не близко. Обман "неверных" входил в систему нравственных ценностей. Венецианский же купец, одурачивший торговых партнеров, выглядит молодцом и героем! В этике двойная мораль, как успешная приживалка, существовала во все века. О сегодняшнем времени уже и не говорю. Но вот американский классик умел все описывать без уроков морали.
       "-- Люди из Торчелло. Это были лихие ребята, и строили они хорошо, с большим вкусом. Они вышли из деревушки Каорле, там, выше по побережью, а во вре-мя нашествия вестготов к ним сбежалось все население окрестных городов и сел. И один парень, который во-зил оружие в Александрию, нашел там тело святого Марка и вывез его, спрятав под свиными тушами, что-бы мусульманские таможенники не нашли. Он тоже был из Торчелло. Этот парень привез тело в Венецию, и теперь святой Марк -- их покровитель, и они постро-или ему собор. Но к тому времени они уже торговали с далекими восточными странами, и архитектура у них стала, на мой взгляд, слишком византийской. Никогда они не строили лучше, чем в самом начале, в Торчел-ло. Вот оно, Торчелло.
       -- А площадь Святого Марка -- это там, где много голубей и где стоит такой громадный собор, вроде ши-карного кинотеатра?
       -- Вот именно, Джексон. Это вы точно подметили. Все ведь зависит от того, как на что посмотреть".
       Все соборы и крупные здания Венеции отличаются тем, что стоят на сваях из лиственницы, которые привозились чуть ли не из России. Особенность этого дерева в том, что в соленой воде оно цементируется, что ли, превращаясь почти в камень.
       Собор изнутри мерцает и лучится невероятной подлинностью. Здесь бы посидеть в тишине, поглазеть, попредставлять эти торжественные службы, на которые, кичась друг перед другом собственным богатством и одеждой жен, съезжалась вся городская знать, но общая тенденция всех подобных экскурсий скорее -- скорее набираем баллы в игре "я там был". Наша водительница-аристократка с присущей аристократическому принципу добросовестностью все время что-то говорила, пытаясь передать нам свои чувства, которые рождает в ней это мощное здание, но смыкания не происходит. Я только смутно понимаю, что стиль здесь ближе всего к расчетливой и душной византийской пышности. Среди прочего говорится, что при ведении русских групп здесь наложено какое-то интеллектуальное или религиозное эмбарго на полноту информации, о чем-то здесь помалкивают. Ладно, представим себе гордых венецианцев как персонажей из знаменитого фильма Эйзенштейна. Удастся ли, когда вернусь домой, посмотреть какой-нибудь полный альбом по Венеции?
       Особенность подлинных и древних городских памятников в том, что здесь все рядом. Всего в девяти километрах от Иерусалима Вифлеем, буквально рядом Голгофа и пещера, где воскрес Христос. В Венеции -- Дворец дожей и храм Святого Марка еще ближе, чем Благовещенский собор, домашняя церковь русских царей в Кремле и Грановитая палата. Русские цари, кажется, только не жили под одной крышей с тюрьмой.
       Мы уже стройными рядами направляемся ко Дворцу дожей. Во всех путеводителях написано, что девятая и десятая колонны знаменитого фасада дворца сделаны из красного мрамора: здесь объявляли смертные приговоры. Здесь же, но уж если была необходимость, вдоль всего фасада вывешивали тела казненных. На этом месте я немножко постоял и представил себе в виде висящих туш ряд литературных начальников, прославившихся своей удивительной любовью к писательской собственности. Картина получилась выразительная.
       В самом дворце все как-то удивительно перетекает из одного в другое. Жилой этаж дожа, проживавшего в казенной квартире дворца вместе с домочадцами и собственными слугами, и разнообразные канцелярии: от иностранных дел до судебных палат и представительских залов. Все здание наполнено живописью. Здесь есть даже фреска Тициана "Святой Христофор", которую художник вроде бы написал на спор за три дня. Но эта фреска предназначалась только для дожа лично, она находилась на лестнице с той ее стороны, с которой дож входил в официальные помещения дворца. Тинторетто, Веронезе, Тьеполо -- это тоже не слабые художники, чьи произведения находятся в помещениях дворца. Когда русская аристократка, притворившаяся венецианкой, перечисляет названия залов, через которые вы проходите, вы понимаете сложную иерархию управления этой самой долговременной республикой Европы и ее международный протокол. Здесь есть зал, где послов принимали, но есть зал, где послов и выдерживали. В зале Коллегии писали законы, а в соседнем зале законы утверждал сенат.
       Самое интересное и наиболее точно отражающее демократию, как самую жестокую форму правления, -- это комплекс залов и комнат, связанных с внутренней жизнью республики, с ее, условно назовем, министерством внутренних дел. Об этом я уже читал раньше, и в моем сознании зашумели привычные названия: Совет десяти, Совет трех, Инквизиция, есть здесь и специальное помещение, в котором помещалась камера пыток. У нас в России подобные коллегии носили другие, более привычные названия. Зато в Венеции все находилось в комплексе, рядом. Документы республики сохранили много доносов. Для них была сделана специальная прорезь в двери.
       Самое грандиозное помещение дворца -- это зал Большого совета. Боюсь, что по площади это значительно больше, чем Колонный зал бывшего Дома союзов. Когда пришло это сравнение, возникла и мысль, что надо бы московский зал снова переименовывать в зал Дворянского собрания. Но вот какие дела: профессиональных союзов практически нет, а дворянство еще не выросло. В зале Большого совета, конечно, и танцевали, но Большой совет -- это две с половиной тысячи участников, это почти столько, сколько помещается в Большом театре, но ярусов нет. Кресел здесь тоже не было -- стояли лавки по всей длине огромного зала. Мне почему-то кажется, что при таком большом количестве членов демократия здесь была чем-то сродни демократии заседаний Верховного Совета СССР.
       Во всех этих помещениях Дворца дожей поражает не то, что они с такой помпой и красотой построены, отделаны и разукрашены, а сама эта, в принципе, небольшая площадка, которая вместила в себя такую бездну больших и малых шедевров. Какие во время экскурсии произносились имена! Но вот попробуй все это в себя впитать, пережить, не говоря уже о том, чтобы рассмотреть или запомнить. Шагаем словно в бреду, цепляя взглядом то особенность обстановки, то открытое окно, все то, что соединяют эти шедевры с живой и сегодняшней жизнью. Опять старая идея: приехать бы сюда зимой на недельку, пожить. Сразу же начинаю к себе цепляться, а почему зимой? И опять в сознании встают страницы давно прочитанного... Хемингуэй и его полковник стреляли уток в лагуне именно в это время.
       Но вот, наконец, мы какими-то переходами по "Мосту вздохов" попадаем в легендарное и не менее знаменитое, чем собор и дворец здание тюрьмы. "Последние вздохи", потому что здесь узник мог в последний раз вдохнуть свежий морской воздух, а потом уже его ожидало одно из самых серьезных в Европе узилищ. Собственно, только тут для меня и началась экскурсия, потому что я раб литературы, раб вербального отношения к миру. А разве не ярче всех и эту тюрьму, и этот дворец прославил ее знаменитый узник, легендарный авантюрист и бабник ХVIII века Джакомо Казанова? Единственный узник, который бежал из этой прославленной тюрьмы. Этот побег обессмертил современный гений -- Феллини, снявший одноименный фильм. В фильме все выразительно и изящно, но я больше люблю подлинник. Какая жалость, что нельзя поподробней развести цитаты. Ах, этот современный рассказ фрагментами! Но наш герой уже выбрался из своей камеры и теперь на крыше Дворца дожей. Вот что значит еще и личные усилия и бесконечная смелость.
       "Значит, надобно было втянуть в слуховое окно лестницу целиком; помочь было некому, и, чтобы поднять ее конец, пришлось мне решиться отправиться на желоб самому. Так я и сделал, и когда бы не беспримерная подмога Провидения, риск этот стоил бы мне жизни. Дерзнув отпустить лестницу, я бросил веревку -- третья ступень лестницы цеплялась за желоб, и я не боялся, что она упадет в канал, -- потихоньку, с эспонтоном в руках, спустился рядом с лестницей на желоб; отложив эспонтон, я ловко повернулся так, чтобы слуховое окно находилось напротив меня, а правая моя рука лежала на лестнице. Носками опирался я о мраморный желоб: я не стоял, но лежал на животе. В этом положении у меня достало силы приподнять на полфута лестницу и одновременно толкнуть ее вперед. Я заметил с радостью, что она прошла в окно на добрый фут. Как понимает читатель, вес ее должен был существенно уменьшиться. Дело шло о том, чтобы поднять ее еще на два фута и на столько же просунуть внутрь: тогда я мог бы уже не сомневаться, что, вернувшись сразу на козырек окна и протянув на себя веревку, привязанную к ступени, просуну лестницу внутрь целиком. Дабы поднять ее на высоту двух футов, встал я на колени; но от усилия, какое хотел я предпринять, сообщив его лестнице, носки ног моих соскользнули и тело до самой груди свесилось с крыши; я повис на локтях. В тот ужасающий миг употребил я всю свою силу, чтобы закрепиться на локтях и затормозить боками, мне это удалось. Следя, как бы не потерять опоры, я при помощи рук, вплоть до запястий, в конце концов подтянулся и прочно утвердился на желобе животом. За лестницу опасаться было нечего: в два приема вошла она в окно более чем на три фута и держалась неподвижно. И вот, опираясь на желоб прочно запястьями и пахом, от низа живота до ляжек, понял я, что если удастся мне поднять правую ногу и поставить на желоб одно колено, а за ним другое, то я окажусь вне самой большой опасности. От усилия, какое предпринял я, исполняя свой замысел, случилась у меня нервная судорога; от такой боли пропадут силы и у богатыря. Случилась она как раз в ту минуту, когда правым коленом я уже касался желоба; болезненная судорога, то, что называется "свело ногу", словно сковало все мои члены: я застыл в неподвижности, ожидая пока она, как я знал по опыту, не пройдет сама собой. Страшная минута! Еще через две минуты попробовал я опереться о желоб коленом; слава Богу, это мне удалось, я подтянул второе колено и, едва успев отдышаться, выпрямился во весь рост, стоя на коленях, поднял, сколько смог, лестницу и сумел сделать так, чтобы она встала параллельно отверстию окна".
       Но экскурсия по Дворцу дожей уже заканчивается, позади один зал, потом второй, и вот нам уже знаменитая Лестница гигантов. Это что-то вроде Иорданской лестницы Зимнего дворца в Петербурге. Кстати, именно по этой парадной лестнице для знати, завернувшись в нарядный плащ, который узник сохранял все время своего заточения, вышел из дворца Казанова. Тогда никто из слуг и охраны и предположить не мог, кто он и откуда этот элегантный молодой венецианец -- заснувший где-то в закоулках огромного помещения гуляка со вчерашнего бала, длившегося всю ночь. Сегодня охрана более зорко приглядывается к посетителям.
       Собственно, официальное знакомство с Венецией на этом закончилось. Теперь я везде в светских разговорах, потупясь, буду скромно говорить: "я там был". Может быть, дабы придать себе веса, без ссылок на американца буду пересказывать еще один эпизод из романа.
       "Он попал в дальнюю часть города, которая прилегала к Адриатике, -- эти кварталы он любил больше всего. Шагая по узенькой улочке, он решил не считать, сколько пересек переулков и мостов, а потом сориенти-роваться и выйти прямо к рынку, не попав ни разув тупик.
       Это была такая же игра, как для других людей пась-янс. Но она имела то преимущество, что, играя в нее, вы двигаетесь и любуетесь домами, городским пейза-жем, лавками, тратториями и старыми дворцами Вене-ции. Если любишь Венецию, это отличная игра.
       Да, это своего рода бродячий пасьянс, а выигры-ваешь радость для глаз и для сердца. Если доберешься в этой части города до рынка, ни разу не сбившись с пути, игра твоя. Но нельзя облегчать себе задачу и вести счет переулкам и мостам.
       По другую сторону канала игра заключалась в том, чтобы, выйдя из дверей "Гритти", попасть, не заблу-дившись, прямо на Риальто через Fundamente Nuove. Оттуда можно было подняться на мост, перейти че-рез него и спуститься к другому рынку. Рынки полков-ник любил больше всего. В каждом городе он первым делом осматривал рынки".
       Из официально еще и испытанного, но в соответствии с законами отечественного туризма "за дополнительную плату" -- получасовое катание на гондоле с престарелым, но поющим гондольером, возвращение к экскурсионному автобусу на специальном катере по Каналу Гранде -- я тоже смогу говорить, что я об этом знаю не понаслышке, так сказать, испытал, проехал. Соленые брызги были самыми запоминающимися. А вот о том, как в каком-то узком переулочке сидел возле воды на маленьком "домашнем" причале и рассматривал зеленоватую волну и облупившуюся стену на противоположном берегу, собственно, что здесь рассказывать? О том, что в этот жаркий день здесь от воды тянуло прохладой, а тяжелое металлическое кольцо, прикрепленное к стене, было и вовсе холодным? Чего здесь рассказывать, этого уже никогда не забудешь.
       1 августа, суббота. Ночью снился странный сон. Первая его часть касалась дачи: будто бы на дачу приходил комендант Константин Иванович и что-то расспрашивал о Вите. Наверное, думаю о нем, впрочем, уже здесь, в Италии, он звонил, говорил, что у него все в порядке, правда, с работой плохо, а пока он ставит забор. Вторая половина сна -- это Валя и мама. Будто бы выезжаю от дома на черной "Волге" и еду по асфальтированной дороге, которая внезапно превращается в грунтовую. Машина проваливается в какой-то жидкой грязи, я не пугаюсь: дескать, далеко не утону, вытащат, но машина почему-то стремительно начинает в этой жидкой, желтого цвета глине тонуть. Я пытаюсь как-то вылезти из кабины и тут просыпаюсь, оказывается, я провалился между двумя матрасами огромной двуспальной кровати. Четыре ночи, С. П. спокойно спит на соседней кровати, как всегда накрывшись подушкой.
       В 9. 30 освободили, как предписано гостиничными правилами, номер. Сразу же подумалось, как хорошо: никаких экскурсий! Замечательно два с половиной часа провели на море, на пляже отеля. Я по советской привычке все время чего-то боялся, но хотя мы уже не жили в гостинице, формально наш багаж еще стоял в конференц-зале, на втором этаже. Зал используется как камера хранения. Море на восточном побережье Италии мутное, мелкое, слишком теплое. Купаешься, как в тарелке супа. Этот вывод сделал я еще несколько лет назад, когда ездил на чтения Флаяно. Это восточное побережье Италии. Правда, пляж в нашем отеле "Коломбо" превосходно оборудован: лежаки, зонтики. Опять продолжал прерванное поездкой чтение "Memoryreturn". Если уж Патриарх Тихон проявил такое страстное попечение о церковных богатствах, то почему же он молчал тогда, когда эти богатства действительно грабили и расхищали? Белогвардейский генерал Мамонтов, например, во время своего кавалерийского рейда захватил дорогую "добычу" -- драгоценные ризы, иконы, кресты и т. п. -- общим числом до 10 тысяч вещей. Генерал Богаевский -- атаман Войска Донского при Деникине -- забрал золото, серебро, бриллианты новочеркасских и старочеркасских православных храмов. Никаких описей и расписок он, разумеется, не оставил. Когда остатки деникинских войск под ударами Красной Армии покатились к Новороссийску, часть этих ценностей была похищена. За перевозку в Стамбул через Черное море оставшихся сокровищ (1778 пудов одного лишь серебра) белогвардейцы, по их словам, уплатили 145 пудов серебром".
       "Пройдитесь по парижским бульварам, -- писал в "Известиях"(10 мая 1922 года) князь В. Львов, бывший обер-прокурор Святейшего Синода (!!!) при Временном правительстве (даже он не выдержал и из махрового белогвардейца стал просто гражданином. -- А. К.), -- и вы увидите выставленные в витринах магазинов золотую утварь, золотые ризы и драгоценности, снятые с икон. И неужели русская эмиграция имеет право продавать свои религиозные драгоценности для своей нужды, а русский народ не имеет права для утоления своего голода снять церковные драгоценности и купить на них хлеба? Да кто же, наконец, хозяин в Русской Церкви? -- Русский народ".
       Историческое напоминание. Колчак, который захватил золотой запас республики, в обеспечение поставок оружия передал США 2118 пудов золота, Англии -- 2883 пудов, Франции -- 1225, косо-глазым -- 2672. Ущерб от иностранной интервенции только на Дальнем Востоке составил свыше 300 млн золотых рублей. Только в 1920 году интервенты Антанты, действовавшие на юге, вывезли 13 млл. пудов зерна, 830 тыс. пудов соли, 120 тыс. пудов льна, 120 тыс. пудов табака и т. д. Был уведен весь военно-торговый флот.
       И последнее, чтобы и к этому не возвращаться, и к книге Купцова. Нет, как известно, правды на земле, но правды нет, как становится известно, и выше.
       "Далее И. Лунченков описывает, как поступили белые с награб-ленными ценностями. "В середине 1922 года в Катарро под видом туристов прибыла на специальном пароходе группа американских миллионеров. Осмотрев ценности, они заявили, что в таким виде они, боясь огласки и скандала, их не купят: необходимо ценности "обратить в лом". Заключили договор и назначено было время при-сылки специального парохода из Америки. И вот началась вакха-налия вандализма. Для работы, т. е. "обращения в лом", были приглашены свои верные люди -- офицерская кавалерий-ская молодежь, около 40 человек. Работали тихо, без шума. Ломались со-вершенно новые часы (около 3000 экземпляров), ложки, ножи, гнулись подносы, кофейники, портсигары, траурные венки с гроб-ниц исторических лиц, модели памятников, предметы церковной утвари, ризы с икон, вынимались камни, слоновая кость, серебро сбрасывалось ссыпом в ящики по 15 пудов каждый, а все осталь-ное шло ретивым рабочим. Обнаглевшие, они ходили по малень-кому городку и торговали слоновой костью, хрусталем, камнями. Вмешалась югославская прокурорская власть, были произведены обыски и найдена часть ценностей на квартире "рабочих". Дело пошло в суд. Офицер Богачев сел на восемь месяцев в тюрьму. "Работа" продолжалась 2 месяца. Уложено было 700 ящиков по 15 пудов каждый, всего больше 10 000 пудов.
       Под руководством вандалов погибли единственные в своем роде уникумы исторической и художественной ценности, В октябре 1922 г. пришел пароход из Америки, и началась приемка ценнос-тей. Сдавали Сахаров и Гензель. От американцев было получено 50 000 000 франков. Деньги были переданы лично Врангелю" ("За чужие грехи").
       Все путешествие обратно в Москву, несмотря на двухчасовую задержку с вылетом, закончилось вполне благополучно: даже успели на последнюю электричку из Шереметьева, а потом и на пересадку в метро на станции "Боровицкая". К сожалению, такое замечательное начинание, как электричка от Шереметьева, не доведено до конца. Легкие и стремительные подходы должны быть со всех терминалов. Аэропорт Шереметьево, с ведущим к нему Ленинградским шоссе, которое реконструируют уже лет пятнадцать, -- это текущий позор всей России.
       2 августа, 2009 воскресенье. Хватило собранности сразу же утром уехать на дачу. Прихватили еще Володю и Машу, с ними их же отраднинский Саня. Он их ровесник, работает охранником, сейчас безработный. Я изучаю жизнь московской окраины. Правда, ребята хорошие, я чего-то покупаю из продуктов, часть покупает С. П., но зато они ведут хозяйство, Маша специализируется по агротехнике, Володя топит баню и ведет текущий ремонт. Именно это и позволяет мне вести на свежем воздухе кое-какую текущую работу.
       Участок за две недели, что я не был, весь зарос. Но уже пошли огурцы, и кажется, в этом году будет много помидоров. Я уже не говорю о чесноке и кое-какой другой зелени.
       Что за время моего отсутствия случилось в России, без газет малопонятно, но по телевизору показали пребывание Патриарха Кирилла в Севастополе и его богослужение в Херсонесе, где, по преданию, был крещен князь Владимир. Несмотря на чтение книги Купцова, все это во мне вызывает добрые чувства.
       Днем, пока ребята занимались участком, а С. П. обедом, я сидел над приведением в порядок записей в дневнике и читал толстушку Аргументов и Фактов, прихваченную в самолете. Есть две занятные, все на мою же тему, цитаты, которые и привожу. Одна из статей, кажется, бывшего пресс-секретаря в правительстве Ельцина Вяч. Костикова. Номер газеты, кстати, юбилейный.
       "Доставшиеся нам от эпохи Ельцина и олигархические по происхождению кадровые резервы, -- пишет автор, в подзаголовке статьи которого стоит "необходима бюрократическая революция", -- слишком задержались у пульта управления. Они, может быть, и были полезны в период, когда стабильность, удержание власти и сохранение в неприкосновенности "либеральной цели" ценились выше императивов развития. Их жесткая политическая ангажированность и "личная преданность", возможно, и были исторически допустимыми. Но сегодня они не обеспечивают ни потребностей роста, ни улучшения привлекательности российской модели. Напротив, их неспособность обслужить потребности реальной экономики, их раздражающее словоблудие уже негативно сказываются на настроениях населения, генерируют недоверие к власти, а, следовательно, и новую нестабильность".
       По кому идет огонь, совершенно понятно. Но связывать недовольство населения с тенденциями самого нового времени, это слишком круто. Если бы русские были, как итальянцы, бастующие по каждому поводу, то все давно выглядело бы по-другому.
       Вторая статья связана с Черкизовским рынком, ее выстрелы направлены в ту же сторону.
       4 августа 2009 года, вторник. Собственно, я почти никогда не был так долго на даче. Живу, как мечталось. Потихонечку, по мере сил копаюсь в огороде, поправляю и редактирую дневник за итальянские числа, думаю о романе. Роман уже поднадоел. "Дворня" занимается своими делами, но все время что-то делает по хозяйству. Вечером коллективом посмотрели старый фильм Бунюэл