# Русское Ничто

Вадим Валентинович Филатов

Две жизни дона Хуана де Агония, рассказанные им самим


Я могу говорить только о том, что испытываю; однако в настоящий момент я не испытываю ничего. Все кажется мне ничтожным, все для меня остановилось. Я стараюсь не извлекать из этого никаких выводов, пробуждающих во мне горечь или тщеславие. 'Как много жизней мы прожили, - читаем мы в 'Сокровищнице высшей мудрости", - и сколько раз мы напрасно рождались, напрасно умирали!' (Эмиль Чоран)


1999


'...труп в метро, это жутко, но обыденно - все там будем. Поражает недоумение и равнодушие пассажиров. Если в одном конце вагона умирает человек, грязный и обмочившийся, люди отходят на безопасное расстояние, бормоча, как будто оправдываясь: "пьяный, точно пьяный". Такая вот странная сцена... Зрители на безопасном расстоянии, и умирающий паяц, корчащийся на полу. Смерть, она всегда снимает все покровы... становится нечего терять... и человек, опустившийся до такой мерзости и непотребства - умирать в вагоне метро, всегда расценивается как антисоциальный. Должно умирать дома... или в хосписе, накапливая бляшки в сосудах и меняя холестерин с жиром на деревянные руки и перекошенные рты... Смерть ровняет всех, и зачуханному клерку станет на секунду тошно и очень тоскливо, когда он увидит смерть в метро. Клерки умеют умирать правильно' (Денис Афанасьев 'Труп в метро. Полная симфоническая версия')


МОСКВА, 5 ИЮЛЯ 1999 ГОДА. Пассажиры столичной подземки этим утром стали свидетелями не самого приятного зрелища - прямо на платформе лежал труп молодого мужчины.

Как рассказали очевидцы, спустившись этим утром около шести часов на станцию метро "Первомайская", они заметили скопление зевак и милиционеров, охранявших уже завернутое тело умершего мужчины.

Обстоятельства смерти неизвестного уточняются, однако в пресс-службе московского метрополитена сообщили, что, вернее всего, ему стало плохо, случаев умышленного или случайного падения на пути этим утром зафиксировано не было и движение поездов происходило без задержек.

Тело мужчины, умершего утром на платформе станции метро "Первомайская", не могут убрать в течение всего дня. У сотрудников метрополитена нет права даже куда-то унести труп. Как объяснили в пресс-службе столичной подземки, тело до сих пор не увезено и не может быть убрано. Во-первых, без разрешения прокуратуры его запрещено даже перемещать. Во-вторых, вызванная еще утром, после засвидетельствованного "скорой" факта смерти, бригада ритуальной службы до сих пор не приехала. По словам очевидцев, закрытое тело мужчины лежит на станции с самого утра. Труп посыпали хлоркой, чтобы не вонял. Пассажиры вынуждены его обходить. Рядом с телом дежурят милиционеры.

Он имел бесстыдство умереть. Действительно, в смерти есть что-то неприличное. Разумеется, этот ее аспект приходит на ум в последнюю очередь.


Я - САША ГРАЧ


Ближе к выходу с эскалатора я сделал несколько шагов и скоро оказался на ярко освещённой платформе.

Перед тем как покинуть сцену, шут экспромтом произносит очень злую сатирическую речь, разъясняя, что творец, то есть кукольник, не соблаговолил предназначить даму этой кукле, и пьеса, таким образом, приобретает настоящую нелепость и комизм, делая меланхолического дурака наисмешнейшим персонажем фарса.

Душа прогуливается по окружности жизни, встречая неизменно только саму себя и свою неспособность ответить на зов пустоты. "Я мужчина, ищу женщину, такую же, как и я сам, живущую в двух реальностях, но лишь с той разницей, что здесь она должна быть женщиной, а там мужчиной!" - сказала покончившая с собой в возрасте двадцати одного года писательница. Эти слова я обдумываю, находясь на станции метро "Первомайская", охваченный ощущением абсолютной безнадежности. Я все яснее убеждаюсь в том, что в течение всей своей жизни искал женщину-ничто, женщину-несуществующую. Желание во что бы то ни стало отыскать её давно уже завладело мною, наверно в то мгновение, когда пришёл в себя после того как в десятилетнем возрасте очень неудачно прыгнул в воду бассейна.

А, может быть, удачно? Ведь, если человек лишается головы, он достигает освобождения от себя самого... Итак, я ударился головой, потерял сознание и начал тонуть, меня вытащили и привели в чувство. Но за мгновение до того, как открыть глаза, я увидел вокруг себя ничего и себя в этом ничего. Когда несуществование улыбнулось мне, моё сердце навсегда погибло.

После этого случая я начал испытывать адские головные боли, почти перестал спать по ночам и иногда терял сознание прямо во время школьных уроков. Меня обследовали в больнице, сделали операцию, вырезали опухоль, и вставили в череп металлическую пластинку. У меня нарушилась координация движений, что потом, когда я поступил в Московский университет и стал жить в Москве, постоянно отравляло мне жизнь, поскольку милиция и просто окружающие - все очень часто принимали меня за пьяного. Я чувствовал, что сил для дальнейшего существования остается все меньше и меньше, и поэтому выбрал несуществование. Я знал, что неприязнь к людям и всему человеческому, с геометрической прогрессией увеличивается в моей душе.

Известный борец за права негров Мартин Лютер Кинг вспоминал, что на формирование его убеждений в детском возрасте сильно повлияла разъярённая белая дама, которая несправедливо обвинила его в краже кошелька из её сумочки в супермаркете. У меня в детстве был совершенно аналогичный эпизод, только в роли белой дамы выступала шизофреническая москвичка, а дело происходило в кондитерской на Калининском проспекте. Но лично мне больше запомнился другой cлучай, тоже из детства. Мы с матерью приехали в Москву, где она в библиотеке Ленина писала свою диссертацию по философии и в обеденное время во главе большой очереди стояли с ней у дверей пирожковой, которая находилась возле этой самой библиотеки - ждали, когда она откроется. В середине очереди стоял прилично одетый негр с кольцами на пальцах и в очках в золотой оправе. Наконец, работница пирожковой открыла дверь и мы уже хотели зайти, но тут она увидела негра, оттолкнула мать рукой и, угодливо перед ним изогнувшись, пригласила его зайти первым. Негр радостно оскалился и горделиво прошествовал в дверь. Удивительно, что вокруг не раздались аплодисменты.

Мы развернулись и ушли, как оплёванные. С тех пор я тоже как Мартин Лютер Кинг, только наоборот.

Я признался себе, что больше мне уже ничего не может быть интересно на этой планете, что я устал придумывать, над чем бы мне еще хотелось поэкспериментировать. Я вынужден был признать, что мое параллельное существование в двух имманентных состояниях - иллюзорного бытия и подлинного, настоящего небытия сделало из меня призрака, неспособного ни на что, кроме ярости созерцания, которая поначалу, когда впервые охватила меня, даже радовала, но со временем, сумела мне надоесть. Теперь я лишь мирился с ненавистью, стараясь не трогать её, потому как она давно уже была похожа на воспалившийся аппендикс, одно лишь прикосновение к которому могло привести к его разрыву. Я явственно ощущал запах гноя и слизи, которыми мой аппендикс ознаменует свой разрыв. Я ждал, терял силы, не стараясь их ниоткуда почерпнуть, поскольку давно уже утратил все, даже самые маленькие, способные случайно, без моего ведома затеряться в уголках моей души, крупицы надежды. Надежда умирает первой. Именно поэтому я был убеждён лишь в том, что наступит день, когда я посмотрю в глаза единственному человеку, в чьём несуществовании я бы не сомневался. Той, которую я бы видел - в силу её невидимости; той, в чьих глазах отражалось бы ничего, которое постоянно таилось в моих зрачках. Я жаждал ее появления, я вожделел ее прикосновений, но больше всего мне нужно было, чтобы появился хоть кто-то, кто бы увидел меня таким, каким меня нет, мне нужно было подтверждение моего собственного несуществования. Теперь, я могу признаться, что по сути дела мне было не важно, кто сообщит мне, что меня нет и что именно поэтому аз есмь. Я есть то самое ничего, которое отражается в зеркале, когда в него никто не смотрит.


***

Кто я?

Я давно уже догадывался, что я есть не тот, кто я есть. Момент узнавания стал точкой отсчета моего освобождения.

Мой дедушка был испанским коммунистом, который, после поражения Народного Фронта в Гражданской войне, бежал в Советский Союз, женился на русской женщине и, спустя несколько лет, был расстрелян. Может быть в связи со своим испанским происхождением, а не только из-за полученной травмы и перенесенной операции, я постоянно ощущал свою инаковость, абсолютное одиночество, вызванное категорической непохожестью на окружающих. "Чтобы знал я, что всё безвозвратно, недотрога моя и утрата, не дари мне на память пустыню - всё и так пустотою разъято. Горе мне и тебе и ветрам, ибо нет и не будет возврата..." Так писал испанский поэт Лорка. Еще в детстве, к удивлению окружающих, я принялся самостоятельно учить испанский язык, чтобы читать поэзию Лорки в оригинале. Мой город, дома, поднимавшиеся амфитеатром в горы, кварталы городских нищих живо напоминали мне хижины цыган в Гранаде - недоставало только красных черепичных крыш.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, мы находились с матерью в Москве и там, в книжном магазине на Кузнецком Мосту, я присмотрел себе пару школьных учебников испанского языка, но купить не решился. Затем случилось так, что наш авиарейс домой отложили и тогда мать взяла в Домодедово такси. Не считаясь с расходами, мы съездили обратно на Кузнецкий Мост, купили испанские учебники и вернулись обратно, успев к посадке на рейс.

Я, как герой Саши Соколова из "Тревожной куколки", вместо того, чтобы родиться в Буэнос-Айресе, носить гордое имя Алехандро и говорить по-испански, вынужден был родиться в России с именем Александр, нелепой фамилией Грач и необходимостью ежедневно изъясняться на варварском северном наречии. Оказался неизвестно кем, кем угодно, а именно - самим собой. Отсюда, видимо, все мои беды.

***

Pankratus, бедный Pankratus. Ты был слишком развитой фигурой в нашей странной военной стране. Бродяжничая по всей России, ты пристрастился к чтению. Потом случайно оказался владельцем библиотеки дореволюционных антикварных книг, прочитал их все, читал "Диалоги" Платона и делал выписки. Когда ты умер, от всего этого ни осталось ничего.

***

Наша ошибка заключается в том, что мы постоянно воображаем возле себя каких-то невидимых наблюдателей. Мы живем не своими собственными, а чужими мыслями. Оценочная зависимость заменяет нам разум. Что касается меня, то от мнения окружающих я почти не зависел, потому что в обычном общении не нуждался. Из года в год, по мере взросления, я все больше превращался в книжного затворника и осознавал свою категорическую отделенность от сверстников. Первое время я еще играл с ними во дворе, но вскоре мне это стало совершенно неинтересно.

Я собирал возле своей кровати стопку самых разных книг и предавался запойному чтению, выбирая то одну, то другую книжку и прочитывая и перечитывая любимые места. Часто мне не хватало дня и я читал большую часть ночи, спрятавшись под одеялом и освещая страницы фонариком. Я абсолютно одичал и выходил на улицу (не считая походов в школу) только в случае крайней необходимости, поскольку дворовые дети постоянно передразнивали мою расхлябанную, в результате нарушенной координации движений, походку. Когда я шел в одиночестве, мои движения были более или менее непринужденными, но когда я выходил на открытое пространство, где становился легкой мишенью для насмешливых взглядов детворы, походка становилась дерганной, а голова тряслась как у впавшего в маразм старика. Все это не прибавляло мне желания появляться на публике: необходимость общения сковывала и унижала меня. Но больше всего меня парализовывало присутствие девочек, насмешек которых я опасался до слёз. Когда к родителям приходили в гости знакомые вместе со своими дочерьми, я позорно скрывался в маленькой комнатке, стараясь не выходить даже для того, чтобы справить нужду. У меня для этих целей под кроватью была предусмотрительно приготовлена банка, содержимое которой я, улучив момент, выливал через форточку в соседский огород. В итоге, видя мое странное поведение, гости смущались и говорили со смехом моим родителям: " - Ну, мы пойдем, иначе он у вас совсем там умрет от голода".

Одновременно меня к девочкам неудержимо влекло, ведь они явно скрывали в себе какую-то тайну. Причем влечение к девочкам распадалось у меня на две почти не связанные между собой части: в первую очередь это были мечты о том, как меня полюбит создание, которое станет смыслом и содержанием всей моей жизни, кому я смогу рассказать об Испании, читать стихи и посвятить во всё. А другая половина - чисто интимный интерес, возникший у меня значительно позже. Лишь в пятом классе я внезапно узнал из разговоров со сверстниками, что девочки оказывается устроены совершенно иначе, до этого я a priori предполагал, что у них в сокровенных местах все выглядит примерно так же, как у людей. Точнее, я вообще не задумывался об этом. Совершив это потрясающее открытие, я время от времени становился перед зеркалом и, как будто бы в первый раз, с удивлением трогал и разглядывал то, что в корне отличало меня от них. Мне было странно, что их одежда, внешность, голос, привычка бежать по-утиному, враскоряку - все это отличается от того, как выглядел и что делал я. Скажем, для чего они носят не штаны, а юбки и платья? Наверное для того, чтобы время от времени, ветер поднимал бы их одеяния, чтобы все могли ненавязчиво уловить мелькнувшую на мгновение тайну, рассуждал я. Да что там одежда - ведь даже их речь изобиловала совершенно необычными для меня оборотами: "трусиха", вместо "трус", "я подумала, вместо "я подумал" и т.п. Помимо этого, я недоумевал, каким образом взрослые люди на полном серьезе способны наброситься на человека противоположного пола и начать вонзать в него свой предмет? Как вообще можно ... живого человека?

Да, девочки были для меня марсианками, таинственными пришелицами из иных галактик и я все чаще мечтал о том, как в один прекрасный момент какая-нибудь из них откроет мне свои природные тайны. Причем в моем восприятии это не имело никакого отношения к мечтам о романтической, возвышенной любви - все разворачивалось как будто бы параллельно.

***

Как я уже рассказывал, я был в своем классе посторонним. Этому во многом способствовала моя клоунская походка, нечеткие движения и странная привычка повсюду читать книги. Читая трилогию австралийского автора Алана Маршалла, в которой он рассказывает о своем нелегком взрослении - а он ещё ребенком перенес полиомиелит и мог ходить только на костылях - я с особым интересом вникал в его отношения с женщинами. Так же как он, я часто задавал себе вопрос: найдется ли та, которая полюбит меня? Полюбит таким как я есть - до крайней степени стеснительного и необщительного полуинвалида...

Ближе к старшим классам парни из нашего класса каждую перемену собирались в ближайшем к школе дворе, чтобы покурить. Даже не курившие все равно стояли в общей массе, беседуя на специфическом языке, состоявшем, в основном, из мата:

- Ты, б... , вчера видел, б... , фильм, б... ?

- Какой, б... ?

- Молчание доктора Ивенса, б... .

Один лишь я оставался в классе с девочками и, сгорая под их насмешливыми взглядами, читал художественную литературу. В основном, книги, воспевавшие мужество: Алана Маршалла, Джека Лондона, Фенимора Купера. Когда случались коллективные драки, иногда заканчивавшиеся вызовом милиции, меня никто и не пытался позвать присоединиться к большинству. Моя личность бытийствовала исполнением самости.

Время от времени на меня кто-нибудь нападал. Однажды во время перемены ко мне подошел какой-то малыш и стал оскорблять меня. Я ответил ему и даже слегка стукнул по шее, не зная, что его подослали старшие. Они почти сразу же появились и стали избивать меня прямо в коридоре, возле моего класса. Только появление одноклассника, сказавшего: "- Не трогайте его, он больной" избавило меня от дальнейших мучений. Однако унижение осталось, причем та самая фраза, сказанная в мою защиту, увеличила его многократно. Долгое время я с горечью прокручивал в памяти происшедшее, всячески избегая сталкиваться на школьном дворе и по пути домой со своими обидчиками. Благо, они были известными хулиганами, прогульщиками уроков и в школе появлялись не часто.

Острота мечтаний уносила меня в придуманный мир: я сидел на уроках, ходил по улицам и лежал в своей комнате подобно зомби. Даже потом, когда я стал студентом и начал употреблять алкоголь, изощренные мечтания оставались для меня основным допингом, а спиртное было всего лишь подспорьем, дополнительным импульсом, запускавшим калейдоскоп грез. Может быть поэтому я и тогда не нуждался в компаниях - меня вполне устраивал старенький проигрыватель, лирическое бормотание Окуджавы и четыре бутылки пива. Для меня было важно, чтобы исполнители пели по-русски. Тогда их самые примитивные тексты создавали дополнительные образы и я часами вышагивал по своей комнате отшельника, воображая себя в роли популярного исполнителя и придумывая самые замысловатые ситуации, в которых люди, особенно девушки, равнодушно или насмешливо воспринимавшие меня в реальности, вынуждены были реагировать на мой оглушительный успех.


***

Учительница географии некоторое время вела урок, а потом внезапно сказала:

- Сегодня плохой день...

-Почему? - заинтересовался класс, радуясь возможности отвлечься от ее скучного пересказа учебника.

Оказалось, что в воскресенье ученик нашей школы, который был на несколько лет старше нас, ходил в зоопарк. Там он перелез через ограду и начал дразнить сидевшего в клетке тигра. В этой же клетке находилась и тигрица. Она некоторое время наблюдала за происходящим, затем внезапно прыгнула, схватила мальчика когтями за джинсы и, не давая вырваться, стала грызть его руку. Проходившая мимо женщина потеряла от увиденного сознание.

Тигрица отгрызла руку и отпустила жертву, в этот момент прибежали люди. Потерпевшего отвезли в больницу, о случившемся написали в местной газете. Спустя какое-то время однорукий мальчик появился в школе, притягивая к себе любопытные взгляды окружающих. Он старался держаться как раньше, как будто бы ничего не случилось.

Все закончилось - и началось по-другому - когда на школьном стадионе проходили игры в футбол. Хотел поиграть и однорукий, но тренер прогнал его с поля, сказав: "- Ну куда ты такой, без руки?" После этого парень ушел из дома. Его мама, школьная уборщица, выплакала все слезы. Подчинившись ее мольбам, ученики старших классов проверили местные водоемы, но тело так никто и не нашел. Поэтому мать до самого конца верила, что ее сын жив. Тем более, что, вместе с его исчезновением, из дома пропали какие-то деньги.


С тех пор исчезнувший человек стал моим постоянным мысленным собеседником. От него я узнал, что он бродяжничал по стране, прошел всю Сибирь, от Новосибирска до поселка Сеймчан Магаданской области, лишился почти всех зубов. Когда были деньги, то пил водку, но мало, больше читал подвернувшиеся под руку книги и запойно мечтал о чем-то своем. Потом поселился в деревне, где, на чердаке оставленного кем-то дома, нашел библиотеку старинных книг, включая литературу по истории и философии. Днем работал, насколько позволяло увечье, в своем огороде, а вечерами читал Платона, Геродота и Плиния Младшего, делал выписки. Своими мыслями, возникавшими у него в процессе чтения, периодически делился со мной. Этого человека звали Pankratus. Он потом умер, так и не выпустив из рук очередной томик "Диалогов" Платона. Его мертвые глаза были широко открыты, а на желтом, иссохшем лице черным провалом выделялась отвисшая, без единого зуба, челюсть. Умер он от угарного газа, от печки, во сне, заснул и практически сразу оказался в пустоте. Это большая удача, поскольку в России часто бывает, что больные, например, онкологические, вначале, отвернувшись к стене, пытаются терпеть боль, потом верещат, срывают голос и умирают от болевого шока, а родственникам ничего не остается, как кричать вместе с ними. А у Pankratus"a не осталось никаких родственников, а был один единственный мысленный фантом-собеседник - я. Такой вот счастливый человек.

Странно, что люди укладывают закоченевших мертвых в ящиках на дне глубоких сырых ям и заваливают тяжелыми глыбами земли, которые впоследствии раздавят гроб и земля осядет. Как будто бы мертвые ничего не чувствуют. И, тем не менее, мы продолжаем с ними разговаривать.

***

После школы я со второй попытки поступил на исторический факультет Московского университета, без всяких сожалений расставшись со своим городом и домом. Поступать было сложно. На экзамене по истории, чтобы получить оценку "отлично", необходимо было отвечать декану.

- Ну, что, соглашаетесь на четверку? Если пойдете к декану, то можете и ее не получить", - недобро прищурившись, предупредил один из опрашивавших меня преподавателей. Я заметно засомневался.

- Идите, идите! - ободрил меня второй.

Я сел отвечать к декану. Это был вальяжно развалившийся в кресле, еще вполне молодой человек в черных очках.

- Что бы вас спросить такое поверх школьной программы? -задумался он. - Ну, вот что: каких полководцев Наполеона вы могли бы назвать?

- Мюрат, Массена, Ней, - ответил я, и на этом мои знания по данному вопросу закончились. Однако я читал приключенческую книгу Артура Конан Дойля "Подвиги бригадира Жерара".

-Жерар! - нимало не смущаясь назвал я этого вымышленного персонажа.

- Отлично! - воскликнул декан и размашисто поставил в мой экзаменационный лист оценку "отлично".

На сочинении я специально сел за первый стол, в то время как остальные, в основном, сгруппировались позади аудитории и принялись активно переписывать заранее приготовленные сочинения. Я выучил несколько цитат на все случаи жизни и стал писать так: "Хочется начать сочинение с красивых поэтических строк..." Преподавательница, видя, что я не пытаюсь списать, подошла ко мне в самом конце экзамена, прочитала начало текста и проговорила: "неплохо". Так оно и оказалось - я вновь получил оценку "отлично".

Но от себя убежать очень сложно и, вскоре после поступления в университет, мне стало очевидно, что в моей жизни - не во внешней, а в ее глубинной сущности - мало что изменилось. Вначале я исправно посещал занятия и исправно слушал лекции профессоров, некоторые из которых были в своем роде, знаменитостями. Разумеется, пребывание в стенах лучшего университета страны повышало мою пострадавшую в результате несчастного случая самооценку. Во второй половине дня я обычно сидел в библиотеке и читала очень редкие, ранее совсем не доступные для меня, книги по истории.

Помню первую ночь в общежитии. Когда я заселился в комнату, на кровати уже лежали чьи-то вещи, но сосед появился только поздно ночью. И не один. Я делал вид, что сплю и некоторое время слушал раздававшуюся по-соседству подозрительную возню. Потом внезапно все прервалось и парень предложил кому-то выйти покурить. Пара покинула комнату, но скоро вернулась. С кровати раздался виноватый голос девушки: "- Извини, но ты должен понять, у тебя ведь папа врач." Потом я узнал, что у парня ничего не вышло, а его случайная партнерша, вырвавшаяся из-под родительской опеки, переживала по этому поводу и стеснялась того, что первой проявила инициативу.

На следующий день в комнате поселился еще один сосед и я познакомился с обоими. Ночного неудавшегося любовника звали Володя и был он поляком, родом из Латвии, а второго - Вазген. Это был очень вертлявый и картавый юноша, который трещал без умолку и вечно разбрасывал свои многочисленные трусы по комнате, создавая поэтический беспорядок. Вскоре оба стали третировать меня свысока, разговаривая между собою в основном по-английски и переходя на русский исключительно для того, чтобы поругать "русских варваров".

Спустя какое-то время у Вазгена начались сердечные страдания, связанные с неразделенной любовью к некой Виктории Александровне. Он ее всегда так и называл - по имени-отчеству, искоса поглядывая своими черными глазами на собеседника и напоминая при этом блудливого кота. Вазген стал периодически занимать у окружающих деньги для того, чтобы съездить в Краснодар, где проживала его пассия. Одновременно произошло заметное охлаждение в отношениях Вазгена и Володи, который прекратил с ним общение на языке джентльменов и нередко, подвыпив, отзывался о своем бывшем приятеле в нецензурных выражениях.

Однажды, когда Володя отбыл на праздники к себе в Ригу, Вазген, видимо за неимением других собеседников, предложил мне слегка выпить. Мы взяли бутылку водки, которую он стал пить из чашки маленькими глоточками, утверждая, что следует "прочувствовать букет". В процессе беседы Вазген решился показать мне фото своей возлюбленной. К моему удивлению, я обнаружил на снимке изображение томно изогнувшегося мужчины лет тридцати. "- Да, - горделиво заявил Вазген, - я из этих, из голубых, а это - Виктор Александрович".

После такого заявление пьянка резко пошла к финалу. "- Пан Сашка, не желаете ли меня трахнуть?", - скучно ныл захмелевший эстет, лежа на своем ложе. Когда меня стало тошнить и я устремился в туалет, он было встрепенулся, подумав, что его страстные призывы не прошли напрасно, но убедившись в обратном, поныл еще немного и, наконец, утих.

Вскоре выяснилось, что слухи о нетрадиционной ориентации Вазгена давно уже муссировались в кулуарах истфака МГУ. Последней каплей стало публичное высказывание бывшего друга Вазгена, абхазца, который при всех посоветовал запутавшемуся в своих пристрастиях эстету держаться от него и от его подружки подальше.

На следующий день после вышеупомянутого инцидента с абхазцем я встретил Вазгена возле гардероба учебного корпуса, он был слегка бледен, говорил нечетко и качался. Вазген сообщил мне, что принял целую упаковку демидрола и попросил взять его куртку. Гардеробщица вначале подозрительно посмотрела на меня, поскольку я был уже одет, но, когда я указал ей на прислонившийся к колонне призрак Вазгена, без лишних слов выдала одежду несчастного и я повез его на метро в общежитие. Всю дорогу, к негодованию окружающих, Вазген отчаянно блевал. Когда мы, наконец приехали в общежитие и я открыл нашу комнату, Вазген рухнул на кровать и стал жалобно причитать о своей личной трагедии.

Вскоре он убедился в том, что лекарство не действует, достал из шкафа подтяжки Володи и отправился в душ, чтобы намылить их и повеситься. Сам Володя в это время пил виски в соседней комнате с сыном министра обороны Эфиопии. Напиток был настолько дрянным, что он периодически выходил оттуда с рюмкой и жалобно просил меня выпить вместо него, а я сообщал ему последние известия с суицидального фронта. Когда я поведал о похищении подтяжек, Володя пришел в ярость и стал стучать ногами в запертую дверь душа, требуя, чтобы затворник вышел и возвратил похищенное имущество. Расстроенный таким жестокосердечием, Вазген, наконец, отворил дверь и швырнул подтяжки в лицо Володе, после чего тот удовлетворенно ушел, чтобы пьянствовать дальше с эфиопом. Между тем, Вазген кинулся в нашу комнату и, громко стеная, снова рухнул на свою кровать. Я лежал на своей. Внезапно он вскочил и, отчаянно взвизгнув, забрался на подоконник открытого окна, выставил ножку в пропасть и стал угрожать, что немедленно выпрыгнет с семнадцатого этажа. Мне это жутко надоело и я, не вставая с кровати, кинул в занудливого самоубийцу подушкой, желая ускорить процесс. После чего у него наступил катарсис. Во всяком случае, Вазген отчего-то резко раздумал сводить счеты с жизнью, вернулся к себе на кровать и остаток дня прошел относительно спокойно, если не считать Володи, который периодически появлялся из комнаты эфиопа и, дико вращая глазами, вставал мстительной тенью над кроватью Вазгена и злобно матерился по поводу намыленных подтяжек.

В итоге все закончилось благополучно. Из Еревана прибыл отец Вазгена, которому пришлось выдержать нелицеприятную беседу с представителями армянского землячества, недовольными тем, что Вазген повсюду доказывал, что каждый второй армянин - представитель нетрадиционной ориентации. Затем задействовали какого-то именитого психотерапевта, который закодировал Вазгена от его странных пристрастий, в результате чего тот однажды явился в нашу комнату и горделиво заявил, что переспал с женщиной. Эта женщина была московской армянкой, на которой он вскоре, от греха подальше, женился и сегодня служит искусствоведом в одном из столичных музеев, проводя отчаянную борьбу с церковью на предмет передачи религиозных ценностей в музейное хранение. Все-таки силен диавол! Часто одной психотерапии оказывается недостаточно для того, чтобы направить грешника на путь добродетели.

***

Гуляя вместе с моим приятелем, вечно нелепо одетым в какую-то зеленую подростковую куртку Алексеем Д. в окрестностях Великого Новгорода, мы вышли на оставленную кем-то поляну, где живописно открывался вид на пепелище от сгоревшего костра и на кучи отбросов. "Вот это напоминает мне наше поколение, лично нас, нашу жизнь- сказал он, показывая на отбросы. "Да нет, мы, скорее, сгоревшее", - ответил я.

Мы приехали на археологические раскопки в Великий Новгород, когда криминальная ситуация в этом городе напоминала фавелы Сан-Паулу. С семи утра помятые личности приходили похмеляться в кафе, а в продовольственных магазинах кассирши ставили ящики с водкой прямо у своих касс и торговали ею до одиннадцати часов вечера. По всему городу постоянно курсировали милицейские патрули и шныряли шайки подростков, которые каждую ночь пытались проникнуть в здание школы, где ночевали наши девушки. Поэтому их приходилось охранять. В конце концов, когда наш дежурный отлучился выпить пива, злоумышленники проникли в класс через форточку, порылись в сумках и вытащили все, что нашли интересным - в основном, музыкальные кассеты с записями группы "Pink Floyd". На место происшествия приехал следователь-кореец по фамилии Пак и зафиксировал отпечатки ног с подоконника. Как ни странно, похитителей впоследствии обнаружили - когда они пытались продать украденное на местном вещевом рынке. Это оказались школьники из той самой школы, в которой мы жили в период раскопок. Пострадавшим от их действий пришлось потом еще раз приехать в Великий Новгород, чтобы присутствовать на суде.

Мы питались в обычном городском кафе, куда, поскольку это происходило во времена мясного дефицита, наше начальство предусмотрительно завезло закупленное в Москве мясо. Поэтому мясные котлеты выдавали только нам, а местные жители были вынуждены довольствоваться гречкой с жаренной яичницей. Это привело к возмущению аборигенов и в кафе побили витрины. Напуганная администрация отказалась нас кормить и мы были вынуждены до конца археологической практики питаться где придется.

Утро в нашей комнате начиналось одинаково - звенела мелочь, которую страждущие собирали на опохмелку. Что касается меня, то мы с Алексеем Д. почти каждый вечер, сопровождаемые завистливыми взглядами однокурсников, отправлялись в более или менее приличное кафе, где неторопливо потягивали через трубочки коктейль под названием "Жар-Птица". Посетили и расположенный в кремле ресторан "Детинец", где отведали мясо, приготовленное в горшочках. Сходили и в сауну.

Работая на раскопках, я случайно наступил на стекло и порезал ногу. Начальник раскопок прислал ко мне симпатичную, но очень глупую студентку-москвичку, которая выполняла у нас роль санитарки. Естественно, я пришел от ее появления в неописуемый ужас и, лежа на кровати, настолько отчаянно прятал свои грязные ступни под одеяло, что она, устав меня уговаривать, ушла, так и не оказав мне помощь. Мой страх никуда не исчез. Постепенно девушки с нашего курса пришли к заключению, что я слегка не в своем уме и стали смотреть на меня, как на пустое место. Заметив меня где-нибудь в городе, стоящим в очереди в пирожковую, они, ни слова не говоря, просто становились впереди меня. И продолжали беседовать между собой, не обращая на мое присутствие никакого внимания. Я, в свою очередь, отчаянно страдал,смущенно переминаясь с ноги на ногу. Такая странная ситуация вызывала недоумение других любителей пирожков, добросовестно стоявших в очереди.

- Девочки, как вам не стыдно, - выговаривала какая-нибудь женщина, - парень стесняется вам сделать замечание, а вы лезете впереди него без очереди!

Я продолжал молчать, создавая у окружающих стойкое впечатление, что я действительно впервые вижу подошедших. А девушки, тихонько посовещавшись между собой, уходили прочь от греха подальше - искать другое место, где можно перекусить. Меня на прощание они, разумеется, не удостаивали ни словом, ни взглядом.

***

После археологических раскопок мы вернулись в Москву. Светило яркое осеннее солнце, природа ликовала. Алексей Д. и Витя Бебель - категоричный паренек небольшого роста, родом с Западной Украины - предложили мне поехать куда-нибудь отдохнуть. Мы встретились на "большом сачке" - в большом вестибюле первого гуманитарного корпуса. Это было место встречи студентов, игнорировавших занятия.

- Устроим праздник, - сказал немногословный Бебель.

В это время в Москве иногда продавали зарубежные сигареты. У меня была пачка финского "Мальборо" и, выйдя из метро, я угостил сигаретами Виктора и Алексея. Свою сигарету, прежде чем ее закурить, я тщательно смял пальцами.

- Зачем издеваешься над сигаретой? - недовольно заметил Бебель.

Неторопливо гуляя по центру, мы увидели на Калининском проспекте группу людей,наблюдавших за игрой приехавших с Кавказа наперсточников. Удивило, что напёрстки были очень большие, похожие на металлические стаканы, и шарик, соответственно, тоже был демонстративно большим. Наверное, в расчёте на особо тупых зевак. И они не заставили себя ждать - какой-то подросток в очках, плача, стал кричать, чтобы ему вернули его деньги. Носатый абрек моментально отреагировал и ударил ребёнка по лицу. После чего мальчишку утащил его старший брат, или просто приятель, а толпа москвичей увлечённо продолжала следить за захватывающим зрелищем.

Мы приехали в кинотеатр "Иллюзион", где в те, не баловавшие зрителей разнообразием кинопродукции времена, нередко показывали европейскую киноклассику. Но в этот раз нам не повезло - в кинотеатре шел фильм Шукшина "Калина красная".

- Все равно сходим, - вынес свой приговор Бебель.

Мы с большим удовольствием посмотрели еще раз русский фильм русского режиссера и вышли на свет Божий, все еще находясь под впечатлением от увиденного.

- Докажем, что есть в жизни праздник. Устроим его, - словами героя фильма Егора Прокудина постановил Бебель.

Мы взяли в магазине бутылку "Рислинга" и распили ее в ближайшем кафе, закусывая шашлыком. После второго тоста все явственно ощутили, что все-таки "есть в этой жизни праздник". Когда мы закончили и вышли из кафе, всем стало совсем хорошо, Что касается меня, с моей расстроенной координацией движений, то мои ноги стали предательски подкашиваться. В это время, желая красиво закончить праздник, Бебель предложил добраться до университета по Москве-реке на катере.

Мы пришли на пристань, купили билет и подошли к трапу, соединявшему катер с причалом. Здесь проверял билеты молодой матрос. Увидев, что я раскачиваюсь, как ветка дерева в ветреную погоду, он категорически заявил:

- Этого не пущу, он нам весь салон заблюет!

Произошла короткая перепалка между моими товарищами и матросом. Я молчал, от жуткого унижения во рту у меня пересохло и уши горели от стыда, но Бебель что-то негромко сказал матросу, после чего тот, злобно ворча, все-таки меня пропустил. Я стал спускаться на катер, но оступился и полетел с лестницы. Матрос и остальные присутствующие захохотали...

Потом мы в сидели пассажирском салоне катера и обсуждали происшедшее.

- Этому придурку нужно было пятак начистить, - злобно заявил Бебель. С соседнего сиденья какой- то парень повернулся к нему и что-то так же злобно спросил. Они некоторое время ругались. Мы с Алексеем Д. ничего не понимали.

- Он тоже из команды, - закончив перебранку, пояснил нам Бебель. - Угрожает вызвать по рации милицию, чтобы нас повязали прямо на пристани. Поэтому лучше сидеть тихо.

Остаток плавания мы действительно просидели молча. На университетской пристани милиции не было. Мы сошли на берег и так же молча направились в общежитие. Прощаясь с нами возле лифта, Бебель неуверенно и задумчиво сказал:

- Нет, я все равно думаю, что все-таки есть в жизни праздник...

***

Несколько ночей напролет мы с Алексеем Д. готовились к сдаче экзамена по истории стран Азии и Африки в средние века. В соседней комнате одиноко спал Юра Тухляев.

Большую часть времени он проводил, лежа на своей кровати, выставив на всеобщее обозрение грудастый торс. При этом часто курил. Однажды пепел его сигареты поджог набитый ватой матрас, который стал тлеть и дымиться. Тухляев, недолго думая, залил очаг возгорания водою из чайника, перевернул матрас, лег на него и невозмутимо продолжал курить. Внезапно он прервал разговор и как-будто начал к чему прислушиваться. Его одутловатая физиономия приняла вопросительное выражение. Затем он вскрикнул и резко вскочил. Сзади у него повалил едкий дым. Оказывается, не до конца погашенный огонь прожег матрас насквозь и уязвил своего владельца с тыла.

Как-то уже под утро, когда осенившая нас тень призраков средневековой Индонезии стала сгущаться, мое сознание начали теснить ужасные видения. Мне казалось что я потерпел кораблекрушение, что погибаю от жажды на острове Сулавеси, что неодолимое течение все дальше уносит меня в неведомое море мрака. Я разразился демоническим хохотом.

- Все, хватит, - решительно заявил Алексей. - Нужно как-нибудь отвлечься. А то мы здесь совсем с ума сойдем.

Посовещавшись, мы взяли в туалете прокачку для унитаза под звучным названием "вантуз" и стали подкрадываться к заранее намеченной жертве. Делали мы это очень громко, смеясь и переговариваясь между собой. Открыв дверь, так что в темную комнату проникла полоска света, мы некоторое время рассматривали спящего. Затем кинули в него вантуз и бросились бежать. Тухляев неожиданно резво вскочил и, схватив вантуз, устремился в погоню. Мы выбежали в коридор и стали бегать вокруг лифтов. Наконец, он выдохся и, размахивая вантузом стал дико кричать:

- Что это?!

- Это вантуз, - пояснил я. В ответ инструмент полетел мне в голову, но я успел уклониться. Тухляев, мерзко ругаясь, отправился дальше спать, а мы вернулись в комнату к нашим занятиям.

Следующей ночью мы вновь решили развлечься. В качестве орудия опыта избрали на этот раз обычную банку, в которую натолкали вату, извлеченную из матраса. Затем эту вату подожгли. Я как-то читал у Джека Лондона, что когда он, будучи бродягой, угодил ненадолго в американскую тюрьму, заключенные в той тюрьме таким способом хранили и передавали друг другу огонь, чтобы можно было прикуривать. Это устройство они называли "трут". Обо всем этом я рассказал Алексею, после чего, морщась и затыкая нос от едкого вонючего дыма, мы снова прокрались к комнате Тухляева и, приоткрыв дверь, поставили на пол банку и вернулись к себе. Некоторое время все было тихо. Внезапно, в коридоре послышался шум шагов, дверь распахнулась и на пороге появился бешено вращающий выпученными глазами Тухляев. Над головой он поднял злополучную банку.

- Что это?! - закричал он.

- Это трут, - все так же невозмутимо пояснил я. Тухляев некоторое время постоял, переваривая информацию, затем, ничего не сказав, вышвырнул банку в открытое окно и возвратился к себе.

Так мы по мере сил пополняли его лексикон. Однако наш труд не пошел Тухляеву на пользу, его интеллектуальное развитие продвигалось с черепашьей скоростью. Каждое утро он подходил к окну, выставляя напоказ свое рыхлое, женоподобное тело, кокетливо отставлял ножку и произносил, озирая окрестности:

- Майский день -именины сердца...

Если сидя у себя в комнате, студенты слышали из туалета характерный звук выкручиваемой лампы - можно было не ходить к гадалке, чтобы узнать, кто это пакостничает. Будучи пойманным на месте преступления, Тухляев сползал на пол и, сидя на корточках, выставлял перед собой руки, защищаясь от ожидаемых оплеух и затрещин. Однако до этого дело, как правило, не доходило - всем было противно. Когда после очередной неудачной попытки похищения лампочки ему напоминали об этом инциденте, Тухляев визгливо кричал:

- Не напоминайте мне о лампочках!

Однажды Тухляев возвращался в общежитие с какой-то пьянки и совершил в троллейбусе, по его выражению, "утробный хихик", испачкав полушубок соседнего пассажира. За это он натурально получил в глаз и пришел к себе в комнату, пугая всех встречных экзотическим видом. Немного пошумев, незадачливый выпивоха лег спать. Войдя к нему ночью, Алексей Д. сразу ощутил специфический запах. Включив свет, обнаружил, что Юра Тухляев, свесив огромные сиськи, трубно храпит, нет, скорее хрипит, а из его рта через всю постель на пол тянется рыжая лужа. Вскоре в комнату началось паломничество: весь этаж желал посмотреть на "утробный хихик"...

Наутро мы с Алексеем Д. сдавали экзамен по истории стран Азии и Африки. Войдя в аудиторию, мы сели за последний стол и начали списывать. При этом нервничали, мешали друг другу, и шумно переругиваясь, раскачивали стол, так что преподавательница была вынуждена сделать нам замечание. Наконец, я сел отвечать и благополучно получил четверку. За мной отвечал Алексей, который, вдохновленный моим примером, бойко изложил необходимый материал. Но здесь, как говорится, нашла коса на камень... Преподавательница, возмущенная нашим непристойным поведением, обрушила гнев на его несчастную голову. Прервав на полуслове его ответ, она стала задавать заведомо сложные дополнительные вопросы. Спустя какое-то время мой приятель, потный от напряжения, вышел в коридор и сообщил, что получил тройку.

Я вспомнил наши бессонные ночи, проведенные за чтением учебника и меня переполнила волна черного гнева. Не понимая, что делаю, я распахнул дверь и ворвался в аудиторию.

- Сука! - завизжал я, брызгая слюной, - Сука! Подлая, грязная б... !

Изумленная преподавательница выкатила на меня глаза, ее челюсть отвисла. Подозреваю, что с ней в жизни еще никто так не разговаривал... Я поорал еще немного и выскочил вон, оглушительно хлопнув дверью.

Вопреки всеобщим ожиданиям, эта история почти не имела для меня последствий. Меня вызвали на воспитательную комиссию и долго воспитывали, однако этим все ограничилось. Очевидно, была принята во внимание моя болезнь. После этого случая я приобрел среди студентов некоторую известность - если не сказать, популярность. Что касается специалистки по Востоку, то, после описанного выше, она, завидев меня в коридоре университета, нервно взбрыкивала обширным крупом и галопом уносилась прочь.

Вернувшись после происшедшего скандала в общежитие, мы застали очень печального Юру Тухляева за развешиванием постиранной одежды и простыней. Он сокрушенно расспрашивал о подробностях вчерашнего "утробного хихика", но нам было не до этого. Я с тоскою думал о возможном отчислении из университета.

После той роковой ночи Юра Тухляев, как принято говорить в таких случаях, взялся за ум: перестал сильно пить, начал исправно посещать занятия, завел полезные знакомства среди москвичей. И хотя по окончании университета ему пришлось несколько лет отработать в провинции, впоследствии он вернулся в столицу и сегодня служит главным редактором верноподданнического журнала "Отчизна". То есть стал вполне благополучным россиянином.

***

На нашем курсе восстановился отслуживший в армии Сергей Нолик. Два года назад он был отчислен из университета, после того как организовал свои собственные поминки. Дело было так: однажды Нолик испытывал, как обычно, настоятельную потребность в алкоголе. Проснувшись поутру и обнаружив, что вся наличность благополучно истрачена, он шаркающей походкой отправился в соседнюю комнату. Там пировал его сосед Сережа Тузов - он сделал несколько бутербродов с сыром и выставил на стол флакон тройного одеколона, а также стакан воды - чтобы не сблевать. Увидев эту картину, Нолик поспешно вышел, едва сдержав рвотные позывы. Постояв в глубоком раздумье в коридоре, он, держась за стены, направился в комнату к своей подружке. И там у них созрел план.

С серьезным видом подружка Нолика обошла студенческую общественность, рассказывая, что Нолик умер и необходимо его помянуть. Почти все по такому случаю поделились денежными средствами, с помощью которых была достигнута цель - был закуплен необходимый алкоголь. В комнату Нолика началось паломничество. Хозяин встречал безутешных приятелей, лежа с закрытыми глазами на кровати, при этом держал горящую свечку. Все сокрушались и вспоминали заслуги покойного. Естественно, выпивали. Время от времени "умерший" хитро подмигивал и в рот ему лили вино. В итоге присутствующие, включая самого виновника торжества, напились до неадекватного состояния. Свеча выпала из ослабевших пальцев "умершего", загорелся толстый ватный матрас. Началась паника, гости метались по комнате с пылающим матрасом и не знали, что делать. Наконец догадались выкинуть матрас в окно. В результате прибыл оперотряд и арестовал всех присутствовавших. Основная масса участником пьянки отделалась легким испугом, однако организатора решили наказать по всей строгости и отчислили из университета. Почти сразу же после этого его призвали на службу в армию.

Служил Нолик в городе Балашов Саратовской области, в стройбате. Там кто-то из не обремененных интеллектом сослуживцев пробил ему голову молотком, однако Нолик благополучно выжил и даже нисколько не утратил жизнерадостности.

Восстановившись в университете, Нолик восстановил и свои отношения с прежней подружкой. Изголодавшись в армии, он постоянно с ней уединялся. Коварные соседи сладкой парочки, увидев это, включали в самый ответственный момент проигрыватель с песней группы "Земляне" под названием "Земля в иллюминаторе", которую страстный любовник отчего-то ненавидел всеми фибрами своей души. После первых же аккордов несчастный в голом виде, не удосужившись даже прикрыться полотенцем, выскакивал в коридор и начинал отчаянно ругаться.

Помимо регулярных занятий сексом, Нолик затеял коллекционировать всевозможные таблички, безжалостно срывая их со стен в присутственных местах. На дверь туалета он приколотил табличку, собственноручно украденную из пивного бара "Коралл". На ней было написано: "Вход в зал прекращается в 20 часов".

Его книжные полки с произведениями классиков марксизма - ленинизма украшала обильная, заботливо собранная по всему общежитию паутина. Выпив водки, Нолик приходил в лирическое настроение и включал на своем дешевом проигрывателе пластинку с речами Л.И.Брежнева, произнесенными на съезде комсомола. При этом слушал речи на скорости 78 оборотов в минуту, так что бормотание престарелого вождя напоминало писк мультипликационного героя - и грустил. Иногда по его щеке скатывалась скупая слеза...

Вот с этим Ноликом судьба нас однажды забросила на овощную базу, где мы перебирали картошку. Естественно, вечно голодные студенты, после работы выносили некоторое количество картошки себе на прокорм и охрана базы в лице сидевшего в домике на входе милиционера смотрела на это сквозь пальцы. Предварительно все запаслись небольшими по размеру, но вместительными рюкзаками и мешками. Все, кроме нас с Ноликом.

Чтобы вынести картошку, Нолик пожертвовал своей курткой, куда мы высыпали целый мешок. Поскольку Нолик внес таким образом свой посильный вклад в предприятие, нести картошку довелось мне. Я шел последним, сгорбившись под тяжестью ноши и не обратить на меня внимание было невозможно.

Милиционер, скучным взглядом провожавший покидающих овощную базу студентов, при виде меня заметно оживился.

- Стой! - рявкнул он. - Покажи, что несешь.

Я с облегчением бросил на землю свой груз и по асфальту весело посыпалась картошка. Я увидел, как мои товарищи, воровато оглянувшись, убедились, что я попал в беду и ускорили свой шаг по направлению к ближайшей станции электрички.

- Собирай и неси в дом, - приказал милиционер. Я послушался.

Но едва я оказался наедине с ним в домике, меня прорвало. Я стал возмущенно, постоянно срываясь на визг, кричать, что я - голодный студент, что другие тоже выносят, но их никто не хватает... Вначале страж овощной базы пытался отвечать мне отборным матом и угрозами, но затем замолчал и, исподлобья поглядывая на меня, угрюмо морщился от моих несносных криков.

- Забирай картошку и проваливай, - наконец приказал он.

Пока происходило это разбирательство, ушла последняя электричка. Все уехали - никто из студентов не захотел меня подождать. Я долго пытался остановить какую-нибудь попутную машину, нелепо размахивая руками на безлюдной дороге. Наконец, меня бесплатно подвез водитель бензовоза. Глубокой ночью я вошел в незакрытую комнату Нолика и с грохотом вывалил на пол злополучную картошку.


***

Был в театре. Играли русского дурака Филатку. Очень смеялся. Тоска! - вот заветное слово, которое я произносил и вслух и про себя, все чаще и чаще. Слишком емко это слово отражало мою мизантропию и всю мою жизнь..

Читая роман швейцарского писателя Сильвио Блаттера "А тоска все сильней" я постоянно переносил на свою жизнь поступки и размышления героев и с горьким удовлетворением отмечал большое сходство. Тоска...

Хорошо изученные, привычные недуги не кажутся уже ни страшными, ни опасными: притерпевшись к ним, их легче переносить. Вот только к тоске нельзя притерпеться. В ней нет той примеси игры, которая есть в грусти, - настырная, глухая, она знать не знает причуд и фантазий, от нее не увильнешь, с ней не пококетничаешь. Сколько ни рассуждай о ней, как ни расписывай, ее от этого не убудет и не прибудет. Она есть, да и все.

По мере осознания никчемности жизни во мне рос бунт, и черная волна озлобленности теперь накрывала меня все чаще и сильнее. С тоскою я понимал, что поступление в университет не вырвало меня из замкнутого круга одиночества и отчаяния, от которых перестали спасать даже тайные мечты. Но все равно я не оставил грез, хотя они стали более целеустремленными. Бежать! - стучало в моих висках, когда я наблюдал очередную несправедливость. Наивный! Я не знал, что это абсолютно безнадежная затея - попытаться убежать от самого себя...

Меня постоянно останавливала милиция, поэтому я всюду носил с собой паспорт. Убедившись, что я не пьян, милиционеры озадаченно возвращали документ. Один даже сказал:

- Извини, служба такая.

Некоторые стражи порядка не затрудняли себя разговором, а встретившись со мной где-нибудь в переходе метро, начинали кривляться, изображая мою лунную походку. Наверно, им казалось это остроумным.

Однажды мы выпивали на лестнице общежития и в нашей компании присутствовал завязавший алкоголик. Он не пил, но наблюдал за нами, кряхтел и на глазах пьянел. В то время достать ночью водку было довольно проблематично - приходилось обращаться к таксистам или к водителям - частникам. Когда закончились запасы спиртного, все стали уговаривать сбегать за водкой, как самого опытного, но он наотрез отказался. Тогда отправили меня. На прощанье бывший алкоголик снабдил меня инструкцией: остановить машину, открыть дверь, спросить: "водяра есть?", потом обязательно попробовать пробку, плотно ли она закрыта.

Я вышел один на дорогу. Долгое время никто не останавливался, так что я уже хотел вернуться ни с чем. Но вдруг возле меня затормозила машина, за рулем которой сидел серьезного вида крепкий мужчина.

- Водяра есть? - спросил я, согласно полученной инструкции.

- Садись, - сказал водитель. И я сел. Но вместо того, чтобы вынуть бутылку, водитель неожиданно нажал на газ.

- Э, мы куда это? - тревожно спросил я.

- У меня водка там, - ответил мужчина, неопределенно показав взглядом куда-то вперед. Мы ехали вдоль по проспекту и на душе у меня было неспокойно. Мои смутные предчувствия оправдались, когда мы подъехали к метро "Университет", вошли в подземный переход и оказались в отделении милиции, где злобно посматривающие на меня милиционеры зарегистрировали факт моего привода, отняли все деньги как бы в качестве штрафа, после чего я был выставлен за ненадобностью на улицу.

Мои нервы были на взводе. Я шел возле входа в метро и разговаривал сам с сбой. Под ноги попалась пустая бутылка из под "Фанты". Я пнул ее и она с грохотом покатилась в темноту. Внезапно в мою, разгоряченную происшедшим, голову пришла счастливая мысль. Я отправился в темноту, разыскал бутылку, и спрятав ее под полой своего серого пиджака, принялся лихорадочно озираться в поисках жертвы. Мне на глаза попался ярко освещенный ларек с прохладительными напитками, где стройными рядами были выставлены бутылки с "Фантой" и с "Пепси-колой". Подкравшись сбоку к киоску, я яростно запустил в него своей бутылкой. Раздался грохот и звон разбивающегося стекла. Я изо всех сил бросился бежать прочь.

***

В одной из студенческих компаний я познакомился с Ирой Болховитиной. Она приехала к какой-то своей подруге на ноябрьские праздники из Петербурга. Это была небольшого роста интересная девушка с большими глазами и глубокими познаниями в литературе, она училась на филологическом факультете петербургского университета. Изучала санскрит под руководством профессора Редшона. В компании в основном молчала, но ее присутствие взволновало меня до чрезвычайности. Мне почему-то показалось, что все еще может наладиться, я отыщу живую душу, которая меня поймет, и не буду больше одинок. Тем не менее, в течение всего вечера мне так и не удалось заставить себя сказать ей хотя бы единое слово. Я, как обычно, тоскливо молчал, по моему лицу обильно струился пот.

Вернувшись к себе в комнату, я почти всю ночь не мог заснуть: лежал на кровати, нервно курил и думал об Ирине. Она мне нравилась все больше и больше. При этом я не испытывал по отношению к ней никаких эротических желаний, а только острую жажду душевной близости.

На следующее утро я отважился на подвиг: постучал в комнату, где она ночевала и, заикаясь от волнения, пригласил ее в кино. Меня отчего-то почти не удивило ее согласие, все происходило как будто бы во сне.

Вечером, когда я зашел за ней, она была в комнате одна, одетая и готовая к походу в кино, но зачем-то ненадолго вышла в умывальник. Я молча стоял в ожидании посреди комнаты, и вдруг в моем сознании молнией сверкнуло странное побуждение - я открыл дверцу шкафчика, где хранилась ее одежда и стал лихорадочно в ней копаться. Это была именно ее одежда, я узнал ее по футболке, в которой Ирина сидела вчера. Вытащив из небольшой стопки белья интимную принадлежность туалета, я судорожным движением затолкал ее к себе в джинсы. И вовремя - хозяйка уже возвращалась.

После этого мы вышли из общежития и отправились на автобусе в кинотеатр. Когда начался сеанс, я долго собирался с духом и наконец взял в темноте ее маленькую руку, положил себе на колени и стал нежно поглаживать. Она не возражала, лишь, как мне показалось, едва слышно вздохнула.

На следующий день она возвращалась в Петербург. Я проводил ее на вокзал, помог донести до вагона сумку, но так и не решился поцеловать на прощание. Вместо этого, робко попросил ее адрес. Она мне его написала на листочке, вырванном из записной книжки и пригласила приехать в гости, пообещав разместить меня в своем общежитии. Я был вне себя от счастья. Весь обратный путь, стоя в вагоне метро, я грезил наяву о наших будущих отношениях. Вернувшись в общежитие, украдкой достал из своей сумки похищенный, сохранивший запах тела моей возлюбленной талисман, закрылся в комнате и погрузил в него свое пылающее лицо.

***

Я стал почти ежедневно писать Ирине письма, но не получал ответа. Тогда решился на поездку в Петербург. Случайно узнав, что туда собирается, чтобы посмотреть город, мой однокурсник, родом из Таджикистана, по имени Мухсин, я присоединился к нему.

Мы выехали ночью с того же вокзала, с которого я недавно провожал Ирину. Билетов не было, но Мухсин договорился с проводницей и остался в ее купе, а я устроился на верхней боковой полке. Это был странный вагон - в нем на какую-то выставку везли декоративных собак. Когда я глубокой ночью спустился вниз, чтобы пройти в туалет, то сразу наступил кому-то на хвост. Владелец хвоста издал душераздирающий визг, которому дружно вторили все путешествующие собаки. Я в страхе заскочил обратно на полку и вплоть до утра терпел, не решаясь повторить свое рискованное предприятие.

Приехав в Петербург, мы с Мухсином прогулялись по Невскому проспекту, а потом спустились в метро и поехали на станцию "Парк победы", по адресу, который оставила мне Ирина. Добравшись до общежития, благополучно миновали мирно дремавшего на посту вахтера, поднялись на третий этаж и я, с замирающим сердцем, постучался в комнату Ирины.

Дверь открыла ее соседка. Она сообщила, что Ира будет дома только после восьми часов вечера и разрешила оставить в комнате свои вещи. После бессонной ночи у меня, видимо, был крайне помятый и изможденный вид, так что девушка посмотрела на меня с явным испугом, спросила, не болен ли я, и предложила прилечь отдохнуть в их комнате на диванчике. Я смутился и, конечно, отказался, и мы, оставив вещи, отправились бродить по Петербургу. Походили по залам Эрмитажа, что еще больше усилило мою усталость. Но дело было зимой и долго находиться на открытом воздухе было невозможно по причине холода. Посидели в столовой, а вечером, когда стемнело, снова отправились в общежитие.

На этот раз вход охранял какой-то зловредный мужчина - судя по всему, отставной военный. Он долго и придирчиво рассматривал наши паспорта, но внутрь все равно не пустил, велев подождать в фойе на скамеечке. Немного погодя вышли Ирина с соседкой и с невозмутимыми выражениями лиц поставили перед нами оставленные накануне в их комнате вещи.

- С ночевкой ничего не получится, - сказала Ирина. - У нас здесь строго. Вам придется ехать в гостиницу.

Я попытался завязать с ней беседу, но девушку как-будто бы подменили. На все мои предложения погулять завтра вместе по Петербургу она отвечала отказом - односложно, раздраженно и агрессивно. Было очевидно, что вся эта ситуация ее крайне тяготит. Нам ничего не оставалось, как попрощаться и, за неимением денег в количестве, достаточном для того, чтобы остановиться в гостинице, отправиться ночевать на московский вокзал. Там мы и просидели всю ночь в креслах, обняв свои сумки. Утром я зашел покурить в вокзальный туалет и практически сразу следом за мной туда заскочил милиционер.

- Рупь штраф! Рупь штраф! - стал радостно восклицать он, поочередно указывая пальцем на куривших мужчин. Когда очередь дошла до меня, он заглянул мне в глаза и вместо повторения все той же фразы, внезапно покачал головой и грустно сказал:

- Нет слов...

Я ничего не ответил, грустно погасил сигарету и вышел. Штраф с меня почему-то не взяли.

Утром мы, усталые и злые, снова отправились в общежития университета, где во дворе Мухсин увидел студента восточной внешности.

- Ты таджик? - сурово спросил его мой попутчик.

- Нет, я туркмен, - ответил тот.

- Это ничего, - простил его Мухсин. - А мы вот таджики. Приехали к тебе в гости. Будешь показывать нам город.

Туркмен, нисколько не возражая, повел нас к себе в комнату. Там мы сели за стол, стали пить зеленый чай и неспешно беседовать. Спустя какое-то время в комнату подтянулись другие туркмены и поставили перед нами мыску дымящегося плова. Наконец, разыскали земляков Мухсина. Они устроили нас жить в общежитии, причем в женском блоке и даже принесли от коменданта белье и застелили наши кровати. По ночам, пугая меня, Мухсин лежал на кровати и стучал в стенку к нашим соседкам, но те были явно недовольны нашим появлением и, к моему большому облегчению, не выражали никакого желания познакомиться поближе. Напротив, таджики почти каждый вечер готовили нам плов и развлекали нас разговорами, рассказывая истории о своей жизни в горных кишлаках. Так, они со смехом поведали, что однажды громкими криками спугнули крестьянина, который собирался совершить соитие со своим ослом. Несчастный в страхе спрятался под осла и, сидя там, ласково поглаживал его по бокам, чтобы испуганное не меньше своего хозяина животное не убежало в горы. Днем таджики показывали нам городские достопримечательности - несмотря на то, что многим нужно было готовиться к сессии.

В Москву мы возвращались с сумками, полными гостинцев. Перед входом в общежитие я остановился на крыльце, чтобы обдумать происшедшее и покурить, а Мухсин поднялся на лифте на свой этаж. Покурив, я взял свои сумки и отправился следом за ним. На вахте дежурила новая вахтерша, испитого вида женщина лет сорока. Внезапно она преградила мне путь и потребовала пропуск. У меня его не было, и она наотрез отказалась меня впустить домой. Завязался скандал, вокруг собрались выходившие из столовой студенты, многие из которых меня знали. Они стали требовать, чтобы меня пропустили, некоторые даже схватили меня за руки и стали тянуть через проходную, но дежурная мертвой хваткой вцепилась в воротник моего пальто и не пускала, угрожая вызвать милицию. Она кричала, что я при ходьбе шатаюсь, а значит - пьян. Меня как будто парализовало, в голове помутилось, во рту пересохло, и я, как тогда, при посадке на речной катер, на время лишился дара речи.

Потом я опомнился. Отвел ретивую охранницу в сторону. Показал ей паспорт с пропиской и, заикаясь от чувства унижения, рассказал о своей болезни. Наблюдавшие эту постыдную картину студенты продолжали возмущаться. Лишь после этого вахтерша соизволила меня пропустить.

- А что? Меня сам ректор ценит. Я - умница! - победно крикнула она свидетелям происшедшей сцены и те, глухо ворча, стали расходиться. А она горделиво вернулась в свою стеклянную будку.

А я подхватил свои сумки, бросился к лифту, поднялся на свой этаж, вошел в комнату и рухнул ничком на кровать. Полежав немного, вскочил, достал из шкафа украденный мной талисман моей несостоявшейся пассии, направился с ним прямиком в туалет, бросил свой талисман в унитаз и яростно смыл. Унитаз вышел из берегов...

Так трагикомически закончилась моя первая и единственная в жизни любовь.

***

На следующий день, очевидно, на нервной почве, я почувствовал острые боли в желудке. У одного из соседей я как-то видел импортные желудочные капли и, недолго думая, выпил весь флакон, чтобы посмотреть, как подействует это средство. Ничего хорошего не получилось. Наутро я почувствовал, что мою шею сводит судорога, голова поднимается вверх и ее невозможно вернуть в привычное положение. Произошел частичный паралич, речь стала смазанной. Я постучал в комнату к Алексею Д. и прилег у него на кровати. Он вызвал скорую помощь.

Приехавший врач сделал мне промывание желудка. Когда из горла полилось красное вино, он решил, что это кровь, и заметно испугался. Потом мне помогли одеться, вывели под руки из общежития, я занял свое место в машине скорой помощи, и мы поехали через весь город в больницу.

В приемный покой меня завезли на каталке. Я лежал и смотрел в потолок, перед моими глазами бежали светящиеся квадратики освещения. Когда врач сдавал меня с рук на руки своим коллегам из больницы, я, все еще лежа на каталке, почувствовал, как с моей головы кто-то снял зимнюю шапку.

- Шапка упала, -оглянувшись, сказал я и увидел, что врач скорой помощи держит ее в руках.

- Ничего, - отвечал он, и больше шапку я не увидел. Меня привезли в комнату, находившуюся перед помещением реанимации и санитар велел раздеваться. Я так и сделал, вошел в реанимацию и лег на стол. Меня зафиксировали и поставили капельницу.

Это был ад, но я находился под воздействием лекарств и слабо реагировал на происходящее. В течение ночи постоянно привозили всё новых пострадавших. Женщина, видимо попавшая в автокатастрофу, постоянно кричала, но врачи, дежурившие в реанимации - молодые парни и девушки - отвечали на её крики отборным матом, поскольку она отвлекала их от распития спиртного. Когда кто-нибудь из больных просил "утку", ему, смеясь, отвечали: "Ты что, в ресторан пришёл - может тебе подать ещё и курицу?"

Время от времени санитары неожиданно возникали передо мной и начинали кричать:

- Зачем пил лекарства?

- Хотел догнаться, - машинально отвечал я. По соседству лежал молодой парень с пулевым ранением. Мы с ним разговорились. Когда ближе к утру на мой зов наконец пришли санитарки и принесли "утку", я столько туда напрудил, что едва не наводнил всю палату. Они сообщили, что утром меня переведут в обычную палату. Мой соед очень расстроился.

- Мне будет тебя не хватать, - сказал он, но мне было все равно.

Утром пришёл санитар, чтобы перевести меня в общую палату. Он попросил меня заодно помочь ему катить тележку, на которой лежало, завёрнутое с головой, чьё-то тело. В ответ он обещал "показать мне больницу изнутри". И действительно, мы прокатили с ним эту тележку по разным коридорам, опускались на каких-то лифтах, а потом санитар сдал покойника по назначению и привёл, наконец, меня в общую палату. Окна этой комнаты были защищены решётками - здесь, в основном, лежали наркоманы и несостоявшиеся самоубийцы. Поскольку в реанимации меня не кормили, я проголодался, и когда появился старенький врач-психиатр, чтобы обследовать меня на предмет возможного суицида, я сказал ему об этом. Однако врач мое сообщение уныло проигнорировал. Лишь наркоманы, услышав, что я голоден, дали чего-то поесть.

В палате лежал дед, выпивший уксусную эссенцию. Он плохо соображал и ещё хуже разговаривал, однако постоянно вставал с кровати и выходил в коридор без штанов. Санитарки, мерзко сквернословя, загоняли его обратно и требовали одеться, но дед постоянно забывал, что штаны ему выдали, и снова пёр в коридор, требуя штаны и размахивая своим хозяйством.

У другого больного недавно погибла дочь и его постоянно привязывали к кровати, поскольку он буйствовал, и никакое снотворное ему надолго не помогало. Ночью этот человек бредил и разговаривал со своей умершей дочерью Леной по воображаемому телефону. Эти разговоры продолжались до утра, поэтому унылые наркоманы и самоубийцы глубокой ночью в массовом порядке плелись в туалет и мрачно курили там. Сидевший за ночным столиком дежурный врач провожал наше шествие понимающими взглядами.

Когда я совсем пришел в чувство, мне остро захотелось курить, но сигарет не было. Я стрельнул несколько сигарет у лежавшего на соседней койке наркомана, затем стал ходить и просить сигареты в соседнюю палату. Там стоял телевизор, а один из страдальцев читал книгу. На его тумбочке лежало еще несколько книжек. Закурить он мне дал, а вот почитать - нет. Пару раз я тайком утащил несколько сигарет из тумбочки своего соседа. Дошло до того, что в заплеванном больничном туалете я рылся в мусорной корзине и отыскивая там слюнявые окурки, с наслаждением дымил. Меня спас от табачного голода навестивший меня Алексей Д. Правда, сигареты он мне не принес, но я отправил его обратно к метро, где он приобрел для меня целый блок "Родопи".

В нашей палате лежал очень мрачный, огромного роста бородатый неразговорчивый человек. Несколько раз к нему приходил милиционер и снимал с него показания. Бородатый постоянно молча курил в туалете. Иногда, страдая бессонницей, я глубокой ночью выходил покурить и заставал его там. Мы моча курили, при этом каждый думал о чем-то своем. Потом возвращались в палату и снова безуспешно пытались уснуть.

В больнице кормили отвратительно - в основном, слипшимися макаронами и вареной свеклой. В полдень приносили железный чайник с жидкостью, выкрашенной наподобие чая. Каждый вечер врачи за деньги кололи наркоманам "нечто" и называли это "актом гуманности".

Когда, наконец, мы стали выписываться и получать свою одежду, я, как уже было сказано, выяснил, что остался без шапки, но я к тому времени нечто подобное уже предполагал. В списке моих вещей шапки не оказалось. А мой сосед-наркоман лишился пальто и в знак протеста, в общем помещении, где получали свои вещи и женщины и мужчины, снял трусы и стал размахивать ими и мерзко сквернословить. В итоге, чтобы отвязаться, ему выдали какую то рыжую больничную кацавейку, в которой он и поплёлся к ближайшему метро. А следом за ним и я.

***

На следующий день я все утро читал газеты. Странные дела творились в Испании. Я даже не мог хорошенько разобрать их. У меня окончательно созрел план бежать из нашей странной военной страны в Испанию и разыскать там своих родственников. В то время выехать просто так за рубеж было невозможно. Оставался нелегальный переход границы.

Я купил в книжном магазине на Кузнецком мосту подробную географическую карту и, тщательно изучив возможные варианты бегства, остановился на румынской границе. Нет, на выбор именно этого варианта меня не натолкнул пример известного литературного персонажа Остапа Бендера - сочинения Ильфа и Петрова я терпеть не мог. Просто я рассудил, что, поскольку у румынского диктатора Чаушеску всегда были достаточно прохладные отношения с руководством нашей страны, то данный факт возможно снизит вероятность выдачи меня обратно в случае поимки румынскими пограничниками.

К подготовке своего бегства я подошел очень серьезно: приобрел учебники, словари и начал изучать румынский язык - благо он весьма похож на испанский. Полностью поглощенный новыми проблемами, я не только полностью забросил учебу, но и отдалился от тех немногих приятелей, с которыми поддерживал отношения. Все это было уже в прошлом.

Однако, когда ко мне пришел Дима Ватрушкин и пригласил меня встретить вместе с его дружной компанией последний - за время нашего обучения в университете - новый год, я согласился.

Встреча нового года началась с того, что во всем общежитии погас свет. Это Юра Тухляев, которого не пригласили ни в одну компанию, решил сварить себе макароны в электрическом чайнике. Спустя полчаса откуда-то пришли электрики и, сопровождаемые возмущенными ругательствами студентов, починили поломку. Однако, когда они ушли, упорный Тухляев снова воткнул шнур от чайника в розетку и здание вновь охватила тьма. Ответом был всеобщий крик, свист и женский визг. После того, как свет еще раз включили, Тухляев решил, от греха подальше, не повторять свой эксперимент, опасаясь, что его могут вычислить и набить морду. Вместо этого он стал ходить из комнаты в комнату, возмущаясь и возбужденно обсуждая происшедшее.

Компания собралась достаточно пестрая, но веселая. Когда спиртное стало подходить к концу, Ватрушкин принес из душа железный таз и слил в него весь оставшийся алкоголь - пиво, портвейн и водку. Присутствующие начали черпать спиртное стаканами прямо из таза и пить. Заметно развеселившись, затеяли экстрим - решили полазить - на высоте семнадцатого этажа - из окна на соседний балкон и обратно. Когда в комнату заглянул пьяненький Юра Тухляев, он обнаружил, что никого нет, присел за стол и стал заниматься самообслуживанием. Внезапно в окно залез Дима Ватрушкин, за ним, по очереди, остальные. Изумлению Тухляева не было предела.

Когда алкоголь закончился окончательно, Дима отправился за новой порцией. Все погрузились в ожидание. Внезапно дверь распахнулась и в комнату с устрашающими воплями ворвался Сергей Нолик и с ним еще два человека. В руках они держали большие чашки с солеными помидорами, которыми и начали забрасывать присутствующих. Возникла паника, Алексей Д. успел спрятаться под стол, другие попали под обстрел. Совершив свою агрессивную акцию, Нолик и компания, радостно хохоча, убрались восвояси.

Спустя какое-то время вернулся Ватрушкин, в его пакете что-то заманчиво позвякивало. Он с изумлением стал озирать разгромленную комнату. И было на что посмотреть! Повсюду - со стен, с висевшего на спинке стула костюма и даже с экрана телевизора - медленно стекали осклизлые помидоры!

- Раздевайтесь! - приказал Ватрушкин и, подавая пример, стянул через голову свитер. Все разделись по пояс, чтобы не снова не запачкаться в предстоящей потасовке, взяли со стола подвернувшиеся под руки продукты и отправились осуществлять акцию возмездия.

Наши противники даже не сочли нужным закрыться в своей комнате, но зачем-то все как один переоделись в белоснежные костюмы. Возможно, это был какой-то непонятный для нас сюрреалистический экшн. Все трое негромко разговаривали, сидя вокруг небольшого журнального столика в обществе японца и француженки - двух студентов с нашего курса, которые познакомились и поженились в Москве.

Но если они думали, что присутствие иностранцев заставит нас изменить свои планы то жестоко просчитались! Ворвавшись в комнату, мы открыли ураганный обстрел помидорами, салатами, пирожными. Виновник торжества Нолик все это время сидел на стуле с совершенно идиотским лицом, не предпринимая ни малейшей попытки к сопротивлению и, судя по всему, был совершенно счастлив. В это время Ватрушкин, сопя от усердия, размазывал по его лысеющей голове роскошный шоколадный торт.

Но все это еще не полностью удовлетворило его чувство мести. Ватрушкин снял с петель и аккуратно прислонил к стене все двери в коридоре наших врагов. На следующее утро проснувшиеся жильцы с недоумением наблюдали странную картину и пытались восстановить в памяти события прошедшей бурной ночи. Так прошло празднование моего последнего нового года, который я встречал пока еще в статусе студента Московского университета.

***

Я приобрел в магазине "Атлас" подробные карты Румынии, Югославии, Италии и Франции. Затем посетил магазин ГУМ и купил компас и детский надувной круг, поскольку почти не умел плавать. Необходимым запасом элементарных румынских слов я уже обладал. На этом мои приготовления в основном закончились. Ни с кем не попрощавшись, я покинул общежитие, сел в кишиневский поезд и отправился в юго-западном направлении.

В Кишиневе отправился на попутных машинах, вплотную приблизился к пограничной зоне и дальше пошел пешком, стараясь держаться в отдалении от больших дорог. Пропуска в пограничную зону у меня, понятное дело, не было. Пару раз в небольшом приграничном городке я едва не угодил в руки патруля. В первый раз я притворился сумасшедшим. В другой раз столкнулся с патрульными лицом к лицу на местном рынке, где они проверяли документы. Военные пристально на меня посмотрели и двинулись в мою сторону, но в это время старшего кто-то окликнул. Он обернулся и я, воспользовавшись этим, помчался прочь. Меня не преследовали.

На румынскую границу я вышел глубокой ночью и затаился в зарослях на берегу реки Прут непосредственно под пограничной вышкой, резонно решив, что это - самое безопасное место для заплыва на ту сторону. Несколько часов я сидел, замерев, и напряженно прислушивался, но не заметил никакой опасности. Наконец я решился. Тихонько надул свой круг, разделся. Сложил одежду в рюкзак. Неслышно ступая, зашел в воду. Это были первые шаги к исполнению мечты. Тем не менее, я не чувствовал никакого воодушевления, но и страха почему-то почти не было. Все происходило вполне буднично.

Добравшись до противоположного берега я, стараясь не шуметь, направился через заросли на запад. Мне необходимо было идти как можно быстрее, потому что утром пограничники наверняка обнаружат мои следы на контрольно-следовой полосе и устремятся в погоню. По крайней мере, именно так я все это себе представлял, хотя мои знания опирались, в основном, на прочитанную в детстве военно-приключенческую литературу.

Пройдя несколько километров по лесу, я вышел на поляну и позволил себе отдохнуть. Более того, я разжёг костёр, просушил обувь и обогрелся. Но какая-то собака спугнула меня своим лаем. С севера к лесу примыкало болото, и если бы на меня вздумали устроить облаву, то бежать мне было некуда. Поэтому я старался вести себя тихо и не попадаться на глаза румынам. Ходить, из-за всё более увеличивающихся ран на ногах, мне стало тяжело. Теперь при каждом шаге я испытывал резкую боль в натёртых местах и поэтому старался ставить ноги на всю ступню, не сгибая их в суставах. От недоедания и нервного перенапряжения мой голос поменял тембр, а движения тела стали еще более разболтанными и скованными. Однако в предстоящую ночь мне нужно было прошагать ещё около тридцати километров, и весь день я себя морально подготавливал к этому. Есть не хотелось, но несколько кусков хлеба из чувства необходимости я съел. Меня не столько страшили трудности пути, сколько неизвестность его результата. Моей ближайшей целью был небольшой городок Бырлад, где я рассчитывал сесть на поезд и добраться до Бухареста. А там видно будет.

Услышав шум движения поезда, я направился в сторону железной дороги и, добравшись до нее, пошел по рельсам на запад. Моему движению мешали часто идущие в обеих направлениях поезда дальнего следования. Всякий раз, когда они начинали приближаться, я сходил с насыпи или прятался за столбами электропередачи, чтобы в свете прожекторов меня не увидели машинисты. Эта мера предосторожности оказалась не лишней, так как после ареста румынский следователь сказал, что пограничники обязали всех машинистов сообщать о подозрительных людях, идущих по путям. С началом утреннего движения электричек мне пришлось свернуть в лес, где, найдя место посуше, я часа два хорошо поспал, расположившись прямо на земле. А когда наступило дневное окно в их движении, я с трудом успел дойти до какой-то небольшой станции. Я с удовлетворением обнаружил, что по внешнему виду не слишком отличаюсь от коренных жителей этой страны. Возможно поэтому встречные румыны не обращали на меня особого внимания.

- Dă pâine! (Дай хлеба!) - нахально обратился я к прохожему на станции, по виду напоминающему крестьянина. Он сидел на большой сумке и лениво жевал булку. Сумрачно посмотрев на меня, он,тем не менее, полез в сумку, достал оттуда большую краюху хлеба и отломил солидный ломоть.

- Mănâncă, tramp! - усмехнувшись, сказал он мне. Таким образом, мое знание румынского языка было блестяще подтверждено. Получив хлеб, я сразу ушел со станции и, вернувшись назад, весь остаток дня отсиживался на заброшенной ферме. Теперь, чтобы идти дальше, мне вновь надо было дожидаться темноты. Я доел остатки хлеба, пожевал молодую, только что проклюнувшуюся крапивку и с наступлением темноты двинулся дальше. На станции в это время стояло много грузовых составов, идя между которыми, я незамеченный обходчиками, миновал её. Далее, прошагав ещё около двух часов, я остановился на ночлег. Для сна залез на чердак деревянного сарая, где хранились бочки с креозотом и инструмент путевых рабочих. Во время сна, помню, ужасно замёрз, так как мокрые кроссовки пришлось снять, а голые ноги прикрыть было совершенно нечем. Поэтому время от времени у себя под пиджаком я жёг зажигалку и таким образом немного согревался.

Когда стемнело, я прошагал ещё часа три и окончательно выбился из сил. Вокруг была всё та же картина: бесконечные заводи, водные протоки и поломанные деревья, на обход которых уходило много сил и времени. Из-за усталости и ран на ногах почти каждые тридцать метров приходилось останавливаться и отдыхать прислонившись к дереву, так как не находилось сухого места куда бы можно было присесть. Шёл я уже чисто интуитивно наугад и вполне вероятно, что мог ходить по одному и тому же месту кругами. Подступило отчаяние и мне уже начало казаться, что из этого леса я никогда не выйду, встречу здесь свою смерть. Но слабости, переходящей в апатию и сон, которые обычно предшествуют предсмертному состоянию, я не испытывал. Было состояние близкое к панике. Собрав свою волю в кулак, я решил всё время идти в одном направлении, ориентируясь по компасу. Ведь невозможно, чтобы лес никогда не кончился.

Во всё время перехода меня постоянно мучила жажда. Поначалу я носил воду в полуторалитровой пластиковой бутылке, которую нашёл по дороге. Но в лесу было много талых протоков и ручьёв, и выбросив бутылку за ненадобностью, я частенько прикладывался к ним, чтобы напиться. Странным образом пустая вода из ручьёв не только утоляла мою жажду, но и придавала сил и энергии.


Как только рассвело, я выбрался на просёлочную дорогу и сразу оказался в небольшой деревне, стоящей на берегу озера. В ней все еще спали, и на улице стояла тишина. Из подворотни одного из домов навстречу мне вышел парень лет тридцати, одетый по-сельски в рабочую одежду. В руках он держал удочку и, вероятно, направлялся на рыбалку. Когда мы поравнялись, я спросил его осипшим от слабости голосом:

- Dă-mi banii - mi-e foame! (Дай мне денег, я голоден!)

Безопаснее было спросить у него еды, но от долгой ходьбы по лесу я совсем одичал и утратил осторожность. Кроме того, мне хотелось купить сигарет и вина. Парень коротко бросил мне:

- Aşteptaţi aici (Жди здесь), - и куда-то быстро ушел. Возможно он отправился донести на меня? - лениво размышлял я, но, так же, как и во время перехода через границу, мною овладело удивительное безразличие. Наверное, я просто устал.

Вернувшийся парень принес немного денег, хлеба и несколько сигарет. Я поблагодарил его и отправился дальше. На окраине деревни зашел в небольшую продуктовую лавку и, совершенно не понимая, какой суммой располагаю, ухитрился купить бутылку какого-то мутного пойла. После расчёта отошёл от магазина метров на пятьдесят и сразу свернул в поле, торопясь чтобы меня не могли заметить случайно проезжающие автомобилисты. В ближайшем лесочке спрятался за деревьями и сразу приступил к трапезе.

Моё новое местонахождение оказалось удобным и для того, чтобы прятаться, и для того, чтобы вести наблюдение: к дороге примыкало поле, изрезанное многочисленными рощицами, оно упиралось в лес, где было немало сушняка, необходимого для разведения костра. Рядом же находилась и лавка, где можно было купить продукты.

Временами мне казалось, что все эти события происходят не со мной, а в каком-то художественном фильме, по отношению к которому я простой зритель. Когда я утром открывал глаза и видел над собой ветки деревьев и утреннее солнечное небо, то иногда не мог сообразить - как я здесь оказался, реально ли всё видимое мною или мне надо проснуться? Сознание моего неопределенного положения, понимание того, что я ввязался в безнадежную авантюру - эти мысли все сильнее удручали меня.

По дороге у меня из кармана выпала антикомариная мазь, и найти её в густой и высокой траве не представлялось никакой возможности. Хорошо, что перед этим я густо намазал все открытые части тела, потому что слепни беспрерывно атаковали меня своими налётами. Из-за них, несмотря на жару и тяжёлую сумку, мне пришлось тепло одеться и застегнуть на все пуговицы серый пиджак. Последние метры выхода из леса я бежал, спасаясь от целой тучи одолевавших меня кровососов. Они так густо облепили меня, что при каждом взмахе руки в такт бегу в моей ладони оставалось по одному два раздавленных слепня. Насекомые буквально изгоняли меня из леса.

Когда я выбежал на поляну, то увидел в ста метрах от себя спокойно сидящих на перекуре мужиков, которые работали на рубке леса. Мужики были по пояс раздеты, они не спеша пили из плетеного кувшина, поочередно передавая его из рук в руки домашнее красное вино, и ни от кого не отмахивались. Когда они увидели меня, то пристально оглядели с ног до головы, округлив от удивления глаза, вероятно, удивляясь моему помятому виду, небритости и не по сезону тёплому одеянию. Их разговор прервался, затем старший - видимо, бригадир - сделал рукой приглашающий жест. Я не мог упустить такую возможность отдохнуть и подкрепиться. Взяв из рук ближайшего румына заветный кувшин, я припал к нему и сделал несколько больших глотков. Присутствующие, улыбаясь, наблюдали за мной.

Постепенно мы разговорились - в той степени, в какой мне позволяло общаться скромное владение румынским языком. Закурив сигарету, я громко, устав от вынужденного многодневного молчания, принялся рассказывать свои придуманные приключения. Когда закончилось вино, кто-то сбегал в село за самогоном. Незаметно, меня разморило и я заснул там же, где и сидел - на поляне.

- Вставай, - произнес совсем рядом со мной знакомый глуховатый голос. - Пора.

- Pankratus! -воскликнул я и проснулся.

- Ridică-te! Mâinile la ceafă! (Встать!Руки за голову!), - в ту же секунду рявкнул надо мной другой оглушительный голос. И сразу же я получил воодушевляющий удар кованным сапогом по ребрам. Я испуганно приподнялся и увидел, что мои знакомые рабочие куда-то исчезли. Меня окружил отряд из десяти военных, которые угрожающе прицелились мне в голову из автоматов.

- Eu renunţ! (Я сдаюсь!) - поспешно ответил я и это были последние слова, произнесенные мной на румынском языке. После этого я замолчал и лишь требовал по-русски переводчика.

Меня под конвоем привезли в городок Бырлад, куда я столько времени безуспешно добирался пешком. Затем допросили через переводчика. Я утверждал, что случайно заблудился в пограничной зоне и не смог найти дорогу домой. Видимо меня, сочли за крайне опасного шпиона, поскольку сразу после первого допроса посадили в специальную машину и отправили в Бухарест, в распоряжение румынской службы безопасности "Сикуритате".

В Бухаресте меня продолжали допрашивать, вымучивая признание в шпионаже в пользу России. В ответ на сообщение о том, что я пробираюсь пешком в Испанию, где у меня имеются родственники, предложили прекратить принимать их за идиотов. Видя, что обячное запугивание не помогает, стали применять иные средства.

Меня выводили на прогулку вместе с другими заключенными. Сначала во время прогулки к нам во дворик через каждые пять минут заходил конвойные и, расставив всех лицом к стене с поднятыми руками, начинали тщательно с пристрастием нас обыскивать. А меня, чтобы унизить, персонально заставляли раздеваться догола и затем по многу раз приседать. Спустя какое-то время они перестали проводить обыски и решили сами подкинуть мне запрещённый предмет, чтобы потом за нарушение посадить в карцер. Во время очередного обыска, перед тем как завести нас в камеру, один из охранников достал из моего кармана обломок лезвия безопасной бритвы, который сам же туда и положил. Он обвинил меня в хранении запрещённых предметов и бросил в карцер. В ответ я объявил голодовку. Когда открывалось дверное окошко и мне подавали миску с баландой, я бросал ее обратно в кормушку, а затем бросался к оконной решетке и начинал колотить по ней, до крови разбивая кулаки и выкрикивая, почему-то по -русски дорогой лозунг:

- Чаушеску - пидарас!

В камеру врывались охранники и начинали избивать меня дубинками. После первого же удара я падал на пол и начинал вопить еще громче. Надо сказать, что в избиении они не усердствовали - очевидно, опасались международного скандала. После такого "обеда" я сидел на нарах и тихо скулил, однако на ужин повторял свой концертный номер.

Вскоре румынским контрразведчикам все это чертовски надоело. Во время очередного допроса пожилой офицер с видимым облегчением сообщил, что меня в ближайшее время депортируют на родину.

- Разумеется, не в Испанию, а в Россию, - без тени юмора уточнил он.

Действительно, спустя несколько дней в течение которых утрясались необходимые формальности, меня посадили в автозак, привезли в наручниках в аэропорт, и на самолете отправили в Москву.

В Москве меня тоже некоторое время допрашивали. Параллельно, как выяснилось впоследствии, вызывали на допросы некоторых из моих однокурсников, с которыми я, по сведению органов, особенно интенсивно общался. Допросили и несчастного Алексея Д., как самого близкого из моих друзей. Однако, наши с ним приятельские отношения постоянно перемежались периодами странной и, на первый взгляд, беспричинной вражды. В это время мы не разговаривали и избегали ситуаций, когда могли оказаться в одной компании. Но все равно, рано или поздно примирение наступало. Сидя за общим столом, кто-нибудь случайно ронял ничего не значащую фразу, например, просил передать соль. После этого у нас не оставалось иного выхода, кроме как возобновить общение.

Случилось так, что в момент моего ухода мы как раз находились в состоянии не общения. Однажды вечером, пытаясь зайти в туалет нашего блока, Алексей Д. наткнулся на человека, который стоял внутри и, не закрыв дверь на защёлку, мочился. Это был я. Недовольный вторжением, я возмущенно сказал ему:

- Э-э-э!" - Это были последние слова, услышанные им от меня. Неудивительно, что Алексею Д. было совершенно нечего сообщить дознавателям относительно обстоятельств подготовки моего побега. Поэтому им ничего не оставалось, кроме как отпустить его с миром.

А вскоре подоспели мои родители, которые привезли справки о моей болезни. Аналогичная информация поступила и из поликлиники университета, из которого меня к тому времени, кстати говоря, уже благополучно исключили. Поэтому меня передали с рук на руки расстроенным родственникам, в сопровождении которых я отправился в свой родной город, чтобы пройти там курс лечения в очень специализированном заведении.

Спускаясь по трапу самолета я окинул приветственным взглядом до боли знакомый с детства пейзаж. Потом я прислушался к себе: на месте ли моя тоска? Ничего не изменилось, мизантропия надежно пустила корни в моей измученной душе. Больше того, она стала еще сильней.

***

Мне абсолютно нечего было делать дома.От лечения я категорически отказался. Испания звала меня. Вечерами я закрывался в комнате и, несмотря на запрет врачей, курил в открытое окно. Курение помогало - тоску на время сменяла тихая грусть.

Итак, не закончив университета, я окончательно превратился в официального инвалида. А записи в моей истории болезни не оставляли надежды хоть как-то устроить жизнь. Кроме того, после побоев, учиненных румынскими вертухаями, меня все чаще стали мучить адские головные боли.

В итоге, под предлогом необходимости попытаться восстановиться в университете, я взял у родителей небольшую сумму денег и, собрав небольшой чемодан самых необходимых вещей, сел на поезд, который отправлялся в Москву.

Хотел ли я действительно восстановиться в университете и получить диплом? Не уверен. Скорее, это был предлог, чтобы выйти из унизительной для меня, взрослого человека, родительской опеки. Тем не менее, я решил действительно подать документы на восстановление, а с дальнейшим определиться по обстоятельствам.

В плацкартном вагоне я выставил на столик несколько банок пива. Моим попутчиком был молодой человек, который предложил выпить с ним водки. Я согласился. Мы разговорились и я поведал ему о моих румынских похождениях. Не знаю, поверил ли он мне, но водка подействовала на меня возбуждающе. Я стал размахивать руками, временами переходя на крик, и самому себе казался очень убедительным. Когда закончилась водка, мы перешли в вагон-ресторан. В течение ночи мы совершали походы туда несколько раз. В минуту относительного просветления я с некоторым удивлением обнаружил зажатый у меня в руке кошелек попутчика. Я доставал из него деньги и расплачивался за новую порцию водки. Сам владелец кошелька, раскачиваясь всем корпусом и что-то бормоча, находился рядом. Наши ночные походы по вагону раздражали пассажиров, которые в течение ночи постоянно были вынуждены просыпаться, в связи с чем люто, неистово на нас ругались.

Было еще темно, когда состав пришел на Казанский вокзал и нам пришлось покинуть вагон. До открытия метро оставалось часа полтора и мы решили выпить пива. Вначале две банки крепкого пива купил и принес я, в то время как попутчик сторожил наши вещи. Затем отправился он и скоро принес две бутылки, уже предупредительно открытые. Мы покончили с ними как раз к моменту открытия метро - влились в поток пассажиров, прошли турникет и стали спускаться по эскалатору. Именно в этот момент сознание оставило меня. Очевидно, дальше я перемещался на автопилоте.

Помню себя бредущим по железнодорожному полотну, с трудом волочащим ударяющийся о шпалы чемодан. Наконец, это мне надоело, я сполз с железнодорожной насыпи вниз и оставил чемодан на обочине автодороги, а сам отправился в никуда с одной сумкой.

Замечаю небольшой продуктовый ларек, достаю из сумки немного денег (основная сумма осталась лежать в чемодане) и покупаю полуторалитровую флягу пива. Обращаю внимание на продавца, который смотрит на меня с явным испугом. Это нехороший признак - значит со мной что-то не так. Но мне не до этого. Направляюсь к ближайшему жилому дому и присаживаюсь на траву под окнами. Начинаю пить пиво, закуриваю сигарету. Ко мне присоединяется какая-то неряшливо одетая, худощавая, остролицая женщина, по виду - бродяжка. Я ей рассказываю обо всем, начиная с похода в Румынию и заканчивая утратой чемодана.

- Паспорт цел? - спрашивает она.

Я раскрываю сумку и достаю оттуда паспорт.

- Главное, не потеряй паспорт, - заботливо наставляет она, - я потеряла и до сих пор не могу восстановить.

Она окликает какого-то проходящего мимо мужчину, который присоединяется к нам.

Я просыпаюсь в каком-то подъезде: сижу на полу, обняв голову руками. Моей сумки и паспорта нет. В кармане обнаруживаю мелкую монету и зажигалку, но сигарет тоже нет. Не понимая, где я и что произошло, начинаю поиски сумки. Спускаюсь вниз и обнаруживаю, что ночевал на третьем этаже девятиэтажки. Поднимаюсь на лифте на девятый этаж и снова пешком спускаюсь на первый, наивно рассчитывая отыскать где-нибудь свою сумку. Убедившись, что она пропала совсем, выхожу из подъезда.

Иду непонятно куда по незнакомой улице. Дойдя до ее конца, зачем-то поворачиваю обратно. По дороге на меня начинает отчаянно лаять огромный пес, он буквально по пятам преследует меня. Говорят, собаки чувствуют беду. Я не знаю, как от него отвязаться, но совершенно не боюсь его, поскольку продолжаю находиться в прострации. Пес чувствует, что я не боюсь и видимо поэтому все-таки отстает.

С другого конца улица выходит на огромный пруд. Мне почему-то нужно доехать до станции метро Первомайская. Я знаю, что там меня встретит Pankratus. Он отчетливо дает мне понять, что, если доберусь туда, это решит все мои проблемы. Прохожу пустырь насквозь и выхожу к автобусной остановке. Пытаюсь что-то узнать у девушки, одиноко стоявшей в ожидании автобуса, однако она поспешно отходит подальше, тихонько проговорив:

- Я не разговариваю...

Сажусь в подъехавший автобус. Женщина-кондуктор собирает деньги за проезд, но мое присутствие игнорирует. Набравшись наглости, прошу у нее немного денег, но она отвечает возмущенным отказом. Спрашиваю у пассажиров, как мне лучше доехать до станции метро "Первомайская". Они дают разные советы, которые сводятся к необходимости выйти из автобуса и ехать дальше на метро. Выхожу из автобуса, какая-то женщина заботливо берет меня за руку и переводит через дорогу. Захожу в арку двора большого жилого дома сталинской застройки. Сажусь на скамейку и начинаю искать на траве окурки. Закуриваю стоя, и сразу же у меня начинает резко кружиться голова. Я падаю на спину возле гаражей.

Полежав немного, поднимаюсь и выхожу обратно через арку двора на улицу. Возле пожарной станции пью из колонки воду. Вижу вход на станцию метро и понимаю, что меня туда не пустят. Поэтому захожу в ту дверь, где выход и иду против движения выходящих пассажиров. Турникет на выходе пытается меня остановить, но я перелезаю через него и, оказавшись в метро, начинаю спускаться по эскалатору.

Ближе к выходу с эскалатора я сделал несколько шагов вниз и скоро оказался на ярко освещённой платформе.

***

Каким бы искренним ни был мизантроп, порой он напоминает одного старика-поэта, прикованного к постели и совершенно забытого. Рассердившись на современников, он объявил, что не примет у себя дома ни одного из них. Его жена из милосердия время от времени выходила и звонила в дверь.

"Я мужчина, ищу женщину, такую же, как и я сам, живущую в двух реальностях, но лишь с той разницей, что здесь она должна быть женщиной, а там мужчиной!" - сказала покончившая с собой в возрасте двадцати одного года писательница. Эти слова я обдумываю, сидя на станции метро "Первоамйская", охваченный ощущением абсолютной безнадежности. Я все яснее убеждаюсь в том, что в течение всей своей жизни искал женщину-ничто, женщину-несуществующую. Желание найти её как можно скорее давно уже завладело мною, наверно в то мгновение, когда пришёл в себя после того как в десятилетнем возрасте очень неудачно (удачно?) прыгнул в воду бассейна. Ударился головой, потерял сознание и стал тонуть, меня вытащили и привели в чувство. Но за мгновение до того, как открыть глаза, я увидел вокруг себя ничего и себя в этом ничего. Когда ничто улыбнулось, моё сердце навсегда погибло. Теперь остается лишь погибнуть окончательно. Pankratus, где ты?

Мне становится совсем плохо. У меня начинает деревенеть язык и я с ужасом понимаю, что не могу произнести ни слова. Отказывает и повисает безжизненной плетью левая рука, мутится в глазах и я медленно опускаюсь на пол.

Когда я прихожу в себя, боли уже нет. Невдалеке, над входом в тоннель, ведущий в направлении станции "Щелковская", высвечивается табло, обозначающее минуты и секунды, прошедшие с момента ухода последнего поезда. Все куда-то подевались. Станция удивительно пустынна, ее освещает мерцающий, призрачный свет. Я брожу вдоль станции, в надежде найти хотя бы одну живую душу, но никого нет. Над выходом из станции высвечивается надпись: "Исхода нет". Мне кажется, что стоит лишь захотеть - и стены проклятого подземелья растают, как мартовский лед, как лютый морок.


***

Каким бы искренним ни был человек, порой он напоминает старика-поэта, прикованного к постели и совершенно забытого. Рассердившись на современников, он объявил, что не примет у себя дома ни одного из них. Его жена из милосердия время от времени выходила и звонила в дверь.

Невдалеке, над входом в тоннель метро, светится табло. Оно обозначает минуты и секунды, прошедшие с момента ухода последнего поезда. Никого нет. Станция удивительно пуста, ее освещает мерцающий, призрачный свет. Там, где должен быть выход, виднеется надпись: "Исхода нет". Я присел на скамейку и стал ждать утра - когда станция снова откроется, пойдут поезда и появятся первые пассажиры. Время тянулось непривычно медленно. Казалось, времени больше не стало. Но нет, табло над входом в тоннель отсчитывало совсем астрономические цифры. Я увидел, что сижу на станции уже больше недели... месяц... год. Я понял, что стал последним пассажиром, который вошел на эту станцию и больше никогда отсюда не выйду. Исхода нет. Я сидел на скамейке и ждал прибытия поезда, хотя ожидать было нечего. Ведь прошли уже десятки лет, а утро так и не наступило.

Когда я окончательно утратил всякую надежду, тяжелая рука опустилась на мое плечо. Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто стоит за моей спиной. - Встань и иди! - сурово сказал мой постоянный спутник, хранитель пустоты, Pankratus, однорукий старик, одетый в большие, нелепые ботинки и ватник. - Временение не длится вечно - вечна лишь одна пустота.


И тотчас же у выхода внезапно заработал эскалатор, одновременно вся станция осветилась ярким светом! Меня охватило ликование, сердце учащенно застучало. Я бросился к выходу и обнаружил, что эскалатор движется вниз, но он пуст. Я терпеливо ждал и наконец, далеко вверху показалась одинокая женщина. Она приветливо помахала рукой и стала медленно спускаться. Ближе к выходу с эскалатора незнакомка сделала несколько торопливых шагов и оказалась на ярко освещённой платформе. Её лицо становилось все более знакомым. Когда она подошла совсем близко, я понял, что это я.

Pankratus крепко взял меня за руку и нас поглотил тоннель. Мы устремились в путь по дороге, которая вела дальше цели. Шагая в темноте, я прислушался к себе: не было больше тоски и страха. Мы шли достаточно долго, фигура старика, несмотря на все мои усилия не отставать, постепенно удалялась и исчезла в неясном свете, мерцавшем в конце тоннеля. Я продолжал идти далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Но свет становился ярче. Наконец, тоннель закончился и я очутился в тускло освещенном помещении, в котором за столами сидели люди. Подойдя к ближайшему столу, я обратился к беседовавшим за ним простолюдинам:

- Los señores venerables, ¿quisiera unirse a la conversación académica?


Я - ЭСТЕР


Ближе к выходу с эскалатора я сделала несколько шагов и скоро оказалась на ярко освещённой платформе. Внизу меня уже ждали.

Судьба всегда пристраивала меня в такие школы жизни, где я могла изучать причины сокрушительного поражения, постигающего каждого человека, будь он безвольным пловцом, неумело барахтающимся в болоте жизненной повседневности или, наоборот, как я сама, неистово устремляющимся неизвестно зачем и куда. В течение всей своей недолгой жизни я искала выход, но не там, где он должен быть, а там, где вход. Однажды в детстве мне приснился сон: как будто бы из космоса на нашу землю упал гигантский кусок кала и наступил конец света.

Я вспомнила себя, мне было тогда десять лет. Тогда я жила с родителями в полуразвалившемся доме на окраине студёного К-ска (мама, здесь заборы и горькие пьяницы! здесь ад!). По настоянию бабушки мне дали странное и режущее слух обитателям здешних мест имя - Эстер. Мой отец сильно пил и, будучи электриком, пьяный, залез на столб чинить провода. Вспышка и он мешком полетел вниз, глухо ударился о землю. Когда я вошла в комнату, на полу стоял чёрный гроб, внутренности которого были обиты девственно-белым. Отец лежал на кровати, и вместо лица у него было чёрное пятно. Его потом так и хоронили в открытом гробу и под музыку - в то время так было принято.

Спустя год мать привела в дом отчима, и они стали почти ежедневно пить. О моем существовании часто забывали. Я украдкой без спроса брала продукты из импровизированного холодильника, а когда из магазина возвращались родители, пряталась под столом или залезала в шкаф. Отчим сразу меня невзлюбил, и мать, чтобы угодить ему, постоянно унижала меня в его присутствии. Мои проступки записывали в тетрадь и наказывали раз в неделю в присутствии матери, а иногда и случайных собутыльников. Они усаживались за стол и начинали наслаждаться зрелищем, время от времени насмешливо комментируя происходящее. Заранее рыдая, я медленно раздевалась и ложилась лицом вниз на диван.


После первого удара я начинала пронзительно кричать, вертеться и молить о пощаде, но это лишь воодушевляло истязателей. Когда всё заканчивалось, я вскакивала и убегала в дровяной сарай. Там я строила планы мести, мечтая о том, как я буду в свою очередь мучить попавших в беспомощное положение родственников (в первую очередь, почему-то, мать) и как в последний момент великодушно прощу и спасу их.

Долгими зимними вечерами, когда мир за замёрзшими стёклами окон опускался в стылую ночь, я смотрела сквозь них - в никуда.

***

Вся моя жизнь состояла сплошь из позора. Подруг у меня было мало, секретами со мной никто не делился, и я чувствовала себя одинокой. Спасало, в основном, чтение - а читать я начала очень рано, рисование, стихи, а затем и работа по дому, большую часть которой я взяла на себя, как только смогла ею заниматься. Занимаясь всем этим я, впрочем, так и не смогла уяснить, что это такое - человеческая жизнь...

Ужас обуглившегося мёртвого лица и ужас переживания унизительного наказания, которое одновременно с болью и унижением пробуждало какие-то совершенно новые и неожиданные струны моей души: всё это соединялось в моём сознании в один бесконечный порыв в никуда.

Когда никого не было дома, я рассматривала в большом зеркале свои боевые рубцы и шрамы и они начинали казаться мне красивыми. Иногда я жестоко до крови царапала кожу щеткой для мытья посуды и растравляла боль - физическую и душевную. Затем я повторяла и репетировала свое унижение - медленно раздевалась, ложилась на живот и начинала неистово хлестать себя веником по растравленной коже - до тех пор, пока внутри меня не происходил сладкий и оглушающий, до сверкания в глазах, взрыв.

Это было время, когда умерших хоронили с оркестром. Играя во дворе и заслышав первые зловещие звуки похоронного марша, дети на мгновение замирали, а потом устремлялись по направлению к музыке смерти - из любопытства и чтобы продемонстрировать всем и самим себе собственное бесстрашие. Чтобы не показать слабость, я с колотящимся сердцем бежала вслед за остальными. Оседлав бетонный забор, мы наблюдали медленное движение процессии, вглядываясь в бледный лик очередного покойника. Я ерзала по забору и постепенно, вместе с ужасом, во мне начинало набухать то же самое чувство, которое заставляло меня в одиночестве повторять свою казнь. Иногда оно разрешалось облегчением, иногда нет. Ночью я воссоздавала в своей памяти происшедшее, и замирала от восхитительного ужаса.

***

Одноклассники обоего пола относились ко мне с презрительным недоумением - я была бедно и неряшливо одета, а на переменах, вместо того, чтобы делить с окружающими разговоры и игры, сидела за партой и читала взятые в библиотеке книги. Они переносили меня в другой мир, где моя личность бытийствовала исполнением самости.

Иногда я замечала вокруг себя какую-то возню; девочки с визгом устремлялись на свои места и сидели там, держа глухую оборону до самого звонка. Это мальчишки, сговорившись, внезапно начинали задирать нам юбки. Они достаточно рано стали проявлять интерес к нашим загадкам. Однажды мое уединение в уборной было грубо нарушено появившимся в запретном для него помещении мальчиком. Он, усмехаясь, рассматривал меня, и лишь когда я пригрозила, что пожалуюсь учительнице, исчез так же неожиданно, как появился. Вернувшись в класс, я обнаружила, что мой школьный ранец валяется в проходе между партами, украшенный неизвестно откуда взявшейся кучкой дерьма. Я вышла в коридор, ожидая, что учительница наведет в классе порядок и накажет хулиганов. Однако, после звонка, когда учительница зашла в класс, некоторое время оттуда раздавался громовой хохот, а затем установилась тишина. Видимо, начался урок, а я стояла у дверей, не зная, как поступить. Я простояла весь урок, а когда во время следующей перемены вернулась в класс, то обнаружила, что кучка никуда не делась - ее лишь деликатно сверху прикрыли бумажкой. Наверно, это сделала (в смысле - прикрыла сделанное кем-то) учительница. Мне ничего не оставалось, как самой взять ранец и отправиться отмывать его в туалет.

В школе моим соседом по парте был одно время отъявленный двоечник Генка. Однажды, когда я слушала урок, он знаком привлек мое внимание к тому, что вытворял, украдкой от окружающих, под столом: расстегнул штаны, и показывал мне смешной, покрасневший от стыда предмет. Я обругала его, но после жалела, что не решилась потрогать.

Я носила самое простое белье, а мечтала о красивом. Поэтому после уроков нередко отправлялась в микрорайон пятиэтажек и ходила там по дворам, рассматривая белье, оставленное сушиться на веревках. Увидев приглянувшуюся мне девчоночью или даже дамскую вещь, улучив момент, я хватала добычу, прятала ее под юбку и стремглав пускалась наутек. Часто меня сопровождали проклятия хозяйки белья, следившей за моими действиями с балкона. Затем, пристроившись где-нибудь за гаражами, примеряла похищенное, вертелась перед воображаемым зеркалом.

Перед занятиями физкультурой мы переодевались в небольшом тёмном полуподвальном помещении. Окно выходило в школьный двор и часто мы могли наблюдать прижавшиеся к стеклу радостные физиономии мальчишек. Когда это обнаруживалось, раздавался сигнальный визг. По этой причине девочки старались ускорить процесс переодевания и никогда не раздевались полностью. Однажды Жанна, раньше остальных начавшая курить и пользоваться косметикой девица, совершила свой маленький подвиг - неожиданно для всех разделась совсем. Раздались восхищённые возгласы - и наши и притаившихся за стеклом мальчишек. Покрасневшая виновница торжества, стараясь скрыть смущение, самодовольно улыбалась.

Конечно, я не рискнула отважиться на такое. Но весной меня неудержимо потянуло на окраину города, где дома незаметно переходили в заросшее бурьяном поле. Здесь раз в двое суток проходил московский поезд. Остановившись на расстоянии нескольких десятков метров от проносившихся на большой скорости вагонов, я с замиранием сердца повторяла то, что решилась проделать Жанна. Вот юбка задрана, под ней - интимность. Эту интимность я страстно хотела лишить таинственности, выставить на всеобщее обозрение. Иногда, в людном месте, я специально наклонялась так, чтобы случайные прохожие увидели то, что я хотела, чтобы они увидели. Летом, купаясь на речке, я уходила в заросли и выжимала от воды плавки, стараясь выбрать момент так, чтобы в безопасном отдалении находился кто-нибудь.

Спустя много лет, когда я уже училась в Москве и впервые после длительного перерыва - поскольку дорога обходилась недёшево - приехала домой на каникулы, мне рассказали, что Жанна после двух неудачных браков спилась и повесилась. Её мать, наша учительница математики, ненадолго пережила свою дочь - её нашли мёртвой, лежащей с проломленной головой в ограбленной квартире. Так опять, в который раз в моем сознании соединились две сестры - танатос и эрос, любовь и смерть.

***

Еще один случай из детства, два подростка из соседней пятиэтажки звали меня в подвал. Темнота подвала явно манила к себе многих мальчишек из соседнего двора. Возьми букетик ромашек и покажи, что у тебя там. Ясно помню эту картину, когда два придурка старше меня лет на пять, пытаются очаровать меня и обманом заставить снять трусы. А я стою в нерешительности, перебирая в руках букетик ромашек.

***

Я рано начала играть со своим телом, самостоятельно обнаружив, сидя на краю ванной, что трогать там приятно. Да и нетрудно было это обнаружить - наверно, мне не хватало простой родительской ласки, так что ласкать я стала себя сама. Я полюбила гладить себя, шептать сама себе нежные слова, а ночью, обнимая и прижимаясь всем телом к большой подушке, грезить о том, что рядом есть кто-то бесконечно милый и любящий меня. Но, может, мне и не нужен был никто?

Мой первый опыт, если не считать неприязни к сопливым, пакостным и надоедливым обидчикам-мальчишкам, был связан с одним случаем, который произошел, когда мне было лет десять. Выйдя ночью из своей комнаты, я обнаружила горящий на кухне свет. Там явно кто-то стоял или сидел, это было видно по теням, пляшущим на противоположной стене. Бесшумно ступая босыми ногами по мягкому ковру, я подкралась к отрезку коридора, ведущему на кухню. Мой изрядно пьяный отчим на этот раз даже забыл закрыть дверь - он стоял посреди кухни левым боком ко мне: рубашка его была расстегнута, обнажая дряблое бледное тело. Ремень на светлых брюках тоже был расстегнут, его концы болтались по сторонам, а сами брюки были приспущены. На корточках лицом к нему сидела ненамного более трезвая мать, одетая в темную комбинацию с разрезами на боках, к которой снизу были пристегнуты ажурные прозрачные чулки. Ее ярко выкрашенные в темно рыжий цвет волосы разметались по плечам. Я не сразу поняла, что они делают. До этого видела скрытое у своего соседа по парте, летом в деревне я видела издалека болтающиеся волосатые предметы бегущих из парилки к реке мужиков - но все это было, конечно, другое.

В панике я убежала в свою комнату, как оказалось, вовремя - отчим и мать отправились в свою спальню буквально следом. Уснуть в эту ночь я смогла только под утро - собственно, с нее и начались мои хронические бессонницы. Меня мучило желание послушать у дверей, чем они заняты, но боялась быть обнаруженной. Теперь я знала, чем занимаются взрослые при закрытых дверях . И они называют это самой светлой и желанной тайной жизни!

***

Когда у меня случилась первая менструация, я решила, что умираю от какой-то непонятной болезни и скоро истеку кровью. Обращаться к матери было бесполезно, она в этот момент отправилась за спиртным в магазин, а отчим лежал на промокшей кровати и что-то мычал. Я схватила на веранде подвернувшиеся под руку тряпки, зажала ими свою промежность и бросилась бежать к ближайшему оврагу, где и спряталась. Предчувствия у меня были самые мрачные, я всерьез распрощалась с проклятой жизнью. Когда, наконец, все утихло, я сняла с себя испорченную одежду и закопала ее там же, в овраге, под кустом.

***

Мне хотелось скорее покинуть свой городок и начать всё совершенно по-новому. В газете мне попадались объявления, приглашавшие поступать в московские и ленинградские строительные училища, по окончании которых предоставлялась работа и прописка в общежитии.

Последнее лето детства. Я ежедневно прихожу на берег речки, переодеваюсь в купальник, лежу на расстеленном одеяле и, под звуки небольшого транзисторного приемника, читаю книгу "Повторим физику". Приходила я туда рано, часов в шесть утра. Однажды, стягивая в кустах джинсы, я обнаружила, что, несмотря на очень раннее время, за мной наблюдают притаившиеся возле дерева подростки. Несмотря на это, я разделась полностью, надела купальник и затем легла на спину, закрыв глаза и задумавшись.

- Эстер, дорогая, выходи из воды! А то замерзнешь! - услышала я мамин голос.

Я точно знала, что это мама. Я точно знала, что происходило со мной до этого.

- Нет, не замерзну! - услышала я свой девичий голос.

Я опустила руку вниз, и нащупала на себе плавки. Я залезла в них рукой, потрогала недалеко от "святая святых" свою знакомую родинку и практически не удивилась тому, что была девочкой.

Поразило меня то, что для меня все происшедшее не было удивительным. Я прикрыла глаза, и вся моя короткая, семнадцатилетняя, женская жизнь, пронеслась у меня в голове, словно выдержки из фильма, раскрывающие суть сюжета.

Дно реки было илистым, мягким и теплым. Лишь иногда, когда я случайно наступала на ключ, моя нога чувствовала холодный поток, свидетельствующий о том, что эта стихия была еще живой...

Солнце скрылось за облако, стало прохладнее. Открыв глаза, я увидела, что прямо передо мной стоит взрослый парень, за ним двое давешних подростков.

- Надо поговорить, - сказал старший. Он сел передо мной на корточки и стал расспрашивать, откуда я и кого в городе знаю, одновременно деловито проверяя карманы моих джинсов. Найденную мелочь он брезгливо выбросил в траву. Я попыталась возражать и внезапно получила от него очень короткий и резкий удар в лицо. Я промолчала, но губы у меня задрожали и, внезапно вскочив на ноги и оставив все свои пожитки нападавшим, я стремглав бросилась бежать по тропинке к городу. Преследователи, кажется, отстали и я, запыхавшись, перешла на шаг. Я шла по тропинке, тяжело дыша и думая о том, как мне пойти незамеченной в купальнике две или три улицы частных строений, прежде чем я вернусь домой. И как войти в дом, чтобы меня не увидели родители. Внезапно мою дорогу преградили выскочившие наперерез из кустов все те же самые преследователи. Завизжав, я бросилась бежать обратно, но меня очень быстро настигли, схватили за руки и повели на то же место, откуда я сбежала. По пути нам встречались взрослые мужчины, какие-то рыбаки с удочками, они подозрительно окидывали нашу компанию взглядами (у меня из разбитой губы сочилась кровь) и молча проходили мимо.

Если бы описать несчастье было

так же просто, как и пережить его! А может быть если и есть абсолютное добро, то это добро насильника? Не насилуют ли родители детей, вынуждая их родиться, чтобы быть многократно изнасилованными? И не насилует ли мир сам себя, разворачиваясь из пустоты? Лишь пустота, будучи сущностью предельной реальности, смотрит сквозь все вопросы, не сомневаясь при этом ни в ком и ни в чем, не опровергая и не приводя никаких иных аргументов.

-Ну, что с тобой будем делать? - спросил старший. Меня трясло и я не могла произнести в ответ ни слова.

- Пускай они уйдут, - сказала я о подростках. Они для вида повозражали, а затем ушли, но недалеко - присели под деревом, откуда им все было видно.

- Давай! - нетерпеливо сказал насильник.

- А что мне делать? - глупо спросила я.

- Ложись, - цинично ухмыльнувшись, повторил он.

Я, зачем-то оттягивая время, расстегнула сзади крючки бюстгальтера, положила его на траву и легла на спину. При этом находилась в какой-то тупой прострации, не ощущая ничего - ни страха, ни отвращения... Я увидела, что подростки вернулись и с интересом наблюдали происходящее, но мне было все равно. Парень поднял мои ноги и начал стягивать с меня черные плавки, в то время как его приятель сел рядом с нами, заглядывая мне в лицо и держа меня за руки. "Ты ведь этого хотела", - подумала я отчего-то, а затем на меня навалилось тяжелое, остро пахнущее, нечистое тело.

То, что внизу подобно тому, что наверху, а то, что наверху подобно тому что внизу - ради исполнения чуда единства. Парень обнаружил в моем теле плоть и извлек потаенное. Он долго не мог попасть куда нужно и ругался под циничное хихиканье его товарищей. Наконец, я почувствовала долгожданную боль, но не такую острую, как ожидала, по ногам потекло теплое. Парень неумело ерзал на мне, навалившись на меня всей своей тяжестью, это продолжалось невыносимо долго. "Смотри на меня", - шипел он, когда я закрывала глаза. Когда он закончил, я была как в тумане, медленно, пошатываясь, поднялась и стала надевать плавки, не попадая в них непослушными ногами, между тем как подростки просили старшего разрешить им изнасиловать меня. Но он почему-то не позволил, но, поддавшись на уговоры, велел мне стать на колени, снова спустить плавки, а сам начал вновь расстегиваться. Я вспомнила мать и отчима, подростков, которые напали на меня в школьной раздевалке, но продолжала пребывать в какой-то непонятной прострации, и мне было все равно. Я осторожно зажала губами его отвратительно воняющее нечистотами ослабевшее нечто... и ничего не делала.

Трагедия духа заключается в том, что он рано или поздно сдается плоти. Сам дух по отношению к плоти всего лишь случайное излишество.

- Она ничего не делает! - как-то по-детски пожаловался парень своим приятелям и они громко захохотали. Я осторожно, едва касаясь кончиком языка, стала быстро касаться заполнившей мой рот принадлежности. "Вооот...", - удовлетворенно пробормотал он и расслабился. Так продолжалось некоторое время, я прикрывала свой род ладонью от наблюдающих, но один из них подошел, убрал мою руку и стал рассматривать весь процесс вблизи. В итоге ничего не произошло и разочарованный парень, ругаясь вполголоса, уступил свое место остальным. Со вторым подростком тоже ничего не получилось, а третий, который был моложе других и был одет в шорты, видимо, всерьез возбудился и когда обнажил свои, лишь слегка тронутые пушком, скрытые места, его предмет был хотя и небольшим, но набухшим и красным, как малина, вдоль него вздулись синие дорожки вен. Мне оставалось сделать несколько движений, и я почувствовала, что он закончил. Я наклонилась и выплюнула его влагу, за что получила несколько пинков сзади, но уже не зло, а скорее шутливо. После этого удовлетворенные насильники разрешили мне снова одеться и стали провожать домой. Когда мы подошли к окраине города, старший оставил меня в компании малолеток, потихоньку сказав им что-то на прощание, и пошел по своей улице домой. Подростки, видимо, решили проводить меня прямо домой. Чтобы они не узнали мой адрес, я зашла домой к подруге, которая, к счастью оказалась дома и сидела у нее несколько часов, пока не стемнело. Потом подруга вышла на разведку и, вернувшись, сообщила, что возле дома больше никто меня не караулит. Я вышла и переулками побежала к себе домой. Отчим и мать были как всегда пьяны и ничего не заметили.

Этой ночью мне приснилась мать, как будто она нашла под матрасом мои разорванные, покрытые пятнами крови тряпки. Я услышала, как она кричит на меня, как ее извечно тихий и приглушенный голос, становится звонким и громким, как из ее рта вырываются фразы: "Что ты наделала?! Что это такое?!". Я плачу, она резко хватает меня за плечо, разворачивает и звонкий шлепок, опускается на мое истерзанное тело. А потом, мама, видя, что довела меня до истерики, что я уже задыхаюсь в слезах и не могу больше не дышать, не плакать, обняла меня, прижимает к себе, так тихо и нежно, говоря: "Эстер, ну что ты?! Не плачь, дорогая! Я тебя очень люблю!"... Мне стало непереносимо тоскливо и плохо. Какое-то время, я стояла и смотрела на то, как она плачет, смотрела, словно привороженная, внутренне уже давно глотая собственные слезы, но наружу, они еще не успели вырваться. Потом слезы медленно приподнялись к глазам, образовав круглые, тяжелые капли, которые с трудом перевалившись через нижние веки, медленно начали стекать по щекам.

Подонки все-таки как-то узнали мой адрес и хотя я, разумеется, больше не ходила на речку, они постоянно собирались у дома напротив и издевательски звали меня по имени, которое я сдуру и от неожиданности имела несчастье им назвать. Я закрывалась у себя в комнате и в ужасе лежала на кровати, закрыв голову подушкой и мечтая исчезнуть - раствориться в пустоте.

Это было ужасно, и даже теперь, много лет спустя, я вся содрогаюсь при воспоминании об этом. Картины прошлого вновь и вновь возникают перед моими глазами во всей своей порнографической выразительности.

Вся так называемая реальность нашего мира - всего лишь иллюзия. И если мы это как следует осознаем, не она будет ежедневно насиловать нас, но сами мы раз и навсегда овладеем ею и будем делать с ней все, что захотим. Но я этого тогда еще не сознавала, понимание пришло ко мне лишь в самом конце этой жизни. Я была трусихой, потому что хотела жить. Очень сильного желания жить я не испытывала, но все-таки жить в то время еще хотелось.

Я приняла твёрдое решение уехать из дома навсегда.

***

Воспоминания о пребывании в московском строительном училище - непрерывная череда насилия и туман пьянства. В первую же ночь дверь нашей комнаты, в которой спала я и ещё несколько девушек, была выбита сильным ударом ноги. Мы закричали, ожидая худшего, но произошло не совсем то. К нам ворвались старшие ученицы. После нескольких профилактических ударов по лицу, таскания за волосы и выяснения, кто мы и откуда, наши вещи были безжалостно вывалены из сумок и шкафов на пол, все мало-мальски интересное, включая сережки, косметику и белье, забрали. После этого нас выгнали в коридор, где уже топтались босыми ногами и ежились в белье наши подруги по несчастью. Половину ночи после этого старшие подруги попивали из бутылок портвейн "Агдам" и играли нами в шашки, благо пол коридора был выложен черно-белой плиткой.

Очень скоро я поняла, что для того, чтобы меня окончательно не растоптали, необходимо стать хищным зверем. Поначалу мне приходилось притворяться, но скоро я уже мало чем отличалась от своих старших, прожженных подруг: пила портвейн, ругалась, много курила, издевалась над слабыми. Но это была только маска, иногда я ходила в библиотеку или уезжала в другой район города, садилась на скамейку в парке и читала свои любимые книги. У меня в К-ске почти не осталось близких подруг, но в незнакомом большом городе я постоянно ощущала свинцовое одиночество. Поэтому, сама не знаю зачем, я стала слать письма одной из своих школьных знакомых, в которых издевалась над своим новым окружением, порядками в училище и писала все, что я об этом думала.

Одно из таких писем случайно нашли не отправленным в моей сумке, прочитали и устроили надо мной суд: вначале хотели выпороть меня ремнем через джинсы, но, поскольку я не высказывала никаких слов раскаяния, заставили раздеться полностью и жестоко исхлестали по голому телу. Я строила гримасы, морщилась, но не издала ни стона - школа мамы и отчима приучила меня переносить боль и унижение. Напротив, я даже шутила со своими мучителями, притворно орала, материлась и вызывающе крутила задом, словом, получила некоторое удовольствие. В финале экзекуции я громко испортила воздух, что вызвало взрыв хохота. Повеселиться, посмеяться над своими неудачами, над чрезмерной серьезностью повседневной рутины - вот к чему я стремилась. После этого инцидент был забыт, все пошло по-старому. А другую девушку, которая поступила в училище, чтобы избавиться от родительского контроля и устроиться в Москве, буквально подожгли, когда она лежала ночью в своей кровати. Подожгли за то, что она была белой вороной и никак не желала подчиняться законам стаи. Получив сильнейший ожог руки и плеча, Алла уехала к себе в провинцию. Потом мы совершенно случайно узнали, что, вернувшись в родную Шую, она стала изображать из себя прожженную - в прямом смысле - и умудренную жизненным опытом разбитную девку. И даже приобрела определенный авторитет среди сверстниц.

Меня, начиная с подросткового возраста, не переставали удивлять особенности моего тела и женской жизни в целом. Мне было интересно представить, что чувствует, оказавшись в той или иной ситуации мужчина. С одной стороны мне нравилось, что каждый сантиметр моей тайны способен вызвать возбуждение у мужчин. Мне было интересно регулировать это, опуская и поднимая воображаемый занавес, приоткрывая волшебный сундучок, на дне которого скрывалась окутанная тайной "святая святых". С другой стороны, часто хотелось сосредоточиться на очень далеких от гендерных отношений вопросах и мыслях. В таких ситуациях мне приходило в голову, что я - ходячий источник возбуждения, что каждый мой взгляд и движение мужчины истолковывают как откровенный призыв. И это вызывало недоумение и раздражение.

В нашей комнате постоянно ночевали молодые люди, почти на каждой кровати лежали пары. Некоторые проходили через вахту, другие залезали через окно, поскольку мы жили на втором этаже. Парни приносили спиртное и очень скоро, не теряя напрасно времени, приступали к тому, зачем пришли. От одного из них я сделала свой первый (но не последний) аборт. Происходило это так.

Я выждала очередь, настал мой черед. Меня отправили в туалет, потом в комнату с двумя кушетками и включенным радио, приказав раздеваться ниже пояса и ждать. Прождала я минут пятнадцать, слушая радио. Наконец зашел бодро напевающий гинеколог, и, прихорашиваясь перед зеркалом, поздоровался со мной. Повезло, что это была не женщина. Все что я успела запомнить - это удобное гинекологическое кресло. Потом ассистентка мне сделала совершенно безболезненный укол. В туже секунду я ощутила во рту эфирный привкус. Я замотала головой и замычала.

- Есть во рту лекарство? - спросила медсестра.

- Нет, - почему-то ответила я.

- Так в чем дело?

Я промолчала и в то же мгновение весь мир начал таять и вместо него возникали разноцветные осколки разбитой картины. Когда я спрашивала в училище у более опытных подруг, что я увижу (в клинике меня предупредили, что наркоз - это галлюциноген), то получила недвусмысленный ответ - увидишь веселые картинки. Так вот, это оказалось правдой. В общем, это был интересный опыт. Во-первых, я осознавала себя в своих видениях. Во-вторых, краем сознания я знала, что ничего нет. В-третьих, мне кажется, что те, кто рисуют определенные стили мультипликации, точно перележали под наркозом, или что-нибудь скушали! По крайней мере, мои видения были именно в таком духе - резкая смена звуков, вспышки, громкие звуки, причудливые фигуры, угловатые очертания, смена перспективы. Виделся по большей части белый цвет, салатовый, серый. Вообще, иллюзия - очень странный мир, зазеркалье нашего. Ты как будто существуешь в пространстве с иными законами, другим видом и сознательно (по крайней мере, я) пытаешься ориентироваться в нем - с помощью ощущений и интуиции. То есть, если перевести восприятия в слова, получается что-то наподобие: ага, вот эта вспышка, значит, сейчас будет так... Нет, теперь произойдет это... Так, а вот это не очень хорошо... Сейчас будет легче... То есть воспринимаешь образы снов и интерпретируешь их адекватно тому миру, в котором сейчас находишься. Я это даже в слова не могу перевести.

Внезапно мелькающие фигуры мгновенно растаяли и я оказалась на платформе подземки. В тусклом освещении неработающей, окутанной загадочным туманом станции передо мной постепенно вырисовался сгусток человеческой фигуры. Это был однорукий старик, одетый в большие, нелепые ботинки и ватник, его полуоткрытый рот зиял полным отсутствием зубов, взгляд исподлобья испытующе исследовал мою полуобнаженную фигуру.


- Pankratus, бедный Pankratus. Ты был слишком развитой фигурой в нашей странной военной стране... - отчего-то, неожиданно для самой себя пролепетала я.

- Это временение. Время временит и все делает временным. С какой стати ты разорвала пространственно-временной континуум? - строго прошамкал подземный гость. Немного помолчав, он сделал знак следовать за ним и я, без малейших колебаний, соскользнула на рельсы и, то и дело спотыкаясь и нелепо балансируя на шпалах, отправилась в черный провал тоннеля, по дороге, которая вела дальше цели. Мы шли достаточно долго, фигура старика, несмотря на все мои усилия не отставать, постепенно удалялась и исчезла в неясном свете, мерцавшем в конце тоннеля. Я продолжала идти далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Но свет становился ярче и, наконец, тоннель закончился, и я оказалась в тускло освещенном помещении, в котором за столами сидели люди. Подойдя к ближайшему столу, я так обратилась к беседовавшим за ним людям:

- Нечему радоваться. Что хорошего в том, что все происходит с нами на самом деле? Может, лучше бы было, если бы не было не только прошлого и будущего, но и настоящего?

Никто не удивился моему появлению.

- Мы сейчас возьмём еще по бутылке, потом еще и так далее - пока настоящее не перестанет для нас существовать. Мы из него сбежим и перенесемся прямиком в будущее... - заметил один из собеседников.

- Кстати, ты думаешь, что он на самом деле умер? Это неправда, он жестоко обманул тебя, - внезапно добавил, обращаясь ко мне, другой. Я не поняла, о ком он говорит, но мне в душе стало невыразимо горько, и я стала постепенно вспоминать о том, где нахожусь...

В этот момент я почувствовала сильную тянущую боль внизу живота - понятно, где - очень сильную. Застонала, и в видениях этот стон был очень громким, повторился два раза. Мои пальцы касались моей кожи - и она ощущалась мной как очень твердая, шершавая, прохладная ткань.

Урывками помню, как меня снимали с кресла и вели на кушетку, которая находилась в том же кабинете. Помню грелку со льдом под животом. Как только мои веселые картинки начали меня отпускать, я уже смогла говорить. Правда, я еще ничего не видела и плохо соображала, но уже говорила. Спросила, что это за холод под животом. Попросила убрать. Полежала немножко. Усиленно себя оживляла - открывала глаза, приподнимала голову. Когда сознание почти вернулось, и я начала все расплывчато видеть, первый мой вопрос был: "где я?". Хотя я-то знала, где я, но мне нужно было что-нибудь сказать. Повторила "где я?" раза три. Услышала за спиной (а я лежала на животе, кушетка стояла в конце кабинета):

- Она уже приходит в себя...

Тогда я подумала, и громко, на всю палату сказала - "Б...!". Потом еще раз - "Б...!". И так раза три. Раздался женский голос, который спросил: " - А чего это она матерится?" Мужской голос, со смехом ответил: " - А что, деньги заплатила, теперь может материться сколько хочет". Тогда я решила показать, что способна на большее - немного приподняв голову, громко и внятно произнесла: "- П...ц!" И тут же голова упала обратно. Ого, - подумала я, - все нормально. Процедуру повторила еще раз. "- Как я мерзко себя чувствую", - пожаловалась в кушетку. " - Ладно, отлежусь намного" - подумала, устраиваясь поудобнее. Ничего подобного, - решила медсестра, стаскивая меня с кушетки. Кое-как дотянув ноги до кушетки в соседней комнате, где я раздевалась, я упала, заняв собой половину кушетки. Естественно, мои ноги остались торчать за кушеткой, перегораживая весь проход. Позвав еще одну медсестру на помощь, меня начали усиленно затаскивать на кушетку. " - Все нормально, - пробормотала я заплетающимся языком, - просто я плохо переношу наркоз". В благородном желании помочь людям, распихала их в стороны, и, отталкиваясь ногами, наконец-то затащила себя на кушетку полностью, попутно раскромсав ногами бумажное покрывало в лохмотья. Вот здесь-то я, наконец, отлежалась.

***

Я окончила училище и стала крановщицей на стройке... Эта профессия меня привлекала тем, что, забравшись на высоту птичьего полета, в кабину крана, я оказывалась в великолепной самоизоляции, столь необходимой для меня. Настоящая отшельническая келья! Одновременно я могла зарабатывать деньги. Работа была не трудна, а когда со временем я достигла некоторого мастерства, то начала приносить мне и настоящее удовлетворение. Замечательное было чувство, когда, поднимая со штабеля пятитонный железобетонный блок, удавалось снять его стрелою крана без рывка и раскачки, мягко и нежно, словно пушинку. Или, подавая на стропах широкую плиту перекрытия, опустить ее на приуготовленное место, на раствор, столь аккуратно и точно, что монтажникам, стоявшим внизу наготове со своими ломиками в руках, уж и не надо было поправлять эту тяжеленную плиту, подсовывая кривой конец монтажки под край и сдвигая ее в ту или иную сторону.

Также было замечательно в паузах между монтажными операциями, когда кран был никому не нужен, развернуться окнами кабины на город и созерцать необъятную, теряющуюся в дымке далекого изломанного горизонта городскую панораму. Огромное пространство в нагромождении бесчисленных домов дыбилось, ломалось острыми углами под небом, словно посылая туда молчаливые, тщетные, бессмысленные угрозы...

***

Не нужно думать простому (тупому) человеку - ему нужно знать значения вещей, уметь различать пилу и ножовку, плоскогубцы и пассатижи. Не нужно думать доцентам - им необходимо обладать способностью суждения, то есть уметь применять правила. Привилегия мыслить принадлежит философствующим одиночкам. Жизнь в рабочем общежитии отличалась в лучшую сторону от обитания в общежитии строительного училища - здесь проживало много семейных, было больше порядка. По выходным я закрывалась у себя в комнате и отсыпалась, а в воскресенье утром могла уже читать взятые из библиотеки философские книги. В России философия сопряжена с безумием, поэтому я все больше отдалялась от общения со окружающими, меня считали странноватой особой и у меня, как и в К-ске, практически не было подруг.

В сердце соблазна заключена притягательность пустоты. Мы соблазняем своей слабостью. Мы обольщаем наполняющей нас пустотой. Секрет в том, чтобы научиться пользоваться этой пустотой вместо смысла. Так отсутствие соблазняет присутствие. Разгоряченная самка шимпанзе, завидев самца, грациозно разворачивается спиной и прикасается своими ягодицами к его носу, чтобы самец мог унюхать его запах. Тогда он колотит лапами по земле, выражая удовольствие и следует за самкой. Бесполезно бежать от страстей. Но их можно преодолевать путем интенсивного и исчерпывающего переживания. Время от времени одиночество и бессмысленность жизни начинали давить на меня невыносимо и тогда я покупала бутылку водки, выпивала ее под музыку из радиоприемника, и отправлялась в ближайший парк на поиски приключений.

Однажды вечером я сидела на скамейке в парке, попивая из бутылки пиво и покуривая "Беломор". Я высоко, до бедра подняла подол своего темного платья так что стал виден краешек белых трусов - этот ненавязчивый sex appeal уже сам по себе доставлял мне смутное удовольствие. Постепенно я ощутила позыв и, отправившись в ближайшие заросли, присела там. Из своего укрытия увидела, как на скамейку опустился нездорового вида пожилой мужчина и сразу потянулся к оставленной мною недопитой бутылке. Я издала сигнальный визг. Когда я вернулась, мужчина продолжал сидеть на скамейке, пришлось угостить его папиросой. Разговорились. Он рассказал немного о себе, и я выслушала очередное пьяное откровение. Затем он спросил, замужем ли я, и есть ли у меня парень. Я отвечала, что мне абсолютно никто не нужен и что я способна помочь себя сама. В доказательство своих слов я запустила руку под платье и стала поглаживать возбудившееся тело. Мужчина, хихикая, протянул свою корявую руку с грязными ногтями и тоже стал трогать мои груди. Я ощутила желание - мне представилось, как это грязное животное срывает с меня платье, стягивает мое белоснежное нижнее белье и, рыча и пуская слюни, вдавливает свой никогда не мытый прибор в мою "святая святых"... Но одновременно я почувствовала ужас и отвращение - мне мгновенно представилась вся низость собственного падения... Я яростно завизжала, звонко ударила его по небритому лицу (мужчина открыл от удивления рот и выпучил глаза) и бросилась бежать. Пробежав метров сто по дорожке, я почувствовала, что успокаиваюсь и снова присела покурить на скамейку. После нескольких затяжек я со сладким ужасом почувствовала, что желание вновь охватывает меня. Я поднялась и. подгоняя сама себя, чтобы не успеть передумать, отправилась обратно, но скамейка, сидя на которой я разговаривала с пьянчужкой, была уже пуста. Я испытала облегчение пополам с разочарованием и вновь, в который раз присела, зажгла папиросу и стала, давясь глотать надоевший дым. Внезапно рядом кто-то присел. Это был он.

Человек - это существо эротическое. Нами овладевают влечения и желания. Страсти и аффекты. И поэтому мы болтаемся как говно в проруби: то туда, то сюда. Но где же здесь смысл? Где философия? Нет смысла, философии. Ничего нет!

Мы некоторое время сидели молча, я шумно дышала. "- Можно?" - спросил он и, не дожидаясь ответа, положил руку на мою обнаженную полную ногу. Он говорил о чем-то, но я думала о своем и не слушала. " - Я пойду туда" - устав и не понимая моего молчания, сказал он, указав рукой на заросли. И действительно, скрывшись там, начал шумно уринировать. Я немного поерзала на скамейке и, вдруг ощутив острое жжение внизу живота, устремилась за ним. Добежав до него, я обнаружила, что он застегивается и разговаривает с откуда-то появившимся приятелем - такого же помятого вида, только немного постарше.

Глубоким и подлинным может быть только сокрытое. Отсюда сила низких желаний. Когда мы отождествляем себя с низшим из низшего, нам уже нечего терять, потому что мы готовы стать пустым сосудом и принять несуществование. Я присела на корточки и молча смотрела на них, потом только что пришедший мужчина медленно подошел, остановился прямо передо мной и стал расстегивать ремень, стянул мешковатые, обвисшие сзади штаны. Немного окопавшись в густых, из-за которых ничего не было видно, пахучих волосах, он нашел там то, что искал и, вытащив, спросил:

" - ?"

Мыслечувство - самый опасный, смертельный, неустойчивый момент, висение над бездной на травинке. Я впилась в него губами... Я шумно, визгливо стеная, как раненная кошка, втягивала его в себя. Мужчина тоже застонал и, неожиданно откачнувшись назад, густо забрызгал мои лицо, плечи и волосы. Я расстегнула верх своего платья и, стоя на коленях, стала втирать его жидкость в лицо и груди. У меня дрожали руки и губы. В этот момент на меня набросился второй. Меня как будто парализовало, я остановившимся, безучастным взглядом, широко раскрытыми глазами наблюдала происходящее. Он толкнул меня и я, взвизгнув и раскинув руки, повалилась на спину. Он схватил меня за голову. Потом отстранился и заглянул мне в глаза:

- Шлюха, - негромко проговорил он. Затем, путаясь в застежках, трясущимися руками он кое-как стянул окончательно с меня платье, при этом я лежала молча, тяжело дыша, зажмурив глаза, и ждала. Мужчина стащил с меня белье и зачем-то грубо вставил его мне в рот, хотя я и не думала кричать. После этого, навалившись сверху, он резко вошел. Нужно принять стены тюрьмы такими, какие они есть... Я протяжно застонала. Он, грязно ругаясь, недолго подергался и, закатив глаза, закончил, затем медленно поднялся. Я вынула белье изо рта начала, ползая по траве, собирать платье, как вдруг кто-то из них закричал: - "Мочи ее!" - и на меня посыпались полновесные удары ногами. Я свернулась клубком, закрыла лицо руками, живот коленями и стала (отчего-то негромко) орать на одной ноте: ааааааааа!!! Нападавшие ещё несколько раз ударили меня и ушли. Я полежала, рыдая и прислушиваясь, потом оделась и, хромая, поплелась домой. Пошел сильный дождь, но я не обращала на него никакого внимания. Мне было не до него, в моей душе воцарилась совершенная пустота - такая, какой невозможно достичь, даже если заставить себя выпить немыслимое количество алкоголя.

Женщина лжет мужчине, используя ритуальный гипнотизм пустоты. Чтобы привлечь самца и, возможно, родить еще одну ложь, она демонстрирует пустоту, раскрывающуюся в отверстии между ее раздвинутыми ногами.

Я с трудом подбираю слова, чтобы выразить восторженную опустошенность моей души.

***

Главное, что есть у женщины - это молодость. Но она рано или поздно заканчивается. Хотя у меня ее, в сущности, и не было. Я жила в хаосе - не жила, а искала жизнь. Время шло, и я все яснее понимала, что тот образ жизни, который я веду, может повлечь за собой лишь преждевременное старение, а возможно - и насильственную смерть. Поэтому я решила выбираться из своей среды - оформила необходимые документы и осенью поступила на подготовительное отделение при философском факультете Московского университета.

От себя убежать очень сложно и скоро мне стало очевидно, что в моей жизни - не во внешней, а в ее глубинной сущности - мало что изменилось. Вначале я исправно посещала занятия и прилежно слушала лекции профессоров, некоторые из которых были в своем роде, знаменитостями. Разумеется, пребывание в стенах лучшего университета страны повышало мою пошатнувшуюся в детстве и в юности самооценку. Во второй половине дня я обычно сидела в библиотеке и читала очень редкие, ранее совсем не доступные для меня, книги по философии. Моей соседкой по комнате была малоразговорчивая девушка Наташа, которая тоже училась на подготовительном отделении, а в свободное время занималась какими-то своими делами, возвращаясь в общежитие только для того, чтобы провести ночь.

Но однажды вечером, вернувшись из библиотеки, я обнаружила, что в нашей комнате все изменилось. Столы были перевернуты и поставлены "на попа", в полумраке горели свечи, на подоконнике тускло сверкали пустые и полные бутылки с водкой и, под звуки медленной музыки, кружились обнявшиеся пары. Присоединилась и я. Мой партнер, невзрачный юноша по имени Алексей, неумело топтался в танце и старался покрепче прижиматься ко мне узкими бедрами.

- Эстер, почему ты такая задумчивая? - спросил он меня, чтобы что-нибудь сказать. - Я ни у кого еще не встречал такого странного взгляда.

- Natürlich?

-Ты как будто бы все время не здесь и смотришь куда-то сквозь предметы и сквозь людей. В пространство...

- В никуда, - игриво хихикнув, поправила я.

Мы периодически выходили курить на лестницу. Было уже довольно поздно. Во время одного из таких перекуров парень, будучи уже достаточно пьяным и одновременно чувствуя, что должен предпринять решительные действия, обнял меня, прижал к мусоропроводу, залез мне сзади в одежду и стал поглаживать. Я тяжело задышала.

- Пойдем ко мне, может что-нибудь получится? - прошептал он мне на ухо.

Я хотела его прямо здесь и сейчас и то, что на лестнице периодически появлялись курящие пары и просто случайные прохожие - все это только усиливало знакомый мне зуд. Но последняя фраза Алексея сразу отрезвила меня.

- Нет! - холодно ответила я, отвела его руки и, резко повернувшись, вышла с лестницы и вернулась в комнату.

Там продолжалось веселье, все были уже пьяны и я тоже. Скоро я уже сидела на коленях одного из парней, а другой целовал и гладил мои вытянутые ноги, время от времени поднимаясь в запретную зону и трогая "святая святых". Я стала тонко стонать. Когда любитель интимных поцелуев вполне меня подготовил и привел в нужное состояние, второй, на коленях которого я сидела, грубо схватил меня и повлек через коридор к себе в комнату. Когда первый партнер опомнился и бросился вслед за нами, было уже поздно, и перед его носом громко захлопнулась дверь.


***

Единственная по-настоящему искренняя исповедь бывает только косвенной - когда мы говорим о других.

Я часто задумывалась о том, что люди, как правило, заводят семьи, но опыт моих наблюдений в этой области являлся, скорее, негативным. Так придя однажды в гости к московской подружке, я с удивлением обнаружила, что в фанерной двери туалетной комнаты зияет рваное отверстие. Оказавшись на кухне, увидела, что муж подруги стоит на кухонном столе и моет потолок. Вначале я решила, что их затопили соседи сверху. Но потом выяснилось, что супруг просто-напросто впал в исступление от постоянных замечаний своей половины. Вначале он в ярости пробил своей головой дверь туалета, а в ответ на законное неудовольствие жены, кинул в потолок сковородку, в которой была приготовленная на ужин яичница.

Я была на шесть-восемь лет старше основной массы студентов нашего курса. А человек, в которого я впервые в жизни влюбилась, был на двадцать с лишним лет старше меня. Он руководил театральной студией, в которую я записалась. А потом стал руководить моей жизнью. Это длилось очень недолго, но он стал первым человеком, которого интересовало не только тело, но и моя душа. Распятая на мятых простынях рабочих и студенческих общежитий, она ненадолго проснулась и расцвела.

Главное - это осмелиться желать. Тому, кто исполняет свои истинные желания, помогает инерция всей вселенной. Когда я увидела, что Борис игнорирует все знаки внимания, я начала его упорно соблазнять, стараясь создавать такие ситуации, чтобы мы как можно чаще оставались наедине. И вот, когда Борис устроил в студии легкую пирушку по поводу удачного показа спектакля "Орнифль, или легкий ветерок", я накинулась на спиртное и представилась более пьяной, чем была на самом деле. (Позже я узнала, что Борис по-режиссерски раскусил все мои маленькие актерские уловки, но противостоять им не смог. Или не захотел). Я сидела за столом в своем актерском костюме и когда мы остались вдвоем, возникла необходимость переодеться. Я попросила его зайти со мной в костюмерную, потому что быть там одной мне неожиданно стало "страшно". Чтобы он не подсматривал, я поставила его лицом к окну. Стояла ночь и в отражавшемся в оконном стекле электрическом свете ему было видно все, или почти все. Я начала переодеваться и, оставшись почти без ничего, остановилась и стала смотреть ему в спину. "- Повернись, посмотри!" - молила я про себя. Наконец, тяжело и томно вздохнув, я громко и призывно щелкнула резинкой своего белья. Он не выдержал и, засмеявшись, повернулся ко мне. Я кинулась к нему объятия. И стала покрывать его лицо и шею поцелуями.

-Эстер, Эстер, что ты делаешь?! - шептал он, когда я трясущимися пальцами расстегивала ему рубашку...

Он не хотел нашего продолжения нашей связи, но я ловила каждое его слово и каждый жест, присутствовала на всех репетициях, часто в ущерб учебным занятиям.

- Тебе скучно? Развлекайся с людьми своего возраста, - раздраженный моим навязчивым вниманием, которое часто проявлялось и в присутствии посторонних, бросал он мне, но я ничего не слышала. Когда я не видела его, то все равно могла думать и мечтать только о нем. Отдыхая после любви, я брала его руку и давала потрогать свою интимную родинку. " - Посмотри, что у меня здесь есть", - шептала ему и замирала в сладкой истоме. Словом, это был банальный романтический набор влюбившейся провинциальной девушки, хотя к тому времени я уже давно была во всех отношениях сложившейся женщиной. Но о любви и о семье почти никогда не задумывалась, слишком негативным был опыт, преждевременно приобретенный в детстве и в юности. Все вышло как-то само собой....

Борис был разведен и жил на восточной окраине Москвы со своей матерью. С ней у меня сложились вполне доверительные отношения. Иногда она уходила ночевать к соседке, а я оставалась с Борисом. В одну из таких ночей он, по моей просьбе, сфотографировал меня лежащей в постели - вначале обнаженной по пояс, в прозрачных колготках, натянутых поверх черных плавок, а потом и в полностью обнаженном виде, с улыбкой бесстыдного счастья на лице. Спустя какое-то время я получила фотографии и стала хранить их у себя.

Борис показал мне Москву, и я открыла для себя кинотеатр "Иллюзион", где даже в советские времена показывали классику европейского кино, концертные залы и художественные выставки. Однажды, гуляя под дождем, мы зашли на выставку авангардного искусства, которая располагалась на Малой Грузинской улице и долго, переходя из одного зала в другой, рассматривали полотна какого-то чудаковатого живописца, который упрямо изображал себя в обществе великих - Рафаэля, Леонардо и других, причем на картинах он сам панибратски обнимал какого-нибудь Микеланджело, в то время, как на коленях у него, фривольно ухмыляясь, приютился Гойя. Веселью и негодованию нашему не было предела, взявшись за руки, мы, на чем свет стоит, ругали не страдавшего излишней скромностью художника. Как вдруг, войдя в последний зал, мы увидели его самого, грустно прохаживавшегося среди своих странных картин и, конечно, слышавшего наши язвительные комментарии. Смущению нашему не было предела. Мы поспешили покинуть выставку и снова ушли бродить, обнявшись под дождем.

Самым излюбленным местом наших прогулок было Ваганьковское кладбище. Оно совершенно не воспринималось нами в мрачных тонах, но зато приводило нас в спокойно-созерцательное, философское настроение. У нас здесь были свои, если можно так выразиться, избранные места: могилы Высоцкого, Олега Даля, и особенно подруги Есенина, Галины Бениславской, которая застрелилась в годовщину смерти поэта возле его могилы. Здесь мы обычно стояли подолгу и думали.

Но все хорошее скоро заканчивается и постепенно мы все чаще стали задумываться о перспективах наших отношений... Что касается чисто интимных отношений, то мне довольно скоро стало его не хватать. Возникало непонимание и по мелким бытовым вопросам и временами у меня складывалось ощущение, что он специально ко мне придирается и ищет ссоры.

- Зачем ты выщипала свои брови? Почему ты вяжешь на спицах совершенно безвкусные платья, когда я могу купить их тебе в магазине? Почему ты во время разговора неожиданно замолкаешь и начинаешь смотреть сквозь меня? - спрашивал он раздраженно, и я не могла ничего ответить. Психологическое напряжение привело к тому, что я начала сильно пить и почти совсем перестала ходить на занятия в университет.

Однажды случилось ужасное: я лежала пьяная в своей комнате, Наталья отсутствовала, а Борис совершенно неожиданно решил меня навестить. Дверь ему открыл мой случайный приятель - азербайджанец, естественно, что он тоже был пьян, неодет и к тому же недоволен тем, что его потревожили. Около недели после этого Борис не подходил к телефону, и лишь придя к нему в театральную студию и оставшись после занятия, я смогла вымолить его прощение. Вскоре я обнаружила, что забеременела, и моему счастью не было предела. Борис тоже был рад. Мы ходили по магазинам и присматривали вещи для нашего будущего ребенка, строили планы совместной жизни. Но все закончилось в одночасье.

Когда я звонила ему из телефонной будки, стоявшей в холле нашего общежития, меня всякий раз трясло от волнения, иногда во время разговора я начинала заикаться и Борис подозрительно спрашивал: " - Ты снова пьяна?". Разумеется, когда я по-настоящему была пьяна, мне любое море было по колено, и я разговаривала храбро, напористо и агрессивно. В тот раз мы уже дней десять находились в размолвке, как раз по причине моих постоянных пьянок. Я стойко выдерживала характер, тем более, что у нас в университете в разгаре шла сессия, и необходимо было пребывать в форме, чтобы не довести дело до отчисления. Однако, после удачной сдачи последнего экзамена по античной философии (его принимал Арсений Чанышев), я позволила себе немного расслабиться и выпить в компании соседки Натальи и ее нового кавалера азербайджанца Расима несколько стаканов портвейна. Придя в приподнятое настроение, я решила для себя, что момент примирения наступил. Телефонную трубку взяла мать Бориса и от звуков ее непривычно - глухого, беспросветно - несчастного голоса мне стало плохо, еще до того, как я осознала непоправимый смысл произнесенных ею слов:

- Эстер? А тебе разве не говорили? Борис погиб - его сбила машина на пешеходном переходе... Уже четыре дня как похоронили...


Меня до мозга костей пронзила молния, в глазах засверкало, а потом я выронила трубку и медленно опустилась на пол. Смутно помню, как меня поднимали и под руки вели в нашу комнату. Там я снова сползла на пол и бесчувственной куклой сидела, прислонившись к стене, а Расим, Наташа и еще какие-то люди вливали мне в рот водку...

Мужчины и женщины объединяются лишь для того, чтобы в финале пережить крах их союза. Итогом, в конечном счете, является все та же пустота.

Очнулась я утром следующего дня. В комнате никого не было, но Наташа с Расимом заботливо оставили на столе открытую, но почти полную бутылку водки. Я налила себе полную чашку, выпила ее, трясущимися руками закурила смятую сигарету, и, посидев какое-то время в прострации, снова провалилась в никуда.

***

Эксгибиционизм и мазохизм - это стиль поведения женщины. Оргазм символизирует опыт умирания, когда человек уже не в состоянии контролировать течение процессов возбуждения (болезни), экстаза (агонии) и разрядки (умирания).

Когда я нашла в себе силы дойти до магазина, то закупила спиртное и несколько дней не выходила из комнаты даже в туалет. Очнувшись от алкогольного забытья, дрожащими руками нашаривала на полу возле кровати открытую бутылку водки, делала несколько глотков прямо из горлышка, затем курила и снова проваливалась в небытие. Для туалета использовала тазик, который скоро был полон до краев. Периодически в комнату заглядывала Наташа, но, увидев привычную картину, снова надолго исчезала. Наверное, жила у Расима.

Когда водка закончилась, пришлось сделать очередную вылазку в магазин. Дело происходило поздней ночью и дежурная на проходной, которую пришлось разбудить, долго ругалась и не хотела меня выпускать. Пришлось вылезти с лестницы, из окна второго этажа. Купив в магазине пару бутылок водки и бутылку пива, я направилась обратно в общежитие, на ходу отхлебывая пиво из бутылки. Внезапно возле меня резко затормозила машина.

- Подвезти?

Я хотела сказать да, но увидев, что в машине сидит четыре здоровых мужчины, сказала "нет" и ускорила шаг. Тогда двое из них вышли из машины и начали подходить ко мне. Я попыталась убежать, но ноги меня не слушались, поэтому они быстро меня догнали и затолкали в машину.

- Сиди тихо!

- Куда вы меня везёте?

- Туда, куда возят сук.

- Я не сука!

- А разве порядочные девочки гуляют одни в такой поздний час, да ещё в таком виде?..

Я была одета более чем легкомысленно - в то, что попалось мне дома под руку - набросила на плечи дешевую куртку, с воротником, отороченным искусственным мехом, темно синие джинсы, из под которых кокетливо выглядывали ярко-голубые плавки. Под курткой вообще ничего не было. При этом вид у меня был довольно помятый.

- Отпустите меня, - стала просить я.

- Отпустим, конечно, только сначала кое-что сделаем, и отпустим!

Мы приехали, поднялись на четвертый этаж пятиэтажки и вошли в квартиру. Там был накрыт стол, стояли портвейн и водка. Они приказали мне танцевать стриптиз, пообещав, если он их устроит, отпустить меня. Я выпила для храбрости рюмку водки из своей же бутылки - пакет со спиртным они у меня отобрали и выставили все содержимое на стол. Подчинившись им, я старалась изо всех сил, извивалась как змея, крутила задом, снимая джинсы, трогала грудь руками, разделась догола, оставив лишь наручные часы, а они сидели на диване и смотрели. "Если бы Борис видел меня сейчас", - промелькнуло у меня в голове.

В незапятнанной глубине времен некий дух, один из величайших, называемый нами Люцифером или Денницей, выражая неотъемлемо присущую каждой монаде свободу выбора, отступил от своего творца для создания другой вселенной по собственному замыслу. Так возник наш мир. И вот я танцую в нем.

Когда я закончила, мне позволили одеться и отдохнуть.Я заметила, что руки у этих людей обильно разрисованы татуировками. Некоторое время они молча выпивали, с каким-то насмешливым удивлением разглядывая меня. Я тоже налила себе стакан водки и залпом выпила. Раздались возгласы одобрения.

- Да, нашему приятелю сегодня очень повезло, - сказал кто-то.

"Разве еще не все?" - с ужасом подумала я, а вслух взмолилась:

- Отпустите меня...

- Сейчас! - сказал один и, вдруг подошел ко мне, поднял из-за стола за волосы и, проведя через комнату, бросил лицом вниз на подлокотник дивана.

- Лежать, - негромко приказал он мне, задрал вверх куртку, спустил с меня рывком, порвав пуговицы, спустил с меня джинсы вместе с плавками и неожиданно громко свистнул.

Скрипнула дверь, и на неё тут же обрушилось нечто громадное, сильное и жаждущее соития. "Господи! Неужели собака?" - ужаснулась я, затем задергалась всем телом, но пёс держал меня крепко.

- Отпустите меня! Я не дамся! - пронзительно завизжала я и тут же почувствовала, как в меня уже пробивается собачий орган. Мощные толчки уходили в глубину моей плоти постепенно. Но когда пёс вошёл в меня полностью, он стал неистово долбить мою "святая святых". Я замолкла и, тяжело дыша, прислушивалась к своим ощущениям. Мои мысли уже уступали место чувствам. Уходили прочь ужас, негодование, стыд, и вместо них в меня вливались сладкие волны. Сначала я стонала тихо, потом - звонче. Моё тело уже сотрясало ликование, я не могла сдерживаться и издавала сладострастные вопли. Я закончила вместе с животным. Пёс продолжал находиться во мне и переступал с ноги на ногу, а я была в полном забытьи. Я очнулась, когда почувствовала, как кобель старательно вылизывает мою промежность. Подняться на ноги не хотелось. Но было стыдно находиться в этой нелепой позе, и я сначала поднялась на руках, а потом сползла на пол и стала машинально поправлять свою одежду. Меня колотила крупная дрожь, я тихо поскуливала, как настоящая сучка. Огромный дог теперь вылизывал свой орган. Я медленно подтянула вверх джинсы, опустила куртку и стала трясущимися пальцами пытаться застегнуть оторванные пуговицы на джинсах. При этом я повизгивала как настоящая побитая собачонка. Очевидно, одному из присутствующих мой визг начал действовать на нервы. Он встал и, криво ухмыляясь, стал стягивать с себя штаны. Было заметно, что происшедшее его возбудило. Внезапно, в моих ушах прозвучал зовущий голос Бориса; " - Эстер! Они не выпустят тебя отсюда живой!" Эти слова яркой вспышкой осветили мое сознание. Я резко вскочила, и, пронзительно визжа, бросилась к открытому окну и выскочила в никуда...


Жизнь - пространство экскрементов и насилия. Подлинная суть секса выражается в словах не любви, а ненависти. Мы говорим человеку "от---ись" или "пошел нах", чтобы показать, что мы в нем не нуждаемся. Смысл секса - в получении удовлетворения от временного забытья трагизма жизни, разума. Внутри любых сексуальных связей скрываются ненависть и жажда смерти.

Однажды я видела жуткие документальные кадры средневековой казни, происходившей в наши дни где-то в странах арабского востока. Осужденного хватают под руки, бросают лицом вниз на специальный станок и продолжают крепко держать. Сзади подходит огромный верзила, палач, задирает вверх халат несчастного и, с гнусной ухмылкой, начинает пристраивать орудие казни - большой заостренный металлический кол. Приговоренный, выкатив безумные глаза, оборачивает голову, чтобы увидеть, что с ним делают. Вокруг изрыгает проклятия толпа. Наконец, палач приспособил кол и начал вращательными движениями погружать его в смертную плоть. Осужденный дико, по животному, кричит. Окружающие начинают в него плевать. Когда кол зашел достаточно глубоко, сильные руки подручных палача поднимают бьющееся в агонии тело и вставляют кол в приготовленное отверстие - теперь он стоит вертикально. Острие кола, пронзив все тело, выходит чуть пониже правого плеча. В этот момент раздаются крики одобрения и аплодисменты. Но я отчего-то никак не могу умереть, мотаю головой из стороны в сторону, уже ничего не видя перед собой.

Боль целительна. Когда я думаю о ней, то спохватываюсь на мысли о том, что мне недостаточно той боли, которую я перенесла. Мазохизм? Доля мазохизма, пожалуй, мне присуща. Только не удовольствие от боли, а удовольствие от преодоления испытания болью. Физическая боль - это наше приобщение к человеческому. Мера преодоления боли - мера человеческого в нас. И дело не в том: кричишь ты, когда тебе больно, или молчишь, стиснув зубы. А дело в том, что ты вынесешь из того времени, когда останешься один на один со своей болью.

Ударившись об асфальт, я ощутила жуткую боль в руке и стала кричать ещё громче. Вокруг меня собрались люди, потом приехала скорая помощь и меня увезли. У меня прямо на месте произошел выкидыш. Рука оказалась сломана в нескольких местах, в нее пришлось вставлять железную спицу. В больницу приходил следователь, но я сказала, что упала случайно из окна подъезда и претензий ни к кому не имею. Я не боялась насильников, но мне было недостаточно просто и банально отомстить им. Когда-нибудь я окажусь сверху и сражу их своим собственным потоком зла.

Человек ограничен и изолирован. Совокупляясь, человек стремится преодолеть границы своего "я". Садист - убийца - логическое завершение этого стремления проникнуть в другого человека, дойдя до самой сути его существования и, следовательно, прекратив его. Но это тупиковый путь. На самом деле, человек преодолевает свои границы, не поедая, как Чикатило, женские груди, а растворяя свое "Я" в абсолюте пустоты.

***

Время проходит, и мы проходим вместе с ним. Я решила: никогда и никому не владеть мною до последней и крайней степени моего "я", до самого остатка!

Моим любимым чтением стали книги Карлоса Кастанеды. Чувствуя, что старею, я захотела овладеть техникой остановки мира. Тогда я еще не знала, что невозможно остановить то, чего нет.

Казалось бы, наполненная унижениями жизнь, должна была полностью убить во мне гордость. Герой Кастанеды дон Хуан учил, что чувство важности делает человека тяжелым, неуклюжим и самодовольным, а чтобы стать человеком знания нужно быть легким и текучим. Однако чем сильнее втаптывали меня в грязь, тем высокомернее я вела себя по отношению к окружающим. Очевидно, это была моя защитная реакция, но однокурсники не умели понять особенностей моей духовной организации. Моя тайна была столь глубока, и во мне так мало было меня самой, что мои личные планы, желания и надежды выглядели такими же бессмысленными, как свадебный наряд на невесте, от которой сбежал жених.

Выйдя из больницы, я стала вести более замкнутый образ жизни. В основном целыми днями сидела в холле общежития и одиноко курила. Потом на моем горизонте возник приехавший на стажировку из Брянска преподаватель математики Леонид, которого я звала Лео.

Он был значительно моложе меня и тоже иногда курил в холле, как правило, молчал, и я решила, что он представляет собой некий мужской вариант "синего чулка", о чем ему потом, когда мы стали близки, с удовольствием сообщила. Иногда он стучался к нам в комнату, чтобы попросить сигарету. Когда я немного отошла от психологического шока и полученной травмы, во мне вновь стало расти желание. Однако меня окружала пустота, я обратила внимание, что однокурсники сторонятся меня и виною тому была не только моя сомнительная репутация. Ежедневно разглядывая себя в зеркале, я с тоской замечала, как в облике моем все более явно проступают черты сморщенной, остроносой, экстравагантной старушки с нелепо выщипанными бровями и с претензиями на интеллект. Я невольно сравнивала себя с молодыми сокурсницами, и сравнение было явно не в мою пользу. "Для того, кто видит, каждый предмет совершенен сам по себе, и сравнения не имеют смысла - все вещи одинаково важны или одинаково не важны", - безуспешно утешал меня Кастанеда. Неудивительно, что постепенно и парни и девушки начали относиться ко мне с полускрытым насмешливым сочувствием. Я с ужасом поняла, что у меня не остается никакого пространства для выбора, нужно искать хотя бы кого-нибудь, того, кто меня увидит. Вновь уходить в запой и пускаться на рискованные уличные приключения я, тем не менее, боялась. Проснувшись утром и, по привычке, проигнорировав лекции, я лениво лежала в постели, трогала свое тело и вновь, по забытой детской привычке, гладила сама себя.

***

Когда раздался стук в дверь (а это случалось все реже), я, прерванная в своем занятии, резво вскочила и нервно спросила, кто там?

- Это я. У тебя закурить не будет? - послышался из-за двери голос Лео. Меня вдруг охватила нервная дрожь. Пугаясь собственного поступка, я подошла к двери и, как была, неодетая, приотворила ее.

- А, это ты, - негромко сказала я и тут же увидела, как его глаза расширяются.

- Сейчас...

Оставив дверь приоткрытой, я шагнула к кровати, присела на корточки и стала копаться в тумбочке. Лео нелепо топтался в дверях, пряча глаза и опустив взгляд. Вернувшись к нему с сигаретами я, как бы между прочим, небрежно произнесла:

- Извини, я неодета, отдыхала....

Пробормотав в ответ что-то невнятное, Лео взял сигарету и поспешно скрылся в глубине коридора, чтобы рассказать о происшедшем своим приятелям. Так началось наше сближение.

***

Объективный мир является нам в той форме, в какой мы его знаем лишь потому, что мы оснащены чувствами. Мои чувства искали выхода.

Мы гуляли с Лео по ночной Москве, посетили цирк на Ленинских горах, сходили там же в университетский храм. Потом возвращались в комнату Лео и допоздна смотрели телевизор. Часа в два ночи, когда на экране мелькали тиры закончившегося фильма, возникала неловкая пауза, затем я начинала прощаться. При этом возмущенно думала про себя: ну, возьми меня! Почему ты ничего не предпринимаешь?

Однажды, под предлогом того, что мне нужно было переодеться, чтобы выйти на очередную вечернюю прогулку, я пригласила Лео в свою комнату и поставила его лицом к окну, в котором он мог видеть мое отчетливое отражение. Однако, сколько я не щелкала резинками и застежками, мой кавалер продолжал хранить смущенное молчание.

Одевшись, я показала ему некоторые свои фотографии, в том числе в обнаженном виде, которые сделал Борис. Позднее Лео рассказывал, что это только усилило его страх перед нашим возможным сближением - в свои двадцать шесть лет Лео был девственником.

Тем не менее, настал момент, когда мне удалось растопить лед его одиночества. Мы распили вечером в его комнате бутылочку "Амаретто", закусывая оливками, и я приступила к решительным действиям. Когда я стянула с него футболку, меня поразило худое бледное тело и груди, украшенные набухшими коричневыми сосками. В сосок я и впилась губами, но Лео неожиданно оттолкнул мою голову и принялся меня раздевать. Я легла на спину, закрыла глаза и ждала. Наконец, на мне остались только колготки в крупную сеточку, в самом ответственном месте которых было предусмотрительно проделано отверстие. Лео лег на меня сверху и почему-то замер. Не открывая глаза, я с удивлением ощутила, что он остается расслабленным. В таком состоянии он неожиданно закончил.

Сказать, что я расстроилась - это не сказать ничего. Все мои усилия пропали напрасно, Лео вел себя как неумелый школьник. Кроме того, меня мучили мысли о том, что его испугали мои морщины и шрамы, что я по сравнению с ним - потрепанная жизнью старуха, поэтому его совершенно не вдохновляю.

Я молча оделась и, не желая слушать его робкие оправдания, сухо попрощалась и ушла в свою комнату. Там бросилась на постель и разрыдалась.

***

Некоторое время я избегала общения с Лео, и он от отчаяния запил. Будучи пьяным, приходил в мою комнату и шумно скандалил, требуя, чтобы я с ним осталась. В соседней комнате проживал приятель моего неудачливого воздыхателя, Анатолий Алексеевич, и Лео часто высовывался в окошко своего друга и выкрикивал признания в любви, на потеху обитателям общежития. Однажды он даже проник ко мне в комнату через окно, проделав смертельно опасный путь по карнизу над пропастью, но был безжалостно выставлен мною через дверь, поскольку я в это время спала с другим человеком. Тогда бедолага начал совать мне под дверь денежные купюры, в пьяном бреду рассчитывая этим нехитрым способом вернуть мою милость. Но и это не помогло - деньги я невозмутимо взяла, но дверь все равно не открыла. В итоге несчастный уснул у меня под дверью - в том виде, в котором пришел, необутый, в носках.

Шло время и все-таки это свершилось. Во время одной из коллективных попоек, которые все чаще происходили у меня в комнате, Лео остался, когда все разошлись. Я делал вид, что сплю. Лео присел возле постели, просунул холодную руку в широкий разрез моего сарафана и стал массировать грудь. Мне было неприятно и щекотно, никакого возбуждения я не почувствовала.

- Ну что ты делаешь? - скучным голосом спросила я.

Ничего не ответив, он очень быстро разделся и, сквозь полузакрытые веки я увидела, что с ним на этот раз все в порядке. Лео стянул с меня сарафан и стал целовать мои груди, живот, постепенно спускаясь все ниже. Он целовал мою намокшую "святая святых" через белье! Опасаясь прошлого конфуза, я поспешила его снять. Он лег на меня, вошел, подвигался и очень скоро закончил, так что я почти ничего не успела ощутить. Но разочарования не было - это уже был прогресс!

Некоторое время мы полежали молча, тяжело дыша.

- Смотри, что у меня здесь есть, - тонким голосом жалобно сказала я и, взяв его руку, дала потрогать свою беззащитную родинку...

Мы поговорили ни о чем. Потом Лео встал и, не делая никакой попытки надеть плавки, начал разгуливать по комнате. При этом его смешное хозяйство болталось из стороны в сторону. Его внезапно охватила жажда деятельности, которую он смог удовлетворить, начистив картошку и пожарив ее здесь же, у меня в комнате, на стоявшей на полу небольшой плитке.

На следующее утро сияющий от счастья Лео явился ко мне с огромным букетом роз и бутылкой "Амаретто". Я сообщила ему, что я все равно не его девушка. Однако Лео рассказал мне, что от усердия порвал вчера какую-то важную деталь на предмете своей особой - теперь - гордости. Пришлось отпраздновать вместе с ним его лишение девственности.

***

Спустя несколько дней мы поехали в универмаг "Москва", где Лео купил мне новое красивое белье. Затем, возле метро "Университет" купил для меня туфли. Вечером мы принимали гостей. Пришли Алексей Д. и Толя Рыбас. Последний был колоритной личностью. Все свое время проводил за чтением духовной литературы и посещением храмов, говорил исключительно о спасении души. Однако, выпив водки, начинал метать кухонный нож в дверь и рассуждать о самурайском духе. В таком состоянии он легко соглашался сбегать за водкой для продолжения банкета, чем постоянно пользовались его приятели. Рыбас ходил разболтанной походкой, был изрядно лыс и очень похож на артиста Солоницина, которого очень любил снимать режиссер Андрей Тарковский.

Немного выпив для завязки разговора, мы снабдили Рыбаса деньгами и отправили по великому водочному пути (ВВП) от высотного здания университета к одноименной станции метро. Через некоторое время он вернулся, но вместо нормальной водки и, главное, закуски, принес большую бутылку неразбавленного спирта "Ройял" и пачку папирос "Беломор". Лео и Алескей Д. начали тут же шумно возмущаться убогостью ассортимента. Я тоже психанула для вида, но затем залихватски плеснула себе в стакан спирта, выпила и сунула себе в рот папиросу. Все удивленно на меня посмотрели и присоединились. Продолжился разговор, который, ввиду присутствия Рыбаса, очень быстро перешел на темы загробной жизни.

- Ну, хорошо, - сказала я, обращаясь к проповеднику спасения души, - давай договоримся: кто из нас первый умрет, обязательно придет к другому в виде призрака. Ну, или как-нибудь иначе даст знать, что там, после смерти что-нибудь есть.

- Если там на самом деле что-нибудь есть, - вставил Алексей Д.

- Отлично, - радостно воскликнул Рыбас, разливая спирт. И мы немедленно по этому поводу выпили. После этого Рыбас сделал крайне серьезное лицо и вышел в умывальник, где включил воду и затаился. Оставшиеся в комнате живо обсуждали, чем он там занимается. Предположения выдвигались самые разные, в том числе и откровенно-эротического характера. Наконец, все сошлись во мнении, что наш проповедник, скорее всего, стесняется писать в туалете, боясь, что в комнате будет слышен характерный звук, поэтому открывает кран с водой и мочится в умывальник.

Меня охватила справедливая ярость, и я вскочила с ногами на диван, чтобы перелезть через закрывавшего проход Лео, пойти в умывальник и призвать наглеца к порядку. Однако, когда я переступала через сидящего Лео, он совершенно неожиданно вскинул вверх руку, которая оказалась у меня под платьем и хищно схватился всей пятерней за мою "святая святых"! Сказать, что я была в шоке - это не сказать ничего, что касается Алексея Д., то он густо покраснел и потупил взгляд долу, сделав вид, что ничего не заметил. В результате моя карательная экспедиция в умывальник закончилась, не начавшись.

Наутро я проснулась с жуткой головной болью. Увидев, что в бутылке осталось еще довольно много спирта, разбавила его и выпила. Раздался стук в дверь - пришел Лео. Я, не давая себе труда одеться, шарахалась по комнате, в поисках подаренного вчера белья, но обнаружила лишь оставленную вчера кем-то из гостей большую лужу мочи на полу. Наконец мы решили, что сверток с бельем кто-то по ошибке отнес и выбросил в мусоропровод. Оделись, съездили в универмаг "Москва" и купили там новое белье, однако, пока мы ехали, у меня порвалась застежка на туфле.

Мы пришли в магазин, где вчера Лео купил для меня эти туфли, и я стала требовать поменять их. Лео молча маячил у меня за спиной и оказывал молчаливую поддержку своим присутствием. Продавщицы были настроены крайне агрессивно. Когда я увидела, что миром решить вопрос не получится, то внезапно схватила с прилавка пару новеньких туфель и бросилась бежать. Огромная продавщица схватила меня у выхода и стала звать на помощь какого-то Армена, но он, к нашему счастью, не пришел. Лео, вмешался в происходящее и стал оттаскивать от меня продавщицу. В итоге победила молодость, и туфли остались у нас. Мы покинули магазин, вслед нам продавщицы выкрикивали ругательства, называя нас "бомжами" и "нищебродами". Но я гордо молчала, поскольку добилась того, чего хотела. Свою победу мы отпраздновали, распив несколько бутылок пива в сквере недалеко от университета.

Вскоре после этого Рыбас куда-то исчез. Выяснилось, что его знакомый доверил ему на время своего отъезда на родину большое собрание книг. К несчастью именно в этот период Рыбасом овладел диавол в виде увлечения игральными автоматами, в просторечии именовавшимися "однорукими бандитами". Рыбас, как это водится, вначале выиграл, но потом проиграл все деньги, которые у него были. Занял в долг у кого только мог и снова все проиграл дотла. Тогда он начал потихоньку продавать доверенные ему книги. Продав последнюю, ударился в бега.

Мы оживленно обсуждали происшедшее. Выдвигались предположения, что, скорее всего, Рыбаса уже нет в живых. Иногда я просыпалась среди ночи от ощущения присутствия кого-то в комнате. Я не решалась открыть глаза, мне представлялось, что возле моей кровати, на стуле сидит Рыбас - как обычно в своем сером пальто. И плотоядно ухмыляясь, загадочно смотрит на меня...

***

Мы то расставались, то вновь, за неимением лучшего варианта, сходились. Обычно я сама приходила к Лео. Мы занимались любовью, пили портвейн и смотрели по телевизору сериал "Твин Пикс". Когда у меня наступали месячные, я стирала свои тряпочки и, не без тайной мысли шокировать застенчивого любовника, развешивала их в его комнате на батарее отопления. В периоды наших разрывов Лео неистово пил, собирая вокруг себя соответствующий кружок по интересам. Однажды глубокой ночью Лео и компания остановили целый автобус и уговорили водителя отвезти их в Матвеевское для продолжения банкета. В другой раз вся честная компания дружно заснула под громко орущий телевизор. Пришедшая на шум комендантша вызвала милиционеров, которые с помощью дубинок разбудили хозяина комнаты и, увидев, что он более или менее твердо стоит на ногах, с чувством выполненного долга удалились. Сам Лео, будучи в невменяемом состоянии, глубокой ночью прибегал к моим дверям, чтобы "выяснять отношения". Эта его привычка сводила меня с ума.

Как-то раз, в период нашего разрыва, я, наполовину в шутку, предложила изложить письменно, как каждый из нас видит дальнейшее развитие наших отношений, запечатать письмо в конверт и передать на хранение друг другу. Я поставила условие - не вскрывать конверт хотя бы в течение ближайших двух лет. За себя и за точность своего предсказания я была совершенно спокойна. Ведь, как правило, именно от женщин зависит продолжительность и время окончания таких мимолетных романов. В своем послании я коротко написала: "Я скоро тебя оставлю и найду другого. Рожу от него ребенка. А ты вернешься в Брянск и станешь снова преподавать математику в университете. Потом ты меня забудешь, а если и вспомнишь, то станешь стыдиться этого своего странного увлечения". Мы обменялись конвертами.

Иногда я побуждала его к любви на природе. Мне хотелось разнообразия и зрителей. В такие минуты я остро вспоминала свою изнасилованную юность. Мы наполняли канистру дешевым, с явным привкусом стирального порошка, разливным пивом и отправлялись в парк. Там устраивались под деревом, расстилали одеяло, некоторое время пили и беседовали, а затем переходили к повестке дня. Я закрывала глаза и переносилась в родной городок, вспоминала походы на речку и острое, замирающее ощущение в нижней части живота, которое охватывало меня, когда я переодевалась и знала, что за мной наблюдают, снова возвращалось ко мне.

- Мне тебя мало, - однажды прямо заявила я ему. - Я люблю это дело, но ты меня совершенно не удовлетворяешь. Мне постоянно приходится искать кого-нибудь еще.

Но даже это его не успокоило его пыл. Вскоре у меня действительно завязались близкие отношения с научным руководителем. Это был армянин, которого звали Хачик Нишанович. С моей стороны это было вполне разумное решение - по многим причинам. Нишанович был не женат, происходил из семьи потомственных московских ученых, пользовался влиянием в университете и был богат. Мое обучение на философском факультете подходило к концу и, помимо интимных потребностей, нужно было подумать о защите дипломной работы и, самое главное, о последующем трудоустройстве. Иногда, переспав незадолго до того со своим шефом, я специально провоцировала Лео на занятия любовью. Он начинал, путаясь в одежде, бестолково раздеваться, я же лежала на кровати одетая и изображала возбуждение. Но стоило ему взгромоздиться на меня в совершенно обнаженном виде, демонстрирующем крайнюю степень желания, я неожиданно, скучным голосом произносила:

- Ну, перестань... Я не хочу...

"Ну, дай, дай мне по морде" - тоскливо думала я в такие моменты, но знала, что это не произойдет.

Однажды Лео, в очередной раз не допущенный до моего тела, снова впал в жесточайший запой. У него началась белая горячка - в течение всей ночи он слышал, как мой любовник, о существовании которого я, разумеется, поставила его в известность, играет за стеной на гитаре и напевает издевательские куплеты:

- Давай возьмем мы Лео, положим на кровать!

Утром отвергнутый кавалер примчался ко мне в совершенном исступлении - босиком, без штанов, но зато в позаимствованной у кого-то кожаной куртке. Он поведал мне о голосах и взмолился, чтобы я не сдавала его в сумасшедший дом. Я достала из буфета початую бутылку водки. Выпив полную чашку, он заметно оживился, вскоре исчезли и голоса. Мы стали мирно разговаривать и вдруг он продемонстрировал спрятанный во внутреннем кармане его куртки пистолет.

- Думаешь, ненастоящий? Не желаешь проверить? - насмешливо спросил он и его взгляд вновь стал безумным. Мои колени мелко задрожали, я вся покрылась ледяным потом. Я знала, что пистолет настоящий, но, не показывая своего ужаса, постаралась продолжить мирный, ни к чему не обязывающий разговор. Лео, казалось, не слышал меня. Посидев молча, он встал и, перед тем как уйти, пообещал:

- Я приду к тебе сегодня вечером на прощальный ужин.

***

Прощальный "ужин" действительно состоялся. Чтобы избежать неприятных объяснений с глазу на глаз, я, не спросив Лео, пригласила Наталью и Расима. Лео принес две бутылки дешевого малинового ликера. Закуски, как таковой, не было, очевидно, на нее, как обычно, не хватило денег. Мы довольно скучно начали пить. Обстановку разрядил сосед по этажу, Виталик - который зашел на огонек, да так и остался. Желая позлить Лео, я стала заигрывать с Виталиком. Поначалу он не понимал происходившего и, наклонившись ко мне, потихоньку переспрашивал, не являюсь ли я подружкой Лео. На это я, громко смеясь, отвечала отрицательно. Наблюдавший за происходящим Лео мрачно пил и, быстро опьянев, отключился. Виталик с Расимом отнесли его домой, после чего пьянка продолжилась. В итоге захмелевший Виталик остался у меня на ночь.

Стажировка Лео подходила к концу, и он ходил по общежитию с убитым видом, но ко мне уже не приближался. Что до меня, то по утрам я занималась, под руководством Нишановича, своей дипломной, а во второй половине дня мы пьянствовали и валялись в постели. Напившись, Хачик без зазрения совести разгуливал в обнимку со мной по общежитию. Иногда мы встречали Лео, которого уже официально выселили из общежития, но у которого еще оставались какие-то незаконченные дела в Москве. Он перебивался случайными уроками, ночевал у малознакомых собутыльников, а иногда - на диване в телехолле. Поскольку у него истек срок временной прописки, ему приходилось избегать контактов с милицией. Столкнувшись с ним где-нибудь в столовой, я крепче прижималась в Хачику и начинала счастливо хохотать, изображая, что услышала что-то смешное. Лео в таких случаях отшатывался от нас в ужасе, как будто бы увидел пришельцев с того света и быстро исчезал.

Вскоре я почувствовала, что беременна. Это был мой последний шанс родить ребенка. После благополучной защиты дипломной работы мы с Нишановичем купили несколько бутылок водки "Распутин" и поехали, как обычно, ко мне в общежитие, чтобы отметить окончание университета. Мы пили и говорили ни о чем, но я постоянно ощущала, как изнутри меня растет тайная радость. Наконец я сообщила Хачику свою новость. В ответ он посмотрел на меня так непонимающе и холодно, что я мгновенно поняла, что погибла. Но я не сдалась без боя - стала визжать и даже разбила пару тарелок. В ответ Хачик лишь злобно заметил мне:

- Твои претензии просто смешны. Я знаю, и все общежитие прекрасно знает, какую ты жизнь здесь все пять лет вела. И как тебя вышвырнули в окно из притона, когда ты всех там замучила своим неукротимым сексом - это тоже все давно уже обсуждают. Взгляни на себя в зеркало - да ты ведь просто потасканная старая шлюха с выщипанными бровями, и, в придачу, алкоголичка. Скажи спасибо, что я соглашался спать с тобой все это время! Еще надо провериться, не заразился ли чем! Да ты, как трактор, всю дорогу ездила по мне, всего кругом изнасиловала, б... !

Эти слова прекратили мою истерику. Я молча раскрыла дверь своей комнаты и, не глядя на него, подождала, пока он выйдет. Затем в тупой прострации некоторое время посидела в одиночестве за столом. Мое безысходное одиночество кричало громче самого громкого крика. Выкурила сигарету. К утру допила всю водку, которая у меня оставалась и упала в забытьи на кровать. Вечером очнулась и, механической походкой, подобно зомби, ловя на себе испуганные взгляды встречных, направилась в винный магазин.

Я хочу, я желаю боли другому, и пусть Бог простит меня. Я хочу, чтобы когда-нибудь от кого-нибудь он получил сполна. Я не знаю, поможет ли ему это. Боль - это два пути: один - к человеку, другой - в нелюди. Страшно, когда человек меряет вселенную лишь притязаниями своего "Я". Истину меряет лишь своей утробой. Я желаю ему боли, но не зла.

Я написала домой и впервые за все время жизни в Москве обратилась с просьбой о деньгах. Когда пришел перевод, отправилась по уже знакомому мне адресу и сделала аборт. Мне сказали, что детей у меня больше не будет.

Вернувшись в общежитие, я обнаружила, что мои вещи вынесли в камеру хранения, а в моей комнате живут незнакомые студенты. Я переселилась в телехолл и, несмотря на ежедневные угрозы коменданта этажа сдать меня в милицию, вновь окунулась в беспросветное пьянство. Терять мне больше было совершенно нечего, о будущем я не задумывалась, потому что его не было. Ежедневно просыпаясь на кожаном диване в холле, я ощущала только одну потребность - хотя бы еще на один день уничтожить настоящее. Но для этого было необходимо ежедневно занимать у кого-нибудь деньги на водку. Поскольку перспектива получить их обратно была близка к нулю, деньги мне одалживали все неохотнее.

Однажды вечером, блуждая как тень по коридорам общежития в поисках денег, и пугая всех встречных своим совершенно жутким запахом и видом, я оказалась возле двери комнаты, где жила моя подруга Наталья. Из комнаты слышался негромкий разговор, голоса показались мне знакомыми. Я постучалась и, видя, что открывать не собираются, стала яростно колотить в дверь руками и ногами. Дверь открыла Наталья, лицо ее раскраснелось, халат был небрежно наброшен на голое тело. Через ее плечо я увидела, лежащего в ее постели поверх одела, совершенно обнаженного Лео, который пил из бокала вино.

Возникла пауза. Затем Наталья, ни слова не говоря, повернулась ко мне спиной, покопалась в ящике своего стола и, вынув оттуда кошелек, протянула мне смятую бумажку. Я взяла бумажку не глядя на Наталью. Странно ухмыляясь, не сводила глаз с Лео. А он, не сделав никакой попытки пополнить свой гардероб, все так же лежал и, нахмурившись, поглядывая куда-то в сторону, молча потягивал из бокала вино.

- Прости, малыш, - наконец сказала я ему, повернулась и ушла к себе. Там я достала давнишний конверт, в который Лео заклеил записку с предсказанием будущего наших отношений и прочитала: "Ты умрешь в одиночестве и позоре".

Спустя несколько дней я привела свои дела в порядок, обзвонила по списку несколько небольших городков в поисках работы, забрала свои вещи из камеры хранения и уехала преподавать философию в М-ский пединститут.

***

Перебравшись жить и работать в М-ск, я заняла обшарпанную комнатку в общежитии, в которой до меня обитал преподаватель философии - запойный алкоголик. Приходилось держать глубокую оборону, поскольку первое время, особенно по ночам, в комнату постоянно ломились собутыльники уволенного философа, никак не соглашавшиеся с тем, что его лавочка закрылась. Однажды ночью крючок, на который запиралась моя дверь, кто-то открыл снаружи с помощью ножа. Я спросонья не поняла, что происходит, а потом собралась завизжать. Однако пришедшие парни, студенты-заочники, меня "успокоили" - им нужен был не секс, а товарищ для выпивки. Чтобы они ушли из комнаты, пришлось с ними выпить. Ночью несколько раз зажигали свет. Меня усиленно тормошили, но в ответ я мычала что-то бессвязное и от меня отстали. Когда я проснулась на следующее утро, то обнаружила исчезновение не только моих ночных гостей, но также моей сумочки с деньгами, магнитофона и кое-чего еще по мелочи. Естественно, я в тот же день нашла человека, который сделал мне на дверь надежный замок.

Я ощутила тотальное одиночество, острую тоску и мизантропию, общаться ни с кем не хотелось. Кроме того, окружающие, особенно соседки по общежитию, "кухонные тетки", сразу распознали, что я - не такая как они и стали относиться ко мне с подозрительностью и плохо скрываемой враждебностью. Женщина, которая обитала за стенкой, учительница начальных классов, ежедневно избивала своего малолетнего сына-школьника ремнем. Мне постоянно приходилось слушать отчаянный рев, сопровождавший сочные удары. Когда я пожаловалась директору школы, скрытое недоброжелательство ко мне превратилось в откровенную ненависть.

Однажды после занятий со мной разговорился начальник второго учебного корпуса Андрей Аркадьевич - высокий худощавый блондин лет сорока. Он ни с того ни с сего пригласил запросто заходить к нему в кабинет на чашку чая. Я не придала этому значения, однако вспомнила, что вахтер этого корпуса, маленький круглый толстяк тоже порывается заговорить и постоянно бросает на меня сладкие взгляды. Я и не думала воспользоваться приглашением, но, в один прекрасный день общительный начальник буквально насильно затащил меня к себе и стал угощать водкой. Я не слишком хорошо чувствовала себя после выпитого накануне, поэтому приняла его приглашение. Хозяин кабинета выставил на стол бутылку шведской водки "Абсолют".

Разговор коснулся моей необщительности. Андрей Аркадьевич поведал, что иногда он видит меня идущей по улице и разговаривающей сама с собой.

- Нужно быть проще и к тебе люди потянутся, - посоветовал он, плавно переходя на "ты". А разговаривать самой с собой - это неликвид.

Я так и не поняла значение последнего слова, но спросить постеснялась. Вместо этого я начала рассказывать о нравах, царящих у нас в общежитии. Мне необходимо было выговориться, а собеседника, которому можно было бы довериться, не было. Андрей Аркадьевич энергично высказывал сочувствие, всплескивая руками, качая головой и возмущенно повторяя свою любимую фразу:

- Какое безобразие! Да это ведь неликвид!

Затем разговор естественно перешел на темы пола. Андрей Аркадьевич сообщил, что мое существование отравляют психологические зажимы. От них необходимо избавиться, чтобы начать жить полноценной интимной жизнью. Для начала он попросил рассказать меня о практикуемых мной способах мастурбации. Я с притворным возмущением воскликнула:

- Я в жизни никогда этой пакостью не занималась!

Однако, собеседник, упорно не замечая моей реакции, сообщил, что у них в институте есть группа единомышленников - мужчин и женщин, которые регулярно практикуют групповой секс.

- И этот толстый швейцар у входа... он тоже из ваших? - полюбопытствовала я. В ответ он молча кивнул головой и предложил прилечь на диванчик, чтобы сделать мне эротический массаж. К этому времени бутылка опустела, но заниматься любовью с этим неприятным субъектом мне категорически не хотелось. Возможно, во мне что-то перегорело. Поэтому я мягко, он решительно пресекла все попытки Андрея Аркадьевича перейти от теории к практике. Покидая кабинет, у входа в который заседала видавшая виды секретарша, я вежливо поблагодарила гостеприимного хозяина:

- Очень приятно было с вами познакомиться.

- Ладно, ладно, я и так слишком много вам рассказал, - недовольно пробурчал он и с треском захлопнул за мной дверь. С тех пор к числу моих недоброжелателей присоединились начальник корпуса и вахтер.

***

Контингент студентов оказался удручающим: слишком велика была разница между моим мощным интеллектом и их "коллективным бессознательным". Мое превосходство ощущалось всеми (и бесило всех), оно полностью опровергало анекдоты о глупеньких блондинках: я была хрупкой, легкой, как девчонка, белокурой женщиной среднего возраста. Одевалась я в свитера и джинсы, движения мои были легки и порывисты, - я и вправду походила на студентку. Но предметы, которые я преподавала, были совсем "неженские".

Философия, этика, эстетика и логика - эта тяжкая, но необходимая тренировка ума должна была стать для м-ских студентов тем, чем философию определил Гете - обыденным человеческим рассудком, выраженным на непонятном языке. Однако обыденным рассудком эти предметы для них не стали: так были далеки провинциальные студенты с их сугубо банальными целями и потребностями от выверенных форм абстрактного мышления.

Не пытаясь вникнуть в сущность предметов, они бравировали своим незнанием, старались вывести меня из себя. Это им удавалось. А мне не удалось пробить стену их тупости. К философии и "философичке" стали относиться как к неизбежному злу, обсуждали и злословили обо мне за глаза.

А меня надо было только пожалеть. Я приехала в их город издалека, на новом месте - ни одного близкого человека. Как и все настоящие философы, невероятно непрактичная в жизни, я не смогла "выбить" себе квартиру и поэтому жила в общежитии - местном "Пентагоне". Естественно, мое соседство со студентами только подавало последним темы для сплетен. Я приходила в находившийся в подвале общежития общий душ и сразу среди мывшихся там женщин, в том числе и студенток, начиналось странное оживление. Некоторые, особо не таясь, обсуждали особенности моего телосложения - очень маленькую грудь, чтобы обозначить которую я была вынуждена подкладывать под свитер специальные ватные чашечки, шрамы от операций - а потом выносили это на всеобщее обсуждение в институте. Другие, особенно молоденькие студентки, при моем появлении почему-то бежали в раздевалку и, одев там плавки, продолжали мыться в более приличном, по их представлениям, виде. Все чаще в мой адрес раздавались фамильярные шутки. Совсем плохо стало, когда к девушкам присоединились парни - их я откровенно боялись, и они это прекрасно видели. Не должен преподаватель мыться со студентами в одной душевой, не должен стоять с ними в очереди в туалет: рушится дистанция, появляются панибратство и фамильярность - со стороны последних. Но мне некуда было податься. Поэтому институт знал обо мне все - даже то, чего я сама о себе не знала.

Поскольку зарплату преподавателям вуза выплачивали с опозданием на несколько месяцев, мне пришлось подрабатывать в соседней школе. Там дела обстояли еще хуже. По коридорам школы с утра до поздней ночи бродили обкуренные и обколотые подростки. Время от времени они врывались в классы и прямо посреди занятия ни с того ни с сего начинали орать в адрес учителя самые грязные и бессвязные оскорбления. При этом глаза их были совершенно безумны. Некоторые учителя, видавшие виды ветераны системы образования, ухитрялись даже в таких форсмажорных ситуациях сохранять присутствия духа, и выгоняли нарушителей из класса при помощи швабры. Я на такие подвиги была не готова и дети сразу это почувствовали. Когда я в перерывах между уроками курила вместе со школьниками на крыльце или в женском туалете, то постоянно слышала за спиной насмешки и оскорбления. Иногда в мой беззащитный затылок ударялся запущенный кем-то сзади с помощью резинки камешек и сразу раздавался всеобщий хохот. Мое визгливое возмущение лишь накаляло срасти и дети радостно придумывали все новые способы, чтобы "поизводить училку".

Вскоре я заметила, что многие учителя, особенно те, кто жил в общежитии, беспробудно пьют. Однажды, по пути в уборную, я встретила в нашем коридоре учительницу по информатике. Она куда-то брела в одной ночной рубашке, ее запах и вид были ужасны. Из ее бессвязного бормотания мне с трудом удалось узнать, что она направляется в магазин за водкой. Я отвела ее домой и сходила за спиртным сама. После этого пришлось выпить с ней из вежливости немного водки. Комната этого заслуженного работника образования была еще более ужасающа, чем сама хозяйка. От острого запаха мочи можно было сойти с ума. Повсюду на полу стояли тазы, переполненные этой субстанцией пополам с рвотой, их содержимое перетекало через край. Очевидно, учительница решила упростить все жизненные процессы и не давала себе труда посещать туалет.

Спустя некоторое время я тоже поняла, что единственным спасением от беспросветной тоски здесь может быть только пьянство. Но я не нуждалась в тусовке. Приобретя в комиссионке старый, постоянно барахливший черно-белый телевизор, я пришла к выводу, что проблема общения в целом решена. Почти каждую ночь я устраивала интеллектуальные посиделки со своим единственным черно-белым приятелем, глубокомысленными монологами реагируя на происходившие на экране события. Если кончалось пойло, я, чтобы не вступать в неприятный контакт с вахтершей, наглухо запиравшей на ночь вход, вылезала из окна кухни и отправлялась в ближайшие ларьки за добавкой. Иногда там меня останавливали скучающие милиционеры, а встречные школьники клянчили мелочь на опохмелку.


Естественно, что на следующее утро я с трудом выходила на занятия. Чтобы добраться до учебного корпуса, необходимо было миновать крыльцо, на котором постоянно курили студенты. Увидев мою сгорбленную фигуру, неуверенную порывистую походку, они, нисколько не смущаясь, разражались мне в лицо громким хохотом. Они отчего-то, возможно, начитавшись Гоголя, дали мне странное прозвище - Солоха. Некоторые передразнивали меня, изображая, как я хожу, сзади кто-то норовил хлопнуть меня по попе и быстро спрятаться за спину смеющихся товарищей.

- Солоха! Выпрямись! - кричали они мне.

Я придумывала самые разные уловки для того, чтобы миновать крыльцо и избежать оскорблений. Существовала еще обходная дорога через лесополосу, но там меня постоянно облаивали собаки. Однако собаки были все-таки лучше людей, и поэтому я все чаще брела на работу через дендрарий, предпочитая быть облаянной и, может быть, даже укушенной, но не униженной. Если у меня были перерывы между лекциями, я оставалась на кафедре - ведь отлучиться в общежитие, чтобы пообедать, означало подвергнуться дополнительной травле возле проклятого крыльца. Вместо этого я шла в туалет и, закрывшись в кабинке, пила спиртное из взятой из дома бутылки. Иногда я давала студентам письменное задание, а сама выходила во дворик, садилась на скамейку, пила и курила. Безусловно, мои действия не оставались незамеченными.

Разумеется, на занятиях студенты вели себя приличнее, ведь им предстояло сдавать зачеты по моим предметам. И, даже несмотря на это, многие демонстративно сидели с презрительным видом, отвечая молчанием на мои попытки спросить у них что-нибудь по теме занятия.

Отношения с коллегами на кафедре философии складывались тоже далеко не гладко. Заведующая кафедрой, старая убежденная холостячка по прозвищу Коровка, разводила собак и кошек, компенсируя тем самым отсутствие семьи. В сущности, в качестве семьи она воспринимала коллектив подчиненных и поэтому устраивала бесконечные заседания, на которых обсуждались кошачьи проблемы. Часто дискуссии заканчивались затемно. Преподавательский состав кафедры она подобрала по своему вкусу - здесь были сплошь старые девы и убежденные холостяки. Один преподаватель постоянно жаловался на лекциях студентам на свое одинокое положение.

- Холодна постель философа, - глубокомысленно говорил он. В отличие от меня, над ним особо не смеялись, а молча и тревожно выслушивали его эротические фантазии.

Всемирную историю преподавал Юра Тухляев. Он, как и я, закончил Московский университет, но только исторический факультет. Тухляев сразу стал любимцем заведующей - он постоянно ночевал у нее дома, выгуливал кошек с собаками, покупал для них корм, а летом усердно работал в огороде начальницы. Его усилия не пропали напрасно и скоро, с помощью связей заведующей, он успешно защитил докторскую диссертацию. Своего брата он бросил жить в такой же как у меня убогой комнатке в общежитии, размером в восемь квадратных метров, а сам проживал в выбитых для него Коровкой трехкомнатных апартаментах. Собственную мать, по настоянию своей злобной как фурия жены, он не пускал даже на порог квартиры. Меня он сразу возненавидел, но виду не показывал, а строил мелкие пакости. Поскольку сбор взяток со студентов имел в институте характер систематический, Тухляев опасался, что я, не участвовавшая в этом небогоугодном занятии, способна сделать публичными его неблаговидные действия. Поэтому он решил сработать на опережение и устроил мне провокацию.

Если отдельные студенты пытались все-таки как-то осилить этику и эстетику, то более сообразительные пошли другим путем: по договоренности с Тухляевым организовали для меня "подставу" со взяткой. Я сидела в одиночестве в перерыве между занятиями на кафедре. Вошел студент, который уже несколько раз безуспешно пытался сдать мне зачет по этике. Я вручила ему учебник и предложила прочитать из него одну главу. Он прочитал и сел отвечать. Зазвонил телефон, я подошла к столу заведующей и взяла трубку. Это был Тухляев. Поговорив с ним, я вернулась за свой стол, выслушала ответ студента и поставила ему в зачетку оценку "удовлетворительно". Как только он вышел, на кафедру ворвались три человека в штатском и предъявив удостоверения отдела борьбы с экономическими преступлениями, предложили показать содержимое стола. Из верхнего ящика торжествующе извлекли "денежные средства на сумму в пятьсот рублей".

Со мной, естественно, случилась истерика... Я визжала так пронзительно, что слышно было по всему учебному корпусу. Но это не помогло. Оперативники составили протокол, после чего, в их сопровождении, а фактически - под их конвоем, я покинула учебный корпус. Был перерыв. Когда меня вели вдоль по коридору, сквозь толпу скучавших возле окон студентов, я ожидала новый оскорблений. Но этого, поему-то не случилось, меня провожали не насмешливые, а испуганные взгляды.

- Солоху повязали... - растерянно проговорила какая-то девушка. Возможно, молодые люди не были такими испорченными, а просто не смогли понять меня, а я их... Когда мы вышли из главного входа и направились к стоявшей неподалеку служебной машине, я, как маленькая девочка, размазывая кулаком сопли по лицу, отчаянно и безнадежно разрыдалась. Хмурые оперативники открыли передо мною дверь машины, я в нее села и меня повезли в темницу.

***

Меня допрашивали несколько часов, угрожая посадить в камеру к уголовницам, но не били. Я пришла в чувство и поинтересовалась, есть ли мои отпечатки пальцев на изъятой в столе купюре? В ответ они показали мне подписанный мной протокол, где я признала факт взятки.

Наконец, меня отпустили под подписку о невыезде. В общежитии на вахте сообщили, что меня требует к себе ректор. По пути в его кабинет я прокручивала в уме аргументы в свою защиту, но использовать их не пришлось.

- Давайте разойдемся полюбовно, - сладко улыбаясь предложил ректор. - Ивам и нам будет лучше. Вы ведь видите, что....э-э-э-э.... мягко говоря, не совсем вписались...вам не удалось найти общий язык ни с коллективом, ни с учащимися.

Ни слова ни говоря, я молча, в его присутствии написала заявление на увольнение по собственному желанию и вышла, ступая на ватных ногах, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Оставалась еще работа в школе, но с ней я тоже покончила. Официально не увольняясь, я перестала выходить на занятия, совершенно не реагируя на грозные записки и звонки в общежитие. Я не могла позволить себе роскошь появиться после происшедшего позора в учительской, чтобы дать возможность педагогам порадоваться.

Нет, вместо этого я решила на прощание реализовать давно намеченный план. Для этого пришлось получить в институте расчет. Необходимые для этого формальности я совершала на полуавтомате, постоянно подкрепляясь дополнительными порциями спиртного. Для получения денег мне необходимо было сдать свою комнату в общежитии, но уходить мне было некуда. Поэтому я просто вынесла свои пожитки в подсобное помещение, вручила комендантше ключ от моей комнаты, а вечером, воспользовавшись дубликатом ключа, незаконно вернулась обратно. После этого мне пришлось еще четыре раза сходить в магазин за спиртным. Притащив домой восемь огромных пакетов, наполненных разнокалиберными бутылками и даже некоторым количеством самой немудреной закуски, я выгрузила все это на стол, закрылась изнутри и даже забаррикадировала вход в свое убежище шкафом. Помня мудрые заветы заслуженной учительницы по информатике, я приготовила несколько тазиков для отправления естественных надобностей, которые украла из общей сушилки для белья. В общем, обосновалась в серьез и надолго. Мне некуда было уходить. Я знала, что пришла сюда умирать. Мое сердце бешено стучало в упоении отчаянием, когда я опрокинула в себя первую чашку водки и закурила сигарету, не думая ни о чем, и остановившимся взглядом рассеянно глядя в никуда.

***

Я рассчитывала выдержать серьезную осаду. Думала, что, скорее всего, терпение коменданта общежития закончится, она вызовет милицию, дверь сломают и меня спасут. И действительно, на вторые или на третьи сутки , очнувшись в своем алкогольном отупении, я услышала у дверей негромкий разговор. Кто-то настойчиво постучал, затем стали греметь ключом. Однако открыть дверь мешал мой ключ, торчавший в замочной скважине изнутри. Не добившись успеха, посетители ушли, но скоро вернулись и на этот раз устроили ужасающий грохот, отчаянно колотя в дверь руками и ногами. Каждый удар адской болью отдавался в моих висках. Меня всю трясло, я испытывала непонятный ужас, но боялась подняться с кровати, чтобы подойти к столу, выпить водки и успокоиться. Предательские пружины могли заскрипеть и люди за дверью поняли бы, что я здесь.

- Там эта... Я сейчас позвоню ректору, - злобно подытожила комендантша и, вместе со своей свитой, удалилась. Я решила, что мое выселение - это теперь вопрос времени. По этому случаю налила полный стакан водки и немедленно выпила - не оставлять же врагам? По телу разлилось блаженное отупляющее безразличие, и я провалилась в небытие.

Очнувшись ночью или при ярком свете дня, я немедленно ползла на четвереньках под стол, где хранились мои запасы. Принимать пищу я перестала совершенно. Огромной проблемой, о которой я раньше и не подозревала, стало открывание бутылок. Руки не слушались меня, но в итоге я все-таки добиралась до заветного содержимого сосуда. Выкурив сигарету, я снова падала в беспамятстве на кровать, или на пол - как придется. Иногда я вспоминала о том, что меня должны выселить, но, странное дело, больше никто не приходил. Возможно, ректор дал указание оставить меня в покое. Иногда через стенку я слышала звуки работающего телевизора, которым и ограничивалось мое восприятие мира.

Неважно, что испытывает каждая отдельная личность: высшую ли степень положительной страсти - оргазм, или крайнюю степень отрицательной страсти - агонию. Часто одно сопровождается другим, но в любом случае душа страдает. Проснувшись в очередной раз глубокой ночью и, не открывая глаз, я почувствовала, что вокруг меня и во мне самой что-то явственно изменилось. Меня поразила абсолютная тишина и темнота, в которой ясно было слышно мое учащенное дыхание и удары моего сердца. Я ощутила, что мое тело как будто парализовано, руки и ноги налились тяжестью, и я не в состоянии сделать движения. С трудом открыв глаза, я не увидела ничего. Меня бросило в жар, тело покрылось ледяным потом и я ощутила такой степени ужас, о возможности которого раньше, несмотря на кошмарные ситуации в которые попадала в своей несчастной жизни, не подозревала. Мое тело готово было разорваться на куски, я металась по кровати, обливаясь потом и громко стонала, но меня никто не услышал. Я ясно замечала, как все более редкими становятся удары моего сердца и постепенно стала успокаиваться.

- Возьми меня, я готова, - прошептала я в пустоту, и после этого мое гаснущее сознание стало постепенно погружаться в эйфорию.

- Я здесь, - спокойно ответил мне чей-то печальный голос.

Внезапно я почувствовала, что ко мне возвращается зрение. В ногах на краю постели медленно вырисовывался неясный силуэт лысоватого мужчины, одетого в серое пальто. Я узнала его - это был мой знакомый чудак из общежития университета, с которым мы ночами напролет спорили о возможности жизни после смерти, Рыбас.

Я ощутила нарастающую легкость. Страх уходил, я, наконец, была не одна. От радости я засмеялась, но Рыбас сделал мне знак сохранять серьезность. Я быстро поднялась и села рядом с ним на кровати. Мы стали беседовать, я рассказала о своих злоключениях, восторженно сознавая, что все это, и даже выпивка и любовь, не имеют уже никакого значения.

-Тебя убили? - спросила я, в свою очередь, его, но он сурово махнул рукой, давая понять, что не расположен рассказывать.

Когда стало светать, Рыбас поднялся с кровати.

- Нам пора, - сказал он, - я ждал тебя все это время. Мы ведь договаривались.

- Куда ты меня ведешь?

-Я знаю одного отсутствующего, он - хранитель пустоты. Он сейчас сколачивает группу для перехода. Он проведет тебя через тоннель времени.

- А ты?

- Я пока должен быть здесь.

Он взял меня за руку, и мы вышли сквозь дверь. Уходя, я бросила прощальный взгляд на свою комнату, в течение нескольких месяцев бывшей для меня камерой пыток. На кровати лежало мое, начинающее коченеть, тело, широко открытие глаза остекленели, челюсть отвисла. Моя смертельная гримаса выражала презрение и насмешку. Именно такой меня впоследствии и нашли.

Той ночью Солоха умерла - остановилось сердце. Я (вернее, мое тело) долго лежало в морге: институт закрывал глаза на бывшего преподавателя, затем выторговывали льготные условия погребения... Родных в городе у меня не было. Пока разыскали где-то в К-ске мою совсем спившуюся мать, пока она приехала... У нее не хватило денег на перевозку тела в К-ск, а ректор наотрез отказался помогать. Поэтому самый дешевый гроб с моим телом - в каких обычно хоронят одиноких обитателей домов для престарелых - пьяные могильщики с грохотом закидали насквозь промерзшими комьями земли. Чрез две недели снег стал таять и родственники усопших, приехавшие навестить своих близких, могли видеть образовавшуюся на месте моей могилы яму, на дне которой стояла вода. Мать вернулась домой. К тому времени отчим давно уже ее бросил и уехал из города. Но ко мне это все уже не имело никакого отношения. Несуществующий волен делать все что хочет, поскольку он не хочет ничего.

***

Покидая городок, мы постепенно выдвинулись на большую дорогу. Во времени вне времени, в оглушающем хаосе жутких и несвязных ощущений, обгоняя нас и навстречу ехали верхом на людях зверочеловеки. Они пришпоривали пятками худые ребра людей и те, задыхаясь, тащили их в никуда. Видел я непереносимую убедительность несуществующих видимостей, которых нет, не было и никогда не будет; они только могли бы быть, если бы абсолютное ничто не выглядело бы никак. Тогда все было бы по-другому и сам Бог стал бы похожим на Бога. Они выли в несуществующее, и их такой же несуществующий вой разносил звёздную пыль во все уголки Вселенной. И они потрясали своим невыразимым несуществованием; как мухи о стекло, бились о воображаемые грани небытия. Я растворялся в их отчаянных и обреченных на окончательный крах устремлениях, в которых, как в зазеркалье отражался причудливый калейдоскоп фатального хода событий, тех самых, которые не произошли и больше никогда не произойдут.

Из тумана вырос большой город. Посреди города находилась крепость, окруженная стенами и башнями, в этой крепости и обитали зверочеловеки. Видны были городские улицы, вдоль которых сновали по своим делам озабоченные люди, не подозревавшие о том, что их нет. Никто не обращал на нас внимания. Здесь спутник оставил меня.

- Поспеши, ибо уже начинается временение! - сказал он на прощание.

- Мы увидимся?

- Наша встреча в ничто неизбежна, - загадочно ответил он и я стал опускаться по лестнице ведущей в мертвое подземелье, водам которого не выйти к морю.

Снова похолодало. Наверно кто-то прошел по моей могиле. Что же делать? Куда идти? Ничего и никуда. Проще не бывает.


1666


В этом году все христиане ожидали апокалиптических событий. Их надежды начинали отчасти оправдываться: в 1666 году голландский флот де Рюйтера нанёс поражение англичанам, ворвался в Темзу и угрожал Лондону. Со 2 по 5 сентября 1666 года происходил Великий лондонский пожар. Он уничтожил 80 % города и оставил без крова 250 тысяч человек. В Москве состоялся собор, на котором был расстрижен протопоп Аввакум. Немного позднее был низложен его антагонист патриарх Никон. В Ташилумпо была возведена ступа для Четвёртого Панчен-ламы.

***

...То, что я хочу сказать вам, является поразительно простым - если только слушающий полностью отсутствует.

Итак, я в Испании, и это случилось так скоро, что я едва мог очнуться.В 17 веке улицы Мадрида были полны бродяг и бездельников, коротавших время за игрой в карты в ожидании часа раздачи благотворительных обедов у ворот монастырей или момента, когда можно будет отправиться за город грабить дома. Напрасно полиция усиливала дозор, а правосудие устраивало показательные процессы над преступниками, выставляя в разных частях города расчлененные трупы - ничего не помогало. С приходом ночи никто не мог чувствовать себя в безопасности - неважно, шел ли он пешком, ехал ли верхом на лошади или в экипаже. Насилию мог подвергнуться вельможа самого высокого ранга. В июле 1666 года более 150 мужчин и женщин погибли в испанской столице насильственной смертью, и никто не был наказан за это.

Жарким июльским вечером, когда на город опустились сумерки, в одной мадридской таверне встретились два человека. Один из них был одет в серо-дикий камзол. Он был в постоянном движении, много и возбужденно говорил, оживленно жестикулируя, чему-то возмущался и время от времени пытался шутить. Он был до того худ, что, как уверяли товарищи, пьяный мог бы служить флагштоком на мачте, а трезвый - сойти за бушприт. Тщедушность его телосложения с лихвой искупалась размерами головы, которая была непропорционально велика по сравнению с телом. Возможно, из-за непомерной тяжести головы его плечи заметно сутулились. У него был крупный ястребиный нос, острые скулы, круто срезанный подбородок, а глаза навыкате - большие и темные.

Ни одна из его возмущенных реплик и шуток не вызывала даже тени улыбки у второго собеседника, который, как и первый, был слегка пьян и находился в состоянии расслабленности и мечтательности. Казалось, ко всему на свете он относился с глубокомысленным безразличием, причем лицо его выражало такую торжественную важность, что описать или воспроизвести это выражение невозможно. Взгляд второго человека был устремлен в пустоту, что явно раздражало первого, так что, наконец, он спросил:

- О чем ты все время думаешь?

- Я строю планы на будущее.

- Это смешно и глупо. Представь себе, что выйдешь сейчас за дверь, и на голову тебе упадёт камень.

-Камни просто так никому на головы не падают. Все происходит согласно Ratio!

- Все происходит абсолютно случайно! Поэтому запомни: будущего нет!

- Ты несешь чушь! Есть и настоящее, и прошлое и будущее Они составляют время. А переходят друг в друга с помощью временения. Время временит и все делает временным. В том числе и пол. И лицо. Теперь это не константа. Не то, что даровано тебе судьбой. А некие переменные. Все вовлечено в процесс возвращения пустоты к самой себе.

Немного помолчав, задумчивый собеседник добавил:

- На самом деле я живу здесь и сейчас и одновременно не здесь. Прошлого нет, потому что каждую следующую секунду наступает настоящее. Будущего нет, потому что его еще нет. Привязанность к прошлому приводит к печали, озабоченность будущим порождает тревогу. Лишь пока я живу настоящим, я настоящая. Поэтому есть повод порадоваться: здесь и сейчас.

- Не позволят ли достопочтимые сеньоры, почтеннейшие вмешаться в ваш разговор? - любезно спросил непонятно откуда появившийся перед их столиком философ. Заинтригованные столь вежливым обращением человека, который по виду явно был дворянином, к ним, обычным простолюдинам, собеседники пригласили его присесть.

- А что есть здесь и сейчас?- продолжал философ - Забота, тоска, надежда? Все та же пустота? И что хорошего, если все, что происходит с нами - это на самом деле? Может, лучше бы было, если бы не было не только прошлого и будущего, но и настоящего?

- Это проще простого! - как всегда безапелляционно заявил разговорчивый собеседник. - Мы сейчас возьмём еще по бутылке, потом еще и так далее - пока настоящее не перестанет для нас существовать. Мы из него сбежим и перенесемся прямиком в будущее...

-...которое и станет для нас новым настоящим. - Саркастически заметил мечтатель.

- Уйти из настоящего, а заодно из прошлого с будущим, возможно, если достигнуть измененного сознания. Но только на время. Я ещё не встречал человека, который бы навсегда остался в нем, - пояснил философ. - Но на самом деле времени не существует. И каждая вещь, которая устремляется к какой-либо цели в результате длинной цепи последовательных изменений, уже сейчас достигла своей цели.

-Может быть, все эти люди ушли в измененное сознание именно для того, чтобы находиться не здесь?

-Или затем, чтобы находиться нигде.

-А разве такое возможно?

- А как же! Я думаю, что я думаю, следовательно, я думаю, что существую. А значит, для того, чтобы не существовать, необходимо просто перестать думать, что существуешь. А ещё лучше - вообще перестать думать. Вот и всё.

-Хорошенькое дельце... - Растерянно пробормотал мечтатель. Что касается третьего участника компании, то он замолчал, и лишь время от времени выражал свое возмущение направлению, по которому пошла беседа и неожиданному вмешательству философа. Он делал это с помощью шипения, фырканья и выразительных жестов.

- Еще раз почтительнейше прошу извинить мое невежество за то, что я так бесцеремонно вмешался в вашу высокоученую беседу, - без тени иронии произнес философ. - Я без ума от метафизических умствований и поэтому не мог удержаться от соблазна пообсуждать высокие материи. И, перед тем, как я покину вас, мне хотелось бы назвать себя. Я - дон Хуан де Агония, дворянин из Толедо, по роду занятий - военный, а по складу души - философствующий мизантроп. И для этого имеются серьезнейшие причины: вы наверно заметили по моему внешнему виду, что я серьёзно, неизлечимо болен. Жить мне осталось совсем немного. Отсюда и мой обостренный интерес к философствованию. Страшно охочий до агоний, я умирал столько раз, что мне кажется крайне неприличным злоупотреблять еще и трупом, от которого мне уже не будет никакого проку. В мысли о том, что смерть - это сон без пробуждения, расставание с мыслями, воспоминаниями и "самостью", есть, что-то естественное и освежающее. Что ещё остаётся делать в моём положении? Хотя я полагаю, мы все, в том или ином значении этих слов, пребываем в моем положении... Разрешите узнать: вы читали книгу Боэция "Об утешении философией"?

Собеседники отрицательно покачали головами.

- Мыслить по-философски неизбежно означает полагать свое собственное, равно как и всеобщее несуществование. Однако, его не следует смешивать с фантазией о заточении на веки вечные во тьму... Тем не менее, не существует никакого "я", кроме ложного впечатления о существовании "я". Если вы все еще воображаете, что жизнь имеет какой-нибудь смысл - это всего лишь означает, что вы еще не освободились. Философия представляется мне наиболее короткой дорогой, ведущей прямиком в нашу отчизну, которая суть не что иное, как Абсолютное Отсутствие. Но по этой дороге не стоит ходить. К чему спешить? Не спешите, а то успеете...

- А что есть всеобщее несуществование?

- Основная трагедия человека заключается в невозможности выйти за пределы своего "я". Попытки такого выхода - это религии. И любовь. Но в результате человек неизбежно возвращается к самому себе. Единственный выход - это и есть всеобщее несуществование.

Дон Хуан де Агония сделал движение, чтобы встать.

- Вы уже покидаете нас, - растерянно промолвил мечтатель, - а я бы хотела еще побеседовать с вами. Признаюсь, я не до конца поняла ход ваших мыслей....

- Сеньора, мы обязательно с вами встретимся. Я могу сказать даже больше, сеньор, наша встреча представляется мне неизбежной. Однако, я не могу больше медлить. Пришла пора временения. Меня уже давно ждут там.

Дон Хуан де Агония поднялся из-за стола, изящным движением накинул на плечи бархатный плащ и вышел в мир, где ничего не было, кроме свободы, пустоты и невидимых вихрей мертвых пустынь.

Моросил мелкий дождь. Пройдя несколько кварталов по мощёной булыжником улице, дон Хуан внезапно остановился, как вкопанный: из полуподвального помещения прямо ему под ноги выползла серая тощая крыса и, запищав, стала перебегать дорогу. В то же мгновение дон Хуан ощутил позыв зайти ещё куда-нибудь. Подняв взгляд, он увидел вывеску со странной надписью "00". "Наверно, ещё одна таверна", - усмехнувшись, решил дон Хуан и решительно стал спускаться по крутым ступеням в сумрачный полуподвал, стараясь держать равновесие, чтобы не оступиться и не обрушиться в темноту. Но это получалось всё хуже и хуже. "Спасите меня! Возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых как вихорь коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтесь, кони, и несите меня с этого света - далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего", - мысленно взмолился он. Внезапно дон Хуан с изумлением почувствовал, что ступени лестницы покачнулись и поехали вниз. Его окутал и повлек из пустоты в пустоту невидимый поток временения. Схватившись за перила, дон Хуан де Агония начал движение по глубокому тоннелю, по дороге, которая вела дальше цели. Откуда-то раздавался неявный гул, постепенно переходивший в грохот, а также необычная речь на непонятном, но ставшем вдруг понятным языке. Наконец, лестница закончила спуск и ушла под землю. Ближе к выходу с эскалатора дон Хуан сделал несколько шагов и скоро оказался на ярко освещённой платформе. Его окружила большая толпа нелепо одетых людей, все казалось только и ожидали его появления. Отсутствующие встретили вновь прибывшего оглушительным молчанием.


***

Я верю в одинокого человека,

идущего в одиночку,

живущего своими мечтами, нелюдимого

Ибо лишь непрактичное, по большому счету, - практично.

(Экелёф Гуннар)


Остров Аль-Коголь, 1999