Гриневич Геннадий Владимирович
В тени молчания

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Гриневич Геннадий Владимирович (grinevich66@mail.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 807k. Статистика.
  • Роман: Эзотерика
  • Оценка: 4.59*9  Ваша оценка:


       Геннадий Гриневич
       В тени молчания
       (Книга Ноя)
      
      
       Известно, что у Дьявола были свои
       мученики, и если довольствоваться
       только силой убеждения, то нельзя
       будет отличить наваждения Сатаны
       от вдохновения Святого Духа.
       Лейбниц
      
       Кто не любит одиночество - тот не
       любит свободу, ибо лишь в одиночестве
       можно быть свободным.
       Шопенгауэр
      
       Не плакать, не радоваться, а понимать.
       Спиноза
      
      
       &&&
       - ... там не просто безделушки, там антиквариат! Его там завались! Хоть жопой ешь! - он красноречиво, точнее краснодвиженно, резанул по горлу ребром ладони. - Ты меня слышишь? Эй ты, троечник несчастный! - пытался шёпотом докричаться до меня (мы присутствовали, именно присутствовали, не более того, на предмете, именуемом алгеброй) мой друг Женька.
       - Водопьянов, к доске, - будто наглого подслеповатого дуэлянта к барьеру, призвала Аксиома, для вящей убедительности встав во весь свой значительный рост, и Женька понуро поплёлся...
       Испуганно в момент насупившись, я изобразил живой интерес к вялотекущей шизухе, которую преподавала грозная Аксиома (Оксана) Илларионовна. Волноваться за Водопьянова не имело смысла - выкрутится. Поэтому я отвернулся к окну с чистой совестью. Там, в окне, блестели зеркальные лужи, сновали обременённые авоськами да заботами прохожие, но главное - там поселился апрель! Созерцая набухающий клейкими почками апрель, я думал про ту кощунственную лабуду, что предлагал мне друг мой Женька Водопьянов.
       Генератором идей в нашем тандеме зачастую выступал Женька, когда я числился там сопротивлением. Правда, Женька говорил, что я - "тормоз прогресса". Иными словами, я был цензором, фактором сдерживания. Впрочем, иногда на меня наваливалось нечто особенно тяжёлое, что ослабляло меня и делало отзывчивым, как эхо, то есть заставляло быть устало послушным. Сколько помню Женьку, он всегда выступал в роли заводилы. Но верховодил он не только мной - классом. Практически все начинания Женьки доводились до логического конца, порой - абсурдного. Обаяние Водопьянова завораживало. Водопьянов мог месяцами не притрагиваться к алгебре или химии и сдавать при этом контрольные на отлично, потому что весь класс забрасывал его шпаргалками. Аксиома Илларионовна, прекрасно осведомлённая о способностях её ученика Евгения Водопьянова, понимала, что предмет он знает в лучшем случае на крепкую тройку, но, чему-то умиляясь, расщедривалась на четыре балла. Даже Клара Семёновна (преподаватель по русскому языку и литературе) причисляла Водопьянова к лучшим своим ученикам, когда её фаворит едва ли выполнял половину ею же задаваемого. Обыкновенно кто-нибудь из одноклассников давал тетрадку, и мы усердно списывали (на алгебре - домашнее задание по русскому языку, на русском языке - физику, или что-либо ещё), либо играли в морской бой. Как правило, на переменке перед русской литературой кто-нибудь из продвинутых девчонок кратко пересказывал нам сюжет и называл имена героев, восполняя пробел в наших знаниях. Благодаря вышеуказанному ликбезу, я получал свою тройку или вымучивал оценку повыше. Женька же удовлетворялся лишь пятерками и четверками. Нужно было видеть как мой друг, включив своё воображение, приняв позу уверенной независимости, поднапустив тумана лжекомпетентности, вешал на уши лапшу добрейшей Кларе Семёновне. Повествование Женьки иной раз обрастало такими дикими деталями, которых не значилось в тексте и впомине. Снисходительная русица Клара, завсегда чего-то нежно лепетавшая, нарочито собрав брови на переносице, тогда деликатно, но чуть-чуть с сомнением, уличала: "Что-то Вы путаете. Евгений, там такого не было. По-моему, там было вот как..." На что Женька на голубом глазу, типа задумчиво, выкручивался: "Да... Видимо это я... где-то... в другой книге прочитал". Репутация сообразительного и интеллигентного мальчика закрепилась за Водопьяновым прочно, и подорвать её никто не был в силах, разве что за исключением самого Женьки. Короче, Женька слыл любимчиком, везунчиком, баловнем, ангелом и демоном в единоличьи.
       Финальным предметом по понедельникам была алгебра. Затем мы всегда проводили политинформацию. Однако тем памятным понедельником вместо частной политинформации в классе выдалось общешкольное собрание в актовом зале, где на сцене за длинным столом укрытым бардовым бархатом восседал, строго лупая глазками (луп-луп-луп), президиум из представителей педсовета, старшей пионервожатой ("Здрасьте-здрасьте! А вот и я - старая, помятая пионервожатая!") и незнакомой здоровенной тётеньки с причёской похожей на чалму и жопой на всю сраку! Возглавлял эту банду наш директор. Попеременно они вылазили на трибуну в виде глухой тумбы ниже среднего роста, то есть примерно по грудную клетку, отчего докладчики уподоблялись живым монументам, у которых если верхняя часть ещё хоть как-то худо-бедно (у каждого по разному) функционировала, то нижняя была строго ограничена деревянным параллепипедом. Они чего-то вещали. Кажется, о чём-то порожнем. Полагаю, они сами осознавали всю ничтожную значимость и очевидную фальшивость ими сказанного. Их слова доносились до моих ушей. Но сердце моё оставалось глухим. Впрочем, можно допустить, что виновато в том никто иной, а только лишь моё безответное сердце. Сколь ни силился я, в надежде понять озвученный нашими учителями внеклассный смысл, - у меня ничего не получалось. Я представлял их, таких удивительно в чём-то глубинном аналогичных (даже не взирая на разницу в возрасте, половые признаки и прочие индивиуальные особенности), - растиражированными. Я представлял их следующим образом. Закончив своё выступление, оратор покидал трибуну. Но перед тем воображение моё перетаскивало запечатлённый образ вглубь сцены. Подобную процедуру я проделывал с другими докладчиками. Я перетаскал их всех! В результате я создал некое виртуальное кладбище. Кладбище не мрачное, - грустное, где стояли памятники мёртвым словам.
       По завершению добровольно-обязательного собрания мы, естественно, свалили.
       - Вот ты у нас такой умный, у тебя такая богатая фантазия... - давил на меня Женька, провоцируя. - Тогда ответь мне, пожалуйста, на вопрос.
       - Сложный?
       - Простой! Как батон за тринадцать копеек! Видел в магазине?
       - Ну да. Так и называется. "Простой". Так что за вопрос?
       - Деление амёбы - это деление? Или всё-таки умножение?!
       - Ну... С математической точки зрения... Она делится... И умножается...
       - Ты, как амёба. Только ей до фанаря. А ты... Чего ты сцышь?! Говорю тебе, никакого криминала. Нам шестнадцати нет. Отвечать за себя мы не можем. Мы сопляки по их меркам. Поэтому мы можем быть без-от-вет-ствен-ны-ми... Да и не заловят они нас!
       План Водопьянова был прост до гениальности и нахален до возмутимости. Женька предлагал мне провести эксгумацию на братском кладбище в предместье Сторожёвка, вернее на том, что от него осталось, на котором уже давным-давно не хоронили, которое уже никто, как мемориал, не посещал, которое постепенно превратилось в сумрачную территорию почти в центре Минска, временами облюбованную алкоголиками и некро-романтиками. Он предлагал вытряхнуть из могил якобы содержащиеся там ценности и экспроприировать их. Понятные причины побуждали совершить акцию под покровительством глубокой ночи. Видимо, внепрограммный Стивенсон, захватывающе описавший поиск пиратских сокровищ, здорово повлиял на жадно искавшего приключений на личную задницу Водопьянова, а он в свою очередь пытался повлиять на меня.
       - Тамошним жмурикам годов по двести, - просвещал Женька, задымляя сигаретой "Космос" пустынную улочку. - Знаешь, как буржуев раньше хоронили?! Ого-го!!! И золота, и камней валом! Пройдёт без сучка, без задоринки. Увидишь. Типа по маслу. Сливочному.
       Пребывая в странном состоянии, которое можно охарактеризовать разновидностью некой устремлённой рассеянности, окунув взгляд в шероховатую серость асфальта, я внимал голосу друга, не торопясь с отрицанием. Тараторя и тормоша моё плечо, Женька заранее радовался и очень хотел, чтобы я согласился, потому что считал меня настоящим (без кавычек) другом, с которым можно идти на любые дела, даже самые небезопасные.
       - Если не пойдёшь, сам проверну. Только, знаешь, так друзья не поступают.
       - Деньги портят человека.
       - Эти деньги нам не повредят.
       Напористо-грубый, вроде штурмовой махины, Водопьянов обладал убедительностью идеологического сектора ЦК КПСС целиком. Природный актёр, Женька был способен на твёрдость и решительность, хотя мгновение спустя, запросто превращался в удивительную кротость и вкрадчивость. Даже когда Женька напрочь молчал, его можно было слушать с интересом. Психолог-шантажист, славный малый и ещё, и ещё, и ещё...
       - Разбогатеем! Аппаратуру купим! Ты что?! Собираешься свою "Электронику" задрипанную всю жизнь крутить?! Шарманщик! Ну, Сева! Ну, говори "да"!
       - Нет.
       - Ты дурак, Сева.
       Вышеописанный разговор состоялся в понедельник, в день тяжёлый по определению. Моё сопротивление чреватило мне разладом с Женькой, и всё-таки я твёрдо сказал "нет". Последующие дни подтвердили мои опасения: каждое утро, на первом же уроке Женька задавал мне единственный вопрос: "Ну что, Сева?" - и, получив отрицательный ответ, терял ко мне всякий интерес. Со стороны казалось, что Водопьянов скорее волновался за довольно скучные, в большинстве своём, дисциплины, прохладно вдалбливаемые нам престарелыми учителями, нежели за нашу настоящую побратимость (однажды мы, как в кино, надрезали свои надпястья и соединили руки, символически смешивая наши полярные резус-факторы, чтобы в результате получить дополнительный ток нашей и без того крепкой дружбы). Он сделался безразличным даже к нашим псевдовраждебным морским баталиям, проводимым в целях скоротать невыносимо скучное школьное время. Флагманы, линкоры, субмарины, канонерки, ботики Петра Великого, галеры... однопалубные, двух-трех-четырех..., заранее расчерченные по квадратам наших тетрадок, стояли на рейде непотопляемыми бастионами, ожидая наших распоряжений. Распластанные в примитивной геометрии, неуязвимые (по причине отсутствия к ним интереса), они томились в ожидании побед и поражений, пока командующий флотом Водопьянов игрался в прилежного ученика. Занятия - занятиями, однако на переменках Женька опять-таки, вроде бы вполне мотивированно, игнорировал моё общество, отдавая предпочтение другим ребятам, поэтому мне приходилось удовлетворяться мнимоэротическими беседами с Маринкой Каминской, учившейся в параллельном классе, которая была (какое мрачное словечко!) девочкой симпатичной, слегка выпендрёжной и постоянно (при удобном случае) делившейся со мной своими докучливыми любовными переживаниями. Замысловато пустые рулады про мальчиков Каминской заботили меня лишь из привычной вежливости. Меня больше занимало возникшее отчуждение Женьки.
       В четверг после занятий Водопьянов снова попытался быть убедительным, поначалу дипломатично отвлекая моё внимание разговором о предстоящих экзаменах.
       - Кларе чего-нибудь наплетём, - коварно убаюкивал Водопьянов. - Накрайняк, слезу пустим. Клара добрая. Вытащит, никуда не денется. Михайлова по алгебре шпоры строчит, Юрик по физике.
       Авантюризм Водопьянова граничил с агрессивной наивностью. Наверное, он ощущал себя неким избранником, которому всё подвластно. Действительно, в масштабах школы ему было позволительно многое. Только Женька считал, что его личная исключительность была известна и богине счастливого случая - Фортуне. Во всяком случае, почти каждым тиражом он покупал билеты "Спортлото" в остервенело-слепой надежде на большую удачу. Впрочем, от мегаломании Женьки никто не страдал, ибо ощущение превосходства и доминировании над другими базировались у него на обезоруживающей непосредственности.
       Мы гуляли в скверике посреди и посредине (четырнадцатое апреля) весны. Женька курил сигарету с оттяжкой, я - без оттяжки.
       - Не дрейфь, паря. Всё будет в ажуре.
       - А мне кажется...
       - Когда кажется, креститься надо!
       Затем, как всегда невозмутимый и при том непосредственный, что делало его обаяние неотразимым, Женька предложил сделку.
       - Давай монетку бросим. Орёл - да. Решка - нет.
       С моего молчаливого согласия, Женька вынул из кармана своих отутюженных брюк новёхонький, отливающий никелем двадцарик, подбросил его и тут же словил в кулак: "А-а-ап". - Решка.
       - Ну? - призывал я его к ответу.
       - Баранки гну! - отрезал он отчаянно. - Фигня. По правилам, нужно три раза.
       Ещё попытка... Орёл. Уравновешивалось. Ещё... Решка...
       Неукоснительные правила по инициативе Женьки менялись быстро: уже нужно было пять раз бросать, а потом - семь, однако, количественное преимущество оставалось за мной (жребий мне благоволил).
       Когда стало очевидно, что затея с "орлом и решкой" для него не фартовая, Женька улыбнулся, сунул монетку назад в карман и совершенно мило улыбнулся, как только он умел делать, будто говоря: "Не везёт".
       Погружённые в собственные мысли, мы молча курили. А затем, устав висеть в паузе невыносимого противостояния, Женька отшвырнул свой "чинарик" и хлопнул меня по плечу.
       - Ладно, амиго. Думай, - сказал он на прощание и ушёл.
       Дополнительных размышлений не надобилось, тянуть резину я тоже не собирался: нет, значит нет. Но в пятницу утром... Анатомия тащилась на редкость тягомотно. Елена Марковна объясняла устройство слухового аппарата. Прессовала дикая скучища. Припав щекой к парте, я смотрел через окно на невзрачность пейзажа. Дождь. Тучи. Кумачовая тряпка с частично осыпавшимися (некогда жёлтыми) буквами болталась на порывистом ветру, уподобляясь огромной ленточке с давным-давно истлевшего кладбищенского веночка, который принесли не чистого от сердца, а из страха перед смертью, и лишь сквозь бязевые прорехи можно было с трудом догадаться, что несколько сезонов назад ветхая дешёвенькая ткань с броско-рубленой надписью громко называлась транспарантом. Бесформенно-удлинённое пятно несколько оживляло всеобщую унылость. Поблекшие и почти опавшие буквы транспаранта, типа торжественно, призывали: "Да здравствует (и ещё чего-то там)". Интуитивно чувствуя, что нужно оторвать взгляд и сфокусироваться на чём-нибудь ином, я тупо пялился на влажно-тяжело колыхавшееся полотнище не в состоянии прочесть лозунг до конца. Тождественное состояние я испытывал в детсадовском возрасте (около 4-5 лет), когда нас с матерью (а так же дедом, бабушкой, тёткой и дядькой) после сноса нашего дома на 3-м Белорусском переулке сослали в новый (тогда) микрорайон Минска под названием Чижовка. "Унылая пора очей очарованье" проливалась влагой, вроде из цистерн, а солдаты срочной службы сажали вдоль дороги по улице Уборевича деревья. Мотивацию вычислить несложно. Впрочем, силы, побудившие меня к действию, прятались тогда за спиной моего детства. Помню лишь, что до нитки промокшие, копошащиеся в разжиженном суглинке, солдаты вызывали во мне подлинное уважение. Нацепив зачем-то на майку всю коллекцию значков (октябрятско-пионерско-комсомольские, с Олегом Поповым, городскими гербами и ещё, и ещё, и ещё...), я залез на подоконник и простоял навытяжку, не шелохнувшись, по-военному отдавая честь два с половиной часа, пока солдаты не завершили свою благородную работу.
       - Сева, - нашёптывал мне в ухо Водопьянов, - завтра наступит завтра. Чего-то там не того. Кладбище трактором ровняют. Скверик делают. Некоторые плиты уже посдвигали и некоторые могилы пораскурочили. Работяги, наверное. А может и краеведческий музей. Или археологи, вроде нас. Сева, завтра наступит завтра. Времени на раздумья больше нет. Говори "да".
       Ничего не соображая, таращась на бытие сквозь кем-то залапанное стекло, я силился оторваться от безликой и завораживающей пасмурности своего внутреннего пространства. Диагноз: apatheia. Нельзя постоянно смотреть в прошлое. Порой надо идти (если не бежать) от него без оглядки, тренируя периферийное зрение, развивая тыловое предчувствие. Идти (если не бежать), в будущее не всматриваясь, - опасно: затылок не долго разбить.
       - Ты, блин, что?! Онемел?! Ну, давай! Языком пошевели! Да-а-а...
       "Да здравствует..."
       - Ну-у-у...
       - Да.
       Слова для меня перестали иметь какое-либо значение. Отнекиваться или поддакивать было поздно. Да и вообще. Суета слов меня утомляла.
       - Ну ты, ёмаё, упрямый перец, - радовался Женька шёпотом и крепко приобнял меня за плечо. - Ты ж друг! Единственный! Настоящий! Ты не предашь... Никому, Сева, не верю. Только тебе...
       Растворённая в мутной лужице уныния, воля никак не собиралась в кулак. Казалось, она растекалась густой бурой массой по сжатой ладони и капала меж пальцев. Компрессия мозга грозила полным уничтожением, но напрягаться в связи с этим не хотелось абсолютно. Бывает тебе рассказывают про то как падают звёзды, что нужно, вроде бы, загадать желание, которое непременно исполнится, только ты тормозишь, не успеваешь, и, заслушавшись его, задумываешься, а он спрашивает неожиданно: "Звезду догоняешь?" Случается на балконе сохнут шмотки, когда облака плывут особенно низко и темень кругом непроницаемая, тогда переферийным зрением ты замечаешь некое движение, и резко оборачиваешься, думая, что там мелькают призраки, или тени странных людей, хотя под тобой ещё двенадцать этажей.
       - Дружище, - известил Водопьянов псевдопатетическим голосом, - послезавтра мы превратимся в самых богатых восьмиклассников за всю историю нашей школы. Преподы будут нами гордиться! "Харлей-Дэвидсон" купим. Подкатим в прикиде соответствующем... Прикинь! Эти зубрят. Те вдалбливают. А мы им, расслабтесь, ребята. Жизнь хороша, когда пьёшь неспеша. Пивка не хотите? "Heineken"? "Holsten"? Сигаретку? Вам какую? Каминская обалдеет. От такого дива дивного все наваляют в штаны сплошняком.
       Иронизируя, он подзадоривал, а мне было по барабану, то есть без разницы.
       Остаток дня и день следующий Женька ни на минуту не оставлял меня наедине с собой (даже настаивал, чтобы у него ночевал, только я не согласился), наедине со своими мыслями: смешил, нашептывал, отвлекал... очевидно, боясь, что я передумаю. Водопьянов лез из кожи вон, лишь бы оставить на прежнем месте всё то, чего он добился.
       В субботу, за 15 минут до полуночи, мы встретились возле хлебзавода N2, который находится и по сей день в непосредственной близости (одна минута пешего хода) от нашей тогдашней конечной цели: от моего дома до хлебозавода всего две минуты, от Женькиного - восемь. Однако всё это так, географически-временные ориентировки. Встретились мы в 23. 45. Водопьянов был вовремя.
       - Лопата только одна, - вместо приветствия (впрочем, мы лишь на час расстались) сказал Женька, - так что, будем по очереди...
       - Инструмент-то где? - спросил я, доставая пачку сигарет.
       Хотелось оттянуть время.
       - Спрятал в кустах. С этой лопатой тоже чуть лажа не случилась. Старик засёк и давай лезть со своими расспросонами. Зачем? Куда? И мамаша туда же. Никуда не пойдёшь! Истеричка. Пришлось наврать. Сказал, что собрался на дачу кое-что выкопать. Купились. Хотя не сразу. Вообще-то им втереть без проблем, а сегодня они чего-то не очень. Короче, еле отмазался.
       - Совсем от рук отбился.
       - Поклёп.
       С моими родителями дело обстояло иначе: отца я не видел лет пять (как и он меня), с матушкой же у меня разговор был короткий. Матушку я приучил к мысли, что за свои действия ответственность несу я сам: посвящать в свои (пусть и небольшие) тайны я отказывался категорически. "Тебе это знать не обязательно. Так надо. Ты должна мне верить", - говорил я ей. Силовыми методами проводить воспитательную работу со мной было бы верхом глупости, - даже отпетый хулиган Киреев, неустанно третировавший весь класс, и тот предпочитал избегать со мной каких-либо негативных контактов: отношения наши носили ярко выраженную нейтральность, какую, к примеру, имеют Швейцария или дистиллированная вода. Почитая мать самым близким, связанным со мной кровными узами, существом, я не классифицировал её в разряд авторитетов, ибо оными для меня тогда являлись некие абстрактные личности, которые давно уже были умершими или литературно вымышленными. Так уж получилось, что у моей матери не было выбора: я всегда поступал так, как считал нужным и точка.
       - Что-то мне не по себе, - отнекивался я вяло.
       - А мне по себе, - заявил Женька не очень уверенно.
       - Не свисти. Денег не будет.
       Докурив, мы забрали припрятанную лопату и отчалили туда, куда нас направляла Судьба. Лестницы ведь создаются не только затем, чтобы по ним вниз подниматься, но и для того, чтобы опускаться по ним вверх. Водопьянов прижимал к бедру спортивную сумку с надписью "Аэрофлот" (ёмкость для перезахоронения трофеев), свешивавшуюся у него на ремешке с плеча, у меня была лишь пачка сигарет, спички и дурное предчувствие. Женька не трепался, я тоже сосредоточенно молчал. Чем ближе мы приближались к кладбищу, тем сильнее охватывал нас страх. На какое-то мгновение мне показалось, что мой друг откажется от наших (теперь именно так) планов. Даже если уж не напрямую, Женька выкрутился бы просто, брякнув: проверка на вшивость, мол, и всего-то. Однако он молчал, когда я глупо полагался на непредсказуемую волю случая.
       На территории кладбища (из-за перепланировки ландшафта в 60-х годах несколько на обочине) высилось мрачноватое здание Архива, некогда давно служившего Храмом, точнее, кладбищенской церковью в честь святой равноапостольной Марии Магдалины. Храм. Архив. Нечто загадочное скрывается за названиями этих зданий.
       Резко прошмыгнув в сторону мимо безлико-серого Архива, казавшегося в кромешном мраке чёрным дадаистским айсбергом, мы быстро очутились "на месте". Надёжно скрытые за плотной траурной вуалью облаков звёзды и Луна создавали для нас вполне благоприятные условия: темень была такая, что силуэты угадывались с трудом. Увеличение вибраций страха соотносилось к геометрической прогрессии. Внутренняя непреодолимость, казалось, должна была нас стопорнуть, но Женька ободрил:
       - Фонарик я захватил. На всякий пожарный. Чуть что - запалим. Конспирацию, сам понимаешь, соблюдать не помешает. Если засекут, физкультурниками прикинемся.
       - Здрасьте...
       - До свидания.
       Женька протяжно-тихо заржал, точно неполовозрелый мерин, намекая на комедийный эпизод, произошедший со мной примерно за год до того.
       Случилось вот что. Но сначала предыстория. Алёна Тимохина училась в нашем классе средне, но при сём том числилась самой популярной девочкой среди мальчиков, - она была безотказной... Частенько рядом с ней заседая за партой, я веселил её анекдотами на скучных уроках, а однажды даже погладил её по коленке. Тимохиной сие понравилось. И тогда я невероятно осмелел. На следующем предмете я свободно уже проникал туда, где, якобы, срастаются ноги и безнаказанно трогал её жарко-влажные трусики. Пригнувшись к парте, Алёна делала вид, что пишет, когда на самом деле она закатывала глаза, а другой рукой, свободной от авторучки, применяла ко мне свой активный массаж. Даже нет. Рвала на части! Однако, в той боли была густо примешана сладость... Естественно, с уроков мы сбежали... Алёна пригласила меня к себе домой, где мы стопудово могли бы побыть наедине: её дед (генерал-майор в отставке) лечился в госпитале, отец до семнадцати часов был замурован в одном из цехов тракторного завода, в котором должноствовал каким-то там начальником, а мать - пахала в Академии наук и тоже появлялась дома после пяти вечера. Гостеприимная хозяйка, Тимохина напоила меня кофе, накормила творожниками, дала посмотреть каталог "Neckerman" и пистолет системы ТТ, именное оружие дедушки. А потом... потом... мы как-то постепенно очутились в спальне родителей на кровати, которую правильнее было бы назвать плацдармом. Школьная форма слезла с нас очень скоро (так покидает ненужная кожа рептилий) и, смятая, безжизненно валялась на полу. Затем Тимохина призналась в своей девственности и что "вот это всё" у неё впервые. Разумеется, целовалась она неоднократно и позволяла себя тискать, а чтобы так... "Такого" у неё не было никогда. "Такого" она никому б не доверила, даже Женьке (трепло), а мне - всё что угодно, за исключением дефлорации. В частности потому, что: "Брат с красной армии вернулся". На что я, как полный идиот, задал два совершенно идиотских вопроса: "У тебя есть брат?! Он что, на кухне?!" "У тебя женщин было много?" - спросила она меня. "Да не так чтобы уж очень", - ответил я уверенно. Скрывая свою непорочность, я соврал, дабы тем самым её не разочаровывать. Чуть позже такая камасутра началась!.. И тут!! Совершенно неожиданно, в самый неподходящий момент вваливается мама!!! Пока она гремела в коридоре ключами и сбрасываемой обувью, я успел натянуть трусы, а Алёнка - майку и, спрыгнув с "родительской" кровати, её наспех кое-как застелить. Алёнкина мама резво вошла в комнату и челюсть её отвисла, просто упала на паркет. Обалдевшая Алёнка тоже слова не могла вымолвить. Перепуганный вусмерть, я всё-таки из природной вежливости поздоровался. Озадачившись от моей невозмутимости, мама Алёнки таращилась на нас в явном недоумении, будто что-то пронюхала, но ещё была не уверена что именно. Испорченный воздух не ударил по ноздрям, а большие сомнения уже появились. Типа, отгадай загадку, разреши вопрос: метился я в пятку, а попало в нос. Ожидать ударной волны и сформулированных ответов было категорически нельзя. Требовалось пустить её по ложному следу. Но как?! Промедление, по определению товарища Ленина, смерти подобно. Только в нашем конкретном случае смерть грозила в смысле не физическом, а скорее в моральном. И вдруг я (озарение какое-то) совсем осмелел и добавил, что, дескать, извините, Лидия Алексеевна, мы тут зарядкой занимаемся, и стал приседать, вытягивая перед собой руки.
       Я вспомнил эту историю, вспомнил Тимохину и несколько медовых месяцев нашего пионэрского романа и мне стало немного грустно. А Женька во всю заливался своим дохлым истерическим смехом, очень тихим и заразительным, как строчил из пулемёта, прикрытого подушками. Глупый был смех у Женьки, но я почему-то на него всегда клевал. Вскоре уже я сам давился смехом, сдерживая его ладонью, пытаясь засунуть туда, откуда он безудержно вырывался. Глупость порой творит чудеса, а смех разрушает страх. Абстрагировавшись, мы отодвинули жёсткую реальность, опустили её на уровень игры, которую можно прекратить.
       Мы вступили во владения мёртвых раздираемые нервными спазмами, такая защитная реакция была у наших организмов. По-журавлиному высоко поднимая ноги, чтобы в темноте не цепануться, не расшибить о могильные камни лбы, мы пробирались к центру кладбища.
       - Начнём, - весомо предложил Женька, остановившись.
       - Согласовывал?
       - Кворумом!
       Даже здесь (на кладбище) Женька старался быть лидером. Кроме того, допускаю, он доверял мне не полностью, точнее не доверял моей решимости.
       Наши диоптрии привыкли ко мраку (ко всему можно привыкнуть) и достаточно чётко мы различили гранитную плиту, расколотую надвое, глубоко вдавленную временем в землю. Прошлогодняя трава длиной сантиметров в семь окружала этот старинный прямоугольный монолит и выбивалась на такую же высоту по косой линии, делившей целое надвое.
       Врезаясь юной напористостью в тишину ночного кладбища, мы обламывали ногти и пыхтели от напряжения. Мы попробовали сдвинуть меньшую часть плиты. Увы. Гравитация, помноженная на массу, делали расколотый монолит похожим на гигантский кусок железа, который прилип к магниту просто чудовищного притяжения.
       - Поздравляю, - сказал Женька издевательски-скептически.
       - Ну вот. А я тебе чего говорил? Давай сваливать.
       - Наглядный пример диффузии, - процедил он и пнул могильный камень ногой.
       - Может, хочешь на помощь кого-нибудь позвать? - прятал я иронию под серьёзом.
       - Ага. Ментов, - подтвердил он отвлечённо. - Опорняк как раз рядом.
       Отдышавшись, мы попытались ещё, увы, безрезультатно. Потом опять отдыхали, сидя на могиле, покуривая спрятанные в кулаках сигареты. Относительность тоже относительна. Скорость движухи планеты Земля, как известно, 30 кэмэ в секунду, когда для большинства населения она практически незаметна. Но тогда для меня скорость была реальна ощутима. Суетливо-тревожные мысли роились под черепом, как дрозофилы в вентиляторе. Поверьте, координаты вполне соизмеримы.
       - Жень, ну его. Стрёмно. Давай сваливать.
       - А где лопата? - пролопотал он, вскочив, типа укушенный. - Где лопата?!
       - Вот лопата. Пойдём.
       - Колхозничкам свои лекции читать будешь.
       Некоторые знают, что такое "хочу", но даже не догадываются, что такое "надо". Другие совсем наоборот. Я, например, не хотел и чувствовал, что не надо.Только ночью на кладбище прекрасно понимаешь, что все мы так или иначе смертны. Не обратив внимания на мою вежливую настойчивость, Женька вырвал у меня инструмент и просунул его под плиту.
       - Сейчас проведём лабораторную работу. Тема: "Рычаг", - хитро предвосхищал он.
       - Сначала зришь в корень, а потом рубишь на корню.
       - Поживём - увидим, сказал слепорождённый.
       - Так плохо, и так плохо.
       - Нет в жизни счастья.
       - Зато мёртвые не потеют.
       Архимедов рычаг в виде лопаты плюс наши старания... и вскоре часть плиты лежала в стороне. Другой кусок монолита был больше и тяжелее. Но мы напряглись и вскоре свалили его рядом. Правда, черенок лопаты с хрустом надломился у основания, отчего Женька с тихой досадой выругался. Его бранные слова не помогли крепости черенка - при первой же попытке вычерпать порцию земли, черенок безнадёжно сломался.
       - Работёнка не бей лежачего называется, - иронизировал я мрачно.
       - Как мне всё это дорого, - порадовался Женька сомнительно.
       - Обстоятельства против нас, - урезонивал я терпеливо. - Закон подлости. Да и затея вообще-то дурацкая. Пыжимся, а всё напрасно. Может быть как-нибудь...
       - Опять двадцать пять! Ты мне друг?
       - Да.
       - Тогда заткнись и жди своей очереди.
       Опустившись на колени, он принялся рыть то острым концом черенка, то лопатой.
       Естественно, дёрна под плитой не оказалось, зато от очень долгого лежания грунт спрессовался и сделался неподатливым. Упрямец Водопьянов усердствовал, а меня от запаха прелой органики, сбрасываемой к ботинкам, подташнивало. Присев на соседнюю могильную плиту, я молча затягивался из кулака сигаретой. Темнота была плотной, будто кто-то над нашими глазами поработал ножичком, но порой из-за туч выплывала Луна и тогда местность озарялась светом мистическим, потусторонним, а лицо моего друга казалось чужим, каким-то инфернальным. Вообще-то мимикрия выглядела занятно, но пугающе. Эшелонированная оборона облаков заволакивала Луну и вновь я рефлекторно таращился в тщетной попытке улучшить зрение. Притомившись, Водопьянов "пригласил" потрудится меня. Излишне не полемизируя, я взялся за дело. Потом опять Женька... Потом я... Потом опять... Сломанной лопатой в страхе, в тайне, в темноте... Вдобавок дестабилизирующее влияние Луны. Когда же земля была вычерпана настолько, что извлекать её, припав рядом, стало невозможным, Женька спустился в могилу.
       "Живой топчет мёртвого", - проскользнуло тогда в моей голове.
       Было час тридцать ночи, или час тридцать нового дня.
       Одной выемкой на планете Земля становилось больше, а Женька на глазах делался меньше, прямо пропорционально вырытой глубине.
       "Живой топчет мёртвого, - опять проскользнуло змеёй по извилинам и дополнилось: - а мёртвый хватает живого. Кусанул бы Женьку за ногу кто-нибудь сейчас".
       Разумеется, работа не волк, но от неё, говорят, кони дохнут, если в лес не убегают. Но старательность Женьки чем-то напоминала мне мальчика, который отчаянно хвастается, что самостоятельно кушает много конфет, и скрывает о добродетели, что делится сладостями с глистами, поселившимися у него в утробе.
       - Выглядишь, типа я у мамы дурачёк.
       - Зато смешно, - оправдывался я. - А смех - положительная эмоция.
       - Ты уже, наверное, отупел от страха.
       - А сам? Я тебе говорю...
       - Я тебе отвечаю!
       - Давай сваливать? А?!
       - Ты погромче. А то ещё не все слышат... Ладно, компаньон. Хватит сачковать.
       Бросив лопату мне на ботинки, Женька протянул мне руку для помощи.
       - И кто-то камень положил в его протянутую руку, - сказал я шутливо, помогая ему выбраться из ямы.
       - Будешь пиздеть, будешь лежать. Пойду побрызгаю, - предупредил он серьёзно.
       - Куда?! У тебя что, крыша поехала?! Может тебе ещё общественный сортир?! Говна на лопате не хочешь?! - убеждал я. - Здесь давай... поливай.
       - Посмотрим... на ваше поведение. Да ну. Нет. Неудобно как-то. Я быстро. Ой-ой-ой!! Сейчас лопнет! Пузырёк мой мочевой! Ботиночки ошпарю, ножки простужу! Ой-ой-ой!!
       Говорят, некоторые выстраивают толчки таких масштабов, что выглядят как больные клаустрофобией, а унитаз приглашает геморрой спуститься в недра... Только откуда таким нескромным толчкам взяться на старом кладбище?! Впрочем, от тяжёлой лени некоторые могут в обивке дивана даже дырку пропердеть, да так, что пружина выпрыгнет. Однако быть среди покойников чересчур прытким - не солидно. Женька бежал утрированно смешно, явно играя на меня. Вправо, влево и исчез в темноте, растворился. Женька был в своём репертуаре - это что-то с чем-то.
       "Если ты не в себе, тогда в ком?! Женька же сказал не сцать. Вот и не сцы! А он сам?! Блин, деликатный. Стесняется посцать в уголок. Неудобно. А дохляков по ночам тормошить - пожалуйста. Как у него мозги всё-таки сворочены. Моча его отроческая оскорбит неведомо кого, этот прах такелажный", - размышлял я недовольно у разверзшейся могилы.
       Я злился на Женьку, потому что он кинул меня одного.
       Выпрямившись в полный рост перед полуразрытой могилой, я глядел на окружавший меня кладбищенский покой: на каменные изваяния - безмолвные свидетели чьих-то судеб, на огромные чёрные деревья, переплетавшие ветвями небо асимметричной сетью-паутиной, на вынырнувшую из мрака болезненную гепатично-жёлтую Луну, светившуюся рассеянно, как галогенная лампа. Я глядел в зияющую пустоту вырытой нами ямы, пахнущей затхлой сыростью, отталкивающую и синхронно манящую, и мне было страшно.
       "Ну ёлы-палы, сколько можно?! Чего у него там?! Резьба сорвалась, что ли?! Краник не закручивается?! - злился я от неопределенности. - А может, он заблудился?! Темень всё-таки, как у негра в жопе... А может, дал дёру?? Может всё это шутка???"
       Балансируя на краешке и вперясь взглядом в пустоту, я чувствовал, как ноги мои, привыкшие к сверхнагрузкам, делались ватными, отчего подкашивало меня основательно, а моё обыкновенно мощное спокойное сердце превращалось в трусливо-заячье и чего-то себе мельтешило в груди, подпрыгивая до носоглотки, заставляя меня задыхаться. Стремившейся к созерцательной мудрости, в душе моей (её чертогах) заёрзал червяк малодушия, а мозг, рассудительный мозг, настаивал, убеждал, думал лишь о побеге. Весь мой организм, вся моя сущность противилась, но я не удрал, ибо кто-то другой внутри меня урезонивал: "Твой друг не бросил тебя. Он скоро придёт. Тебе кажется, что прошло много времени, на самом деле ничего подобного".
       "И правда, - соглашался я наивно, - если бы сейчас ты смотрел телевизор или читал, или спал, например, то вряд ли ожидаемый отрезок времени, подобный лучу от фонарика направленного в ночное небо, расширяющемуся неумолимо и меркнущему, показался бы тебе таким продолжительным. Кроме того, воля требует терпения. А наведение дисциплины, влечёт за собой неприятности разного калибра, отстреливаться от которых рекомендуется бомбами, желательно атомными".
       Благодатное время спокойствия несоизмеримо короче длинного времени страха.
       Время шло, Женька - нет.
       Кто-то другой, внутри меня, успокаивал: "Возьми лопату, делом займись".
       Подобрав инструмент и открестившись от страха, от чего он лишь видоизменился, я прыгнул в разрытую землю, ринулся, словно готовый вонзиться. Это был прыжок отчаяния, прыжок изменивший меня, изменивший течение моей привычной жизни.
       Коснувшись подошвами ботинок, казалось бы, надёжной поверхности, я понял, понял в микрон времени... и тут же, не останавливаясь из-за своей тяжести, - провалился. Я слышал глухой треск проламываемых гнилых досок... Я слышал мой страшный крик, испугавший меня самого же... Я чувствовал, как нечто важно сущностное стремительно отделилось от меня, поднялось над могилой, деревьями, кладбищем и смотрело на меня сверху, и, странно, я ощущал это синхронно, присутствуя в двух точках: там - в небе, и здесь - в земле... Кто я, где я... стало непонятным. Расколотый вроде могильного камня, что укрывал то место, куда воткнула меня собственная глупость, я не был уже единым целым.
       Погружённый в жирный кладбищенский прах на треть, с искажённым от ужаса лицом и вытянувшийся руками и взором по направлению к Луне, будто она способна была помочь, к той субстанции, которая, отделившись, наблюдала на меня с высоты... Оставшийся внизу видел свои руки с искривлёнными пальцами, как-будто пытавшимися зацепиться за небо. Они переплетались с некой сетью-паутиной, метаморфизировались в ветви. Я чувствовал как мои вкопанные ноги трансформируются в корни, реально ощущал растущие пальцы ног, пробивающие крепкую кожу ботинок, врезающиеся в податливый грунт, щедро удобренный трупами. Странное ощущение. Страшное ощущение. Я переставал быть собой, становится частью ландшафта, частью кладбища.
       - Ты чего?! Чего ты?!
       Взъерошенный Водопьянов появился из ночной глубины, на ходу заправляя в штаны выехавшую из-под куртки рубаху и затягивая ремень.
       - Придурок. Чего ты орёшь?!
       Ответить ему у меня не получалось: слова не произносились, буквы не липли на язык, путались в мозгах. Я шевелил губами, языком и только... Посмотрев на меня, Женька понял и протянул мне руки помощи, я ему... Он тащил меня, но корни, эти чудовищные змеи, плотно врезавшиеся в почву, жирную и спрессованную, не отпускали, не рвались. Напряжение бросило в лицо Женьки густую кровь, а ладони прохладно скользили в моих ладонях. Нагнувшись, он схватил меня за подмышки, я обнял его за шею.
       - Давай, давай, - шипел Женька, стиснув зубы от усилия.
       Внезапно что-то подо мной хрустнуло, и Женька меня вырвал.
       Тысячи-тысячи вольт шока - вот, что испытывал я. Извлечённый из западни, вроде обретший свою сущность, я осмотрел себя. Всё выглядело привычно. Испачканные брюки и грязные ботинки не занимали меня совершенно.
       Внутри скафандра или смирительной рубашки всегда прячется свобода. Совершенно естественно и моментально мои расплывчатые и размытые эмоции перетекли в другие, менее крупные соты, названия которым - мысли, а те, в свою очередь, в более мелкие, которых, однако, больше, чем предыдущих, имя которым - слова. Сначала я был безмерно благодарен Женьке. Только сначала. Привычные вежливость и лаконичность изменили мне с грубостью и пространственностью. Вместо щенячей радости за избавление от жутких объятий могилы, ко мне очень быстро пришли иные чувства. Испытывал ли я злобу или ненависть? Конечно же нет! Однако с диктатом Женьки я мириться больше не собирался. О чём в нецензурной форме я Женьке и сообщил. Под углом сомкнутые на переносице, брови Женьки и его взгляд ответил мне отвратительной жалостью. Неверная реакция чуть озадачила меня и тогда же, оглохший от избытка впечатлений, словно запоздалым эхом, я расслышал мной озвученную тираду. Воспроизвести сложно. Непереваримая каша из букв, тупое мычание, омерзительное бульканье... Я замолчал. Взбудораженные, мы молча таращились друг на друга, осознавая, что случилось нечто плохое.
       Судя по всему, ветер как-то изменился: свидетель тому - свежая выпечка хлебзавода. Тотальный хлебный запах на кладбище казался символичным, какой-то странной (чего-то к чему-то) транскрипцией. Говорят, если ты плюнешь на общество, то общество это вряд ли заметит, но если общество на тебя плюнет, тогда ты утонешь. Всё абсолютно верно. Но когда на тебя плюют мертвецы... Поднявшись в новом, доселе неведомом мне состоянии, я, точно сомнамбула, поплёлся вдоль расквартированного по могилам сообщества мёртвых, а Женька увязался за мной.
       Мы неспеша миновали Храм-Архив, прошли мимо благоухавшего свежей выпечкой хлебзавода, миновали убогое здание синагоги, где утверждают, что Гевара вовсе не фамилия Че, пламенного революционера, а нечто совсем иное, неземное и потустороннее, в результате чего незаметно для себя очутились на набережной Свислочи.
       "Интересно, сколько сейчас времени? Час? А может, два? И вообще, как долго будет длиться это состояние?" - примерял я на себя успокоение, смутно подозревая, что надолго, а может быть и навсегда.
       - Попробуй ещё, - то ли просил, то ли предлагал Женька. - Сева, не молчи.
       Я был не готов. Удивительно, я просто запамятовал. Механика этого процесса была недоступной. Я просто не мог! Вот так просто! Просто не получалось! И всё! Присев на влажный парапет набережной, храня тягостное молчание, мы дымили сигаретами, и ветер дул нам в спины. Холода мы не чувствовали. Лишь затем, волочась к Тройке (Троицкому предместью), мы ощутили промозглую зябкость.
       Отсутствие людей создавало дикую пустынность.
       Обогнув Тройку, мы вырулили к скверику возле Оперного театра. Там снова курили. Было три часа ночи или три часа нового дня. Во всяком случае, столько показывали часы. Во всю силу лёгких вдыхая аромат любимых "Ligeros", я смутно вспоминал, как после них здорово подсаживались мои голосовые связки, а голос звучал весомо низко, с мужественной хрипотцой. Почему-то на душе у меня было очень спокойно, словно случившееся коснулось меня лишь краем. Убаюканный ночной тишиной, Минск спал. А, может, только притворялся спящим? На приключившуюся со мной беду мой город отвечал безразличием. Или он делал вид... По-любому, Минск выглядел безучастно вежливым, когда я не понимал, как мне быть дальше, и ждал хоть какой-нибудь подсказки.
       - Перекантуюсь у тебя. Можно? Не против?
       Отвечая на два вопроса, я сначала утвердительно кивнул, а потом покачал головой как будто отрицая. Сделав это, я почувствовал себя ущербным, хотя раньше делал такого рода движения, разумеется, неоднократно и ничего при том не испытывал.
       - Тогда покатили.
       Почти без скрежета открыв дверь, не зажигая в коридоре свет, а воспользовавшись, как воры, фонариком, мы украдкой пробрались в мою комнату, включили торшер и долго сидели друг против друга, молча роясь в своих мыслях. Наверное, моему лучшему другу было немного совестно: идея принадлежала ему, а расплачивался - я. Мы не обсуждали - мы понимали, отчего возникала неловкость. Иногда Женька совершенно искренне тихо вздыхал, но сожаление, исходившее от него, мне было невыносимо... Поднявшись с кресла, (Женька расположился на диване), я приблизился к письменному столу и взял школьный дневник, лежавший поверх учебников с тетрадками. Я вывел карандашом на титульном листе лишь одно слово "поздно" и передал Женьке.
       Той памятной ночью сон не забрал нас в забытье. Укрываясь общим пледом, лёжа бок о бок, мы осознавали, что отныне уже принадлежим к разным мирам, и жизненные тропинки наши отныне будут пересекаться всё реже и реже, что Судьба нас разводит, что у нас разные ориентиры. Той памятной ночью я понял, что время имеет вес: оно стало для меня тяжелым.
       "Почему?! За что?! Так ли велика моя повинность?! Но в чём?! В прошлой жизни?! Моя память не сохранила её подробности. И тогда получается, что возмездие бессмысленно! А может это просто обычная проказа чёрного шутника Нелепого Случая, столкнувшего меня в сугроб молчания?! Только почему именно я?!" - тягостно размышлял я вопросами.
       Рассвет заставил Женьку суетливо собираться. Собственно, собирать Женьке было особо нечего. Рассматривая под ногтями полумесяцы чернозёма (дабы не смущать его), я невольно вспоминал наш частный дом на 3-м Белорусском переулке, который построил дед, который снесли бульдозером, расчищая место под будущее общежитие технологического института, прежде чем отправить нас на окраину в добровольно-принудительную ссылку, на проживание в пятиэтажке по улице Уборевича. Я вспоминал бабушкин трельяж и ожерелье из перламутровых пластин (отполированных морских ракушек, нанизанных на шёлковый шнурок), предмет откровенной гордости моей тётки Тамары, пользовавшейся ради цветовой гаммы перламутровым лаком для ногтей. Очень долго (из-за ненароком брошенной шутки Тамары) я уверенно полагал, что ногти она отращивает только для того, чтобы их обрезать и носить в виде ожерелья.
       - Ну, в общем... я позвоню, - промямлил Женька на прощание как-то виновато, но, спохватившись (телефонный разговор с немым?), поправился: - Нет. Лучше стрелку забьём. Скажем, в скверике возле общаги консы.
       Я кивнул, мол, лады.
       - Ну, добазарились.
       Женька снова сконфузился от неверно подобранного выражения, он поправляться не стал и свалил, сделав мне кулаком "Ротфронт".
       Осознание своей наивности почти совпало с прозрением - я понял, что варварство моей тётки Тамары ни что иное как её обман, шуточный и безобидный. Непосредственно с этим событием сопряжено и моё вступление в осмысление данности на качественно более высоком уровне: моё детство совершенно без конвульсий передало бразды правления моему отрочеству. Аналогичное чувство я испытал, когда Водопьянов понуро собирался. Я внятно почувствовал, что отрочество моё приказало мне долго жить, а двери моего естества уже вовсю сотрясаются под ударами безудержно ломившейся юности, готовой преподавать мне свои романтично безжалостные дисциплины.
       Фигурально выражаясь, когда уткнувшись лбом в стену проблемы, мы понимаем, что раскидывать мозгами бесполезно, что выхода просто нет, тогда приходит осознание того, что "выход" иногда находится там же, где находится "вход", что нужно принять единственно верный курс - идти на пролом до конца. Я пробовал голос, старался, вспоминал, как делал это раньше, однако у меня ничего не получалось: дикая глоссолалия, бессвязные звуки несуществующего языка, ничтожно жалкий, неопределённый набор нот вырывался с моим дыханием. Я пробовал снова - безрезультатно. Артикуляция получалась. Звук - нет.
       - С утра пораньше... Делать нечего?
       Оглянувшись, я увидел мать. Босиком, в ночной сорочке. Она стояла в проёме-косяке дверей моей комнаты, точно фотка в рамке, с припухшими ото сна веками. Глядя на мать, я подумал, что некогда по возрасту она была старше меня почти в двадцать четыре раза (когда родила меня), а теперь разница сократилась до неполных трёх.
       - Воскресенье. Спал бы себе.
       В слабой надежде на возвращение голоса, я напустил на себя (насколько возможно) беспечный вид и пожал плечами. Мать ушла. Плохо мне тогда было, кто бы знал. Мать ещё не знала про приключившеюся со мной беду. Я размышлял, каким образом мне объяснить матери, что такое привычное вчера кануло в прошлое, а сегодня - её сын неполноценен. Пережив ломку голоса, изобиловавшего истерично визгливыми нотками, приобретя свой, свой! голос - нормальный, насыщенный звуком выдох, я потерял его, его, данного мне по праву, потерял и никак не мог его найти! Я представлял, как к моей тяжести цепляется груз сожаления матери, и угрюмое отчаяние овладевало мной уже с удвоенной силой. Выдержать первый натиск было сложно, проще, наверное, было повесится. Валяясь в постели, я вполне серьёзно взвешивал, что моей матери предпочтительнее: мычащее животное в виде меня, либо мой красивый труп.
       Потом мать позвала меня завтракать. Мы пили какао, закусывали бутербродами с сыром и молча слушали радио. Без воодушевления. От навалившейся голодухи, я усердничал челюстями и, вгрызаясь, тромбовал едой кишки. Синхронно мне хотелось отложить личинку, и это смешанное ощущение немного отвлекало мое внимание от пессимистически серых картинок персонального будущего, которое мне рисовало моё воображение. Я представлялся себе некой органической машиной. Я был тем ласковым и светлым утром неким существом-фильтром. Миллиарды людей той солнечной ранью, осознанно или бессознательно, являлись существами-фильтрами. Может даже не только тогда, а всегда... Мегатонны разной жратвы: мучные червяки и мясо мертвых животных, дары морей и ласточкины гнезда, вершки и корешки, тучи насекомых и стаи пернатых друзей, друзей и недругов, поваренной соли и проверенного сахара, пестицидов и радионуклеидов, и ещё, и ещё, и ещё... перерабатывали существа-фильтры. Перерабатывали океаны питья и мегабайты информации. И выбрасывали из анальных отверстий, блевали из головы. И ведь всё неспроста. Ведь всё во имя Чего-то... И так было всегда, и так всегда будет.
       - Ты чего угрюмый такой? - прервала мои размышления мать. - Случилось чего?
       "Вроде нет", - ответил я всем своим видом, не разомкнув губ.
       Затем мать убирала квартиру, пока я, оперевшись локтями на письменный стол, тупо поглядывал то в окно, то на часы.
       Около полдвенадцатого затрещал телефон. Трубку подняла мать, пока я лихорадочно соображал, как стану выкручиваться, если звонят мне.
       - Тебя, - после привычного "алло" сказала мать, и дыхание у меня перехватило. - По моему, Водопьянов.
       Действительно, в наушнике трубки послышался Женька.
       - Сева! Сева! - орал Женька. - Мария Михайловна, позовите, пожалуйста, Севу.
       Женька не знал (да и откуда), что я уже у аппарата. Проблема. Впрочем, я решил её довольно скоро. Я вроде как кашлянул. Прямо ему в ухо.
       - Сева?!
       Я ему ещё раз в ухо...
       - Блин, я уже не врубаюсь чего делать. Ну, как здоровье? А, ну да... Слушай, меня здесь предки заарканили. Плановая уборка. В общем, давай на три перенесём. То же место. Лады? Ну, бывай.
       Короткий зуммер ответил мне на мой немой вопрос бесконечным многоточием.
       - Странные у вас разговоры, - заметила мать как-то пресно. - Ты что? Обет молчания дал? Кому?
       Вскоре я скипнул из дома и слонялся по городу битых два часа, но уже в 14.55 сидел на лавочке в скверике, возле общежития консерватории, из которой доносилось хаотичное звучание (фугасы фуг, треньканье, обрывки труб), типа изнутри испорченной музыкальной шкатулки. Женька нарисовался в 15.05. Женька частенько опаздывал и, как правило, не извинялся. Впрочем, я никогда не обижался. Вероятно, поэтому он постоянно и опаздывал.
       - Нужно топать к лекарям, - заявил Женька сходу. - Завтра. Завтра сачкуем школу и ломимся в поликлинику. А сегодня почапаем в Тройку. Пенёнзы-тугрики отслюнявливаю я.
       В Тройке (Троицком предместье), точнее в корчме "Апошнi грош", где кучковалась продвинутая молодёжь, мы неспеша потягивали кофе по-турецки, с удовольствием трескали слоёные пирожные, напрягались от музыки, вырывавшейся из охрипших, будто обкуренных "Ligeros", динамиков и тайком разглядывали публику. Высовываться наружу особо никому не хотелось: там дождило. Микроклимат корчмы располагал к цивильной размеренности, а местный народ, включая нас с Женькой, завсегда отличался некой разновидностью снобизма, чуть замешанного на формализме, в общем - понтовостью. Лишь только увлечённая собой пожилая парочка (он и она) выделялась на этом вычурном фоне. Псевдомелодраматически закатывая зрачки к потолку, она громко откровенничала про барахлившее у неё сердце и несварение желудка, а он, вслушиваясь в подробности раскрываемого ему внутреннего мира, богатого на недуги и хвори, как-то благоговейно прикасался к её пошарпанному мольберту. Почему-то мне с уверенностью показалось, что в том мольберте должны хранится наброски изнеженной живописи, выполненной грязноватой краской с несколько томным названием гуашь. Вполне отчётливо представлялся бисквитный торт с марципанами. Однако сомнений в её принадлежности к цеху настоящих художников у меня не возникало.
       - Обана! Смотри кто идёт! - акцентировал Женька на вошедшего парня.
       - Лой быканах.
       Подмоченный осадками Виталик, приятель Женьки, появился, когда стрелки моих "командирских" свесились на полшестого, и тут же занимательно заповествовал про Ноя, своего товарища (по словам Виталика, когда-нибудь о нём должны были сказать: "Учитель, ловко прикидывавшийся учеником"), недавно возвратившегося из Восточной Пруссии (так Виталий называл Калининградскую область по чисто экзотическим соображениям, а не политическим). Ной "пропадал" в Восточной Пруссии на приватных раскопках и "нарыл там до фига прикольного", кроме всего прочего - морфин в истлевших картонных упаковках, в которых часть ампул разбилась, а испарившийся морфин образовал на стеклянных осколках белые кристаллы. Однако были и целые ампулы. Из них-то они шприцем соки и высасывали. Подарок из далёкого 1943-го (именно такой датой были маркированы коробочки) "вставлял нормально". Узнав о том, что Виталик системный торчок, я лучше врубился в вяловатую влажность его рукопожатия.
       Пока Женька и Виталик трындели о чём-то своем, я рассеянно слушал и наблюдал за девушкой, сидевшей прямо за спинами ребят. На вид ей было около двадцати. Магнетически притягательная, она выглядела уравновешенно эксцентричной. Пользуясь всеобщим ко мне невниманием, я пристально изучал: её глаза в опушке рыжих ресниц, крупный пленительный рот, тонкий и чуть длинноватый нос, по-птичьи загнутый книзу, ослепительно белую кожу, маленькую родинку на правой щеке, коротко подстриженые волосы цвета каштана, долгую шею, как у нарисованных женщин Модильяни, ловко посаженную между изогнутых луком ключиц, узкие кисти рук с аристократически изящными пальчиками, мешковато сидящий костюм, чёрную в белый горох рубаху, лёгкий поворот головы, прицельно фиксированный взгляд, улыбку... Да, выглядела она вполне экстравагантно. По самым высоким ставкам. Она выглядела доступно недосягаемой. Отдавая себе в том отчёт, я созерцал её, как картинку из модного буржуйского журнала. Потом какой-то мужчина притащил ей мороженое. Обхватив пломбир своим большим жарким ртом, медленно вытягивая и слизывая, она растапливала его, сглатывала. Причём так деланно похотливо, что у меня излишне резко возникла эрекция. Было видно, что она делала это специально. Наверное, так она прикалывалась. Она меня не замечала. Казалось, она вообще никого не замечала. Её взгляд скользил, не задерживаясь, не разглядывая, лишь изредка, коротко, очень точно, прямо в глаза... И прямо мне в глаза. Так внезапно! Я даже немножко растерялся, но никто не обратил на это внимания. Всё-таки не так просто в четырнадцать лет, будучи девственником, твёрдо выдержать взгляд женщины, к которой неровно дышишь. Только три мгновения. Раз-два-три (всего-лишь по три буквы в каждом слове), улыбка, годная как для официальных встреч, так и для романтических, и всё - взгляд уплыл. По-моему, я тоже успел ей улыбнуться.
       - Сева, у тебя брат есть? - спросил вдруг Виталик.
       Братьев у меня не было. Вообще.
       - Может, двоюродный?
       Двоюродные тоже отсутствовали напрочь.
       - Странно.
       Вскоре Виталик отлепился от нас и пристал к другой компании.
       Разношёрстная корчмовая публика наливалась коктейлями, сновала, бродила, курила, бубнела, вникала, подливала, жевала, пританцовывала, падала, расслаблялась, дурачилась, оттягивалась, оттопыривалась. Тусня. Выпендриваясь, каждый корчил из себя джокера. Мол, я такой забавный, но в случае чего могу даже побить. Бородачи, Плейбои, Циники, Хохмачи, Поэты, Художники, Музыканты, Знатоки, Ценители... Девушки-милашки тоже особо ничего не стеснялись. Каждый из них был по-своему обаятельный. Они пузырились разноцветными шариками, как пена в ванной. Они были внутренне чистыми, но какими-то пустыми. Хотя, вполне возможно, я ошибаюсь. Потому что мне было душно, а кроме того я ощущал в себе присутствие некого мизантропа.
       Когда Виталик уже вовсю тусовался где-то там в стороне, к нашему столику подсела парочка девушек, а позже - Савраскин (так он представился) - дяденька примерно лет сорока в кримпленовых брюках с безупречными стрелочками, в кожаном пиджаке устаревшего фасона и розовой рубашке. Подержанно-респектабельный, Савраскин уже первого взгляда выглядел несколько подозрительным. Во всяком случае, высохшие белёсые пятна на его брюках, тождественно похожие как на селикатный клей так и на сперму, доверия уж точно не внушали. Женский пол его явно не интересовал. Втиснувшись между Женькой и мной, Савраскин нёс какую-то пургу про греческие мифы, а лихорадочно-беспокойные и скользкие его ручонки c пальцами, по которым периодически проносилась мелкая рябь, нагло приноравливались потрогать нас за коленки. Угощаясь за счёт Савраскина кофе с бальзамом и апельсиновым соком, мы слушали его якобы непринуждённый монолог. Сомнительная, скажу вам, забава. Деликатность столь щекотливого момента я оценить был почти не в состоянии. Я попросту не врубался, как нужно реагировать на его нестандартные манеры. Женька же нахально, эдак ласково-с-придурью, разглядывал Савраскина, а когда он сообщил нам, какой он замечательный банщик и массажист (зыркалы его при этом сделались маслеными, а мокрые губы похожие цветом на свиную ветчину расползлись в плотоядную улыбку), Водопьянов подмигнул мне и зарядил ахинею про невыполненное домашнее задание, боли в мозжечке и волнующихся предков.
       Савраскин канул в Лету. Вероятно, параллельно курсу Савраскина, с переполненными мочевыми пузырями и отупевшими от алкоголя мозгами, мы драпанули на свежий воздух затем, чтобы опорожнить первое и проветрить второе. Да. Самая большая дикость кавярни была в отсутствии в ней туалета. Там наливали. А отливать приходилось где угодно. Потому что в ресторан внизу, где удобства имелись, из-за постоянной переполненности, как правило, не впускали.
       У выхода из кавярни, нос к носу, будто ниоткуда, я столкнулся с той экстравагантной незнакомкой. Внезапность сыграла со мной злую шутку: не успев сдержать свой выдох, я по-хамски, прямо ей в лицо из своей пасти выпустил облачко сигаретного дыма. Рассеявшийся никотиново-углекислый выхлоп обнаружили её недоуменность. Крайне смутившись, я лишь дурацки скалился, качал башкой и отчаянно разводил руками. Возможности попросить прощения иным способом мне не представлялось. Вероятно, нечто смешное присутствовало в моей импровизированной пантомиме, потому что вместо понятной реакции на невольную грубость с моей стороны она примирительно улыбнулась. Вблизи мне удалось разглядеть её поподробнее. Характерные детали выдавали тайну её возраста. Я ошибся лет на пять-семь. А тогда я вообще был уверен, что женщина, коей отстукало больше чем двадцать пять, уже почти пенсионерка. Но (впрочем, без всяких "но") - выглядела она на три восклицательных знака. (!!!)
       - Лигерос? - к её вопросу примешалось явное утверждение.
       "Конечно же! А что же ещё!?" - объяснил я своей идиотской пантомимой и извлёк из пещеры кармана помятую пачку с нарисованным на ней корабликом.
       - Нет, - отвергла она вполне дружелюбно. - Это для меня слишком. Слишком крепко. Хотя я пробовала. Бумажка сладенькая. "Лигерос" за двадцать копеек... Такую ароматную кубинскую дешёвку предпочитает мой старый добрый знакомый. Он оценил бы твой выбор. Ной. Это прозвище тебе о чём-нибудь говорит?
       "Нет... Да... Нет..."
       - Так да или нет?
       "Нет".
       - Ты какой-то немножко странный. Ной тоже странный, - сказала она, бесцеремонно меня разглядывая. - Кстати, вы похожи. Чем-то. Какое-то неуловимое сходство.
       Проблемы моды никогда меня не интересовали: чего напялить на себя никогда меня не занимало. Моё классическое образование побуждало учитывать особенности выбранного нынешней модой направления и дистанцироваться в чопорную противоположность, хотя я не знал ещё, что джинсы надо носить либо "левайс" 501-ой модели, либо "рэнглер-вестерн". Только, заметив её стильный прикид, я комплексно засмущался своих форменных школьных штанов и пуловера Пинской трикотажной фабрики.
       - Почаще обращайся к небу, - посоветовала она, и пошла к типу, таскавшему для неё мороженое.
       Пронизываемый лептонным газом, его сверхлёгкими микрочастицами (массой от 10-40 до 10-30 граммов), и осознанием собственной ущербности, я спустился на набережную, где слушал тишину, которая иногда является музыкой не для слабых нервов. Течение реки уносило мои мысли плавно, но тревожная данность порой всплывала и напоминала мне о том, что прежняя моя жизнь изнутри дала сильную трещину и стремительно пошла ко дну, где воспетые романтиками черёмуховые холода совершенно не соответствовали привычному ультравторжению арктических масс гидрометеорологического воздуха.
       Отливали мы дуэтом. Под мостом. Здесь же (почти), коптили "Ligeros". Сигареты по словам Женьки были "тяжёлыми". Бросали в чёрную воду камешки. Позже к нам подрулил Виталик с каким-то парнем и девушкой. Фризби - так звали её, его - Лимонад. Она: юбочка с кружевной оборкой, дуэльная рубаха с брыжами (явно с чужого плеча), сапоги на шпильках, джинсовка "Lee", кожаные фенечки на запястьях, усталые глазища, неумело раскрашенное личико. Она была как растение. Он: борода типа мочалка, лохмотья волос, на широкой груди болтался брезентовый ксивник, руки - не руки, а клешни. Такими я представлял викингов. У Лимонада была сумка на ремне, в ней - батарея бутылок.
       Привычка - вовсе не вторая натура, как принято считать, а первое правило. Дефицита общения мной никогда не испытывалось, иной раз просто не хватало возможности задавать наводящие вопросы, способствующие получению дополнительной информации. Впрочем, обратная сторона медали отблескивала положительное: сие обстоятельство заставляло меня учиться читать между строк, так сказать, постигать азы физиогномики.
       Под мостом мы булькали из горла портвейн и говорили ни о чём, я ни о чём молчал, лишь улыбался. Моя вынужденная сдержанность, кажется, пришлась по душе нашим новым приятелям. Ненавязчиво Фризби мне навязала игру (так, наверное, она полагала), хотя её, на самом деле, спровоцировал я. Пристально вбуравливаясь друг другу в зрачки, мы пытались передавать информацию на расстоянии. В шутку. Затем Фризби нежно обвила меня руками, как нежный плющ, и мы стали целоваться.
       Мы расстались с ними так и не договорившись о следующей встрече, как расстаются попутчики - с невнятной надеждой на случайность, которой быть не суждено.
       Я добрался домой в без мелочи одиннадцать, когда матушка уже вовсю похрапывала. Бесшумной тенью я прошмыгнул в свою комнату, разделся при тёплом освещении торшера, врубил свою задрипанную "Электронику" третьего класса на минимум, упал в постель и вскоре под аккомпанемент самой ночной команды (Pink Floyd), припоминая события первого дня моей новой жизни, погрузился в сон, где на ровно зеленевшем луге высились земляные курганы, словно вырытые какими-то гигантскими кротами, а меня от невыносимого голода тошнило и, будто чего-то опасаясь, я запихивал эту вонючую блевотину обратно назад, себе в горло, жадно давясь и рыдая от дикой мерзости.
      
       &&&
       Обыкновенно утром матушка будила меня привычным (со сна чуть с хрипотцой) "подъём, пора в школу", на что я отвечал с ленцой "сейчас, хорошо, мама", однако в нынешний понедельник устоявшаяся годами фраза, так непроизвольно и легко слетавшая некогда у меня с языка, застревала где-то в гортани, не произносилась. Наивно и трусливо избегая уже свершившегося факта, по первому же зову матери я натянул штаны и выскочил в ванную. Возможно, излишне долго поплескавшись, я вернулся к себе в комнату, только не за тем, конечно же, чтобы внимать там в принципе справедливым упрёкам матери по поводу включённого на ночь магнитофона, и прочей риторике, типа "квартиру спалить хочешь?"...
       - Случилось чего?! Язык проглотил?! - спросила она вдруг тревожно и укоризненно.
       Уровень серотонина в моих мозгах снизился катастрофически. Отвратительно липкая жалость к собственной персоне нахлынула на меня внезапно и стремительно, губы невольно растянулись в какую-то плаксивую усмешку, а глаза набухли от слёз, отчего изображение исказилось до неузнаваемости, превратилось в некий хаотический набор цветовых пятен. Не дожидаясь очередных вопросов, я ретировался в ванную.
       - Молчи, если тебе так удобно! Спрашивать ни о чём не буду. Умывайся и завтракать. На занятия опоздаешь!
       Матери было невдомёк, что среднее образование её сына под большим вопросом, не догадывалась, что предстояло неизбежное испытание на выдержку, хотя надежда на врача у меня ещё теплилась. Успокоившись, я выполз из невольно-добровольного и весьма влажного заточения, влил в себя кружку уже почти замёрзшего байхового чая, завернул бутерброды с варёной колбасой в салфетку, и сунул их в спортивную сумку, которую я использовал в том числе и для переноски учебников. Спешно одевшись, я выскочил на улицу.
       Развалившись на лавке в скверике напротив общаги консерватории, мы вдыхали с Женькой через полчаса аромат первой утренней сигареты. Кстати, самая-пресамая первая сигарета случилась в пионэрлагере "Ясная поляна", где у меня форсированно развивались множество межполовых отношений. Помнится, после продолжительного петтинга, мы валялись в стоге сена за территорией пионэрлагеря с девушкой, и она, украдкой поглядывая на железный забор, за которым нас прятали от всего мира, с удовольствием курила сигарету "Космос", пока я размышлял о мерах противопожарной безопасности в варианте слишком праздничной иллюминации. "Хочешь сигарету?" - обратила она на меня внимание. "Давай", - вызвался я опрометчиво. "Да ты ведь не в затяжку! - вскоре пристыдила меня она. - Надо тебя научить. Смотри! Вдыхаешь, как будто тебя напугали. Ой, мамочка!!! И вы-ды-ха-ешь". Старательно проделав предложенную процедуру, я посинел, словно от резко померкшей ярмарки жизни, и встал в замешательстве от творившегося со мной безобразия. Вцепившись за верхушку юной берёзки и раскачиваясь в такт хаотично закрутившейся планете, я понял, что с табак - это субстанция не для моего чистого организма.
       Нааэрировавшись вволю, мы двинулись в поликлинику, где Женька почему-то решил, что нам нужен лор-врач.
       - Кто первый? - строго поинтересовался доктор.
       - Мы вместе, - отрапортовал Женька.
       - Сиамским тандемом?! Близнецы, что ли?! Кто болен?!!
       - Он, - ткнул в меня пальцем Женька.
       - Выйди, - приказали ему.
       - Понимаете, - хотел было что-то объяснить Женька, но слушать его не пожелали:
       - Пошёл вон, - негромко-глухо послали его по-вектору.
       Женька вышел. Я остался.
       - Ну, что у тебя? - спросил меня доктор профессионально-равнодушно.
       Я красноречиво молчал. А когда, оторвавшись от своих манускриптов, он взглянул на меня - выразительно тронул рукой шею.
       - Горло?
       Я подтвердил.
       - Показывай.
       Раскрыв рот, я высунул язык. Доктор поглядел, будто приноравливаясь к оптическому прицелу, надавил на нёбо холодной плоской железякой, позыркал огромным, привязанным ко лбу зеркально-параболическим прибором-глазом, у которого вместо зрачка зияла дырка, да так далеко позыркал, что, видать, увидел мои внутренности, углубился... и почудилось мне, что он шустрит залезть в меня вместе со своими давно нечищеными башмаками... Аж челюсть свело судорогой.
       После такого тщательного осмотра доктор откинулся на спинку стула, пощурился на меня недоверчиво-презрительно и сказал:
       - Горло в порядке. Симулируешь?
       Я отрицал.
       Сметая на своём пути все фортификационные сооружения, штурмуя с флангов, ко мне на подмогу, широко распахнув двери, подоспел Женька (наверное, подслушивал) и обрушил на врача шквал эмоций и беспредел словоизвержения. Умел. Понимаете, если за пиздёжь платили бы деньги, то мой друг был бы самым богатым человеком на планете, по крайней мере пиздючий ящик под названием телевизор перед талантом Женьки просто отдыхал. И пока Водопьянов плёл про какого-то фантастического маньяка, дюже меня напугавшего, не скрывая удивления, доктор исподлобья бурил своим взглядом мне право-левый хрусталик.
       - Правда? - спросил он меня строго.
       Я подтвердил, как ни в чем ни бывало.
       - Вот что, ребята, дуйте к психотерапевту. Восьмой кабинет, - посоветовал он нам.
       Флаг нам в руки и барабан на шею! Очутившись за порогом вотчины оторинголога, мы собрались рвать когти к врачу по инвалидам умственного труда, однако нас тормознули:
       - Обождите. Я проведу.
       Психоневролог (так значилось на табличке прибитой к некогда белоснежной двери), заложив ногу за ногу, штудировал помятый "Вечерний Минск". Шерстистость на мужском теле считается признаком материального (бог)атства, хотя, говорят, черти тоже отличаются излишней волосатостью. Подтверждением тому (чему - не знаю) служила выя доктора, снабжённая золотой цепурой, какими привязывают лодки к причалу, на которой болтался магендовид размером с БелАЗовскую шестерню. Кратко, что понял из поведанного Женькой, лор устно передал коллеге и вышел, так сказать, весь, но по частям - сначала руки и ноги, после туловище, в последнюю очередь голова. Оставшийся же доктор, бегло меня осмотрев, позвал Водопьянова.
       - Рассказывай, - повелел он ему.
       Пока Женька чуть сбивчиво, но толково излагал версию с участием мифологического маньяка, психоневролог нас внимательно изучал. Причём он делал это таким образом, что, казалось, будто он дотрагивался. Воздействие его водянистых очей было почти физическим.
       "Как же он читает? - прикидывал я, косясь на газету. - Так и прожечь не долго".
       Потом доктор попросил меня раскрыть рот пошире.
       "Блин, ещё один", - подумал я, разглядывая его ботинки.
       Затем, по наущению "дуркатерапевта", я тужился извлечь из своего горла что-нибудь похожее на приличный звук. Увы, ничего у меня не получалось: внутри где-то заклинило.
       - Значит так, - подытожил спец, - придёшь с кем-нибудь из родителей.
       Притомившись от скукотищи поликлиники, мы забурились с Женькой в кинотеатр "Радуга". Сеанс был дневным и поэтому дешёвым. Кинофильм оказался тоже недорогим, хотя и двухсерийным. Смертельно проголодавшись к финальным титрам, мы почапали "на мыс" (продуктовик с кафетерием на пересечении улицы К.Чорного и Ленинского проспекта), где и подкишковались булочками с корицей и томатным соком.
       Вернувшись в парк Челюскинцев, мы катались почти до посинения на аттракционах "Паратрупер" и "Хали-Гали", в результате чего я напряжно проблевался: вестибулярный аппарат у меня слабоватый. Испытав такой почти немотивированный прилив радости, когда под давлением успешно выбросил под сосну изнутри всё, что недавно успел туда закинуть, я отдувался на скамеечке. Напротив нас сидели парень с девушкой. Наверное, студенты. Они целовались никого не замечая. А рядом какая-то страшно сварливая женщина (с причёской, типа развернись на мне бульдозером) пыталась поднять пьяного мужчину. Ругательства и страшные проклятия слетали с языка той женщины, а мужчина лишь грустно напевал:
      
       Дура, дура, дура, дура,
       Дура ты проклятая.
       У меня четыре дуры,
       А ты дура пятая.
      
       "В исторических романах влюблённые тайно встречались на конюшне. А сейчас где?! В гараже?!" - подумалось мне меланхолически.
       Приблизительно около трёх часов пополудни мы застационарились на Мельникайте у Водопьянова. Насербавшись борща, набив себе брюхо котлетами с макаронами, мы утонули в огромных креслах и закинули свои "кегли" на журнальный столик. Там же, на журнальном столике, валялась стопка журналов, коробка шоколадных конфет, две чашки с чаем, тарелка с вяленой дыней, блюдечко с горкой изюма и фирмовая магнитола "Panasonic", которую Женька по-свойски называл "парасёнок". Женька любил комфорт. Как и его родители.
       - Может коньяку надоить? Для полного кайфа, - предложил он шаловливо-радушно. - Витамин "цэ"! Что б не было прыщей на лице!
       Женька именно так и выразился: "прыщей", вместо "морщин" - они беспокоили его, судя по всему, гораздо меньше. Энтузиазм, с которым он произнёс это слово, навёл меня на мысль о том, что Женька весьма озабочен проблемами ранней юности, причём проблемами достаточно формальными. А присмотревшись и разглядев на лбу Водопьянова созревший фурункул, искусно замазанный тональным кремом, я понял всю актуальность для него витамина "цэ", хотя присутствие оного в предложенном коньяке было для меня под весьма большим сомнением.
       "Мне бы твои проблемы", - с бессильной завистью подумал я.
       Впрочем, от коньяка я отказываться не стал. Мы тогда играли втихаря во взрослую жизнь, а коньяк был её самым что ни на есть мужским атрибутом. Разумеется, безнаказанно в открытую воровать и пить коньяк папы Водопьянова нам бы никто не позволил. Пускай его имелось в большом достатке. Съестные припасы можно было уничтожать хоть подчистую. Пожалуйста! Бюджет семьи Водопьянова не пострадал бы совершенно. Только без эксцессов жрать папин коньяк было невозможно. Папа бы просто не простил. Для удачности операции требовалась определённая хитрожопистость и, естественно, конспирация. В извлечении отеческого коньяка нам сильно помогал шприц. Процедура изъятия особой мудрёностью не отличалась. Податливая алюминиевая пробка прокалывалась медицинской иголкой. Ею же при помощи отрицательного напора поршня шприца откачивалась нужная доза звёздного сосудорасширителя. Затем в шприц закачивалась аналогичная доза в меру крепкого чайного раствора, цветом и жидко-вязкой консистенцией весьма похожей на коньяк, которая тут же и выпускалась в чуть опорожнённую бутылку. Таким брутальным способом, мы опровергали тезисы классической философии. Количество не всегда переходит в качество, иногда именно на качество дурно влияет количество. А пробитую в пробке дырочку маскировали столь же элементарно. Делали на том месте царапину. Пользовались мы таким коварным кредитом, кстати, неоднократно. Обыкновенно сию процедуру Водопьянов сопровождал песнопением: на задорный музыкальный манер Шаинского, культового композитора советской детворы, он проникновенно исполнял: "От улыбки треснула губа! Ничего себе вот это улыбнулся!!", ещё чего-то душещипательное и припев: "И тогда наверняка мы напьёмся коньяка!!! И кузнечик побежит сдавать бутылки..."
       - Твоей мамане всё-таки придётся выкладывать, - деловито сказал Женька, потягивая из хрустального фужера на тонкой ножке "Арарат". - Наплету ей тоже самое. Лады?
       Ясный-красный, я был согласен.
       В полседьмого мы приехали ко мне.
       Точь-в-точь как в детской сказке, матушка пекла пирожки, которыми она принялась нас пичкать. Помню, Женька жутко покраснел. На гостеприимство ему предстояло ответить плохой новостью. Меня даже немного проглючило. Показалось, что кровь вот-вот засочится с его лукавой физиономии.
       - Вы знаете... - начал было Водопьянов неуверенно.
       Однако уже вскоре голос моего друга окреп, выровнялся, приобрёл внушительную внятность, и он вполне спокойно изложил ей уже отточенную версию, а так же поведал о визите в медучреждение и как-то очень по-взрослому рекомендовал ей быть терпеливой и мудрой. Короче говоря, рецепт Водопьянова особой оригинальностью не отличился.
       Поначалу матушка внимала с неким недоверием и непониманием, позже - с тревогой и изумлением. Адреналин распахнул её глаза до почти идеальной округлости. Она заплакала и жалобно, совсем по-бабьи запричитала. Такое в принципе прогнозированное грузилово невыносимо задавило нам на барабанные перепонки. Спасительный выход ловчила Женька сыскал быстро.
       - Нам нужно идти. В одиннадцать, как штык, Сева будет дома, - предупредил он и мы драпанули.
       Не опасаясь заполучить волдыри на пятках, мы нагрянули в Тройку пешкодралом. Прямо вдоль набережной Тройки, среди царившей смертной тоски, фланировали, блаженно улыбаясь, знакомая девушка-растение (Фризби) и викинг в засаленной фуфайке (Лимонад) с сумкой полной дежурного портвейна. Моё колошматившееся за пазухой сердце успокоилось и всё повторилось: мы опять из горла бурболили вино и взасос целовались с Фризби, а затем расстались не договорившись о следующией встрече. Только забегать вперёд незачем. Такая поспешность мешает усвоению.
       Позвольте заметить, редко случается когда в женщине ум скрывается за скромностью, красота не эгоцентрична, а открытость не опошляется до панибратства. Ипохондрический зашор не позволил мне раньше подробно разглядеть Фризби. Однако теперь... Совокупность психофизических и внешних данных выделяло её из толпы, вроде как выделяется из тишины музыка Губайдуллиной. Моё поверхностное описание ничего не прояснит, и всё-таки на вид она была даже младше меня, длинно-черноволосая, с глазищами на бледном милом личике, способными, как зеркало, отражать сухость пыльного солнечного полудня или волосатые уши стариков... Чувствовалось, что с Фризби может назреть не очередная детская новелла, а целый роман: взрослый и настоящий.
       Ничего удивительного. Все любят умных, но не любят хитрых. Все любят смелых, но не любят наглых. Разница, надеюсь, понятна. Фризби не подходила ни под какие категории. Она была слишком индивидуальной.
       Мы играли с пластмассовой летающей тарелкой, запуская её по кругу (квадрату) из рук в руки, покуда она не плюхнулась в Свислочь. Холодная вода сделалась непреодолимым препятствием, так что тарелку смыло течением.
       В 23.00, точно в обещанное Женькой время, я был дома. Не внимая магнитофону, не штудируя чтиво и даже не думая ни о чём, я бухнулся в постель и сразу же задрых без задних ног. А поутряне матушка повела меня к врачу уже под своим конвоем.
       Абсолютно ничего утешительного. Доктор лишь посоветовал подкатить на Бехтерева в психоневрологический диспансер для консультации с профессором. Наш маршбросок к профессору был катастрофически мне неприятен, ибо, вынужденный молчать, я в очередной раз был свидетелем позорной визгливости матушки (обидно, досадно, ну ладно). Профессор угрюмо допытывался, проверял молоточком мою реакцию, многозначительно мычал и цокал языком, протирал свои очки и записывал неразборчивым почерком в формуляр. Кажется, его мучил жестокий бодун: его округлые по-мышиному моргалы тускло мерцали, как пыльные стразы или стеклярус, и выражали суету неуверенности. Потом меня попросили выйти. Оставшись наедине с матерью (если не считать оравы студентов-практикантов и медсестрички, образно похожей на голый женский манекен, выпятившийся на карачках ягодицами и подметавший копной пепельных волос тротуар), профессор елейно втирал, что потеря моя вызвана шоком (можно было и без него догадаться), в данном же конкретном случае из такого рода состояния, вероятно, может вывести нечто подобное. По словам того маститого пустобреха и попа от науки, психиатрия - это тонкая, малоизученная материя и здесь возможны варианты, что ласка и доброжелательность будут поэффективнее чем гипноз, впрочем не стоит и его отвергать. Профессор рекомендовал думать о худшем, но надеяться на лучшее.
       - Раны получают быстро. Вот заживают они медленно, - говорил он рассудительно. - Время лечит. Хотя период улучшения здоровья зачастую обратно пропорционален периоду его ухудшения. Допускаю, что понадобится ещё одна стрессовая ситуация. Клин клином, так сказать. Только, кажется, у мальчика низкий порог ранимости.
       Ещё профессор назидательным тоном порекомендовал позаботиться о моём будущем, посоветовал определить меня в спецучилище. Пообещал содействие. Официальная медицина капитулировала с достоинством, хотя особого энтузиазма в её голосе не слышалось.
       Этапированный за фанерную и совершенно незвукоизоляционную дверь кабинета, я без труда различал гониво профессора, и мои надежды на исцеление таяли, как снег в апреле.
      
       &&&
       Период в музыке - это законченность мысли. Мотив, фраза, предложение, период. Так строится музыкальная мысль. Многочисленные периоды в моей персональной жизни особой осмысленностью порой не отличались. Возможно, ещё какой-то мотив в них угадывался. Вероятно, фразы каким-то образом сочленялись в предложения. Однако целиком некоторые из периодов моей персональной жизни осмысленными уж точно не назовёшь. Впрочем... Наверное, я слегка сгущаю краски, ибо с точки зрения того же потерянного глаза всё видится в несколько ином свете. Так сказать, что имеем не храним, потеряем плачем. Теперь прошлая жизнь выглядела для меня не такой уж и пустой, а что ожидало меня там, впереди, я совсем не представлял.
       Постепенно я стал превращаться в затворника. Хронометраж моей новой жизни потёк скучной, нескончаемой вереницей минут, часов, дней. Потёк, как мутное и растаявшее желе. Я успокаивал себя мудростью. Я говорил себе: сначала детей учат ходить и говорить, а потом - сидеть и молчать. Я говорил себе: не дёргайся, это просто урок, который нельзя сачконуть, его можно только выучить.
       Пока я тупо торчал дома, или зависал на киносеансах, либо бесцельно слонялся по городу, подготовка к экзаменам в школе разворачивалась на полную катушку. Я чувствовал себя дегенератом. Точнее, я чувствовал что невольно им становлюсь. Но самое забавное, что меня это не пугало. Как ни парадоксально прозвучит, но любое ограничение наших свобод обязательно даёт другую свободу - свободу от выбора. Быть может самую важную свободу.
       Осудив себя на добровольное изгнание, которое поэты определяют как одиночество, такое постоянное, звенящее тишиной, сдавливающее вакуумом и параллельно своевольное, независимое... Приняв своё одиночество, как неотвратимую данность, я отрекся (хотя и был отвержен) от привычного мира, где практически беззаботно прожил более четырнадцати лет. Для меня (или на меня?) наступило новое время, время тяготящее своей неопределенностью. А четырнадцать с хвостиком, должные развиваться, совершенствоваться - исчезли, как сон увиденный кем-то, но не мной. Апрельская ночь беспощадно разделила, разрезала, разорвала мою жизнь надвое: на то, что было и то, чему быть не суждено.
       Если бы той ночью я не пошёл с Женькой... этого не случилось бы.
       Если бы тот вечер я провёл в беседке, где собирались дворовые ребята и горланили под гитару, и пустословили за пачкой сигарет, и тискали девчонок, будивших своим писком спящий район... этого не случилось бы.
       Если бы я остался дома и тупо пялился в телек или, рухнув на диван, листал чтиво, или прочищал уши Йеном Гиланом... этого не случилось бы.
       Если бы... Если бы история знала сослагательное наклонение...
       Примерно к финалу апреля мы с матушкой посетили (аж два раза) гипнотизера. Увы, то ли гипнотизер оказался липовым, то ли я неудачным объектом, но попытки получились напрасными. Шаман в медхалате чего-то внушал, набычившись зыркал, делал пасы своими пальцами-пинцетами, от чего делался похожим на пловца в бассейне, в котором моментально спустили воду... Напрасно - неудача ещё сильнее расстроила меня.
       Разочаровавшись в традиционной медицине, я просил помощи у Небесного Доктора. Побывав во всех храмах города и лицезрев сотни-сотни икон, я просил и умолял... отсылая свои чаяния и отчаяние куда-то в Иное Измерение. Однако то ли Дверь в то Измерение была закрыта, то ли в потёмках я не сыскал её, а только Небесный Доктор, видать, не слышал... Обстоятельство сие меня крайне бесило и тогда вся муть из души моей поднималась кверху, и тогда я кричал и требовал, и губы мои искажались из-за бранной артикуляции... Вроде как настоящий язычник, я просил и, не получая взамен никакой помощи, готов был бить своего придуманного Бога палками, или уничтожить Его насовсем.
       "Зачем Он мне тогда нужен?! Зачем Он этот Бог, если Он твердолоб и бессердечен?!" - рассуждал я, как истинный нигилист.
       В минуты затмения я готов был взорвать все храмы, в которых побывал, и даже те, в которых не был никогда... Наверно, это было безумие. Наверно, это было отчаяние.
       Примерно тогда же, в конце апреля, я пришёл на кладбище, к могиле, что поглотила меня, мой голос... По кладбищу тарахтел трактор, сновали мужики в грязных робах, а я стоял у осквернённой мною могилы и просил у неё прощения, и горячие капли моих слёз падали ей прямо в сердце, туда, куда провалились мои ноги.
       Как-то незаметно апрель перетек в май.
       Встречи с Женькой стали редки, - родители устроили ему домашний арест по поводу предстоящих экзаменов (по крайней мере, так Женька отмазывался). Грядущие экзамены волновали поголовно всех, кроме меня и, пожалуй, Васи Трегубова. Да, это уж точно. Порой Вася откалывал такие цирковые номера, которые поднимали нашим учителям артериальное давление до критической отметки. Например, Вася, в случае чего (если ему захотелось бы), мог запросто свалить с урока. Сидит себе, сидит, а потом надоест ему - он портфель под мышку и топ-топ-топ без объяснений и беспокойства. На контрольных и сочинениях, если не давали списывать или одолевала элементарная лень, Вася сдавал учителю тетрадку лишь с надписанным "числом" да уточнением - "контрольная работа". И всё! Правда, иногда под своими письменами он рисовал маленький кружок, стрелочку, направленную к нему, и делал поясняющую запись - "место для двоечки". На все условности школы Васе Трегубову было плевать с высокой башни, ибо в той метафорической башне рядом с ним сидел его папа, член правительства. Ого-го какой член!
      
       &&&
       В надежде повстречать Фризби, я захаживал в Тройку неединожды. Я ничего не имел бы против, если б застал там эгоцентричную особу, посоветовавшую мне почаще обращаться к небу, Виталия или Лимонада, или всех вместе взятых. Однако, увы. Мне попросту не везло. Однажды лишь едва не обознался, не сопоставив даже с тождеством. Её блуждающий взгляд так же останавливался на какой-либо персоне или предмете, фокусировался, на мгновение делался считывающим. Подтверждением сканированию, она вынимала цветные карандаши, которые прятались в картонном цилиндрическом футляре из-под мармелада, и принималась ими рисовать в блокнотике, куда по мимо всего прочего она заносила некие дурацкие тексты крупными печатными литерами. Сверяясь взглядом, промеряя объект с графической своей проекцией на бумажном листочке в клеточку, она словно постигала некое герметическое содержание, суть предмета. Однако её рисунки были выполнены в манере пятигодовалого ребёнка, хотя своего совершеннолетия она достигла задолго до моего рождения. Нет. У них была лишь схожая манера разглядывания.
       Как-то поздним вечером в Тройке я познакомился с поэтом Валерой Л. Произошло это кондово до банальности. Подсев ко мне за столик с двумя чашками кофе, он предложил мне послушать стихи своего производства. Возражений с моей стороны не последовало, и Валера Л, вдохновлённый моим молчанием, с правильной артикуляцией, проникновенно начал... Поэт был пьян почти в умат, но верные буковки, тем не менее, выговаривать у него получалось вполне внятно, а низкий голос его приятно будоражил барабанные перепонки.
       - Ну как? - спросил он, додекламировав.
       Дабы не обидеть его, я пожал плечами.
       - Пей кофе. Я тебе ещё...
       Валера Л. снова читал, и следующее стихотворение казалось мне лучше прежнего, потому что нарочитого пафоса в нём присутствовало значительно меньше, а речитатив поэта звучал почти без апломба и спеси.
       Необходимо признать, Валера Л. числился известным персонажем в среде обитателей местного заведения и рифмоплётством своим задолбал всех до аллергии, от чего выносим был только непродолжительное время. Но, как ни как, в свои творения Валера Л. вкладывал душу, что уже заслуживало внимания и почтения, и что за беда, если получалось у него не масштабно и даже несколько мелковато. Полагаю, замечательный Валера Л. был из когорты самодеятельных сочинителей. Впрочем, возможно, я ошибаюсь.
       В паузе между озвучиванием произведениями Валера извлёк из саквояжа полненький флакон на четверть литра, и подлил из него в наши чашки с "арабикой". Флакон содержал в себе спирт.
       - Ну как?
       Я пожал плечами.
       - А ты молчун.
       Я кивнул.
       - Может, ты немой?
       Я кивнул.
       - Да-а-а... Ну ты же слышишь?
       Я кивнул.
       - Тогда послушай...
       И он снова читал.
       Мы пили кофе, и Валера подливал в него из флакона... Продолжалось так до тех пор, пока спирту в чашках не с чем стало смешиваться, после чего Валера заказал ещё кофе.
       И он снова читал.
       Перемешивая кофе со спиртом и стихами, мы оглушали: он тоску стихотворца, я - свою тоску.
       Потом Валера взял ещё кофе... И ещё...
       Когда уже глобально бухой, цепляясь за плечи посетителей, он пробирался к бармену за очередной порцией "арабики", я скипнул по-английски не попрощавшись, размышляя по дороге над тем, почему люди интересуются о количестве персонально отпущенного времени у кукушки, птице-паразите, бросающей своих детей-птенцов на произвол своей жестокости. Впрочем, в каждом из нас - дыра размером с Бога.
       Сбежав с пологого склона на набережную, я побрёл по бордюру под мост, туда, где впервые повстречал Фризби и Лимонада. Там их не было. Там вообще никого не было. Там, под мостом, я танцевал, плакал... Короче, был смешон.
       Нередко в детстве встречаются глисты. Обнаружив оных в нежном своём возрасте, я был шокирован. Тлен и прах. Очень страшно делается, когда осознаёшь, что ты ещё не умер, а черви уже копошатся внутри тебя. Вроде только жить начал, а загробные живчики - тут как тут со своим набатом "mementum more".
       - Глисты бунтуют, - глухим эхом раздавались чьи-то тихие голоса под сводами моста, когда меня начало выворачивать наизнанку. - Глисты не только пожрать не дураки, но и до выпивки охочи. Вообще-то они в основном в кишках кучкуются. Однако и в желудок иногда в гости наведываются. Особенно как поддачу унюхают. Заползут себе значит, нажрутся, как свиньи, и хулиганят. А человеку от такого безобразия плохо, его тошнит. Несправедливо. Водки с пивом требуют глисты-алкоголики, а человек токмо жертва. Почему наука молчит?! Куда милиция смотрит?!
       Состояние моего организма граничило с бинарными оппозициями (плохо - хорошо, а хорошо - плохо) и напоминало чем-то детализированную инкорпорацию радиоцезия. Блевал я, приятного аппетита, не приведи господь, и это, наверное, естественно, ибо рот мой ничего путного исторгнуть не мог.
      
       &&&
       Я видел их и раньше. Маленькие и постарше. Красивые и не очень. Разные... Среди них не было хулиганов и воображал. Они никому не давали никаких обетов, но дьявольская омерта связывала их. Они общались только в своём кругу, а если приходилось бывать вне этого круга, то... В сущности вне своего круга они были беспомощны. Они жили в своём, непонятном мне мире.
       Выбегая на переменках в школьный двор, они не шумели, не выкрикивали глупости, не смеялись с надрывом. Глядя на них, можно было подумать, что смотришь телевизор с отключенным звуком, в котором показывают жуткую клоунаду: их мимика, мелькающие в воздухе пальцы... Похожие на зверенышей с умными печальными глазами, они вызывали чувство жалости с жестоким налётом презрения и отчуждения.
       Они учились в спецшколе...
       Я видел их и раньше. Только наблюдать их отныне мне было больно.
       "Что ждёт их? Что ждёт меня? Есть ли у нас будущее?" - задавался я вопросами.
       Разумеется, мать не настаивала, а я решил, что учиться в спецшколе не буду: я не мог войти в их мир, я просто не хотел. Не примкнув к новому миру, не имея возможности быть общным с миром привычным мне, я замкнулся в себе, в своем молчании. Однако полного разрыва с внешним миром, разумеется, не случилось. Возможно, я сделался внешнему миру безынтересным, только он по-прежнему меня интересовал. Я превратился в губку, которая впитывает... Я превратился в объектив, который запечатлевает...
      
       &&&
       Однажды в разгаре мая ко мне нагрянула Каминская. Маринке надоело киснуть в занудливом школьном "антураже" и она решила "а почему бы и нет". Я потчевал Маринку свежими ватрушками с клюквенным киселём, пока она чего-то рассказывала, рассказывала, рассказывала...
       С Маринкой Каминской меня связывала дружба с третьего класса, гораздо раньше, чем с Женькой, с того времени, когда слова "любовь" или "поцелуй" казались смешными и крайне нас смущали. Позже мы, конечно же, пробовали... Короче, возможно это наивная диалектика, но только настоящая и преданная дружба весьма с трудом метаморфизируется в любовь. Впрочем, как и настоящая страстная любовь скорее перейдёт в разряд ненависти, нежели станет крепкой дружбой. По-моему, если бы мы даже сошлись в спаринге, то вряд ли сделались бы любовниками - наша дружба не имела мотивов к трансформации. Маринка была мне почти как сестра. Трахаться же с собственной сестрой умудрится не каждый, пусть даже она чудовищно привлекательна. Мы никогда не обсуждали наших отношений. Однако, уверен, тогда она думала примерно так же.
       - Ну что, Кузнёнок?! Прошвырнёмся? - предложила она вдруг.
       Иногда, нарочно меняя местами суффиксы, поддразнивая в шутку, она называла меня этим дурацким, придуманным ею прозвищем, столь же часто используя и другое, не менее обидное - Цыплечик. Обычно в ответ я принимался энергично дёргать ногой, типа кузнечика или больного церебральным параличом, и непрерывно, подобно цыплятам, произносить в литературной версии число 3,14.., которое математик Цзу Чунчхи ещё полтора тысячилетия назад рассчитал с точностью до седьмой цифры после запятой. Когда такое происходило в незнакомой компании или среди общественной тусни, то народ шарахался от меня, как от прокажённого, и смотрел, как на идиота. Это тоже было частью нашей дружбы, частью понятной только нам игры.
       Согласно подстрекательному меморандуму Каминской, мы обулись и тронулись на променад. Мы "прошвыривались" произвольно, куда попало, - в скверики и парки, на скамеечки и нагретый майским Солнцем бетон набережной, на молодую изумрудную траву, на улицы, с будничным интересом заглядывая в их пыльные лица. Подошвы наших мокасин горели, майки прилипали к нашим телам и превращались в излишнюю кожуру, неумолимо источавшую влагу, а джинсы и брюки стали просто невыносимыми - их хотелось обрезать в шорты. Погода выглядела на двадцать пять градусов выше нуля по Цельсию.
       На паниковке1 Маринка увлечённо балаболила про какого-то Алика. Тем временем я изо всех сил тужился быть участным, изображая повышенное внимание, когда на самом деле почему-то вспоминал грязно-голубоватый цвет школьных парт 70-х, будто выдолбленных из цельного куска американской секвойи солидного возраста.
       Неожиданно нарисовался Виталик.
       - Лой быканах, - приветствовал он нас.
       Виталик явно чем-то заинтриговал Маринку, потому что, резко переключившись на него, она завязала ничего незначащий трёп, где я участвовал номинально, как обязательное напоминание, отчего лишь изредка, наверное, чтобы хоть как-то оправдать моё присутствие, они ссылались на меня - "мне Сева когда-то рассказывал...", или искали подтверждения - "правда, Сева?". Сотрясения их воздуха меня колыхало почти ничтожно. Однако всё-таки иногда, внимая некой кочевряжистости ихнего дуэта, я ощущал себя чрезмерно неуместно. Впрочем, Виталику я был рад.
       Административное мышление подсказало Виталику, что даже если "трио" нам и не поголосить, то треснуть пива сообща у нас получится запросто.
       В гастрономе "Центральный", где затаривались пивом "Жигулёвское", столкнулись с Метрономом, приятелем Виталика. Игнорируя лютую жару, Метроном был облачён в кримпленовый костюм цвета корицы. К бедру он прижимал папку, кожаную и неказистую. Кабы у него на макушке сидел пробковый шлем, то образ начальника над туземцами у него получился бы гораздо цельнее. Черепушку Метроном брил наголо. Подбородок, верхнюю губу, щёки и брови были обработаны бритвой столь же старательно. До мелких порезов. Его излишне гладкая физиономия была некогда фрагментарно обожжена: кожа, обтягивающая часть выпуклого лба и чуть впалые надбровные дуги, оплавлено бугрилась. Кроме того его эпидермис был сплошь испещрён болезненно-бледным и грязновато-коричневым пигментом веснушек. Изъяснялся Метроном как-то вяло-сипло, вероятно подражая Марлону Брандо из киношки про крестного папу, то и дело стирая ладонью струячившие потовые выделения. И всё-таки, невзирая на в общем-то отталкивающий вид, нечто в Метрономе притягивало, возможно, некая внутренняя мощь.
       На стометровке2, где мы бурболили из горла "Жигулёвское", Виталик на пару с Метроном атаковали нас с Каминской анекдотами. Помню, был среди тех анекдотов какой-то припанкованный, про катакомбы с клоакой, по которым продвигалась старая облезшая крыса с крысёнышем на загривке, как вдруг сверху - шах-шах-шах-шах-шах - летучая мышь пролетела, а крысёныш и говорит крысе: "Смотри, мама! Ангел полетел".
       Виталик с Метрономом обсуждали общих знакомых. Одного из них, Ноя, я знал заочно. Упоминали они о нём осторожно и с уважением. Их несколько взбудораженный диалог дал мне понять, что Ной - легендарная личность в андеграунде Минска, "чёрный следопыт", авантюрист и очень азартный игрок, отвергавший порой общепринятые правила и создававший свои, по которым многие начинают жить, индивидуум, чья Intelligence Quota (коэффицент интеллекта) несомненно выше среднего... Про другого знаменитого "битого камня" Свиридова Виталик сообщил, что его турнули из Института Дружбы народов имени Патриса Лумумбы, что, наглухо запершись в своей коммуналке, он хлещет "горькую" уже месяцев пять подряд, упорно глядя при том на лампочку. Подкалывая, Метроном говорил, что Виталик из породы болтунов (болтуны по определению Метронома - это птичьи яйца, которым никогда не суждено стать птенцами), про "сумашешего" же Свиридова отзывался, как про гениального литератора, который сам, впрочем, как и остальные прочие, вряд ли о том даже догадывается. По признанию Метронома, неприкаянный Свиридов "корябал" по наущению свыше (или сниже?), нанизывая буковки и слова друг на друга, превращая их в изысканные ожерелья, в прозаическо-постхиппейские бусы. Метроном говорил, что водка и наркотики для Свиридова лишь топливо, допинг, средство, а никак не цель, как скажем (он так и сказал), для Валеры Л. Затем разговор повёлся про Валеру. Виталий уверял, что Валера вовсе не булдос, хотя и не поэт, а просто калечный человек, говорил, что у него в брюхе произрастают какие-то грибы, которые перебраживают употреблённую пищу в спирт, что Валера может запросто кайфовать, поберляв сливового варенья и разбавив его обыкновенной водой, отчего Валера тащится, как от сливовки, а навернув малинового с той же жидкостью - как от малиновки.
       Осушив свой пузырик до дна, Виталий отчалил. Метроном же предложил нам сгонять на панель3, где он выставил свою картинку на продажу, и если она уже ушла, то затариться пойлом и продолжить возлияния.
       Отфланировав по разгретому Солнцем проспекту Ленина, вдоль привычных глазу архитектурных сооружений в стиле неоклассицизма, миновав большое серое здание, доверху набитое деньгами, железнодорожные и театральные кассы, кафе "Весна" и магазин "Кадр", мы вошли в гавань, где под сенью цирюльни и книжного магазина "Подписные издания" выставляли свои творческие пожитки местные живописцы и их дилеры. Натюрморты и пейзажи, выполненные в манере слащаво-обывательского романтизма, псевдоэлитарные полотна, а также прочий броский культурный ширпотреб без намёка на чувство меры и вкуса пропихивались здесь далёким от искусства гражданам, как с добрым утром, хотя и задёшево. Глумливые отщепенцы со своими революционно-ошалелыми холстами появлялись реже и продавались намного хуже, но если уж на сей специфический товар находился какой-нибудь залётный фирмач, то отстегивалось, как правило, позначительнее. Художественно-торговая братия в целом выглядела задрипанной и суетливой, прячась при том за вывеску собственной значимости. К моему удивлению, среди них оказался и Лимонад, втюхивавший пузатому дядечке из ФРГ "картинку" Метронома.
       Заграбастав причитающееся отслюнявленное и оставив Лимонада на боевом посту, мы ломанулись в продуктовик, где разжились двумя фаустами "Каберне", а затем решили следовать по стандартному маршруту - к Тройке, на набережную. По дороге Метроном пудрил нам мозги про Тибет, который он якобы облазил вдоль и поперёк. Повествование, изобилующее романтическими подробностями и чёткой недосказанностью, предназначалось скорее Маринке, чем мне: он так на неё смотрел, что и слепой бы увидел. Миновав разные там менуэты разные и опуская всяческие преамбулы, но вскоре уже договаривался с ней на приватный ужин (без меня, разумеется) и обсуждали свои гастрономические пристрастия. К чему возражения, когда всё равно? Это понятно. А когда не всё равно? Тогда что делать?!
       - Итальянская кухня?! Макароны же толстят! - возражала Маринка категорически. - Булочки тоже, кстати, в телесную сдобу превращаются. Углеводы.
       - Знаешь от чего худеют? - интриговал Метроном назидательно.
       - От чего?
       - От голода.
       - Убедительно.
       Известно, сила заключается в воздействии одного тела на другое (причина изменения скорости), а масса является мерой инерции. Если бы у меня хватило бы мозгов понять, что у него на это мозгов хватит! Впрочем, мы располагаем тем, чем мы располагаем. Солидарный с позицией Метронома, я по-дружески толкнул его в плечо, обращая на себя его внимание, и показал кулак с вытянутым большим пальцем, что означало высший оценочный балл.
       - Лучше говори повнятнее. Не кричи, а то я без очков ничего не слышу, - попросил меня Метроном чуть-чуть высокомерно и, довольный своей слепо-глухой шуткой, тут же демонстративно отвернулся к Маринке, давая тем самым мне понять кто хозяин положения, и продолжил по горячим следам, к ней обращаясь: - В старости мясо уже не хочется. Знаешь почему?
       - Почему? - покупалась Маринка по-девичьи.
       - Потому. Денег не хватает. Волноваться тоже не нужно. Всё равно всё будет плохо. Жить вредно, ибо умираешь.
       - Чувствуется, на тебе где залезешь, там и слезешь.
       - Напротив. У кого нет коня, тот садитесь на меня.
       Тормознув на набережной Свислочи напротив Троицкого предместья и примостив свои задницы на горячий от экспансии Солнца бетон, мы просушивались вином "Каберне". Многозначительные косяки, коренастая галантность, саксофонистая прогибистость убедили меня полностью в том, что Метроном клеит Маринку. Имел ли на то право или нет, но я кипел от ревнивой ненависти, хотя снаружи могло показаться, что ребра мои скрывают камеру-морозильник. Маринка же словно нарочно кокетничала да жеманничала. Однако без особой пылкости.
       Когда же стеклянная оболочка от сухача "Каберне" исчезла в рваном целлофановом мешке старого грифа-стервятника в облике пожилого и очень неопрятно одетого мужчины, пасшегося поблизости, Метроном предложил мне прогуляться "за ещё одной-другой". Я не возражал, мне уже было всё равно. Повернувшись к реке, беспечно свесив свои каталожные нижние конечности и покидывая в воду камешки, Каминская осталась, мы же с Метрономом почапали. Всю дорогу мой спутник молчал. Видимо, я его вовсе не интересовал. Полагаю, он воспринимал меня бесплатным и абсолютно ненужным приложением к Маринке, вроде киножурнальной нагрузки "Новости дня". Наверняка, его колбасило (я чувствовал), как бы это избавится от обузы в виде меня поинтеллегентнее. Зарулив в гастрономчик, над которым родился Максим Богданович, о чём свидетельствовала мемориальная доска, мы затарились "советским-полусладким" и пачкой ментоловых "Салем". Здесь же заглотнули по стакану яблочного сока, а осушенные гранёнькие - украли. Помню, смакуя джус, я упорно думал о несоответствии формы и содержания.
       Сиял месяц май: безоблачно сапфировая высь, жаворонок, забравшийся в её пределы и горланивший оттуда небесной гармонией, переливавшаяся под золотом Солнца серебряная чешуя реки, воздух, напоённый ароматом весны, её положительной энергетикой. Всё сущее казалось мне идеально приемлимым, я даже как-то забыл о своей ущербности. Шампанское и сигареты тащил Метроном, я отвечал за ворованную посуду, а где-то внизу на набережной нас ждала Маринка Каминская. Всё было как нельзя лучше, но вдруг нечто чужеродное, раздрожающее (от слова дрожь), дисгармонирующее возникло в окружающем пространстве. Нечто ужасающе минорное исходило от асфальта, который мы топтали подошвами своих башмаков. Мы учуяли это синхронно. Произведённые на белый свет совсем недавно, но уже придавленные и искалеченные, крохотные и беспомощные, в какой-то клейкой зеленовато-блестящей смазке густо перемешанной с кровью, на раскалённом асфальте взбесившейся весны пытались выжить... котята. Они слабо ворошились. Их было четверо. Издавая щемяще жалкий писк, они совершенно не сопоставлялись с обновлённой, наполненной жизненными силами природой. Тот чудовищный утльтразвук впивался в барабанные перепонки спицами.
       "Откуда они?!! Как случилось, что они покалечены?!! Кто в том виновен?!!"
       Вопросы возникли позже: тогда меня захлестнула путаница в мыслях, накрыл шторм эмоций, подавила полная растерянность. Не способный на действия, я тупо стоял над ними и видел мучения их.
       - Их нужно убить, - произнес Метроном как-то жутко умиротворённо.
       Внутренне парализованный, я ничего не понимал.
       - Во имя гуманности, - добавил он.
       Будто в подтверждение сказанному, он спокойно и делово, словно верша правосудие, надавил каждому из котят на голову своим модным штиблетом.
       Заворожённый дикостью зрелища, я видел облитую глянцем туфлю, раскатывавшую изящно-мощным пресс-папье... слышал, как под ним глухо хрустело что-то тонко-непрочное, ломалось, лопалось... и густая кроваво-болотная масса, словно плевок, исторгалась из-под него на асфальт.
       Моя рубашка пропиталась вонючим холодным потом, почувствовалась удушливость подкрадывавшегося обморока. Наверное, я вопил бы от страха. Если б только мог.
       Покончив с котятами, Метроном тщательно вытер о траву подошву туфли, по-рыбьи невыразительно посмотрел на меня и как-то обыденно, по-свойски сказал:
       - Пошли.
       Шатаясь и дрожа от озноба, готовый вот-вот грохнуться в обморок, я влачился за ним, как провинившийся сынок за строгим папой. Подозреваю, на фоне моей трусости Метроном рисовался героем, просто каким-то апокалиптическим всадником. Вероятно, моё малодушие его вдохновляло, ибо гордо шествуя рядом он, вроде нехотя, посвящал меня в концепцию персонального мировосприятия, когда по извилинам моей памяти закольцовано крутилась его судейская фраза "их нужно убить... во имя гуманности".
       Каминская по-прежнему (как ни в чём ни бывало) швыряла в реку камешки, любуясь плавностью расходившихся по воде кругов. Приткнувшись подле неё, оперевшись затылком на острые Маринкины коленки, я заплющился и пытался собраться, сосредоточиться, покуда Метроном с лихим шиком распечатывал бутылку шампанского, как гусар катапультировал пробку в Свислочь, заливал пенящим "полусладким" свои изъеденные ржавчиной веснушек пальцы и модные штиблеты, правда, недавно немножко испачканные.
       - Тебе плохо, Цыплечик?
       Мне было плохо, но я не признался.
       Пользуясь завсегда добрым расположением Каминской, я отлёживался на коленях, а она машинально теребила мои волосы и уши, всецело поглощенная обаянием Метронома. Метроном же обольстительно декламировал широко неизвестного тогда Бродского, чему-то снисходительно и чуть криво улыбался, лукаво мудрствовал про сюрреализм, отвешивал Маринке приторные комплименты и ещё, и ещё, и ещё... Про котят же ни гу-гу, будто их и не было вовсе.
      
       &&&
       Первую неделю школьных летних каникул я проваландался с Женькой (Каминскую предки сослали на дачу). В надежде выцепить Лимонада или Виталика (в крайне неприятном для меня случае - Метронома) мы подгребали с Женькой к "Художественному салону", подруливали на паниковку, ползали по удушливо-пыльному городу, насквозь пронизанному зловонием испарений, источавшихся от плавившегося асфальта. Я мечтал разыскать Фризби. Увы. Поиски и мечты мои увенчались отрицательным результатом.
       Пытаясь охладить внутренности мы обжирались до тошноты мороженым и квасили пиво, барахтались на Вяче, ныряли в сумрак кинотеатров и тенистую прохладу ЦБС. В ЦБС (Центральный ботанический сад) мы топали, когда светило донимало особенно, когда Минск превращался в адское пекло. Расположенный в центре города, оазис спасал не только нас: сюда приходили поодиночке и семьями, старики и дети, некоторых по малолетству, других по немощи привозили в колясках. Игнорируя окрики и замечания родичей, детишки, как угорелые, носились по газонам и нагло рвали цветы, влюблённые парочки плотненько, но в меру диффузились, мясные старушки обмахивались носовыми платками, раскорячившись на лавках под деревьями, пока сухенькие старички в белых панамах углублялись в тексты раскрытых газет или дремоту...
       Обычно мы с Женькой валяли дурака, бомбардируя друг друга шишками, подустав же, резались в морской бой, и если моя глухая артикуляция не прошибала, то никто не мешал мне объявлять ходы графическим способом. Обучиться грамоте глухонемых?! Только каким образом заставить её понимать тех, кому в ней нет надобности?! Обретённое статус кво понуждало меня фильтровать базар, не раскидываться на всякие там тямти-лямти да ля-ля-тополя. Экономной краткости ради, не без помощи Женьки, я придумывал целые понятия, выраженные знаками. Моя скупая и выразительная пантомима, судя по всему, орфоэпила на некую гениальность, ибо Водопьянов въезжал в смысл очень даже сразу, впрочем, уточняя затем правильность мной переданного. Так продолжалось до тех пор, пока Женьку не увезли коротать летние каникулы в Нальчик, к родственникам. Предоставленный самому себе, я был одинок и очень скучал. Впрочем, всё должно быть так, как оно есть, а чего не должно быть - того и нет, наверное.
      
       &&&
       Мне нравилось в ЦБС. Бывая здесь с Женькой, я многого не замечал, потому что вольно или невольно мой суматошный друг всецело становился объектом моего внимания. Когда мезальянс с Женькой вынужденно распался и меня не по-мелочи заностальглючило, я отправлялся в ЦБС и сад открывался мне по-иному - обителью, местом отдохновения, некой местной гефсиманией. Придавленный жарой Минск шебуршал где-то близко-близко, а здесь царила ботаническая тишина и напоённый ослепительной чистотой да благоуханием воздух умиротворял засорённые поры моего сознания. Действительно, в каменной сутолоке города одиночество ощущается, как нечто навязчивое, гнетущее. Совершенно иное дело на земле, которая покрыта цветами, деревьями, травой, кустарниками. Здесь одиночество органично, естественно и даже приятно. Только здесь я чувствовал себя спокойно и свободно. Только здесь я забывал о своей ущербности, осознавал, что природа благоволит, понимает меня, моё молчание, и казалось мне, что я понимаю её... Этого не было в той, прежней жизни. Мне нравилось это. Опять-таки, как известно, деревья умирают стоя. Но главное - молча.
       Мне нравилась флора ЦБС. Особенно рододендроны, с жёсткими, типа пропитанными воском листьями, пышными вспышками соцветий, запахом... Мне нравилось прикасаться к ним, разглядывать букашек, копошащихся среди нежнейших липестков. Мне не казалось бессмысленно глупым запоминать (просто от нечего делать) названия растений по-латински: крошечные, окрашенные в ультрамарин Lobelia erinus, похожие на бессмертник Heliоtrоpium peruvianum... За довольно ничтожный срок я изучил ЦБС так, что преспокойно сумел бы послужить экскурсоводом, если бы мог... Если бы вдруг случилось так, что кто-нибудь меня спросил, где растут, скажем, флоксы или рудбекии, или где находится аллея черемухи маака, - я ответил бы безошибочно. Если бы мог. Точно десять своих пальцев я знал десять аллей ЦБС и всё находившееся в секторах между ними. Я был здесь своим, и всё здесь было моё. Здесь я свыкался с личным безмолвием. Сад учил внимать - слышать и видеть, и отучивал говорить. Вероятно, со стороны юноша в синих штанах и белой рубахе с закасанными рукавами выглядел членом кружка юных биологов, или волокушей-романтиком. Однако, я был тем, кем я был - брошенным в море безмолвия подростком, человеком без голоса.
       Однажды как-то в середине июня, точнее в одну из ясных пятниц, я притащился в тонизирующий ЦБС. Пролавировав между идущих "в" и идущих "из" по главной самой красивой аллее ореха маньчжурского, я упёрся в центральную клумбу, от которой лучами расходились другие аллеи. Выбрав на сей раз еловую, самую мрачную, я поковылял к озеру, куда обычно приводил меня голод. Припасёнными бутербродами с сыром или колбасой, по заведённой мной традиции, я подкреплялся именно на озере, а крошки плюс часть мякиша бросал туда же, в водоём, слетавшимся невесть откуда уткам и дрейфующим у берега лебедям. Естественно, кое-что из обронённого перепадало и рыбам - огромным карпам, чьи силуэты, высветленные зорким Солнцем, скользили в замшево-зелёной воде озера серыми субмаринами. Представляя себя буддийским монахом, от чего на душе делалось смешно и уютно, и начисто исчезало стеснение, я жевал свой корм, делясь им с природой.
       Итак, еловая аллея привела меня к озеру. Вынув из недр сумки заготовленный моей сердобольной матушкой съестной свёрток, я собрался было его развернуть, но внезапно на противоположном берегу обозначились три фигуры. Острые солнечные стрелы ослепляли, заставляли щуриться и отдавать по-военному честь, прикладываться рукой к воображаемому козырьку, однако и без того я узнал бы среди троицы Виталика, - его сутулую фигуру не узнать было невозможно. Нас разделял полуовал, внутри коего мутнел водоём. Очертя овал снаружи, я приблизился...
       Широковато-приземистая физиономия с толстенными губами, как два откормленных слизня, низкий лоб (гораздо ниже уровня моря) и бисерные зенки, полные псевдосуровости, прячащейся за неуверенность, выдавали в одном из спутников Виталия жителя рабочих окраин. Ростом он, Жора-Жираф, оказался несуразно долгим, точно распрямлённый экватор, а ещё он отличался чёрной пеной-шевелюрой, модным причесоном типа как у неформала Джимми Хендрикса, или политически более благонадёжной Анжелы Дэвис. Одет Жора-Жираф был в индийские джинсы "Аvis" и голубенькую рубашку той же фирмы, а обут - в грубые отечестенные ботинки. Несмотря на грозный вид, выглядел он как-то трогательно пропаще, вроде как жираф попавший в Бермудский треугольник. Второй спутник Виталия выделялся явной охломонистостью, раздолбайством и пофигизмом. Его амуниция состояла из мешковатых выцветших до цвета Daphnis nerii4 вельветов, майки навыпуск, скрученной некогда на груди жгутами и вываренной, отчего там отпечатались кольцеобразные рисунки неких фантастических змей, и растоптанных босоножек. Обликом - сплетёнными в косицу волосами, крепким, прямо передняя часть ледокола, носом и глубокопосаженными глазами, взиравшими из-под нависших толстых бровей пытливо, доброжелательно и несколько устало - он походил на священника и параллельно на шута. Чувствовалось, что парню можно было доверять. Звали его Ной.
       Восточный мудрец из народа Ходжа Насреддин гласил: "Сколько не говори "халва", слаще во рту не станет". Русский физиолог Павлов из научной интеллигенции убедительно доказал при помощи условных рефлексов другую безусловную истину, что даже на команду "лимон" слюна выделяется чрезвычайно обильно. Делаем вывод: халва - не лимон, кисло - не сладко, а парадоксов в человеческой природе предостаточно. Спрятавшись с ребятами от жестоко палящего светила под огромный можжевельник, простиравшийся над скамейкой балдахином, я предложил отведать маминых бутербродов.
       - О-о-о, - удивился Виталик. - Приятно!
       - Весьма, весьма, - обрадовался Ной почтительно.
       - Пожрать, конечно, клёво. Хотя какая хер разница, чего пихать в брюхо. Например, мне - фиолетово. Абы не гикнуться, да фарш не отметать, - был равнодушен и неделикатен Жора-Жираф.
       Разумеется, было обидно, только я себя не выдал.
       - Напрасно, Жора. Посеешь ветер, пожнёшь бурю. Как ты, так и к тебе. Если хочешь, чтобы тебя услышали дальние, послушай ближнего, - кивнув в мою сторону, сказал Ной и иронично, будто ради забавы, вроде добрый сказочник, поведал
      
       поучительную историю про глупцов,
       которым всЕ равно, что жрать.
       Жил (может и сейчас живёт) в нашем городе на улице Стахановской один еврей. В общем-то, не один жил, с семьёй: жена Светлана Ароновна, дочки Даша и Маша, сын Боря и бабушка жены Бася Моисеевна. Самого еврея звали Виктор Соломонович. Как всякий нормальный еврей, Виктор Соломонович имел родственников на земле обетованной, с которыми, ясный красный, поддерживал непорочную связь. Например, "туда" семья Шоперов (именно такую фамилию они носили, за исключением бабушки Баси) отправляла немудрёные посылки с местным колоритом, а письма, по соображениям экономии, внутрь вкладывали. В посылках же "оттуда" прибывали, как правило, разные шмотки, экзотические фрукты, национальные приправы и опять-таки эпистолы. Словом, родственный товарообмен, обмен информацией... И вот однажды как-то пришла (не сама, разумеется, не ногами) посылочка из Израиля. А там: джинсики для Бореньки, блузочки для девочек, пеньюарчик для Светланы Аороновны, жакетик для Виктора Соломоновича и белые тапочки для бабушки Баси. А ещё были там заморские сладости и фотографии далёкой (в географическом смысле) родни. Но письмеца в той посылке не оказалось. Зато среди заморских сладостей Виктор Соломонович сыскал слюдяной пакетик с серым веществом без запаха. "Странные какие специи", - сказал он недоверчиво. "Действительно", - подтвердила Светлана Ароновна, оторвавшись от плиты, на которой варился суп с клёцками. "Может это для рыбы", - предположила Дашенька. "Ерунда, - ободрил всех Боря. - В супчик для пробы сыпаните". И съели они суп с клёцками...И рыбу-фиш приправляли, и сдабривали фаршированные яйца... Понравилось всем замечательно... Следующим же днём прилетело из Израиля эпистола, сообщавшее в частности о том, что его (письмо) забыли вложить в посылку, о безбрежной радостной жизни на берегу Средиземного моря, о том о сём, а так же о скорби по поводу смерти дедушки Изи, который завещал похоронить себя рядом со своей женой на Кальварийском кладбище. Прах дедушки Изи, сообщало письмо, покоится в слюдяном пакетике, вложенном в посылку... Так что, получается съели дедушку Изю.
       Код истории: осторожность.
      
       - Ну ты, Ной, даёшь, - пробухтел Жора-Жираф в жидковатом ужасе, замешанном на плотном непонимании. - Приколы у тебя... Причём тут дедушка Изя? Врёшь ты всё!
       - Вру, - сказал Ной.
       - Ой, обосцусь ща от смеха! Попал под раздачу... дедушка Изя, - квохтал Виталик, сломавшись почти пополам. - Это притча! Правда, Ной?
       - Правда, - сказал Ной.
       - Ха!!! Но ты же сам говорил, что жратва - это тоже самое говно! Только в приличной форме и слегка ароматизированное, - заметил Жора-Жираф.
       - Мало ли чего я говорил, - сказал Ной.
       Вот так Ной защитил меня и отстоял мои бутерброды.
       Ной служил в ЦБС ночным сторожем. Работа ночного сторожа не являлась для него тем, чем является труд в общепринятом понимании, а именно: средством к материальному существованию, или увлекательным занятием, или невыносимой обязаловкой. Сторожить ночь для Ноя было неким особенным времяпровождением. Выходными днями (суббота и воскресенье), а так же когда выпадал официальный праздник, Ной заступал на пост с утра... Было воскресенье... или воскресение... В общем, день недели.
       Изнуряющий полуденный зной разогрел наши тела так, что кабы температура вдруг понизилась бы градусов на двадцать семь, то пар клубился бы от нас, как от сосисок, только-только вынутых из кипятка. Мы бродили, как бродит молодое вино, по опалённому солнцем саду, забирались в потаённые места, где деревья-гулливеры росли так густо, что можно было в два прыжка одолеть расстояние от одного ствола до другого, отдыхали в прохладе тени, вновь бродили, пили из фонтанчика живительную влагу, разговаривали ни о чём, - это такой особый (хотя, возможно, тривиальный) вид разговора, где присутствует и интеллектуальный выпендрёж, и лёгкое хамство, закамуфлированное подтруниванием, и долгие-долгие, однако при том вовсе не натянутые, а даже совсем наоборот - упоённые, наполненные смыслом минуты молчания... и синхронно нет ничего, кроме дружеского расположения.
       Едва не зачахнув "на нет" от мук, вызванных жаждой, мы подтащились на водопой к фонтану и терпеливо ожидали очереди, хотя оная (очередь) состояла всего-то из старушки, пытавшейся поймать струйку в свою пластмассовую фляжку, и милой девочки-дошкольницы (вероятно, её внучки).
       - Вот ведь как оно бывает, - наезжал Жора-Жираф с явной недобротой к старушачьей нерасторопности. - Понимаешь, люди тут воду днём набирают, пьют, освежаются. А ты... Зачем ты, Ной, здесь по ночам баб пялишь? Они ж потом в фонтан мыться лезут, типа биде его пользуют... Некрасиво, Ной! Негигиенично!
       Старушка слушала изумленно, забыв зачем пришла.
       - Вы, бабуся, не отвлекайтесь. Разумеется, водица не газированная, зато бесплатная, - гнал свою беспредельщину Жора. - Молодым у нас дорога, старикам у нас почёт. Вас это не касается. Вы, бабуся, имеете полное право... в нашем бесправном обществе.
       Поражённая галантным хамством Жоры-Жирафа почти наповал, старушка, обидчиво закусив губу, позыркивала на нас как-то угорело.
       - Взирая на Вас, друг мой, Макиавелли должно быть удовлетворённо скалится, ибо брошенные им семена проросли в Вас буйной флорой. Но, поверьте мне, меркантильность цели никогда не оправдывает Ваши жлобские средства. И как бы Вам не прыгать сайгаком по рисовым полям, но всё равно Вы уцениваетесь до плебеистого грубияна. А за свои, будем надеяться, необдуманные слова Вам придётся ответить, - парировал Ной изящно.
       - Что?!! - взвился Жора-Жираф с напускной агрессией, точно молодой петушок. - Дуэль??? На кулачках? Или Вам заточку в бок вставить?
       Перепуганная разборками старушка аварийно захапала ребёнка и утекла с ней гулять подальше. Старушке было невдомёк, что над ней чуть жестко (хотя и беззлобно) подшутили. Впрочем, такой гниловатый юмор не в жилу будет любому. Однако совесть почему-то не снедала нас, и глядя на прикольно откатившийся дуплет мы капитулировали под оккупацией ржачки, и брызнули смехом, и водой тотчас брызнули, и пили её вволю, и, надавив ладонью, поливали друг друга плоской струей, рассыпавшейся на Солнце в радугу, да так, что одежды наши промокли насквозь, а белые штаны Виталика запросвечивали трусняк.
       - Вообще-то, Жора, зря ты эту клюшку так... Потешаться над возрастом не лучшее из занятий, - сказал Ной как-то серьёзно, по-взрослому, когда отсмеявшись да отбрызгавшись мы угомонились и сменили дислокацию. - Не исключено, старость к нам вернётся в виде бумеранга.
       - Ной прав, - резонничал Виталик.
       - Задрали! - отмахнулся Жора-Жираф. - Макаренки тоже мне, блин, сухомлинские...
       Ной глянул на него останавливающе и, не досказав, Жора смолк, и было видно, что он понял о чём ему взглядом сказал Ной. Нечто гипнотическое было в этом новом для меня человеке, прозванном Ноем. Нечто неуловимое его выделяло. Он имел власть над Жорой-Жирафом и, судя по всему, не только над ним.
       - Океюшки. Всё, замяли, - закрыл Ной тему, грозившую растянуть паузу в слишком пустое, в слишком безжизненное пространство.
       Примирительное "замяли" заставило ребят приободриться, но моя сетчатка ещё долго фиксировала его взгляд, взгляд нового для меня человека.
       Объяснить алгебру и геометрию без знания арифметики не возможно. Почему-то тогда я вспомнил свою бабушку, частенько меня учившую: "Мама моя, Эльжбета Адамовна, светлая ей память, мудрой была женщиной. Говорила, вор не так страшен, как пожар, потому что унести вор сможет многое, только стены с обоями не унесёт, а пожар всё уничтожает". Бабушка повторяла сие по вескому поводу, и без оного. "Бабуль, а чего ещё мудрого твоя мама изрекала?" - спросил я как-то однажды. "К сожалению, она умерла очень рано, совсем молодой", - ответила мне бабушка. "Однако, в дополнение к бабуле успела со своим мужем произвести на свет божий двух братиков и двух сестричек", - подумал я математически.
       - Башли у нас есть? Или как? - полюбопытствовал Ной.
       - Или как. Голяк, - пожал плечами Виталик, как бы извиняясь.
       Наскребя в кармане пригоршню мелочи и неуклюжим движением звонко просыпав её частично на асфальт, я раскрыл кулак в ладонь. Богач Жора-Жираф располагал парой мятых рублей.
       - Значит тебе, Виталя, в дорогу. Курева пару пачек, - приговорил его Ной.
       - Не, чуваки. Я один не пойду. Лениво.
       - Саботаж? - поинтересовался Ной.
       - Ни хуя себе, сказал я себе. Лениво ему! - возмутился Жора-Жираф. - И бабок у него нет! И желания! Хорошо устроился! Не умеешь? Научим! Не хочешь? Заставим!
       - Если я пойду, обратно не впустят, - объяснил Виталик, обращаясь за пониманием к Ною, блокируя укоризненность Жоры-Жирафа. - Или раскошелитесь на входняк?
       - Логично, - заключил Ной. - Значит, настреляем.
       Договорившись о месте сбора, мы разбрелись в поисках курева. Виталик "стрелял" культурно: извинялся сначала и благодарил потом. Жора-Жираф напротив, - кратко и грубо требовал "дай закурить" и по-любому неспасибничал. Мы же стаскались на центральную проходную, где у контролёра Савельича разжились пятью папиросами "Беломорканал", коим Ной весьма обрадовался.
       - Ве-ли-колеп-ная пятерка и вратарь, - промурлыкал он фразу советского хоккейного гимна, спрятал "беломорины" в пустую коробочку из-под сигарет "Космос", которую он походя подобрал на обочине, и хитровато мне подмигнул. - Пригодятся.
       Виталик с Жорой "нааскали" не по-мелочи. Определённо, за себя и за того парня, и за того-другого, кстати, тоже, так что альвеолы наших жабр на нехватку никотина не хрипели.
       Надымившись до одури, Жора-Жираф надумал уйти. Спохватившись, Виталик тоже заспешил, сославшись на дефицит времени. Я никуда не намыливылся, но оставаться счёл за назойливость. Ной вызвался нас проводить до хоздвора.
       Пропешкодралив по липовой аллее, направляясь к хоздвору, где находился (или даже находится) один из трёх входов-выходов из ЦБС мы очутились среди громадных тополей, выстроенных, как солдаты на парад, двумя плотными рядами-стенами, с которых древесный пух сыпался просто хлопьями. Интервенция пуха делала экспозицию почти непроницаемой. В носоглотку эта дрянь прошмыгивала тоже систематически.
       Шуруем себе в вязких облаках, мучаемся. И вдруг Жора-Жираф достает сигарету, спичечный коробок, вынимает спичку, замахивается чиркнуть ею по шершавой боковине...
       Сознание моё неким образом трансформировалось, ибо частность наша предстала предо мной в странном триединстве, как бы трансляцией с трёх мониторов. Первый монитор изображал настоящее, второй - тот же вариант, только замедленно, будто в рапиде, третий - выдавал убыстренно, показывая секундой-другой позже настоящего, отображая тем самым его последствия. Совместившись и расплющившись в единый огромный экран, три монитора угрожающе стрекотали. Я видел, как воспламеняется серная головка спички, как от неё вспыхивает воздух, пропитанный тополиной взрывчаткой, как в огненном смерче... Ужасное зрелище.
       - Твою мать, ты что, охуел!? - среагировал на меня Жора.
       - А ты, видать, менингитом в детстве переболел. Не горячись, Прометей, - тормознул его Ной, поясняя свои слова выразительным жестом, и для пущей вескости предупредил: - Учти, если ты мне кулаком в глаз, я тебе - ногой по яйцам.
       - Паритетно, - рассудил Виталий.
       Жора врубился и, смешно скрючившись в некое промежуточное подобие громадного морского конька и скрипичного ключа, подобрал в траве коробок.
       - Не бзди. Солдат ребёнка не обидит, - заверил меня Жора, разогнувшись в Жирафа.
       "Попугай говорит попугаю: попугай, я тебя попугаю! Попугай в ответ попугаю: попугай, попугай попугая", - подумалось мне скороговоркой, пока я косился на исполински-долговязые габариты Жоры-Жирафа и его кулак, колибром с качан зрелого пионэра, и тут же вдогонку почти след-в-след прикинул, как бы взвешивая: "Вломил бы так вломил, мало б не показалось".
      
       &&&
       Попадаются на жизненном пути странноватые люди, пищём лезущие к нам в дружбу. Их метод не сложен. Зазвав нас однажды на угощение, они затем требовательно намекают на ответный визит (чьей-то) вежливости. Действительно, бдительность в отношении принятия даров не помешает, ибо некоторые из них, фигурально выражаясь, от данайцев. Нарочитым мне выглядеть не хотелось, но я затрезвонил Ною уже следующим утром, благо, на всякий пожарный он зарисовал мне номер своего домашнего телефона. С перерывами в полчаса, я набирал нужную комбинацию цифр трижды. В первый раз ответом мне были протяжные гудки зуммера, во второй - из наушника донёсся заспанный женский голос. "Алло... Олла... Говорите, Вас слушают", - капризно поразвязничали в наушнике хрипловатым голосом и куда-то сорвались: раздался короткий пунктир зуммера. В третий раз, когда я уже был слегка в отчаянии, трубу поднял Ной. Если бы я знал язык тамтамов Берега Слоновой Кости я бы сообщил ему... Увы. Я лишь выдавил из себя какое-то месиво, замычав да загундев.
       - Понял-понял. Кончай орать, Сева, - сказал Ной спокойно и доброжелательно. - Я сегодня в ночь. Подкатывай, если хочешь.
       Я чего-то утвердительно продундел.
       - Тогда в девять у центрального. Всё. Будь. - И наушник запищал зуммером, только на сей раз полным надежд и оптимизма.
       Ровно в 21.00, типа штык, я торчал у ворот центрального входа-выхода (в-из) ЦБС и, уткнувшись взглядом в розовеющий небосвод, наблюдал как перистые облака насыщаются перламутром.
       Ной забрал меня и мы устремились в сердце сада, в его ночную жизнь.
       Порулив по аллеям да тропинкам, по обочинам коих, точно фашисты из шмайсеров, ещё стрекотали кузнечики, миновав ограду из зарослей высоченного кустарника, мы выпали в резервацию, о локальной близости которой я даже не подозревал. Наглухо скрытая зеленью от внешнего мира и сада, пред нами раскинулась небольшая поляна, а посреди неё возлегали две девушки и парень.
       Навскидку Урелу (так звали парня) было около двадцати. Видоном он походил на мелкого жулика и хулигана, рядившегося изо всех сил в щемилы-крупняки. Казалось, что в случае надобности он запросто мог бы потрогать мне солнечное сплетение своим кулаком и весомо предупредить: "Смотри у меня. А то сделаю из тебя скворечник. Закину на дерево. Пускай детишки с воробьями радуются". Одна из девушек, похожая на растение, пригласила меня жестом лечь рядом. Я не противился, и она меня поцеловала. Её звали Фризби. Вторую девушку, второй сюрприз, звали Людмила, и хотя я видел её лишь однажды - её горячий рот, взасос растапливавший мороженое, сложно было забыть. Людмила напоминала мне кого-то довольно близкого. Нечто знакомое, узнаваемое проскальзывало в её манерах.
       Покуда Урел технично, отколупливал пробки об пробки, открывая для нас фуфырики пива, взятом из битком набитой дорожной сумки, Ной сменил Slade на Jethro Tull.
       - Мистер Фикс, есть ли у вас план? - спросила Фризби Ноя, подражая персонажу из мультика "Вокруг света за 80 дней".
       - Есть ли у нас план? - подхватил Ной её игру и принялся рыться по карманам. - Есть ли у нас план? У нас есть план!
       Выгрузив из кармана своих вельветовых штанов спичечный коробок и растерзанный футлярчик из-под советского палева "Космос", Ной принялся за работу. Раскрыв сигаретную пачку и достав оттуда пять слегка подвявших со вчерашнего дня папирос "Беломорканал", он вытряхнул из них табак, отложил пустые штакетины на магнитофон, раскрыл спичечный коробок, щедро сыпанул из его недр себе в горсть содержимое (измельчённую сухую травку) и принялся забивать им штакетины, прежде для верности подмяв гильзы ногтем. Действия Ноя отличались профессиональной отточенной размеренностью, неспешным сосредоточием и даже церемонностью. Синхронно Ной, точно баснописец Крылов, красочно проживописал обучающим анекдотом. Думаю, предназначался он главным образом персонально для меня. Потому что ребята, выслушав его, лишь вежливо улыбнулись. Глубинная суть обучающего анекдота сводилась к элементарному: вдох-выдох - главное не перепутать. (Итак, всплывает Бобёр. Смотрит - на берегу лежит Лис, накурившийся травы. "Слушай, Лис, а чего ты такое делаешь?" - спрашивает у него Бобёр. "Кайф ловлю", - отвечает ему Лис. "Слушай, Лис, а как бы это и мне кайфа поймать?" - просит у него Бобёр. "Легко! Давай я тебе сейчас задую. Ты вдохнёшь и нырнёшь. А на том берегу вынырнешь и выдохнешь. Ляжешь себе и будешь кайф ловить, никому кайфа не обламывая", - не пожадничал Лис. Задул Лис Бобру тягу. Вдохнул Бобёр, как его научили, нырнул, вынырнул, выдохнул и повалился себе на бережок кайф вылавливать. Всплывает вдруг Бегемот. "Слушай, Бобёр, а чего ты такой странный?" - спрашивает у него Бегемот. "Кайф вот ловлю", - отвечает ему Бобёр. "Слушай, Бобёр, а как бы это и мне кайфа попробовать?" - спрашивает у него Бегемот. "Ты занырни и вынырни на том бережку. Увидишь там Лиса. Попросишь его, он тебе всё и устроит", - посоветовал ему Бобёр. Занырнул Бегемот и вынырнул, а Лис увидел его и ка-а-ак заорёт: "Выдыхай Бобёр!!! Выдыхай!!!") Короче, дышите глубже, пролетаем Сочи.
       Потягивая пиво, мы наблюдали. Когда же горстка марихуаны перекочевала из ладони, сложенной лодочкой, туда, где находился ядрёный табак "Беломорканала", - Ной несколько театрально-заговорщицки обвёл нас взглядом и стартанул первой "ракетой". С шипящим свистом глубоко вдохнув из сопла дымка, Ной закупорился и передал "ракету" Урелу. Урел проделал ту же процедуру и передал Людмиле. Людмила - Фризби. Фризби - мне. Когда дошла очередь до меня, - я уже знал как это надо делать почти что практически. Я вдохнул и задержал...
       Сгорая ступень за ступенью, частично оседая в лёгких привкусом жжёного веника, "ракета" передавалась по кругу из рук в руки... Потом Ной зажёг ещё одну... И ещё. После третьего залпа я заметил, что глаза моих сообщников прикрыты, словно глаза Симанту, что они мерцают странным маслянисто-розовым блеском, когда в них заглядывали последние лучи уходящего за горизонт Солнца. Движения их сделались какими-то расплывчатыми, в них исчезла ломкость, и появилась какая-то забавная пластика. Изменения коснулись и моего организма, психики: виртуальный дух марихуаны завладел моим сознанием - в мозгах моих погода была облачной, с прояснениями. Всё, абсолютно всё воспринималось как-то образно, выпукло, ирреально. Разрозненный Мир Вне перестал пугать меня. Он существовал единым целым и мягко пульсировал: я чувствовал его тёплые волны.
       - У-у-ух ун-н-носит. Караул! - пропела Фризби, обращаясь в пустоту, в которую мы были погружены. - А на самом деле всё просто... Дымок проникает в лёгкие, и покрывает их тоненькой плёнкой...
       - Ну, ты как? - поинтересовался у неё Ной.
       - Да так... как-то, - ответила ему Фризби.
       - Может ты это... уступишь мне свою очередь? - жлобовато полюбопытствовал Урел.
       - У тебя, Урел, что?! Удостоверение инвалида?! - жёстко пресекла его Людмила.
       Размеренно покачиваясь из стороны в сторону, Фризби вспоминала о том, как пришла к Ною в ЦБС впервые. Благоуханность цветущего сада, его ночная тишина произвели на Фризби огромное впечатление. Тогда же Фризби впервые приобщилась к марихуане. "Не смотри, что она маленькая, - заверял её Ной. - Взлететь можно высоко". Вставленная, она зачарованно внимала, но вдруг встрепенулась и мерзкой интонацией, вроде укоряя кого-то невидимого, сказала: "Точно между строк у Свиридова". "Комплексуешь по поводу своей похожести. А параллельно она тебе симпатична. Строки Свиридова? Вряд ли. Фрейдистские дела, скорее", - проанализировал Ной.
       Когда Ной поджёг четвёртую "ракету", и она медленно летала то ли по кругу, то ли по звезде, то ли по знаку качества, по углам которого мы расположились фронтально внутрь, я подумал, что передавая её из рук в руки и поочередно припадая к ней губами, мы соединяемся в неком потустороннем поцелуе, который есть символ братства...
       Продолжая наблюдать за внутренними своими ощущениями, от внешнего мира я не отключался. Окружающее почему-то претерпело какие-то изменения, казалось, необратимые и катастрофические: тотально всё в нём превратилось в исключительно дико ржачное, и мои ночные друзья были того же мнения. Они заливались смехом, и вместе с ними смеялся я.
       Помню, шутки ради, Людмила засунула свой по-женски неуклюжий кулачок себе в рот. Это получилось у неё легко и непринужденно. Аналогично квартету лихих олигофренов, не осознававших своей печальной участи, клюнув на трюк Людмилы, мы попытались на корпоративном серьёзняке воспроизвести её трюк. Уморительно выпучиваясь буркалами и раззявываясь гиппопотамом, Урел едва ли сумел закусить треть... После неудачных попыток, Ной пялился на свой кулак, будто на огромное яблоко, которое не хочется, но надо съесть и точно полуумок твердил: "Может, всё-таки, по частям". Промучившись со своими длинными пальчиками, складывая их и так и эдак, Фризби взмахнула, вроде ветками плакучей ивы, и успокоилась. От чрезмерных стараний у меня моментально свело челюсти и прочухалась нехилая перспектива: я проглючил себя неуязвлённым. Молочные зубы выпали и выросли коренные, затем отломались коренные и могила, куда складывают остальные костяшки, уже маячила не за горами, но внезапно, перетерпев и продержавшись, неким трудно объяснимым образом обманув старость со смертью, я добился аномального - вдруг у меня повылазили молочные, за коими обычно следуют коренные клыки с резцами... и кариес с пульпитом замерещились мне фантазиями ушлых дантистов.
       - Нет, ну если бы у меня был кулак поменьше, - оправдывался Урел.
       - А пасть пошире, - язвила Людмила.
       - Если бы у бабушки был хуй, то бабушка была бы уже дедушкой, - резонничал Ной.
       - Нужно Жоре-Жирафу предложить... - лепетала Фризби.
       Потом Ной взорвал пятую, последнюю...
       В сочетании с волшебными пузырьками пива, "ракета" неожиданно скоро прибила нас к земле. Обрубившийся, впавший в забавное забытье Урел чего-то бормотал. "А, да-да-да-да-да! Нет", - говорил он кому-то, а кому-то угрожал: "Трындец, уроем", затем надолго затихал. Мгновенно просыпаясь от своих же отрывистых вопросов: "Кому?! Что?! Зачем?!", бедняга Урел совершенно не знал, для кого они предназначались: наверное, Ворошиловым глючило.
       Людмила с Ноем, будто роза с чертополохом, обменивались колкостями, которые, по сути, были любовными игрищами. Сексуально озабоченный Ной заползал к Людмиле во все потаённости. Собственно говоря, Людмила особенно-то и не возражала. А противостояла его напористой валентности только по вполне астигматическим мотивам. Ведь опираться можно исключительно на фактор, который сопротивляется. Нескладно аргументируя свои действия, Ной грузил ее формулами сопромата. "Момент сопротивления - есть произведение силы на плечо", - гнал он напропалую. "Ой! Нет-нет, я не такая! Я жду трамвая! И вообще, сколько дашь?!" - псевдоюлила Людмила порочно. Уже вполне злясь, Ной обзывал её женщиной-робингудом, которая у богатых берёт, а бедным - даёт, а поскольку он особым богатством не обременён, то... Чего она брала и что давала, Ной не уточнял: без того было понятно - нечто цинично-обыденное. Она в долгу не оставалась. Иногда её хлесткость обретала физические очертания, от которых Ной ловко уворачивался, вероломно улыбаясь. Невызревший эксцесс разрешился долгим поцелуем, после которого они тихонечко о чём-то перешёптывались. Ощущавший "от" нервных рецепторов "до" упорного пика самоидентификации, как кожа моя покрывается изнеженно-свежей изморосью, отчего я представлялся себе разогретым асфальтом, впитывающим краткий летний дождь, я валялся вместе с Фризби под кустом жасмина, опадавшего на нас благоуханным снегом лепестков, и смотрел в черноту неба, где кто-то, как в спешке, просыпал горсть астральной крупы и обронил старинную серебряную монету - Луну.
       - ...деревья одеваются и скидывают листву, идут дожди и войны, а у человечества седеют волосы... - слышал я голос Ноя, голос тихий, будто издалека, будто из прошлого. - ... Солнечные, песочные. Измерять его можно эпохами и даже годами из света. Только всё это условности, придуманные людьми. Они пребывают в движении. Они говорят, что движение - это жизнь. Такая формула им понятна и близка. Поэтому они наделяют привычными им свойствами и время. Только время движения не имеет, ибо время стационарно. Перманентно стационарно. Совершенствоваться или деградировать... К чему?! Оно само по себе. Оно ни от кого, ни от чего не зависит... Время - есть Вечность, а Вечность - неизменна... И лучше промолчать о нём правдиво, чем говорить ложное... потому что это гораздо бестактнее, чем обсуждать Бога...
       - Значит, великое молчание Будды на вопрос, что такое Бог, является ответом?
       - Объяснять в привычной форме бессмысленно. Почему? Потому что несовершенство формы всё-таки далековато от совершенства содержания. Если ответ тебе понятен, то зачем задавать глупые вопросы?
       Несколько отстранённые голоса Ноя и Людмилы слышались под аккомпанемент безмятежного храпа Урела, укрыторо мягкой тяжестью тёплой ночи. А затем я почувствовал жадные губы Фризби... Мы обвились друг в друге, точно две прохладные змеи, и сквозь её волосы, долгие, точно водоросли Саргассова моря, сквозь непрекращающийся снегопад жасмина я видел блеск кошачьих глаз, внимательно за нами наблюдавших, глаз Людмилы. И тогда я понял, кого она мне напоминает.
       Никогда не забуду как она вошла в наш класс впервые. Светофоровое платье, будто от Hedychrum nobile5, подчеркивающее её гористый ландшафт плюс чулки и туфли на шпильке. Белокурые локоны были разбросаны по её плечам с той небрежной свободой, о которой при определённых оговорках можно было бы сказать "отчаянная", а лицо с открытым и высоким лбом вместе дерзкой полуулыбкой - искусно украшено косметикой. Вдобавок к тому от неё пахло какими-то невероятными духами. Демонстрация прелестей шокировала: училки нашей средней школы, независимо от возраста одевавшиеся в серо-чёрную гамму почти до пят, с диковатыми гульками шиньонов вместо волос или седыми косами, собранными в улитку, в безжизненных и бесцветных масках, припаянных к постным физиономиям, благоухавшие коридорной грязью и кладбищем... были привычнее нам. Однако, больше всего впечатляло выражение глаз Анны Дмитриевны, её чудовищно цепкий взгляд. Девчонки её практически не интересовали. Однако на ребят она смотрела так, что те, как опьянённые, начинали вести себя странновато. Блуждать взглядом в поисках какого-никакого, но более-менее надёжного укрытия, краснели и начисто забывали выученный "на зубок" материал. Незабываемо, как Анна Дмитриевна смотрела на меня, когда я мялся у доски, как бесстыжими своими глазами она пялилась на мою ширинку, за которой у меня внезапно зрело, разбухало, вырывало с корнями пуговицы... Помнится, я нёс нечто несусветное, пока Анна Дмитриевна судорожно сглатывала слюну, наверное, думая о своём, и насколько полно мной выучен материал урока ей было, кажется, глубоко безразлично. На "контрольных" она довольно часто выходила из аудитории и пряталась в женском туалете... Однажды я заметил в её раскрытой сумочке пачку сигарет "Newport", но Водопьянов божился, доказывая мне, что она занимается там мастурбацией... Порой я представлял себя, врывавшимся в туалет, когда Анна Дмитриевна там пряталась. Призрачные грёзы рисовали мне себя достойным её самцом, когда на яву, стоило встретиться нам взглядами, мысли мои путались, я краснел, потел и делался жалким трусом. Глаза Людмилы горели тем же бесовским огнём, что и глаза моей учительницы по зоологии Анны Дмитриевны.
       - Ной, а почему птицы спать не укладываются? - вопрошала Людмила, взволнованно озираясь и кучерявясь пальчиками, типа пианист Горовец.
       - Так это же строжевые птицы, - отвечал Ной сонно.
       - Как это? Сторожевые...
       - Вот так. Псов ведь ты сторожевых знаешь? Ну вот. А это птицы. Они ночью поют. У них работа такая.
       Фиксированная данность проистекала из Одного и впадала в Единое, по сущности оставаясь практически неизменной, вроде Интегральной Йоги Ауробиндо.
       &&&
       Как-то однажды моя неугомонная матушка предприняла очередную попытку вернуть голос своему несчастному чаду, то есть мне, разумеется. Мы съездили в почти заброшенную деревушку, к бабке Феодотие.
       Дверь нам никто не открывал, - она была открыта. Моя матушка просто постучала о дверной косяк костяшками пальцев, и мы вошли. Там, внутри жалкого жилища, пахнувшего прошлогодними щами и травами (они висели по всему периметру комнаты и, по-моему, даже в воздухе) мы застали сухенькую старушку "божий одуванчик". Уперевшись локтями в обшарпанную столешницу, она кушала пшённую кашу из дымящегося чугунка, черпая оною деревянной ложкой и свирепо при том отдувалась. Поздоровавшись, мать заизвинялась по поводу вторжения, слёзно просила о помощи, ссылалась на некую Антонину Григорьевну, рассказывала про мою беду... до тех пор, покуда уже нечего стало рассказывать и говорить, и возникла пустота, в которой слышалось лишь жужжание одуревших от жары мух, шамканье беззубого рта бабки Феодотии, смешноватые её причмокивания, её скрипучие потягивания своим маленьким сморщенным тельцем да урчание, что делало её очень похожей на старую облезлую кошку. Когда же чугунок опустел и облизанная ложка с мягким покорным стуком легла на покорябанную поверхность стола, бабка Феодотия, кряхтя, поднялась и, вытирая на ходу испачканный кашей рот краешком платка, повязанного на её черепашьей головёнке, приблизилась ко мне. Неожиданно крепко взяв меня за кисти рук, она заглянула, как через край, на самое дно моей сущности. "Так он жа нехрищ!!!" - задребезжала она старчески и принялась нас выпроваживать. "Покрестить тебя, Сева, надо. Обязательно" - сказала мама устало, когда мы очутились вдвоём по ту сторону закрытой входной двери в избушку бабки Феодотии, бывшей некогда девочкой и девушкой, которая, наверное, не всегда, подражая Иисусу, постилась перед Пасхой, а иногда даже втихаря брала большую жабу, крестила её тайно католическим или православным обрядом, давала ей христианское имя, заботливо выкармливала просфорками и поила водой из церкви... потом её убивала и сжигала, а пепел использовала одним из множества компонентов для мази, смешивая его с кровью младенца, либо с жиром, из него вытопленным...
      
       &&&
       Мы выбираем чем-то похожих на нас животных чисто интуитивно. А знаменитости (пускай даже отрицательные) нам нравятся тем скорее, чем скорее они на нас подобны (хотя бы лишь внешне). Большинство своих друзей мы встречаем по выходным: праздничность общения, от необязательной оглядки на пространство и время, получается качественной. Попадаются друзья по будням, найденные среди рабочей обстановки. Случается, однако, что для друзей, мы выкраиваем отпущенную нам жизнь без учёта привычного распорядка.
       Претензий к данности можно нарыть великое множество, если данность эта, конечно, не подвластна осознанию. Итак, я подружился с Ноем. Наверное, со стороны это могло показаться странноватым... Мне нравился Ной, и я во что бы то ни стало пытался добиться его дружбы. Я старался быть полезным ему, выполняя все его прихоти и поручения, какими бы мелкими они мне ни казались. При удобном случае, я блестал остроумием, насколько позволяла мне моя немота, выказывал собственное мнение по тому или иному вопросу подручными средствами (глазами, жестом, - я и прежде был немногословен, однако немота приучила меня к настоящей краткости). Ной был сильной личностью, он был нужен мне, и я добился его расположения. Я стал его подмастерьем, его верным оруженосцем. Я стал его тенью.
       За невозмутимое и упорное молчание кто-то из друзей Ноя окрестил меня Сфинксом. Главное, я всё чаще стал обращаться к небу, нередко высматривая в его бездонной глубине с лучами предзакатного Солнца, когда Земля уже погружена в тень, в полной безоблачности - военные самолёты, рассекавшие кромку стратосферы, выпускавшие струи выхлопных газов от отработанного топлива, серебристо-молочного цвета, отчего казалось, что лазурную высь прочерчивают неведомые кометы, смело раскрывавшие мне светлую суть тёмного Космоса.
      
       &&&
       Если будущее туманно, то прошлое всплывает в памяти с особой ясностью. Бабушка моя родилась тем временем, когда автомобилей в Минске не было ещё почти что в помине, посему боялась транспорта панически даже на положительном для пешеходов световом сигнале светофора, что доставляло мне немало хлопот. Мне отстучало примерно только пол-одиннадцатого, когда мы с бабушкой ломанулись в пансионат "Буг", располагавшийся где-то в курортной зоне под Брестом. Наша культурно-просветительская программа состояла из экскурсий в заповедную Беловежскую пущу и Брестскую Крепость-герой. Познавательные в целом путешествия. Пенсионерские интересы всё-таки несколько рознятся от пионэрских, так что, предоставленный самому себе, активно скучающий, я день-деньской слонялся по обширной территории пансионата (от нечего делать даже записался в местную библиотеку). Однажды среди зарослей сосен я отыскал баскетбольную площадку, на которой резвились мужчины с юношами. В команду меня не приняли скорее по причине укомплектованности: мой возраст, думаю, не имел решающего значения. Обозлённый отказом, я принялся отпускать колкости, выбрав в качестве мишени самого младшего игрока, бывшего чуть-чуть меня старше. Дразнил я изящно и жестоко. "Помолчи хоть немного, - зло попросил меня капитан, недовольный промашками соратников. "Я - критик!" - заявил я гордо, причисляя себя к когорте античных философов. "Ты кретин", - устало поправил меня капитан. Да... Случается, перед ослепительной яркостью Прошлого, нахлынувшего из Памяти, Настоящее на краткий срок меркнет - Его даже не видно широко раскрытыми глазами.
       - Мистер Сфинкс, есть ли у Вас план? - спросил меня Ной нарочито серьёзно.
       Известно, о каком "плане" он спрашивал.
       - Сожалею, но мой план тоже кончился, - продолжил он, обратившись уже к Фёдору с Лодырем.
       - Есть другой план, - предложил Лодырь. - Пойдём пивка ляснем.
       Постепенно и подспудно брутальный юмор старшеотрядников из пионэрлагеря под левтолстовским названием "Ясная поляна" делался всё более мне доступным. Невдомёк мне было раньше, зачем им надобилось под покровом ночи отламывать у железобетонной статуи горниста духовой музыкальный инструмент и вставлять туда пустую бутылку из-под сухого грузинского вина "Гареджи", отчего монумент приобрёл природную живость, а воспитатель, выдувший с утреца 0,7 литра портвейна, видел в нём собственное окаменевшее отражение. С великовозрастными подопечными лагерными пионэрвожатые, впрочем, тоже изрядно баловались... Незатейливая ирония озвученной криптографии наркоманского фольклора для моего чуткого уха с музыкальным уклоном постепенно и подспудно рассекречивалась в членораздельное.
       Ничтоже сумняшися, по определению пращуров, мы почесали в пивнуху.
       Лодырь и Фёдор парились на третьем курсе БГТХИ6, отделения станковой живописи. Третьекурсниками ребята были не очень удачными, поелику их пытались вытурить за неуспеваемость, чему сопротивлялись они отчаянно и посему даже на летние каникулы не ломанулись на Родину (проживали они в интернате), либо в тёплые края, а торчали в Минске в слабой надежде пересдать экзамен. Кстати, о Родине... Лодырь постоянно твердил о какой-то Родине: желал её трахнуть или наоборот - чтобы она его присовокупила. Выяснилось, что Родиной он называл всех женщин, с которыми спал (точнее, бодрствовал). Внешне похожий на типичного уголовника, Лодырь вполне бы сумел послужить материалом для Ломброзо7. Застенчивый и несколько нелепый Фёдор напоминал заячью кровь8: его запросто можно было приложить к любой ране, даже рваной.
       - Поднимем температуру до сорока, - постановил Ной, заказав графин, очень похожий на химическую колбу, с водкой.
       - От значка ГТО к олимпийской медали. Понятно, дело табак, - взгрустнул Фёдор, имея в виду, наверное, что вместо запланированной работы предстоит длительный перекур.
       - Фёдор Батькович, что за хуйня?! - взвизгнул Лодырь возмущённо. - Нарушаешь, понимаешь ли, расписание движения поездов! Суетишься под ногами мелкой рябью! Гусь не сцыт и ты не сцы! Жизнь хороша, когда пьёшь неспеша!
       Замечено, когда человек чего-либо очень рьяно доказывает, тогда в нём обязательно проявляется желчная злоба. Лодырь не был исключением. Впрочем, чрезвычайно обильное употребление алкоголя зело тому способствует. Подпёкшаяся (загар алконавтов) от пьянок физиономия, - сначала опухшая, потом обвисшая, - в купе с розоватыми зенками и виноватыми бровками-домиком, типа у старого и больного сенбернара, выдавали в Лодыре порочную подноготную, а офицерская планшетка, которую он ласково называл то барсеткой, то ридикюлем, плюс липовый магендовид североамериканского шерифа на чуть засаленном лацкане пижонского клетчатого пиджака свидетельствовали о его воинственных амбициях.
       - С битыми камнями пофестивалим, и разбежимся, - заверял Лодырь успокоившись. -Вспомни Мао Дзедуна. Только устроив в Поднебесной великую смуту, можно затем создать там порядок.
       - Правда в глаза колет копьём? - взывал к совести Лодыря Фёдор.
       - Федя, ты что-нибудь как скажешь, прямо как в лужу пёрднешь.
       Выразительно мельтеша, прямо Ленин перед народными массами, Лодырь увлечённо повествовал про Нэлку, свою приятельницу, с крупными внутренними проблемами, которая на визите у психиатра плакала навзрыд, излагая ему про собственные беды да горести, пока он таращился в окно, отвернувшись, и, заметив неладное, она успокоилась и насторожилась, а когда он повернулся к ней лицом в упор - моментально разглядела в нём болезнь гораздо более страшную, чем её, после чего Нэлка, утерев ноздри платочком, поспешно удалилась.
       Набравшийся почти под завязку приблизительно к около 23.32, в гриль-баре возле кинотеатра "Победа" Фёдор внезапно спохватился и вспомнил, что аккурат в 24.00 к ним в общагу должна подтянуться натурщица, чтобы после полуночи раздеться и позировать. Дело в том, что ребята не поспевали к просмотру (пересдаче) и вынужденно писали (рисовали) ночью и платили натурщице из своего дырявого студенческого кармана. Но Лодырь вабил оптимальностью - поднять ещё разок "температуру до сорока по пятьдесят", залакироваться пивом и только тогда всем скопом мчаться на всех парах в интернат, где сугубо малярничать, а остальное - по настроению.
       - Ну что ж... Придётся дать Зелёному Змию ещё одну битву, - величественно изрёк Ной, будто былинный богатырь.
       - Оригинально, - похвалил его Фёдор скептически.
       Поддавшись подстрекательству Лодыря, мы быстренько догребли до кондиции, подсуетясь, надыбали у таксиста батл "Столичной" и погнали.
       К общежитию мы добрались, когда куранты отбивали без пяти минут полночь.
       Пестровато прикинутая в тучные телеса тётенька с личиком вульгарного ребенка, усеявшего поверх румянца мелко нарезанного крошева разноцветной фольги, уже вовсю нас ожидала. Натурщицу нашу звали Соней. Её тяжёлая грудь вздымалась, ровно поверхность моря в штормовом пароксизме. Макушку Сони украшал пышный шёлковый бант алого колера, своими очертаниями сильно похожий на стабилизатор бомбы. Непосредственность (несколько крейзовая) пронизывала Соню сплошняком, и если бы вдруг она затрещала на суахили или, скажем, на амхарском, то в моём восприяти это вряд ли бы вышло за скобки. Почему-то, вероятно по-пьяни, она проассоциировалась в моём восприятии старательно искрящимся бенгальским огоньком в громоздкой духоте бойлерной. Короче, грубо говоря и мягко выражаясь, девчонкой натурщица Соня получалась нестандартной, и чувствовалось, что когда-нибудь она должна была превратиться в бойкую старушенцию.
       Подшатавшись вплотную, мы поздоровкались с Соней и как-то очень удачно скоро, жестко обманув вахтершу, оказались в оклеенной рваными плакатами да обставленной неказисто-казенной мебелью комнатухе, где жили-были Фёдор и Лодырь.
       На рабочее-обеденном столе валялись канцелярские кнопки, разбросанные щедрыми жменями, стояли баночки-скляночки, наполненные карандашами, фломастерами, красками, кисточками, клеем ПВА, который Ной классифицировал как стратегический. Внушительных размеров и качества фолиант с репродукциями русских икон, к которому прилипла засохшая макаронина, раскорячился здесь же, а так же грудились кастрюльки и тарелки с подгнившей органикой, стопари и порожние бутылки. Стагнационный бардак Фёдор с Лодырем смели в сторону в два счёта, образовав в стороне кучный натюрморт.
       - София моя Киевская, - протянул Лодырь нежно-пьяным баритоном Соне и поставил бутылку на центр стола, живой альтернативой мёртвому натюрморту. - Дёрнешь сто грамм?
       - Я местная, - возразила Соня горделиво.
       - У-у-у...- оценил Лодырь по достоинству. - Тогда двести.
       Пить водку Соня отказалась категорически. Тогда Лодырь предложил ей раздеваться, а Фёдору приказал врубить рефлектор "для обогрева обнажённой натуры". Когда, ничуть не смущаясь, Соня предстала пред нами во всей своей кустодиевской красе, а спираль рефлектора, раскалившись, зардела, - художники уже сидели наготове с планшетами на коленях и стаканами в цепких щупальцах.
       - Кровь в жилах стынет, - сказал Фёдор обречённо, понюхав водку и содрогнувшись.
       - Зато скарлатину вылечим, - противоречил ему Ной оптимистично.
       - Он сказал поехали, и махнул рукой, - на песенный манер продекламировал Лодырь и опрокинул содержимое гранёного сосуда себе в горло.
       Осушив наполненные на один палец стаканы, мы стукнули донышками о столешницу. Примериваясь, пошевелившись телесами, Соня приняла требуемую позу и Фёдор с Лодырем заводили карандашами по ватману. Пока ребята увлечённо скребли графитом по бумаге, Ной аккуратно отдирал налипшую на фолиант макаронину. Ругался он страшно. Относительно выговорившись, не без умысла, вроде отголоски взрыва направленного действия, Ной поучал нас (прежде всего это касалось Лодыря) телегой от своего знакомого гинеколога, пациенткой которого была бомжиха, у которой во влагалище проросло гречишное зернышко, ибо оным, засунув его предварительно разом с прочими (зёрнами) в презерватив, она удовлетворялась.
       - Так вот где собака порылась?! - гаркнул Лодырь, догнав.
       - Ночь на дворе. Не звягай, - попросил Ной учтиво.
       "Если из креплёного вина наполовину выпарить воду, то должен получиться коньяк, если же сорок оборотов довести почти до стопроцентной отметки, тогда субстанцию назовут спиртом. Spiritus с латинского переводится "духом", - туговато размышлял я, поникший под тяжестью алкалоидов, разгребя, прежде чем упасть, завалы из шмоток на панцирной койке.
       - Обладание маленьким коричневым и сморщенным делает женщину неотразимой. Загадка, - проартикулировал Лодырь, оглядев присутствующих тщательно и победоносно.
       - Это что? Вопрос?! - поинтересовалась Соня.
       - И-и-ита-а-а-ак...- продолжал Лодырь, смешно растягивая гласные. - Никто не знает.
       - Я знаю! - промямлил Фёдор, бухой вдрабадан.
       - У тебя никто не спрашивает, - оборвал его Лодырь. - Я знаю, что ты знаешь. И-и-ита-а-а-ак... Сфинкс молчит... И дрыхнет.
       Взаправду я лишь прикрыл ставни, дабы Лодырь ко мне не цеплялся.
       "Сплю на новом месте, приснись жених невесте", - вертелось у меня в мозгах.
       - А что скажет товарищ Жю-ю-юков? - донимал Лодырь Ноя, подражая отцу народов.
       - Товарищ Жуков скажет, что он как-нибудь тебе яйца с корнями вырвет, - пробурчал Ной, нежно поглаживая фолиант.
       - М-м-м да... Надежда, Соня, только на тебя.
       - Что? - спросила Соня безучастно.
       - Как что?! Я вопрос задал!
       - Какой вопрос?! - удивилась она.
       Лодырь отчеканил громогласно...
       - Это сосок, - сказала Cоня не долго думая, куртуазно вытянув губы трубочкой.
       - Как ты говоришь?
       - Со-сок, - повторила она и наглядности ради схватила себя за свой... конкретный и весьма убедительный.
       - Хорошая версия. Похоже на правду, - отозвался Ной с видом знатока.
       - Доложу я вам, грубые вы личности! Кондовые и неаллегорические, - резюмировал Лодырь разочарованно. - Маленькое, коричневое и сморщенное... Это - изюминка! В каждой женщине должна быть изю-ю-юмин-ка! Но должное не всегда является действительным. К несчастью. Вот в тебе, София ты моя Киевская, изюминка точно присутствует, - сощурился Лодырь. - Есть в тебе, Соня, изюминка... Будь моей Родиной... пожалуй... ста...
       Натурщица Соня ничего не ответила и, сцапцарапав одежду, принялась собираться.
       - Система "бекицер": ты бегай, я откроюсь, - прибаутничал Ной настороженно.
       - Куда?! - опомнился Фёдор.
       - В туалет хочу, - произнесла Соня аморфно. - Писять... Халат дома забыла.
       - Чего?! - удивился Лодырь строго. - Обалдела?! В одежду дуть собралась?! Слышал, Ной? Ну извращенка! Надо же такое выдумать! Давай! Так топай! Никто тебя не увидит. Спит народ. Одевайся, раздевайся. Напрасная трата времени. По коридору направо до упора, а там разберёшься.
       И Соня почапала.
       - Загибаюсь. Где водка? - донимал Лодырь Фёдора.
       - Больше нету. Вообще.
       - Прикончили, - подтвердил Ной.
       - Федюша, не выпендривайся. У тебя же ещё сыщется, - подмигивая...
       - А может всё-таки хватит? - неуверенно...
       - Знаешь, какая у меня национальность?! Я - армянин! А один армянин, Федя, трёх евреев объебёт! Запросто! Скажи честно, жаба душит? - подозрительно...
       - Какая жаба?!
       - Грудная. Стенокардией называется.
       Испугавшись публичного презрения ,Фёдор сдался.
       Горя желанием взвалить непосильную ношу на свой худенький костяк, мы сражались с Зелёным Змием, и как-то незаметно эту битву проиграли.
       Покорный ваш слуга очунял от жуткого шума, разносившегося из коридора. Фёдор пускал пузыри на соседней кровати, Лодырь храпел задорно, примостившись на столешнице и хватко, типа по-бульдожьи, вцепившись в грани стакана, а напротив, уткнувшись щекой в облюбованный фолиант, прикорнул Ной, источая слюну на глянец суперобложки. Помню, спящая троица напомнила мне почему-то не "Трёх богатырей" Васнецова, а лакедемонских послов с одноименного рисунка Обри Бердслея, только там они "ещё", а эти были "уже". Испугавшись экстраординарщины, я немедля растолкал убитых Зелёным Змием богатырей.
       Выпивать за то, благодаря чему, несмотря ни на что - можно, однако, сколько всё-таки вокруг робких попыток проявить смелость. Увы и ах! Ежели на одном языке порой не удаётся найти общий язык, то разрушенная Вавилонская башня породила на своих руинах конфликт интересов гораздо более разноголосый. Короче?! Ладушки! Алгоритм затмения сложился таким образом, что ёбнутая на полголовы Соня (так охарактеризовал её Лодырь) банально не обратила внимания на номер комнаты, а обратный путь запамятовала, поэтому-то совершенно ненарочно разбудила тех немногих, не уехавших домой на летние каникулы в связи с материальными затруднениями монголов и сирийцев, вкупе с отечественными иногородними абитуриентами, которые коротали ночь в интернате.
      
       &&&
       Неформальное молодёжное движение начала 80-х ХХ века от Р.Х. в Минске можно подразделять на хиппействующих (пацифистов) и рокеров хеви-металистов (агрессивных): хип-хоперов, рейверов и иже с ними в Минске начала 80-х ХХ века от Р.Х. не было даже в помине. Отщепенцем от консолидированного советского общества потихоньку становилось быть модным и, главное, почти безопасным. Филологические изыски Сталина, типа "лес рубят, щепки летят" проскальзывали лишь в самиздате и воспоминаниях некогда опальных ветеранов, а СССР заканчивал своё превращение в болото Брежнева, в застое которого, как известно, черти водятся. Фальшивого хватает при любом режиме, в том числе среди молодёжной аудитории, в геометрии бытия считающейся, по определению, угловатой и параллельно - прямолинейной. Встречались даже на моём коротком жизненном пути разные полуголодные буйные протестанты, с тоскливой завистью мечтавшие по пыльным подвалам с визжащими электрогитарами о сытости популярных артистов. Парадокс заключается в следущем: достигнув сытости с помощью, если не известности то... тайными тропами, они в предстоящем, уже сделавшись животастыми и полысевшими, тоскливо будут мечтать о безвозвратно канувшем времени своего протеста.
       Жизнь - предмет дифференциации: одни благодаря ей существуют, другие - гибнут. Ощущение от жизни всегда комплексное. Попробуйте испытывать единственное ощущение: чувство голода, например, либо холода. Попробуйте перестать дышать и думать, а только смотрите или слушайте. Прикольно. Возникает новое знание о житии-бытии, знание почти запредельное, по меньшей мере специфическое. Сухой логике реальных фантазий подобное даже не снилось. Уважаемые коллеги по профессии, диплом коей выдаётся лишь только со Свидетельством о смерти, жить нужно так, чтобы соответствовать не Себе Любимому или Чужому Противостоящему, а Некому Судье, расположенному между вашими интересами. Истинность ваших деяний тогда будет согласована с Богом Справедливости. Это выгодно. В таком случае, коль действия ваши будут подчинены не узурпации вашего Эго и даже не Эго противостоящего, то умирать придётся Ему, Богу Справедливости, а Он - вечен.
       Когда загулявшие посетители ЦБС были выдворены, а в саду остались избранные, когда крепкие замки легли на тяжёлые входные ворота, и край неба зарозовел перламутром заката, когда мне осточертело рассматривать цветы, а моему другу выгуливать насекомое (Ной поймал мохнато-жирного шмеля и посадил на поводок-нитку), - тогда мы решили накатить водки "Беловежская", которую я наглым образом спёр у матери. Однако не успел я сорвать пробку-бескозырку, как пришкандыбал Савельич.
       - Привет, Савельич. Как жизнь молодая? - сказал ему Ной, протягивая руку.
       - Бывало и получше, - ответил Савельич сдержанно, крепко сжимая ладонь Ноя.
       - Расстраиваться нечего, может ещё будет... Главное никуда не уходить. Ведь можно и разминуться. Оно само придёт.
       - Вряд ли. Лучше уже некуда.
       - А где же это Вы Слесаря потеряли?
       - Помер мой Слесарь, - ответил Савельич горько. - Болел всё, ты ж помнишь. Ничего не жрал... Уж и так, и эдак. Смотрит и молчит. Жалостливо. Последним временем уходил частенько. Видать, местечко подыскивал. Побродит, побродит, знаешь, и придёт. А потом не пришёл... Нашли его. Здесь, в саду, зарыли. Так что, нет больше Слесаря.
       Поочерёдно прикладываясь к посудине, мы поминали покойника.
       - Коллектив у нас здоровый, - иронизировал Ной, - с одного стакана пьём, и никто не болеет.
       Про коллектив Савельич говорил, что он спаивается (от слова паять?) водкой.
       Савельич рассказывал (человек он был пожилой) историю своей жизни в фрагментах. Именно так, в фрагментах, потому что прожитые десятилетия, возникающие на поверхности нашей памяти под действием ассоциаций, почти всегда нами неосознанных, есть ничто иное как мимолётность, прилетевшая из вечности, и мимолетностью этой, этой несущественной существенностью и одновременно единственным капиталом, что будет забран нами в мир иной, мы готовы делиться с первым встречным, не помышляя о том, что они (десятилетия) могут быть похищены...
       Савельич рассказывал про своё детство, про то, как они со старшим братом (в ту пору ему шёл двеннадцатый годок) переполошили всю деревню, воскресив из мёртвых Главного Агронома. Савельич до мельчайших подробностей помнил расположение предметов в доме, - где стоял комод с керосиновой лампой, прикрытое чёрной тряпкой зеркало, где находились умытые слезами тётки и "сурьёзные" дядьки, где, в конце концов, прилёг Главный Агроном. Главный Агроном лежал в гробу, а гроб стоял на лавке, придвинутой к окну вплотную. Окно было распахнуто настежь, так что, если бы Главный Агроном способен был дышать, то непременно учуял бы освежающий запах сирени, а если бы мог видеть, то любовался бы гроздьями соцветий, врывавшимися в окно через раму и свешивавшимися над её торцом. Кабы мог видеть Главный Агроном, то наверняка сумел бы заметить в неразберихе листвы подростков - маленького Савельича и Ромку, его старшего брата. Пробравшись под покровом ночи во владения Главного Агронома, спрятавшись среди буйной флоре сирени, они с любопытством наблюдали за событиями в доме, где вовсю молились и плакали, причитали и перешептывались, сидели, вставали, передвигались... и только лишь Главный Агроном недвижимо молчал. Проказнику Ромке показалось это неестественным, и тогда он сыскал возле дома палку, под прикрытием листвы (незаметно для всех, однако не для маленького Савельича) просунул оную в окно, в гроб, под самое плечо Главного Агронома, используя её в качестве рычага. Когда же покойник вдруг зашевелился... Что тут началось! Переполох, паника, вэрхал... С дикими воплями народ хлынул в двери, а покойник в придачу заговорил. "Дайте водки", - попросил он дребезжащим басом, в котором с трудом узнавался голос Ромки. Главного Агронома похоронили лишь только после тщательного обследования врачами из Минска, а также парой товарищей из НКВД. Однако до причин, побудивших покойника на столь дерзкий поступок, они не докапались.
       Савельич рассказывал, как однажды по-молодости отважно сиганул с парашютом и недопереваренным обедом в желудке, в состав которого входил "фауст" плодово-ягодного "моцного", как кувыркался со скоростью 300 метров в секунду и блевал, как не получалось сыскать чеку (так Савельич называл кольцо) и орал, чтобы его забрали обратно в "аэроплан", как налету со всеми прощался, и как автоматически сработал запасной парашют, тем самым сохранив ему жизнь... Кабы не загаженная одежда да переломанные ноги, - то прыжок можно было бы считать удовлетворительным.
       - Хлопчики, коль прыгать придётся, вина лучше не пейте, - советовал нам Савельич.
       Савельич рассказывал про войну. Про то, как шли по вязкой от грязи дороге, про то, как в придачу к своей нёс винтовку ротного, - слабого и маленького еврея Весёлера, про то, как, тяжко вздыхая, тот лепетал: "Трудно мне очень, но хоть бы только наши выйграли".
       - Русский родится, руками машет. Еврей - головой, - поучал нас Савельич.
       Савельич рассказывал, как встретился с братом в Праге, как вместе возвращались, про то, как вернувшись с войны, Ромка узнал, что его горячо любимая жена Клава изменяла ему с безруким председателем колхоза Тущинским, про то, как просил её сказать правду, чтобы простить потом, а она не соглашалась и клялась верностью, про то, как хитрый Ромка предложил тогда Клаве сделку - "камень тебе принесу, посцышь на него, но если зашипит камень, то брешешь", - про то, как принёс Ромка Клаве кусок карбида, и лишь только коснулась его "верная женушка" своей сильной струёй он зашипел, про то, как, бухнувшись Ромке в ноги, Клава призналась.
       Много чего другого мы слышали от Савельича. Попыхивая "Ligeros" и греясь вместе "Беловежской", мы внимали озвученной памяти Савельича. Так продолжалось долго, и уже молнии сверкали в чёрном небе, точно мечи сражавшихся богов, но грома слышно не было, отчего творившееся в небесах казалось значимым... А когда глаза Савельича наполнились слезами, он ушёл.
       - К Слесарю, - сказал Ной, и глаза его тоже подёрнулись блеском.
       Ной объяснил мне, кем был для Савельича Слесарь. Слесарь был лентяем и пьяницей, потому что Савельич приучил его к портвейну, но главное он был другом... Почувствовав влажность своих глаз, я понял, что мне жаль пса по имени Слесарь, жаль, что не был с ним знаком. А потом, в тишине ночи, Ной говорил мне о том, что жизнь прекрасна в фрагментах, говорил о том, что повествование о ней в подробностях заняло бы больше времени, чем она сама - жизнь. Проваливаясь в бессознательное, я думал, что сон (впрочем, как и жизнь) - это репетиция смерти, которая отрицает какое-либо право выбора, где нужно подчиняться чьей-то воле, влиянием коей принебречь просто невозможно.
      
       &&&
       Прохладная роса покрывала наши лица тонким слоем, освежая их пользительностью. Повылазив из спальных мешков, мы молча смотрели на восходящее Солнце, а когда пришёл сменщик, мы поздоровались с ним и попрощались, и стали от службы свободными.
       Мы неспеша выбрались к площади Калинина и тормознули у BMW довоенной серии. О том что автомобиль принадлежит Ною я догадался почти сразу. Хотя, ориентированный на диаметральную противоположность, я ожидал его безлошадности. Наверное, от удивления мои глаза, с помощью внутренних подпорок в виде вопросительных и восклицательных знаков, распахнулись несколько больше обычного, отчего мои органы зрения обнажились во всей своей красе. Ребята и раньше говорили про какой-то Ковчег. Теперь мне стало понятно, о чём они вели речь.
       - Это у тебя от чего? Коньюктивит, что ли? - усмехнулся Ной, открывая мне дверцу. - Поршнями пошивеливай. Давай, садись.
       Осведомлённый отсутствием матушки, я предложил сгонять ко мне. И мы погнали.
       Рассекать по летнему утреннему Минску 83-го в немецкой тачилке 39-го - это круто! От гордости за себя, я надувался индюком, но всё-таки, под всклокоченными перьями, меня мучили сомнения.
       "Откуда у сторожа-хиппаря такая тачка?!! - задавался я вопросом и, поражённый своей безбашенностью, сам же себе и отвечал: - От верблюда".
       Подначивыемые звериной алчностью желудков, мы быстро закишкоблудили мамин кулинарный шедевр - суп с галками (не крупными городскими птицами или девушками с редким именем Галя, а галками - перекрученными через мясорубку в фарш коровками да свинками, впоследствии скатанными в шарики и сваренными в бульоне), потренькали на гитаре, партией-другой резанулись в шахматы (один из хороших способов диалога, или даже дискуссии) и подымили на балконе любимыми "Ligeros". Внимательно пробежав взглядом по надписям на корешках моей скромной библиотеки, Ной задумчиво сказал:
       - Литература мир, увы, не изменяет. Однако наши представления о мире изменяются именно благодаря литературе, - подумал Ной вслух и обращаясь уже непосредственно ко мне, добавил: - Надо тебя как-нибудь с Его Писательством свести.
       Музыкальную коллекцию (в виде магнитофонных кассет с пиратскими записями) Ной оценил по достоинству. Особенно его впечатлило присутствие Pink Floyd и Led Zepellin. Наши музыкальные пристрастия совпадали практически полностью. Затем Ной с интересом полистал мои альбомы с марками и репродукциями, восхищенно попялился на мир воды (не водопровод, не канализация), создаваемый мной ещё в дошкольный период, мир созерцания, являвшийся для меня культовым, - предметом сознательных и неосознанных медитаций, - мой аквариум.
       Одухотворенные затеей Ноя, мы помчались за Людмилой, чтобы вместе рвануть на Вячу. Согласно верно выбранному азимуту, Ковчег доставил нас на улицу Освобождения.
       По скрипучим деревянным ступенькам мы взобрались на третий этаж и тормознули у одной из дверей. Потом Ной её толкнул, и она, словно всегда была свободной от заключения, открылась. Ной гостеприимно пропустил меня вперёд. Войдя в узкую прихожую я увидел зеркало, которое было повешено на стену таким образом, что синхронно отражало коридор и комнату. Там, в комнате, на вытертом паркете, покрытом въетнамскими циновками, перед тускневшим советской идеологической серятиной телевизором, в оперении махрового халата цвета канарейки лежала Людмила. Помню, заметив её перед телеком, я почему-то вспомнил своего соседа Зыля, пропойцу-интеллигента: тоже смотрел как-то телек с утреца пораньше, смотрел, смотрел, а потом взял гантелю и бросил её прямо в кинескоп. Покрытую зелёной глазурью чашку с молоком Людмила держала в левой руке, в правой - "Левую руку тьмы"9.
       - Ребятки, хорошо, что приехали. Просто изнываю от скуки, - произнесла она устало.
       - Чего такая серьёзная? - полюбопытствовал Ной с порога.
       - У женщин это бывает, - игриво ответила Людмила.
       - Три дня в месяц?
       - Зато они живут дольше.
       Людмила угощала нас молоком и овсяным печеньем.
       Жилище поражало эклектичной уравновешенностью, сочетанием несочитаемого. На обшарпанном паркете, неоднократно варварски покрытом (свидетели тому разноцветные слои краски), который наградил бы занозой любого вздумавшего пройтись по нему босиком, стационарилась мебель - кожаный диван эпохи позднего Ленина или раннего Сталина, кривоногий инкрустированный столик времён царизма, кресло в стиле соцарта с оторованными подлокотниками и отломанными ножками. Обои уже давно потеряли былую гладкость и, затертые местами вконец, лохматились по углам. Иконы, тарелки и часы с боем развешаны были несколько беспорядочно: казалось, что экспозиция часто меняется, причём произвольно, что вбитые в стены гвозди со штырями ещё недавно поддерживали иные предметы. Антиквариат (статуэтки, вазы, конделябры) соседствовал с долбисистемной декой и шестиструнным стратакастером. Коленкоровыми, целлофановыми и кожаными корешками выглядывая наружу, втиснутые вперемешку, разного размера, отчего невзирая на полную статичность создавалась иллюзия хаотичной динамики, выстроились по шеренгам стеллажей современные книги и тома из букинистических магазинов, и самые что ни на есть фолианты. И ещё, и ещё, и ещё... Ещё на стенах висели детские акварельки и авангардистские картины. Одна из картин зацепила моё внимание: холст 1х1,5 метра, окантованный ажурным багетом, что придавало ему очарование вещи в себе. В том евклидовом пространстве (а именно - плоскости и трёхмерности с прямоугольной системой координат) на переднем плане был изображён искривлённый в муках черепаший клюв. Далее, по мере убывания (художник имел грамотное представление о перспективе) было прорисовано скопище корчащихся в агонии черепах. Полотно просто кишело гибнущими в бурлящем кипятке рептилиями. На каждой из черепах базировалось по три слона, в глазах и движениях которых читался ужас и паника. Мощные спины слонов держали полусферы, вот-вот готовые соскользнуть, упасть, обрушиться...
       - Искусно, хотя и мрачновато, - сказал Ной, заметив мой интерес к картине. - "Суп из черепах". Работа Метронома. Ты вроде с ним знаком.
       Когда глиняная миска с овсяным печеньем опустела и молока уже не жаждалось, - мы тронулись в путь. Примерно около десяти утра мы выползли из дома, погрузились в машину, и Ковчег, ведомый капитаном по имени Ной, двинулся по протокам города, тормозя порой у светофоров... и вскоре домчал нас до озера Вяча.
       Пробуждённая ото сна Вяча была прекрасна: птицы то и дело рассекали теплеющий воздух, безмятежную водную гладь нарушали мощные всплески, производимые рыбами, в кронах деревьев легко насвистывал ветер-повеса, а деревья и кустарники, им восхищённые, перешёптывались, будто девочки-заготовочки.
       Мы вволю купались и плавали, покуда наши губы не сделались лиловыми, а кожа не покрылась пупырышками, типа у ощипанных гусей. Потом, пытаясь согреться, мы бегали по песчанику наперегонки, а когда тела разгорячились, мы ушли в глубь леса и, растворившись в нём, "взорвали кораблик". И очень вскоре (впрочем, что значит "очень вскоре"? - время не ощущалось, наверное, растворившись, подобно нам) я почувствовал, что, перемешавшись с трелями птиц, жужжанием насекомых, едва уловимым колебаниям трав... и ещё, и ещё, и ещё... моя немота не мешает мне, ибо она тоже растворилась...
       - Смотрите, - говорил нам Ной, указывая на пораненную ель, источавшую смолу.
       Затаив дыхание, мы внимательно наблюдали за караваном муравьёв, преодолевавших свой суетливо-правильный путь, который для многих из них являлся последним. Те немногие выстраивались у нас на глазах в цепочку, навсегда завязая в несформированном янтаре, а большинство проходило по ним, прямо как по мостику перекинутому через реку.
       - Смотрите, - говорил нам Ной и бросал в муравейник спичку, охваченную огнём.
       Мы видели как муравьи гасили пламя своими телами.
       - Смотрите, смерть одного у них даёт жизнь другому.
       - Что ты хочешь этим сказать, Ной? - недоумевала Людмила.
       - Ut jam nunc dicat jam nuns debentia dici, plerague differat et praesens in tempus omittat10. Нужно сегодня сказать лишь только то, что уместно сегодня, всё прочее отложить и сказать в подходящее время.
       Когда туман марихуаны в наших мозгах стал рассеиваться, мы погрузились в Ковчег и помчались по раскалённому асфальту навстречу Минску.
       - Завтра я отправляюсь в Крым, - сообщил мне Ной, и спросил: - Ты со мной?
       Я был не готов, у меня не было денег, но Ной предупредил:
       - Паришься отсутствием бабла? Напрасно. Вот увидишь, скоро мы разбогатеем.
       Спустя полчаса мы припарковались возле гостиницы "Юбилейная".
       Выпрыгнув из Ковчега, мы направились к входу гостиницы. Однако прежде, здесь же, на парковке, я обратил внимание на вылупившегося на нас лощёно-плешивого дядечку, зажатого в своей громоздко покатой "Победе" между акулообразной "BMW" и горбылём "запариком".
       - Эй! - крикнул Ною дядечка чуть враждебно.
       - Эй! - ответил ему Ной находу, выкинул точно римский консул пальцы "викторией" и согнул их так, будто хотел схватить ими нос хозяина "Победы".
       - Каждый ёбаный в жопу считает себя ёбаным в рот, - выдал грубоватую сентенцию Ной и, ощерившись коварной усмешкой, пояснил: - Некогда "Победа" принадлежала мне. Я её продал. Ему. Челдон, всё никак въехать не может. Не знает: обсчитал, или прогадался.
       В прохладном холле гостиницы "Юбилейная" мы пробыли от силы минуту, к нам тут же подвалил пожилой, фирмово прикинутый мужчина.
       - Рад видьеть тебья, Ной, - приветствовал он.
       - Всё в порядке? - спросил Ной улыбаясь.
       - Да, как договаривальиис.
       - Наверное, ты смотришь на меня и думаешь, что я тебя не вижу.
       Иностранец извлёк из внутреннего кармана своего пиджака туго набитый бумажник, с чувством собственного превосходства достал из него пять купюр по 100$, и передал их Ною.
       - Если у тебья что ест для менья, нужно ошень бистро, - предупредил он, изучив меня и Людмилу. - Зафтра уесшаю ф Стокхольм. Там у менья большой дом и большая семья.
       - Большому кораблю большой якорь, - обронил Ной, типа с Богом.
       Лучше сорок раз по разу, чем ни разу сорок раз. Опять-таки, хуля голому одеться - лишь подпоясаться. Обременённый трансперсональным уровнем переживаний, в валютнике Ной затарился бутылкой лёгкого вина "Сангрия", и, прикинув, расплатился ещё за четыре плюс пластиковый пакетик. Он вложил пять бутылей в тот самый пакетик, который тут же и порвался, выпустив из своих закромов зелёные стеклянные бутылки, вместе с закупоренным в них красным вином, прямо на мрамор... Вовремя среагировав и моментально проделав нечто почти акробатическое, Ной спас три бутылки. Однако потеря его весьма обескуражила. Растерявшись, Ной выглядел крайне удручённым: он начисто не соображал куда ему девать осколки и что надобно делать с пролитым.
       - Глупеет, когда появляются деньги, - шепнула мне Людмила. - Помоги ему.
       Я вежливо взял инициативу на себя, забрал у него уцелевшее. А руины смела девушка из обслуги. Параллельно, Ной что-то виновато лепетал, пытаясь перед нами оправдываться, разводил руками и намыливался докупить... Но Людмила настоятельно рекомендовала:
       - Нет. Хватит.
       Пешеход всегда прав, пока жив: фауст "Сангрии" мы раскатали прямо в Ковчеге.
       Помню, Ной на полном серьёзе рассуждал о возможности общения между крысами, говорил, что крысиная экспансия обоснована "логософически" и, возможно, сейчас крысы, подсматривая за нами из западни, тоже обсуждают наши средства коммуникаций и даже прикидывают реальность высадки на Марс или Венеру. Потом Ной рассказал про то, как летел Пиздец Всему и заметил избушку на курьих ножках, как дунул на неё огнём, а ей хоть бы хны, как плюнул водой, а ей - аналогичное, как напрасно поискушав медными трубами, заглянул в окошко и увидел что оттуда ему улыбается Всё Похуй.
       "Пиздец нам точно приснится, если в столб звезданёмся, - размышлял я тревожно, наблюдая за захмелевшим Ноем. - А легавым как раз-таки всё похуй. Не отмажемся, заберут права и крышка, останутся одни обязанности".
       Подравшись энергичному агитпропу Ноя, мы смотались к его давнему знакомому, точнее к дворнику дяде Сане, товарищу какого-то дяди Толи - реального соседа Свиридова.
       - Я давненько талдычу, что трудовому люду в зарплату и компас нужно выдавать, - сказал дядя Саня, приметив кривизну нашего рулевого. - Чтоб пряменько топали, пряменько мимо магазина. А то... Наступишь на пробку, потом звону на неделю.
       - Кончай пургу гнать, Саня. Бури геомагнитные. А тут ты ещё, - отбрехнулся Ной.
       - Страна нами гордится, правда? - продолжал подтрунивать над ним дядя Саня.
       - Только когда все налоги уплачены, - парировал Ной.
       - Ну ты... грамотный. Почти как Ломоносов.
       - Фэн-шуй и шин-фейн уж точно как-нибудь не спутаю.
       Узловато-жилистые руки дяди Сани были оголены до локтей, отчего застарелые продольные шрамы выделялись броской частностью на фоне его в целом зловещей персоны. Суховатые запястья дяди Сани украшали диковинные браслеты татуировки-надписи: "МИР" - на левом, на правом - "ХРИСТОС?". Сомнительный знак вопроса следующий прямо за прозвищем еврейского пророка Иисуса из Назарета, коего II Никейский собор большинством голосов избрал Богом, побудил меня обратится за разъяснением к Ною, расшифровавшему аббревиатуру "ХРИСТОС?" - "хочешь, радости и слёзы тебе отдам, слышишь?", а "МИР" -"меня исправит расстрел".
       - Брат? - интересовался дядя Саня стриженый в формате СИЗО, беспардонно тыча меня в грудь своим корявым пальцем.
       - Друг, - уточнил Ной.
       - Да? А похож. Вы будто одним пальцем пиханы.
       В замусоленной каптерке дворника дяди Сани светлым пятном распахнулась книга.
       - Джорж Гордон Байрон. Каин. Мистерия. Перевод Ивана Бунина, - прочитал Ной на титульном листе. - Растёшь, Саня!?
       - Заплетает он кудряво. Правда, ещё не дочитал, - оправдывался дядя Саня смущённо. - Финалом его завалят? Вернее он Авеля...
       - Непременно, - заверил Ной. - Историю ведь менять нельзя...
       - У нас в Петровичах, деревня такая возле аэропорта, где-то в семидесятых, история тоже случилась, - предавался дядя Саня воспоминаниям. - Так вот, были у нас два брата. Вообще-то они давно в Минск перебрались... Ну да ладно. Мамаша их жила в Петровичах. Ничего так себе жила. Свинок себе держала, курей. Огород - будь здоров! Ну так братцы из Минска наезжали... помочь мамке по хозяйству, а заодно в голодный город чего-нибудь прихватить. Вот так вот... Приехали они как-то в Петровичи и кабанчика забить порешили. Кабанчик ихний кэгэ на триста с гаком тянул. Представляете, девушка!? - обращался дядя Саня к Людмиле. - Женщине старой, ну, я про мамку их, с таким кабаном как справиться?! А тут сынки... Короче, поддали братья сильно, и пошли бить этого самого... Один пошёл в сарай, чтоб животинку выгнать, а другой возле двери затаился, ну чтоб треснуть того кабанчика прямо по темечку кувалдой, когда он выходить из сарая будет, ничего худого не подозреваючи. Ну так и сделали. Вот. Только кабанчик тот упрямый попался и выходить не захотел, понимаешь. Вот. И пошёл один брат чтобы сказать другому, мол, так и так... А тот другой, не выслушав его, тресь и убил, типа Каин Авеля.
       Ной смеялся децибелами, мы с Людмилой тоже не сдержались.
       - Ещё не дочитал, - недовольничал дядя Саня. - Каин Авеля по дури завалил?
       В тесноватой каптерке дяди Сани, выдув "Сангрию", мы взорвали пару штакетин с клевером, содержавшим тетрагидроканнабинол. Связующей нитью повествования случилось так, что я абсолютно выпал из времени и пространства. Помню, что обматывал зачем-то себе запястье полихлорвиниловой изолентой, пытался куда-то залезть за синими гладиолусами и регулярно совестился своими невыученными уроками. "Катастрофа, а не малец", - сказал дядя Саня про меня, кажется.
       Около трёх пополудни я очнулся возле Свято-Духова кафедрального собора.
       - Сейчас упадёт, - предупредил Ной, указывая на мужичка в дерматиновой шляпе, шедшего перед нами пьяным вдрызг.
       Действительно, мужичок, словно сделав лирическое отступление, повалился метрах в пяти от церкви и полностью вырубился, вроде ноль на массу, а его дерматиновая шляпа отвалилась от головы и легла рядом, чуть откатившись по спераливидной траектории.
       - Тянется народ в церковь, - проиронизировал Ной и бросил мужичку в шляпу 5$.
       Людмила перед собором мелко перекрестилась, мы - нет: гордыня не в счёт, просто в армии Христа - не значились.
       Там, внутри, я заглядывал в лица иконам, не просил у них - изучал. Странно мне было. Ведь недавно я готов был в них плевать, бить в них кулаком и ногами...
       - Ты чувствуешь присутствие Бога? - поинтересовался Ной с шутливой издёвкой. - Молчишь? Ну и правильно. Плод древа молчания - мир. Молчи, но чувствуй, думай, ибо в мыслях, как утверждал Бенедикт Спиноза, нет ничего такого, чего не могло быть в чувствах. Возможно...
       - Возможно, умение молчать гораздо ценнее, нежели умение говорить? - перебил его священник, незаметно приблизившийся к нам справа. Пристально посверлив нас буркалами, он вкрадчиво спросил Ноя: - Ну что? Надумал?
       - Да нет, - ответил Ной. В его противоречивом "да нет" он был весь целиком. - Вы же знаете. У нас сложные отношения с Богом. Просто приятно постоять, подышать ароматом расплавленного воска. Благотворно для простуженного горла. Простите. Нам надо идти.
       И Ной направился к выходу.
       "Находясь сверху, Бог, как кукловод, дёргает нас за невидимые нити, уподобляя нас марионеткам, - подумалось мне тогда. - Находясь здесь, Сатана действует противовесом".
       - Мечется. Но меченый, - тайно сообщил мне священник. - Бог любит его. Но любит ли он Бога? Надеюсь... Присматривай за ним. Береги его.
       - Сфинкс, где Людмила? - спросил Ной на пороге.
       Людмила пыталась что-то купить. Я указал на неё Ною, и мы к ней подошли.
       - Это погребальный крест, - предупредил Ной.
       - Ну и что? Зато красивый. Такой большой. Правда мило? - противоречила Людмила легкомысленно, кокетливо примеряя крест к груди.
       - Чем больше крест, тем тяжелее его нести, - заметил Ной.
       Вернув распятие торговке-лоточнице, Ной схватил Людмилу за запястье и выволок её на свежий воздух. Наш знакомый мужичок по-прежнему валялся в пяти метрах от собора. Кроме того, что пожертвовал ему Ной, в дерматиновом шлеме мужичка топорщилась пара-тройка рублей, а мелочуга со дна подмигивала медно-никелевым блеском.
       - Прошляпил чудо, чувак! - заорал Ной на мужичка, толкая его в спину и подтаскивая денежный дерматин. - Только что Бог пролетал, тебе вот к пенсии подбросил.
       Затем мы погнали на улицу Освобождения и провели там остаток вечера, зыря в телек и поедая овсяное печенье с молоком.
       Ближе к ночи Ной сварил в черпаке "бинтик", через ватку на игле втянул "чернуху" в шприц и передал его Людмиле, после чего она "ужалила" его под жгут "в столицу Австрии".
       "Пусть бледные стихи текут в бескровных венах", - подумал я цитатой из Рембо.
       - Нравится, когда в правое ухо шепчет Бог, а Дьявол - в левое, - пояснила Людмила.
       Глубокой ночью спустился туман и светофоры, предупреждая, мигали жёлтым, и фонари горели рассеянно и молчаливо, а мы укрывались клетчатым пледом с кистями и, наверное, клетчатыми с кистями ощущениями. Между мной и Ноем лежала Людмила. Я чувствовал её тело, готовое отдаться, слышал её неровное возбуждённое дыхание... А потом мне виделись сны - воспоминания из прошлой жизни, как говорил Ной.
       &&&
       Аллюзии возникают непременно. Особенно, когда посмотришь кино на историческую тему, снятое задолго до твоего рождения. Например, фильм "Александр Невский", снятый в 1938 году, рассказывает о мрачном времени русского средневековья. Разумеется, в русском средневековье кинематограф отсутствовал. В 1938 году не было меня. Однако кинематограф уже, как понимаете, присутствовал. Фильм "Александр Невский" сделан в представлениях о русском средневековье, пусть даже очень прогрессивных, 1938 года. Представления конца XX века об истории, в том числе и о русском средневековье, весьма заметно отличаются от такого же рода представлений начала XX века. Это естественно. Если учесть продвинутость технологий, то кино, на одну и ту же тему, снятое в 1938-ом будет в сравнении с фильмом сделанным в 1983-ем совершенно другим. Однако не это важно. Важно то, что глядя летним утром 1983-го по телевизору "Александр Невский" датированный 1938-м, я поймал себя на невольной аллюзии: будто кинофильм не художественный, а документальный.
       Утром Ной меня спросил:
       - Ты со мной?
       "Да. Конечно да".
       Поберляв жареной картошки и запив травяным чаем, мы собрали нужные вещи, заперли квартиру, погрузились в Ковчег и отчалили... На моём беззвучном языке я попросил заехать "ко мне": надобилось оставить моей сердобольной матери весточку, чтобы она была в ведении, чтобы не поседела раньше времени, чтобы не объявила всесоюзный розыск. Пока Людмила и Ной подождали в машине, я поднялся "к себе", надел чистые носки и рубашку, набросал в рюкзак шмоток, выгреб из холодильника почти все съестные припасы, начертал на салфетке примитивное "прости, мама, корми рыбок" и тэ дэ и тэ пэ, сыпанул в аквариум сухих дафний, полил цветы...
       Мчащийся Ковчег. Дорога. Что может быть прекраснее?! И что бессмысленнее? Ты недвижим, а пейзажи, время, события - проносятся мимо. Впору вспомнить Эйнштейна с его теорией относительности...
       - Ты сухой спирт уже пробовал? - спросила Людмила Ноя и подмигнула мне.
       - Какой? - тупил Ной, сосредоточенный на трассе.
       - Такой! В таблетках. В магазине "1000 мелочей" продаётся.
       - И что?
       - И то! Таблетку заглотнул, водичкой запил, животом взболтнул и пошла реакция.
       - Да ну?
       - Вот тебе и "да ну". Главное, экономично. Экономика ведь должна быть экономной.
       Незадолго до захода мы свернули в лесной массив, по колдобинам пробрались вглубь, подальше от магистрали, и сыскали местечко для ночёвки. Подсобрав ломкого хвороста, мы разожгли костёр и жарили на весёлом пламени хлеб с колбасой, нанизанные на прутики, а после, прислушиваясь к звукам ночного дендрариума, курили марихуану.
       Реальный мир открывался некой ирреальностью, и наоборот. Прилив - отлив, прилив - отлив, прилив - отлив... Треск костра или щелчок обломавшейся ветки в тёмной тишине леса перерастал в запил Джимма Пейджа, а внезапный полёт птицы рождал раскатистое звучание Пинк Флойд. Кажется, среди древесных крон я видел своими глазами проказника Эола, бога ветра древних греков, шутливо пиликавшего на свирели.
       Дымящиеся, ещё полные жара угли Ной разбросал, когда костёр погас, и постелил поверх них срезанные еловые лапки. Земля согревала нас теплом пробивавшимся сквозь хвою, а укрывались мы клетчатым пледом с кистями и чёрным небосводом.
       Внутри грудной клетки, сдерживаемый прутьями рёбер, кто-то настойчиво стучался. Тук-тук-тук... Словно требуя, чтобы ему срочно открыли. Тук-тук-тук... Моё безудержное сердце рвалось наружу. Тук-ту-тук... И тотчас я услышал сердце Ноя и Людмилы. Удары их сердец были иными. Они бились на разных частотах, у Ноя медленнее, у Людмилы быстрее. И вдруг я представил все сердца мира. Миллиарды сердец! Но теперь они сообразовывались в моём воображении с часами. И сразу же мне подумалось: "Почему часы назвали часами? Почему их не назвали минутами или секундами?" Я отчётливо представил миллиарды часов, кем-то заведённых и надёжно спрятанных по грудным клеткам... У одних они спешили. У других - опаздывали. У третьих шли эталонно. Каждый удар отмерял отпущенное время...
       Утром была роса - повсюду. Наверное, на всём белом свете лежала роса.
       Проснувшись, мы были поражены зрелищем обсыпанной грибами поляны. Господь Бог, видимо, бросил все грибы леса на ту поляну.
       - Xerocomus subtomentosus, - идентифицировала Людмила, срывая обычный зелёный моховик.
       - Scleoderma aurantium. Ложнодождевик обыкновенный, - проумничал Ной, указывая на гриб, который я знал ещё с лагерных времён пионэрской "Ясной поляны" под названием Цыганская Пудра. - Обратите ваше внимание! Russula cyanoxantha. Сыроежка разноцветная. Употребление: съедобен. Допущен ГОСТом в заготовку.
       - Какие у нас обширные познания! Откуда? - удивлялась Людмила.
       - Прочитал. В книжке "Макромицеты", - отмахнулся Ной.
       Распалив костёр, мы поджарили собранные и нанизанные на прутики грибы, и умяли их с удовольствием, а затем собрались, погрузились и помчались по залитой Солнцем дороге навстречу Крыму.
      
       &&&
       В Алуште Ной снял квартиру. В Алуште мы зависли на три дня, прожариваясь да полощась, попивая качественный массандровский портвейн и азартничая на теннисном корте, где скамеечки были исписаны убористым почерком на вечные темы революции ("Борись с системой", "Не сочувствуй анархии, делай анархию"), а также детской сатирой и юмором ("Продаётся крупно-кошачий скот", "Бокс сосёт ловко за 1 копейку"). Короче, если собрать все топоры по деревне и кидануть их в глубокий колодец, то булькнет будь здоров не кашляй. В неказистых общественных сортирах славного города Алушта, по обыкновению разукрашенных и расписанных разной похабщиной, так же можно было отыскать великое множество перлов, типа "не спи, замёрзнешь", или стихов в стиле "муха села на варенье, вот и всё стихотворенье". Однако именно из таких нужных учреждений я прочитал следующие скромные строки:
      
       Писать на стенах туалетов...
       Сие ремесло немудрено.
       Среди говна мы все поэты.
       Среди поэтов мы говно.
      
       На могучих стволах деревьев рядом с почтой и на самом здании телепались на ветру развешанные бумажки с информационными текстами: "Коля, мы по адресу...", "Нехайцев Н.А, ждём в 17.00 возле кинотеатра", "Ушёл в нирвану, приду в три" и тэ дэ и тэ пэ. Возле почты, там же висело объявление, намертво приклеенное к водосточной трубе: "Ной, я уже в Алупке. Каждый день, у Воронцовского дворца. Ровно в полдень".
       - Без подписи, - произнёс Ной задумчиво. - Наверно, Трифон из Тюмени. Его манера.
       Там, в Алуште, два дня мы играли в теннис, на третий - кто-то украл сетку, через которую мы перебрасывали мячик. Третьим днём из Алушты мы уехали.
      
       &&&
       Продвигаясь на запад, нам пришлось менять направление неединожды, петляя порой по серпантинистым ландшафтам. Встречный ветер начисто сносил скальпы, и шкура на лицах превращалась в потрескавшуюся пустыню. Обзывая Чёрное море рассолом, Ной не особо жаловал и курортников, вовсе не различимых с высоты космоса. Внимательно читать оглавление книг, типа меню в ресторанах, можно, учил Ной, только вряд ли таким образом для себя откроешь, что когда сероводород достигнет поверхности черноморского бассейна и какой-нибудь мимоход, дабы прикурить, зажжёт спичку, то тогда рванёт с такой мощностью, что берега Болгарии и Турции оплавятся, а жареной рыбой запахнет даже в Аргентине. А спустя некоторое время, когда "рассол" превратится в водоём поломничества и погружаться в него будут не затем чтобы побултыхаться и поплюхаться, либо справить малую нужду, но затем чтобы совершить священный ритуал омовения, подобно йогинам с берегов Ганга... Впрочем, полуденный зной принудил нас стопорнуться на безлюдном побережье вблизи от Гурзуфа.
       Покуда Людмила забавлялась с волной и, задорно смеясь, разбрасывалась брызгами, я (облепленный песком) баловался с крабом, которого поймал Ной. Я сделал крабу из камней ванночку и, строго осаживая, не позволял ему драпануть из неё в морскую пучину. Тогда же, вооружившись подводным ружьем, напялив маску и ласты с трубкой, Ной часто исчезал из поля зрения. Поглощённые собственными развлечениями, мы с Людмилой не заметили как в наших заповедных пределах возник незнакомец, облачённый, вопреки невыносимой жарюге, в тёмную рубашку с галстуком. Точнее, пиджак он держал на крючке указательного пальца, перекинув его через левое плечо. Мы заметили незнакомца почти синхронно, но всё-таки он был очень внезапен.
       Выбравшись из воды, Ной снял снаряжение и положил его на недостроенный пирс или волнорез (как там его?). Незнакомец неспеша подошёл к Ною. Голый, или почти голый человек, рядом с одетым выглядит нелепо и беззащитно. Однако по отношению к ружью Ной находился гораздо ближе...
       Мужчины о чём-то тихо беседовали, пока я втихаря пытался уловить содержание их разговора. Увы, мне мешал шум волн, разбивавшихся о берег, а ветер сносил даже отдельные буквы их разговора в неизвестном направлении. Было видно лишь, что Ной пытался нечто объяснить, а незнакомец, сунув руку в карман брюк, как будто бы понимающее кивал. Судя по всему, их связывали давние и весьма сложные отношения. Не осмелился бы сказать, что отношения эти были враждебными. Но что с того?! Тревога пронизывала меня насквозь.
       Затем, сохраняя на своём лице маску притворного расположения, незнакомец сказал Ною что-то явно угрожающее, развернулся и лениво зашагал прочь. Слегка перекошенное лицо Ноя отражало серьёзность и растерянность, а напряжённый взгляд выражал рассеянную сосредоточенность. Мы с Людмилой двинулись ему навстречу. Внезапно глаза Ноя сузились. В них промелькнуло нечто зловещее. Хотя, возможно, таким образом отразился луч Солнца. Так или иначе, однако, стремительно нагнувшись, Ной схватил ружьё. Мгновением спустя он направил его прямо в спину уходящему...
       Я уже видел в том странном рапиде, опережающем настоящее, который в критические секунды рождало моё сознание, как побелевшим пальцем Ной топит курок, как сорвавшаяся с тетивы стрела пронизывает горячий воздух, как она впивается, разрывая рубаху и плоть, в спину незнакомца... Я был бессилен что-либо изменить. И казалось, вот-вот это случится. И казалось, что случится это неизбежно...
       - Не надо, Ной, - попросила Людмила спокойно.
       Ной не мог слышать слов Людмилы из-за расстояния и погодных условий. Только она произнесла это так, что ослушаться её было просто невозможно.
       - Иногда так хочется, - сказал Ной полушутливо и опустил оружие.
       "Moderato con fuoco, - подумалось мне почему-то по-итальянски и тут же перевелось на русский: - Умеренно с огнём".
      
       &&&
       Не секрет, к аргументам приятного нам собеседника мы относимся снисходительно, а неприятного - с неконтролируюмым предубеждением. Дальше - больше. В Гурзуфе возле пивнухи мы столкнулись с Урелом, дюже жадно глотавшим ячменный напиток и утиравшим губы локтем, отчего он походил на пожилого беспризорника, недавно сильно переболевшего энцефалитом. Плетёные пыльные босоножки, грязные промасленные джинсы, майка-решето. Холщёвая торба с грубым трафаретом Демиса Руссоса болталась за спиной Урела, а из неё выглядывала теннисная сетка.
       - Знакомая сеточка, Урел, - процедил Ной вместо приветствия.
       - О-о-о!!! - протянул Урел удивлённо, и из пасти у него пролилось пиво.
       - Вроде не собирался? - спросила Людмила безразлично.
       - Никогда не нужно откладывать пьянку назавтра, а еблю на старость, - ответил ей Урел, типа подражая Омару Хаяму.
       Вкратце Урел объяснил, что торчать в вонючем от плавящегося асфальта Минске ему надоело, поэтому вот и подался на Южное побережье Крыма, где урбанистические миазмы развеиваются местными ароматизированными воздушными потоками.
       - Плюнешь - шипит, - объяснял Урел разницу. - Но, главное, вонь!!!
       - Говнюк, зачем ты сетку украл? - третировал его Ной.
       - Жмёшься за общественную собственность?! Вот, если я кому-то чего-то должен, так я ему прощаю, - отрезал Урел.
       - Не стыдно? - совестила Людмила укоризненно.
       - Ленин что сказал? Надо делиться! - защищался Урел.
       - А Сталин сказал, что нужно иметь своё, - уравновешивал Ной.
       - Можно я побуду таким, каков я есть на самом деле? - попросил Урел вежливо.
       - Хорошо излагает, - похвалил Ной. - Поднахватался ж где-то манер.
       - Выражаю Вам свою признательность, - кланялся Урел.
       - Не стоит... благодарностей, - отвергал Ной нерешительно.
       Идейный ворюга Урел, ничуть не извиняясь, признался, что в Алуште "скорефанился с клёвым штрихом из Улан-Уде", с которым они надумали заграбастать "маленечко" даров "рассола", что после неудачной рыбалки, прикинув "болт к носу", Урел оставил партнёра в Алуште, а сам с приватизированной сеточкой соскользнул в Гурзуф.
       - Дефиктивный. Нет ума - считай калека, - фыркала Людмила брезгливо.
       - Переходим к прениям? - приструнивал Ной Людмилу.
       - Замочим? - приглашал Урел к мировой, потискивая теннисную снасть.
       - Трюкач! И так влажный. Даже слишком. Просохни лучше, - посоветовала Людмила.
       Необременённый практически никами моральными принципами, Урел нагло тырил из магазинов, огородов, сумок - где и что придётся - продукты питания и спиртные напитки. Однажды, минуя контролёра, Урел пробовал прощемиться на танцплощадку, но хитроумные стражи измазали железную ограду дёгтем, поэтому Урел и выглядел столь неопрятно.
       Интеллигента, говорят, за версту видать. Только что делать, если зрение неважное или вообще слепенькому?! В таком ракурсе, доложу вам, весьма пригодится обоняние: всё-таки, говорят, интеллигенты моются чаще, чем не интеллигенты. В вышеуказанном смысле, Урел был далёк от этого, сие было видать за версту даже слепенькому. Кроме того, на месте Урела правильный человек держал бы свой рот на амбарном замке: ибо пахло оттуда не очень, во всех смыслах буквально.
       Урел был прост до хамства и разговорчив до болтливости. Под воздействием джефа, вероятно, качества его гиперболизировались. Чистых эмоциональных типов, вроде, в природе не существует, однако джеф превратил Урела в классического холерика.
       - Самолёты я любил с детства. Сидишь, срёшь, бывало, в поле где-нибудь. Кузнечики вокруг цыркают. Цырк-цырк-цырк. Бабочки кулдыхаются. Кулдых-кулдых-кулдых. Травка потихонечку растёт, - откровенничал Урел уже под вечер на набережной, где мы посасывали крымскую мадеру. - Бывало, на травку ту срёшь, а небо в самолётах... Я всё думал, видно ли меня сверху? В детстве я махал и честь отдавал. А потом, лет четырнадцать стукнуло, летел в Самарканд к бабуле... Ну, думаю, дай гляну, как там оно сверху, видно чего? Посмотрел - облом. Ни фига не видно. Можешь себе срать или вкалывать, или горло кому резать... Всё одно - ни хрена... Так что "мне сверху видно всё, ты так и знай" - это махровый трындеж и провокация. И знаешь, Ной, у меня такое чувство, что Тот, - он тыкнул пальцем в небо так будто был с Тем "на ты", - тоже ни хуя не видит. Или не хочет видеть... Или нет Его вовсе. А, Ной?
       Ной молчал.
       "Где сила, там и право, - вспомнился мне Шекспир и сейчас же подумалось: - Если добро обязательно побеждает зло, то, получается, кто побеждён, тот и злой!"
       У Пивных сосков11 на пьяной аллее12 Урел сообщил мне, что трахнул Фризби.
       - Она ж растение. Ей ведь углекислый газ нужен. Иначе пропадёт, - трепался Урел похабно. - Стаканчик портвешку, травки на пых и всё, готовчик. Плечевая. Латынь знаешь? Магнум пенис базис вита! Переводится, большой член - основа жизни!
       Мне невольно просканировалось, как под осыпающимся жасмином, когда Урел играл в "Что? Где? Когда?", пристарелая нимфетка Фризби говорила мне, что она впечатлительная, что у неё в голове очень часто мутится, что тогда мышцы или сухожилия её непроизвольно сокращаются, и хочется сжаться в комок. "Это подсознательно", - говорила мне она вовсе не жалуясь.
       "Козёл, - подумал я про Урела.
       Привычный к сравнительному анализу, я спросил себя: "А ты кто?"
       "Ну уж я-то точно не козёл!" - ответил я себе тутчас, то есть здесь же сиюсекундно.
       "Вот если бы таких козлов, типа Урела, не было, а все были бы такие не козлы как ты, тогда кто бы был козлом?" - спрашивал я себя.
       "Не знаю, - отвечал я, - как там будет, но только всегда козлами отпущения были не козлы, а вот именно из-за козлов..."
       Мы переночевали на пляжных лежаках, и шум моря с ветром заглушал мысли...
       Когда же рассвет коснулся горизонта, Урел повёл нас в хиппейский лагерь, разбитый на окраине Гурзуфа. Пропешкодралив пьяную аллею, турбазу "Спутник", где испокон веков гуливонил комсомольский актив, мы поднялись чуть в гору и добрались.
       Девять палаток цвета хаки, впившихся в склон тряпичными домиками с повисшими крышами, были похожи на походные пристанища остатков армии варваров. Убитыми влёжку вокруг да около валялся полубезжизненный народ, атакованный, видать, диким приступом хронически вредного метаболизма. Здесь же произвольно грудились порожние бутылки из-под портвейна: их пустота, стандарт и количество наводили на ассоциации про гаубичные гильзы, ещё дымящиеся на поле битвы с Зелёным Змием. Антуражу недоставало склоненных знамён с кисточками.
       "Мне кажется, порою, что солдаты, с кровавых не пришедшие полей..." - напелось мне невольно нечто антимилитаристское.
       Прямо в центре разбитого лагеря, недалече от серебрившегося золой костровища, высился шест, вторкнутый в землю, на вершине которого побалтывался под рваным ветром целлофановый мешок, почти на треть, как выяснилось вскоре, заполненный марихуаной. Под шестом сидела Фризби в одних носках. Разрисовывая себе фломастерами ноги, она вряд ли что-нибудь воспринимала, но линии получались ровными, а узор - декоративным и очень экзотическим. Метрах в девяти от Фризби зияла пропасть, на дне которой шумно плескалось лазурное, ровно подкрашенное медным купоросом в прыжковом бассейне, море, именуемое по зловеще-странному стечению обстоятельств Чёрным. Там, над пропастью, вцепившись в ствол дикой вишни, свешивался буховатый патлатик, на спине рваной майки которого было самопально вышрифтовано просьба-предупреждение - "не стой над душой". Парню было дурно. Он блевал.
       - Ихтиандра кормишь?!! - прокричал Ной поверх рёва бушевавшего "рассола" и вырывал его, вот-вот готового упасть в пропасть.
       - Дружище! Ой лихо ты меня. Вовремя очень. Как стыдно, чуть с трибуны не упал, - промямлил парень благодарно.
       - Его Писательство Свиридов. Сева Сфинкс, - представил Ной нас.
       - Очень приятно. Извините, Сева, я несколько не в шоколаде. Понимаете, этот грузин Камикадзе... Бля, я хуею с этих русских! Ой, всё это так... Ай! Сплошные ангидриды. Какая уж тут архитектоника. Кишки болят. И ведь не сквозанёшь, - бормотал Свиридов, а потом встряхнулся, сконцентрировался на меня и почти акустично произнес: - Я думал мы одного разлива.
       - Все мы одного разлива. Возраст здесь не при чём, - сказал Ной. - Что нового?
       - Ничего. Кропаю, - буднично ответил Свиридов. - Финдепец уже почти.
       - Свет в конце туннеля будет? Чем всё закончится?
       - Будет тебе свет, будет. Неземной. Вот убью его, и будет.
       - Как это убью?
       - А вот так! Стрихнином отравлю, и хана.
       - Да-а-а, труба дело. А зачем?
       - Потому что он должен жить...
       Отбрехнувшись от Ноя, Свиридов как-то глумливо пощурился на меня с головы до пят, размашисто перекрестил (только не вдоль и поперёк, а по диагоналям) и баском наглого двоечника из духовной семинарии, сказал:
       - Во имя яйца, сыра и свиного уха. Алюминь!
       "Многое тайное даже в наши дни научно-технической революции становится явным, - подумал я скоропалительно. - Большинство не способно это воспринять. Большинство не может усвоить то великое малое, что щедро даётся им свыше. Таким образом, большинство остаётся в меньшинстве".
       Распластанного на сквозняке, Свиридова опять замутило, и он, перекрывая рёв моря, принялся блевать с небывалой мощью, приятного всем аппетита, отчего мне нестерпимо захотелось законопатить уши ватными тампончиками, но гораздо прежде я прочитал на груди его майки текст, сделанный тем же самопальным шрифтом - "у меня ничего не написано".
       - Чики-чики-крамачики зарезали рака. Всем деткам по чуть-чуть, ну а Сфинксу срака, - очнулась от своего художественного занятия Фризби.
       - Ну как? Кайф? - спросил у неё Ной, измерив взглядом шест с пакетом.
       - То-о-о-та-а-а-а-льный! - протянула Фризби.
       "Били-били, колотили, морду в сраку превратили", - пришла мне на уставший ум детская, но жестокая считалочка.
       Превозмогая лень, мы сварганили хавку в казане и затем молча скребли ложками о железные миски так, что наш скрежет и лязгание доносились до образцово-показательного пионэрлагеря "Артек".
       - Нет, ну это конечно да. Кино, вино и домино, - пробило Свиридова как-то шизово. - Хаксли, хуяксли. Расширением сознания мозги попудрить... Мастак. Визажист класса люкс. А вот если это процесс пошёл, то куда, а? Вот который сейчас час?
       - Как и вчера, - ответил ему один из прежде павших бойцов, плотно налегая на лапшу с туханом.
       - Ага, без пяти минут как спиздили, полчаса как ищут.
       Существует мнение, что круг - это замкнутая прямая. Я заметил, что присутствующих в нашем круге прямолинейный угар Свиридова не колыхал практически абсолютно. Никто ему не поддакивал, но никто и не возражал. Он был как радио, которое можно слушать или не слушать, но которое вырубить невозможно. А Свиридов продолжал:
       - Опять-таки Сартр этот, рожа протокольная, со своим адом! Ад. Где ад?! Ау-у-у! Айзохенвей, бояре! А где боярин Шуйский?! Ад где?! В пизде?! Нет, говорит Сартр, ад - это другие. Хуй, как колбаса. Ломтями нарезай! На пятаки! Кругляшами до копейки!! Пожил бы с моё в этой стране да с этим народом, он бы живенько у меня прочухал, где у нас ад. Ад - это у нас здесь!!!
       Свиридов постучал указательным пальцем себя по лбу, вроде отбойным молоточком, пробежал вдоль виска и нырнул в ушную ракушку.
       - Во! А я что говорил!! Недаром сера из ушей прёт, - восторгался он, с болезненным видом ковыряясь в своей ушной штольне.
       Потрапезничав под сопровождение глумливо-прикольных речей Свиридова, мы спустились к рассолу, где решили провести Солнце до горизонта. Терминаторша Людмила изобильно бомбардировалась инфракрасно-ультрафиолетовыми лучами, хозяйственник Ной, заботясь о насущном, нырял за рапанами да крабами, непредсказуемого психобиоэнергетика Свиридова всецело нейтрализовала статья в "Шицзе цзинцзи добао"13, а Фризби разгуливала по пляжу в розовых хлопчатобумажных трусах и типа лифчике от изобретательницы Каресс Кросби, соединившей в 1913 на своей груди два носовых платка. Фризби не было дела ни до кого. Сначала от нечего делать, я тоже прожаривался. Затем, стараясь быть полезным хоть чем-то, я помогал Ною в решении назревшей продовольственной программы, то есть лазал с маской и трубкой на глубину. После чего с чувством выполненного долга отдыхал рядом со Свиридовым, подсматривая в усеянную иероглифами газету.
       Мой внутренний мир от психической и физической усталости словно лишился опоры, а внешний мир сделался для меня чудовищным сплавом из утомительно навязчивого звука и изображения. Доподлинно определить тот внешний мир с помощью языка вряд ли возможно. Условно говоря, он был похож на беспрерывно вращающийся калейдоскоп в сочетании с гулкой какофонией. Надо уточнить, что внешний мир представлялся мне таковым когда, прикрыв глаза веками, я пытался уснуть. Усталость была столь велика, что Морфей не мог пробиться к моей сущности, атакованной вовсе даже не внешним миром, а болезненным его восприятием мира внутреннего. Надеясь спастись от разрушительности своего внутреннего состояния, я принялся мысленно огораживаться от внешних факторов. Я построил некое виртуальное здание, внутрь которого, точнее в одну из комнат которого, я поместил свою сущность. Что находилось в здании - не знаю. Впрочем, это даже неважно. А комната имела форму параллепипеда. Кроме меня, комната была наполнена пустотой. Вернее, Пустотой. С большой буквы "П". Я видел эту Пустоту. Там, в комнате, было спокойно и тихо, не глухо, как в танке, а именно тихо и спокойно. Я видел эту тишину и спокойствие. Однако откуда-то снаружи до моего слуха доносились голоса. Иногда был слышен один вполне внятный голос, значение слов которого мне было непонятно, как бывает непонятно значения слов чужого иностранного языка давным-давно утраченного и всеми позабытого. Гораздо чаще я слышал нечто знакомое, но такое отрывочное и бессмысленное, что говорить об этом несерьёзно. Да и фразы принадлежали множеству источников. Так что вычленить из пробивавшегося сквозь стены шёпота хоть что-нибудь полезное было просто невозможно. Вероятно, я построил здание с плохой изоляцией. Но сносить его и строить на его месте новое более надёжное - у меня не хватало энергии. А звук уже утомлял, как утомляет таинство конфермации. Нужно было срочно избавиться от него, от его назойливости. Хоть как-то. Но как?! Решение вопроса я нашёл довольно быстро. Я принялся материализировать из своего воображения матрацы, обычные ватиновые матрацы. Я материализировал матрацы и методично их выкладывал по всем периметрам комнаты: пол, потолок, стены. Матрацы я пригонял вплотную, так, чтобы ни один звук не пробился сквозь щели между ними. А когда моя работа была закончена, я не без удовольствия услышал полную тишину и спокойствие. И синхронно на меня нахлынуло ощущение абсолютной гармонии. Ощущение нахлынуло на меня волнами, подобными на волны цунами. Я сравнил эти волны с цунами лишь только благодаря их энергетической мощи, с той разницей, что они были не разрушительными, а созидательными. Эти волны разбивались о меня, как разбиваются черноморские волны о скалистый берег Крыма. Они достигали меня и, преломлённые, но не утратившие силу, возвращались обратно. Таким образом, возникшая реверсивность невольно наталкивала на сомнения о первоначальности импульса движения (ко мне, или от меня), аналогично сомнению в приоритете курочки или яичка (кто кого снёс, и кто кого вылупил). Не сказал бы, что вопрос требовал немедленного решения. Твёрдость моей цельности осталась непоколебима. Однако вскоре до меня стало доноситься нечто нечленораздельное. А затем я заметил брешь в своей обороне. Край одного из матрацев на стене был отогнут. Приблизившись, я подоткнул его на прежнее место. Но неразборчивые звуки от того не утихли, а напротив - сделались более явными. Я осмотрелся и обнаружил, что матрац на соседней стене отвалился почти полностью, держась только лишь, фигурально выражаясь, на честном слове. Дабы исправить его положение, я ринулся к нему, но поздно. Матрацы уже падали с потолка на пол, и даже с пола на потолок. Они трансформировались, как трансформируется писчая бумага в жаровне. Совершенно не важно откуда (снаружи или изнутри) исходил этот адский жар. Главное, что вслед за сгоревшими и рассыпавшимися в прах матрацами, я понял что начисто лишился построенного мной здания вместе с комнатой, в которую была помещена моя сущность. Внешний мир проникал в мой внутренний мир беспрепятственно. Однако теперь он не раздражал меня, как прежде. Совсем наоборот. Я проснулся от мерного шума волн рассола, которые, впрочем, были примерно такой же звуковой плотности как и перед тем как я заснул.
       - Такой молодой, а уже храпит! - проворчал Свиридов, заметив моё пробуждение.
       - Не отвлекайся. Лучше выясняй чем харакири отличается от сепуки, - вяло защитила меня Людмила, небольно подкалывая Свиридова.
       - Дура, это китайская газета, - бросил ей Свиридов прямолинейно.
       Отношения между Людмилой и Свиридовым были определённо давними. Они будто находились в постоянной лёгкой конфронтации. Впрочем, эта конфронтация не носила даже оттенка враждебности. Они принимали друг друга как таковыми полностью, свято соблюдая при том суверенитет.
       "Вот крадётся вдоль забора половой агрессор Вова", - долбил мне кто-то в мой мозг.
       "Я не Вова", - открещивался я от терроризировавшего меня заклинания.
       "А кто ты?" - спрашивал меня кто-то.
       "Я - Сева", - отвечал я.
       "Вот крадётся вдоль барьера половой агрессор Сева".
       Замечено, что алкоголь у многих сильно активизирует сексуальность. Современного чарлюсика "Крыжачка", например, накатить и помчалось. Ведь "Крыж..." - танец смерти. Нормальненько так на пять рыл разойдётся. Уверяю, так же истинно, как сухость во рту при пробуждении. 5Х5. Если уж жизнь - род болезни, то смерть - это выздоровление. Однако я был трезв.
       Я трахал Фризби в тёмном прохладном и прихлюпывающем о волны гроте до судорог, будто боясь её потерять, и снова она воображалась мне растением, - какой-то водорослью, типа Laminaria saccharina. Я знал, что мозг Фризби отравлен серной кислотой, которую она подмешивала когда-то для кайфа в наркосубстанцию. Процессы под моей черепицей мне были неведомы. Только когда (спустя час, наверное) некая любвиобильная медуза (жалкое подобие вырожденки Горгоны) страстно поцеловала меня в конец, который я полоскал в рассоле далеко от берега, отчего невыносимо острая боль парализовала меня от пупа до колена, я додумался, что производить ласты на каблуках - занятие сомнительное.
       Вечером, когда день бултыхнулся за горизонт, Его Писательство стращал всех биоэнергетически-нейроэндокринным иммунодифицитом (БЭНЭИД), который возникает при повреждении аурного поля, рассказывал про ужасы от электромагнитного облучения телевизора, от которого чёрная дрянь столбом скапливается вдоль позвоночника и вызывает синдром хронической усталости, нагонял мрак, так что аж пупырышки по телу, про вред курения, а параллельно шарлатански находил всяческие веские поводы, чтобы отнимать у его слушателей сигареты, куримые им нещадно, до мозолей на губах. Причём Свиридов не стрелял их: он ими штрафовал. Впрочем, ему никто и не перечил, но аплодировать тоже все отказывались. Короче, ближе к ночи мы наебенились на 3,5 промилле, то есть смертельно.
       - Интересно писать нужно в перманентном режиме, - издевался над нами Свиридов. - Заканчиваться и начинаться, не говоря о замыкающем от внешнего внутренним, разбитые куски текста будут значимым. Таким образом, можно вводить читателя в заблуждение, заканчивая, например, повествование ничего не значащей для самого автора сентенцией. Разумеется, качество продукта обязано быть приемлемым для широких слоёв населения, удовлетворять множество вкусов. Впрочем, перекосы могут иметь место быть на уровне не межличностной системы или социального признака, а скорее по половому и возрастному цензу. Мороженое все предпочитают, но чаще его едят, например, дети, а спиртное чаще употребляют всё же мужчины, нежели те же дети или женщины, зато женщины откровенно захватываются совершенно иными соблазнами. Глобально! Писать нужно глобально! Метод резонансной терапии? Возможно! Опять-таки алкоголизм в большей степени распространён в белой расе. Арабскому миру алкоголь чужд из-за религиозных воззрений, хотя трезвость хитроумные мусульмане преодолевают с помощью психотропности растительных средств, пустивших свои корешки в благодатную почву благоприятного климата в отведённом им наземном пространстве. Наркомания и алкоголизм - вооружённые силы человеческой слабости?! Цитирую: "...наш тёмный, как заросшее паутиной анальное отверстие, народ мог потерять и чуть было не потерял своё сокровенное, что та поволжская старуха, нагнувшаяся за зёрнышком, да так и оставшаяся стоять раком перед лицом приближавшихся цыган и махновцев..." Читайте, друзья мои, читайте! Книга - это источник знаний! Читайте лучше Александра Сушкова, чем какого-нибудь другого Александра. "Измена", называется. Саша Сушков. Говорят, у Гофмана не получалось написать ни строчки без рюмки шнапса. Ежели так оно и было, то лично я Гофману вкупе с лекцией о вреде пьянства подарил бы ящик качественной водки, чтобы побольше ёмких страниц из него повылезало. Человечеству такое положение дел выгодно, ибо престижнее иметь на своём балансе Гофмана-писателя, чем Гофмана-мясника, или прочего добропорядочного гражданина. И поверьте мне, встречаются ангелы со стальным оперением, и режут по живому, типа кардиохирурги. Идеалистический материализм в правовом беззаконии...
       Сновидение превратило меня в учителя школы, обязанного преподать урок на тему "Землятрясение". Втолковываю я чего-то в классе ученикам, кардиограмлю сейсмографом, а подопечные мои ни бум-бум. И так уже и эдак, а они ни бум-бум. Засада какая-то, хоть плачь. Тогда от отчаяния принялся я прыгать. Прыгаю, прыгаю, прыгаю... Школяры на меня уставились так специфически, так заворожённо, вроде на дегенерата некомпетентного. Я им и говорю: "Ребятушки, давайте вместе на три-четыре". И вот мы уже вместе прыгаем, люто так причём. И случился резонанс, а вслед за ним - землятрясение.
       Проснулся я от толчков в плечо. Землю попрежнему сотрясали колебания. Только они были плавными и непрерывными. И дисторсионная мотня хиляла по всему диапазону.
       "Во нажрался-то. Во, блин, окривел", - с горечью подумал я.
       "А вчера, когда я предупреждал о последствиях и спрашивал на кой тебе голова, ты был риторически конкретен, дескать, ты в неё пьёшь", - упрекнул некто мстительно.
       - Хе-хе-хе-хе-хе... Что, гвардеец?! Затрахали-замучали, вроде Пол Пот Кампучию?! - подтрунивал надо мной Свиридов, расталкивая обнажённую Фризби, потешно сопевшую на моем животе.
       Удивительно, Свиридов выглядел так, будто подавляющую часть жизни провел в тренажёрных залах и грязелечебницах, массажных кабинетах и масках, на сбалансилованно-калорийных харчах и строгой психосоматической диете, а табак с алкоголем зырился ему исключительно в кошмарах. Свиридов выглядел статным, как тореодор. Его способность к регенерации поражала. "Если бы у меня была сигаретка, а огонька не было, то я бы очень хотела бы у тебя прикурить, но подойти бы постеснялась", - однажды отвесит ему такому беленькому и пушистому комплимент одна светская дама, препод теории музыки.
       - Эй ты, Натибулл-Хьюгессон14. Крутим педали, покуда не дали. Панки вон уже семян дурмана натрескались. Сейчас жрут камни у моря, аж зубы обламываются, - орал Свиридов шёпотом, тормоша Ноя и сильно сожалея, типа Вася из "Джентельменов удачи" о тюремных макаронах.
       - Камни? Они чего это?! - протирал Ной глаза кулаками.
       - Нравится, - позавидовал Свиридов.
       Оказывается, под маскировкой ночи мы забрались в квартиру приятеля Свиридова, и, чтобы не возникло осложнений, должны были немедля ретироваться, поэтому-то Свиридов и объявил построение в шеренги. Ротопринтированная копия книги М.А.Орлова "История сношений человека с Дьволом" (Санкт-Петербург, 1904) валялась на тюфяке, который на ночь облюбовал Свиридов. Заинтригованный самиздатом, покуда Ной продирал ресницы, я успел прочесть предисловие. "Каждый раз, когда народ меняет свою прародительскую религию на новую, наблюдается одно и то же неизменное явление: боги старой веры превращаются в демонов новой веры, и вместе с тем вся богослужебная обрядность старой веры становится чародейством и колдовством перед лицом новой веры. Так вышло с первобытной арийской религией, изложенной в "Ведах". Древние индийские божества Девы превратились в злых демонов (даева) "Зенд-Авесты". Боги древней Греции и Рима в глазах отцов христианской церкви превратились в демонов и злых духов". Форзац напротив этого отрывка был помечен жирным восклицательным знаком.
       - Массовик-затейник. Предисловие толковое. Дальше там читать нечего. Проверил до финиша, - проронил Свиридов скупо, заметив мой интерес.
       Забрав Ковчег, брошенный возле гурзуфского почтамта, мы подвезли Свиридова и Фризби на окраину хиппарского лагеря и продолжили свой неисповедимый путь, вообще-то, по определению.
       - Вдумайся, в январе Земля находится ближе всего к Солнцу, а июль удаляет нас от этой огненной сферы на четыре миллиона восемьсот километров! - поражался Свиридов на прощание.
       - Какая, хуй, разница? - равнодушничал Ной.
       - Близость к тропику даёт теплоту, а удалённость от камина - прохладу. Соображай, если Солнце к Земле теперь в предельной полярности, то здесь сейчас снег должен лежать, уж точно не в трусах ты выпендриваться.
       - Парадокс. Объявишься?
       - Скоро.
       В Никитском ботаническом саду мы сделали привал: Ной просто падал от усталости, а автомобилем, кроме него, никто не мог управлять. И пока Ной мирно дремал на никитско-ботанической скамейке, мы с Людмилой любовались цветами, чуть скорбили об увядших, собирали опавшие листья, с тревогой думая о приближавшейся осени. О, если бы я владел языком листьев, что в обычае батаков племени мандаилинг, живущих на острове Суматра в Индонезии, я собрал бы их в слова любви и благодарности.
       &&&
       Согласно мандату, ровно в полдень, в Алупке, у Воронцовского дворца мы встретили Т. из Т. - Трифона из Тюмени (точнее по паспорту родом он значился из города Лангепаса Ханты-Мансийского автономного округа, Тюменской области), мужчину, которому уже на первый взгляд было далеко за сорок. Длинные с проседью волосы, ветхие джинсы и линялая полупустая брезентовая сумка выдавали в нём своего человека. Изначально мне, правда, не понравилось, что Т. из Т. назойливо напевал популярную советскую ВИА "Земляне", точнее их хитовую композицию про то, что "снится нам не рокот космодромов", "а снится нам трава у дома, зелёная-зелёная трава". Впоследствии же, выдымив с Т. из Т. "зелёной травы", выращенной в домашних условиях почти заполярной Тюмени и послушав его пространные рассуждения о плодотворности небытия Жозефа де Местера, я сильно Т. из Т. зауважал. Перебдеть всё-таки лучше, чем недобдеть. Внешность ведь обманчива - раскусить человека можно, лишь только распробовав начинку. Утверждение древних, что человек есть мера всех вещей, говорит напрямую лишь о том, что человек - вещь зазнавшаяся. Однако у всякого правила есть исключения. Охарактеризовать Т. из Т. правильно было бы скалой: человеков такого масштаба обычно узнают по болям в суставах, подобно предчувствию перемены погоды у метеопатов. Ориентированный на античный стоицизм, Т. из Т. ночевал в спальнике под открытым небом и характеризовал своих знакомых музыкантов подобающе: "Стоят, как камни, а пальцы по грифу такие узоры выдают!".
       Поначалу мы изучили Воронцовский дворец снаружи. Эклектичное творение Блора, основоположника романтической школы зодчества, нас сильно впечатлило. Особенно меня. Я не без удивления узнал в Воронцовском дворце, построенном из местного камня диабаза, ту самую виллу, где разворачивались действия фильма "Собаки на сене", первого цветного кино, которое я увидел по телевизору. Затем, дабы познать внутреннее устройство музея, мы пошли на экскурсию. Предварительно завязав тапки-бахилы (таковы тамошние правила), мы пошаркали по крутым залам, обставленным антикварной мебелью, увешанным Снейдерсом с прочими живописцами, поприсутствовали во влажном великолепии зимнего сада, потёрлись по закоулкам и, вынырнув опять наружу, правда, уже без тапочек, бесцельно поплутали по чудо-парку, раскинутому на 40 гектарах, восхищаясь пасущимися павлинами и ужасаясь их дикой крикливости.
       Т. из Т. откровенничал про школьное обсуждение личного дела комсомольца Трифона Протопопова, про собрание, где ощущал себя лягушкой, которую препарируют - это печень, это кишечник, - как поступил после образоваловки в институт, и история повторилась, про то, как в юности курил при матери шмаль, убеждая её в особенностях сорта табака, как однажды под шмалью притащился в цирк, про то, что обожает кубино-шекспировские сигары "Ромео и Джульетта", про то, что хиппи - не новая формация, что киники были таковыми, про то, что практически все святые когда-то были грешниками, что плохое должно существовать, дабы оттенять хорошее, что многие считают его неудачником, никудышником и никчемником, а ему плевать на их сугубое мнение с Вавилонской башни. Примечательный милой обрюзгшестью, Т. из Т. имел вид бродяги, веселый нрав, три высших образования (одно из них заочное) и незаконченную кандидатскую по филологии. Про рыбу-саблю Т. из Т. сказал "не колбаса, бля", говорил: "Ставлю водку об асфальт, и, естественно, она разбивается", он употреблял в своём лексиконе "об" вместо принятого "на". Девушек он незлобливо называл мочалками. Причём всех, без разницы. Даже Надежду Константиновну Крупскую. Рассказывая про устройство мотора (ротатор и эротор), Т. из Т. "выборялся", то есть совершал рывок в момент включения. Спина, по Т.из Т., становилась дыбарем. И т. д. и т. п. Короче, речь Т. из Т. изобиловала точностью, образностью и необычайной энергетикой, присущей настоящей словесной фиоритуре.
       - Ребя, вот мухи ведь посношаются-посношаются, - сообщал Т.из Т, отмахиваясь от назойливых насекомых, - а яйца-то в говно откладывают. И оттуда фь-ю-ють улетают... Вот сволочи, ещё и яйца в говно закапывают.
       - В Смольном, когда он институтом благородных девиц ещё числился, яйца называли куриными фруктами, - умничал Ной. - Дедушка рассказывал. Он бывало чего-нибудь как ляпнет: хоть стой, хоть падай.
       - Полный вперёд, - прочувствовал Т. из Т.
       - Он у него из бывших, - уточняла Людмила. - Дед тех девиц облагораживал.
       - Что ты несёшь!? - возмущался Ной. - Дед тогда был маленьким.
       - А мы думали по другому, - издевательски простодушничал Т.из Т, подмигивая мне. - Маленький да удаленький. Такой маленький, а уже грузин...
       Подковыривая спичкой убитую Т. из Т. муху, Ной делился своими воспоминаниями, как однажды вынужденно таскался с дядей Толей на экскурсию по Чижовскому кладбищу, атакованному тучей комаров. Гражданская панихида возле вырытой ямки, по словам Ноя, превратилась в надругательство над мертвецом. Проштрафифшийся чем-то усопший, мечтая о хрусткой сухости снега, типа качественного крахмала, ухмылялся разыгрываемому фарсу: долдонившие и талдычившие ораторы, защищаясь от кровососущих насекомых, хлестали себя по щекам, как сектанты-хлысты или танцоры-хлопушечники, а комично поёрзывавший народ отмахивался и отвечал подозрительно жидковатыми аплодисментами.
       Из-за декомпрессионного давилова, на которое жаловался Т.из Т, и согласно ван-дер-вальсовым силам, которые по словам того же Т. из Т. определяют сущность жидкостей и молекул кристаллов, а так же отличие реальных газов от идеальных, так вот из-за всей этой херни мы набрали портвейна и стали его глушить. Под портвейн Ной травил приторные сказочки в духе и стиле оживших азиатских комиксов, вроде отштампованных индийской киноиндустрией, и пугал какими-то злобными кришнаитами, о которых ему насекретничал Свиридов.
       Уморившись, мы сгоняли на почту, где Т. из Т. запустил телеграмму, в которой слёзно требовал у кого-то денег. Там же, в конвертно-бандерольной епархии, потная склочная бабка (из очереди) в комплекте бирюзового колера, очень подобном на фрачную пару циркового шпрехшталмейстера, облаяла Людмилу с ног до головы.
       - На пошту у щерсах!? - насупилась она злобно. - Сталиновых на вас мало!
       Полагаю, что сообщество, которое подвергается глупым лимитам, должно неизбежно обрушится в неконтролируемый хаос. Действительно, сидевшие на Людмиле шорты, весьма выпукло подчёркивали особенности её фигуры. Однако что в том такого?! Кроме того, в жару... Люди ведь не тюлени! По всей видимости, у местного населения на сей счёт имелась иная точка зрения. Оно (местное население) в лице бабушек, администрации ресторанов, кафе, кинотеатров... запрещало появляться пред их очи в таком "срамном виде". Запуганные курортники, воспитанные на общепринятом, беспрекословно подчинялись заведённым здесь правилам и напяливали на себя мануфактуру, вместо того, чтобы откреститься: "Ебитесь вы рогом!!!". Обыкновенно, однако, словоохотливая Людмила, замкнувшись, выглядела в своих плотнооблегающих шортах несколько сконфуженно и сиротливо.
       - Делать ей нечего, так она паузы заполняет. Бабушка, похуй. Главное, мне нравится, - пытался её утихомирить Ной.
       - И мне, - поддержал его Т. из Т.
       "И мне", - подумал я.
       Вот обладательницы красивых станов в Элладе могли в общественных местах даже голяком выдрючиваться. Проебали греки Крым! Проебали!! Зачем?! А нечего было руки под хуй затачивать.
       - И мне, - послышалось из толпы получавших и отправлявших.
       В основном без бороды (при щетине) Лимонад не напоминал викинга даже отдалённо. Припухшие от ночных бдений, слепящего дневного светила, таблицы Менделеева, в рассоле растворённой, и возлияний - его глаза, медлительные, вязкие движения, вязкий голос, вязкий взгляд... Безбородый и утомлённый Лимонад скорее походил на ребёнка с заторможенным психическим развитием, переросшего в трудного подростка, а из него - в странного юношу.
       Праздничный обед на пять персон состоялся в парке. Порционничало восемь литров пива и два кэгэ жареной мойвы. Подверженный фиктивной гносеологии, я напрасно тужился представить, что же всё-таки думает рыба о неумолимости своего предназначения. Ложная теория познания увлекала меня не менее жареной мойвы, но тварь Божья, превращённая в продукт, ещё не растворилась в жерновах наших желудков, а мысль безнадёжно застряла где-то на крутом повороте одной из ухабистых извилин.
       Когда пиво иссякло, Лимонад вызвался сквозануть за ним в магазин.
       Покуда суть да дело в томительном ожидании принципиальничали, Т. из Т. вспомнил (дело мастера боится), что недалече в укромном закутке у него припрятано около двадцати порожних бутылок, которые он вознамерился "посрочняку обменять на дензнаки".
       - Живые деньги, - брякнул он и свалил.
       Лимонад с полными и Т. из Т. с пустыми вернулись примерно параллельно.
       - Ты это чего? - удивлённо интересовался Лимонад у Т.из Т, кивая на его стеклянно звякавшую катомку.
       - Да так, ничего, - ответил Т. из Т. - Для самообразования.
       - А это зачем?
       - Чтобы тебе не было за меня стыдно.
       - А-а-а, - протянул Лимонад понимающе. - Тогда законно.
       - Откуда знаешь? - кинула косой взгляд Людмила на Лимонада.
       - Давно живу, - ответил Лимонад скромно. - Дашь закурить?
       - Сначала десять раз отожмись, - строила Людмила.
       - Не понял...
       - Упал, отжался... Хорошего понемножку.
       - Плохая пословица. Уже устаревшая. Вот я новую знаю. Хорошего по нарастающей, - сопротивлялся Лимонад.
       - Не пи... з диравай кружки, - заткнула его Людмила.
       Разумеется, сигарету Людмила Лимонаду не пожалела.
       Вылакав принесённое Лимонадом, мы собрали опустошённые флакуши в теннисную сетку, стибринную Урелом в Алуште, и потащились сдаваться.
       Очередуха была такой, что на виражах нас заносило и колбасила гипоксия, то есть кислородное голодание. Адаптировавшись в паузе и похлопав ставнями на внушительный даже по-советским меркам ГОСТ, мы злодейски попёрли напролом.
       - Граждане-товарищи! Пропустите батюшку, пожалуйста, - торжественно-вкрадчиво просил шедший впереди Ной, указывая с благочестием на Т. из Т. - Войдите в положение! Служба вот-вот, а тут... такие дела.
       Народ расступался. Лишь только одна тётка вяло негодовала:
       - Вечно попам без очереди.
       - Не возбухаете, пожалуйста на здоровье, - гнобил Лимонад воспитанно. - А то ведь мы быстренько вас отлучим.
       Уязвлённый роптанием Т. из Т. стопорнулся, развернулся к тётке фронтом и, свирепо тряся бородой, громогласно исторг:
       - Ты чо-о-о, старуха!? Обалде-е-ела вконец!? Ты-ы-ы как глаго-о-олишь!? Не попы, а слу-у-уги Божие! Так надобно!
       И рыхлая, с варикозным расширением вен, тушка вытянулась в струнку.
       Великий мой доверчивый народ! Как жаль мне тебя порой!
       Провернув операцию "Хрусталь", мы спустились к штормившему рассолу.
       Лимонад тут же рухнул на релакс, сказав что даже у металла есть предел усталости, а Т.из Т, Людмила и Ной затеяли некий междусобойчик. Отделившись к мрачно пенившейся кромке, я созерцал.
       "Вот так и все мы", - думал я. Только как "так" и почему это происходит, и вообще что происходит - оставалось вне моего разумения.
       Стереофоническое дыхание стихии, грозовые облака, метельщик-ветер, подымавший горы мусора и начисто выдувавший из башки все мысли, полупустынный дикий пляж, зажатый меж скалами и шнырявшая в поисках пропитания дворняга. Жалостливый кто-то давал ей объедки, кто-то жестокий гнал её прочь. Подтрусившую собаку Ной угостил мойвой и попоил из горла пивом, а Т. из Т. по-дружески потрепал ей холку. На отсутствие аппетита и жажды бродячее животное вовсе не жаловалось, но что-то его явно беспокоило. Поскуливая, собака вертелась волчком и внезапно, подойдя к спящему Лимонаду и обнюхав его, взвыла, взвыла, как по покойнику! От этого ужасно тоскливого воя меня будто полоснули по спине саблей. Лимонад вмиг проснулся. Его заспанные зенки доверху были наполнены страхом. Пробормоча нечто несвязное, то ли оправдываясь, то ли отшучиваясь, он швырнул в собаку камнем... Вскоре, вроде позабыв о случившемся, мы резались в рамса, впрочем, без особого энтузиазма.
       - Не знаю куда, но ехать нужно, - вдруг сказал Лимонад.
       - Незнание с нужностью плохо сочетаются, - заметила Людмила.
       - Ты чего? - спросил его Ной.
       - Муторно чего-то, неймётся. Может искупаться? Смыть этот бред...
       - Да ну. Посмотри какая грязища. Ещё больше запачкаешься.
       Виртуальщики приезжают в Крым за тем, чтобы, не вылезая из арендованного жилья, пить с утра до ночи не просыхая, наблюдая море из своего царственного далека, разбавляя чистоту потребляемого воздуха густотой сигаретного дыма, грезя южные каникулы скорее в наркотической яви нежели в трезвом сне, приезжают за тем, чтобы, отправляясь в трудовые будни на свой прохладный континент, довольно прокряхтеть, не забывая поблагодарить хозяев за гостеприимность их равнодушия. Морских ванн местные не принимают годами и даже, поверьте, десятилетиями. Логика их поведения проста. "Зачем нам к берегу рваться? Пускай курортники этим занимаются, - полагают они наивно. - Отдыхающие воспринимают Чёрное море культовым водоёмом? Пожалуйста! Для нас, местных аборигенов, оно является не более чем повседневной реальностью! Отдыхающие разъедутся, а море от нас никуда не уйдёт". Риторически - всё абсолютно верно. Однако по той логической тропе от них уходит сама жизнь.
       Приятель Лимонада Юсуф, татарин местного засола, подгрёб к нам вместе с Лёшей Карабахом, совершенно не виртуальщиком. Юсуф подменил меня в карточной игре, а Лёша Карабах, притащивший под мышкой здоровенную доску с нардами, соблазнил на партию незнакомую девушку пососедству: важничая, он популярно объяснил ей правила игры и они забросались костями.
       - Продираюсь, короче, как-то поутряне после серьёзного запоя, - рассказывал Юсуф, правильно раскладывая карты. - Настроение типа на Эвересте без кислородного баллона, то есть всё очень красиво, но всё очень хуёво. Я туда, сюда... Голяк! Ни глотка, чтобы горящие трубы смазать. Вдруг глядь, на кухне чёрт сидит за столом. Всё как полагается. Шерсть, рога, копыта, хвост... Одним словом, чёрт. Ухмыляется. Давай, говорит, выпьем! Я говорю, так ведь нечего. А он, ну деньги-то у тебя есть? Есть, говорю. А он, ну так давай тогда пойдём, купим и выпьем. Значит, пошли мы с чёртом на магазин. Идём себе, разговариваем. Народ на нас таращится. Я даже не обращал на это внимания. Ну что я им мог сказать? Чёрт. Так они это сами видели. Очередь потом была за вином. Народ тоже расступился, дал дорогу. Взяли мы водки пузырь и домой. А дома сели на кухне за столом друг напротив друга, я налил по рюмашке, выпили залпом и чёрт мой тюу-тюу-тюу-тюу-тюу и исчез.
       - А я тоже как-то иду и навстречу Шура, сосед по подъезду, - рассказывал Лимонад. - Пьяный такой, почти в говно. В руке два гаечных ключа. Двадцать два на двадцать четыре и тридцать четыре на тридцать семь. Новенькие, в бумажке из магазина. Я говорю, Шура, ты уже ключ, и хватает тебе юмора ещё ключи с собой таскать. А он: нет, ты послушай. Я из дому на работу в автопарк батин ключ притащил, говорит. Мужики ему говорят, дескать, ключ новый - его ж на работе не было! - значится, по правилам его полагается замочить. Он им, да ну, ерунда какая-то, здесь тяпнем, там, вот и замочим ключик. Нет, говорят мужики, по традиции надо купить бутылку. А Шура их проигнорировал. Принялся гайку крутить. Крутил её, крутил, а она ни с места. Трубу такую продолжительную нашёл, говорит, на ключ её, и рычагом на гайку, а она хоть бы хны! Я, говорит, трубу подлиннее сыскал и туда же. Ни в какую! Во гайка попалась!
       Потом мужики решили подсобить Шуре и давай налегать всем скопом. "Мужики! Вы чего?!" - удивлялся Шура. "Чего?!" - удивлялись мужики. "Ключ же сейчас сломаете! Он же вот-вот уже... Вибрирует!" - предупреждал Шура опасливо. "Не сцы, казак! Атаманом будешь!" - успокаивали мужики безапелляционно. И, как назло, Шура оказался прав. Ключ сломался, а осколок от него, прорикошетившись, вонзился в бровь одному из мужиков.
       - Батя мне: ключ ты взял, значит принеси обратно, а то домой не возвращайся, - рассказывал Лимонад про своего соседа Шуру. - Говорит, купил вот в магазине. Два! Ну и замочил, как полагается. Ругался, небось, батя на Шуру за нетрезвость. А Шура на самом деле хороший. Он как-то после свадьбы какой-то из первой Чижовки в пятую тащил на себе двух пьяных подростков. Прикиньте, они никакие, он более-менее. Так он их не бросил. Одного метров двести пронесёт, положит. Затем за другим вернётся, на горб взвалит, плюс двести метров и рядышком. Так и добирались по буграм, колдобинам да между домов. А от первой Чижовки до пятой километров с пять зигзагами наберётся.
       Проигрывая девушке-новичку, прощелыга Лёша Карабах нервничал. Отвлекающим маневром, правда, он увлечённо повествовал про какого-то Писателя из Москвы и Майора Арбатова, по-военному чётко брившегося пряжкой от ремня, заточенной об камни, упоминал псевдодворянку Лялю из Коктебля, умевшую излагать свои мысли отчаянно бравурно и напрямик. В результате, Лёша Карабах продул девушке-новичку вчистую.
       - Поздравляю Вас с победой, - сказал Ной девушке, не отрываясь от рамса, и тут же, переключившись на Лёшу, поздравил: - А тебя - с поражением. Иной раз, чтобы победить женщину, нужно ей проиграть.
       - Кто это сказал?! - откликнулся Лёша восторженно.
       - Это сказал я, - ответил Ной задумчиво, и шлёпнул картой.
       Вскоре Лимонад, Юсуф и Лёша Карабах свалили.
       Покуда шла мутузка в рамса, на пляж пришла девушка. Под прикрытием скалы раздевшись донага и мелькнув, типа пущенной стрелой, упругим, матовым от загара телом, она бросилась в бушующую воду и, отплыв от берега метров на тридцать, взобралась с волной на плоский валун, где возлегла, точно наложница, подставляя всю себя разъярённому морю и свинцовому небу.
       "Русалка? Амазонка?" - прикидывал я, глядя на неё.
       - Юность страдает близорукостью, - проскрипел Ной по-стариковски, оторвавшись от игры, достал из своей сумки мощный морской бинокль и протянул его мне. - Подарок.
       Крутанув колёсиком, я оптимально настроил линзы, рассеяв тем самым расплывчатую муть, и прямо по курсу, вот-вот почти рядом, возникли чёткие очертания объекта моего внимания. Короткие волосы, гладко зачёсанные назад морской волной, блестели в лучах едва пробивавшегося сквозь толщу облаков Солнца, как панцирь красивого жука. Форма её черепа отличалась некой чрезвычайной скульптурностью, по-сократовски "идеальностью". Высокий лепной лоб, нос с лёгким намёком горбинки, пухлые полиловевшие от холода губы, подбородок, выдававший решительность... А над лобком вытатуированно алела окружность размером с монету достоинством в пять копеек, в центре коей заметно горизонтальничал незакрашенный параллелепипед.
       "Кирпич. Въезд запрещён", - мысленно подтвердил я, сфокусировавшись на цитадель всеми диоптриями, и немножко впав в затуп.
       - Закрой, - посоветовал Ной то ли мне, то ли кому-то из игроков.
       Поймав себя на том, что от внимательного восхищения сильно раззявил свою пасть и разве только слюни не болтались, вроде у боксёрских собачек, я исправился - закрыл.
       Ползая взглядом по грациозным линиям её тела, я отмечал не без удивления, что мою юношескую гиперсексуальность оно возбуждает как-то платонически: так психику зрителя возбуждают тела балерин.
       Соскользнув с отливом волны, она плыла грамотно опираясь на воду, так как это делают профессионалы. Шторм для неё был всего-лишь спутником. Сильные и уверенные движения медленно, но неумолимо приближали её к спасительному берегу, а когда до тверди оставалось около восьми метров, она пропала... и появилась из пенящейся волны уже на земле, подобно Афродите Ботичелли. Пожалуй, лишь с той разницей, что вместо богини художник изобразил рыхловатую, аморфную и совершенно не спортивную женщину, чего нельзя было сказать о незнакомке, чей пленительный образ шестнадцатикратно увеличили линзы бинокля.
       Она неспеша влезла в линялые джинсы, обрезанные в бермуды, юркнула в свободную майку, которую носила навыпуск, и которая тут же пропиталась морской влагой. Ловкими движениями она оплела щиколотки длинными кожаными ремешками сандалий, спрятала за темнотой очков глаза и исчезла в скалах.
       И нам было пора. Собравшись, мы двинулись в путь.
       Неистовый ветер дул в спину, море обдавало снопом брызг, щурившееся за облаками Солнце взирало на нас устало. Мы неспешно, молча брели вдоль осатаневшей стихии.
       - Дяденьки, там кто-то тонет, - испуганно пролепетал непонятно откуда взявшийся пацанёнок испуганно и указал пальцем в шторм.
       Там, в озверевшем море, беспомощно хватался за призрачность надежды, внезапно исчезал и вновь появлялся на поверхности - человек. Его жёстко сносило в пучину. Бывают времена, которые проносятся мгновениями. Однако бывают и мгновения, длящиеся веками. Все растерялись, только не Ной. Натянув ласты, он ринулся навстречу шторму, возможно, навстречу Смерти.
       Ной выудил из моря человека, вырвал его у Смерти. Человека звали Лимонадом.
       - Не знаю куда, но ехать надо? Ну ты даёшь! Рановато, - приговаривал Ной, оживляя его искусственным дыханием.
       Ной был синхронно похож и на священника и на шута, а Лимонад выглядел бедным-бедным (бледным-бледным) родственником покойной жены по материнской линии кого-то из прапрадедушек.
      
       &&&
       Под музыкальное сопровождение рэгги-серафима Боба Марли, у костра Ной втирал какие-то индейские бредни: гнал, что Ничто порождает Всё, что Ничто важнее, чем Всё, ибо Всё (так или иначе) возвращается в Ничто, потому что Ничто - это Великий Дух, а Всё - это Вакан-Танка, чье имя переводится Та, В Ком Существует Все Сотворённое.
       Дурагон Т. из Т. От Ноя не отставал и чесал языком в стиле политинформации про некого нью-йоркского брокера-балбеса, вконец заморочившегося от скользких котировок и совершенно по трезвяне, однако, видать под впечатлением второго манифеста сюрреализма Андре Бретона, выскочившего с биржи на улицу и учинившего беспорядочную пальбу по толпе невинных сограждан и гостей столицы.
       Сочувствуя, Ной убеждал, что такая нервная неказистость возможна исключительно у североамериканских капиталистов, поелику их национальное оружие - пистолет системы Кольта, по эпитафическому признанию автора-оружейника очень корнево прижившийся в стране равных возможностей, ибо титульная нация (разумеется, кроме индейцев) - это охуевшие ковбои, и разборки у них традиционные - это линчевание. У нас же, по словам Ноя, на советских просторах, эта ковбойская беспредельщина не хиляет, так как государство у нас чисто индейское, и уж если кто-то и отпивает кукушку, то - никаких пистолетов - срочненько хватается за томагавк (топор, в русской транскрипции), потому что иконно наши традиционалистские забобоны - это расчленивание (или расчленение, что монопенисуально), потому что загадочная славянская душа таит в себе разных персонажей аккурат на книгу книг, среди страниц которой прячется скромный студентик Раскольников, способный нарыть веское обоснование, дабы замочить почти любого, дабы отыскать вслед за тем убедительный повод для сожаления о содеянном.
       - Хотя... Говорят, если без вожделения, то можно, - вдруг опроверг Ной сам себя.
       - Тогда уж поясни, - потребовал Т.из Т., озвучив через паузу наш общий вопрос.
       - В минском музыкальном училище есть богобоязненная тётенька-препод, - пояснял Ной. - Молится, постится. Идейная такая. Вычитала где-то, что в начале было Слово. Какое слово не говорит. Но держит. Она вообще-то хозяйка своего слова. Дала слово выдержать сорок дней поста перед Пасхой, и держала его крепко-прекрепко. Более того, ходила по музулищу и агитировала. Про очищения организма в целом и души в частности. Про пользу. Про вред. А когда был самый разгар поста, коллеги в аудиторию заглянули, где она тетрадки в гордом одиночестве проверяла. Не специально. Случайно заглянули, по срочно возникшей служебной надобности. И что вы думаете там увидели её коллеги? Они увидели её, усердно кушающую мясо, и большой кусок торта в перспективе. Как же так, удивились её коллеги. Если без вожделения, то можно, ответила она им назидательно. Вот так вот. Кушать сосиски с кремом в пасхальный пост можно, только с очень печальным видом. Такая вот религиозная доктрина.
       - Хозяйка своего слова, говоришь? - поинтересовался Т. из Т.
       - Да. Сама дала, сама забрала.
       Статическое напряжение, возникшее в противоречиях "индейцев" с "ковбоями", тут же исчезло. Разрядкой явился примирительный смех, на который никто не скупился.
       Видите ли, в альтернативу положительному герою Макене из американского фильма, про его золото, мне всегда были симпатичны обаятельные и циничные негодяи, типа героя Омара Шарифа из той же киношки. Вдобавок, некогда в детстве я хотел быть похожим на пиратов Карибского моря. Возможно это кому-то покажется странным, но нож в гнилых зубах и прочая грязная брутальность удивительным образом сочетались в моём восприятии с хорошими манерами и бантиками шнурков на вычищенных до блеска ботинках. Вероятно, неравнозначный симбиоз неким парадоксальным способом сказывлся на моём характере. Во всяком случае, я чувствовал это полярное взаимопроникновение. Амбивалентность моей сущности была сродни смеху сквозь слёзы, впрочем, в той же высокой степени правильности она соотносилась и к слезам сквозь смех. Впрочем, привычная психология здесь заменялась неким химическим процессом. Рефлекторность - это не про меня. Точно. По крайней мере, моя внешняя уравновешенность положительно влияла на окружающих. Правда, Водопьянов обзывал меня тормозом. Часто несправедливо. Думаю, его бешеная энергия давала ему повод так говорить. Полагаю, моя энергия тоже заслуживает хоть какого-либо внимания. Просто, раздираемый внутренними антагонизмами, я разумно, надеюсь, её сдерживал. Например, к Урелу у меня было чувство двойственное, связанное с приятием и неприятием. С одной стороны я жалел его, с другой - хотел ударить. Но ударить я хотел его не больно, а жалел - не сильно. Таким вот образом, одно автоматически погашалось другим, в результате чего оставались лишь только сдержанность и внимательность. Однако порой я ощущал в себе слабость, такую сильную слабость, что легче было бы умереть, чем её сносить. Тогда я боялся быть неадекватным. Тогда мне хотелось забиться в угол, или лучше уйти искать себе место для смерти, как собака Слесарь сторожа Савельича.
       Одурев от пурги, которую несли Т. из Т. с Ноем, я отошёл в сторонку. Задумавшись, сделал ещё пару шагов. И ещё...
       Я встретил её на лестнице у Воронцовского дворца. Одиноко сидя на ступеньках, ещё хранивших тепло, между парой мраморных львов, она рассеяно-пристально смотрела туда, где море сливалось с небом, на линию горизонта, будто контролируя, словно без её опеки призрачная линия могла исчезнуть навсегда. Длинные пальцы сжимали тонкую коричневую сигарету, у ног стояла жестяная банка с пивом "Holsten".
       - Gebraut nach dem deutschen Reinheitsgebot von 1516,15 - сказала она, протянув мне банку, и добавила: - Искупаемся?
       Невообразимо удивлённый, я спрятал свои эмоции за маской невозмутимости. Пиво я принял, и предложение тоже, разумеется.
       Спустившись к зеркально гладкой поверхности рассола, она скинула одежду и бросилась в него, не обращая внимания на мою нерасторопность. Море фосфорецировало. И лишь взабравшись с кошачьей ловкостью на камень, выступавший на серебряной равнине причудливым чёрным монстром, она оглянулась. Я добултыхался почти вскоре.
       Обдаваемые ласковым колыханием волн и жарким ветром с юга, под галогенным светом полной Луны, подобной на фантастическую дырку, через которую можно вылететь к иным мирам, мы беззастенчиво рассматривали друг друга.
       - Хочешь меня трахнуть? - спросила она.
       Так же без обиняков на своем безмолвном языке я ответил: "Да хочу".
       Странно, между нами возникла искренность без намёка на цинизм или пошлость, даже не возникла, а как бы была всегда, только забылась за множество прежних жизней.
       - Хорошо, - сказала она и соскользнула с камня в море.
       Не надеясь угнаться, я последовал за ней.
       Когда, чуть подустав, я выбрался на берег, она уже лежала на нём: половина её тела вольно раскинулось на песке, а ноги по ягодицы омывались тёплыми перекатами.
       - Поцелуй меня, - сказала она, не сосредоточив в словах ни просьбы, ни приказа, но что-то похожее на символ.
       Понимая, что суетливость плохой советчик, я приблизился, и когда мои обветренные и обожжённые губы соприкоснулись с её пухлыми, наполненными похотью... Мы зажглись моментально.
       И было в том блуде нечто священное и потустороннее, похожее на сон, который не хочется останавливать. Прохладное море шелестело и окатывало, песок под нами струился, камни перекатывались, в иссиня-чёрных небесах зияли звёзды и некоторые из них падали, а мы извивались в своём языческом танце, и казалось мне, что я вижу Бездну, и казалось мне, что я чувствую Вечность.
       - Продай мне сумку, - сказала она, когда мы разомкнулись.
       Меня качало от сладостных миражей Бездны, подташнивало от познания Вечности, но собравшись с силами, я поплёлся и притащил её бежевую замшевую сумочку, из которой она вынула пачку сигарет "More" и зажигалку.
       - Почему такой молчаливый? - спросила она.
       Я не знал, что ей ответить. Я ответил бы, что я нем, если бы мог говорить, но, если бы я мог говорить, то я уже не был бы нем. Я просто пожал плечами.
       - Зовут-то тебя как?
       Пальцем на песке я начертал свое имя.
       - Немой, что ли? - спросила она иронично, но без издёвки.
       Я подтвердил.
       Рядышком с моим именем она молча начертала своё: её звали Лией.
       Вытряхнув из сумочки банку "Holsten" и упаковку таблеток, выдавив три "колёсика" на ладонь, Лия улыбнулась чему-то невидимому и проглотила... Тем временем я откупорил пиво, зашипевшее по банке-бочечке и запенившееся, отхлебнул, и передал его Лие. Жмурясь, чуть не мурлыча, Лия запила свои белые колесики.
       - Будешь? - спросила она, потряхивая, словно веером, фольго-пластиковой пластиной от фармакологов, звучавшей шероховатой перкуссией.
       Я пожал плечами.
       Выдавив ещё три штуки, она скормила их мне.
       Мы глядели на звезды, в глаза друг другу. Я ощущал нечто мистическое, какую-то астральную эйфорию. Наверное, так действовали таблетки с моим ранимым воображением вкупе. Мне казалось, что внутри меня открываются неведомые шлюзы-чакры, ещё что-то. Ощущение невесомости было столь реальным и мощным, что, казалось, я вот-вот неминуемо должен взлететь.
       Мы поглаживали друг друга бесстрастно и сжимались в объятиях. Мы целовали друг друга прохладно и сухо, вроде старинные боевые разнополые товарищи, а затем появлялась горячая влажность. И вновь мы полностью отдавались безумной cтрасти, охватывавшей нас плотным кольцом... Потом мы оделись и, шатаясь от усталости, на приятно дрожащих ногах поднялись в парк, где прямо на газоне сошлись опять и уснули, крепко обнявшись.
       Я проснулся в 7.15.: так хронометрировали мои "Командирские" часы.
       Лия исчезла, растворилась, как сон.
       "А был ли мальчик?" - подумал я не без тени чёрного юмора.
       Однако опустошенность внизу живота доказывала, что мои сновидения - явь.
       Мои тормознутые размышления о различиях сна и яви прервал выход совершенно третьестепенного персонажа. Действительно, он как-то весьма театрально выступал из-за кулис - могучих деревьев алупкинского парка, - этот подстригальщик газонов со своим хитроумным приспособлением на колёсиках. Врубив агрегат, тут же страшно резко затарахтевший и заглушивший шелест листвы, щебет птичек и даже сиренный рёв павлинов, персонаж в форменных шмотках передвигался неспешно, гордо и значительно, будто катил коляску с наследным принцем. Лежать в присутствии принца? Я заставил себя подняться. Я бухнулся на лавчонку, на которой и продремал с полчаса.
       Тоска по Лие припёрла меня вилами, грызла моё сердце тысячей тушканчиков.
       Обойдя в поисках Лии парк вдоль да поперёк, облазив окрестности Воронцовского дворца опять-таки напрасно, готовый вот-вот плаксиво расплакаться, я спустился на пляж, где ностальглючил на всю катушку, совершенно не поспевая за какой-нибудь мелькнувшей тенью и чудовищно вибрируя от издевательских голосов, прилетавших из пляжной тусни и там же растворявшихся. Мир без Лии меркнул и терял привлекательную выпуклость, его многообразие трансформировалось в похабное подобие рекламно-кондового суприматизма.
       Провалявшись аммонитом до трёх пополудни с сердцем и желудком, в которых давно уж царствовала полночь, и раздираясь от внезапно прерванной связи, я невольно подслушал поучения пройдохи отставника-связиста скучному туберкулезнику, с коим он лупцевался в подкидного дурака.
       - Знаешь два закона связи? - пытал он карточного соперника, - Закон номер раз: чем громче кричишь, тем дальше слышно. Закон номер два: за связь без брака. Запомни, главное словить момент, а не словить триппер.
       "Если вы не можете помочь, то хотя бы не мешайте", - вымаливал я у них мысленно, мазохистски кайфуя от давления меланхолии.
       Пошловастенькая суспензия отставника-связиста, помогавшая, как кашель здоровью, подействовала всё-таки целительно: на меня навалился волчий жор, который заставил меня задуматься о бренном. Не долго думая, я нарвал на барьере мидий, распалил в скалах костёр и приспособил на него жестянку (исковерканный лист прохудившегося ржавого кровельного железа). Под дымным жаром створки ракушек растворялись, обнажая перламутровые внутренности, и... Не насытившись дарами моря, я поднялся в бакалейный магазинчик и разжился парой тошнотиков (пирожков с мясом) и флакушей "Пепси-колы".
       Побродив по разбросанному по горам городу, я направился вверх-вверх, в лагерь Ноя.
       У костра собрались Людмила, Ной, Т.из Т, Лимонад, Юсуф и, неизвестно откуда взявшийся, Жора-Жираф.
       - Рад тебе, - приветствовал Жора-Жираф. - Здесь как в эмиграции. Любая встреча с земляком - приятна.
       Меня приняли в круг. (Мне так хотелось, чтобы в нём была Лия).
       Мы дымили у костра марихуаной, хлестали портвейн и закусывали пучеглазыми гроздьями винограда, украденного с местной плантации.
       Жора-Жираф поведал горячие новости из Минска. Рассказывал, что Серёжа Новицкий хвастался стыренной с какого-то завода табличкой.
       - Так и написано. "Кончил, помой станок".
       - Ну ты вааще! Я чуть не это самое, - пробивало Лимонада на измену.
       - Так ведь каждый же делает под себя, - прокомментировал Т. из Т. непонятно про что (возможно про стыренную табличку).
       Потом Т. из Т. академически грузил, что женщина по-настоящему за свою жизнь краснеет пять раз: в первый раз когда в первый раз, во второй - когда в первый раз с мужем, в третий - когда в первый раз с мужем, но не со своим, в четвертый - когда ей в первый раз платят, в пятый - когда в первый раз платит она. Мужчина (по его версии) по-настоящему за свою жизнь краснеет трижды: в первый раз когда в первый раз, во второй - когда в первый раз может, но не хочет, в третий - когда в первый раз хочет, но не может.
       Похохатывая, мы вспоминали, как однажды зимой Лимонад конкретненько ужалился феномином. Кстати, феномин, по заверениям того же Лимонада, на приходе даёт почти то же самое, что на отходняке забирает. Так вот мы вспоминали про то, как на выходе, словно обдолбавшись зарином, Лимонад с миотическими признаками (в частности с суженными зрачками) носился по "флэту" с фонендоскопом и умолял всех отвезти его к нейрохирургам, потому что у него остановилось сердце. "Какая белая горка! Что вы ржёте, сволочи! У меня нет пульса! У меня мотор заглох! Что мне делать?! Господи, что мне делать?!" - вопил он напряжно. Вспоминали, как, курнув с Ноем ганджи, Жора-Жираф засобирался с мамой на дачу в Крыжовку.
       - Она ему говорит, надо полить, - рассказывал Ной. - А он так вылупился на неё и спрашивает, чего палить? Она ему, всё полить, сынок, всё, перед отъездом нужно всё полить. А он ей, мама, ты что, свихнулась что-ли, зачем это перед отъездом всё палить?! А она ему, что-то ты, сынок, сегодня какой-то бледненький? И давай поливать из кувшина свою герань и традисканцию.
       Около девяти вечера мы спустились в город (в лагере остались только надравшийся до полного отрубона Т. из Т. и Лимонад с расстройством желудка).
       В баре модничал аэродинамический Форинер, приглушённо интимничали плафоны, томно сновали бархатные девушки, но Лии среди них не наблюдалась.
       Согласно принципу Д,Аламбера, как сказал Ной, мы заказали водку с апельсиновым соком, коктейль который Т. из Т. обзывал "отвёрткой". Затем, согласно принципу Гюйгенса, как говорил Т.из Т, мы добавились водкой с "пепси-колой", коктейлем который Ной назвал "Союз-Апполоном". А ведь и правда недаром существует предание о том, что, когда "Союз" с "Апполоном" успешно состыковались и они уже вместе пролетали над территорией СССР, американский астронавт взглянул вниз и увидел миллионы телескопов, уставленных в небо, и тогда он сильно восхитился: "Какая тяга к науке в вашем народе!" "Не, это они из горла пьют", - поправил советский космонавт, приглядевшись.
       Растворившись в крови, алкоголь омыл мои неокрепшие мозги цунами, марихуана действовала как-то пневматически-угнетающе, а усталость пригибала в биссектрису. Впору было забуриться в бункер сна на вакансию по крайней мере часов в семь-восемь, но среди внутренней неразберихи отчётливо ощущалось присутствие Лии: я знал, я чувствовал - надо двигать к Воронцовскому дворцу.
       На тёплых ступенях Воронцовского дворца, прямо между двумя мраморными львами, сидела Лия. В правой руке она держала зажжённую сигарету, в левой - откупоренную банку с пивом "Holsten". Всё повторялось... Подойдя к ней, я присел. Не отрывая взгляд от линии горизонта, она протянула мне влажный от холода бочонок. Пригубляя, я спокойно ожидал дальнейшего.
       - Искупаемся? - предложила она, будто в том сне или в прошлой жизни.
       И всё повторилось.
       "Мне нравится запах этого", - написал я на песке, когда мы угомонились.
       Лия поняла.
       - Маленький извращенец. Надо подарить тебе трусики, - ухмыльнулась она.
       Остепенившееся море мерно шумело дыханием уджаи. Придавленные гравитацией опустошенности, мы валялись на тихом берегу и лениво бесстрастно-нежно целовались. Её короткие гладкие волосы отсвечивали под Луной панцирем красивого жука, а глаза блестели блеском отступниц.
       "Звёзды", - подумал я совершенно не удивившись, наблюдая в них отражение.
       - Интересуют звёздные величины? Внесистемные единицы, характеризующие блеск небесных светил? - спросила она, словно подслушав мои мысли.
       "Таблетки, - подумал я. - Таблетки срывают мне крышу".
       - Хочешь? - спросила она, потряхивая, вроде веером, фольго-пластиковой пластиной с симметрично продавленными ячейками, звучавшими перкуссией.
       Я отказался. Меня интересовали звёздные величины.
       - Их определяют по формуле эм два минус эм один равно две целых пять десятых элджи е один дробно делённое на е два, - сказала Лия и, будто предупреждая мой очередной вопрос, ответила: - Братец просвятил.
       Мы молча смотрели в ночное небо, и мне казалось, что я вижу ясное движение звёзд, их приближение. Потом небосвод закачался и, обретя зыбкость, я словно потерял сознание, нет, не впал в объятия удушливого обморока, а просто на какое-то время перестал осознавать действительность. Парадокс же заключался в том, что по возвращении я понял - настоящая действительность находится именно там, где я был недавно.
       - Мальчик-самец. Шахтёр какой-то, а не мальчик. Кто ж тебя этому научил?
       Поджав губы, чтобы не рассмеяться, я поглаживал её живот.
       - Ты меня вчера просто раздолбал. Думала, помру. Даже подташнивало. Ты атомный...
       Подтянув к себе сумочку, Лия вынула из неё блокнот и косметический карандаш. Я подумал, что она хочет записать мои координаты или оставить свои, или то и другое, но Лия раскрыла блокнот... В нём лежал скальпель.
       - Боишься? - спросила она, странно улыбаясь.
       Мелкодушный страх не сковывал меня, хотя в свете Луны её глаза блестели тем же металлическим остриём, что и сталь скальпеля.
       - Господи, до чего же вы всё-таки похожи, - произнесла она с некой непонятной мне, затаённой ненавистью, и я почувствовал, что она очень легко может воткнуть в меня свою фиговину.
       Попробовать рвануть назад и чуть в сторону, параллельно перехватывая её запястье? А что, если не успеть? Здравый смысл мне подсказывал: "Спокойно, не провоцируй, никаких эмоций".
       - Шучу. Прости, - опомнилась она. - Манку на память тебе сделаю.
       Прежде похолопав и помассажировав, точно грамотная медсестра перед уколом, Лия сделала на моём правом плече аккуратные надрезы. Сочившуюся кровь она промокала своей косынкой. Затем, проведя по свежим ранам косметическим карандашом, перевязала...
       Потягивая ментоловые "More" (пустая пачка "Ligeros" приобщилась к пляжному мусору), мы слушали накаты и откаты моря-рассола, и, внимая той природной музыке, мне было чуть грустно, потому что думалось о смерти, точнее об её экологическом аспекте.
       - Давай я тебя нарисую, - сказала Лия. - Я нарисую тебе глаза, чтобы ты мог видеть, - говорила она, проводя по моим векам пальцем. - И брови... Нарисую уши... Нарисую нос... подбородок... губы. Будешь целовать ими женщин... Когда-нибудь ты разомкнешь их, чтобы научить мир молчанию. Верь мне... Господи, до чего же вы всё-таки похожи...
       И вновь мы взвились в своём языческом танце и казалось, что раскрывается бездна...
       Опустошённый, прикрыв глаза веками, я лежал рядом с Лией и видел чудесный калейдоскоп... Я слышал, как мощными ударами сотрясая грудную клетку, бьётся моё сердце, слышал, как струится по моим венам горячая кровь, слышал, как дышат мои лёгкие, наполняясь доверху ночным, влажным, морским воздухом... Я слышал, как море дышит уджаи... Мягкие волны омывали о берег - я выдыхал... Отступая на прежние позиции, море вбирало с прибрежного песка то, что пролило - я всасывал прозрачные кристалы воздуха, растворённые в ласковых порывах бриза. Было в том нечто удивительное, какая-то магия, - дышать вместе с морем, и чудилось мне, что там, на дне, бьётся огромное сердце... и волны от сотрясений тех бросаются на берег...
       Пошатываясь вместе с небосводом у кромки моря и глубоко затягиваясь сигаретой "More", в которую Лия накрошила гашиша, я знал, что смерти не существует, что смерть лишь символ, точка отсчёта, необходимая остановка на пути космических перерождений, кармических перепитий... непонятый и отвергнутый христианами знак в перманентной цепи реинкарнаций... Я слышал биение моего сердца, слышал биение огромного сердца в море... и хотелось погрузиться на самое дно, и прижаться к груди этого невообразимого исполина, и чувствовать, как наши сердца стучат в такт... Зависшее небо было иссиня-чёрным, а звёзды - разноцветными, как бисер. О, если бы я владел языком бисера, каким пользуются гордые и воинственные зулусы, я собрал бы его с неба в слова... Окунувшись с головой в призрачно-рассеивающийся фосфорицизм рассола, я вдруг переосознал себя, действительность... Это походило на какое-то сумасшествие. Моя психика не выдерживала натиска впечатлений и расслаивалась. Всё перемешивалось в моих плюхавшихся мозгах, хаосе клеток...
       Выбравшись из воды, я увидел, что Лия исчезла. Не было и её вещей. Лишь только примятость грунта, где лежала она, напоминала о ней. Где-то там, во сне, в провалившейся памяти, я помнил, как, одевшись, она сказала, что мы встретимся вечером, и ушла, когда я зачем-то полез в рассол. Реальность вернулась ко мне, а вместе с ней - боль, поселившаяся на моём плече, и озноб, колотивший меня изнутри. Было три часа южной ночи...
       К лагерю я добрался за сорок пять минут. (Всего лишь? - очередная бессонная ночь, много вина, марихуана и гашиш, шесть колёс, изрезанное плечо, озноб, в конце концов, сама Лия... Другой на моём месте добирался бы гораздо дольше). Едва коснувшись земли, я уснул.
       Снилась какая-то фантасмогория. Последнее запечатлелось вполне явственно. Я видел огромный луг в плотной завесе дождя. Вода не впитывалась землёй, застревая в корневищах травы. Луг был просто залит водой, а посреди него - белые, удаляющиеся столбы, связанные между собой нитками силовых проводов. Небесная влага капала на провода высоковольтных линий, и брызги искр сыпались на промокшую землю. Я стоял и смотрел... Я видел как нить, наполненная смертоносным током, - рвётся и падает... И соприкоснувшись с ней всё живое - полевые мыши, кроты, жуки, букашки, муравьи, жабы - встрепенулось в конвульсиях...
       Сон исчез. Изрезанное плечо болело. Знобило. Было шесть часов утра.
       Надев штормовку Ноя, я заполз в Ковчег, и оттуда тупо смотрел на просыпавшуюся природу. Потом вылез, разжёг костер, вскипятил на огне воду... Покинув палатку, ко мне присоединился буховато-заспанный Т.из Т., а чуть позже объявились Юсуф, Жора-Жираф и Лимонад. Молча мы пили чай, закусывая отыскавшимися в неразберихе лагеря сушками, и как-то незаметно задремали.
       Приблизительно в полдевятого нас разбудил Ной. Нет, он не толкал нас в плечо, не горланил. Он принёс на стреле подводного ружья крупную рыбину и закопал её в углях. Мы молча курили, поглядывая на тлеющие угли, поджидая когда запечётся рыба, размышляя каждый о своём. Примостившись на корточках, Ной иногда разгребал угли свежесрезанной веткой и прокалывал рыбу, проверяя на готовность, а затем достал её и разделил...
       Вскоре пришла Людмила. Она вышла из леса с цветами.
       - Сфинкс, что с плечом? - спросила она.
       Сделав знак "не знаю", я развязал косынку, пропитавшуюся моей запёкшейся кровью, заскорузлую от моей крови, повязанную Лией. Равнобедренные треугольники (количеством в три штуки), слитые между собой в одной точке, заключенные в большой треугольник, - вот что было на моём плече.
       - Радиация?! - изумилась Людмила.
       - Лия, - произнёс Ной тихо.
       "Ты знаешь Лию!?" - спросил я, только Ной меня не слышал (или сделал вид?).
       - Вечером нужно объявиться в Вороньей слободе, - сообщил Ной неуверенно.
       - Возьми с собой Севу, - предложила Людмила, отведя взгляд в сторону.
       При случае я решил улизнуть из Вороньей слободы, хотя смутно предчувствовал, что у Воронцовского дворца Лию я сегодня не застану. "Вечером встретимся", - предупредила она. Однако наяву или в сновидении?
      
       &&&
       Игорь Евгеньич, хозяина дома, который Ной называл Вороньей слободой, оказался пожилым и худощавым. Выглядел он совершенно обычно. Человек, как человек. Вернее, мужчина, как мужчина. Правда, несмотря на бархатную теплоту вечера, он был застёгнут на все пуговки. Профиль его невзрачной физиономии чем-то напоминал кастет. А фас показался мне и вовсе неприметным. Поначалу у него фас был для меня таким неприметным, что сразу стало видно его отсутствие. Возможно, виной тому плохое освещение или расфокусировка (в связи с усталостью) моего зрения, но приглядевшись я разглядел что фас у Игоря Евгеньича всё-таки имеется. Причём весьма странный. Примерно такое лицо встречается среди даунов. Но самое удивительное случилось несколько позже, когда я рассмотрел его непосредственно вблизи. Дело в том, что вместо лица дауна или даже отсутствия его у Игоря Евгеньича была жопа! Нормальная мужская жопа! Слегка волосатая, но хорошо выбритая. Сперва я подумал, что этого не может быть в принципе. Но вскоре я понял, что глаза меня не обманывают. Потому что профиль физиономии Игоря Евгеньича утратил очертания кастета и внезапно стал соответствовать тому как выглядел его фас, но развёрнутый в профиль. Мало того, мажорный народец, толпившийся во дворе его дома, обнесённого по расширенному на гектар периметру довольно высокой каменной стеной, видел и знал, что между узких плеч Игоря Евгеньича на коротковатой шее расположен орган, которому здесь просто не место. Я украдкой позыркивал на его ягодицы в надежде на то, что они обернутся лицом, однако, увы, мне не посчастливелось выяснить там ли находится его физиономия, ибо сия часть тела Игоря Евгеньича была спрятана за плотной тканью брюк. Кстати о гостях. Обстоятельство их ничуть не смущало. Напротив. Создавалось впечатление, что здешний мажорный народец имел пристрастие к говну. В доказательство мной сказанному, они целовали Игря Евгеньича прямо в анальное отверстие. Возможно, я ошибаюсь. Однако жопализами они были точно.
       - Радости и удачи вселяют в нас оптимизм и веру в жизнь. Бедствия и лишения учат быть терпеливыми и мудрыми, и помогают вспомнить про Бога. Так утверждает мой друг, - пропукал Игорь Евгеньич, покровительно обнимая Ноя. - В конце концов, все мы братья и сестры не только по крови, но и по остальным анализам.
       - В конце концов, среди концов мы, наконец, нашли конец, - отшучивался Ной грубо-стеснительно.
       Эта бомондовская (типа) тусня на террасе состояла в основном из взрослых дядек и перезрелых тёток со студнями вместо грудей, впрочем мелькали и вполне аппетитные дамы с весьма сытыми задницами, девочки-заготовочки, и даже дети обоих полов. Присутствовали так же два десятипудовых татарина с лицами похожими на камбалу, пожиравших громадные миски плова за отдельным столиком возле бассейна. Присутствовал и незнакомец, повстречавшийся нам на безлюдном побережье близ Гурзуфа, которого Ной чуть не приколол, точно бабочку, стрелой из подводного ружья. Незнакомец сопровождал молодого мужчину, отзывавшегося на имя Герман. Герман сразу же привлёк моё внимание. Классически правильные пропорции его образа, словно высеченные из мрамора Лисиппом, магнитически жёсткий взгляд с застывшим белым огнём ярости, пугающая флегматичность, искусно маскирующая внутреннюю стремительность... Рядом с Германом находилась Лия.
       Абстрагировавшись, с трассирущей мыслью о Лие, я угадывал в том сабантуе на пленере некое диковатое движение, вроде броуновских частиц, очень близких к температуре замерзания, которые, кровь из носу, тужатся согреться. Обобщенно-разобщенный светским трёпом, народ тусовался, ровно карты в колоде, успевая выпивать и закусывать. Уже вскоре Игорь Евгеньич удалился в дом, и тогда все немного расслабились, и занялись всеми и собой первоочередно. Несомненно, все проявляли живейший интерес к обжиравшейся пловом парочке - толстякам-татаринам, весьма похожих на сумоистов-самопалов. Наблюдавшие подбадривали их едкими шуточками, покуда девушки из обслуги меняли им пустые тарелки на доверху наполненные дымящейся жратвой. Борцам с голодом было невыносимо тяжко: их жирные пальцы неохотно брали горсти просыпавшегося риса вперемешку с бараниной, они пыхтели, а блестящие от жира рты были мучительно искривлены. В результате, проигравший отвалился от столика и упал в бассейн. Часть тусни тому радовалась, некоторые - напротив, и передавали довольным деньги в крупных купюрах.
       Перепившись, все купались в бассейне (в трусняках, нагишом, в платье или костюме - кто во что горазд). Толстяки разом с охраной помогали им выбираться на сушу.
       Ной нарезался в дупель.
       - В христианском представлении - Бог есть любовь... Знаешь, есть такой анекдот. Учительница в школе говорит про любовь: "Любовь, ребята, бывает разнообразной. Бывает взрослая любовь дяденек и тётенек к детям. Это педофилия. Бывает любовь к животным. Это зоофилия. Эти виды любви сурово караются по законодательству. Бывает любовь мужчины к мужчине. Тоже карается. Бывает любовь женщины к женщине. Не карается. Бывает любовь мужчины к женщине, и наоборот. Такая любовь приветствуется. Однако! Ребята, сегодня мы поговорим о любви к Родине! Скажи мне, Сфинкс, любовь, как Бог, отличается от любви у вышеперечисленных? Ответь, кроме любви что-нибудь в мире существует? Справедливость, быть может? Справедливость от любви отличается, как день от ночи не отличаются. Любовь и справедливость... Поставь между ними знак равенства и убедись в своей нелюбви или несправедливости... - Ной подул на огонёк сигареты. - Знаешь, ведь Герман... Он ведь друг мой... был. Когда-то мы не разлей вода... настоящими были друзьями. У него сестра была... Хотя почему была? Ты знаком с ней... Лия... Когда-то Лия была моей девушкой... Когда-то и у Германа тоже была девушка. Людмила. Сейчас здесь уже давно нет друзей. Ни од-но-го! Компаньоны, приятели, попутчики... и враги. Врагов даже больше, чем я предполагал. Скоро они сожрут меня с потрохами... Непременно сожрут. Но ничего, нас ебут, а мы мужаем.
       На выходе нас задержала охрана. Всё уладил Герман.
       - Герман, - позвал Ной уже после.
       - Да, Ной, - отозвался Герман бесстрастно.
       - Я хочу с тобой поговорить.
       - Нам не о чем говорить. Прости, Ной.
       Он хотел уйти.
       - Нет. Ты должен меня простить.
       - Ты прощён.
       Он хотел уйти.
       - Герман, - остановил его Ной снова. - Это тебе.
       Замешкавшись чуть-чуть, Ной передал Герману вещицу, с которой на моей памяти не расставался никогда, а именно старинные бурятские чётки из чёрного дерева.
       - Безоружных пророков принято убивать. Ты, конечно, не пророк. Но всё равно. Будь осторожен, - сказал Герман вместо благодарности.
       ...Внезапно нагрянувший Свиридов притащил в лагерь семечки дурмана почти перед нашим приходом. Кровожадно распотрошив бошки с колючками, типа каштана, и размолов их содержимое - семена - в пыль, Свиридов щедро сыпанул специи в казан, пообещав всем невъебенное удовольствие от галлюциногена. Доверившись глупой хитрости Свиридова, мы сообща умяли весь казан и вылизали его дочиста, а затем припадочно хохотали, вроде от закиси азота NO три, либо впадали в необъяснимую тревогу, грозящую вот-вот перерости в панику, будто от инфразвука в 7 герц. Вдобавок к галюнам и полнолунию, распихав всех по углам подсознания, типа "сиди и жди когда в дверь постучат", Свиридов нагонял на нас страху глоссолалиями.
       - Трулу-крашким-никоэ! Верьяматхобен-мулу-истар-непхрис. Паракомулу- игадзушу-экиммугалу-зикака-динджир. Лулувикос-гарбениум-лотипхрем-манаско-икс-пакс-гремфик... Зипетах-ашаршиматум-абраксас. Саматипо. Сулатхеки. Боларик... Маларик... Абраксарик... Либбисху-махари шмасх... Фоэ! Фоэ! Фоэ!.. Рану! Рану! Рану!.. Белиаг-гог! Фоэ! Фоэ! Фоэ!.. - заклинал он кого-то невидимого, зачем-то подменяя нормальную аппликатуру неким диким сурдопереводом.
       Нагнетая нервическую напряжённость, Свиридов красочно описывал тощую старуху Махмах, с которой французский доктор-масон Байтайль познакомился на Цейлоне, и кою запечатлел в своей книжке "Le Diable au XIX siecle". Свиридов восхищался стойкостью 152-летней плоти Махмах, кремированной заживо. Сильной волей ведомое, тело Махмах не агонизировало - танцевало в пожиравшем его пламени, а, догорев в пепел, дало о себе знать словами ариев "Igne Natura Renovatur Integre", что в переводе с латыни "огнём вся природа обновляется".
       Свиридов нагнал такой пурги, что размякшие было у костра, мы просто обомлели от священного ужаса (семена дурмана тому, естественно, способствовали): все, включая меня, не шелохнувшись зыркали по сторонам, не ожидая от полной Луны ничего хорошего. А разводила Свиридов, скептически на нас пощурившись, попросил вдруг прощения за то, что покидает нас по причине острой малой надобности и свалил, быстро растворившись среди деревьев и кустарников, а мы с тихим трепетом наблюдали его тень, не ушедшую вслед за хозяином, ещё долго занимавшую своё место между мной и Ноем.
       Ночь по-прежнему была ясной. В смысле облачности. Кроме того, полнолуние делало ночь яркой. Приблизительно через полчаса, присоединившись к Свиридову, который залез на соседний холм несколько в стороне от палаток и сидел там, хмуро уставившись в море, мы выкурили на троих косяк травы и, потягивая из эмалированной кружки горячий кофе, тоже молча смотрели на пролитое с ночного неба расплавленное серебро. Ещё не застывшее, оно раскачивалось на волнах и мерцающее блестело. Не отрывая свой пристальный взгляд от блестевшего металлом моря, Ной вдруг сказал, явно обращаясь к Свиридову.
       - Знаешь, я стал замечать, что существующий мир существует лишь до той поры, пока он находится в поле нашего зрения. То есть, пока на него смотришь. Закрыл глаза - и мира уже нет!
       - Экзистенциализм. Без субъекта нет объекта. Экзистенциализм, - прокомментировал Свиридов.
       - А разве без объекта субъект есть?
       - Смотря с какой стороны посмотреть.
       - Посмотреть! Вот именно! Получается, зрение у субъекта имеется, а у объекта даже не предполагается?
       - Ну, загнул! Если объект живой, то... Впрочем, слепой Гомер видел гораздо лучше многих зрячих. Это понятно по его книгам. Включая неизданные.
       - Объекты, субъекты... Оставь эти термины для яйцеголовых. Отстранись! А потом вот что попробуй. Возьми да резко обернись. Только нужно сделать так, чтобы движение было максимально быстрым.
       - И что будет?
       - Увидешь!
       Свиридов пристально посмотрел на Ноя, словно сверяясь с правотой им сказанного. А затем стремительно резко повернулся вокруг своей оси.
       - Вот это да! - восхитился он чуть пришибленно.
       - А что? Скажешь нет?! - оживился Ной.
       - Скажу.
       - Значит увидел. Ну. Поделись впечатлениями.
       - Понимаешь... Это трудно объяснить с помощью букв. Привычного алфавита для описания этого как-то очень маловато.
       - Окстись! Ты же писатель.
       - Тогда ладно. Попробую. Только всё равно это нужно видеть. Ты сам видел? А... ну да. С чего бы ты мне тогда посоветовал. Короче, это происходит в крохотную долю микрона времени. Сначала мир, на который смотришь, вздрагивает. Потом... Синхронно с движением он размывается. Будто картинку, нарисованную акварелью, опустили в тазик с водой, вынули её оттуда и повесили сушиться на верёвочке, закрепив прищепочкой. Мир стал похож на такое размытое изображение. А затем, вслед за этой цветной трансформацией, абсолютно всё, в том числе и акварелька, вроде как накрылось тем самым тазиком, только уже совсем без содержимого. То есть, на какое-то короткое время существующий мир как бы перестал существовать. Причём полностью!
       - И всё?!
       - Нет, не всё. Далеко не всё. Мир, на который я смотрел, который сначала превратился в акварельку, а затем накрылся тазиком... Так вот... Ориентировочно меня этот мир оказался уже у меня за спиной. Но вот что странно. Мир, что был раньше у меня за спиной, который я уже должен видеть, всё равно какую-то мимолётную продолжительность накрыт этим самым тазиком. Кажется, медным. А затем всё происходит словно в обратной последовательности. Тазик переворачивается, размытая акварелька, мир вздрагивает и появляется. Только это уже другой мир. Совсем другой.
       - Тот, что был у тебя за спиной?
       - Нет. Тот, которого не существовало.
       Они смотрели друг на друга, будто видели друг друга впервые. Нет, не с интересом, не с удивлением, а просто внимательно. Потом Ной сказал:
       - Правильно. Но ответь мне, пожалуйста, как экзистенциалист экзистенциалисту. Без субъекта нет объекта - это понятно. А без объекта субъект есть?
       - Не знаю. Быть может, субъект есть лишь только пока на него смотрит объект? Тогда получается, что не только лишь мы смотрим на мир, но и мир смотрит на нас! И всё сущее и несуществующее находится в относительном равновесии благодаря этому всеобъемлющему подтверждающему взгляду! Масштабно.
       Он замолчал, словно осмысливая точность им сказанного. И внезапно совершенно символично откуда-то издалека, скорее всего из чьего-то кассетного магнитофона, зазвучал Pink Floyd, а именно их альбом "Dark side of the Moon".
       ...ближе к рассвету мы пыхнули ещё пару мастырин с травой и уснули у потухшего костра, лишь Т. из Т. неведомо кому травил разные байки про комитет в защиту буквы "Ё". Говорил, что педантичниые англичане расставляют точки над "i" и очень хорошо живут при этом, и нам тоже не гоже забывать о наших точках над "ё" дабы постепенно не растерять своего алфавита. Затем он с выражением читал стишки:
      
       Я стою на асфальте,
       В лыжи обутый.
       То ли лыжи не едут,
       То ли я ебанутый...
      
       Или:
      
       С клёна падают листья,
       Листья ясеня.
       Ни хуя себе,
       Ни хуя себе...
       Я смотрю в окно -
       И действительно.
       Охуительно,
       Охуительно...
      
       Прочее мне не запомнилось.
      
       &&&
       Проторчав в Алупке ещё пару вольготных суток и потеряв Свиридова, внезапно срочно укатившего с Юсуфом и Лёшей Карабахом "по делам" в Ялту, мы засобирались обратно, в Белоруссию. Возвращались мы (я, Ной, Людмила и Т. из Т.) через Ялту, как и условились со Свиридовым. Ровно в полдень, в Ялте у дома-музея Чехова, мы подобрали нашего временно потерянного товарища трезвёхонького и скептично настроенного.
       - В Гурзуфе избушка у Чехова нормальная, в Ялте хибарка приличная, - дундел Свиридов, будто реактивный двигатель на прогреве. - Видите ли, жил он здесь когда-то, не тужил. Болт на отсечение, в Москве тоже найдётся халупа-другая под музей Антона Палыча переоборудованная. Города и веси... Прикиньте, кабы всё фиксировалось? Мемориальные доски с барельефами и каменные изваяния во всех ракурсах... На этом пляже Антон Палыч пялил Книппершу,16 а на том - вовсе не её. Однажды здеся тормознулся на ночь, а тута как-то днём отметился. В этом ресторане едал дважды, а сей унитаз осчастливил ажно трижды. У мёртвого Чехова больше недвижимости, чем у живого. Давно уже помер, но память, блядь, о нём жива! А живым где жить?! Потомки, блядь, оценят, как говорит Пивненко, но пожрать не дадут.
       - Потрясающий монолог, - одобрила Людмила язвительно.
       - Дура, - ругнулся на неё Свиридов.
       - Вот пиво, - предложил им Т. из Т. примиряющее.
       - Да. Умеете настроение испортить, - посетовал Ной. - Печальные выводы вообще-то сами напрашиваются. Зажмурившихся рано или поздно забывают? Прекрасно, ибо планета и так тождественна огромному склепу.
       - Знаешь, как с польского "склеп" переводится? - выпендривался Свиридов.
       - Как?
       - Магазин. Мн-н-н-да... Символично. Мир - могила - магазин.
       - Кабы маркировки тех магазинов сохранились от сотворения мира до наших дней, то сто пудов места для живых не осталось бы ни сантиметра и народ всегда бы топтался по мертвякам... Впрочем, так оно и есть... Я видел захоронения в три яруса с промежутком в пятьсот-семьсот лет... Так оно и есть... Только живые не помнят об этом, потому что рассеянны, а вспоминают слишком поздно, когда уже ближе к мёртвым, чем к живым. Кстати, чего ты взъелся на Чехова? Чем он тебе-то не угодил? Симпатизировал, вроде, ему раньше.
       - Настроение просто паскудное. Уезжать вломовишн.
       - Оставайся. Бабла по нулям? Субсидирую!
       - Нет. Домой нужно. Работа.
       Монолитный Свиридов, на самом деле, ни в каких трудовых коллективах не значился, искренне полагая, что основное его занятие - литература - и есть его настоящая работа, достойная мужчины, даже не работа, а битва, сражение с собственной бездарностью и гением, с тотальной ленью и алкоголизмом, с отпущенным ему временем.
       Максимально газуя, тормозя в меру надобности, по дороге мы совершали набеги на колхозные сады: Ковчег доверху был завален бархатистыми персиками и увесистыми грушами. Вгрызаясь в сочную мякоть, мы играли в буриме, вписывая каждый по строчке в передаваемый и сминаемый гармошкой бумажный листок из моего блокнота.
      
       Я имею человека знать.
       И меню тебе, а тебе кровать.
       И башня всем, кому съезжать не нужно,
       Где ладан, пот, вино и жесть
       Текут, как будней сон, натужно.
       Бывает мы (вдвоём, втроём...) живём,
       Поём и умираем,
       И на горшках в трик-трак играем,
       Берём, ебём, относим, ставим...
       И маме "здрасьте" говорим...
      
       Т. из Т. докатил с нами до Симферополя: оттуда перекладными самолётами он летел к бурятам.
       Чем ближе мы приближались к родному Минску, тем дожди становились чаще и продолжительнее. Однако все мы уже порядком соскучились по нашей дождливой стране, стране незрелых помидоров.
       &&&
       Встреча с Метрономом носила характер случайный и внезапный. Топая по улице Васнецова к бабуле, я тащил сумку с продуктами, всученную мне матерью. Что находилось в сумке, мне было невдомёк. Лишь только разгружая тяжкие припасы в бабулин холодильник, я обнаруживал то или иное. А так - сплошной неинтерес да повальная ленивость охватывали меня при одной мысли об обязаловке делегироваться к бабуле с обычно тяжеловатой ношей.
       Взбледнувшаяся физиономия Метронома оттенялась угрюмо-сероватой трупностью, а запёкшийся хавальник, хранивший по углам пену и буркалы, вспухшие от кровоизлияния, придавали ему особенно мрачноватый колорит.
       - Полчаса по бардаку этому, бля, путаюсь. Спросить не у кого. Никто не знает, - сипел он марлонбрандовски-крестноотцовски.
       Рубашка Метронома была несвежа, лацканы пиджака засаленны, брюки требовали утюга, ширинка была распахнута настежь, к ботинкам прилипла блевотина. Неоспоримая и неприятная притягательность Метронома не улетучились, а вот крутость и лоск покинули его вкупе с фаршем из взбунтовавшегося желудка.
       - Вот говно... А тут ты. Слушай, как тебя... Не помню... Еб твою, ты ж говорить ни хуя не умеешь. Ну ты ж тот? Вместе ещё котят давили. У тебя герла ещё классная...
       Я кивнул.
       - Ну вот, видишь! - обрадовался он. - Слушай, парень... Странную фигню замечаю в последнее время. Знакомишься с тёлкой. То-сё. Пилишься. Всё в порядке. Думаешь, может заженихаться по паспорту. А потом с роднёй её знакомишься... и пиздец. Смотришь на будущую тёщу, на тестя и думаешь, как же у таких редкостных уродов получился такой симпатичный ребёнок?.. Вглядываешься в облюбованного ребёночка и замечаешь, что у того что-то мамино есть и от отца чего-то, и опять соображаешь, что случится с тем ребёночком лет через эдак двадцать? Раздует, как мамашу, или скособочит, как отца? Может, я в гомика превращаюсь, а?
       Очень мне не улыбалось, чтобы он превращался в гомика так стремительно. Опять-таки я разглядел, что Метроном удивительно напоминает Букаря, знакомого из пионэрлагеря "Ясная поляна", убивавшего голубей "на супчик" и змей "на браслеты". Свежо в памяти, как он стягивал в умывальнике с мёртвой гадюки шкуру и предлагал мне в подарок сделать украшение на запястье. Однако посмотрев на испачканную кровью раковину и безжизненно болтавшуюся тушку-колбаску, я отказался, хотя, честно говоря, очень хотелось... "Тяжело в этом мире быть хорошим человеком", - не распознал Букарь мою брезгливость.
       - Ты такой маленький, такой чистенький. А я вот такой большой, такой страшный. Прямо, как Серый Волк. Точно. Я - Серый Волк. А ты - Красная Шапочка. Вон и сумка у тебя. Ты Красная Шапочка?
       Я кивнул.
       - Красная Шапочка?.. Хм-м-м... И что?.. Топаешь к бабушке?
       Я опять кивнул.
       - А пайка для старушки в сумке, да?
       Я опять кивнул.
       - Тогда дай чего-нибудь.
       Раскрыв сумку, я взял первое попавшееся - увесистый свёрток с мясом, подтаявшим и здорово подмочившим упаковочную бумагу.
       Приняв свёрток и помяв его, Метроном сунул руки в брюки, как-то виновато пожал плечами, скривил голову набок, сказал "я пошёл", и пошёл, набычившись на непослушных ногах, и кровь текла у него из подмышки, кровь, сочившаяся из придавленного и раскисшего куска мяса. Провожая Метронома взглядом, я невольно сравнил его с другим Серым Волком, который жестоко воевал с Семерыми Козлятами, как, подловив в подворотне, всем кагалом они пинали и месили его копытами, как, обливаясь горячей кровью, он совестил их: "Что ж вы делаете, волки?!", а они ему в брюхо пыром: "Молчи, коз-з-зёл!".
       "Хорошо, что я принёс ему жертву, - подумалось мне тогда, - а то чего доброго рванул бы втихаря наперерез и сожрал бы спьяну мою бабку".
      
       &&&
       Осень подкралась незаметно, вроде вора-карманника.
       В школе начался очередной новый учебный год, сокашники были при делах, а я - увы, чему глупо завидовал Водопьянов.
       - Сачкуешь. Везёт, - страдал он мне по телефону.
       Казалось, моё общение с моим ближайшим другом Женькой отныне и навсегда будет происходить исключительно по телефону.
       "Вероятно, - полагал я, - он потерял ко мне интерес, и лишь давняя привязанность его обязывает раз в неделю мне звонить".
       Я не винил Водопьянова. Я понимал его и поэтому прощал.
       Третья пора года в СССР была характерна началом осеннего призыва в вооруженные силы. Да или увы, но любая армия мира неумолимо требует пополнения рекрутами. Как правило в исключении, кое-кто из призывников обыкновенно вступает в противоборство с отлаженной милитаристской махиной и нередко побеждает. Одним из таких был Гарцуев, с которым я познакомился где-то в середине июля в ЦБС, куда он приходил к Ною за советом.
       - Коси под психа, - советовал Ной Гарцуеву. - Что есть сумасшедший? Это субъект, реагирующий на окружающую данность неадекватно. Он реагирует согласно значимости, оцененной своим раскрепощённым сознанием. Пойми, психи всё делают искренне. Это очень важно! Искренне боятся, искренне верят, искренне восторгаются... Те же реакции, что у нормального человека, но абсолютно искренние. Ни с того ни с сего псих может швырнуть в тебя камень, однако тому обязательно найдётся веская причина, зачастую не подвластная разумению социума.
       "И ведь верно, - размышлял я. - Великое множество раз замечено персонально мной. Постоянно присутствует едва преодолимое желание учинить что-либо или выкинуть что-нибудь умопомрачительное, но желание твоё всегда тебе подконтрольно. Горе - это то, что уже случилось, беда - это то, что уже произошло. Обстоятельство является определённым сдерживающим фактором. Так не принято. Так поступают сумасшедшие. На краешке крыши той многоэтажки у тебя возникало страстное желание сделать шаг, броситься вниз с высоты. Что-то удерживало в последний момент. Кто-то... Безумие... Это безумие, говорил тебе кто-то внутри".
       - Следовательно, чтобы прослыть безумным, - продолжал Ной увлечённо, - надобно освободить персональное желание от принятых жёстких пут условностей и норм. Норма?! Кто придумал норму?! Каждый волен выбирать... Хотя, если такому сбыться... Существует опасность, что мир наполнится совершенно свободными, не испытывающими давления страха и совести... людьми, не парящимися необратимостью содеянного... И тогда Беспредел, Хаос и Великий Страх увидят сохранившие в себе часть старого мира. Хотя, ерунда. Сталин вон в армии никогда не служил, а дорос до высшего воинского звания - генералиссимус! А Гитлер вообще был ефрейтором.
       С Гарцуевым и Мулей, скрывавшимся от призыва и нагло выбрасывавшим в мусорное ведро повестки с вызовом в военкомат, я столкнулся рядом с ГУМом, где они возбуждённо беседовали про психологическую кражу личности в комплексе неполноценности.
       - Вот человеку фартит, - сказал Гарцуев благословенно, указывая Муле на меня. - Рано или поздно тебя загребут. У меня тоже, хрен его знает. А ему нечего трястись. Фарт.
       Гарцуев направлялся в военкомат, Муля - в магазин за пивом, я бесцельно слонялся по городу. Так уж случилось, что погожим сентябрьским деньком наши дороги пересеклись возле ГУМа.
       - Вчера погода была погаже, - подтвердил Муля, немного пригорюнившись. - Ну её на фиг, эту армию. Порулили лучше пивка дерябнем.
       - Военкомат через полчаса. Нужно быть, как штык, - упирался Гарцуев вяловато.
       - Времени ж валом, - подначивал Муля. - Они ж там вовремя никогда не начинают. Можно и опоздать.
       - Пиво натощак? Охуел?! Это же трамплин!! - взывал Гарцуев.
       - Что скажешь? - искал Муля поддержки у меня.
       Я не возражал.
       Не беспокоясь за вероятность развязанного пупка, мы пустились на поиски... Только почему-то пиво отозвалось в продаже голяком.
       - Муля, ты же географию в школе сдал на отлично. Ну где здесь есть? Поблизости ещё магазинчик... - торопил Гарцуев, прикидывая.
       - Ща будет, - успокоил Муля и повёл.
       В гастрономе-подкове на круге (площадь Победы) мы прикупили "Жигулёвского" и глыстали его в Центральном детском парке имени Максима Горького, нагло развалившись на лавочке, а багряно-золотые листья осени падали прямиком к нашим ногам.
       - Вот ответьте мне, чего лучше, - провоцировал Муля нахальнейше-антисоциально, - Разминаться "жигулёвским" в парке Пешкова? Или служить Родине?
       Гарцуев сомневался, мне было всё равно, а Лодырь и подавно вкладывал в понятие "Родина" свой сокровенный смысл.
       Завернув к плотине, мы курнули на мосту две штакетины с марихуаной, прибившей нас конкретненько. Пошкрябывая затылок, Муля рассказывал про своего знакомого бармена, сначала складывавшего деньги к себе в карман (на кофе наваривал), а затем - за воротник заливавшего. Реструктуризировавшись, я вспоминал Зыля, решившего в минуту отчаяния (под 1 граммом героина 99 пробы и жёстким обломом от девушки) забацать себе харакири да передумавшего из-за боязни, что в Минске не найдётся самурая, способного отрубить ему башку, вспоминал, как Зыль выстелил дворовых хулиганов...
       - Хватит! - подвёл черту Гарцуев сквозь своё зашоренное сознание. - Надо идти.
       - Не то-о-ро-о-пи, - тормозил Муля. - Поедем на такси, по-взрослому.
       - Идём, идём...
       Мы захомутали Мулю, поддерживая его под локотки, чтобы не свалился от измены.
       - Не бросайте меня, - шептал Муля. - Мили-и-иция...
       Мы его не бросали.
       Понятия не имею про ощущения Гарцуева, но по дороге он рассказывал нам анекдот в псевдодухе маркиза де Сада. Фабула анекдота сводилась к следующему. Мужчина-оригинал завалил в публичный дом и потребовал для утоления печали беременную женщину. А когда администрация заведения сыскала и предоставила оную, то мужчина-оригинал, дабы усилить свои эстетические переживания, попросил помочь ему повернуть плод попкой к выходу. На анекдот Муля никак не прореагировал. Его ощущения к окружающему миру, судя по всему, были притуплены. Вот лично мне дорога показалась долгой. И прежде всего из-за того, что марихуана (возможно, в смеси с пивом) подействовала на меня несколько угнетающе. Мой скальп, лоб и брови спаялись в нечто железно монолитное, очень сильно похожее на шлем типа армейской каски. Сей головной убор был плотно нахлобучен мне на череп чуть ли не до самого кончика носа. Топал я себе с таким вот давлением крыши, что аж шея болела. Кроме того, создавалось стойкое впечатление, что тротуар перестал быть тротуаром, а вместо него образовалась жуткая трясина, покрытая плотно пригнанным лишайником, или скорее даже не трясина, а такой ворсистый ковёр. От милиции шарахаешься. Стрёмно. Засекут ведь вмиг. Представьте себе каково мне было. Со стороны же должно быть видно, когда идёт по городу человек в каске, а ноги у него в асфальт проваливаются!
       - Мать его за ногу! Ну и чего мы будем делать? - спросил меня Гарцуев, указывая на разомлевшего Мулю, когда мы приблизились к военкомату.
       Я не знал, чего делать, и тогда Гарцуев решил:
       - Пойдёт с нами. Посидит, оклемается. Опосля до хаты доставим.
       Изъявлённые немного рискованным желанием Гарцуева, мы кайфовали в военкомате, с опаской примостившись на стульчики. Настороженные взгляды, однако, и озабоченность медсестрички "мальчики, как самочувствие?" навели меня на мысль, что прочие-остальные полагают, что нам дуровастенько.
       - Что с вами? - строго призвал к ответу майор-мимоход.
       - Болеем, - ответил Гарцуев утомлённо.
       - Отставить. В армии бывают только живые и мёртвые. Больных в армии... - отрезал майор почти сурово. - А это что? Мулявин?!
       - Нет, - ответил Гарцуев, типа правдиво. - Просто похож.
       Охваченный травяным оцепенением, так сказать, рассмаковывая пищевую ценность продукта, Муля не обращал на внешний мир абсолютно никакого внимания: его занимал мир внутренний, в котором каждое зёрнышко стремительно выростало в старый баобаб.
       По-военному чётко, не разводя излишних региональных конфликтов, развернувшись бортом, майор было почапал и тут вдруг стопорнулся, развернулся и крикнул:
       - Мулявин!!!
       - А? - только и сказал Муля, однако и того было достаточно.
       Вычисленного Мулю, как говорится, повязали с поличным и, вцепившись в обшлаг куртки, с силой поволокли по коридору, перед тем зловеще попросив: "Можно Вас на пару ласковых?"
       Сюжетная линия дня вариаций, судя по всему, не имела: не хер было набираться до потери сознания. Математика - наука точная, почти приблизительно. Наверное, в связи с вышеупомянутыми обстоятельствами, не успел я оправиться от эксцесса и сосчитать до десяти, как к нам подрулил "товарищ в штатском".
       - Гарцуев? - поинтересовался он сухо, но мрачновато.
       - Да, - ответил Гарцуев испуганно.
       - Срочно к военкому.
       "1х2х3х4х5х6х7х8х9х10=3.628.800", - светануло в моей памяти неоново.
       Увязавшись за ними, я проследил заветную дверцу в кабинет, плохо захлопнувшуюся за Гарцуевым, за которой я нахально принялся подслушивать и подсматривать в щёлочку.
       - Ты что, ёб твою мать, за дураков нас держишь?! - орал военком.
       Гарцуев мелко дрожал головой - нет, дескать.
       - Сопляк, ты чего тут пишешь?! - продолжал военком в том же боевитом духе и совал Гарцуеву в нос его учётную карточку. - Карцер?! Хуй!!! Я тебя, сука, упрячу на подводную лодку! Читай! Сначала читай!!!
       - Я, Гарцуев Анатолий Ираклиич, - озвучивал Гарцуев послушно. - Мать, Краснова Зинаида Степановна. Отец, Тошвили Ираклий Давидович.
       Военком по столешнице кулачищем ка-а-ак шандарахнет! аж пресс-папье закачалось.
       - Писатель, ты чего пишешь?! Мать у тебя Краснова, отец Тошвили, а сам Гарцуев?!! Ты у меня, блядь, с белыми медведями шутить будешь!!! - И забегал по кабинету.
       - Папа мой Тошвили потому, что он меня заделал. Некогда все мы были... Тошвили. Мама, папа и я, - лепетал Гарцуев перепуганный вусмерть. - Потом родители развелись. И мама сменила наши фамилии на свою девичью, Гарцуева. На неё я паспорт и получал. Затем мама вышла замуж за Михаила Ивановича Краснова и взяла его фамилию.
       Таким образом я подспудно сделался свидетелем семейных преданий Гарцуева.
      
       &&&
       Ближе к концу сентября зарядили проливные дожди. Между ними Минск укутывался плотной завесой тумана. От влаги земля набухала, покрывалась плесенью. Дождевые черви выползали на поверхность, копошились в лужах, мерзковато пресмыкались по тротуарам, а люди, не замечая, давили их своими ботинками. Чёрные скелеты деревьев, серые, пахнущие сыростью стены любимого города... Всё нагнетало тоску. В такие беспросветные дни немота моя разрывала меня отчаянно. Хотелось кричать, выть... Хотелось повеситься.
       К счастью, дождь заканчивался, как и всё в мире, на пару деньков наступало затишье и нечто похожее происходило со мной: тогда молчание моё выглядело для меня событием скорее печальным нежели трагическим, что и удерживало от пропасти. Солнце согревало Минск. Сохли стены. Чёрные скелеты деревьев казались живыми, ещё шелестели листвой. Исчезали даже маленькие лужи. Высыхали червяки на асфальте. Обкатываясь пылью, они делались подобными на гнутые ржавые гвозди. Этими ржавыми гнутыми гвоздями был усеян весь Минск. Воображая разбрасывавшего их человека, я ощущал себя лучше, теплее, уютнее. Таким вот благодатным погожим деньком Ной предложил мне сгонять к Свиридову. И мы погнали.
       Писатель Свиридов обитал в коммуналке на улице Фабричной. Мне нравятся такие старые постройки, врытые временем в землю, с внезапно отваливающейся штукатуркой. В таких домах должны жить настоящие писатели - соты многоэтажек не для них.
       В комнату Свиридова мы вошли запросто и без стука: дверь была не заперта.
       Его жилище представляло из себя образец беспорядка. Мусор, книги, шмотки... - всё перемешалось. Пахло кислыми щами, сваренными лет пяток назад. Видимо то, что некогда называлось ковром, распластанном на обшарпанном полу, хранило в переплетениях волокон, не только пыль... Даже моль его не тронула. Понимаю - меня бы тоже вытошнило.
       Возлегая в одежде на ветхом диванчике, литератор усердно похрапывал.
       "Качаясь в парижской люльке, каждый может мечтать о своём Берлине, Нью-Йорке, Чикаго, Вене, Минске, - вспомнились мне строки из "Тропика рака" Генри Миллера.
       - Сейчас он современник. Потом, когда помрёт, он станет классиком. И его именем назовут гастрономы и банно-прачечные комбинаты, - порекомендовал Ной не без гордости и тут же добавил: - Замечательный экземпляр Blattela (Phyllodorma) germanica!
       Ной показывал мне здоровенного космополита - рыжего таракана. Кроме Свиридова и тараканов, квартиру заселяли клопы, дюжина южноамериканских сверчков, засунутых в трёхлитровую банку, аквариумные рыбки и черепаха. Ной по-свойски бухнулся в ветхое кресло с отломанным подлокотником, которое раскорячилось посреди комнаты, я присел на подоконник рядом с пишущей машинкой, горшками с растениями, порожними бутылками из-под спиртного и кефира, а также многочисленными пепельницами в виде заполненных окурками блюдечек, баночек и морской раковины, вывернутой, как страждущее закупорки влагалище. Свиридов дрых под плюшевым ковриком, изображавшим картину художника Перова "Охотники на привале".
       - Вставай, орёл, - скомандовал Ной и бросил в спящего Свиридова пустой пачкой из-под сигарет.
       - Даша, не надо, - упирался Свиридов спросонья.
       Не вдаваясь в подробности, Ной растолкал его, рассказывая мне попутно про то, как в начале 80-х, когда Свиридов учился в Москве, у него было лишь одно демисезонное пальто и, спасаясь от зимнего холода, он носил вместо отсутствовавшего мехового воротника своего чёрного кота Гуталина, всецело ему преданного; как однажды в переполненном троллейбусе, послушно расслабившийся у него на шее, Гуталин резко повернулся на крик злобной тётки и царапнул ей щёку, отчего та грохнулась в обморок.
       - Плохо мне, - жаловался Свиридов, очуняв, поддерживая опухшую голову.
       - Чего, - ехидничал Ной, - топливо кончилось?
       - Ага, - признавался Свиридов трогательно.
       Мы отпаивали Свиридова портвейном "777", которым запаслись по дороге, покуда он разъяснял нам, что литература недалёкого будущего должна основываться на ощущениях, ибо человечество уже давно живёт невнятным предчувствием того, что эмпирически ещё не всё испытано, а сюжет обязан быть лаконичной схемой, полной глаголов, что денёк у него выдался так себе, на две с половиной строчки, хотя, если воткнуть семантический кластер, то отсутствие чувства порога опасности должно обостриться. Свиридов щедро делился с нами и прочими личными своими впечатлениями. В частности, рассказывал про хорошо знакомую девушку, которая не держала в доме комнатных растений из-за того, что как-то однажды, отсутствуя на даче жарким летом пару недель и, стало быть, не поливая коллекцию своих кактусов, она не пожалела по приезде для оных живительной влаги, в результате чего они почти тотчас расцвели самыми буйными красками и заблагоухали самыми изысканными ароматами, а затем так же стремительно завяли и погибли. Откровенничал Свиридов про вескую причину, побудившую его расстаться с той девушкой, рассказывал как "проебал" её День рождения и припёрся, когда хризантемы, астры, розы и гвоздики в букетах, обёрнутых целлофаном, увядали вдоль её стен пустынных стройными шеренгами. Покурив вместе травы, она сказала ему: "Я хочу спать". Постелив на диване, она легла, а он растянулся рядом на ковре. Некоторое время они пялились в телевизор. Забравшись (краем) в одежде на диван, он услышал от неё упрёк: "Правильно. Сначала на грязном ковре валяться, а теперь на чистые простыни". Её скептическое замечание (а, может, нечто иное) заставило его проглючиться. Спроецировавшись, фантазия внезапно перенесла отцветшие букеты к изножью девушки (место, противоположное изголовью) и привязала к ним траурные ленты с прощальными текстами. Погребальность получилась уморительной, поелику покойница часто моргала и недовольно всплёскивала конечностями. Впрочем, жизнь - явление временное.
       Воспрянув от портвейна, Свиридов закусывал жареными семечками подсолнуха. Сидел себе и упорно их лузгал, по-библейски так сказать, отделяя семена от плевел: семена - в рот, плевела - в мусорное ведро.
       - Супчику похаваете? - гостеприимно предложил Свиридов.
       Мы отказались.
       - Напрасно.
       Притаранив с кухни давно эмалированную кастрюлю с супом сомнительного качества и не сыскав ничего подходящего, он постелил на табурет свои рукописи и, водрузив на них ёмкость, скрючился на корточках. Свиридов сербал своё отвратительное варево, а длинные, давно не мытые патлы свешивались сосульками прямехонько в жировые расплывы.
       - Ну и неряха же ты, - укорил Ной, вытаскивая из-под кастрюли бумажку.
       - Черновики, - отбрехнулся Свиридов.
       "Затягиваться травой она сначала не хотела, а потом курила свой "Newport", долго не выдыхая", "цыгане - это нарочитый шик купечества", "умирая, тучный монах сожалел: "Столько мяса да в землю?!", "а великан Шинкоренко, называя всех маленькими, наверное, подражал Распутину, называвшему так Юсупова, убившего его впоследствии", "марихуана тем характерна, что ощущение опьянения при употреблении её возникает ещё до того, как её докуришь, когда алкоголь гораздо позже втаркивает, чем допьёшь, хотя иная трава вообще бывает беспонтовой, а спиртное давит - уже не помню когда!", "энергетически-интуитивный посыл еврейства заключён в формуле "Богоизбранный Народ - врагов Мы победим", когда у славян формула - "Кругом Друзья", хотя, возможно, всё наоборот?" и ещё, и ещё, и ещё...
       - Тонко! - оценил Ной.
       - Где тонко, там и рвётся, - осторожничал Свиридов.
       Исписанные листы валялись повсюду. Этот листопад придавал обстановке известный шарм. Кстати, к своим черновикам Свиридов относился совершенно без трепета, по-свойски, и, перенеся из них тексты на чистовики, расставался с ними без сожаления, по словам Ноя, иногда используя их в качестве туалетной бумаги, в случае её отсутствия. Увы и ах! Каким образом, скажите, объяснить красоту моря слепому?! Как научить свинью летать?! Сбросить её разве что с самолёта?! Присёрбывая и треща от усердия за ушными раковинами, Свиридов восхищался знакомым поэтом-мясником, сочинявшим изысканные вирши о любви, прибегая к помощи необычных метафор: лотки и шкуры, дубовая колода и свиные туши, замызганный кровавыми плямбами фартук и сладковатый запах свежевзрезанной плоти, зазубрившийся топор и ещё, и ещё, и ещё... Свиридов так же рекомендовал литературно-самиздатовские комиксы Даниила Хармса, называвшего в "Экспромте" Бориса Пастернака полупоэтом, про Льва Толстого, любившего детей под маринадом.
       - Разговариваешь на испанском?! - спросил Ной удивлённо-уважительно, тронув раскрытый на пятьдесят седьмой странице русско-испанский разговорник.
       - Я на нём молчу, - усмехнулся Свиридов, по-дружески мне подмигнув.
       - Пылеглот, - похвалил Ной скупо и вдруг запаниковал: - Террариум с ящерицами! Где?!
       - Финдепец ему приснился, - ответил Свиридов, тыкая ложкой в ковровых плюшево-привалявшихся охотников. - Помнишь, как у Антона Павловича, если в первом акте на стене висит ружьё, то во втором ёбнет оно непременно, и пуля обязательно вдребезги расстеклит резервацию с рептилиями.
       Приблизясь к коврику, Ной занялся скурпулезным обследованием.
       Здоровый интерес разобрал и меня. Плюшевые охотники, плюшевая дичь, плюшевая собака, пасущаяся рядом и очень похожая на плюшевую овцу, то-сё... и забытая, брошенная в сторону плюшевая винтовка. Практически все детали, как у Перова, лишь только там, где пулька из ствола выскакивает, имелась крохотная, обугленная по краям дырочка.
       - Вздор. Такого быть не могёт, - протестовал Ной. - Любой баллист тебе это скажет. Объект был в иной плоскости.
       - Кумекаешь, что я тебе по ушам проезжаюсь. Нет, дружок, нет. Рикошет, - пояснил Свиридов, указывая ложкой места преткновения и причины изменения траектории полёта пульки: в тех местах обои надорвались, и штукатурка с красным кирпичом просыпалась, как будто из рваных ран.
       - Конечно же, причин ты навесил фонарных. Но убедительно, - сказал Ной, вскинув руки. - Согласись, уроки бильярда полезней, чем пирожки с котятами. Неплохая придумка. Используй.
       - Ха-ха. Уже, - заверил Свиридов многозначительно и тайно от Ноя мне подмигнул, повернулся и скрытно от меня подмигнул Ною, не подозревая, наверное, что в промежутке между этими лукавыми знаками мы с Ноем тоже обменялись жмурами-прищурами.
       Логическую цепь в доказательной базе оппонента Свиридов разрушал следующим образом. Сначала выявлял слабое звено. Потом мощным ударом убеждений его выбивал, тем самым превращая логическую цепь в пару неравнозначных обрывков, один из которых ещё не может связать мысль, хотя и озвучен, а второй - нет смысла озвучивать, ибо выбитое звено в системе доказательств уже невосполнимо. Впрочем, Ной был под стать Свиридову.
       - Вектор. Если бы Античный Рим избрал иной вектор, то отпала бы необходимость возрождать Лондон, который всё равно достался бриттам.
       - Полагаешь, если бы Античный Рим покорил славян, то Северный Запад остался бы невозделанным?
       Оставив вопрос Ноя без ответа, Свиридов с грустью во взгляде долго посмотрел на свой стакан, затем коротко глянул на меня и похвалил за разумную умеренность.
       - Ты чего? - спросил Ной.
       - Ничего, - ответил Свиридов.
       Немного напряжённо помолчав, Свиридов всё-таки озвучил терзавшие его сомнения. Дискомфорт в душе Свиридова прочно поселился из-за пугающей тенденции. В принципе, его откровения можно было бы классифицировать как запоздалые раскаяния алкоголика, вызванные жестокой абстиненцией. Только вместо голых эмоций, типа "зачем" да "почему", в них присутствовали железные доспехи логики. По словам Свиридова, метафорические сражения с Зелёным Змием постепенно отражаются в жалкой конкретике. По его мнению, участившиеся тактические проигрыши уже стали угрожать стратегическими поражениями. Но пожалуй самое страшное в этих битвах то, что они не бывают на территории противника. Получается, что мы сами выпускаем Зелёного Змия из бутылки, а затем - запускаем его себе внутрь. "От себя ведь не убежишь! - резонёрствовал Свиридов, - К себе ведь даже добежать сложно!" Свиридов говорил, что моя умеренность в отношениях с Зелёным Змием ему очень импонирует. Он предупреждал Ноя, что если относиться к Зелёному Змию, как относится он, без должного контроля, то может случиться катастрофа. Тогда, раз за разом, Зелёный Змий станет завладевать всё большей территорией личности, постепенно вытесняя её полностью из нашей оболочки. Свиридов говорил, что боится деградации, характерной для дяди Толи, что у него (у Свиридова) вчера не было эрекции на Дашу.
       Выслушивая наболевшее, мы ни шатко ни валко, но бытово предавались пьянству, когда в дверь деликатно, словно по интервальной лингвистике Морзе, постучались и после разрешения вошли. Сосед Свиридова по коммуналке дядя Толя притащил ему целую пачку соли крупного помола и с усердным достоинством, типа соль та дороже денег, водрузил её в центр стола весьма, замечу, хореографически. Позже Свиридов информировал нас о том, что дядя Толя берёт соль в долг у Якимовых (тоже соседи по коммуналке), а отдаёт оную лишь ему персонально. "Спрашиваю у него как-то, Толя, почему? Так он мне, ты, говорит, человек хороший, а они - говно". Дядя Толя брал у плохих, а отдавал хорошим. Такая вот странная логика была у дяди Толи.
       - Штормит? - спросил Ной у дяди Толи, не вписавшегося по ходу в дверной косяк.
       - Тряхнуло, тыцы-пыцы, маленечко... по шкале Рихтера. Ведь мы на суше! Или как?
       Коммунальный сосед Свиридова дядя Толя был колоритнейшей фигурой - персонажи Феллини просто отдыхают: весь в мастях, на единственной ноге, прямо Сильвер-Окорок из "Острова сокровищ" Стивенсона, с торчащей из впалой груди трубочкой - туда он заливал да заталкивал, ибо пищевод у него отсутствовал. Расщедрившись, мы потчевали дядю Толю вином, пока он нам жаловался.
       - Мотай на ус! Тыцы-пыцы, нога у меня одна, а куплять я должен почему-то две туфли! Несправедливо, - обижался дядя Толя бунтарно. - ЗаЯбали во все дыры!
       Про тюрьму да зону дядя Толя травил просто потрясно. Много нового узнал я от него. Например, если побежишь и тебя подстрелят, и свалишься ты с забора за территорию, тогда вэвэшникам (солдатам внутренних войск) отпуск полагается и всякие там поощрения, ежели на территорию - будь здоров, трибунал. Уркаган дядя Толя видел своими глазами, как перекидывают - за ноги, за руки - трупы через забор. Знамо дело, отпуск лучше трибунала.
       Штрихом дядя Толя оказался ушлым и вполне осведомлённым, чего не скажешь про его матушку-старушку, царство ей небесное. Дядя Толя глаголил, как однажды приехал с сыном и невесткой в деревню Глебковичи к матери; как сын жёнушку "жарил" за сатиновой перегородкой, а "у меня тёкли слюни"; как утром вместе копали огород; как матушка, найдя под кроватью внучка гандон, подозвала его и поучала в приватной обстановке: "И мы жили. И мы сношались. Но так творить, чтоб шкура слезала, нельзя. Помрёшь".
       - Тыцы-пыцы, а чиво пацан молчит? - заинтересовался дядя Толя, кивнув на меня.
       - Ему положено. Он - Сфинкс, - ответил Ной.
       - В начале было слово... - начал Свиридов назидательно.
       - Зато в конце - суд, - перебил его Ной, закончив.
       Попромывав мозги портвейном, мы пытались разыскать разбежавшихся из разбитого террариума ящериц. Увы, ползали мы, включая безногого дядю Толю, по пыльным доскам пола напрасно... Затем Свиридов самолично оттащил перебравшего соседа-инвалида в его каморку. По возвращении Свиридов сказал:
       - Загадочная русская душа. Въезжаешь?
       - Отчего же нет, конечно, - ответил Ной.
       - Метроному про него рассказал. Не понял.
       - У Метронома с юмором проблемы. Юммит17.
       - Я не понимаю!!! - взорвался Свиридов психопатично. - Почему мы строим дороги, которые никуда не ведут?!! Почему мы возводим дома, в которых умирают люди?!! Почему мы должны их потом разрушать?!! Ты мой друг!!! Ты можешь мне объяснить?!!
       - Могу. Только ты всё равно не поймёшь.
       - Почему??!
       - Потому что у тебя нет доступа на этот уровень. Всё. Совещание закончено.
       Разговор Ноя и Свиридова мне был очень мало понятен. Однако интуитивно я твёрдо стоял на позиции, что наша жизнь - это вереница, будто случайных встреч, в большинстве шлаковых, но среди которых попадаются действительно судьбоносные, игнорируемые нами зачастую по близорукой глупости, а явственное понимание наступает лишь в результате-итоге, понимание того, что прожитое нелепо и напрасно, но осознать причины этого времени уже не остаётся. Впрочем, уже тогда я твёрдо понимал, что пастырь о пастве только затем печётся, чтобы стричь с неё руно, затем он пестует и кормит её с руки, чтобы этой же рукой по горлу ножом...
       Позже мы пили водку, которую Ной выдурил у Якимовых. А потом Свиридов сгрёб в кучу разбросанные по комнате, исписанные листы и небрежно засунул их в сетку-авоську.
       - Джигиты, за мной! - призвал он, нагло выпирая нас из своего "бунгало".
       - Свиридов, сучок корявый, подари черепашку, - попрошайничал Ной, вцепившись в дверной косяк.
       - На, подавись, - прошипел Свиридов, как скупердяй, и сунул смешно раскоряченное животное в рукописи.
       - А это он или она? - тяготился Ной неведением.
       Отрыв в ворохе бумаг черепаху с чувством нескрываемого раздражения, Свиридов тупо пялился, не обнаруживая первичных половых признаков.
       - Не знаю, - признался он.
       - Лады, - не унывал Ной. - Будем считать её мальчиком... Её - мальчиком. Правда, смешно? Нет? Океюшки. Сфинкс, как назовём мальчика?
       Я пожал плечами.
       - Назовём её Свиридов.
       - Либидо заЯбёт, - сомневался Свиридов.
       В скверно-парковой полосе гулко-смурные деревья, жёлтая падь, лазурная высь...
       Под перкуссионный аккомпанемент, шуршавший под башмаками, Его Писательство прогнал телегу, груженную гадостями про Пушкина. Он говорил, что Александр Сергеич из мелкой посуды не употреблял и уже с младых ногтей числился среди алкашей экстремалом. Рассказывал, что классик в буквальном смысле спаивал свою няню Арину Родионовну, и даже хвастливо сие описал где-то в стишках, дескать, древняя бабуся, давай кружку и наебошимся мы с тобой под завязку, до потери пульса. И когда это безобразие случалось, то Арина Родионовна Александру Сергеичу сюжетики-то по-пьяни и выбалтывала, про ловлю карасей сейнерами и прочее, и прочее, и прочее...
       - Нет, лично я ничего против него не имею. Специалист Пушкин толковый. Но вот только если бы он не выЯбывался и при жизни не стругал бы себе надгробья нерукотворные, то, возможно, целым-невредимым-то и остался бы, и никто б его и не пристрелил, - очумело размышлял Его Писательство.
       Покопавшись в сетке-авоське, Свиридов вынул черепаху и бережно передал её Ною, затем вытряс черновой вариант рукописей, и на золотую листву легла - белая... с литерами... Неуклюже примостившись на корточках над листопадным покрытием, Свиридов извлёк из кармана зажигалку и чиркнул кремнием. Огонь вспыхнул из-под черновиков моментально, и язычки пламени, подхватываемые ветром, заплясали весело и безумно. Обутый в старинные китайские кеды (местами без дырок), одетый в потёртые расклешённые джинсы и светлую застиранную свободную рубаху, Свиридов выглядел вполне эффектно на фоне красного, жадно пожиравшего белое с жёлтым, делавшего их чёрным.
       - Дашь?
       - Ну... Возможно...
       - Короче, давай не будем, а если будем, так давай, - подначивал Ной жёстко. - Алес! Переговоры закончены. Обождём тебя здесь.
       - Мне кажется... Обидно будет... А вдруг получится...
       Свиридов поковылял за одним из трёх оставшихся экземпляров. Развалившись на скамейке и вытянув ноги почти что вдоль сквера, мы благочинно покуривали в ожидании его и созерцали брошенные наземь осенью листья, листья, брошенные Свиридовым, теперь уже пепельные и сморщенные, словно помятая копировальная бумага... Изнасилованные огнём, лёгкие, уносимые ветром... Сей процесс, тождественный кремации, навевал грустные мысли о бренности бытия.
       - Ящерицы откидываются хвостами! - радостно оповестил нас Свиридов издалека, на расслабоне неся сегмент рептилии в виде запятой и готовую вот-вот разлететься в листопад рукопись.
       - Молоток, твою мать, - похвалил Свиридова Ной, приняв из его рук весомую кипу.
       - Ну что тебе сказать, и ты не удача дешёвая, - откомплиментился Свиридов
       Барражируя в диссонансе и пощуриваясь на Люстру (так Свиридов обзывал Солнце), они чего-то втихаря перетирали про аннигиляцию звёздного интерферометра. Прошмыгнув в подворотню, Свиридов подытожил, что поскольку даже третий закон Кеплера гласит, что квадраты периодов обращения планет вокруг нашей Люстры (Солнца) относятся как кубы их средних расстояний от светила, то он вынужден нас покинуть и кратко рухнуть на релакс под димедролом. И мы расстались.
       Наблюдая парадоксальную кинематику удалявшегося Свиридова - ветер раздувал его белую рубаху, делая её похожей на парус, - я думал о нём, как о большом морском корабле, движущемся вопреки логике против...
       Позже в гриль-баре, за кружкой пива Ной расскажет
      
       правдивую историю о соседях.
       Жили-были два соседа. Словно сказка начинается, не правда ли? Однако, что в том фантастичного? Здесь лишь истина, и только.
       Итак, жили-были... И было у каждого по крохотному наделу земли, - всего-то метр на метр. И это понятно, потому как людей много, и все они соседи, а Земля одна и её не так уж много...
       И вот Первый сосед засеял по весне свой участок укропом, петрушкой, морковкой, огурцами, помидорами, свеклой, картошкой, капустой и ещё, и ещё, и ещё. Как места хватило-то?! Не нашлось лишь места, чтобы посадить дерева.
       А Другой человек, который жил по соседству, посадил одно дерево - яблоню. Однако на огород - увы... Впрочем, оно и верно, потому как молодому деревцу сил нужно много... а большому и подавно.
       Первый рыхлил землю, выдёргивал сорняки, поливал всходы...
       Другой делал то же. А ещё белил, чтобы жучки молодую кору не попортили...
       Когда пришла осень, огород Первого мог прокормить его, и не только его. У Другого же лишь жёлтые листочки опадали с яблоньки. Другой не увидел по осени плодов. И ничего в том удивительного нет, - деревья не сразу плодоносят. Тогда Первый, глядя на свой хороший урожай, подумал: "Этого слишком много для меня одного" и пригласил соседа, и угощал его дарами земли, обработанной его умелыми руками.
       Потом была зима... и Другой обматывал деревце ветошью, чтобы набегавшие из леса зайцы не обглодали нежную кору и тем самым не загубили его дерево, его надежду... И была весна... и было голодно, но не Первому и не Другому, потому что Первый делился с Другим.
       Так продолжалось не один год. Первый помогал с едой своему соседу, а тот, в свою очередь, ждал, когда его дерево станет приносить плоды.
       И вот, однажды весной, яблонька зацвела... а осенью на ней висело семь красивых красных яблок. И тогда Другой пригласил Первого... Они ели яблоки, и было им радостно.
       Яблоня Другого год от года крепла и приносила всё больше плодов. А вот земля Первого, отданная под огород, постепенно истощалась, а урожаи становились всё скуднее и скуднее. Однако в том большой беды не было, потому что Другой помнил, как в трудное время делился с ним Первый.
       Прошло время и они состарились. Огород Первого не мог прокормить даже его. Зато яблоня Другого разрослась и давала такие богатые урожаи, что угощаться не только им приходилось.
       Я видел тех стариков. В знойный день они сидели в тени огромного дерева, мирно разговаривали и вкушали его плоды. Я проходил мимо, и они остановили меня. "Остановись, путник, - сказали они мне, - присаживайся к нам, отдохни в тени дерева и отведай его дивных плодов". Присев на траву рядом с ними, я ел сочные яблоки и слушал историю их жизни. А когда я уходил, старики наполнили мою сумку яблоками и сказали: "Здесь мудрость".
       Я слышал, они умерли.
       Код истории: каждому своё, и всем одно и то же.
      
       &&&
       Иммануил Кант был твёрдо убеждён, что "тюльпан считается красивым, поскольку мы воспринимаем в нём некую целесообразность, которую мы в своём суждении о нём не соотносим ни с какой целью". Иммануил Кант хорошо знал Аристотеля, который, в свою очередь, не знал Иммануила Канта просто абсолютно, зато он числился учеником и другом самого Платона. "Платон мне друг, но истина дороже", - отвергал Аристотель дружески своего учителя. Телепавшееся на порывистом ветру Эллады знамя Платона было замечено Иммануилом Кантом, синтезировавшим тезу с антитезой. "Невозможно, чтобы две вещи совершенным образом соединялись без третьей, ибо между ними должна появиться связь, которая бы их скрепляла", - прочитал Иммануил Кант из своего прохладного Кёнигсберга на знамени Платона, развевавшемся на тёплых ветрах Эллады.
       Примерно около полудня я торчал перед телеком, полистывая Платона, Аристотеля и Иммануила Канта, командированных мне Ноем для прилежного мной штудирования. Мама трудилась. И вдруг раздалось переливчато-кондовое дребезжание телефона. Подняв трубку, я услышал умилительный лепет моей старой (впрочем, относительно) подружки - Маринки Каминской.
       - Кузнёнок, это ты? Ты меня слышишь? Ну конечно, ты меня слышишь, - несколько манерно неслось из слухового набалдашника. - Понимаешь, я заболела... Раньше. Три дня соплями подушку мазала... Всё позади. Завтра к врачу... а я уже сегодня здорова, - хитро спотыкалась Маринка. - Мне скучно, Циплечик... На улице такая квашня! Высовываться не хочется... Старики до сих пор в Алжире, бабуля вечером вернётся. Может, зайдёшь? Я тебе кофе со взбитым желтком и сахаром... Называется "по-австрийски". Договорились в общем... Адрес помнишь? - продиктовав "на всякий пожарный" адрес, Маринка разъединилась.
       Вырубив поднадоевший телек из розетки накорню и нежно потрогав философов за коленкор, я натянул куртку и заправил джинсы в армейские (без всяких кавычек, каких-то там иностранных милитаристов) сапоги на шнуровке, которые я выменял у Урела за десять фирменных аудиокассет18. В забытом школьном портфеле, куда заглядывать моя матушка не додумывалась, я отыскал кораблик с марихуаной и бутылку "Саперави". Проверив наличие ключей, блокнота, авторучки и сигарет, я двинулся в гости к своей подруге Маринке.
       В шикарных апартаментах Каминских на улице Пулихова проживал, грубо нарушая паспортный режим (то есть без прописки), породистый пёс - дог Гурам. Огромный, как лошадь. Пятнистый. Вернее - мраморный. Когда-то, с моей лёгкой подачи, Маринка назвала его Гурамом: тогда мне показалось, что пёсик-малыш чем-то напоминает лабиринтовую рыбку Trichоgaster trichоpterus "cоsbi", именуемую аквариумистами любовно-поэтически - гурами мраморный. Вопреки инструкции по эксплуатации, лабиринтовая рыбка быстро выросла и превратилась в здоровенного пса, внушавшего мне священный ужас. Эту полулошадь-полусобаку Маринка запирала в комнате родителей, когда мне случалось у неё бывать.
       - Ой, не сразу тебя узнала, - пропищала Маринка виновато, открыв дверь. - Смотрю, какой-то волосатик в коже. Думала, бандит.
       Видимо, я действительно изменился, потому что даже Гурам, кажется, узнавал меня едва. Оглушительно рявкая поначалу и вырываясь, он позже утихомирился и позыркивал на меня так, будто я могу его укусить.
       Мельком глянув на этикетку "Саперави", Каминская вынула из буфета новомодные стаканчики производства ЧССР с нарисованными гоночными машинками. Неосознанно, себе Маринка выбрала красный Ferrari, мне по воле случая достался Surtees цвета "металлик". Мы стартовали вместе, однако вскоре я вырвался на пару глотков вперёд. Перманентная пульсация энергетической жидкости заставила мой движок взреветь, а тело вжаться в кресло. Потребляемость топлива, что ли, в моём автомобиле была неэкономичной?.. Затем Маринка напоила меня обещанным кофе со взбитым желтком и сахаром, а бонусом - накормила яблочным пирогом, который она упорно называла шарлоткой, насовала в рот спелых сизых слив и сочных груш. Она нарассказывала мне кучу новостей: всё чего-то лепетала, лепетала, лепетала... А запомнилось лишь, что "дружок", с которым она провела лето и который уже вовсе не дружок, оказался настоящим мудаком, и ещё, что нашу учительницу по зоологии Анну Дмитриевну уволили за то, что она "связалась с десятиклассником Вадимом", который был на полтора года младше её дочери. Я сожалел, а ещё, как ни странно, я ненавидел при том Ноя, потому что он трахал Людмилу, похожую на Анну Дмитриевну, которых, как выяснилось, я тайно любил.
       Мне тоже было чего поведать Каминской. Я начал бы по порядку... вплоть до нашей встречи, и, наверное, был бы краток, останавливаясь лишь на самом интересном, важном, значительном... помня о том, что повествование о жизни может занять больше времени, чем сама жизнь. Я непременно сделал бы это, если б только мог.
       Расположившись в украшенной африканскими масками гостиной, затем мы пили чай из душистых пряных трав и слушали заунывную, наверное, алжирскую музыку, а где-то там, за закрытой стеклянной дверью, бродил неугомонный гигант Гурам. Жутко хотелось курить. Кроме того, в кармане моей куртки тихарился спичечный коробок, доверху наполненный первоклассной травой. Однако, памятуя о строгости и удивительном обонянии бабушки моей подруги и заодно из-за лени подниматься с удобного кресла, я всё откладывал... до поры, до времени, а когда оно настало, я достал сигареты и взглядом спросил у Маринки разрешения.
       - Кури, - великодушно позволила Каминская и добавила по-предательски. - Скажу бабуле, что ты приходил. Она тебя любит... Она тебя жалеет... Она тебя простит.
       Мы молча курили, слушая заунывную тоскливую музыку севера Африки, глядя глаза в глаза. Измочаленный нетерпением, я вынул из убежища кораблик и показал его Маринке.
       - Марихуана? - оживилась Маринка. - Попробовала однажды... Не зацепило.
       Я улыбнулся, давая понять - зацепит, не спеша забил пару "казбечин", представляя себя героем из кинофильма студии "Дефа" про североамериканских индейцев с участием Гойко Митича, и выразительным жестом точечно привлёк внимание Маринки.
       - Чего? - не поняла она. - Смотреть на тебя? Делать, как ты?
       Я подтвердил.
       - Делай, как мы. Делай с нами. Делай лучше нас, - простебалась Маринка в стиле некогда популярной ГэДээРовской детско-юношеской спортивной телепрограммы.
       Затягиваясь и задерживая в альвеолах лёгких пьянящий дымок, вкусом похожий на жжёный рисовый веник, ощущая першение в горле, мы передавали папиросину из рук в руки и из губ в губы (паровозом), и, таким естественным образом, её уничтожили. Затем другую... Помню, глаза у Маринки сразу же сделались специфически нежно-розовыми и характерно заблестели. Заблестели таким несколько мутным блеском. Очевидно, со мной происходило нечто подобное. Гиперболизируясь в моём сознании в громадность, Маринка куда-то плыла, то вдруг - бац-бац - внезапно делалась крошечной... Уверен, несоразмерность эта виделась и Каминской...
       На шее Маринки болтался на цепочке серебряный кулон в форме сердца. Точнее в той форме, в которой его принято элементарно-художественно изображать. Я смотрел на него, как загипнотизированный. Я смотрел на него и думал о форме и содержании. Подумайте сами, вместе с моими, возможно, несколько глупыми размышлениями. Сердце у нас, почти у всех - символизирует любовь. Но общепринятое графическое изображение сердца скорее похоже на пикантную жопу, а конкретнее на хорошо сложенные женские ягодицы. Я вполне серьёзно. Я специально однажды полистал анатомический атлас и посему авторитетно вам заявляю - внутренний человеческий орган, который на русском языке зовётся сердцем выглядит совершенно иначе, нежели его трактуют романтические профаны. А вот именно то, что они позиционируют как сердце без сомнений похоже на обыкновенную жопу, вернее, на хорошо сложенные женские ягодицы. Не верите? Попробуйте нарисовать знакомый нам с детства образ и переверните его вверх тормашками. Ну что?! Теперь понятно?! Интересно, почему сердце, которая на самом деле является жопой, есть символ любви? Это что?! Сердце с любовью - в жопе? А может любовь плюс жопа равняется сердце? Кроме того, сердце устойчиво ассоциируется с жизнью! Однако клиническая смерть в современной медицине наступает вовсе не с остановкой сердца, а гораздо позже - когда гибнет от кислородного голодания головной мозг! И если так получилось, что сердце принято веками ассоциировать с любовью, а стало быть и с жизнью, то вполне законно и справедливо нужно использовать в качестве изображения любви и жизни тот же самый головной мозг, с помощью которого, как выясняется, мы живём и любим. Старинное изображение (сердце-жопа), полагаю, следует оставить в качестве исторического документа о псевдознании наших предков, наподобие тех манускриптов где планета Земля изображалась в форме чёткого квадрата, поддерживаемого четырьмя лягушками, опирающимися на широкую спину клопа. И ещё. Также ради разнообразия, можно было бы распопуляризировать и прочие человеческие органы. Допустим, на чашке из которой Маринка предпочитала пить чай, имелся рекламный слоган в виде зашифрованной надписи "I LOVE TEE", точнее знакомое английское слово "LOVE" было заменено там на международный эквивалент - красное сердце. Почему бы, в таком случае, альтернативы ради не рисовать вместо красного сердца столь же красные половые органы (мужские и женские). Опять-таки печень и почки "любят" алкоголь, а лёгкие - табак. Впрочем, употреблять пенис и вагину гораздо забавнее.
       Комбинируя всякую ерунду со всякой чушью, я тупо пялился на серебряный кулон на шее Маринки и внезапно почувствовал дикую возбуждённость. Я взгянул в глаза Каминской и понял, что моя подруга тоже испытывает приступ неконтролируемой похоти. Параллельно, не сговариваясь, по необъяснимому наитию, мы принялись раздеваться. Ничего совершенно не смущаясь, мы сбрасывали с себя сковывающие одежды, только как ни хотелось быстрее - получалось неспешно, словно при выполнении прикольного ритуала. Пространство и время метаморфизировались.
       Жемчужные зубы, сапфировые глаза, коралловые уста, фарфоровое личико... Что там ещё? Литературные классики любили штамповать дорогостоящих истуканов, вкладывать в них живую материю жизни и запускать в массовое сознание. Распространённая в ХIХ веке метафора (несколько строительная) женских верхних конечностей, поэтически указывая на изысканность белизны, - алебастровые, - в конце ХХ века (соответственно эпохе) должна звучать иначе: например, пенопластовые или полихлорвиниловые. Маринка выглядела очень литературно. Кстати, опять-таки о лингвистике. В начале ХХ века марафетом называли (во всяком случае, на просторах России) - кокаин. Навести марафет, таким образом, означало действо, сопоставимое с фигуральным выражением "припудрить носик". Удивительно, но со временем выражение "навести марафет" исказилось почти до неузнаваемости. В конце ХХ века в СССР старинное выражение "навести марафет" означало привести себя (в основном этот термин употреблялся женщинами) в порядок с помощью косметических средств, в том числе и пудры.
       Голые, мы лежали на ковре. Приятный холод, будто исходящий изнутри, обволакивал наши тела, и мы обволакивали друг друга: мои вкусовые рецепторы воспринимали вязкость и горьковатость травы, мягкие алчные губы, изощрённый и сильный язык Каминской...
       Зашкаливаемый эмоциями в некие мистические дебри, мой слух улавливал звуки и персонифицировал их, трансформировал их во вполне отчётливо зримые образы. Я слышал образ прорвавшегося из спальни родителей Каминской, мрачно рычавшего, скребущего и бьющего в матовое стекло закрытой двери своими мраморными лапами с тупыми когтями, образ рвущегося к нам Гурама. Моё рассеянное зрение, словно сквозь дым кедровой ветки, брошенной в пламя костра, улавливало, а воспалённый мозг, дифференцировавший сущее, вроде как через кристалл кварца, делал объекты ключевыми. Я видел пыльный кусок мяса на ковре возле нас, забытый Гурамом, обонял его тухловатый запах. Моё гипертрофированное сознание превращало кусок мяса в пупырчатую жабу, которая вдруг стремительно удалялась по террасам, типа раскат грома, в тотальную периферию. Раскорячившаяся и обнажённая Маринка, задвинутая под журнальный столик, запутавшаяся в проводах наушников, жалко поскуливающая, вцепившаяся своими лакированными ногтями в край ковра, эквивалентная красивой кукле, и ещё, и ещё, и ещё... Виртуальщина марихуаны водила меня по закоулкам лабиринта сознания, вталкивала в катакомбы подсознания, показывала через иллюминатор наитий пейзажи невозможного. Мне было хорошо.
      
       &&&
       Коммерческие операции с марихуаной и гашишем не были основным источником средств по множеству причин. Разумеется, право голоса я имел, однако стратегией занимался исключительно Ной (категорический противник крепких наркотиков, он даже безобидную торговлю марихуаной классифицировал как нравственное преступление)... Когда я принёс пять крупных, жёлтого цвета, хорошо сохранившихся марокканских монет, датированных 1387 годом, подаренных мне Маринкой, зыркалы Ноя оквадратились (примерно такая же реакция случилось со мной, когда я заметил их, валявшихся среди просроченных газет и проспектов на журнальном столике в доме Каминских), и рожа его приобрела растерянное выражение. Он заметался по комнате, как лев, запертый в клетке зоопарка. Взбудораженно-фронтально кинувшись к книжной полке, Ной, поискав, хватанул томик, полистал, углубился в чтение и прозрел.
       - Молоток! Возьми пирожок с полочки! Только паутинку не забудь смахнуть! Это же надо! Грандиозно! - орал он децибелами, потрясая книгой и одной из пяти монет. - Вопрос времени! Детерминант заморочки! Кровь из носу, мы впендюрим эти грошовые кругляши без вопросов!
       Ной был абсолютно прав. За пять монет, датированных XIV веком, в Минске нам не дали бы и булки хлеба, а на рабатском рынке едва хватило бы на пару килограммов фиников. Между тем, параллельно-синхронно, мы могли обменять монеты на толстые пачки денег... лишь бы нашёлся кто помалограмотней... Подозреваю, некоторые опрометчиво сочтут нас дураками. Позвольте пояснить. Дело в том, что время отмеряют не только песочными часами или световыми годами (кстати, именно этот образ, подаренный мне в Ботаническом саду Ноем и послужил ключом к разгадке). Отмерять время можно при помощи капель: водяные часы, изобретенные Аполлонием. И ещё чёрт знает чем! Но если существует такое великое множество способов измерения времени, рассуждал я логически, то почему бы гипотетически не допустить и наличие различных календарей? Заглянув в справочник, я в этом утвердился. Принцип прост. Пространство с Временем делят Верховные Личности и поныне, кстати, здравствующие. Часть Пространства планеты Земля живёт по древнеегипетскому календарю, на основе которого в 46 году до нашей эры родился юлианский (Юлий Цезарь произвёл коренную ломку римского календаря и ввел простые формы солнечного года по совету египетского учёного Солигена), который в, свою очередь, в 1582 году, уже при папе Григории XIII, был скорректирован. Время отмеряется от рождества Христова. Часть Пространства живёт в шестом тысячелетии (именно столько длится "эра иудеев", отсчёт которой ведётся по сложному солнечно-лунному календарю). Часть Пространства (арабский мир, к которому, разумеется, относится и Марокко) живёт по исламскому календарю, отталкивающемуся от переселения пророка Мухаммеда из Мекки в Медину в 622 году нашей эры (точнее, по христианскому календарю). Итак! Надеюсь, теперь понятно, почему мелкие (по достоинству) марокканские монеты выпуска 1387 года не представляли никакой ценности для сведущего человека: по отношению к "нашей эре" они были современными. Нужно было лишь найти богатого глупого христианина.
       Поостыв, возлегая перед телеком и лукаво щурясь, Ной попросил меня:
       - Сфинкс, притащи пива и захвати то, что найдёшь в морозильнике.
       Взяв два пива, я захватил и "то". "То" - две иконы, цена коим ещё была не назначена. Непосвященные в родословную икон обязательно прикидывали в уме сумму с множеством нуликов. Возможность толкнуть их на каком-либо приличном аукционе, конечно же, вряд ли представлялась, ибо иконы эти нарисовал Лодырь. Лодырь грамотно рисовал, Ной обладал технологией. Мысля крупно и вместе с тем меркантильно, Ной добывал истинные ценности, организовывал их подделку, затем оставлял себе раритеты, а искусно сработанные поделки сбагривал недалеким (не географически, разумеется) и очень даже близеньким, как говорил Ной, толстосумам, рассеянным по всему шарику. Фальсифицированный антиквариат стал для нас базисным денежным источником. Мы обманывали мафию и фирму "Новоэкспорт"19, представлявшую государство. Мы обманывали всех, в том числе, как выяснилось, и себя. Мы обманывали жадных мира сего...
       Естественно, львиную долю доходов получал Ной, потому что основной вклад в дело был именно его: идея, поиски клиентов, интендантство. Обыкновенно я выполнял функции курьера либо сопровождающего. Операция с пятью монетами прибавила мне около 80% вырученного бабла (двадцать - достались Ною) + моральные дивиденды.
       Христианин нанимается на работу к римскому патрицию и втирает ему в уши свою религию. "Стоп! - говорит патриций. - Хочешь на пять лет сроком? Нет проблем. Условие таково - имя своего Бога при мне не упоминать". Минуло пять лет, патриций рассчитал христианина и предлагает ему: "Теперь, если хочешь, поговорим о твоём Боге". Это я только к тому, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят.
       Как мы тратили деньги? Не представляю, куда расходовал деньги наш мастер Лодырь или, скажем, его подмастерье Фёдор, или Т. из Т. с татарином Юсуфом (поставщики гашиша и марихуаны), но Ной тратил деньги просто бездарно. Болезненно азартный, Ной банально просаживался в карты. Кажется, на самом деле, выигрыш по большому счёту его не особо интересовал, - ему важно было не проиграть. Однако чаще он проигрывал. Иногда среди ночи мне звонила Людмила и просила о помощи. Игнорируя запреты матушки, я срывался из дому, мчался на такси к чёрту на кулички - к каким-нибудь цыганам или уголовникам, и забирал моего друга, внося карточный долг или залог. "Пускай будет, что будет, а если будет иначе, то пусть будет так", - отшучивался Ной фаталистично. "Как скажешь, так и будет. Как только, так и сразу", - издевательски напутствовали его довольные кредиторы.
      
       &&&
       Примерно в середине октября в Минск из Улан-Удэ прибыли Т. из Т. и Юсуф, привезя с собой целый чемодан чудной травы - Ветер Монголии (сорт), полкилограмма гашиша и саквояж маковой соломки. Марихуану и гашиш мы втюхали литовцам. Однако покуда товар находился у нас, мы шиковали.
       Помню, как на квартиру Ноя подгрёб Урел. Посреди комнаты, точно раззявленная до упора в немом рёве-укоре пасть бегемота, пылился раскрытый чемодан, заполненный супер-травой, по углам, прибито-распластанные по ковру, валялись Ной, я, Юсуф и Т. из Т, типа танк, ползала черепаха... и вдруг звонок. Благо мне ещё хватило стремительного уразумения подняться и припрятать на балконе чемодан да разбудить товарищей: еие заняло считанные секунды (время порой имеет обыкновение спрессовываться). Разглядев в дверном монокле Урела, Ной открыл.
       - Чуйка? Афганка? - классифицировал Урел принюхиваясь к кумару.
       - Ветер Монголии, - информировал Юсуф.
       - Беспонтовая, небось, - недоверчиво процедил Урел, сделав выразительный жест.
       - Попробуй, - предложил Т. из Т. демократично.
       Не догоняя своего потенциала, под неусыпным нашим наблюдением, Урел выдымил целую папиросину... и поплыл с челюстью, упавшей на паркет (не получалось у него поднять её довольно продолжительно). Спустя полчаса, зыря в кинескоп, Урел на что-то бурно реагировал, хотя штекер ящика был выдернут из электросети. "Высший пилотаж, высший!", "те же яйца, вид сбоку", - приговаривал он восхищённо. А ближе к вечеру, когда мы вместе смотрели по ящику "Белое солнце пустыни", и вовсю разворачивалась знаменитая сцена на заминированном баркасе в сопровождении песенки про "Ваше благородие госпожа Удача", Урел вдруг спросил:
       - У Окуджавы какое отчество?
       - Окуджава? Булат Шалвович. Вернее, просто Шалвович, - откликнулся Т. из Т.
       - Так ведь шалвой на Кавказе коноплю называют. Марихуану! - догнал Юсуф.
       - Вот я про это. Именно, - поддержал его Урел.
       - Нормальное такое отчество. Шалвович, - оценил Т. из Т.
       - Мамуде, - сказал Юсуф и сдул с ладони остатки травы, принеся тем самым жертву какому-то полубогу из индуистско-шиваистского пантеона.
       Помнится, заглядывал ненадолго Рижский Торпедо. Подкурившись, рассказывал про какого-то авторитетного дедушку из Бутырской тюрьмы ("главный недостаточек - вместо хуя - тапочек"), вычислившего петушка-стукача и спустившего оного по частям в толчёк, после чего знаменитое исправительное заведение обрело очередную достопримечательность - загадочную руку, кочующую по клозетным коммуникациям и высовывавшуюся из недр клозета затем, чтобы погладить зазевавшегося нуждающегося по очку или хватануь его за клубни. Рижский Торпедо заливал лейку по-взрослому, врал - тоже, хотя кто его знает... Однажды в столице Латвии он убедил, попутно совместному распитию алкоголя, какого-то высокого советского чиновника (кажется, председателя райисполкома) в том, что оный (то есть последний) является отпрыском древнего княжеского рода, и уболтал его проскакать по ночному городу верхом на белом коне! Естественно, после такого выпендрёжа функционера разжаловали и поселили в местный дурдом. Короче, супчик жиденький, но питательный - будешь стройным, но пузатеньким. Впрочем, некоторые смельчаки всерьёз ведь полагают, что валенки - это огрубевшие носки.
       Приезжали Свиридов и Людмила, Фризби, Лимонад, Виталий, Жора-Жираф, Лодырь и Фёдор, Метроном, Новицкий, Спринджук, Валера Л. и ещё, и ещё, и ещё... За неделю в квартире Ноя людей побывало больше, чем за месяц в Мавзолее В.И.Ленина, так мне показалось, и для каждого у Ноя нашлись нужные слова. "Это тебе не cannabis satiua.20 Это Ветер Монголии", - бубнел он себе порой под нос. Накануне перед встречей с литовцами, которые приобрели у нас чемодан марихуаны и почти полкило гашиша, Ной втайне от всех передал мне пять стаканов травы, запаянной в полиэтиленовый мешочек, и коробок гашиша. "Твоя доля", - сказал он мне. Замыкая календарь, когда декабрь переползёт в январь и дальше, когда Ноя будет сгибать депрессия, а бабла "для лечения", увы, не будет, - моя доля выручит его неоднократно.
       - Этот день нужно запомнить, - сказал как-то Лимонад в тихой радости.
       - Завяжи узелок на память, - посоветовал ему Спринджук, не оценив момента.
       - Узелки на память - это способ для ортодоксальных евреев. У них на поясах такие верёвочки с узелками. Наверное, чтобы о своём Боге не забыть. А касаемо нас, белорусских православных мусульман, так мы предпочитаем на память оставлять зарубки, - ответил ему Лимонад спокойно.
       Несмотря на то, что от Лимонада не исходило агрессии, повисла неудобная пауза.
       - Зарубки? - деликатно переспросил Ной. - И где вы их оставляете?
       - На своих сердцах, - кротко ответил ему Лимонад.
       Пагубное воздействие на психику потребителя алкоголя, конопли и опиатов различно в принципе. Характерную подоплёку сих видов кайфа можно обрисовать метафорически. Так, например, представьте булдоса, курильщика и торчка, уткнувшихся в закрытую дверь. Булдос на преграду рассверипеет и примется в неё что есть мочи колотить. Курильщик ему скажет: "Давай пролезем лучше в замочную скважину". Торчок же удивится: "Зачем? Нам ведь и здесь хорошо". Бухло никогда не приводило меня ни перед чем в особое исступление, а поелику я патологически боюсь иголок, то всеобъемлющая радость от ширева мне кайфом изначально не подмигивается. Персонально я предпочитаю магию Джа.
       К слову, об опиатах. Подсадка на них опасна в чрезвычайной степени. Вызванный ими метаболизм колбасит вдоль и поперёк, и даже в завязке сладостная память прихода сохраняется даже на генно-клеточном уровне. Александр Сушков в своей "Измене" пишет: "Побаловаться, конечно, можно, но, amigo, не гоняй по вене: привыкнешь, а отвыкать некому будет. Того хуже - умрёшь, не узнав об этом...".
       Помню, ребята замутили пресловутый саквояж. Рецептов варки чёрного вообще-то предостаточно, к тому же они постоянно модифицируются. В 80-х в СССР, точнее, в Минске применяли следующие технологии. Маковую соломку замачивали и подогревали в ацетоне или нитрорастворителях от 646-го до 650-го номера: необходимилось, чтобы экстрагировать из органики всю ту херню, от которой сначала так хорошо, а потом так плохо. Процесс сей первоочередной, доложу вам, опасен и препаскуден. Мало того, что вонь стоит такая, что менты на запах бегут вприпрыжку, так и полыхнуть ещё может запросто. Непередаваемое зрелище! Однажды так и случилось - потолок в копоти, охуевшие алхимики - под смогом. Обыкновенно летучие пары разгоняют полотенцем, как пропеллером. К ингредиенту цвета хаки добавляли щелочь, то есть двуокись натрия или, если без выебонов, - тривиальную пищевую соду. Затем это торфяное болото процеживали и отжимали через сито, майку или ветошь. Какешки выбрасывали, а жижицу сливали в бутылку с уксусным ангидридом, и трясли ею, вроде барменов шейкерами, чтобы ускорить абсорбацию. Тактильно замученную емкость оставляли после в покое и вскоре, точно правильно приготовленная Кровавая Мэри, коктейль расслаивался на составные: сверху раствор со шлаками, снизу - опиат. Так вот, без смеха сквозь слёзы порой не получалось. Однажды Жора-Жираф без злого умысла вылил зашлакованный раствор в унитаз, а Спринджук, весь день искавший приключений на свою жопу, без задней мысли уселся на толчёк с зажжёной сигаретой, и, накурившись, додумался бросить себе меж ног незатушенный бычок. Чудовищный выбух обпалил Спринджуку булки и основательно подкоптил пипетку. Помню, как Спринджук дико поносил Жору, заботливо смазывавшего ему обуглившиеся гениталии и оплавившиеся ягодицы, похожие цветом на макакины. Только беда, известно, вихляет под ручку с неудачей. Комбинация тех суток, предшествовавших отбытию Ноя в Москву, сложилась такими пазлами, что Жора, тащивший из кухни баночку с дюжиной дозняков, поскользнулся в коридоре и рухнул, и выплескал дочиста весь приготовленный к употреблению продукт на коврик при входе в квартиру, о который мы вытирали подошвы своих башмаков. Естественно, спасибо за это Жоре никто не сказал, однако рвать яйца ему тоже великодушно не стали, благо (вопрос только, благо ли?) в саквояже соломка ещё топорщилась, а ломка - не маячила. А когда Ной сквозанул на пару дней в Москву, когда ребята счекрыжили весь мак до дна, когда случилось овердрайвовое вторжение ломки, тогда Т. из Т. С Юсуфом, задолбленные жестокой абстиненцией в говно о коврике-то и вспомнили.
       - Замечательная марочка, - брезгливо морщась, сказал незаконченный кандидат по филологии, имевший в своём зачёте три высших образования и вид законченного алконавта, трясясь над подстилкой, точно над египетским папирусом.
       - Умён не по годам, - похвалил его Юсуф.
       - Впрямь?! - воскликнул Т.из Т., вопрошая с сомнением.
       - Понял, не дурак, - исправился Юсуф поспешно.
       Тандемом с Юсуфом Т. из Т. похимичил над гигиенически сомнительным ковриком и чего-то выжал из него: кто курит, на спичках не экономит. По озвученным ощущениям, цепляло их слабовато, хотя, наверное, действительности это, мягко говоря грубо выражаясь, не соответствовало.
       Дорогу осилит идущий, а лежащий дорогу не осилит. Нагрянувший Ной, долго не въезжал, почему в квартире такой бардак, а на кухне в тазике мокнет коврик из коридора. Поначалу ребята кормили внезапно прибывшего хозяина байками, которыми он просрался, по его словам, ещё в младенчестве, а когда ему врубили фишку конкретно, то Ной улыбнулся и сказал:
       - Ребята, коврик я поменял. Перед отъездом.
      
       &&&
       Лимонад проживал на окраине Минска в двухкомнатной квартире, дарованной ему внезапно скончавшимися родичами наследством. Обитал Лимонад на улице Есенина в доме-громадине - о девяти этажах, двадцати семи подъездах и около тысячи квартир - N6.
       Лимонад был скульптором, тяготевшим к природному материалу, из которого был сделан Буратино. Лимонад не имел собственной мастерской, поэтому обрубки столетних деревьев, кряжистые пни и множество уже готовых скульптур просто оккупировали его скромную жилплощадь: от них просто не было проходу. Ненароком, дабы ничего не задеть, в прибежище Лимонада приходилось пролазить, переступать, перескакивать. Альтернативный метод передвижения грозил непреодолимыми препятствиями, способными в мгновение ока обрушиться и соорудиться в масштабное надгробие. Причём, Лимонад почему-то ваял лишь только голых баб, аналогичных Виллендорфской Венере. Присутствовать среди деревянных толстенных задниц и бронебойных грудей было весьма забавно. Вероятно, Лимонад страдал гигантоманией. Ной рассказывал, как однажды забрёл к нему, а тот ваять задумал. Торчит перед массивной своей деревягой и щурится. "Маловата?" - спрашивает. "Бабушка надвое сказала", - отвечает Ной. "Какая такая бабушка?" "Обыкновенная. Родственница Свиридова. Метафора короче. Вроде хуй его знает". "Хуй Ши? Или просто хуй?" "Просто хуй". Тогда Лимонад берёт и приколачивает к той деревяге ещё кусок... потом ещё... и ещё. "Теперь вот нормально". Ною сделалось тесно у Лимонада, и он свалил. Вернулся Ной через два месяца, после того, как Лимонад позвонил ему и слёзно попросил о помощи. По настырному своему обыкновению, Лимонад струганул очередную голую бабу, однако нынче уж даже слишком величественную. К тому времени, гонорар за неё Лимонад получил, за доставку клиент тоже заплатил. И вот проблема - невозможно вывезти. Лимонад в дверь её - увы, в окно - туда же, на балкон - опять не пролазит. Подивившись сей пертурбации, Ной проявил смелость ума, точнее его природную гибкость. Остроумное рационализаторское предложение Ноя в итоге было реализовано следующим образом. Учинив оптимальную обструкцию, ребята распилили тётку двуручной пилой и вынесли её по частям.
       Итак, бабки как-то незаметно пшикнули. Поначалу, покуда мы до сего ещё не допёрли и алкоголя хватало с избытком, Лимонад хорохорился, в бодром тонусе вспоминал амурные поползновения среди магнолий да сикомор Гурзуфа и даже в ностальгическом приступе декламировал своё школьное стихотворение под названием "Последний звонок".
      
       Пришёл тот час,
       Когда у нас
       Последний звон
       Звенит набат.
       Как весел он.
       Как счастлив я...
       Ведь я так долго ждал.
       Но день пройдёт,
       А может, год
       И долго плакать буду я...
      
       Когда же потенциал огненной воды иссяк, а денег едва наскребалось на вакантную бутылку пива, Лимонад заныл, обращаясь к Ною:
       - Придумай чего-нибудь. Пожалуйста. Или я точно помру. Ну, ты понимаешь. Размер моей благодарности будет безграничен в разумных пределах.
       Отпочковавшись в некую чрезмерность в той утлой квартирке, доверху наполненной деревянными тётками, с нами кутил Верещагин, друг Лимонада. Садистски ухмыляясь, он успокаивал Лимонада "Колыбельной", которую сочинил самостоятельно:
      
       Мой друг, давай повесимся вдвоём.
       Нам ведь плевать на смерти появленье.
       И, погрузившись в чёрный водоём,
       Прочтём в два голоса сие стихотворенье.
      
       Одна вода - что так - что в водоёме,
       И лучше, - мы утопимся вдвоём.
       Потом, у Бога, на торжественном приёме,
       Мы этот гимн в два голоса споём.
       - Говоришь, помрёшь? Ну, что ж... Неплохая идея. Придётся тебе временно умереть, - произнёс Ной таинственно.
       - Я не хочу! - взмолился Лимонад.
       - Океюшки. Тогда кто-нибудь другой, - позволил Ной великодушно.
       Разделившись на две группы, на протяжении двух часов мы обошли почти весь дом-громадину: звонили в дверь и после того, как нам открывали, жалобно-делово говорили, что в 24 (25... 76... 301...) квартире беда, а мы, представители жилкомитета, собираем тугрики на похороны Николая Иваныча (Сидора Евгеньича, Семёна Марковича, Джульберт-Оглы и т.д. и т.п.). Субсидировали нас практически безропотно, словно бы таким дешёвым способом откупаясь от неминуемо предстоящей смерти. Почти за каждой дверью (некоторые попросту отсутствовали) находились сердобольные. Великий мой, доверчивый народ! Как жаль мне тебя порой!
      
       &&&
       Иногда Счастье приходит совершенно неожиданно. А когда Оно очень сильно занято, то шлёт письма мелким почерком. Одно из таких писем я нашёл в своём почтовом ящике. Невзрачное, оно скромно затесалось среди газет.
      
       Письмо Счастья
       Само письмо находится в Ливерпуле. Оно обошло вокруг Земли 444 раза. С посещением этого письма к Вам придёт счастье, удача........ .......... Путь письма начался в 1294 году. В Россию оно попало в начале 20 века............... В 1934 году письмо попало к маршалу Тухачевскому. Он его сжёг и через 4 дня его арестовали, судили, а потом расстреляли................ Хрущеву в 1964 году письмо подбросили на дачу. Он его не размножил, а выбросил. Через 4 дня его свергли его же товарищи по партии. В 1980 году Алла Пугачёва послала 20 писем-копий и через 4 дня у неё на счету было 20 млн. доларов. Таких примеров много.
       Ни в коем случае не рвите письмо. Отнеситесь к нему серьёзно. Это нить Вашего настоящего и будущего.......... Пишите, не ленитесь.
       x = 816 15 - 18
       x - ex xu - y2x N6 - x
       Z - S yx
       Эти знаки принесут Вам счастье.
       Это письмо делает оборот вокруг Земли за 9 лет. Сейчас оно посетило Ваш дом. Отправьте его тем людям, которые в нём нуждаются. Только не задерживайте письмо более 98 часов........... Сделайте 20 писем-копий и обязательно пошлите. Ждите сюрприза.
      
       Такая вот эпистола.
       "Что есть счастье?" - размышлял я.
       Если бы мне вернули голос, то, наверняка, я был бы счастлив: что имеем не храним, потерявши - плачем. Однако, к молчанию своему я научился относиться философски, как к неизбежности и необходимой данности. Опять-таки чему бывать, того не миновать. Вот и Ной сказал мне как-то в начале осени: "Из косточки сливы никогда не вырастет вишня". Тем благодатным временем мы лакомились на балконе у Ноя сливами, которые рвали прямо с дерева.
       Перечитав письмо, я отправил его в карман - не хотел, чтобы оно попалось на глаза матери. Я примерно мог предположить её реакцию: она поначалу бы посмеялась, потом - испугалась, а кончилось бы тем, что в тайне от меня она написала бы 20 писем и озадачила бы 20 ни в чём не повинных адресатов, которые в свою очередь... И такая геометрически-бумажная прогрессия-свистопляска завертелась бы! Жалко было мать, жалко людей, на неё подобных, не щадящих ни бумаги, ни времени. Мне даже было жалко тех 20, оставшихся белыми листков, которые я решил непременно отдать Свиридову, заодно подарив ему "идею письма": пусть накорябал бы какой-нибудь уничтожительный памфлет.
       "Письмо счастья" я таскал в кармане джинсов. Мне казалось остроумным - держать послание Самого Счастья в дырявом кармане моих штанов. И когда наплывало ироничное настроение, я просовывал руку в карман и щупал депешу, бумажно-нежно похрустывавшую. Пожмякав, я передвигал карман с рукой ближе к центру, и, почесываясь, испытывал самое настоящее счастье, ибо когда неймётся почесаться, то самое желанное - это... Счастье это я испытывал с завидной частотой, - когда мои неутомимые "мустанги" начинали копошиться. "Мустангов" же мне "подарила" питерская оторва Даша Глюкоза, с ножками, простите за цинизм, одна лучше другой, уверенной, что поголовно все мужчины от неё в полном отпаде (поголовье у Даши Глюкозы, кстати, впечатляло). Безумную продольно-поперечную ночь мы провели с ней на квартире у Лимонада. Аналогичных же породистых скакунов она даровала и Лимонаду: он обнаружил их сутками позже меня и тремя - после отката Даши Глюкозы обратно - в свой болотно-вшивый город (впрочем, своих "мустангов" она могла подхватить где угодно, ибо в рамках "системы" каталась по всему СССР). Бедняга Лимонад носился по Минску в поисках серо-ртутной мази. Я тоже бродил весь такой больной, вдобавок с мятым "письмом" в кармане, соображая, чего мне делать с этим "счастьем". Отчаявшись, Лимонад позвонил Ною и пожалился на нашу беду: серо-ртутная мазь оказалась сущим дефицитом. Внимательно выслушав, Ной посоветовал, типа Кейт Ричардс, побриться. Дельным советом Ноя мы воспользовались незамедлительно, и жизнь стала налаживаться.
       Истекали четыре с половиной календарных дня, отпущенных мне "письмом", и вода стекала с моего тела. Довольный тем, что букашки уже больше не беспокоят, я лежал в ванне и размышлял, перечитывая... В "письме" содержалась явная угроза: выбросишь - кранты, как Тухачевскому, не придашь значения - закончишь, как Хрущев. А будешь благоразумным, послушным паинькой, - то заполучишь счастье в виде 2 млн. гринов. Какой, однако, точный расчёт! (Однажды моя матушка притянулась домой с отсутствием лица, вместо физиономии лишь испуг наличествовал. Бросившись с порога к шкафу, где припрятывала свои скудные сбережения, она стремительно порылась, будто тушканчик, готовящий себе хитрую лазейку, и, убедившись в сохранности своих припасов, успокоилась. Оказывается, по дороге домой к матушке пристала цыганка. Она навязываясь якобы погадать, однако на самом деле - чтобы "позолотили ручку". Матушка ей отказала и тогда цыганка потребовала денег напрямую. Наткнувшись на очередной отказ, цыганка принялась искусно угрожать: "Ты что!? Хочешь, чтобы я твои деньги превратила в бумажки!?" Перепугавшись, моя глупая, слабовольная матушка надавала ей купюр, редко хранившихся в худосочном её кошельке. "Обидно, мама. Лучше бы отдала мне. Тебя просто надули. Тот, кто способен превращать деньги в бумажки, должен уметь превращать и бумажки в деньги", - резонерствовал я пост-фактум. Впрочем, тогда я ещё говорил). Не люблю, когда угрожают. Навязанное мне тоже не нравится, пускай даже Счастье. Свободный человек имеет право выбора.
       Выбравшись из ванны, я извлек "письмо" из рваного заточения кармана и выбросил его в мусорное ведро. Через час я достал его из ведра и сделал шесть копий. (Подсознательно я всё-таки желал... Врождённый скептицизм, гордыня, железная воля к подавлению страха становились просто беспомощными перед жизнестойкостью надежды...) Позже, делая уже седьмую копию, дописав до того места, где нужно было начертать "не ленясь" какую-то профанированную математику (вот уж подивилась бы Гипотенуза, узнав, что я добровольно рисую непонятные, всегда отвратительные мне формулы. Однако, добровольно ли?) - эти бездушные цифры, эти дурацкие иксы и эн в шестой степени - я ощутил неистребимое чувство протеста. Сомкнутые в подобие кулака, мои пальцы, сжимавшие авторучку, в неком подсознательном порыве вывели свою формулу. Икс плюс Игрек равняется И Краткое. Собрав свои писули в один большой ком, я точным броском забросил его в дворовой мусорный ящик, когда направлялся в кофейню на Красной, где назначил мне встречу Ной.
      
       &&&
       Пересечение биссектрис всегда неслучайно: согласитесь, ведь свыше кто-то чертит эту Геометрию, а лимит отпущенного времени расходуется ежесекундно. Мы сшибнулись с Cерёжей Новицким возле кафешки "Бригантина". Всклокоченный и расхристанный, он топтался у порога вышеупомянутого общепитовского заведения, примериваясь к чему-то через оъектив фотоаппарата "Зенит". Обут Серёжа был в синтетические бахилы с мощными протекторами. Голову его "украшала" вязаная из акриловой пряжи синяя шапочка-петушок с тремя белыми адидасовскими полосочками и надписью "DISCO". А одет Серёжа был в свою неизменную осенне-зимне-весеннюю джапановскую "аляску", на левом рукаве которой, прямо над карманом были вышиты нитками мулине (наверное, бабушка постаралась) четыре заглавные буквы латинского алфавита, обозначающие на языке физики - постоянный-переменный ток. Ровно между парами букв была вышита как бы короткая разделительная молния, очень похожая на руну "зик", сдвоенный вариант которой Генрих Гиммлер удачно использовал в символике подконтрольной ему организации. Насколько мне было известно, Новицкий никогда не мечтал приобрести профессию электрика. Из чего я сделал вывод, что он был ярым фанатом австралийской группы AC/DC.
       Серёжа Новицкий был отнюдь не образцовым учеником десятого класса одной из минских школ. Ученик! Странно мне было осознавать, что некогда и я... Я попросту позабыл (свойство памяти) запах влажной коридорной грязи и сырой воздух тоски, школьные уроки-допросы с пристрастием и прозябавших за исписанными да изрезанными глупостью партами соклассников, даже лучшего друга Женьку Водопьянова, который в свою очередь, позабыл, наверное, меня.
       - О! Здравствуй, жопа, Новый год, приходи на ёлку! Привет, Сфинкс! - Новицкий всегда приветствовал грубовато и восклицательно.
       Как всякий отпетый хулиган, Серёжа был излишне эмоциональным. Впрочем, Серёжа слыл хулиганом интеллектуальным. Здесь, в кафе "Бригантина" Новицкий нарыл очередной экземпляр для своей коллекции глупостей - такой вот обладал он коллекцией. Хотя, конечно же, каждый вправе сходить с ума по-своему: как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось.
       Смачно харкнув прямо себе под ноги, Серёжа заострил моё внимание на фирменном рекламном плакатике, прикреплённом к парадным дверям кафе. На том плакатике был изображён примитивный парусник, типа на пачке "Ligeros", а для особливо непонятливых имелось пояснение в кавычках: "Бригантина". Принадлежность кафе к тресту уточнялась выше рисунка, печатными буквами: "Партизанский трест столовых". Оный эксклюзив и вызывал живейший интерес со стороны Серёжи Новицкого. Определение "партизанский" указывало на территориальное деление (Партизанский район города Минска), однако вкупе с "трест столовых" оно рождало в воображении почти зримую картинку... Я почти отчётливо видел тучно-полных да круглолице-розовощёких партизан, заседающих в глубине леса за шикарно накрытым столом и сыто распевающих возле землянки "сидят и кушают бойцы товарищей своих" - чем глубже в лес, тем толще party-заны.
       - Зафотил, - подмигнув, сообщил мне Серёжа и сплюнул на мокрый асфальт.
       Знакомству с Серёжей Новицким я обязан был Ною. Практически всех людей нашего тесного и разобщённого мира я знал через Ноя, имевшего в нём практически безграничный авторитет. Стоило Ною порекомендовать меня, скажем, тому же Серёже Новицкому: "Это Сфинкс. Свой парень", как значимость моя возрастала стократно. Моя дружба с Ноем была лучшей рекомендацией.
       Накрапывал дождь, поэтому я знаком пригласил Серёжу посетить тёплое чрево "Бригантины", а дабы не терзать приятеля неизвестностью, я достал из кармана джинсовки плотно скатанные в цилиндр и перепоясанные резинкой червонцы и показал их Новицкому. Новицкий даже присвистнул от удивления. Действительно, цилиндрик заключал в себе сумму, в пять раз превышавшую заработную плату его родителей. Папа у Серёжи, кстати, был настоящим академиком, гордостью белорусской науки. Хотя, почему - был?.. Маячок я дал Новицкому вовсе не из дешёвого пижонства, но затем, чтобы не парился - платить буду я. У людей нашего круга существовало негласное соглашение - расплачивается тот, у кого есть чем. Мне приятно было чувствовать свою независимость хоть в этом, ведь деньги, пока не превращаются в цель, дают известную независимость. Самолестно было осознавать, что я - четырнадцатилетний юнец - свободен в выборе...
       Посовещавшись, мы выбрали две рыбы под маринадом, бутылку минеральной воды, двухсотграммовый графинчик водки и двенадцать порций черной икры. Официантка знала меня (за последние полтора месяца я примелькался в "Бригантине", впрочем, как Людмила и Ной), а кроме того, мы никогда не жалели чаевых. Так что элегантная и вежливая женщина с фирменным значком на лацкане пиджака, сжимавшая в тонких длинных пальцах блокнот с ручкой, мило улыбалась мне, покуда я, улыбаясь ей в ответ, тыкал своими щупальцами в меню и ими же показывал количество нужных порций и граммов. Новицкий выступал в роли сурдопереводчика.
       Смешно подумать, что когда-то недавно, лишь год назад, я копил деньги, вручаемые мне матерью на школьные обеды затем, чтобы в субботу обменять их в овощняке на банку венгерского сливового джема и жрать его вдоволь, до усрачки, до полной сытости, которая заканчивалась следующей субботой; смешно подумать, что почти вчера до красных горячих пятен на лице я стеснялся своих школьных брюк, но носил их, потому что альтернативных штанов просто не имелось; смешно подумать, что от неуверенности в себе, я опускал глаза при встрече с красивой девчонкой, а при женщинах и вовсе тушевался... Так было раньше. Сейчас я запросто мог позволить себе накормить приятеля приличной жратвой и напоить его вусмерть; сейчас я носил те шмотки, которые оставались заветной мечтой для большинства моих сверстников; сейчас я открыто и спокойно смотрел на всякого, невзирая на его возраст и пол, а хорошенькие женщины часто в смущении отводили свои очи в сторону, цепко держа меня в поле своего перефирийного зрения, или кокетничали на уровне взгляда и флиртовали. Я ощущал себя юнцом, ставшим за ничтожно краткий срок гораздо старше одногодков.
       С немотой своей я свыкся. Она не мешала мне... почти. Я понимал, что с того момента на Сторожёвском кладбище, когда чьей-то волей свыше я был резко лишён голоса, река моей жизни изменила русло, и не будь его - момента - не было бы ничего... Жизнь моя повернула на стезю праздности и бесперспективности. Появилось некое ощущение настоящей свободы. Мне можно было почти всё, потому что я как бы уже умер.
       - Слушай, Сфинкс, делюгу нужно провернуть, - сказал Новицкий.- Здесь, это... да не здесь, там... Короче, одну фигнюшку хорошо бы подтырить. Для моего музея... Ну, такая дощечка, в общем, на туалете.
       Я пожал плечами.
       - Так, значит, сгоняем?
       Я не возражал.
       - Ну и океюшки, - обрадовался Серёжа, подражая Ною.
       Дожевав и осушив, мы покинули борт "Бригантины".
       Было примерно около восьми вечера, - время, когда в ноябре уже темнеет. Моросил мелкий дождик. Тёплый туман обволакивал фонари, рассматривавшие улицы рассеянно и чуть сонно, чёрные голые мокрые деревья, нас, и всё в призрачном Минске. Неспешно мы чапали по направлению к железнодорожному вокзалу и мне думалось о природе смешного.
       Природа смешного достаточна занимательна. В Античной Греции, например, сильно смеялись над Апулеем и Петронием. Вернее, над ихними сатирическими произведениями. Точнее, над заложенным в них смыслом. Блин! Смеялись не потому что... а потому что... Я сам не знаю как правильно выразится. Короче, почитайте как-нибудь на досуге Апулея с Петронием. Я читал и мне показалось это интересным, но совершенно несмешным. Однако пойдём дальше. В эпоху Средневековья смеялись над карликами и уродцами. Жестокое было времечко. Сегодня над карликами и уродцами смеются лишь карлики и уродцы. Моральные, разумеется. Смеяться над чужими физическими недостатками может только нравственно не достаточный человек. Над чужими! Над своими смеяться не возбраняется. Если же у вас таковые имеются в наличии - смейтесь, не стесняйтесь. Ладно, проехали. Смотрим, и видим. В начале ХХ века уже смеялись над Чарли Чаплиным и Бастером Китоном. В данном случае поводом для смеха были их дурацкие ужимки и положения, в которых они сами же стояли, и в которые они ставили своих соперников. Положения эти, как правило, плотно связанные с ударами и падениями. Сейчас, мне кажется, такого рода юмор не сильно уж смешон. А ещё, ради интереса, попробуйте посмеяться, когда кто-нибудь из окружающих прохожих вдруг поскользнётся на скользком льду и грохнется со всего размаха затылком. Особенно очень смешно, когда проламывается череп. Тогда уже просто так сильно смешно, что можно даже животик надорвать. Пупок развязывается и кишки вываливаются прямо на пыльные ботинки. И уже опять смешно. Попробуйте, попробуйте. Честно говоря, я сам не пробовал. Потому что когда падают и ударяются в фильмах, мне не очень сильно смешно. Я бы даже скорее сказал, что совсем не смешно, а жалко и грустно. Я до такого юмора, наверное, не дорос. Однако вот что интересно. Нынче смех, я думаю, стал более интеллектуальным. Сейчас актуально смеяться над острым юмором сортиров и столовых. Как Серёжа Новицкий.
       - Знаешь, что это такое? - спросил Новицкий, небрежным жестом указуя на огромный обелиск, символизирующий победу нашего народа над фашистской Германией, когда мы очутились на площади Победы. - Это главная святыня национально-фаллического культа... Жертвенный огонь, цветы... Невест сюда таскают, завёрнутых в гардину. Сначала сюда, а уж потом в койку с хромированными набалдашниками. Точно. Почти по Вольтеру. Фаллос на глиняных ногах... Вернее, железобетонных.
       Новицкий сплюнул себе под ноги.
       Подслушай его какой-никакой ветеран той Отечественной, той Великой войны, то, непременно, от негодования заработал бы инсульт, а прежде задушил бы своими узловатыми пальцами моего приятеля Серёжу Новицкого и проклял бы наше поколение.
       - Это даже ничего. Прекрасный фетиш. Напоминает Элладу и Античный Рим. Очень. Мужественно и благородно, - продолжал Новицкий. - Только сей фаллос ущербен. Видишь? У него отсутствуют яйца. Вернее, они... Вон там.
       Циннично как-то хмыкнув, Новицкий махнул в сторону Дома-музея I съезда РСДРП, за скромным деревянным строением которого на противоположном берегу Свислочи прямо на набережной красовались массивно-кондовым дизайном два железобетонных шара.
       - Да-да, вон там. Только знаешь, Сфинкс, что символизирует этот ущербный фаллос? Этот ущербный фаллос символизирует ущербность нашего дорогого народа. И тебя, и меня, в том числе. У всех у нас яйца если даже не ампутированы, то уж точно зажаты в тисках.
       Новицкий снова брезгливо сплюнул.
       Плетясь рядом, я внимал ему, и вспоминал историю, поведанную мне лучшим другом Серёжи Новицкого - Спринджуком. Спринджук рассказал мне, как в седьмом классе они замерли в почётном карауле возле того самого обелиска, и Вечный Огонь был между ними. И ветер дул им в лица, и дождь с неба валил... Спринджуку лень было стоять недвижимо да ещё с тяжёлым автоматом, хотя гораздо приемлемее, нежели корчиться в скуке за школьной партой. А вот Серёжа Новицкий, сын академика и внук Героя Советского Союза, был сильно горд от порученной ему почётной миссии. События развивались нормально: Спринджук сачковал школу, Серёжа - уныло балдел. Только вдруг к ним подошёл человек. Точнее, молодой пьяный мужчина. Тормознув у Вечного Огня, он стал согревать свои озябшие руки. Можно понять: когда живым холодно, сгодится и огонь, сотворённый в память о мёртвых... Ребята хранили молчание. А человек хотел поговорить... но ребята хранили молчание. И тогда глупый пьяный человек принялся их ругать... Но ребята хранили молчание. Человек начал злиться, стал ругать не только их, а потом - плевать в согревший его огонь, в Вечный Огонь. Спринджук видел, как глаза Серёжи набухли и покраснели от напиравших слёз. Гнев застыл в его глазах. Они были очень страшны, глаза Серёжи Новицкого. И тогда же Серёжа повернул автомат в сторону пьяного, глупого, неблагодарного человека. А тот испугался... и побежал, подняв руки над головой и закричал: "Не надо!!!" Вышеизложенную историю Спринджук мне рассказал как "шутку юмора ради смеха", однако отныне и присно и вовеки веков она воспринимается мной несколько иначе, чем забавный прикол, как воспринял её тот же Спринджук. Но нематериализовавшийся, случайный ветеран вряд ли был бы посвящён в сей символический эпизод из жизни Серёжи Новицкого и наверняка последний не признался бы ему из скромности или прочих соображений, покуда я бы тоже молчал. Так что ветеран задушил бы его непременно. И совершенно, нужно отметить, напрасно и зря! Ведь наше поколение не способно относиться к гитлеризму с ненавистью. Для нас та война уже история, как и другая, Отечественная, с французами. Убиенный на той войне русский солдат для нас столь же абстрактен и даже (стыдно признать) безразличен, как и оставшийся на поле брани мальчик из Гитлерюгенда или крестьянин из Прованса, или благородный тевтонский рыцарь, или безграмотный кочевник, или ещё, или ещё, или ещё... Великая Отечественная война 1941-1945 годов для наших поколений уже история, а грядущие - адаптируют её для своего понимания даже в подобие мифа, вполне даже могущего со временем метаморфизироваться в религиозный факт, как, по аналогии, случилось в истории еврейства с ихними войнами, или консолидировать народы в единый организм антагонистичный любому прявлению фашизма. Возможно, придёт время, когда имя ефрейтора Адольфа Гитлера превратится для многих (почти для всех) в предмет восхищения, как это произошло с именем Маленького капрала и Чингисханом. Современные персы, полагаю, вряд ли ненавидят Александра Македонского, а египтяне - Гая Юлия Цезаря. Полагаю, азиат Тамерлан вызывает восхищение у потомков тех, кого он некогда лишил жизни... В конце концов, если русские выпекают по праздникам торт "Наполеон", то почему бы когда-нибудь в перспективе не появиться, к примеру, шоколадному батончику "Гитлер"?.. Разумеется, та Великая, та Отечественная, - не повод для зубоскальства. Однако, что взять с нас, не познавших тягот и лишений, не терявших родных и друзей, не умиравших... Хотя, впрочем, всё, возможно, впереди.
       "Да, - подумалось мне утвердительно. - Мы думаем, что это мы выбираем путь. Как же мы всё-таки ошибаемся. Это путь выбирает нас".
       Слева по борту от нас возвышалось куполообразное здание цирка, справа простирался парк имени Янки Купалы, а в помятой пачке любимых "Ligeros" затерялась парочка гильз от папирос "Казбек", весьма плотно забитых марихуаной. Беззаботно лавируя по родному городу с транзитным грузом, предназначенным к употреблению, я подумал, почему бы не затянуться дымком от него с хорошим парнем, Серёжей Новицким. К чему дешёвые выЯбоны? Я пригласил, а Серёжа принял приглашение, хотя голос мы для этого совершенно не использовали.
       Серёжа не курил, а мучился. Он старался даже из марихуаны сделать кольца! Раньше, мне говорили, он вообще только почти и делал, что сидел и упорно курил. Точнее, как ни по лёгкоатлетически это прозвучит, тренировался на кольцах. Просто какая-то мания. Спорт! Дело в том, что Серёжа где-то слышал, что Чарли Чаплин завещал 1 миллион $ тому, кто сумеет последовательно выпустить изо рта 5 сигаретных колец и сможет пропустить сквозь них ещё одно. Серёжа говорил, что приз покуда ещё никто не получил. И посему он совсем немножечко потренируется, и моментально разбогатеет на 1 миллион $. Не знаю на сколько был серьёзен перед смертью великий комик, но Серёжа старался нешуточно.
       - Знаешь, Сфинкс, - сказал Серёжа, выдохнув аж три кольца, - всё-таки я бычий кайф предпочитаю. Я ведь именно с тех мест родом. Карачаево-Черкесская АО. Баталпашинск. Может, слышал? Там ещё Батал-пашу турецкого раздолбали. Форпост русских. Там клёво. Кубань течет. В горных реках форель. Домбаи. Приюты альпинистские. Наркоты валом. Мак. Конопля. Дурей, не хочу. Это здесь голяк. Мухоморы, конечно, жрать можно, вроде Жоры-Жирафа, или бледные поганки. Можно и воды напиться. Ведра эдак два. Цепанёт по полной, если, конечно, не помрёшь... Знаешь что тебе скажу? "Кузьму" лучше не пробуй. "Кузьму". Ну коноплю, на подсолнечном масле поджареную. Лучше не ешь. Не надо. Меня вот тошнило очень крепко...
       "Кузьму" к тому моменту я уже попробовал. Случилось сие событие в интернате театрально-художественного института, в комнатке Лодыря и Фёдора. Под концептуальную композицию группы "Elloy", там где на довольно-таки мрачном звуковом фоне упорным рефреном с разной степенью модуляции и скоростью произношения, хорошо обработанной компьютером, произносят на чистейшем русском языке без намёка на какой-либо акцент "Кузьма наверное кончился"... Так вот мы нажарили той "кузьмы" и нажрались до упада, полегли, будто снопы под Ветром Монголии, хотя на сковородке оставалось три четверти, а хронометр показывал без четверти три... Лодырь, Фёдор и Ной ещё пребывали в забвении, когда я уже очунял. Помню, стрелки башенных часов свесились на пол-шестого и рядом со мной валялся незнакомец. Распахнув зенки, он лежал на спине и шумно дышал. Я растолкал ребят. "Крапанов из триста двенадцатой", - отмахнулся Лодырь, дескать, ложная тревога. "Блядь, всё не слава Богу! Как он сюда забрался?! Конспираторы хуевы! Вы что?! Дверь не заперли?!" - вопрошал Ной, негодуючи. "А сам?!" - огрызался Лодырь лениво. "Этапируют на зону, будете там тапочки шить и фрески на параше мастерить! Развращение малолетних? Подкинули б ещё, не жалеючи!". Ной явно намекал на меня, однако обидно от того не было, потому что он был прав. "Чего-то я не врубаюсь... Мы что?! Навернули всю сковородку?! Неужели?!" - прикидывал Лодырь удивлённо, таращась на пустую посудину. "Вроде нет", - обескуражено морщился Ной. Дедукция синхронно сфокусировала на спящего. "Крапанов... - сожалел Лодырь утомлённо, - ...парень, в общем, не плохой". "Только сцытся и глухой, - заметил Фёдор флегматично, но мрачновато. - Наберлялся, бедолага. Слопал кашу... за Родину нашу. Кстати, у него просмотр в четыре. По живописи. Интересно, был или нет?". "Крапанов, шухер! Крапанов, быренько подъём!! Крапанов, вентиль сорвало!!!" - будил Лодырь по-армейски. Однако на Крапанова ровным счётом никакие тектонические подвижки не влияли, и весь наш оголтелый ажиотаж был ему натурально был по-центру. Тщетно! Мы его даже колокольчиком пытались на орбиту в ухо дозвониться. Прокочумав остаток дня в летаргическом в расслабоне, Крапанов захватил ночь, утро, время до полудня и после него. Как ни крути, Крапанов отличился феноменально крепким сном: рухнул в четверг, поднялся - в пятницу, когда куранты отбивали 15.55. "Блин, во ёмаё задремал! Просмотр чуть-чуть не прокинул", - испуганно сказал Крапанов, чуть проморгавшись, и понёсся, как угорелый, в альмаматер.
       - Чего лыбишься? Правду говорю, - продолжал Новицкий. - Это тебе не шуточки... В наших краях нариков издавна держат под прицелом. Это здесь можешь забить себе косяк да пешкодралить по проспектам, пыхтя баклажанам в рыло, и никто тебе слова не скажет. А там у нас с этим строго. Полнаселения нариков, пол - охотников. За одного нарика дают целый мешок сахара. Прикинь! Выгодно! Охотники местных не трогают. Сам понимаешь, брат, сват. Ренегата недолго и прирезать. Пришлых же сдают безжалостно. Мешок сахара, сам понимаешь, аргумент весомый. И знаешь... Колхозникам очень нравится на конопле... Как облава ментовская, так гонцы всё бросают. Так что... Колхознички разживаются. Джинсы, сумки, куртки... Ходючи по полю чего только не сыщешь!? А чужих коль поймают, в дурку сажают. Помаринуют чуток, потом в тюрягу. Чужих да..., а свои... Подкишковывались как-то в ущелье Пхея в классе ещё червёртом с пацанами. Знаешь как?! Литровая бутыль манагуа, молоко в траве вываренное. Булочками тромбовали. Вкуснотища! И прёт, главное, дико! Пьющих там у нас маловато. Маком ширяются всё чаще, пыхтят или жрут того же "кузьму". Торчит народ. А мне, знаешь, так себе. Я бычий кайф предпочитаю.
       Раскумарившись, мы продолжили путь.
       В сквозной подворотне напротив ГУМа, на двери в мужскую вотчину общественного сортира, мы обнаружили прибитой вышеозначенную дощечку - предмет покушения Серёжи Новицкого, - на фанерной плоскости которой сиял трафаретно-конторский текст.
      
       Туалет работает с 6.00. до 23.00
       Сан. час с 18.00 до 19.00
       Обеденный перерыв с 17.00 до 18.00
      
       "Говори со стеной так, чтобы тебя могла услышать дверь", - почему-то вспомнилась мне тогда суфийская мудрость.
       Наше нехлипкое взаимодействие и жалостливо-сиротливые уговоры Серёжи на дверь никак не повлияли: дощечку она не отпустила.
       - Когда собаке нечего делать, знаешь, чего она делает? - компенсировался Новицкий грубой философией.
       "Она лижет себе яйца", - подумал я.
       - Вот именно, - подтвердил Новицкий, догадавшись. - Плотно, сука, прибита. Блядь. Инструментов бы каких-никаких.
       Заметив издалека прежде, чем они заметили нас, двух баклажанов (милиционеров, чьё фирменно-форменное обмундирование напоминало цветом созревший овощ баклажан), мы решили ретироваться и вернуться как-нибудь, подготовившись к операции поосновательней.
       Бесцельно мы патрулировали улицы Минска. Новицкий ругался на спугнувших нас представителей власти и часто сердито плевался, а возле магазина "Мебель" подобрал кусок асфальта и запустил им в знак протеста в неоновую рекламу, отключив первую букву.
       - Не везет мне. А почему? Раньше не понимал. Теперь понял. Потому что я, гад такой, иду... и плюю. Из кинотеатра или магазина выйду... и плюну непременно. Отчего это сам не понимаю. То ли от досады, то ли от безнадёги... Не везёт мне, Сфинкс. Только теперь въехал, почему... Земля мстит. Да, точно. Я на неё плюю, а она мне мстит... Всё! Больше не буду, - сказал мне Серёжа Новицкий на прощанье.
      
       &&&
       Ом Мани Падме Хум.
       Эту буддийскую мантру я мысленно произносил перед сном. Настоящий гортанный звук, вызванный моей целеустремлённой волей, слышался мне, и тогда приходил сон, брат смерти, как говорили древние греки.
       О-о-м М-а-а-н-и П-а-д-м-е-е Х-у-у-м.
       Человеку не обязательно знать логарифмы или метод расщепления ядра, однако сон человеку просто необходим... Толком я тогда даже не знал, что означает этот набор звуков. Полагая, что этот странный набор звуков - ода какому-то богу или, быть может, насекомому, копошащемуся в цветке, скажем, лотоса.
       Может, и хорошо, что значения звуков я не понимал... иначе мысль моя, цепляясь за слова, сравнивала бы их, ставила под сомнение... Забыться же в сомнении невозможно.
       Ом Мани Падме Хум.
       Пасмурными, начально-ноябрьскими днями меня одолевала депрессия. Город казался мне огромным серым трупом. Земля и воздух были насыщены тоскливой водой осени, когда я сам переполнялся собственным безгласным сумасшествием. Впрочем, внешне это никак не выражалось, хотя пружина внутри сжималась всё сильнее и сильнее, и казалось, что вот-вот должно произойти нечто непоправимое... Относительно безмятежные годы яслей и детского сада, где усатая воспитательница Зинаида Григорьевна обещала нам отрезать писю, если кто-либо из нас вздумает ночью усцаться, почти восемь лет школы, окрещённой французским просветителем и любителем ботаники Жан-Жаком Руссо тюрьмой, в которую родители загоняют своих детей, дабы хоть на некоторое время избавиться от них, где оценки в моём дневнике неудовлетворительного содержания встречались значительно реже, нежели я того заслуживаю, лихорадочное списывание контрольных... В сумме - четырнадцать лет, полных смеха, наива, глупостей... И никакой депрессии.
       Оторванный молчанием от привычной жизни сверстников, блуждая в потёмках своего персонального "Я", я, которого многие звали Сфинксом, едва сдерживался от того, чтобы не вздёрнуться.
       Ом Мани Падме Хум.
       Ночные часы делались невыносимыми. Бессонница-шельма, известная мне из книжек, слышанная мной от стариков, о коей всерьёз мне никогда ранее не случалось задумываться, возникала масштабной преградой, преодолеть которую без тазепамов-реланиумов делалось всё сложнее и сложнее.
       Ом Мани Падме Хум.
       Действительно, на смену попам-исповедальникам уже вылупились психоаналитики и безбожно устаревшему институту, каковым является церковь, неизбежно сыскали замену в псевдорелигии Фрейда или Хаббарда, опять-таки, не вечных. Замечу лишь не вдаваясь в частности, что догоняя смысл сказанного, читатель зря принебрегает стилем повествования. Письменные данные предпочтительны для протоколов, ибо общению по душам они чужды невообразимо. Волшебная сила заклинания (Ом Мани Падме Хум), произносимого мной в воображении, концентрировала и тотчас рассеивала мою депрессию, мою бессонницу - в сон, где я был таким же, как все.
      
       &&&
       Посреди ночи ко мне пришла Маринка. Это было удивительно. Но более поражало то, что Маринка открыла дверь без чьей-либо помощи - своим ключом. Скрежетание механизма замка, забывшего о масляной смазке, расколупленного и зацепленного латунным агрессором, я слышал... Я слышал, как ключ повернулся и дверь распахнулась, как, прикрыв её, Маринка почти бесшумно, на цыпочках, продвигалась вдоль нашего тесного коридорчика... дальше... мимо комнаты матери и... Теперь я уже сам видел, как дверь в мою обитель открылась. Я не верил своим глазам - среди ночи ко мне пришла Маринка.
       "Слишком похоже на сон. Видимо, мать сочла Каминскую тоже фантомом. Как иначе объяснить её неадекватную реакцию?" - рассуждал я, будучи на острие ситуации.
       Тем временем, не выжидая в карантине, Маринка ловко скинула с себя одежды и юркнула ко мне ошарашенному в кровать... Совершенно без лишних разглагольствований мы бойко закувыркались, бурно зашалили, жутко задолбились... От такого невъебенного тонуса моё добротное, но уже ветхое ложе буффонадно заумоляло, сокрушённо заскрипело, систематически запопопискивало... Спорадически, а возможно и гораздо почаще, подружка моя постанывала, поохивала, повизгивала. Поражённый беспрецедентным борделем, я лишь дивился тому, что творившееся безобразие не затрагивает морально-этический комплекс моей старомодно-консервативной матушки, её чуткий сон... Затем, мурлыча нечто довольно мелодичное, Маринка натянула на себя трусики, колготки, широченно-длинную клетчатую юбку, кроссовки. Я помог застегнуть лифчик, поверх которого она носила джинсовку "Lee" и свой милый абрикосовый плащик. Послав мне воздушный поцелуй, Маринка скипнула. В изнеможении, я тупо пялился в потолок, а когда забрезжил рассвет - закемарил.
       - Странный сон какой-то виделся мне сегодня ночью. Очень оригинально, ничего не скажешь, - пробормотала мать за завтраком и конфузливо улыбнулась.
       Невозмутимо я грыз свой бутерброд с колбасой лунного копчения и дюже одолевался сомнениями про аномальное происшествие: нахальный ли то сон, или наглая явь.
       Согласно регламенту, когда мать поструячила на свой трудовой подвиг, я принялся автономно безумствовать, выискивая среди квартиры дискредитирующие приметы былого присутствия Маринки Каминской. Навроде принца Гамлета, которому, типа кувалдой в лоб бумц-бумц, я припадочно бился над издевательским вопросом: было, или всё-таки не было. Предложенный мне ребус я благополучно похерил в начале двенадцатого. Вознамерившись выщемить Каминскую и прямо или косвенно выяснить её причастность к запарившей меня коллизии, я вскочил в свои боты-скороходы и упруго, как спецназ, пошаркал в школу.
       Продвигаясь по хорошо знакомому маршруту в цитадель усредненного образования, я отвлекал своё возбуждённо-параноидальное сознание на совсем несущественное. Например, я почему-то вспоминал, что световой год = 0,307 парсек, что соответствует 9,4605Х1012 кэмэ, или, например, что мыло варят вовсе не из дохлых собак, а из солей высших жирных кислот (главным образом, стеариновой, олеиновой и пальмитиновой) и получают сей ценный продукт путём омыления жиров едкими щелочами, или, например, что миллиметр ртутного столба = 133,322 Паскалей. В общем, гонял разную байду по извилинам.
       На подступах к школе, основательно пропахшей наркозом нафталина, я определился в дальнейших действиях окончательно. Выяснив из расписания, что бывшие одноклассники забаррикадировались в кабинете НВП (начальной военной подготовки), на новом предмете (дисциплине), о дрессировочных свойствах которого я имел весьма смутные представления, я решил, по спонтанно выбранной схеме, бунтарно, точно нашатырный спирт, ворваться в аудиторию, стремительно определить дислокацию Водопьянова, передать ему по нашей азбуке сообщение "немедленно на выход" и тут же, покуда карусель навигации не заглохла, - сквозануть обратно. Предварительно изложив требование к Водопьянову на листке бумаги, я рванул дверь в класс на себя и узрел (ёлы-палы!) застеклённые стеллажи с бутафорным стрелковым оружием, картограммы с обозначением возможных врагов (НАТО, АЗПАК, АСЕАН, АНЗЮС), графическое изображение баллистической ракеты на доске, а поверх него - стационарные лозунги-транспаранты "Наша цель - коммунизм" и "Быть войне не должно никогда" (или нечто подобное). Пожалуй, самым шокирующее впечатляющим было зрелище застигнутых врасплох присутствующих: все, в том числе и преподаватель полковник, сидели за партами в противогазах, усердно писали и храпели...
       ...Спустя минуту, один из противогазов, направленных ко мне, десантировался.
       - Начальная военная подготовка, - бросил Женька, срывая с себя жутковатую маску. Видимо, мой дисперсионный вопрос конкретно был размыт по моей физиономии. - Только кратко. Вилы. Контрольная.
       Рекогносцировавшись, Водопьянов с трещащей по швам мордой из-за "контрольной" и подозрений, вызванных "отмачиванием мной корок", читал в моём блокноте лаконичную записку с настоятельной просьбой достать ключ от пионэрской комнаты. Я знал, что Женька способен на подвиг, знал, что не откажет мне, ибо по-глупости считал себя моим должником.
       - Помолиться, что ли, намылился? Может, ещё кучку там наваляешь? На кой тебе?! Выдумывает херню разную, - недовольно пробухтел Женька, однако хоть и без энтузиазма, но всё-таки согласился: - Ладно. Встретимся на перемене.
       Покудова, напялив резиновый намордник-кондиционер, Женька виртуозно списывал контрольную у Казика Войцеховского, недавно переведённого к нам из "В" класса, покуда Водопьянов обмозговывал, как бы заполучить нужный ключ побезболезненнее, я понуро изучал из окна школьный двор и одиноко слонялся по коридору.
       С каким-то экстремистским остервенением вдруг затрезвонило (года не минуло) и отовсюду, изо всех дверей и щелей повылазили усталые от учёбы, но радостные от перемены школяры. Мимоходом некоторые из них как-то жалостливо и приветливо мне кивали, или экономно махали рукой. И всё это делалось издалека, будто я какой-нибудь заразный, либо опасный дегенерат. Причём молча, вроде немые (возможно, они были ложно осведомлены о моей глухоте). Иные когерентные единицы (без выЯбонов - чуваки и чувихи, некогда со мной дружески соприкосавшиеся) подруливали, казённо-корректно осведомлялись, типа как дела, и тотчас сматывались под благовидными предлогами. Я не винил их. Стартанувшим из пропахших скукой аудиторий в качестве лидера несомненно был Женька Водопьянов. "Жди здесь. Я скоро", - бросил он на бегу и, ловко маневрируя, исчез в напиравшей толпе.
       - Здравствуй, Сева, - произнесла Маринка неуверенно.
       Каминская назвала меня не своим привычным Кузнёнок-Цыплечик, а Севой, именем, которое ранее её уста просто не умели выговаривать. Возникшую паузу я заполнил улыбкой, подбодрившей Маринку, и вскоре она уже чего-то лепетала по обыкновению, я - слушал. Суперновостью (для меня) оказалась безнадёжно устаревшая (для всех) информация о том, что зоологица Анна Дмитриевна, некогда оказией соблазнившая пионэра Колю и уволенная из педагогических рядов за такое вероломство, стопорнулась на директорском кресле в книжном магазине, что располагался на Ленинском проспекте в четырехугольнике, тремя углами коего являлись кафешка "Весна", продовольственный магазин топонимированный аборигенами "Под часами" и канареечно-жёлто-торжественный фасад бастиона КГБ, на которое грустно взирал памятник Железному Феликсу, вечнообкаканному несознательными пернатыми. Рассеянно внимая Каминской, я размышлял о ночном происшествии. Вероятно, излучаемые мной импульсы и вибрации были просты, как хозяйственное мыло, ибо Маринка их расшифровала.
       - Сегодня во сне тебя видела, - сообщила она доверительно. - Ночью, у тебя дома...
       - Раскатал губу конечно! Но ничего! Есть контакт! - чрезмерно заретранслировал Водопьянов, внезапно выскочив из учительской.
       Разумеется, высокий коэффицент полезного действия оправдывает многое, если не всё, но даже с ним Женька был крайне неуместен.
       - Компадрэ, на фиг тебе пионэрские хоромы? - допытывался он, похабно позыркивая на Каминскую, и протянул мне заветный ключик. - Когда вернёшь?
       Имея смутные представления о семиотике, я выкинул мизинец.
       - Час, - догнал Женька. - Нормально.
       "Дзы-ы-ы-ы-ы-ы-нь!!!" - распилил воздух привычный сигнал.
       - Здесь же через час. Нормально? - сказал Водопьянов и двинулся, прижимая к груди сумку, спиной навстречу к новым знаниям, втихаря от Каминской хлопоча рылом и ехидно кочевряжась тушкой.
       - Мне тоже пора, - произнесла Маринка заманчиво, нежно ускользая.
       Сегрегация такого рода не входила в разработанный мною сценарий и, исполняемая Маринкой Каминской персонажица, не должна была (а стало быть и не могла) сойти со сцены. Налету поймав её узкую кисть с перепачканными чернилами и мелом пальчиками, обёрнутую кружевным манжетом-обшлагом её простецкого серенького платьица, готовую исчезнуть в школьной рутине вместе с голосом, глазами, родинкой на лице и всеми остальными родинками, которые я знал и которые ещё предстояло изучить, шрамиком под правой коленкой, грациозностью, наивностью и искушенностью, запахом, смехом и слезами, и ещё, и ещё, и ещё... Я не позволил ей...
       "Невозможно. Нет. Не надо. Нельзя", - молил я бескомпромиссно.
       - Эгоист, - сказала она, слабо сопротивляясь.
       "Да", - подтвердил я всем своим видом, улыбаясь, соблазняя.
       - Хочешь, чтобы я осталась?
       "Да", - ответил я.
       ...В окружении горнов и барабанов, пионэрско-октябрятских вымпелов и знамён...
       Среди похвально-благодарственных грамот, подшивок газет "Зорька", "Пионерская правда" и "Комсомольская..." тоже... Под пристальным и строгим взглядом плакатных пионэров-героев, таращихся на нас со стен, как показалось мне, с завистью... Прямо на большом столе, где заседал совет дружины, оттопыриваясь да заколдобливаясь за всю страну незрелых помидоров, мы с Маринкой делали то, чему нас не учили ни в школе, ни в отчих домах, мы делали то, чему нас учила Природа. И ещё. Здесь же в пионэрской комнате я впервые на собственном опыте узнал что такое минет. Случилось это презабавно. Склонившись к моему настроенному на высокий градус аппарату, Маринка пощёлкала ногтем указательного пальца по его головке, сказала "раз-два-три", типа проверяя микрофон перед концертом, и томным голосом добавила: "А теперь, мой юный друг, послушай что я тебе скажу".
      
       &&&
       Вообще-то по натуре я человек вспыльчивый лишь только тогда, когда дело касается вопиющей несправедливости. Корыстная ложь, на мой взгляд, является одной из вопиющих несправедливостей. Даже мелкая. Справедливое крепкое или даже грубое словечко для меня скорее не обидно. Зато иной нескромный взгляд кажется мне порой оскорбительным.
       В принципе я человек уравновешенный. Природное внутреннее спокойствие вкупе с заочной ко всем доброжелательностью всегда положительно сказывались на моей репутации. Резкость тоже хороша. Однако тогда, когда дело доходит до реальной угрозы.
       В будничной же гражданской жизни я наивен и пуглив. Не труслив, а именно пуглив. Образно говоря, вы подойдёте ко мне на шаг, я - приближусь к вам на два, вы отойдёте от меня на шаг, я - отступлю на два. Особенно это касается женщин. Я сказал бы даже, что моя политика "шагов" в основном касается женщин, с которыми у меня конкретно намечаются, развиваются, завершаются... эксклюзивные отношения.
       Моя философия предельно проста. Она основывается на методе зеркальности. Правда, подчас мне приходится использовать увеличительные или даже кривые зеркала, тем самым утрируя и гиперболизируя объекты, дабы показать всё в ярком освещении, дабы рассмотреть всё поподробнее.
       В целом я человек положительный. Однако почему-то часто веду себя отрицательно. Полагаю, курение в счёт не берём, ибо в публичных местах я воздух не порчу. Курением я наношу вред исключительно самому себе, вернее, своему здоровью. И, пожалуй, косвенно своей матушке, поскольку моё невольное тяготение к саморазрушению в результате может спровоцировать мою раннюю смерть и похороны. А моей матери почему-то больше нравятся Дни рождения, нежели даже шикарные похороны. Расстраивать её как-то не особо хочется. Впрочем, когда-нибудь в перспективе хоронить её самому тоже как-то не очень улыбается. В общем, поживём - увидим, как сказал слепой покойнику.
       Отношения с женщинами как-то постепенно, однако довольно быстро переросли фазу подростковости. Женщины стали воспринимать меня мужчиной. Не скрою, лично мне очень нравилось. Но с матерью отношения претерпели чудовищные изменения. Политика "шагов" и метод зеркальности к матери был применим лишь условно, поскольку здесь они почти не действовали. Просто моя мама перестала меня воспринимать. Таким, каким я был, я уже быть не мог, а таким, каким я стал, она меня видеть не хотела. Мы стали отдаляться друг от друга, и чем дальше мы удалялись, тем процесс делался стремительнее.
      
       &&&
       Приблизительно в конце ноября из республиканского дурдома, расположенного в посёлке "Новинки", "звякнул" Муля. Немногим более месяца до того мы сообща проводили его на срочную службу в советские вооруженные силы, хотя силой, тем паче вооружённой, Муля едва ли мне представлялся. Прогорланив на повышенных регистрах, что изолирован от цивилизации и зря погибает здесь в безвоздушном пространстве несвободы без вентилятора, Муля слёзно просил подогнать ему табачку.
       - Сладенького бы ему, - продуэтили Танюша с Жанной, эпатажно-милые девушки с аэродинамическими чёлками, блестевшими от фиксаторного лака бриллиантово-пыльно.
       - Муля этот... Оторви и выбрось... Обойдётся без сладенького. Денег мало, - отрезал Ной раздражённо. - Портвейна возьмём. Устроим ему пленэр имени Бахуса.
       Танюшу и Жанну Ной склеил возле Чернильницы (действительно, если уменьшить скульптурную группу на площади Я.Коласа до настольных размеров или взглянуть на оную с высоты птичьего полёта, то в ней без труда угадывается письменный прибор - массивная чернильница с пресс-папье, какие производили при тоталитаризме). Проницательный, вроде стробоскоп, помню, он сказал им, что в туалет им сходить, что в театр, что у женщин развит инстинкт стадности. Девчонки на Ноя прилипались вообще-то универсально, типа на клей "Момент-1". "У меня было два варианта. Первый - не рыпаться и упустить случай, второй - воспользоваться им, подойти и чего-нибудь наплести навроде того, чего я сейчас вам плету. Как понимаете, я выбрал второй. Какой вам больше по душе?" "А Вы кто?" "Так, погулять вышел". Конечно же, они клеились. Штамп N2. Подруливал и спрашивал: "Мы знакомы?" "Нет", - отвечали ему неуверенно. "Ну-у это вполне поправимо. Меня зовут..." Или... Подсядет, бывало, к какой-нибудь такой робкой интеллигентке и твёрдо так, как корунд: "Сколько?" "Ой, нет-нет, - отвечает та затюканно. - Я не такая. Я здесь жду... подружку". "Ну вот, начинается". Через час почти любая готова была перед ним раскинуться где угодно. Впрочем, не о том.
       - А это он чего? На нервной почве, что ли? - предполагала Танюша в автобусе N18, когда он проносил нас мимо рынка, которого в Минске называли "птичьим".
       - На неровной, на неровной, - подтверждал Ной. - Да уж... стык-в-стык... Прикольно в солдатах. Донельзя. Вот случай, к примеру. Определили меня после учебки стрелком на бээмпэшку. Штабные манёвры. Валим по просёлочной. Темень, хоть зенки долой. Луны нет, звездей тоже, к тому же, у нас фара разбитая. А мы под сто прём. Внутрях жарюга лютая, так я из люка вылез. Воздух ловлю. Навстречу, слышу, рёв мотора. Приближается себе, да так скоро. Мотоцикл, на звук, и тоже под сто, и без света вообще. И ту-у-ут ка-а-ак трах-бах тыр-тыр-тыр бух тын-тын... Тряхануло будь здоров, и чего-то по кузову покатилось прямо мне в лапы. Трень-бом шух-шух. Поймал. Зырю, шар, то есть шлем. Мотоциклетный! В шлеме башка! Грызло раскрыто. И оттуда несёт перегаром. Местный рокер, видать. Думал, наверно, что мы тоже рокеры, слева нас хотел обойти. А мы не рокеры. Мы армия. Просто левая фара у нас разбита.
       Разыскав в "новостях" Мулю, мы устроили пикник.
       - Так, говоришь, плохо, Муля, - глумливо интересовался Свиридов.
       - Плохо, - отвечал Муля печально. - Только с каждым днём всё хуже и хуже.
       Предпочитая "Агдам" в фаусте, Муля турбулентно жаловался на бытовуху: что в войске со жратвой полный "здипец" - вода с капустой = 1-е, капуста без воды = 2-е, вода без капусты = 3-е, что животы у бойцов дико болят и атакуют массовые поносы, полное говно в общем и муштра даже в постели, сплошняком.
       - Значит, мы на койки попадали. Аккуратненько так и быстренько, по секундомеру. Только-только буркалы заплющили, как уже: "Стро-о-ойся-а-а!". Чтобы выполнить команду "стройся", лёжа в койке, нужно принять стойку "смирно". Стойка же "смирно", братцы, это вам не хухры-мухры, это целая наука. Чтобы принять стойку "смирно", типа по-уставу, надо носочки развести под строго определённым градусом, причём пяточки обязательно должны соприкасаться, веточки - по швам на уровне бёдер, вертлюга вытянута... А прапор тут же: "Равня-я-яйсь!". И вот уже кроватки поскрипывают, а молодые бойцы ровняются и торцами поворачиваются вправо, замирают бездыханно. "Смирна-а-а!". Мы устремляемся взглядом в потолок, предварительно переместившись в нужное положение. А нам: "Разойди-и-ись!" Эта команда для молодого бойца самая любимая. Ну и всё... Расходимся. Кому куда... на живот, допустим, - делился Муля своими впечатлениями.
       Рассказывал Муля, что ночь для новобранца - мать родная, а перед сном полагается культурное мероприятие - просмотр телепрограммы "Время". Своего рода коллективный ритуал. "Стро-о-ойся-а-а!". Каждодневно, ровненько в 20.55, на протяжении всей ратной "учебки" командир зычно так объявляет: "Для просмотра информационной телепрограммы "Время" рассесться по табуреточкам, согласно своим номерам". Индивидуально номерными в армии, кстати, числятся не только табуретки или табельное там оружие, а так же форма, тапочки, кровати... Впрочем, сие не столь уж и плохо. Накрайняк, если чего украдут, то шанс сыскать по номеру имеется. Значится, молодые бойцы садятся с распахнутыми зенками в ширину телеэкрана по табуреточкам, а сержанты - по рядам валандаются - надзирают за ними внимательно. Проверяют как советские солдаты зырят в политинформбюро. "Спинки держать пряменько! Смотреть в ящик".
       - Пацаны зырят, как правило. Куда деваться? Да... Всё-таки какая-то связь с миром. Я тоже её люблю, телепрограмму "Время", - продолжал Муля. - "Служу Советскому Союзу" вот как-то не очень нравится. Смотреть её тоже полагается. По выходным. А однажды во время "Время" у меня зачесался нос. Внутри. Почесался я, поковырялся. Зуд невообразимый. Аллергия, наверное. Я ещё разок и ещё, и ещё... Свербит просто караул! А сержант, козёл, засёк и заставил до конца передачи в нём ковыряться. Причём, сука, прямо над душой завис. Следил, чтобы не тормозил. А нос к финалу так распух, что даже помогали палец из ноздри вынимать...
       - Так ты здесь из-за этого? - наивничала Жанна.
       - Вены вскрыл. Надоело. А чего, всё равно я там не пришей к пизде рукав.
       - Это как это? - полюбопытствовала Танюша.
       - Лишний то есть, - перевел Свиридов.
       - Прикалывался сперва...
       Идеологически выверенный слоган-постулат "Наша цель - коммунизм" Муля сперва заключил буквами "а", в результате чего вырисовывался наркоманский лозунг "Анаша - цель коммунизма". Затем, сильно соскучившись по цивильной жизни и собравшись тянуть до дембеля, членовредитель Муля полосанул себе лезвием по столице Австрии...
       Муля травил забабонистые байки про легендарного мужика из соседнего отделения "дурки" для нариков, который некогда трудился в том отделении врачом. Случилось так, что замыслил тот казённый мужик накорябать по действию мофина кандидатскую диссертацию. А дабы, так сказать, вжиться по системе Станиславского в образину, иными словами, чтобы, как учил Ленин, знать врага в рыло, он решился-таки попробовать для вящей убедительности избранно-раскрываемой темы... Попробовал... А затем и распробовал. Короче, угораздило того дядечку попасть в систематизм, а оттуда - в пациенты.
       - Попробовал и снова хочется, как альпинисту, - заметил Муля. - Фашистскую морфу из Кёнига, Ной, помнишь?
       - Вспомнила бабка, как девкой была, - откликнулся Ной.
       Пневматически употребив три сигареты "Космос", предварительно начинив их тугим "пластилинчиком", и узрев во всех красках да ракурсах окружающее бытие, мы заржали всем табуном. Потом нас попёрли из стационара "вон долой" суровые санитарные нянечки - местные соглядатаи, призванные обеспечивать в больных душах контингента убийственную умиротворённость. Мулю, разумеется, задержали.
      
       &&&
       Устойчивое бытовое выражение "заморить червячка" несёт в себе немудрёный смысл слова "перекусить", в ином формате - немного покушать. Однако персонально мне довольно продолжительное время "заморить червячка" представлялось совершенно в другом свете. До определённого возраста (не скажу какого, дабы читатель не подумал что я вдумчивый идиот) я был твёрдо уверен, что устойчивое бытовое выражение "заморить червячка" относится скорее к некой сленговой терминологии из медицинского воздействия, связанного с борьбой с гельминтами, нежели к быстрому утолению голода.
       Методика уничтожения глистов предполагает приём в основном перорально (внутрь) неких специальных фармакологических препаратов: таблеток, суспензий. Впрочем, неважно. Главное, что когда мой любимый дед Мечислав, которого родня по-домашнему называла Мечиком, усталый приходил с работы домой и бодрым голосом у меня спрашивал: "Ну что?! Заморим червячка?!", я находился в полной уверенности, что со здоровьем у него не всё в порядке. Своих личных глистов, которых моя мама шутливо называла квартирантами, я уже давно прогнал, но дед Мечик продолжал обращаться ко мне со своим ироничным вопросом, из чего я сделал вывод, что он использует элементарную риторику. Я только не понимал чему он радовался. Вдобавок я терялся в догадках отчего моих личных "квартирантов" мы "лечили" какой-то химической дрянью, а дед Мечик своих - жареным мясом с луком и столь же аппетитной картошкой. Спросить у него о таком интимном деле я стеснялся. Однако когда вопросы меня истерзали чуть ли не до состояния нервного тика, я не выдержал и по возможности деликатно осведомился... Поначалу дед Мечик оторопел, а затем - рассмеялся. Вскоре я уже досконально знал какой странный смысл вкладывают люди в своё устойчивое бытовое выражение - "заморить червячка". А однажды, холодным февральским полуднем, мой любимый дед Мечик умер.
       Разумеется, со своим любимым дедом Мечиком после его смерти я мог встречаться лишь только в сновидениях. Он никогда не пугал меня кошмарами. Напротив. Иногда во сне я участвовал в некой опасной пертурбации и страх уже сковывал меня кандалами, как вдруг появлялся дед Мечик и наваждение рассеивалось. Паролем-приветствием дед Мечик всегда использовал (как, наверное, вы правильно уже догадались) неоднократно повторённую им фразу ещё при жизни, точнее при своей физической жизни, а конкретно: "Ну что?! Заморим червячка?!" Причём "червячком" в данном случае являлся не пресловутый паразит в чьих-либо внутренностях. И вовсе даже не метафорический голодающий субъект, изгибами своих очертаний и форм очень похожий на кишечно-желудочный тракт. Этим "червячком" был я сам, единственный и любимый внук моего любимого деда Мечика. Кроме того, "заморить" меня полагалось непосредственно, то есть до смерти. Забавно то, что страха я совершенно не испытывал, ибо твёрдо знал, что причинить мне какой-нибудь мало-мальски значительный вред мой любимый дед Мечик просто не способен. Я полностью ему доверял. И не зря! После моего согласия, я свободно вступал в мир мёртвых, проводником в который, подобно Вергилию у Данте в "Божественной комедии", у меня был любимый дед Мечик. Я видел там столь чудесное, что никакая человеческая фантазия просто не способна воспринять. Оттуда, откуда ещё никто из смертных, кроме Орфея с Одиссеем, не возвращался, я получал столь значимые сведения, которые являлись не просто сенсационными, но которые с лёгкостью могли пошатнуть устои мировосприятия. Парадокс ещё заключался в том, что практически всегда при тех потусторонних встречах с дедом Мечиком сновидения как-то автоматически превращались нечто качественно иное. Когда дед Мечик появлялся в моём сне, то сон тотчас переставал быть сном, то есть я спал, но точно знал при этом, что сплю. Дед Мечик всегда появлялся в моих снах внезапно. Бывало его не было по пару лет, а случалось он приходил за месяц аж дважды! Встречи с ним и наши путешествия были столь интересными, что я изо всех сил старался запомнить и сохранить хоть крупицу, хоть молекулу... Увы. Просыпаясь, я терял смысл, как теряет влагу небо, и то, что оставалось от тех сведений и знаний отличалось от источника с той же разницей, как разнится свежий и чистый летний дождь от влажной в кашу земли, или от мокрого тротуара. Увы. Реальных свидетельств моих фантастических путешествий по загробному миру не существует. Фотоаппаратуру или диктофоны, понятно, туда пронести невозможно. К сожалению, у меня не сохранилось хоть более-менее внятных личных впечатлений, словно при выходе оттуда я вынужден был сдавать свой ценный багаж в ячейку депозитария. Впрочем, когда я встречался с дедом Мечиком в очередной раз, то к той ячейке я получал практически беспрепятственный доступ и вступал в новое путешествие с вполне познавательным и приятным обременением. Однако, как ни печально, возвращаясь в физический мир, я был вынужден оставлять своё накопление на границе, расположенной между сном и явью, а в обыденной жизни довольствоваться лишь ожиданием и смутным предчувствием. Так что, устойчивое бытовое выражение "заморить червячка" персонально для меня имеет по меньшей мере три смысла.
      
       &&&
       Человеческая единица, в сущности, представляет собой некую, условно говоря, точку- константу или, применимо к определению Лейбница, - монаду. Кажется, об этом мне кто-то рассказывал. Всяческая точка-константа-монада внешнее изнутри соотносит, иными словами видит происходящее панорамно, ощущая при этом поразительное несоответствие, например, того, что кто-то, скажем, может умереть или получить по географии пятерку, а ты - нет, или даже наоборот. Культурно выражаясь, любая из этих точек-констант-монад видит множество точек-констант-монад, которые вокруг неё вертятся и порой даже ею прокручивают. Однако, лишь только в человеческом обличье такого рода точек-констант-монад на сегодняшний день около 6.000.000.000 (плюс-минус), и, заметьте да согласитесь, каждая из оных думает примерно подобное. Дёргаться бесполезно - тобою и так управляют.
       Ранотемнеющим декабрьским вечером я приплёлся в Тройку, точнее в корчму, где познакомился с Виталием, где впервые повстречался с Людмилой и услышал о Ное. Здесь, в молодой толпе (гудящей и смеющейся), я живоглотил мандариновый сок с водкой и тайно рассматривал... Знакомые кивали, окрикивали, махали, подруливали... Извечно пьяный поэт Валера Л. втирал свои стихи в очередные ушные ракушки. Кто-то стоял там. Кто-то сидел здесь. Разобщенные по тусовкам и тусовочкам, они сливались в сплошной организм, частью которого в данное время я являлся.
       - Виталий картинку сбагрил, - кинул Метроном, подсаживаясь. - Где Ной?
       Я пожал плечами, мол, невкурсах.
       Обозначенный болезненно-розовыми чёткими архипелагами жестокой аллергии, - невосприятием чрезмерности, когда накопленное в организме вещество крепко бьёт сыпью и одышкой, - одетый в кожаные галифе и куртку на рыбьем меху, обутый в хромовые сапоги, с офицерской планшеткой на бедре, Метроном сжимал початый "Узбекистон".
       - Знаешь, Сфинкс?.. Ни хрена не знаешь... А может и знаешь, - сказал он безразлично.
       "Узбекистон" мы давили в тягостном молчании. Испытующе Метроном заглядывал вглубь моего хрусталика, наверное, пытаясь докопаться до содержания серого вещества. Невозмутимо посматривая на демонстративно выпяченный левый фланг Метронома, озаглавленный самопальным шевроном, сделанным в виде флага конфедерации американского Юга эпохи тамошней гражданской войны - знамени армии, разбитой северянами, я размышлял об атрибутике исчезнувших этрусков и шумеров, об агрессивности Ку-клукс-клана и Эрике, единственном, пожалуй, коренном мулате Минска, не беря в расчёт малочисленных студентов-негров из африканских стран, совершенно не претендующих на экспансию БССР.
       - Знаешь, если на мужика, Сфинкс, надеть юбку и отрезать ему ноги, то получится... В курсе, что получится? Колокольчик! - вклинился Метроном в пустоту, наполненную моим психическим напряжением.
       Я не знал как реагировать. А как?!
       "Ну и что?" - сказал я всем своим видом.
       - Бабла как-то у Ноя долганул. По-крупному. Давно уже... Слушай, давай вмажем.
       Покопавшись в нагруднике (кармане), я скоро выудил пару бумажек и без всяких яких выложил перед ним на стол.
       - Не надо, - отверг он лениво. - У меня есть. Сейчас.
       Согласно расписанию, Метроном притаранил бутылку армянского коньяка "Арарат", пару рюмок и лимон, ажурно нарезанный по блюдечку.
       - А что, Ной до сих пор в ботаническом? - поинтересовался он после первого глотка.
       "Нет", - ответил я бессловно.
       Практически к финалу октября Ной из ЦБС уволился. Последние дни в Ботаническом вырисовывались днями тоски, и тоска эта делилась между нами поровну. Непременно серые небеса октября 1983-го отличались сугубой мертвенностью, и оттуда постоянно чего-то сочилось, возможно, небесная осенняя трупная жидкость. И верно, ведь где-то должно быть определено, что весна - это рождение, лето - жизнь, осень - смерть, а зима - очищение. По обыкновению, в октябре 1983-го осень сорвала горящую червонным золотом листву и бросила её к ногам ботанического сада. Деревья и кусты стали безжизненными, похожими на мокрые чёрные скелеты. Они призрачно шевелились, а между веток-костей гулял ветер и слышался оттуда заунывный вой, как в трубе перед смертью. Огромные стаи чёрных ворон кружили над просторами ЦБС, разгуливали по его земле, каркали. В паре с ветром, карканье ворон создавало гармонию, источающую минор воистину непрошибаемый. В душе росла тревога... Вялотекущее время по имени Осень я не очень люблю.
       - Бабла как-то у Ноя долганул. Добазарились, что отдам, когда смогу. Сколько уже с того кануло... Никак не получается. То это, то - то. Не могу и всё, хоть тресни. Знаю, сидит на воде порой с сухарями... Только не напоминает. Прикинь, ни разу! Если бы забыл. Но он всё помнит! Я чувствую... Если бы боялся, я понимаю... - Метроном прикурил сигарету. - Знаешь... Я возненавидел его тихой ненавистью... Странно, правда? Он бабками в трудняке мне подсобил, а за это его ненавижу.
       Не дожидаясь закрытия корчмы, мы вывалились на свежий воздух и, поочерёдно прикладываясь к "Арарату", не спеша двинулись вдоль набережной Свислочи в сторону ВДНХ. Прямо под мостом, где я впервые увидел Фризби и Лимонада, где по народному поверью обитают черти, Метроном вдруг стопорнулся и грустно сказал:
       - Я не люблю Бога... Если Он есть! Что если так?! Что Он мне?! Я и без Него...
       Значительно позже Метроном рассказал мне, как когда-то давно остался в доме один и стоял против зеркала и видел в отражении его - себя и то, что находилось перед ним, и то, что находилось позади него. Он слышал голос, исходивший из него или извне... "Ты создан. Всё перед тобой и всё в тебе. Бог с тобой и ты с Богом", - говорил голос и он верил ему. Это было фантастично! Это было реально! "Теперь иди и поцелуй огонь", - приказал ему голос. Заворажённый, он пошёл на кухню и зажёг камфорку... И пламя вспыхнуло на его голове.
       - Если Его нет, то откуда голос? Если это Он, то Он - сволочь. Если это провокация Его Анти, то почему Он не уберёг меня? - говорил Метроном.
       Мне было жаль его, жаль искренне. И тогда же я понял, почему люди рассказывают мне то, о чём никогда не решились бы рассказать другому. Корнями волос я понял, почему меня окрестили Сфинксом: ведь всё без утайки можно поведать только молчанию.
      
       &&&
       Однажды как-то Водопьянов предложил мне на спор съесть галету. Ничего сложного. Однако спор на то и есть спор, потому что в нём есть определённые условия. Он предложил мне съесть галету за десять шагов. Точнее, я должен был разжевать и проглотить одну галету за десять шагов. Шагать - жевать, глотать - шагать... 1 галета = 10 шагов. Очень просто. Один против десяти. Однако попробуйте сами как-нибудь при случае. Делаешь шаг и жуёшь. Делаешь шаг и глотаешь. Десять шагов = одна галета. Чего может быть проще? Но сами попробуйте! Сразу у вас вряд ли получится. О прочной взаимосвязи шагов с галетой поймёте только в процессе. Дело в том, что сразу же вылезает раскоординированность. Чем быстрее стараешься съесть галету, тем быстрее шагаешь. Чем медленнее шагаешь, тем медленнее ешь галету. Попробуйте сами как-нибудь при удобном случае.
       Примерно так и в жизни. Так, как с галетой и шагами.
       Я перестал спешить. Я остановил внутренний мотор и перестал спешить. Точнее, сама жизнь вынудила меня это сделать. Времени стало больше. Раньше я даже не догадывался, что времени может быть столь много. Я про своё время. Когда у тебя есть время, его нужно заполнять. Я говорю о личном времени. Личного времени не бывает много никогда. Детсад, школа, работа, семья, болезни, старость, смерть... Личного времени практически не остаётся. Быть может кто-то вспомнит сон, как личное время. Однако личное время во сне нам тоже не принадлежит. Это не мы сном, это сон нами распоряжается. А у меня практически всё время стало личным. Парадокс в том, что я перестал спешить, но стал везде успевать. Примерно как в анекдоте. Солдат к прапорщику честь отдаёт и обращается к нему по уставу: "Товарищ прапорщик, Ваше приказание выполнено!" Прапорщик выслушал и ему: "Молодец, солдат. Молодец! Только... Так ведь я вроде ничего не приказывал". А солдат ему: "А я ничего и не делал". Однако заполнять личное время всё-таки чем-то нужно, хотя бы ничегонеделаньем, как тот солдат. Впрочем, солдат спит - служба идёт.
       Поутряне в третью декабрьскую пятницу, в поисках неведомо чего, я бродил по Комаровскому рынку. Букинистические редкости, инструменты, гайки-болтики, винтики-гвоздики, шмотки кем-то поношеные (а-ля second hand) и точно такая же обувь, новёхонькая одежда, пирожки, солёные огурцы, шашлыки, курага, семечки, мандарины, хурма, изюм, инжир... значки, медали, монеты, кассеты, коньки, сигареты, сапожник, портной... Кто ты будешь такой? Ты будешь продавцом. Я буду у тебя покупать. Ты будешь очень стараться спихнуть мне свой товар подороже, я - попытаюсь сбить цену, соотнося оную со своим кошельком, со своим кошельком астенического сложения. Что купить? Вот в чём вопрос! И зачем?! Как сказал мой книжный друг Сократ: "Удивительно много вещей в мире, которые мне никогда не понадобятся".
       - Эй, Сфинкс! - послышалось позади.
       Обернувшись, я узрел протискивавшегося сквозь перманентно плотную толпу Урела.
       - Приобрести чего надумал? - спросил Урел, приблизившись, поплёвывая шелухой от семечек, коими карманы у него были набиты до вздутия.
       Принимая щедрую жменю, я дал ему понять, что слоняюсь, мол, бесцельно. Далее мы уже слонялись сообща. Кутерьма базара для Урела была почти что священной, типа места паломничества. Пожалуй, верное определение. Испытывать дикий трепет при посещении усыпальниц фараонов, смутно представляя содержание закрытых комнат и внутренние лабиринты пирамид - занятие уважительное. Только базар - вовсе не музей. Радостно телепаться, вроде трусов на сквозняке, по поводу слямзенной мелочёвки, будто приняв "два валета и вот это, вместо рамса", негоже!
       "Мозги у Ленина на 1.340 кэгэ потянули, у Маяковского - 1.700, у Байрона - 1.800, у Тургенева - свыше двух килограммов", - размышлял я примериваясь зрительно к гранёному (почти додекаэдру) черепу Урела, притормозив у благоуханного курганчика чернослива.
       - Бабок девать некуда?! - вопросил Урел укоризненным шёпотом, глянув как я роюсь в горсти меди и никеля. - Наивняк.
       Урел не позволил мне расплатиться и научил воровать.
       - На базаре с голоду помрёт только ленивый, - шептал Урел, угощая меня мёдом, орехами, изюмом, черемшой, острой корейской морковкой, хурмой, солёными огурцами и другими присмаками, которые любезно предлагались для пробы. В противном случае Урел спрашивал "почём?" и нахально брал понравившееся.
       Индивидуум, по словам Борхеса, мало-помалу принимает обличие своей судьбы и начинает сливаться со своими обстоятельствами, а посмотрев на оборотную сторону медали обязательно наткнёшься на чеканную формулу Ницше: "Вычтем "Я", и бесконечность превратится в последовательность". Интерпретировать Урела, исходя из вышеописанных позиций, у меня как-то не получалось, ибо Урел пребывал где-то на грани возможностей. Художественные фильмы Урел предпочитал про "чучмеков", десантников почитал народом внезапным, в ближнем бою совсем не подарком. Топча мне ушные ракушки хуйнёй и непристойностями, Урел умудрился даже прочитать мне "серьёзные стихи про любовь какого-то украинского классика", которые ему поведал Пивненко, студент МИКа (Минского института культуры), факультета культпросветработы, конкретнее отделения режиссуры народного театра.
      
       То все дурне,
       Усе до сраки.
       I та любов, i тii маки
       I та хатина, край села.
       Лиш тiльки ти i тiльки я.
       Не, i ти до сраки,
       Лиш тiльки я!
      
       ...Кроме всего прочего, на крытом рынке продавали свежее мясо. Разбросанные по эмалированным лоткам кроваво-запекшиеся куски гипнотизировали падких до мертвечины покупателей: отыскивая в них некую запредельную эстетику, люди, разглядывая их, жадно сглатывали слюни. Вдобавок меня потрясли громадные свиные головы, подвешенные на железных крючьях. Представьте себе, они улыбались! Престранное зрелище. Эти жутко серо-жёлтые физиономии с кровоподтеками... Застылоулыбающиеся, жмурящиеся в непонятном удовольствии, физиономии эти почудились мне лицами жителей Страны Восходящего Солнца. Возможно, кое-кто обвинит меня в расизме, но он ошибётся.
       "Спродуцированный образ воспалённого воображения, на ничтожно малое мгновение представляющийся уродливым миражом, нельзя рассматривать концепцией, как не считается ругательством мысленно произнесённое, как нельзя наказывать не преступившего закон", - подумал я самооправдательно.
       Совершенно напрасно, несправедливо, неприменимо к вашему покорному слуге сие ужасное определение - расизм. Прощение у великого народа, родившего Акутагаву и Абэ Кобо, подарившего миру гуманное поэтическое оружие - танки, и самое поэтичное воинское сословие - самураев, я, кстати, тут же испросил, смею вас заверить. Я даже согнулся в поклоне, сложив по обычаю перед грудью ладошки лодочкой. И в знак примирения одна из голов убиенной свинюшки мне подмигнула. Я видел это, клянусь.
       Кроме того, рядом с базаром я повстречал грустную женщину, тащившую (наверное, домой) затаренные сумки и рисовый веник для подметания. Заметив меня, женщина сильно преобразилась. Дико рассмеявшись, запрокинув голову и мелькнув золотыми коронками, она бросила свои ванзелки с хавчиком в мусорный контейнер, оседлала веник и улетела.
       - Ты чего, обдолбаный? - спросил Урел, меня встряхнув.
       Поскользнувшись, я замахал конечностями и такое фигурное тут катание началось, что за артистичность мне можно было вешать вышаки, а техническое исполнение отметить баллом чуть поболее низким. Действительно, незадолго до случайно-обязательной встречи с Урелом я курнул в заснеженной пролетарской ротонде мастырку с гашишем.
       "Беседка... Сигаретка... Беседка... Сигаретка... Беседка..." - пытался сообразить я, пытаясь вспомнить нечто важное. - ... Сигаретка... А что я забыл на базаре?.. Лисниченко!!!"
       Вынужденно поджидая Лисниченко, я почему-то очутился на Комаровском рынке в компании с Урелом. Мельком взглянув на циферблат своих "командирских" и поразившись мимолетности бытия, я рванул к выходу.
       - Ты куда?! - заорал Урел ошарашенно.
       На ходу я махнул ему, дескать, за мной и без лишних вопросов.
       Лисниченко разбирался в химии очень недурственно. Школьное прозвище Химичок он получил заслуженно. Родители Лисниченко были врачами, а старшая сестра, Валентина, - фармацевтом. Лисниченко нужен был позарез. Дело в том, что какие-то туркмены через Ноя пытались скинуть реальный яд гюрзы (8 граммов). Рассусоливать с ними Ной не стал бы, но они передали рекомендательную весточку от некого Гарика, старинного приятеля Ноя. Яд они предлагали по просто смехотворной цене, по крайней мере где-нибудь в Мюнхене или Ливерпуле за него отвалилось бы намного круче, причём по весьма скромным подсчётам. "Качество надо проверить", - сказал им Ной. "Только не надо пробовать на язык", - мрачно пошутил один из туркменов. Ной нервничал, потому что продавцы спешили. Выгодную сделку упускать не хотелось, но покупать кота в мешке Ной тоже не хотел. Проблема была в том, что у Ноя не нашлось надёжных знакомых, способных помочь в проведении нашей экспертизы, или обладающих хотя бы информацией. Выходить на контакт с незнакомыми было опасно... и тогда я вспомнил про своего приятеля Лисниченко.
       Предложенный мной Ною план, был прост, как грабли. Я пообещал связаться с Химичком и "уговорить" его помочь нам. Лисниченко мог, к примеру, попросить Валю, или разузнать у неё, вроде типа из профессионального любопытства, механику теста и проверить самостоятельно. Загвоздочки, однако, возникли изначально. Химичок числился студентом со всем вытекающим. Отыскать его в университете возможным не представлялось: он неделями пропадал в общаге или ещё где-нибудь.
       Всё-таки нам повезло: Лисниченко оказался дома.
       Лисниченко гостеприимно пригласил нас на кухню и предложил попить минералки. У Лисниченко выдался денёк ударным (наработался, как лошадь), ажно поджилки тряслись. Он чего-то бурчал. Выглядел Лисниченко неважно - рожа помятая, обода землистые, посредине коих тухло светились шнифты. Однако у меня с собой был пузырь портвейна "Массандра".
       - Опять красненькое, - сказал Лисниченко грустно, разглядывая медали на этикетке. - Красненького было намедни весьма уж слишком... Не-е-а. Я пить не буду. А вы давайте... Вот вам и стаканчики.
       Поцеживая с Урелом портвейн, мы внимательно слушали рассказы Лисниченко, как намедни он наебенился, а нынче голова лопается, и яма в желудке. Ещё у него было чёрное говно, будто угля наелся. Осознавать что у него чёрное говно было странно. У Лисниченко? О, нет, нет! Этого не может быть! Взгяните на него: бело-розовая кожа, прямо оперение у фламинго, белёсые ресницы, ровно у поросят и теннисиста Бориса Беккера, такие же брови, глаза и волосы... Интеллигентный и мягкосердечный, Лисниченко был альбиносом, и если уж такие личинки и откладывают, то непременно светлого колера.
       Осушив вино до днища, Урел загрустил и смотрел с такой тоской на пустую бутылку, что казалось вот-вот заплачет.
       - Если нужно ещё, у папы можно, - скромно предложил Лисниченко.
       - Да-да!! Давай-давай!!! - подбодрял его Урел нахально.
       Вполне ощутимо схватив за плечо, я посмотрел Урелу в глаза. Останавливающему взгляду я научился у Ноя.
       "Угомонись, мне за тебя стыдно", - говорил я ему.
       Луп-луп-луп... Невинно-глупый взгляд Урела противоречил: он умолял, и я сдался. Откупорив флакон "Гареджи", Урел ещё более распоясался. Лисниченко мягко упорствовал, отказываясь от возлияния. Грубоватый, типа подошва фабрики "Скороход", Урел, играя в благородство рыцаря Айвенго, предлагал Лисниченко налить, а когда он вежливо отвергал, то Урел искренне радовался.
       - Моё дело предложить, твоё - отказаться, - приговаривал он нахально.
       Раскатывая пузырь "папиного винища", Урел развлекал нас фуфлом по поводу его студенческой жизни, по которой он ностальгировал. Урел - студент?! Как выяснилось, - да, только бывший, продержавшийся всего лишь семестр, после чего "попёрли меня из родного технологического". Лисниченко тоже первый семестр (но с разницей в год) заканчивал... так что бурные откровения Урела о сельскохозяйственных работах и нравах, царящих в высших учебных заведениях, вызвали неподдельный интерес и ответные воспоминания у моего приятеля, которого в школе звали Химичком.
       - Хорошо с ним, всё-таки, пить получается. Складываемся поровну, а пьёт половину рюмки за присест, - ностальгировал о ком-то Урел излишне возвышенно, - Короче! Послали нас... на картошку. Определили в ихний Дворец культуры. С утра пораньше работа. Ходим по полю буквой "зю", носимся с вёдрами. Короче, убиваем в себе всякие сексуальные желания. Трудовой пахоте пиздец - ползём во дворец. Там скука смертная, а вокруг неё бурьян. Проберёмся через бурьян к магазину, накупим там водки или чернила... Выпьем, в карты поиграем. Я теперь во все игры могу... Потом ещё выпьем. Подерёмся с местными, и - на боковую. Культурная программа, так сказать. Поутряне снова буквой "зю". Каждый божий день... Вернулся с картошки, так мать не узнала. Пополнел, говорит. Радуется. Какой, на хер, пополнел?! Опух!
       Моему предложению пыхнуть Урел обрадовался, а Лисниченко - отказался. Я пыхтел маловато: надобилось трезвое восприятие. А жадина и хамло Урел накурился до безобразия. Спалив первую ступень ракеты-сигареты, он сподобливался ещё более-менее связывать: жаловался на несправедливость преподов, турнувших его из технологического, распрягался о том, что его невинного "выставили паровозом". Однако когда Урел ляпнул: "Студентам учебники на дом выдавались", - я понял - созрел.
       Мерилом личности может послужить простейшая математическая комбинация: нужно всего-то разделить уровень достижений на уровень притязаний. Так вот, когда Урел достиг своего уровня, мы с Лисниченко скоординированно (без всяких притязаний) потащили его в сортир, где оставили присосавшимся к унитазу, прямо в лицо ему изрыгавшим какие-то невнятные, но громкие ругательства. Избавившись от Урела и почувствовав наступившее время - ради чего собственно - я вынул из сумки блокнот, раскрыл и передал Лисниченко. Там, на клетчатом с ладонь листке, содержалась записка.
       - Я думаю, можно чего-нибудь придумать, - произнёс Лисниченко как-то тормозливо, внимательно прочитав. - Пускай тот, кому это нужно, позвонит мне сегодня до двенадцати или завтра до восьми... Сева... м-м-м, папа должен скоро прийти.
       Внемля моей просьбе, Лисниченко вызвал мотор, а когда он прибыл - помог мне погрузить Урела. Я показал таксисту блокнот, где адрес был выведен чёрным по белому. Понимающе кивнув, водила выжал сцепление.
       Стопорнувшись и разбашлявшись на Освобождения, у дома Ноя, я выгрузил Урела из машины и потащил... Горемыка Урел захмелел просто в дрова: словно у Маши и Даши Кривошляповых, на два туловища, две головы, четыре руки и столько же лёгких... у нас была лишь только пара ног - моих, так получалось. Шапордаясь из стороны в сторону, нижние мои конечности иногда не выдерживали и псевдосиамские близнецы падали, разваливаясь на части.
       Замечено издавна, что принято ухаживать: за животными, женщинами, растениями и больными. Урел в эти категории никак не попадал. Однако... Напыживаясь, я поднимался, приклеивал к себе немощное тело Урела, и, будто подбадриваемый артиллеристской атакой, опрометью спешил к спасительному бункеру... к подъезду... по лестнице... Дверь я открыл своим ключом. Такой же ключ (разумеется, кроме Ноя) был у Людмилы.
       Зависшая тяжесть неопределённости. Ссутулившись под лампочкой без абажура над тарелкой с солёными огурцами, уперевшись спиной к стене, на кухне застыл Ной, какой-то весь обветшалый и исчерпавшийся. Громадный картонный то ли ключ, то ли топор со скромной надписью "made in Dostoevski" висел на стене, а сервировку стола дополняли: наполненный до половины стакан, початая бутылка "Беловежской" и около дюжины дохлых тараканов.
       "Типа у Джонатана Свифта, - подумалось мне. - Пригрёб Гулливер на дискотеку, и так его начало колбасить, что лиллипутов стало плющить".
       - Свиридов гикнулся, - ответил Ной на мой молчаливый вопрос и гулко прихлопнул ладонью насекомое, неосмотрительно пробегавшее по столешнице. - Налей и выпей. Помяни усопшего.
       - Я тоже хочу, - подал голос Урел, сваленный мной на пол в коридоре.
       Я налил и выпил. Готовчику Урелу я решил не подносить: литр влаги из водопровода засосать через прямую кишку из кружки Эсмарха было бы ему гораздо полезнее. Эвтаназия водкой?! Категорически против! Опять-таки, сразу же после просьбы Урел мощно захрапел.
       Выглядел Ной сильно подавленным. Мы молча (лишь изредка Ной вздыхал и говорил, какой он был замечательный и как его жаль) допили "Беловежскую". Потом Ной откупорил ещё, только я пить отказался.
       "Упустил или упускаю?! Или могу упустить?! - пульсировало в моей голове, - Но что?! - пытался я сосредоточиться. - Важное что-то очень, срочное... Лисниченко!.. Ной должен позвонить Лисниченко завтра утром или сегодня вечером!!!"
       Только я вспомнил - в дверь позвонили.
       - Занято!.. Уже открываю, - промычал Урел.
       Послышалось шебуршание и сухой щелчок.
       - Ты чиво-о-о? - пробормотал Урел неуверенно в раскрытую дверь.
       - Что чиво? - послышалось оттуда.
       - Ты чиво, не помер?
       - С какой стати? Совсем репу отпил...
       Облачённый в заснеженно-ратиновое пальто, в сапоги, по сусекам своих протекторов хранящие грязные камешки, в кухню вошёл совершенно живой и трезвый, как стёклышко, Свиридов, молча налил себе "Беловежской", выпил залпом, перевел дух, взял с тарелки огурец, хрустнул им молодецки, брызнув семечками, и спросил, присаживаясь на свободный табурет:
       - По какому поводу грустим?
       - Свиридов... гикнулся, - ответил Ной виновато и скорбно, стеснительно почмокивая снял с холодильника коробку из-под обуви, смёл рукой в сторону водку со стаканами, поставил коробку на стол, раскрыл и вынул оттуда черепаху.
       Лапы рептилии безжизненно свешивались, а голова скатилась на бок.
       - Мн-н-нда... Гораздо выше крыши может только стёб над ней, - прокомментировал Свиридов, приняв из рук Ноя черепаху, а затем внимательно её осмотрел, нежно потрогал её накрашенные розово-перламутровым лаком коготки (Фризби некогда сделала ей маникюр) и даже понюхал.
       "Ведь так Ной назвал черепаху. Он назвал её Свиридов! - подумал я и вслед подумал: - Жизнь - говно, когда можешь радоваться смерти другого".
       Впрочем, хорошо, что Свиридов, писатель Свиридов, друг Ноя и мой друг, алкоголик, неряха, эстет и ещё, конечно же, и ещё и ещё - жив. Я радовался, что человек в мокром от растаявшего снега пальто и нахлобученной на брови кепке - не призрак, не фантом, не плод моего воспалённого воображения...
       "Черепашку, всё-таки, жалко, хотя, несомненно, хорошо, что из двух Свиридовых Он выбрал меньшего, защищённого панцирем", - подумал я и добавил, типа живой Свиридов: Загубил, блядь, животное".
       - Некоторые колдуны и колдуньи свой чудесный дар передавали, словно котёнка или черепашку, - сказал Свиридов укоризненно.
       - Сжигали всех, однако, - возразил Ной корректно.
       - Презирать смерть - занятие для мужчины самое достойное.
       - Мусульманская доктрина проста, как пирожок: жена выпекает, муж продаёт.
       - Эмансипация лучше, думаешь?
       Диспуты Ноя и Свиридова были мне чужды. Абстрагировавшись, я представлял собой мальчика, нацепившего стереонаушники и отправившегося под аккомпанемент Бони М на прогулку по Минску. Жаркий день сменялся прохладной ночью, дождь - снегопадом, зима - весною, столетия - тысячелетиями... Во мне прочно поселилась оптимальная нота радости, укоренившись своими си-бемолями и ми-мажорами в разлинеенном моём существе, во главе которого, будто памятник у изголовья могилы, стоял скрипичный ключ к моей непутёвой жизни, которая продвигалась по ухабам да колдобинам к тому месту, где заканчиваются они коротким белым полем бумаги и продолжаются иные подробности, связанные с другими предметами. Потом я менял Бони М на Пинк Флойд и Лед Зеппелин. Получалось прикольно. Воспринимаемое сквозь призму Бони М - резко отличается от воспринимаемого сквозь призму Аллы Пугачёвой или Людмилы Зыкиной, например. А чего уж там говорить про альтернативную музыку?!
       Свиридов и Ной сидели и разговаривали так, будто кроме них взрослых больше не присутствовало. Пребывая в замкнутом пространстве, где не могли находиться посторонние, то есть крики чаек и морской прибой, совершенно не смущаясь... Прикольно! Нацепите на глаза призму Бони М и эффект получите неизгладимый. Попробуйте сами: если у вас зрение 1 по шкале офтальмологов, то спрячьтесь за очками -7, побудьте 19 минут, и снимите лишние диоптрии. Предлагаю вариантом, зашорьтесь глухими чёрными очками на 4 года (не снимая ни днём, ни ночью, будто типа вроде "Железная маска" в исполнении Александра Дюма вкупе с Леонардо Ди Каприо. Очень прикольно! Опять-таки "Москва-Петушки" - книжка нормальная. Только путь от Москвы до Петушков бывает гораздо примитивнее, нежели путь до Ближайшего гастронома, невзирая на разность расстояний. Возомнить себя диктатором иной раз даже пользительно. По отношению к растениям - особенно. Растения ведь данность принимают молча: полив, цветение, увядание... Власть - любовь. Организация, строящаяся на таком принципе, - оптимальна. Только я чувствовал себя растением, вроде Фризби.
       - А-а-а... гундо самибирылва, - изрёк почти спящий Урел, по-прежнему беспризорно валявшийся в коридоре.
       Втроём мы перенесли его в комнату.
       - Геноссе Ной, может мы её под супчик?! - спросил Свиридов, указывая на картинку Метронома, приоткрыв внутренности пальто, обнажая скрытый карман, из которого торчало горлышко батла от Pierre Smirnоff.
       - Откуда? - полюбопытствовал Ной.
       - От верблюда. Какая тебе разница?.. Прислали, - ответил Свиридов безразлично.
       Черепаший супчик нам пожрать не довелось. Нет. А если бы... но об этом позже.
       Затем, подперев щёки кулаками, чуть пригорюнившись, Свиридов с Ноем протяжно и проникновенно горланили какую-то странную песню на производственную тему.
      
       Как на шахте угольной
       Хуй нашли обугленный
       И топор с зазубриной.
       Кто ж его рубил?
      
       Вдруг Свиридов встрепенулся, будто ужаленный, и сказал:
       - Отгадайте загадку. Сын моего отца, но не мой брат.
       "Немой брат. Это же я", - подумалось мне.
       Сдаваясь, я пожал плечами и тогда, не дождавшись ответа от Ноя, сосредоточенного над смертью рептилии, Свиридов ударил себя кулаком в грудь и торжественно произнёс:
       - Это я!
       - Как всегда, - грустно протянул Ной. - Есть вопросы. Нет ответов.
       Примчавшаяся Людмила притаранила провиант (десяток яиц, килограмм кураги и столько же чернослива, дюжина чурчхел - такие кавказские колбаски из орехов, нанизанные на нить и облитые виноградным соком), так что надобность в черепашьем супчике отпала намертво. Мы закатили пир на весь мир. Кроме Урела. Дискриминацию в пизду - просто у него не получилось. Мы неторопливо кайфовали под пластинку джаз-банды Лундстрема.
       - Ты никогда не задумывался, почему евреи так полюбили джаз? - спросил Свиридов Ноя, хитровато прищурившись. - Джаз! Музыку чёрных.
       - Лундстрем не еврей, - сказал Ной, подумав.
       - Я вовсе не про него! Понимаешь, джаз подразумевает под собой много музыкальной свободы. Джаз когда возник? Правильно. Недавно. А кто придумал джаз? Правильно. Негры. Тогда вспомни кто сравнительно ещё недавно был в рабстве? Правильно. Негры!
       - А причём тут евреи? - не выдержал Ной.
       - Евреи любят джаз! Достаточно взглянуть в репертуар. Евреи хорошие исполнители. Однако джаз придумали негры. Знаешь, почему евреи так любят джаз? Потому что евреи как народ от рабства освободился давно. Но забыть его у них не получается.
       - Наше столетие - это столетие мозга, - сказала вдруг Людмила.
       - Ты это к чему? - поинтересовался Ной, наморщив лоб гармошкой.
       - Мы пытаемся понять. Мы почти перестали чувствовать, - ответила Людмила.
       Людмила была еврейкой.
       Замечено, что носить короткие юбки женщинам лучше до определённого возраста. Но Людмила вела себя так, будто это правило её совершенно не касалось. Впрочем, по словам той же Людмилы короткие юбки она никогда не носила и носить никогда не собиралась. Она предпочитала прикиды в стиле из мужского гардероба. Удары она сносила тоже по-мужски стойко. Хотя Свиридов вовсе не был к ней агрессивным. Думаю, он просто её проверял. Он проверял её, свободную и самодостаточную. Он проверял её реакцию. И реакция Людмилы Свиридову понравилась.
       В начальных классах школы я сблизился на какой-то недолгий период с Пенхасиком. Бытовой антисемитизм уже жёстко разделял класс на евреев, которых было меньшинство, и не евреев, которых было большинство. В нашем классе был татарин, однако его к семитам почему-то не причисляли, а стало быть и антисемитизма к нему не испытывали. Странно, не правда ли? Так вот когда Пенхасику в лицо говорили, что он еврей - Пенхасик страшно на это обижался. Доходило до драк и потасовок. Разумеется, чаще получал Пенхасик. Однажды, заинтригованный таким поведением (я искренне недоумевал что оскорбительного в слове еврей находит Пенхасик и, главное, одноклассники антисемиты), я подошел к Пенхасику и спросил у него в лоб: "Пенхас, ты еврей?" Пенхасик посмотрел на меня такими глазами, какими Авель посмотрел на Каина перед своей смертью. Он посмотрел на меня и сказал: "Я думал, что ты интеллигентный мальчик". "Надеюсь, ты не ошибся. Продолжай думать в том же духе. Но всё-таки, ты еврей?" - гнул я свою линию. "Наполовину", - ответил Пенхасик настороженно, наполовину зачем-то мне солгав, впрочем, ровно наполовину будучи при том правдивым. Возможно, Пенхасик тем самым хотел приблизиться ко мне наполовину, заодно оставив наполовину себе путь для отступления. "И что? Какая из половин тебе больше не нравится?" - продолжал я. "Лично мне нравятся обе половины. Потому что я люблю своих маму и папу", - пояснил он твёрдо. "Тогда чем же тебе не угодили евреи?" После этого вопроса Пенхасик впал в ступор, поэтому я взял слово опять: "Когда тебя называют евреем, ты почему-то бесишься. Во-первых, ты обнаруживаешь свою слабость, а во-вторых, даёшь всем понять, что евреем быть стыдно. Ты что? Обременён родовой памятью о предательстве Иисуса Христа?" Пенхасик уже смотрел на меня, как баран на новые ворота. Причём ворота были закрыты, а баран был не совсем настоящим, ибо был чучелом. "Почему ты так себя ведёшь? Если бы меня стали обзывать евреем... Вернее, "обзывать" - это звучит не очень корректно... В любом случае. Если бы меня стали обзывать белорусом, так я бы вовсе не обижался. Во-первых, это правда, а на неё не обижаются. Во-вторых, я даже горжусь тем, что я белорус. Только я не могу понять, что такого плохого в евреях", - рассуждал я. Пенхасик попялился на меня. Я ожидал, что он даст мне какой-либо вразумительный ответ, но этот шлемазл знаете что сказал? Он сказал: "Ты, наверное, сам еврей". "Это почему?" - удивился я. "Белорусы не могут быть такими умными", - честно ответил Пенхасик. "Это тебе кто? Папа так сказал?" - с затаённой ненавистью спросил я. "Нет. Это я сам так думаю". Долго обижаться на придурка Пенхасика у меня никогда не получалось. После вышеописанного разговора я сделался для Пенхасика авторитетом N1, а поскольку мои позиции среди одноклассников были довольно высоки, то он автоматически перешёл под моё покровительство. В принципе, Пенхасик был чистым и совсем не корыстным человеком. Ну, может быть, самую чуточку. Пенхасик напоминал мне героя из анекдота. Помните, как старый еврей продавал на базаре сырые и варёные яйца по одной цене? И когда, заметив эту нелепицу, у него спросили что же он имеет с варёных яиц, он возмущённо, словно имел дело с беспросветными глупцами, ответил: "Как что?! Навар!!!" Пенхасик был очень похож на этого старого бескорыстного еврея... А затем к нам в класс перевели Женьку Водопьянова, латентного антисемита. Водопьянов был человеком значительно интереснее, чем Пенхасик. И вскоре уже энергия Женьки захлестнула меня и отдалила от Пенхасика.
       Однако Ной и Свиридов уже спорили. Причём Свиридов на Ноя уже напирал.
       - Свобода! Равенство! Братство! - почти что перешёл на крик Свиридов. - Это лозуги французских франк-масонов, которые взяли на вооружение российские жидо-масоны! Земля - крестьянам! Фабрики - рабочим! А море кому?! Морякам?! А мне, блядь, сухопутному, что делать?! Журналы листать?!
       - Революция практически перманентна. История человечества развивается скачками, - оппонировал ему Ной. - Если бы Адама с Евой не выгнали из Эдема, тогда кто знает как сложилась бы история человечества.
       - Опять ты о своих евреях! Почитай Упанишады. Там история человечества изложена несколько по-другому! С таким трудом создали новую общность... Советский народ... Homo soveticus. Чем плохо?! Сколько за это кровищи-то пролито! Так ведь нет! Скоро развалимся! Нас стараются извне развалить. Так мы развалу ещё изнутри помогаем!
       - Ну развалимся. И что?
       - Как что?! Ты что, действительно не врубаешься?! Пройдёт лет сто, и новый народ исчезнет! Навсегда! А через триста лет советский народ станет для потомков призрачнее, чем гунны! Это же тебя и меня касается! Тебе что?! Безразлично?!
       - Все умрём. Кто раньше, кто позже.
       - Мелко мыслишь. Узко и шкурно. Я не про тебя или меня конкретно. Я про народ! Народы исчезают бесследно! А вот евреи остаются! Разве тебя это не волнует?! Планета обеднеет, если на ней никого больше не будет, кроме евреев. Пойми! Это не глобализм. Это Армагеддец!
       - Мир - это литература. Лишь только она по-настоящему связует нас с прошлым и даёт знать о будущем. Знание и вера заключены в словах. Ибо только лишь они нам понятны. Но изречённое слово - есть ложь. Тебе, Свиридов, это должно быть известно.
       - Ты рассуждаешь как поп с амвона! Ты умиротворён, а говоришь о революции! Вот когда СССР умрёт, что будет?
       - С чего ты решил, что СССР умрёт? - встряла в их разговор Людмила.
       - С того! Его развалят твои соплеменники. Сначала они ловко развалили Российскую империю. И построили на её обломках СССР. Сейчас евреев побаиваются пускать во власть, так что они наверняка будут расшатывать устои СССР. Развал СССР уже витает в воздухе. А кроме того, если даже у евреев это не получится, тогда СССР рухнет сам. Посмотри кто нами руководит! Взять хотя бы этого. Товарищ твой из Москвы. Этот... как его? У которого дача в Алупке. Игорь Евгеньич! Не понимаю! Его же по телевизору показывают! Неужели никто не видит, что у него вместо лица - жопа?!!
       - Многие это видят, - сказал Ной. - А если СССР, как ты говоришь, рухнет. Тогда на смену религии КПСС вновь заступит христианство.
       - А зачем?! Христианству две тысячи лет. В масштабах истории - это мизер! Русские приняли христианство и того меньше. Всего лишь тясяча лет каких-то! Ты вдумайся! Зачем нам христианство?! Его ведь русские не приняли. Его насадили. Огнём и мечом. Владимир Ясно Солнышко как крестил? Загнал всех в речку. И сказал, выхода у вас просто нет, либо вы вернётесь крещёными, либо я порубаю вас в капусту. Я тебе скажу ещё больше. Славяне перестали быть славянами именно тогда, когда они приняли христианство. Великого народа Гая Юлия Цезаря уже не существует! Он исчез! Навсегда! А ты говоришь христианство... Зачем нам христианство?! Зачем революция, когда мы при этом теряем себя!?
       "Действительно, как-то странно всё получается, - подумалось мне. - Врачи лечат наш внутренний мир, а он не такой уж и внутренний".
       Ной пребывал в неком замешательстве. Он явно хотел сменить тему разговора. Нет, не потому, что испытывал неудобство перед Людмилой (она была вполне адекватна), а будто из-за того что ощущал некое давление извне, какое бывает у слепого, когда ему, убеждая, высказывают две полярных точки зрения на предмет два одинаково дорогих человека. Один говорит ему, что предмет чёрный. Другой - белый. Попробуй тут сориентироваться, когда ты безнадёжно слеп. Ной нервничал. Но нервозность его никак не сказывалась на нас. Внешне он был даже спокоен. Однако мы видели, что он сильно нервничает. Интуитивно ища выход из создавшегося положения, Ной вдруг как бы спохватился, заказал по телефону таксомотор и настойчиво попросил всех собираться.
       Поехали мы втроём, потому что Людмила наотрез отказалась, а Урел ещё не пришел в себя: откуда - мне неизвестно. В машине Ной сказал, что люди, к которым мы направляемся, возможно, смогут нам помочь с определением качества товара, то есть яда. Продвигались мы на южную окраину Минска. По дороге нам повстречался Костя Бессмертный. Ной закричал таксисту: "Тормози!!!" и звук задрожал, как трепетный кадык, заглатывающий колёса.
       Поджидая троллейбус, Бессмертный неуклюже-мужественно переминался с правой нижней конечности на левую, аналогично заиндевелую. Консервативная модель полусапог "Salamander", наглаженные брючки, тряпичная курточка, дипломат... - так выглядел Костя Бессмертный.
       - Бессмертный! - в приспущенное окно позвал пьяноватый Свиридов, и тот, к кому обращались, подрулил к нам неспеша-вразвалочку.
       - Салют, - приветствовал он сдержанно и мягко-скромно улыбнулся.
       - Ну как, более-менее? - спросил Ной заносчиво.
       - Больше менее, чем более, - ответил Костя тактично.
       - У меня тоже... Садись, поехали.
       Бессмертным Костю прозвали в связи с тем, что он обитал в одном из домов-подков на площади Победы, где на крыше по ночам крупно-красно горела надпись "БЕССМЕРТЕН" (на другом - "ПОДВИГ НАРОДА"). Вдобавок Бессмертный был штатным сотрудником, вернее, старлеем Конторы Глубокого Бурения. Впрочем, это я узнаю гораздо позже...
       Очень вскоре мы прибыли в "Больницу скорой помощи" на улице Кижеватова, точнее в бюро судебно-медицинской экспертизы. Пристройка в два этажа ростом размещала в себе кабинеты на верхнем этаже, на нижнем - пара секционных залов и подсобные помещения, в подвале - холодильник.
       - Мои друзья, - рекомендовал Ной, представив нас поочерёдно.
       - Друзья наших друзей - наши друзья, - заметил Сеня.
       - Друзья наших врагов - наши враги, - добавил Петя.
       Сеня был врачом. Выглядел он годов эдак на тридцать с хвостиком. Причёска каре и усы делали его похожим на молодого Максима Горького. Плоскостно-ровный, типа сквозь рейсмус пропущенный, Петя трудился здесь санитаром и двадцать ему вряд ли исполнилось. Той ночью они дежурили вместе, и мы вместе с ними...
       Скованность испарилась уже после первых капель из литрухи "Smirnoff". Петя терзал нас анекдотами, от чего Свиридов хохотал так сильно, что, казалось, покойники в соседних помещениях затыкают уши и спешат к выходу, слезая с секционных столов. Сеня с Ноем о чём-то тихо перетирал. Бессмертный клевал носом. А я... А что я? Я там был.
       Когда батл "Smirnoff" исчерпался, Сеня притаранил трёхлитровую банку, наполовину наполненную медицинско-девяностошестиградусным...
       - Пойдёмте, ребята. Подопечных наших покажу, - стал уговаривать нас Петя после первой дозы спирта.
       После второй Петя настаивал, а после третьей - заснул прямо на стуле. Необходимо отметить, спирт он глотал не разбавляя его водой, впрочем, как и Сеня, его коллега.
       Сеня тихо требовал у Ноя женщин. Сообща мы пытались его урезонить и продолжить слушание истории, которую бухой Свиридов пытался огрызком карандаша запечатлеть на туалетной бумаге. Итак, Ной рассказывал
      
       историю ночного сторожа Петровича.
       Тогда Петрович подвизался сторожем в медицинском институте. Работка у Петровича была не ахти какая. Помещение большое, а денег мало платили. Однако, на дешёвый портвейн хватало. А что ещё нужно Петровичу? Хватает, и ладно... Иногда Петрович совершал обходы по вверенной ему территории. Туда-сюда. За ручку кабинета дёрнет. В туалет заглянет - не прячется ли там преступник. Частенько из любопытства хаживал Петрович в анатомический театр и студенческий морг. Сперва было страшноватенько, а потом пообвык, навидался. Нормально вполне, только очень уж холодные... Вскоре трупы для Петровича стали чем-то вроде игрушек, кукол, развлечения. Высосав бутылочку-другую, Петрович с ними забавлялся, как мог. То книгу подсунет покойничку, то руки на груди сложит или нога за ногу... Опыты его становились всё изощрённее. Порой цельное театральное действие разворачивал Петрович. А однажды допился Петрович до особенно мрачной шутки. Мрачной не для себя, ибо человеком он слыл весёлым, и не для мертвяков, ибо оным всё по барабану, по крайней мере, в физическом плане. Той знаменательной ночью, осушив до дна два фауста "плодово-ягодного моцного" Петрович усадил четырёх покойничков за стол: один сидел, положив на него (на стол) локти, другой - вальяжно откинулся на стуле, третий - сосредоточенно покуривал сигарету, четвертый - грыз ногти (онихофагия, так Сеня болезнь определил). В жёсткие пальцы Петрович вложил им игральные карты. Две бутылки из-под портвейна "72", стаканы для каждого, и туз пик на скатерти... Остальные - массовка. Обрядив в белый медицинский халат, кого-то Петрович поставил "на часах" возле двери ("Будешь сегодня дневальным", - сказал ему Петрович), парочку (мужчину и женщину) заставил заниматься тем, чем положено, кому-то - поручил в носу ковыряться. Когда же компания Петровича присытила, он кинул оную за увлекательным занятием и свалил на свой топчан, и там продрых до рассвета, словно младенец. Поутряне же, сдав дежурство и начисто забыв о своих игрушках, Петрович погрёб "до хаты". Пополудни ему позвонили и сообщили, что разрыв сердца склеил ласты одному из преподов института. Оказывается, "дневальный" на него упал, прежде чем он успел осознать весь колорит шутки. Позже проводили следствие, и Петровичу грозило заключение, однако его признали душевнобольным.
       Код истории: шути над тем, кто может понять шутку.
      
       - Лихо! - восхищался Свиридов. - Может и Джордж Сараива21...
       - Наверняка, - скромничал Ной. - За магией частенько скрывается фокус.
       Легитимность нашей ассамблеи нарушила незванно примчавшаяся машина с очередным жмуриком. Прервав наш брифинг, Сеня внимательно проверял постановление на вскрытие, даваемое прокуратурой и руководил складированием мертвеца в холодильник, а унывший Петя воспрял Фениксом и бодрился выглядеть трезвее, чем получалось.
       - Екэлэмэнэ, жизнь, блин, всё-таки штука говёная. Живым из неё не выберешься, - философствовал Ной после, неторопливо покуривая, осматривая питомцев из нижнего этажа. - Холодрыга...
       - Когда снаружи холодно, внутри обязательно должно быть тепло. Любой медик это тебе профармацирует, - заверил Петя, наполняя гранёные стаканы.
       - Не помешает, - одобрил Свиридов, пристально глядя в потолок, и душевно запел: - Что б я сдох на болоте с лягушками...
       - Исключительно для сбалансированности, - добавил Сеня.
       Поморщившись, Бессмертный заглотнул. Я промолчал.
       ...Около шести утра я проснулся от крепких выражений, кои Сеня обильно бросал в телефонную трубу. Нецензурщина Сени наводила на мысль, что чего-то не того получилось, а именно, что постановлений на вскрытие восемь, а трупов - девять! Форсированно негодуя, Сеня что-то ревел про диверсию и палеонтологию. Вот так вот. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой - человек. Без бумажки на девятого покойничка у Сени возникали некислые проблемахи: его сменщик обязан только тех принимать, на кого имеются сопроводительные документы, а лишних хоть домой забирай - они ему без надобности.
       - Это же пиздец! Кто сюда его пустил?! Блядь, я спрашиваю кто его сюда пустил?!! - вопил Сеня припадочно.
       Разволнованные такой неувязочкой, мы пересчитывали подопечных Сени, смирных аж донельзя, по пальцам, вернее на них указуя. К счастью, всё выяснилось.
       - Свиридов! Ваше Писательство!!! - внезапно заорал с разделочного стола жмурик, прикрытый простыней. - Я сон видел! Извольте записать!
       Это был Ной. Девятый, лишний...
       Спустя день мы приобрели у туркменов восемь граммов яда гюрзы.
      
       &&&
       Новый 1984 год мы встречали на даче в Крыжовке. Идея принадлежала Ною, дача - неизвестно кому. Примерно за пару часов до полуночи мы вынули стекло (реакционер Новицкий предложил его разбить или высадить дверь, однако Ной категорически возражал) в приглянувшейся нам солидной избушке на окраине лесного массива и поочередно туда влезли. Обана! Избушка та обернулась добротным особняком: вокруг сорняки высотой со всадника на коне, у парадняка - пилоны да пилястры с канителями в стиле роккоко, внутри - цементный потрескавшийся пол, скрипучая лестница на второй этаж, слоисто-отстающие обои с аккупунктурой плесени, кованый турбо-камин, для ленивых мерзляков - калорифер, резная, пожёванная древесными жуками мебель, на просторных консолях - сыро-пыльные книги с журналами и ещё, и ещё, и ещё...
       Нанизав на шампуры вымоченную в уксусе телятину, мы жарили в камине шашлык, бурболили советское-полусухое (28 бутылок), дули марихуану... Странноватой пульсацией полыхали язычки свечей, равномерно рассредоточенные по жилищу. Синхронно горело 28, а всего было 84. Остальные остались в магазине: бабла не хватило.
       - Так что, Ваше Писательство, тебя из каботажного плавания уже катапультировали? - спросил Ной примерно без четверти до Нового Года.
       - Давно уже. Ещё на заре, - отозвался Свиридов смущённо.
       - Рождённый На Заре Уходящего Года, - пробубнел Ной задумчиво и приподнёс ему в дар Библию. - За тебя...
       - Некрологи в прессе - почему отсутствуют? - улыбнулась Фризби обезоруживающе.
       - Умная, - похвалил Свиридов скептически. - Официального признания захотелось. Писатели работают на балконах. Увидешь на балконе писателя, работающего с рукописью и сигаретой, то знай, что оная вежливо у его жены им испрошена. А портер он купил вполне самостоятельно.
       - Дурак, я же про тебя, - улыбнулась Фризби обезоруживающе.
       - Понимаю, - заверил Свиридов решительно. - Некролог пусть поставят прямо перед памятником.
       - Официально тебя признать можно и иным способом, - заметил Ной хитровато. - Вот упрячут за решётку, чтобы народ не смущал.
       - Друг называется, - искал Свиридов у нас сочувствия.
       - Вариантов достаточно, - оправдывался Ной шутливо. - Впрочем, судьбу Маркиза де Сада или Кампанеллы надобно ещё заслужить. Отравить, как Сократа или Горького, всё-таки гораздо проще и, главное, экономичнее.
       - Гроссмейстер. Разбрасывается, блядь, здесь комплиментами, - упадничествовал Свиридов.
       - Я про... - искал Ной слова. - Когда кучные облака ползут по солнечному июлю... Издалека они разные... Снизу плоские, затемнённые. Зато сверху воздушные, освещённые. Свет от Люстры. Тень от Земли.
       - Благодарствую за признание. Солнце русской словесности. Пушкин, подвинься, - ёрничал Свиридов. - С тюрьмой, блядь, ты мне прекращай! Горького с Сократом тоже оставь в покое! Мысли притягивают слова, а слова делами оборачиваются. Серьёзный, вроде бы, человек. Сам должен понимать.
       Допускаю, вполне можно было бы предположить, что подозрительно тенденциозный скульптор Лимонад притащит Свиридову на бёздник одного из своих монстров в женском (типа) обличьи, но нет, он преподнёс ему эксклюзивный керамический сервиз, в виде кофейника и семи чашек. Кофейник имел форму пышной голой тётки (ну как же?! конечно же!), у которой из правого соска должны были проистекать "Мокко" или "Арабика". Вместо ручек у чашек были семь частей тела, а именно: протянутая для пожатия дегенеративная кисть, свесившиеся невесть откуда, да закинутые друг за дружку ножки-пинцетики, по-орлиному изогнутый шнобель, ухо-лопух (как у Будды-Гаутамы), нагло высунутый язык, пенис-таран в тонусе и то, чему сложно подобрать аналог - возможно, печень, поражённая циррозом. Сервиз Лимонада назывался "Белоснежка и семь гномов". Верещагин ощущал себя конфузливо: непроинформированный про намечавшийся бёздник, он подарком заранее не запасся. Верещагин ёрзал, скрипел зубами, поджимал губы, однако в результате - сунул чествуемому здоровскую германо-бензиновую зажигалку, пережившую невзгоды войны и прочие радости мирной жизни. Серёжа Новицкий презентовал теннисную ракетку, Людмила - белый свитер, специально ею связанный из козьей волосни, во что Свиридов не замедлил облачиться и стал выглядеть оттуда похожим на слегка подуставшего и не очень слишком трезвого ангела-истребителя. Нашему новорождённому Фризби даровала распустившуюся (!!!) веточку мимозы, улыбку и поцелуй, от которого меня затерзала ревность, я - фляжку, до самой пробочки наполненную шотландским виски, называемым в русском переводе "Белой лошадью" (невпихнувшийся в ёмкость напиток я приговорил самостоятельно). Полученным дарам Свиридов был доволен несказанно. Иначе...
       Подарки должны хотя бы нравиться. Отлично, когда в них существует надобность, нормально, если - стандартная польза. Однако коль отсутствует и то, и другое, и третье - дело говно. Помнится, в шестом классе, вечером 17 октября, мы энергично праздновали бёздник Кирилла Чернопанова. Стол ломился от бисквитов, пирожных, фруктов, конфет. Лился рекой культовый напиток "Буратино". Разумеется, за такой шикарно накрытый стол приглашённые расплачивались подарками. Водопьянов то ли сдуру, то ли от жадности (скорее первое) подарил Кирюше никчемное - ни уму, ни сердцу - просто универсально никчемное панно с изображением Волка да Зайца из мультика "Ну, погоди!", которое было сделано из меди с вытравленным промышленным способом изображением. Вроде как полные штаны радости... Спустя время отмечали бёздник Светы Казюкуч. И снова! Бисквиты, пирожные, фрукты, конфеты, культовый напиток "Буратино"... Подарки... Вероятно, сильно подзабыв, Кирюша Чернопанов всучил в подарок Свете Казюкуч то самое дискредитированное панно, никчемно универсальное. А спустя ещё, и ещё, и ещё некоторое время мы праздновали День рождения Женьки Водопьянова. И опять! Бисквиты, пирожные, фрукты, конфеты, культовый напиток "Буратино"... Подарки... И вот кто-то (не помню уж кто) сбагрил Женьке вышеупомянутое скандально известное панно в подарок. Таким вот образом, ничтоже сумняшеся, угораздило Волка и Зайца из мультика "Ну, погоди!" пошебуршать по коллизиям и стык-в-стык к истоку возвратиться. Карма? Не знаю. Знаю только вывод: нужно дарить лишь то, что хотел бы сам получить в подарок.
       - Минулый Новый год я где-то чего-то... - откровенничал Лимонад. - В общем, видно и без ватерпаса... Нарезался влёжку без пижамы. Одним словом, экстаз. А под утро похиляла эксцентрика такая раздражённая. В результате драка. Бред. Шесть часов, а они друг друга по морде стучат. Ультимативно так, и вдоль, и поперёк. Шасть-шасть, бздынь-бздынь, бумц-бумц... Травмированные резцы с клыками только так отскакивали. Я будто в сказку какую-то попал... Страшную. Кулачками, короче, фары протёр, позырил противотуманно. Думаю, на хуй мне прелести их коммунальные? Хлебнул я водки, раскумарился и почапал по тихой грусти, покуда соображал. Хапанул правда влёгкую пол-флакона. Эрогенным каскадом. Ну и потихонечку по дороге поглотил сей катализатор. И всё! Отъехал по полной. Просыпаюсь. А уже светло. Конкретно так, вплотную. Год грядущий уже здесь. Трамвай... Водила вывел в кольце. Телепаюсь еле-еле на полусогнутых. Штормит. В башке такая гипотрофия, такой дискомфорт, такая фритюрница... А извозчик ещё парочку выволок, пришвартовал, и трое нас сделалось. Держимся. Стоим, чтобы не упасть. Я всё боялся, чтобы у меня форсированно шлюзы не открылись. Перепачкались бы тогда несметно. Стоим. Вцепились друг в дружку и стоим. Старик какой-то, малолетка и я... Отец, Сын и Святой Дух. Святой Дух - это я. Ничегошеньки во мне, кроме духа, тогда не функциклировало. Стоим... Глянули потом друг на друга, поздоровались, с Новым годом друг друга поздравили и разбрелись... Следователь из городской прокуратуры через неделю вызывает. Шапуро, его фамилия. Спрашивает, ты там был? Был, чего скрывать. Оказывается, тыркнули Ваню Юкалова под ребро. Прямо в сердце... Зачем? За что?
       - Харэ смур нагонять, - попросил Новицкий настойчиво.
       - Кришнаит, что ли? - удивилась Фризби. - Хари Кришна. Хари Рама.
       - Не расстраивайся, - успокоила Людмила Серёжу, многообещающе ему подмигнув и кивнув на Фризби. - Праздник придёт и на вашу улицу.
       - Ага. Придёт. Когда нас по этой улице понесут, - прокомментировал Верещагин с мрачным цинизмом.
       - Тырк-пырк. Так просто, - произнёс Свиридов задумчиво. - Ной, а где твои чётки?
       Свиридов спрашивал о старинных бурятских чётках из чёрного дерева. В интонации его улавливалось сожаление.
       - Подарил. Извини. Извини, не тебе...
       - Прасцыте пажалуста... Сбавь обороты. Гнилые базары к чему? Без обид, - наехал на него Свиридов антикризисно.
       Прямо сквозь окно мы выбрались на свет божий, который в данном конкретном случае назывался Новогодней ночью, и нарядили юную ель, произраставшую рядом с домом. Джим Моррисон (его фотка), забавные чудовища, которые мы сами сделали из фольги от фаустов из-под выпитого шампанского, колокольчик Фризби, хурма с мандаринами, вороная осколочная граната Ф-1, прятавшаяся в темноте кармана куртки Серёжи Новицкого, пустые сигаретные пачки и ещё что-то, и ещё, и ещё... украшали нашу хвойную красавицу.
       Подвешивая к упругой еловой лапке некую очередную дребедень, я вспоминал ровно-прошло-новогоднее. Каминская, как всегда, была неотразима, Матвеинцева - неприступна, Бигель эталонно скучна, Трухан с Водопьяновым накачались вином в зюзю... Наставшее утро, однако, сморило всех напрочь. Побудив гостей, я вяло улыбался девочкам и холодным душем выбивал из Водопьянова хмель. Оставшись наедине с Каминской, мы сыскарили ею (или нами?) потерянное. Мы обшарили всю хижину. Заглянуть туда, куда мы заглянули, не допетрила б никакая спецслужба. Но, увы! Голяк! А когда уже молодой 1983 стоял на десять утра, Маринка невинно сказала: "Может, и ничего, Цыплечик... Но если ты найдёшь... Тебе ведь это ни к чему". Дорогая моя матушка появилась в полдень и долго ругалась, потрясая пустыми бутылками и разбитым светильником, а под завязку концерта - вот досада, вот глупость, вот на зависть всем спецслужбам - сняла с нашей новогодней наряжули лифчик Каминской. К сожалению, вернуть его не получилось: мама выбросила его в мусорное ведро, отчего он запачкался там жирными останками селёдки.
       Взявшись за руки, мы хороводили, бросались снежками и радостно прыгали с разбегу в сугроб. Пар валил из наших ртов клубами, а исподнее промокло. Наслушавшись бредней от Новицкого, Свиридов безуспешно пытался пускать из пара кольца, грустно приговаривая: "В прошлом я был моложе". Затем, набравшись марихуанного духа, писатель втирал Варе, что он почти такой же умный, как "крамольный" Омар Хайам, что тоже волокёт в математике и астрономии, что его "рубаи" ничем не хуже, что впервые издавшийся спустя пятьдесят лет после смерти "диссидент от Корана Омар" просил по-кончине обмыть его молодым вином, а он (Свиридов) требует чтобы вдобавок к тому его хорошо натёрли гашишем. Оптимально уже отмороженная, Фризби силилась сосчитать количество снежинок, падавших ей в ладонь. Верещагин беспамятно пьяно-дико лыбился, прихлёбывая из горла шампанское. Лимонад сердито ваял из снега бабу, по комплекции подобную на его деревянных женщин. Людмила тайно заигрывала с Серёжей Новицким. Держась подошвами за землю и упираясь макушкой в чёрное небо, Ной чистил апельсин, периодически его роняя, и напевал себе под нос "Дом восходящего солнца".
       ...В помещении Новицкий делился с Людмилой, что у него самые новые школьные учебники, потому что, мол, он никогда их "не распахивал". Похотливо взирая, он украдкой поглаживал её по коленке, она - отвечала ему полярной тождественностью. Одуревший от травы с шампанским, Ной недвижимо-причастно застыл в кресле перед камином. Облизывая свои толстые губы, похожие на двух откормленных слизней, Лимонад иногда зажигал новые свечи и предлагал тосты к возлиянию. Поваленный тяжёлым забытьем, Верещагин бредил какими-то красивыми жуками, которых он, якобы, собирал в баночку. Фризби безнаказанно расплетала струны теннисной ракетки, дарованной Свиридову Серёжей Новицким. Свиридов ворошил кочергой угли в камине и объяснял Ною "основы элементарной механики наития", как, страдавший от урологических и проктологических недугов, писатель Антон Павлович Чехов, "обверзавшись и обсурлявшись", додумался в туалете выдавливать из себя раба, а потом доказывал, что главного героя нужно убить, причём по возможности гадким способом, возможно ядом: крысиным, например. Допустим, стрихнином. Ной реагировал абсолютным безразличием.
       Нещадно нами понукая, 1984 отбил к тому времени уже восемь склянок: впавший в безумное оцепенение Свиридов как-то застенчиво прислонился к обоям; с лестницы Фризби запускала при помощи расплетённой теннисной ракетки, которую она аккуратно обмакивала в эмалированное ведро с мыльной водой, огромные фантастически вибрирующие пузыри; Верещагин убито замер на диванчике рядом с Варей; Серёжа целовал на лестнице Людмилу, запустив ей руку в трусы (она отвечала ему взаимностью); рухнув на трапезную горизонталь, Лимонад окунул свою викинговскую рожу в мясной салат и шевелил там своими губами-слизнями; Ной из кресла безучастно пялился в потухший камин, точнее даже бесчувственно.
       Таким образом начался 1984 год для нашей компании. Елочные игрушки пребывали, наверное, нетронутыми. Гуманитарный террорист Новицкий запамятовал разоружить нашу наряжулю, так что, вороная осколочная (настоящая или учебная) граната Ф-1 осталась висеть среди тех пушистых лапок, но, скорее всего, бродяга-ветер когда-нибудь сорвёт блестящих чудищ, разбросает пустые сигаретные пачки и унесёт Джима Моррисона в неведомые дали, а голодные зимние птицы склюют хурму с мандаринами, и слабый голос колокольчика, затерянный в жёсткой хвое, будет звучать для нынешних и грядущих поколений откуда-то сверху некой слуховой галлюцинацией... Возможно, та вороная осколочная граната Ф-1, подвешенная за коварное кольцо, навсегда останется для людей незамеченной, а проказник Эол не будет с ней шутить... Вероятно, она (Ф-1) так и стопорнётся там, удаляясь вместе с растущим в небо деревом, и там, почти у Бога, заржавев до невозможности, рассыплется в прах, и ниспадет на землю в виде микроэлементов.
      
       &&&
       Интересно детям, понимаете ли, откуда всё берётся, родителей же заботит куда всё девается, только всё-таки, необходимо заметить, любая система, зависящая от надёжности человека - ненадёжна. Взаимоотношения с матерью со временем изменились. Поначалу они носили характер закамуфлированной любви, то есть - чрево, колыбельные, пелёнки, стирки, истраченные нервы по поводу моей кори и прочих недугов... потом - детсад, где поголовно все числились в равных, не глядя на моё неудовлетворительное поведение, средняя школа и посредственные отметки в классном журнале и моём дневнике, а дальше - больше...
       Подсознательно родители перекладывают вину за свои ошибки и неудачи на своих же детей, которые лишь недоумевают неадекватности реакции их предков на невинные, по сути, шалости. Умаляя, если не помогать, то уж хотя бы не мешать ей нормально жить, мать орала, что я шизофреник, сама даже не догадываясь о том, что наличие лишь одного рецессивного (дремлющего) гена шизофрении уже обусловливает гениальность. Я не воспринимал её слова комплиментом. Я чувствовал её ярость. Благим матом она орала на меня за возвращения в "стельку" пьяным и вовсе за невозвращения, за то, что в карманах моей одежды находился табак и номера телефонов, записанные губной помадой или карандашом для подводки глаз, иностранные деньги или ещё чего-то: сильно держала за ноги, не давая взлететь. Так было раньше. Теперь она уже молчала. Молча она варила обед и молча оставляла его на плите. Не проронив ни единого слова, она давала мне понять, что магнитофон в моей комнате мешает не только ей, но и соседям. Храня молчание, она поутру укрывала меня одеялом, которое я безжалостно сбрасывал... Надеюсь, она хотя бы чуть-чуть меня любила.
      
       &&&
       Собственно, нам ничего не оставалось, разве что ловить кайф. А что нам собственно оставалось? Нам, молодым. Мы хорошо понимали, что блага мира и рычаги управления им принадлежат вовсе не молодым. Не скажу, что такое положение дел сильно нас раздражало. Нет. Интуитивно мы чувствовали, что человечество сремительно стареет и этот процесс невозможно остановить какими бы то ни было более-менее гуманными способами. Мы знали, что обновление мира, его омоложение просто невозможно в связи с самой жизнью, точнее с увеличившейся её продолжительностью. Мы знали, что для того чтобы этот мир снова стал молодым нужно сделать так, чтобы люди умирали молодыми. Однако мы вовсе не хотели умирать молодыми, потому что сами были молодыми. Исходя из знания, что когда-нибудь мы сами станем старыми в этом старом-старом мире, мы осознанно оставались пассивными.
       Собственно, нам ничего не оставалось, разве что ловить кайф. Однако кайф кайфу - рознь. И ловить его нужно не обламывая кайф ближнему. Мы старались никому не мешать. Мы чувствовали досаду, когда мешали нам. Мы выбирали пацифизм. Но старая система, хиппейская система гомо советикусов, ранее состоявшая из молодых - стремительно старела и разваливалась. Ной и Свиридов были одними из последних уцелевших из могикан, одними из последних сохранившихся глыб некогда перманентно дрейфующего и живого, а нынче почти рассыпавшегося в прах континента под названием Система. Кто-то вымер, как мамонт, от передозняка. Кто-то ушёл в иной мир, в мир общего социума. Кто-то - в религию. Кто-то потерял скрепляющие нас связи каким-либо альтернативным способом. Хиппейская система молодых деградировала и разваливалась. Система переставала быть системой, превращалась на внешнем уровне в пошловатую тусовку, а на внутреннем - в сборище маргиналов. Мне рассказывал об этом Т. из Т. Он говорил мне, что когда из запрещённых средств по системе циркулировала только марихуана, система была прибежищем интеллектуально настроенной, продвинутой молодёжи, пускай выражавшей свои чувства порой брутально. Однако когда в систему проникли тяжёлые наркотики, вызывающие настоящую стойкую физиологическую зависимость, круто меняющую курс метаболизма, наркотики такого типа как амфетамин и вся эфедриновая группа - система дрогнула и стала разрушаться. Но вот когда в моду вошёл опий и откуда-то из Средней Азии посыпался героин - крах системы стал просто неизбежен.
       Вмешательство правоохранительных органов развалить систему было не способно. Напротив. Тогда они умно решили взять систему и возникшее вокруг неё движение под свой колпак. Поставив во главу угла своей конструкции самый безобидный, но идеологически важный ингредиент в кухне, слачивавшей систему, а именно любовь к старому доброму року и хард-року, правоохранительные органы под тихим комсомольским прикрытием принялись создавать в больших городах СССР "Рок-клубы". Они не разрушали. Они никак не могли разрушить. Разумно выбирая из двух зол меньшее, они решили посредством "Рок-клубов" контролировать систему, держать её в поле своего зрения.
       В основном систему разрушали тяжёлые наркотики. Особенно героин. Если в общем-то безобидная марихуана притягивала тонкую интеллигентную молодёжь, провоцировала её на ироничные и философские разговоры, впрочем, казавшиеся чужакам идиотскими, либо побуждала к коллективной созерцательности, то героин и его сателлиты выщёлкивали людей из системы, как снайперы, обрекая их на верную смерть ещё при жизни. Я видел сам - героин доводил народ до такой высокой степени отупения и индивидуализма, что временно даже возвращаясь к нам из своего кайфового небытия они продолжали в нём оставаться. Им уже никто не был нужен. Никто, кроме их Бога - героина.
       Насколько мне известно, Свиридов не признавал никаких других стимуляторов. Лишь алкоголь и марихуана. Правда, в качестве эксперимента он мог нажраться чего угодно, даже семечек дурмана. Но только в качестве эксперимента. В этом щекотливом вопросе Свиридов был консерватором. Невольно ему подражая, я выбрал тот же комплект. Других допингов я сторонился. Определённо, Ной стоял на позиции Свиридова. Однако его (Ноя) участившиеся в последнее время эксперименты с опиатами и героином уже настораживали. У меня было ощущение, что мы его теряем. Кажется, у него у самого было смутное предчувствие того, что он себя теряет. И всё-таки Ной продолжал оставаться непререкаемым авторитетом. Все понимали, что Ной - один из последних из могикан, астероид, сохранивший все качества некогда мощной системы. Наверное, поэтому народ помельче стремился к нему, возможно, в необъяснимой тяге к созданию новой системы. Непонятно было лишь то, насколько он вёл свою часть системы, а насколько был ею управляем.
       Собственно, нам ничего не оставалось, разве что ловить кайф. В Минске система (то есть то что от неё оставалось) была на тот момент довольно закрытой для социума. Какой-нибудь Торпедо из Риги был тогда гораздо ближе, чем соседи по подъезду. С тем же Торпедо из Риги можно было выпить портвейна и покурить марихуаны. А вот с соседями - только портвейна. Причём далеко не со всеми. Впрочем, если бы потереться душами можно было бы лишь только с помощью портвейна и марихуаны, то непременно мы использовали бы и общение с соседями, с социумом. Они - соседи, то есть люди вне системы - смотрели на нас с лёгким подозрением, но в общем-то нас особо не трогали. Правда, от олдового пипла я слышал страшилки как где-нибудь в Могилёве, либо в более глубокой провинции, в ментуре им брили головы и резали клёши. Однако их рассказы воспринимались мной как недавняя ещё история, которой уже никогда не суждено повториться. В Минске никого давным-давно не прессовали и с наручниками ни за кем давным-давно не бегали. За нами наблюдали. За нами внимательно наблюдали. Тогда Минск был таким культурным заповедником, где мы были самыми диковинными животными. Загадочными, но не хищными.
       Старый-старый мир социума поглядывал на нас искоса с недоверием и выжидал. По большей части малограмотный, подкованный идеологически уже проржавевшими гвоздями, которые ему забивали в голову государственные средства массовой информации, он (старый-старый мир социума) смотрел на нас и шептался: "А пацифисты? Это новые фашисты!" Увы. Простые люди нас отрицали. Впрочем, нам это было почти безразлично. Хрестоматийный конфликт отцов и детей Тургенева здесь перерос в нечто более непримиримое. Здесь был конфликт отцов, навсегда потерявших своих детей, и детей, которые смотрели сквозь своих отцов, их не замечая. Система (точнее, остатки системы) и старый-старый мир социума как бы существовали в параллельных измерениях. Классического конфликта в таких условиях просто не получалось.
       В середине 80-х в Минске нас никто вроде не запрещал. Однако никто и не разрешал. Впрочем, мы не спрашивали ни у кого разрешения. Мы просто были. Мы знали, что блага мира и рычаги управления принадлежат вовсе не молодым. Однако мы знали и другое, а именно то, что для того чтобы узнать цену вещей надо узнать сперва цену их отсутствия. Тогда у нас не было ничего, кроме свободы. Внутренней свободы. Свободы внутри старого-старого мира социума. И кроме неё собственно нам ничего и не нужно было. Мы вовсе не хотели никакого перераспределения и совершенно не демонстрировали своего недовольства, будучи вполне аполитичными. Поэтому нас не расстреливали, как при Сталине. Поэтому нас не за что было сажать по тюрьмам и дурдомам, как при Брежневе. Напротив. Мы настолько с пониманием и иронией относились к старому-старому миру социума, принимая оный даже не за филиал дурдома, а за конкретную его матрицу, что легко сами выбирали реальные дурдома, кося от той же армии, или, подустав от марафона, лечась от наркомании. Собственно, нам ничего не оставалось, разве что ловить кайф.
       Чудовищно несправедливый парадокс нашего бытия заключён в том, что новая жизнь неминуемо хоронит старую. Старая жизнь рождает новую жизнь, взращивает её до поры до времени, а затем, когда она (новая жизнь) превращается уже в самодостаточную единицу, - отталкивает её от себя подальше. В животном мире нередки случаи, когда взрослые дети не узнают (или не хотят узнавать?) своих престарелых родителей и, претендуя на территорию и кормушку, беспощадно их убивают. Не знаю, что первично - дух или материя. Полагаю, что одно от другого должно быть неотделимо. Потому что именно когда возникает разделение, тогда возникают и противоречия, а вместе с ним и конфликты, заканчивающиеся порой трагически. Не знаю, скрывается ли причина жестокости детей в жестокости их родителей, или наоборот. Не знаю. Но данность такова, что цивилизованное человечество мало чем отличается от животных. Впрочем, об этом сходстве говорил ещё Аристотель. "Человек - животное политическое", - утверждал он. Именно политическое устройство, придуманное и выработанное человеческой цивилизацией, является сильнейшим сдерживающим фактором для хаоса перераспределения благ и рычагов управления. Однако внутри каждого из людей дремлет дикий инстинкт. Животный инстинкт. Родители рождают, взращивают и стараются оттолкнуть своих детей от себя подальше лишь затем, чтобы когда-нибудь они достойно их похоронили. Подчиняясь инфантильному предчувствию, родители стараются подальше от себя отдалить своих детей, своих могильщиков, словно это действие способно отдалить от них наступление их собственной смерти. А дети, даже очень любя своих отцов и матерей, не могут не думать о предстоящем вступлении в наследство. Однако наследство это передаётся со временем в полном объёме, точнее с жаждой жизни и страхом смерти. Отказываясь от этой чудовищной несправедливости бытия, мы заранее отказывались от всего, кроме кайфа, которого были ловцами.
       Единство и борьбу противоположностей мы замечали, но она нам была безразличной. Покуда человечество стремительно старело, мы беззаботно слушали ту музыку, которую хотели слушать, пили тот портвейн, который был в магазине, за те деньги, которые были у нас в наличии. Естественно, иногда мы покуривали и марихуану. Мы осознанно выбирали пацифизм. А старый-старый мир социума... Простые люди нас отрицали. Но особого зла они нам не причиняли. Впрочем, с той же лёгкостью мы принебрегали их отрицанием. Мы даже готовы были принебречь и собой, утверждая себя в этом принебрежении. Так мы пытались себя утвердить в этом призрачном мире, который стремительно старел, однако находил силы отрицать нас. Мы осознанно выбирали пацифизм. Мы выбирали тихую смерть. Собственно, нам ничего не оставалось, разве что ловить кайф.
      
       &&&
       Помнится, тогда мы уже проживали с матерью по адресу: улица Якуба Коласа дом 55 квартира 28, кажется. Разменяв три квартиры (нашу, отчима и его матери), мы объединились в одну большую коммуналку, которую отныне и ненадолго стали населять моя мать с моим отчимом, его дочь Оля и сын Дима, а так же его мать Ядвига (отчество не помню). Помнится, было 1 сентября и лично мне нужно было топать во 2 класс новой средней школы N6. Смену мне поставили вторую, то есть в школу требовалось успеть к 14.00. А посему времени с утра хватало. Дима, кой был старше меня на 9 лет, тоже никуда не спешил. Он предложил мне сыграть в "коробок" (от лёгкого удара пальцем спичечный коробок подбрасывался на столе вверх, и, в зависимости на какую из своих он граней приземлялся, столько набегало и очков), в результате чего, проиграв, я выпил около 2 литров сырой воды. Наверное, для Димы питьё сырой воды в таком количестве было страшным наказанием. Однако, для меня эта процедура была почти наслаждением. Сколько себя помню, сырая вода из под крана для меня являлась истинным источником утоления жажды, которую в детстве я испытывал почти постоянно не из-за того что мой прочный организм разрушал сахарный диабет, а скорее из-за чрезмерного увлечения мной острой и солёной кухней. Обыкновенную влагу из водопровода повышенной холодности я предпочитал любой минералке и даже напиткам пофирмовее. Артезианская вода из-под крана была для меня лучшим средством погасить пожары, которые я разводил в своих внутренностях самостоятельно. Осведомлённая о моей привычке, мать в пору моего раннего детства всегда ставила мне на ночь стакан с холодной водой из-под крана возле моей кровати или дивана, дабы в случае надобности, а она появлялась с завидным постоянством, я смог бы среди ночи почти не просыпаясь решить свои вопросы по утолению жажды. Так вот, я выпил 2 литра холодной воды из-под крана и пошёл во 2 класс средней школы N6. Было 1 сентября. И первый день знакомства с одноклассниками... Правда, близкое наше знакомство вылилось в не менее далёкую драку. Ерунда. Впрочем, история довольно интересная. Однако о ней как-нибудь попозже. Так вот. Вдоволь напившись проигранной жидкости, я почапал в школу и вскоре там, естественно, мне захотелось отлить. Именно там, в школьном сортире, разбивая струёй унитаз, я подумал о том, что очень плохо знаю родной город. Роддом N1 я смутно помню даже сегодня. Дом, построенный дедом Мечиком, сохранился в моей памяти достаточно отчётливо. Чижовка (микрорайон) на тот момент была почти недавно, к тому же там оставались жить дядька, тётка и бабушка. Грушевская (улица), где тогда проживала моя родня по отцовской линии, была знакома мне опять-таки в основном в масштабе квартиры. Так вот... Я почувствовал тогда, разбивая струёй унитаз, что знаю Минск редкими пятнами, которые не соединялись в моём восприятии даже в архипелаг. Не хватало связей. Связи были просто необходимы, дабы сочленить крохотные островки виденного мной Минска в нечто более объёмное, размеры которого мне представлялись смутно. Подобно Колумбу, я должен был открыть для себя то, в чём почти был уверен. Я должен был стать исследователем. Итак. Затем как моча из меня вышла и меня по случаю знакомства отпрессовали одноклассники... Иными словами, когда я полностью освободился от насущных проблем, я решил узнать свой город поближе. Я решил расширить его перспективу в моём восприятии. Страшно волнуясь, я сел в трамвай маршрута N6, и доехал на нём ажно до остановки "Военное кладбище". В принципе, я проехал всего лишь шесть трамвайных остановок по одному маршруту, но далее ехать я категорически испугался. Мне показалось, что трамвай завезёт меня в такие ебеня, откуда мне никогда не выбраться. (Мою диковатую трусость прошу зачесть в мой нежный возраст). Тогда проторённый мир Минска закончился для меня прямо на остановке "Военное кладбище", сразу за кинотеатром "Мир". Тогда у меня не получилось соединить ни одной из точек знакомого мне Минска, поскольку, испугавшись, я рванул обратно на подоспевшем трамвае маршрута N6.
       Теперь я стоял на площади Якуба Коласа, вспоминал какой громадной она казалась мне некогда, когда я впервые проезжал в трамвае N6 мимо неё, и вальяжно размышлял о том сколь мало в Минске мест (особенно злачных) тогда мне было известно.
       - Как ни крути, я человек свободный! Захочу, убью губернатора, как Ваня Пулихов. Захочу, не буду. Всё можно! Даже то можно, чего нельзя! - стационарно декларировал Олег Граб, персональное кредо которого было быть принципиальным даже в беспринципности.
       Олег Граб работал дворником. Осенью он подметал листья, зимой - сгребал снег. Он принадлежал к племени философов-эмпириков и, совершенно не штудируя книжек, старался додумываться до всего самостоятельно. Выражаясь старой метафорой, Олег часто изобретал колесо, что, впрочем, не мешало ему восхищаться своей гениальностью. Олег принадлежал к племени революционеров абсурда, для коих идея была важнее, нежели её воплощение.
       - Вот на хрена ты, Ной, окурок мне под ноги кинул?! Мне же убирать его придётся, - негодовал Олег бурно.
       - Да ёмаё. Тысячи здесь шлындаются... Чего ты прицепился?
       - Так вот! Когда изберусь во власть, я порядок быстренько наведу. Повсюду мусорки поставлю. Буквально три шага и мусорка... а между ними автоматчики. Попробуй, промажь. Гражданин, пройдёмте! Пятнадцать суточек улицы поскребёшь, и чистота в городе просто необыкновенная.
       - Полтора шага и автоматчик?! Чего там скрести?! - интересовался Ной сдержанно. - Кроме того, я налоги ведь плачу...
       - Какие такие налоги?! Мы их отменим! Только дайте мне власть!!!
       Впервые с Олегом Грабом мы столкнулись в начале октября примерно здесь же, возле Белгосфилармонии, на вверенной ему территории, где в солидном костюме-тройке и при пёстром галстуке, затянутом под самый кадык, в блестящих лакированных ботинках на платформе и очках, и ещё, и ещё, и ещё (что несомненно было, однако чего моя память не зафиксировала), весомо и размашисто, словно косец, он подгребал берёзовой метлой красно-жёлтые листья осени, пока я, не имея чести с ним знаться, восхищённо наблюдал, ожидаючи в очереди за мороженым.
       - Так-так-так. Алес! Созрела срочненькая, так сказать. неотложность. Сворачиваем, сворачиваем революционную борьбу. Отвлечься нужно, отвлечься, - предупредил нас Олег, заёрзав нетерпеливо, бросил кайло и бойко поковылял за угол Белгосфилармонии.
       Претерпевая в ожидании посреди весны, учинённой ленивым Олегом (вместо колки-рубки льда он раскидал по вверенной ему территории NaCl - натрия хлорида или кроме выЯбонов - поваренной соли, от чего произвольно-конкретные ручьи взрыхлённо текли по зиме в -8, реально разъедая обувь прохожих), мы неторопливо покуривали. Великолепный в своих естественных склонностях, Олег Граб справил малую нужду прямо на серую стену Белгосфилармонии, после чего мы занырнули в гастроном "Столичный", где взяли пузырь "Столичной", и пешкодралом отправились к Бессмертному.
       По дороге Олег рассказывал нам про Борю, своего друга и коллегу, чья "резервация" прилегала границами к его "резервации". Трудились они с Борей посменно, точнее через день, убирая оба объекта. Нужно отметить, Боря числился добросовестным дворником, когда Олег предпочитал нагло тунеядствовать. Жалуясь на своего друга и коллегу, Олег заодно им восхищался. Однажды по осени, "когда лист пошёл", Олег возвратился домой и обнаружил в дверном косяке записку, оставленную Борей. "Олег, ты свинья", - гласило послание.
       - Брякнул ему через коммутатор, - вспоминал Олег. - Боря, ты чего? А он мне: Олег, ты свинья. Я ему, почему? А он мне: потому. Я ему, Боря, я подметал. Я подмету, а потом - ветер. Листья слабые. Осень, Боря, понимаешь? А он мне: Олег, ты свинья.
       Приключился как-то однажды ещё один производственный конфликт. Пришкандыбал поутряне Олег на работу и обнаружил там, что кто-то очень нехороший на территории Бори навалял по-крупному. Причём, дюже так нахально. Олег убрал всё, кроме сего безобразия. "Почему?!" - спросил его Боря. "Потому что, Боря, это твоя резервация", - ответил Олег. "Олег, но ведь день твой!" - совестил его Боря. "А резервация твоя", - не совестился Олег. "Олег, ты свинья". Договориться у них не получилось. Однако когда иней уже припорошил землю и осень сходила почти на нет, когда начались заморозки, и компост замёрз в эскимо, надо отметить, воистину монументальное, тогда Олег стал совеститься. Промозгло-свежим деньком, в свою смену, Олег подрулил к сему объекту, посмотрел на него, а потом ка-а-ак засандалил по нём пыром в ботинке... и тот поскользил, будто шайба, в ворота дворничихи Елизаветы Андреевны...
       Костя Бессмертный отсутствовал в неизвестном направлении, посему, дабы избежать переохлаждения организмов, мы забежали в кафе Дома литераторов. Прорыв наш выглядел довольно комично. Всучив вахтерше конфету, какие во множественном числе именуются "Раковыми шейками", и, перепутав, назвав её "Раком шейки", Ной представил нас поэтами, причём изотропно-керамзитными. Понятное дело, "из скромности" я молчал, а Олег пытался выяснить у старушки, читала ли она его последний опус "Картофельный эльф" в журнале "Посев", сельскохозяйственном журнале. Неожиданно резко Олег бил в ладоши, склонясь над ними головой, стремительно растирал их междусобойчиком и, будто колдун из западноевропейских сказок, восторженно восклицал: "Барбантутта! Гвадалахара! Гриккоко!" Олег был эксцентричным человеком. Ему нравилось привлекать к себе внимание окружающих.
       - Вам чего? - осведомилась официантка любезно.
       - Бутылку коньяка, - пояснил Ной обстоятельно.
       - Запивать чем будете?
       - Правильно. Приплюсуем водки двести миллилитров.
       Предварительный заказ нами тотчас же аннулировался: на армянско-пятизвездночный сосудорасширитель плюс двести миллилитров "русской" не хватило задора и финансов.
       Спустя часок-другой, когда порожние банцы "столичной" и дешёвого грузинского сухача "Саперави" катались по полу под столом, вроде дымящиеся гильзы от снарядов, мы были в кондиции. Провоцируя на диспут, Граб чего-то искусно тараторил, но спорить с ним было катастрофически сложно.
       - Плевать я на него хотел! Не знаю такого! Кто он такой?! - кидался Олег запальчиво в кубе, типа Чапаев-Бабочкин на виртуального Македонского.
       - Американский философ и психолог, один из основоположников прагматизма. Родился одиннадцатого ноль первого тысяча восемьсот сорок второго в Нью-Йорке. Умер в Чокоруа, Нью-Хэмпшир. Если не путаю, двадцать шестого ноль восьмого тысяча девятьсот десятого, - отвечал Ной энциклопедически.
       Спустя часок-другой-третий, когда под столом катались по полу три порожних банца с этикеткой "Саперави", Олег спросил:
       - Ной, а Дьявол существует? А если да? Интересно, как он выглядит? Неужели рога, шерсть, пятачина, хвост и прочие атавизмы?
       - Должно быть, у Дьявола добрые глаза, - пробормотал Ной и задремал.
       "А что, может быть", - подумал я.
       Соблазнительно-душевные предложения? Мудрые речи? Наверняка, это не бред и не сказки. Обаятельная улыбка? Дьявольски обаятельная? И глаза! Должно быть, у Дьявола добрые глаза, потому что Ему надобно маскироваться. А вот Спаса малюют гневным. Зачем? Нужно, что ли, Кому-то Его зашифровать? Но зачем?! Возможно затем, чтобы Его боялись, а сочувствие вызывал Он...
       Солидные посетители писательского общепита напряжно закосились на чужаков-оболтусов (нас) тотчас, с самого момента нашего появления. Дядечка бройлерных габаритов, таращившийся буркалами на вылупе по нашему вектору, раздирая в клочья цыплят табака, подозвал официантку (после того как Ной вырубился), и чего-то проклацал ей челюстями. Подгребя к нам, она почти учтиво сказала:
       - Ребята, не пора ли вам пора? Милиция к нам здесь захаживает. Забирайте дружка и давайте ровненько отсюда.
       Олег пытался протестовать в атакующей манере, но вскоре как-то весь вычихнулся и пригорюнился. Похлестав по щекам и растерев ушные ракушки, мы взяли Ноя с Олегом под локотки и двинулись галсом на свежий воздух.
       - Давайте к Его Писательству. К Рождённому На Заре Уходящего Года, - приказал Ной нетвёрдо. - К Свиридову!
       Наскребя по сусекам мелочуги, мы поймали мотор. Лавируя по протокам Минска, я внимательно щурился на шумновато пощёлкавший счётчик, а когда его быстрые барабаны повернулись в определённой комбинации и строго отщелкнули ту самую цифирь, которая была эквивалентна копейкам в нашем кармане, я толкнул Олега в плечо, и водила грамотно притормозил. Сыпанув извозчику медно-никелевых кругляшей, кои он педантично сосчитал, а после чего позыркивал на меня чересчур раздражённо, вроде ему дохлую жабу подсунули (видать, чаевых ожидал), мы расстались, не доехав лишь квартал до пункта назначения.
       Его Писательство Свиридов торчал дома и был трезвым. На удивление. Изумительная чистота и порядок царили в утлом его прибежище, хотя тараканы по-прежнему чувствовали себя хозяевами, а свирепая моль радикально и невозмутимо пожирала мои вискозные носки. Шмякнувши на диванчик под грозно привалившимися охотниками, Свиридов укрыл Ноя пледом. Бережно и настырно.
       - Жизнь, твою мать, это тебе не это и не того, - шевелил заплутавшим в пределах рта языком Ной, грубо одёргивая за рубашку Свиридова. - Не свитерок тебе это шерстяной. Не трусняки хэбэшные. Не полиуретан... Жизнь не белая. Не чёрная. Разными шита нитками. У каждого свой фасон... Корифей, ты мне друг?
       - Да.
       - Ты спал с Людмилой?
       - Нет.
       Удостоверившись, Ной почти сразу же безмятежно уснул, точно услышал то, чего ему хотелось услышать. Персонально мой бессловесный вопрос, прозвучавший где-то в марте, Ной удовлетворил
      
       историей про собаку.
       Жил-был человек пола мужского. И звали его... Но, впрочем, какая разница как его звали? Мужичку было скучно, и завёл он себе собаку породы ротвейлер. В общем, собака была крепкой, так сказать, защитником. А мужичок относился к этому "защитнику", как к защищаемому: лелеял, ублажал, сюсюкал. Иными словами, растил декоративную тварь, опасаясь, что питомец, согласно породе, может сделаться настоящим головорезом. И вот... Изначально агрессивное животное превратилось во вполне безобидного четвероногого фрэнда, всем подряд руки лизавшего и всё такое прочее, хотя в природе оной таились дюже сильные нераскрытые таланты запросто перегрызать глотку. Однажды, возможно в марте, он выгуливал своего свирепого с виду, но вполне пацифистского друга и ничто не предвещало беды. И вот! Подрулили к мужичку с ласковым пёсиком трое не слишком трезвых инкогнито и попросили у него сигарет, а затем, по логике ночного сюжета, принялись его колбасить во все тяжкие по всем частям тела. Нещадно били, злобливо, бездумно, а мужичок звал на помощь. Зря. Увы ему, увы и ещё раз увы: его четвероногий друг (такой с виду грозный) только жалостливо митусился да поскуливал, не решаясь, боясь, а может быть попросту не зная, чего делать. Предательство и трусость - спутники. Однако, лишь они - следствие воспитания. В больнице собака была рядом с человеком. Она лизала его перебинтованные руки и лицо. С преданной любовью она заглядывала в подбитые глаза своего хозяина. Бедолага. Хозяин поправился и выписался из больницы. Но жить-поживать, как прежде, у них не очень-то и получалось, ибо хозяин затаил на неё лютую обиду: он выводил собаку на прогулки, кормил, и всё такое прочее, но былой ласки, увы, ей, увы и ещё раз, увы... Однажды хозяин её сильно избил... А ночью собака перегрызла ему горло.
       Код истории: друзья, - как собаки. Их нужно воспитывать.
      
       Прогостив у Его Писательства минут десять и не испив чашки чая, мы различили, как в дверь деликатно (почти по-истеблишментному) постучали, и сюрпризом в комнату заполз на своей треноге-штативе дядя Толя.
       - Тыцы-пыцы, на-а вот тебе, - произнёс он гласом, похожим на забитый опилками клаксон, и протянул Свиридову пачку соли крупного помола.
       - О, спасибо. Может, зайдёшь? - предложил Свиридов.
       Виртуозно-бойко прошкандыбав на своих костылях через все препятствия наискосок, дядя Толя бухнулся в кресло, которое для него любезно и испуганно освободил Олег.
       - Как жизнь, Толя? Может, чайку? - любезничал Свиридов хлебосольно.
       - А чего покрепче нету? Разве?!
       - Нет, Толя. Нету.
       - Вы что, тыцы-пыцы, чай пьете?!
       - Да, Толя. Чай.
       - Странный вы народ, молодёжь. Всё у вас как-то этак не так, тыцы-пыцы, всё, блин, набекрень. Девки вот у вас ничего себе такие. Особенно когда причапурятся. Ножками сучат своими по дискотекам грамотно. Культурно так отдыхают. С бутыльком. А вы?! Вот мы, бля буду, такими как вы никогда не были. Танцы. Музыка. У тебя баян есть? Видишь, даже баяна у тебя нету. У тебя же баяна нету? Да. А почему у тебя нету баяна?! Как же это без баяна? А это что? Счётная машинка?! - завёлся с полуоборота задолбленный кумаром инвалид.
       - Пишущая, - уточнил Свиридов.
       - Вот на хрена она тебе?! Тем более пишущая. Стучишь по ночам, тыцы-пыцы, спать нам мешаешь. Мы ведь соседи! Ты уважать нас должен. А стучишь. Тук-тук-тук-тук-тук. Что ты там пишешь?! Кому это на хуй нужно?! Вот баян вещь нужная.
       Распахнув от удивления пасть, Олег взирал на незванного гостя, как на ожившего реликта. Мумифицированнообразная физиономия, сморщенная гармошкой шея с торчащим кадыком и корявые клешни дяди Толи отличались иссиней коричневатостью, мутные белки зенок отсвечивали бежево-палевым, как отсвечивали у больных пациентов врача Боткина, а псевдорадужные мастюхи и подавно - были тотально фиолетовыми. Химновация в диком виде, но в натуральную величину, дядя Толя представлялся нам каким-то антиоксидантным. Прислонив свои сюрреалистические подпорки к бочинам кресла, дядя Толя разбрасывался пальцовками, типа рэпер, и вызывающе покачивал обрубком, закинутым на здоровую ногу.
       - Тыцы-пыцы, я вот в ЖЭК схожу. Печатает он мне здесь, диссидент-чернокнижник. Панцифист он мне здесь тут. Собираются, чай пьют, понимаешь. - И снова пальцы веером, сопли пузырями.
       - Заткнись, - зловеще предупредил Ной дядю Толю.
       - Тыцы-пыцы, а это ещё что тут мне здесь такое? Ты чо? Бейсик в натуре? Основняк?! - вопрошал дядя Толя излишне возмущённо. - А если в лыч?! Учти, я бью только два раза! Один раз в лоб, другой - по крышке гроба.
       Оскорблядствования дяди Толи привели Ноя в тихое бешенство: глаза его потемнели, на губах заиграла ухмылочка. Чумовым я видел его не единожды. Я знал, что следует после затишья: так ведут себя звери и птицы перед стихийным бедствием. Неспешно поднявшись, Ной прошёл в коридор. Точнее к вешалке, где висела его куртка. Особо не копаясь, он отрыл в кармане золингеновскую бритву, которую всегда таскал при себе в целях безопасности.
       - Шта-а-а?! Резать собираешься?! Тыцы-пыцы. На, режь! Режь! Убивай инвалида! Я в ЖЭК пойду! - артистично ревел дядя Толя.
       Приблизившаяся вплотную, коренастая фигура Ноя частично перекрыла дядю Толю, будто заставила его притихнуть, вжаться в кресло и выглядеть испуганным. Словно зависнув в неком сомнамбулическом трансе, психически балансируя, Ной выглядел так вроде о чём-то лихорадочно пытался сообразить. Было видно, что мысли у него были тягостными.
       - Ной, нельзя. Не делай этого. Ты не имеешь права. Это мой дом, - сказал Свиридов с трудом сохраняя спокойствие. - Пожалуйста, отдай...
       Аккуратно изъяв уже раскрытую "опаску", Свиридов мягко подтолкнул Ноя к дивану. Обмозговывая чего-то, Ной отпихнул Свиридова, улёгся и отвернулся к стене. Поражение? Безоговорочная капитуляция? Момент безволия был безусловно. С человеком прижатым к стене обстоятельствами и отважно в упор их встречавшим, Ной тогда не отождествлялся.
       - Сынок, как же так, тыцы-пыцы, а? Нельзя ведь так, - растерянно продрожал своим острым кадыком дядя Толя и заплакал.
       Обливаясь горючими слезами, старый зек дядя Толя кратко посвящал нас в экскурс его трудной жизни без любви: в камерах КПЗ теснотища неимоверная ("Человека, тыцы-пыцы, два покурили - у третьего уже спичка не зажигается: третий, как в любви, лишний, мало кислороду); будучи на зоне, списался с женщиной, евангелисткой, откинулся и айда к ней, кроткой, жить перебрался ("Занимается, тыцы-пыцы, делами своими по хозяйству, на Библию усердно налегает. Всё в норме. Тыцы-пыцы. А легли в койку, торк в неё, а там сухо! Вот тебе и любовь! Постно, тыцы-пыцы. Не любовь, а безволие смирения".); сняли на жэдэ вокзале баб бедовых, вмазали и любовь проклюнулась ("Отсосала, тыцы-пыцы, прилично. Поставил раком, а там, тыцы-пыцы, клубни болтаются!"). Обескураженного маргинала дядю Толю мы успокаивали при помощи отпаивания столь ненавистного ему байхового чая со слонами. Слезливо объясняя, что проливался за наше поколение персональной кровушкой, дядя Толя жадно уминал булочки, подсововаемые ему Свиридовым. Пока Олег Граб хлопал ставнями, то есть очень часто моргал, я трусливо прятался за офсетными иероглифами некой китайско-неразборчивой газеты, подобранной на полу, а Ной уныло пялился в потолок.
       - Сфинкс, у нас есть деньги? - спросил он вдруг.
       Денег у нас не было. Последние деньги я истратил на такси.
       - Ваше Писательство...
       Согласно директиве Ноя, Свиридов пошарил по своим карманам, не теряя равновесия и самообладания подковылял к книжной полке, откуда взял томик Карла Маркса с надписью "Капитал". Раскрыв его на нужной странице, Свиридов скорбно вздохнул, извлёк оттуда три мятых рубля, и передал их Ною.
       - Шутишь? - беззлобно удивился Ной.
       - Больше нету, - ответил Свиридов буднично.
       - Загляни в зеркало, - попросил Ной.
       - Ну и что? - спросил Свиридов, высмотрев у себя на носу прыщик.
       - Да нет. Рядом с Марксом. Лев Толстой. Зеркало русской революции.
       - Вспомнила бабушка, как девочкой была, - ворчал Свиридов укорливо, зря листая Толстого и профилактики ради чего-то из него вытряхивая.
       Прервав возникшую паузу, реверанся и шлифуясь, альтруист дядя Толя доверительно-предательски оказал нам, так сказать, консалтинговую услугу, иными словами, сообщил, что у Якимовых (коммунальные сожители) водка имеется завсегда, однако на вексель они ни-ни, то есть таким макаром не урегулироваться, а, стало быть, и трансферта никак не заполучить. Короче! За "Командирские" Ной выменял, типа в ломбарде, у Якимовых батл "Зубровки" калибра 0,5. Замазывая инцидент, мы хряпнули бартерного пойла, как Ной вдруг ни с того ни с сего разволновался, шально оповестил, что наше будущее в его руках, и умотал. Вернулся Ной с усачом Якимовым, бывшим уже весьма сыто навеселе. Прямоугольная и лоснящаяся физиономия Якимова с громоздкой выдвинутой нижней челюстью очень напоминала мне лакированный комод с приоткрытой шуфлядкой. Бессмысленный взгляд непроницаемых глазок был подобен на две замочные скважины, ключ от которых никогда не выплавляли, либо он безнадёжно заржавел на свалке металлолома. Якимов сильно шаркал, точно обутый не тапками, а лыжами, и щупальца у него почти по локти были запущены в ширинку, где он ими чего-то шерудил.
       - Ну что? Как говорится, погнали наши городских, - стандартно подбодрил Якимова Ной, растусовывая замусоленную колоду игральных карт.
       - Вздрогнем? - спросил Якимов и выпил залпом никого не дожидаясь.
       Мутузились сперва, как Карпов с Каспаровым, - успех был переменным. Поначалу Ной профукал серебряную ложку Свиридова, однако потом её отбил, поставив на кон полное собрание сочинений Куприна. Поднапрягшись, Ной забрал два батла "Зубровки", ещё три... плюс 15 рублей... Затем, несколько расслабившись, Ной профукал всё плюс ремингтон, опять-таки Свиридова. Нужно отметить, Его Писательство отличился хладнокровием, вроде дохлой черепахи, хотя, полагаю, не испытывал особого удовольствия.
       "Двадцать одно" или "очко" - занятие быстрое и продуктивное. В итоге состязания нам явились возвращенные Свиридову вещи и пять проигранных Якимовым батлов. Кроме того, Якимов лишился 200 рэ, 53 из коих оказались эфемерными. Эти 53 Ной Якимову простил и отдал ещё 47 "на жизнь". Благородство и доброта соперника Якимова растрогала: он даже прослезился в носовой платочек, посёрбывая с нами продутую "Зубровку".
       Нарасшаркавшись да налебезившись, дядя Толя вполне миролюбиво привалился под плюшевых охотников и задал там храпака. Дезактивно борясь с вредоносными насекомыми, я радовался нашему импровизированному застолью, где, благодаря безграничной щедрости Якимова, прибавилось полбуханки тминного, кусман "докторской" и почти полная кастрюля кислых щей. Синхронно Олег Граб донимал чердак неуёмного в сентиментальных слезах Якимова, веки которого надо было оковать кровельным железом, каверзами типа:
       - Вот, если бы у тебя был выбор... Нет, если бы тебе сказали, у тебя нет выбора, и ты должен убить либо отца, либо мать. Либо мы убьём обоих. Кого выберешь?
       - Свиридов, в курсах про курочку Рябу? - прочавкал Ной, пробитый на жрач. - Ну, помнишь? Жили-были дед да баба, и была у них курочка Ряба. Снесла курочка Ряба яичко... Ну?.. Помнишь?.. Бил дед, бил, не разбил. Била баба, била, не разбила. А мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и...
       - Опухло. Ну и что? Хнычет дед, стонет баба... Чего ты выЯбываешься, как муха на стекле? - цинично торопил Свиридов.
       - В том-то и дело! Зачем они плачут? Били-били, не разбили... Мышка подсобила... Они ж чего хотели того и добились! За что боролись, на то и напоролись... Чего ж плакать? Куда они прут (Ной кивком указал на дядю Толю с Якимовым) с рыбной головой на мясной прилавок?
       Угасшего дядю Толю совместно с костылями Ной с Якимовым бережно затащили в его каморку. Высунувшаяся было супруга Якимова, прочухав пагубный аспект "Зубровки" и тлетворные эманации Ноя и Свиридова, набросилась на своего усача каскадом, заарканила и утащила его восвояси. Верно поэт подметил:
      
       Усы героя украшают.
       Усами улицы метут.
       Усами жопу подтирают.
       Сношаться за усы ведут.
      
       - А чего он... Ну этот, как его там, тыцы-пыцы... такой коричневый? - интересовался Олег эпикризом дяди Толи.
       Его Писательство популярно разъяснил, что дядя Толя вовсе никакой не мулат или метис, что просто-напросто, в приступе острой жажды, залил в свою трубочку, торчавшую из впалой груди, морилку, отчего иной другой на его месте скорее всего бы гикнулся, когда его уникальный организм расщепил сей ядовитый продукт на ферменты, что, откинувшись на неделю в реанимацию, дядя Толя оклемался, только кардинально изменился окрасом, и всё ништяк, однако морилкой после того не злоупотребляет, даже если трубы горят раскалённо и мотор барахлит, и замирает под ударами отбойного молотка-бодуна.
       - Вообще-то Толя мужик хоть не положительный, но и не очень отрицательный. Я его даже люблю, когда он трезвый. Правда, трезвым он почти не бывает, - признался Свиридов.
       Поблизости где-то, за фанерно-пустотной перегородкой, в аскетическом интерьере валялся дядя Толя, горланя во все трахеи. Его песню - иерихонский тромбон - было слыхать далеко, наверное, даже в Кунцевщине. Во всяком случае так мне показалось.
      
       Он подошёл ко мне походкой пеликана,
       Достал визитку из жилетного кармана,
       И так сказал, как говорят поэты:
       Я вам совэтую бэрэчь свои портрэты...
       Возвратившись без Якимова, Ной зарылся в диван, отчего на мгновенье слился в моём пошатнувшемся рассудке с плюшевыми охотниками и превратился в эдакого отщепенца-буку, не поддерживавшего нашу совместность.
       - Глаголишь про ООН там всякие, про Всемирную декларацию прав человека... А сам пятую статью нарушаешь, - пристыдил Олег Ноя.
       - Ценность жизни невелика, если даже смерть - ничто, - откликнулся Ной.
       - Лукреция вспомнил, - врубился Свиридов. - В скучной жизни и смерть потеха...
       - Лукреций здесь причём? - недогонял Олег.
       - Лукреций говорил, что пока мы живы, смерти нет, а когда смерть наступает, нас уже нет, и значит, смерть для нас - ничто, - растолковал Свиридов и, кивнув на Ноя, заключил: - Этому и жизнь уже похуй.
       "Вероятно, наша смерть является лишь краткой остановкой перед некой другой более дальней дорогой, - размышлял я. - Без Жизни Смерть существовать просто не способна. Логика такова: если не жил - значит не умрёшь. А посему Жизнь и Смерть - только две половинки единого целого. И если возможно воспроизвести дорогу к Жизни посредством одухотворённых сперматозоидов и яйцеклетки, напролом ДНК, сквозь цепь случайностей или закономерностей... то наверняка возможно просчитать, вычислить дорогу, ведущую нас после Смерти".
       Во всяком случае, Ной уверенно нам втирал, что Смерть - есть предельное болевое ощущение, после которого Боль исчезает. Я был согласен с Ноем полностью. Однако, как человека на корню почти что материального и эмпирического, меня более интересовала его теория энергий. Всякая Боль, говорил Ной, как то физическая, психическая или душевная, впрочем, как и все комфортные ощущения, а также промежуточные - Гнев, Недоумение, Жалость, Презрение и так далее - суть виды энергий, которые нас пронизывают и которые зачастую чувствуются окружающими. Человечество давным давно умеет измерять энергию Холода и Огня, оно научилось измерять энергию Электричества, бывшего ещё задолго до того, как этому виду энергий придумано имя, оно приспособилось измерять поступательную энергию Времени... Пессимистично настроенный Ной уверял, что когда-нибудь настанет время, когда на бухгалтерские счёты Человечества нанизают и фишки Боли.
       Но тогда куда подеваются наши замысловатые энергии? И куда уходит наше "Я" - индивидуальный комплекс энергий, душа (как угодно) - после нашей персональной Смерти? Должно же ведь нечто произойти. Ведь всем нам известен закон, пусть даже физический, о сохранении энергий. И вот вам ответ. Возьмём любой из священных текстов и посмотрим. Возьмём хотя бы, например, ту же Библию. Так были Адам и Ева. Было тогда две энергии. И родился (первые четыре буквы этого предложения родят...) у них Каин. А после и второй сын - Авель. И первый убил второго. Так впервые ушёл человек. С этого всё началось. Чуть позже у Каина рождается сын, которого он нарекает Енохом. Воможно, энергия Авеля в Енохе поселилась? И вот вам ответ. Души, как и тела, множатся. Души умерших влезают в тела рождённых... Из двух рождаются миллиарды, а Смерть - пограничное состояние между Жизнью, нам знакомой и Жизнью нам предстоящей. Впрочем, какая разница...
       Безнравственный Олег Граб нарезался в ломтики, вроде "половой член на пятаки". Сначала он нёс пургу о какой-то вечеринке у знакомой девочки, как вернулись её родичи и застали её скоропостижно на кухне, где она облизывала член Децелу, вымазанный в креме от тортика. Затем Олег душещипательно погнал, что в писюлявом детстве напрочь отказывался вкушать голубцы, наивно полагая что оные приготавливают из голубей. Под финиш, бешено на нас поморгав, он подытожил:
       - Вы как братья Киракозовы. Только те были ущербные, в попу здрасьте говорили, а вы ничего себе такие, на аншлаг потяните.
       - Чего за братья? С твоего района? - недоумённичал Ной.
       - Это он про тех... О пацанах, про которых Достовучев изложил? Да? Ну вот, я же говорил, - сказал Свиридов. - В тебе, Олежка, я тоже сродственничка нахожу. Того, что папу замочил. Как его там? Мордахуй, кажется.
       Свиридов и Ной говорили о революции. Позиция Ноя была категорична. Он считал, что революции неизбежны, почти как извержение вулканов. Свиридов с ним спорил. Нет. Он не утверждал, что жерло вулкана можно законопатить паклей, но настаивал, что лавой, то есть потоками лавы можно управлять. В смысле сознанием народа.
       - Революций в России можно было бы избежать, - настаивал Свиридов.
       - Каким же это образом? - сомневался Ной.
       - Рекламой монархии. Нужно было срочно противопоставить негативному имиджу царя нечто позитивное. Николай II Кровавый - это слишком убойное прозвище. Нужно было противопоставить и перекрыть. Причём не лобовым, а косвенным. Ведь воздействовать надо на подсознание. Сняли бы, например, какой-нибудь качественный художественный фильм, типа "Римские каникулы". Там просто чудная героиня - принцесса, и вполне благородный герой - журналист. Народ бы посмотрел на экран и влюбился бы в принцессу, а заодно и проникся бы умилением к монархии. А писаки, вроде Ленина и Троцкого, побросали бы свои перья, как бросает их курица в подушку. Даже если бы они после этого не постеснялись бы делать свою чушь и напраслину, народ бы всё равно им не поверил бы. А если бы даже замер в ожидании, то осталось бы время на рокировочку.
       - На что?
       - Преемственнось власти нужно было обеспечивать. Как Рюриковичи для Романовых. Коль фамилия уже народу не хиляет...
       - Так что?!
       - Так надо сменить фамилию! Как женщины после замужества.
       - "Римские каникулы", говоришь?
       - И царизм остался бы у трона, а Романовых бы не расплавили кислотой.
       - Такая сила у искусства?
       - Ну да. Недаром ведь великий промоутер говорил, что важнейшим из всех искусств для нас является кино... а также вино и домино.
       ...проснулся я среди ночи в кресле. Пронизав взглядом темноту, я разглядел бок-о-бок дрыхнувших Олега Граба и Его Писательство. Посвистывая и причмокивая каждый свою партию, они заглушали вещавшее из старенького VEFа радио "Свобода". Облокотившись о подоконник, Ной что-то писал под рассеянным светом уличных фонарей. Я наблюдал. Когда он развернулся ко мне лицом, я прикрыл глаза веками и случайно заснул.
       Приблизительно часов в одиннадцать пополудни, незамеченно, я подобрал брошенный мимо мусорного ведра лист бумаги, смятый в ком. Расправив его, я прочитал:
       "Что было - того не было.
       Что будет - того не будет.
       Ты со мной?" - спросит Она.
       "Тебе выбирать, - скажет Рождённый На Заре Уходящего Года. Он будет пьян. - Решай. Эта задачка под силу лишь тебе".
       "Я помню, как ты родился. Я лежала рядом,в твоей колыбели. И мать пела нам песни, - продолжит Она. - Я помню, когда, сидя в песочнице, ты сыпал мне в лицо песок, я только улыбалась. Что мне оставалось? Эники, бэники ели вареники... Ты помнишь? Тебе всегда везло. Почти всегда".
       "Чёт-нечет, нечет-чёт. Порой ты проигрывал. Даже чаще, чем того хотелось", - вдруг вспомнит Рождённый На Заре Уходящего Года и выпьет ещё.
       "Помнишь, как ты впервые обманул мать? Помнишь, терпкий запах травы? А кузнечика, которого ты назвал Tettogonia viridissima? Ты должен помнить много. Мешки под глазами, куда ты складывал сильные впечатления о Жизни... А пожары в глазах друзей от опия и конопли?
       "Я помню!" - крикнет Рождённый На Заре Уходящего Года. Он будет уже слишком пьян.
       "Я помню, как ты встречался с другой... - скажет Она. - Я стояла рядом и сгорала от ревности. Но ты не обращал на меня внимания. Уже тогда ты был красив, как бог, и умён, как дьявол.
       "Протестую..." - возразит Рождённый На Заре Уходящего Года, но голос его утонет в Её голосе.
       "Я помню каждую секунду твою, каждый вздох твой и выдох".
       "Наверное, она не врёт. Видимо, это так", - тихо произнесёт Рождённый На Заре Уходящего Года. Глаза его будут мутны.
       "Мы молоды и сильны. Впусти меня к себе. Войди в меня, - попросит Она. Она будет соблазнять тебя. Она будет умолять тебя. - Мы сольёмся. Мы закружимся в танце, имя которому Вечность".
       "Нет. Ещё не время. Мой срок ещё не вышел", - скажешь ты. Ты будешь трезв, как никогда.
       "Будь по-твоему. Я ухожу. - В голосе Ее зазвучит печаль. - Но Я вернусь, мне суждено вернуться, ты же знаешь... Тогда ты будешь стар и немощен. Я буду похожа на тебя. И наш танец будет похож..."
       "Нет! - воскликнешь ты. Голос твой будет звучать просьбой. - Не уходи. Будь поблизости. Рядом. Не спрашивай у меня разрешения. Приди внезапно".
       &&&
       Январский вечер (может, не январский, может, не вечер). Нулевая температура. Темно. Свежо и сыро до ангины. Рассеянно, неясно, туманно. Словно перст божий, я торчал возле 8-ой стоматологической поликлиники и курил траву. Я никому не мешал, и мне тоже никто... Но, заприметив внимательно наблюдавшего за мной мужчину, я чуть-чуть испугался - показалось (а может и нет) что он... и ломанулся. Я спешил по освещённой (а может быть по освящённой - не от слова свет, но от слова - свят) фонарной яркостью стороне. Навстречу мне тыкались чёрные скользкие от дождя деревья, тыкались люди, выплывавшие из темноты и снова уплывавшие во мрак, ещё чего-то препятствовало, растворяясь затем в абсолютную невидимость. "Шухер! Хавайся у бульбу", - затхловато свербело в моих опухших мозгах. Пытаясь скрыться в безопасность, крадучись и озираясь, я выбрал не ложный маршрут, но стал приближаться к своему убежищу. И мой филёр последовал моим же маршрутом. Меня проглючило (а может и нет), что втихаря он шустрит разведать мои базовые координаты (широту и долготу Пенатов), чтобы позже войти в них по-хозяйски, в окружении сонма бесов в форме и каменных призраков в штатском, которые нагло-циркулярно будут разглядывать и ворошить сугубо личные вещи и запечатлевать подробности на свои фотоаппараты, которые без моего согласия заберут меня прямо из моего дома под локотки. Проглючило (а может не проглючило?). Резко поменяв заданность, я стал петлять, уводить прочь, стопориться... Я не знал, куда мне деваться. И тогда я поджёг любимую сигарету "Ligeros", глубоко засунул свои озябшие кулаки в карманные прорези куртки, чуть согнулся и двинулся ни быстро ни медленно, на какой-то вполне приемлемой скорости, представлясь себе маленьким таким спокойным ледоколом среди огромных льдин поздней ночи (или вечера - кому известно, когда к нам приходит ночь?), людовстречных, дендроидов, фонарорассеивателей... бывших несоприкосновенно. Неосознанно, я спешил на старое Сторожёвское кладбище, где потерял голос, топал по улице Сторожёвской, которая в каком-то другом-будущем времени станет улицей Киселёва, а, возможно, когда-нибудь попозже ещё раз изменит своё название... мимо 8-ой стоматологической поликлиники, мимо двух пятиэтажек, приземисто высящихся по пути. Издалека я видел здание Архива, монументально покоившееся среди кладбищенских руин мрачным бастионом, здание, которое раньше, в каком-то другом-прошлом времени было Церковью, Храмом... И чем ближе из своего далека я приближался к Архиву, тем скорее различал, что Архив уже не Архив, но нечто другое, - какой-то другой Архив (вроде шутки про Шекспира, бывшего вовсе не Шекспиром, а каким-то другим Шекспиром)... Вырисовывалось это другое - Храм, опоясанный белой стеной и белой Брамой. Помню, слева проплывала огромная и безопасная льдина хлебозавода... Ближе, ближе, ближе... Вижу - Храм, а Архива - нету. Продвигаюсь далее. Нету и кладбища. Вместо него - тихий скверик. Локальный такой скверик на холме, со скамейками. Пускай он укрыт густой темнотой, я всё равно его различаю и даже чувствую. Странно различать и даже чувствовать, что вместо Архива - Храм, а вместо кладбища - скверик. Странно как-то было, но нежно, спокойно... Я подошёл к браме, служившей входом во владения Храма. Молодые женщины, лица которых так понятны и совершенно неясны, как это бывает во сне, выходили с территории Храма. Мы разминулись... и они (женщины) канули в абсолютную невидимость... Храм был пригож. Приятно было осознавать, что это Храм, а не Архив (что главнее - первое или второе?). Возле Храма был крепкий парень, старше меня, одетый в тёмно-синюю куртку, в карманах которой он прятал озябшие пальцы. Независимый, спокойный, уверенный... Угрозы от него не исходило, но чувствовалось, что в случае чего он может дать отпор. "Храм открыт?" - спросил я, выдохнув табачный дым. Отстранённый тембр моего голоса походил на звук из ларингофона. "Разумеется, - ответил он так же и тут же спросил: - Ты тот, кого не ждут, но кто появляется вовремя?" Я промолчал, ибо не знал ответа. Шевеление его губ я не заметил, и выражения его глаз не помню, однако его лицо, подобно лицам молодых женщин, было так понятно и совершенно неясно. Наверное, он был (а может есть или даже будет) Охранником Храма. Не располагая индульгенциями, я беспокоился, что в пределах Храма крепкий аромат "Ligeros" станет соперничать с ладаном. Однако Охранник Храма соблюдал спокойствие и доброжелательность. Вероятно поэтому мне сделалось чуть стыдно, и, вволю затянувшись, я зашвырнул окурок за ограду, за каменный забор, сохранившийся в моих воспоминаниях... Двери Храма были закрыты. Подступив к закрытым дверям открытого Храма, я рванул и открыл... Неведомо куда (и зачем?) шла служба. Разместившись возле алтаря не свободно, но и не вплотную, в Храме находилась примерно дюжина человек: пожилые, дети, молодые... Известно, понятие "приход" церковники и наркоманы трактуют несколько по-разному, но мне виделась спина священника в красивом до пят одеянии с волшебными крестами, выполненными из золотых и серебряных нитей, длинные и тщательно умасленные волосы... По обе стороны от священника по линиям-шеренгам, друг против друга, находились шестеро молодых мужчин в таких же праздничных одеждах с волшебными крестами... Священник произносил понятные и синхронно сложные слова, словно растворённые в резервуаре с цементом, необъятном и вместе с тем концентрированном. Произношение священника было спокойно и твёрдо, его хотелось слушать. Затем голос священника обрывался и вступал хор, стройный и невидимый. Поднимаясь звуками высоко под купол Храма и может даже выше... Было благодатно. Казалось мне (казалось ли?), что это тот Храм, который мне нужен - тот, что не таится, и разом от всех сокрыт... Я внимал... Прихожане осеняли себя крестными знамениями. Я замирал, не шевелясь, склоняя свою голову, отдавая дань уважения. Я ведь не числился в армии Христа. Мне было чуть неловко. Я видел их, видел Охранника Храма, оказавшегося вдруг поблизости, - он тоже молился, раскидывая на себе крест и опуская голову в поклоне. Наполненный безмятежностью, я вдыхал тёплый аромат восковых свеч, благородно трепетавших огненными язычками, и чувствовал, что витавшая в горле простуда отступает... Монотонность размягчила душу, а тело разомлело. Сонливое нечто было в той благодати, что снизошла на меня... Я стоял у стены. Незаметно для всех я прислонился к ней - стене Храма - и нашёл в ней опору, поддержку. "Спасибо Тебе за опору", - поблагодарил я мысленно. Мгновением тем я случайно заметил, что аскетически суровый Лик преобразился. Буквально на микрон мгновения на устах его заиграла улыбка, в очах мелькнула смешинка... Потом присутствовавшие опустились на колени. Все! Прихожане, священник (он сделал это первым), слуги, Охранник Храма (он - последним)... Все! Только я был несгибаем (а может не я, а моя гордыня?). Пытливо на них взирая, не обращавших на меня внимания, я понимал, что вношу дисгармонию. Нужно было уйти или, как все, встать на колени. Я встал на колени, потому что желал ещё разок увидеть улыбку и смешинку... Однако, Лик был непреклонен - ведь Он был нарисован... Так продолжалось... Потом все поднялись. И я тоже... Поднявшись с колен, я побыл ещё немного и повернул... Вовне Храма была ночь и туман, и Охранник, но уже другой. Миновав его, я спускался с пригорка, на коем покоился Храм. Я шёл к Браме, к выходу. Там, внизу, прямо за Брамой стояли молодые женщины, лица которых так понятны и совершенно неясны. Они стояли лицом к Храму, лицом ко мне, идущему им навстречу. Раскидывая на себе крест, они кланялись в пояс. Мне сделалось как-то жутко неловко, хоть поворачивай. Только делать этого было нельзя. И тогда я принялся в ответ раскланиваться, невольно подражая Ною. Поспешив, я вышел с территории Храма, и вышел из сна.
      
       &&&
       Внезапно, точно тайфун, заглянул Пенхасик, чему я несказанно удивился, ошибочно полагая, что школьные мои сопартники давным-давно меня позабыли: чего там говорить, когда даже Женька Водопьянов ограничивался лишь редкими телефонными звонками, а Маринка Каминская увлечённо пропадала с каким-то очередным "сорняком". Впрочем, наверное, я несправедлив - ведь мог и сам... Пенхасик пришёл с парой бутылок пива "Ячменный колос" и недюжей проблемой. "Пенхас, ноу проблем, коль пришёл - проходи", - сказал я ему на своем немом языке, а сам подумал несколько иначе. Я прекрасно знал Пенхасика, знал какие аспекты бытия его беспокоят и от того мне делалось пронизывающе грустно: замечено, что аллергия бьёт сыпью и одышкой из-за накопленного в организме вещества - невосприятие чрезмерности. А Пенхасик к тому же вдалбливал свои проблемы всегда как-то умопомрачительно.
       Я - человек слова. Вернее, я человек, который как скажет, так и сделает. Кстати, дабы не делать глупости, мне приходится тщательно фильтровать базар, то есть следить за своими словами. Я уже привык к этому. Мне кажется, - это очень удобно и полезно. Я - такой. Мне кажется, что сорить словами на ветеру - не экономично. Долгое время я наивно полагал, что выработанная мной естественным образом концепция - "слово-дело" - присуща многим, если не всем. Я заблуждался. Моя конкректность принесла мне добра и зла в равной доле. Я уверен, что присущая мне конкретность принесла добра и зла столько же и окружающим. Да. Выбивать долги мне столь же отвратительно, как и дожидаться их возвращения. Поэтому круг моего общения постепенно сужается. Однако с теми немногими кто в нём остаётся, я готов поделиться всем. Даже жизнью. Нет. Я очень люблю словоохотливых людей. Однако я очень не люблю людей, которые разбрасываются заранее не выполнимыми обещаниями. Я предпочитаю иметь дела с людьми, которые бросают словами пусть даже скупо, но зато будто отчеканивая их в звонкой монете из золота. Разумеется, Пенхасик был очень хорошо осведомлён о моей твёрдой позиции по этому вопросу. Так что, с меня причиталось. Однако в моей концепции "слово-дело" теперь был изъян. Впрочем, "слово" вполне произносимо не только устно, но и письменно. А молчание иногда может быть гораздо выразительнее, чем самая сильная речь.
       Вылупившись зенками, Пенхасик грузил меня тем, что его лучший друг А должен другому общему другу Б пусть малые, но деньги, которые не отдаёт, ибо не имеет желания или возможности. Б стабильно третирует А своими "приставонами". Даже давит. А обещает Б, однако у него не получается... Кроме того, А побаивается Б. Понимая тщетность своих попыток (свои же бабки выщемить), Б полагается на хитрость, а именно, просит А взять у нормального парня В, которого Пенхасик в глаза не видывал, видеокассету, чтобы затем устроить у Пенхасика видеопросмотр. Видеокассету у нормального парня В А уже взял, но совместный просмотр не состоялся, так как Б забрал у А вышеозначенную видеокассету и пригрозил А заныкать её у себя, пока А не возвратит ему должок. Ситуация у А сложилась совершенно катастрофическая. Теперь он должен уже двоим: Б - деньги, В - видеокассету. Видеокассетой В свой долг Б лучший друг Пенхасика А мог бы вполне покрыть, но сраться с В нежелательно, потому что В пусть и нормальный парень, но каратэ, в случае чего, волокёт. Тогда А приходит к своему лучшему другу Пенхасику и просит его, чтобы он выманил оную видеокассету для (якобы) индивидуального видеопросмотра. "Посмотрим, - сказал А, лучший друг Пенхасика, - а потом мне отдашь. Я сам Вовану её верну". Пенхасик отвечает отказом А (если он отдаст видеокассету лучшему другу А, то как же он сможет её вернуть общему другу Б?), однако втайне от него всё-таки берёт эту злосчастную видеокассету у Б из любопытства. Итак! Индивидуальный видеопросмотр зафинален, Пенхасик от кинища в восторге... Но одно но! Почти тайный обладатель видеокассеты В, Пенхасик в сомнении на счёт возможного резонанса. Пенхасик боится того, что А каким-либо образом узнает о том, что его лучший друг соврал ему. Пенхасик боится потерять своего лучшего друга А, боится быть должным общему другу Б и страшно боится мести нормального парня В. Вот с такой замысловатой проблемахой заглянул ко мне Пенхасик. Короче, как говорят, попал - это когда в попу клином.
       Горемахинатор Пенхасик требовал моей компетентности, вопя рупором, точь-в-точь потерпевший. Невъебенно оборотистый бартер Пенхасика лично мне был мало интересен. Однако, благоговейно внимая его бойкой муторности, подорвавшей бы черепицу любому, я корчил из себя озабоченность.
       Пенхасик был весьма похож на одного умного еврейского мальчика из анекдота. Знаете такой? Учительница на уроке атеизма восторженно так всем предложила: "Давайте, дети, проголосуем, что Бога нет!" Детишки по команде ручонки в небеса взметнули. Только лишь умный еврейский мальчик как-то не по-детски альтернативничал. "А почему ты не голосуешь?" - добивалась идеологически правильная наставница. "Если Бога нет, то зачем за него голосовать? - ответил ей умный еврейский мальчик архирезонно. - А если Он есть, то зачем мне портить с Ним отношения?"
       Хотя Пенхасик едва ли дотянул бы до умного еврейского мальчика, ибо числился в дремучих дураках. Кстати, опять же странность, мама Пенхасика - Лора Яковлевна, в девичестве Газенпут - выглядела вылитой китаянкой. Еврокитайским умным мальчиком у Пенхасика тоже не очень получалось. Наверное, в связи с этим Пенхасик за советом ко мне и присунулся. Вероятно, Пенхасик думал, что я мудрец, однако я таковым себя совершенно не ощущал. Наверное, Пенхасик просто запамятовал, что я списывал (в том числе и у него) все контрольные и лабораторные. Мне не хотелось приводить А плюс-минус Б плюс-минус В к общему знаменателю - Пенхасик. Сейсмически устойчивое желание Пенхасика и рыбку съесть и, так сказать, кости сдать - мне было глубоко безразличным.
       Замороченный невыносимой хуйнёй, Пенхасик тыкался, будто Буратино дюбой в намалеванный очаг Папы Карло, наподобие того же деревянного мальчика дёргался над камином Карабаса-Барабаса. Вот только я дендрофилией не страдал и дотошно-деревянные экзерсисы Пенхасика меня не возбуждали. Когда со своей душещипательной проблемахой Пенхасик завернул на третий круг - я притомился.
       Слиняв на кухню, я отыскал на полке со специями баночку с марихуаной. Прятать дурь в баночку меня научил Ной. Если ментура нагрянет даже с собаками, учил он меня, то вряд ли они допрут сунуть свои носы в пищевые приправы. Небольшие сложности возникали лишь с матушкой. "Подонок! Твои бляди... Я полотенцем боюсь пользоваться! Ты заразу принесёшь! Ты вконец обнаглел! Ты куришь в доме! Я задыхаюсь! Думаешь, не вижу, что ты пьёшь?! Ты же наркот!" - истерически орала она после долгого времени своего словестного заточения, а затем - непременно топала на кухню, чтобы навзрыд там обливаться горючими, как керосин, слезами прямо под полочкой, на которой стояла баночка из-под специй, где я ловко прятал марихуану.
       Слава богу, моя матушка была плотно заперта на работе. Так что! Преспокойненько вместе мы пыхнули длинную штакетину, после чего угрюмый Пенхасик ржал, как кретин. Его такелажные проблемы испарились просто в одночасье. Мне было тоже смешно, но не до такой же степени! Умора Пенхасик ржал, точно как жеребец-шлемазл. Прерываясь иногда, радостно и недоумённо на меня позыркивая, он приговаривал: "Какая же ты сволочь. Какая же ты сволочь коварная".
       Гексаэдр является шестигранником, а икосаэдр - это один из пяти типов правильных многограгнников, содержащих двадцать прямоугольных граней, тридцать таких же рёбер и двенадцать вершин, но масса Пенхасика была выше моего терпения. Посему сославшись, возможно, слишком эмоционально на то, что "нам уже давно пора", я вполне дипломатично выпроводил нас из тесноты квартиры на простор более масштабный.
       - Если это даже и правда, как ты говорил. Однажды, - серьёзным тоном сказал мне Пенхасик возле подъезда. - Если ты даже не еврей. То всё равно. Еврейский Бог тебя любит. И уважает.
       Наверное, огромный знак вопроса с двумя восклицательными знаками довольно чётко обозначились в моих глазах, потому что Пенхасик добавил:
       - Вот. Видишь?
       Продолжив линию взгляда Пенхасика, я упёрся своим взглядом в лацкан моего пальто и сфокусировался. Конкретнее, на точке, находящейся приблизительно в двух сантиметрах над правым соском. Там, в этой точке на моём пальто лежала крупная снежинка. Снежинка себе и снежинка, одна из тех, которые никогда не повторяются. Но в контексте сказанного Пенхасиком про евреев, еврейского Бога и моей с ними взаимосвязи, эта снежинка как бы являлась существенным звеном в доказательной базе Пенхасика о моей избранности. Я ещё раз напрягся своим зрением, однако снежинка своей формы не изменила. Снежинка была в форме правильной шестиконечной звезды.
       - А может ты всё-таки еврей? - с надеждой произнёс Пенхасик.
       "Пенхас, посмотри на меня внимательно! Какой я на хуй еврей?! - подумал я, тяжело вздохнув, и тотчас представил себя вовсе не среди заснеженного Минска, а под безжалостно палящим Солнцем Дикого Запада. - Пенхас, ты - полный придурок! Я - не еврей! Я - шериф Маккенна! А это моя шерифская звезда!"
       Пенхасик позырил на меня внимательно, позырил, сдвинув бровки домиком, позырил и стал ржать, как мерин. Воздействия марихуаны на Пенхасика продолжалось. Да уж. Трава вставила его конкретно.
       Пристроив одуревшего от смеха Пенхасика в трамвай, я побрёл по улицам родного города. И хотя Кришнамурти всех направлял: "Нет никаких методов. Просто идите. Идите к Богу", я побрёл неведомо куда, ибо конечную цель различал смутно даже в проекции.
       Минск горел низкими вибрациями: ровные ассамблеи фонарей, туманные нимбы штрафных светофоров, цементно-цепкие огни мимолётных автомобилей, советско-кондовый неон рекламы, блуждающие звёзды возжённых сигарет... Укрытый рыхлым снегом, белизна которого отражалась даже на небесах, Минск, почёсываемый скребками дворников, влачился с работы. Варвашени... Красная... Ленинский проспект... Начертав рифлёной подошвой своих ботинок прямой угол, во главе которого застыл ВААП и редакция журнала "Нёман", я размышлял о хрупкой геометрии, конгруэнтной проторенному мной маршруту.
       Напротив кафе "Весна" и лаконично-скромного, если не смотреть на фасад, бастиона КГБ, на пересечении Ленинского проспекта и улицы Комсомольской я стопорнулся и ворвался сквозняком... Прохаживаясь вдоль бумажно-коленкоровых развалов, томно скучали продавщицы. Меня они совершенно не интересовали. Я искал Анну Дмитриевну, бывшую мою учительницу по зоологии, фантастически похожую на Людмилу. Передвигаясь вдоль стеллажей, перебирая том за томом, вроде пианист по клавишам, сосредоточенно поглядывая по сторонам в поисках объекта своей заинтересованности, я заметил вынырнувшую из сугубо служебного отсека Анну Дмитриевну, которая распорядилась в стиле босановы о чём-то и занырнула обратно... Слишком скоротечно было наше свидание, но всё-таки я успел разглядеть, заметить, что она по-прежнему желанна.
       "Ах, Анна Дмитриевна, - думал я. - Зачем всё так?! Почему Время так безжалостно и неумолимо?! Зачем женщина вынуждена пробивать Время лицом?! Почему лишь иногда это ей удаётся? За какие такие грехи Время наносит свои шрамы на лица женщин?!"
       - Господин Сфинкс! - окликнул меня издали Славка в присущей ему патологически элегантно-вычурной манере пресловутого поручика Ржевского.
       Славка числился давним товарищем Ноя. Паспортные данные по году рождения у них совпадали. Ментальность их схлёстывалась на горячей любви к заумным книжкам и крепким напиткам. Экзистенциально-талантливые и пассионарно-оригинальные, они были социально неадаптированы. Метафорически выражаясь, в их надрывных душах полыхал фитилёк свечи, укрытый от ветра кубиками динамита.
       - Дербалызнем?
       "Тминно", - отметил я про себя о нём.
       Словно по раскладке физиолога Павлова, Славка всегда отражался на моих вкусовых рецепторах тминным ароматом. Сопряжённый со Славкой условный рефлекс мне нравился. Симпатию вызывали и ботиночки, начищенные почти до дыр, брючки (джинсы он не таскал принципиально), выглаженные вполне компрессионно, кожаный галстук-селёдка, стиснутый бортами твидового пиджачка, нейлоновая курточка, беретка с пимпочкой-хвостиком, типа у папарацци-приколиста Шрайбикуса из учебника по немецкому языку. Выглядел он вполне аккуратненько. Но потухшие от заливаемого зенки в обрамлении окуляр-иллюминаторов, из-за которых периодически что-то странно поблескивало, вроде короткого замыкания, нагло-смущённая улыбочка поверх казарменного юмора... а под всем наносным, глубоко внутрь... Без эндоскопа было ясно, что там, внутри, его перманентно колбасило абстиненцией. В моём реестре Славка аттестировался как типичный лотофаг, житель Страны Лотосов22. Отвергнуть, однако, возлияние пивом с добрым по сути человеком было бы грехом в концентрате.
       - ...Житуха, блядь, в пузо лемехом! Сколько пьём, чёрт знает! Ночуем, где Богу известно! Оклемался в парадняке. Валежник. Думаю, чего это за херня. Движение какое-то. Перешагивают меня отовсюду. Маршем таким злобным. Через живого, типа как через труп. Представляешь?! - занимался Славка в кафе "Весна" разборкой полёта. - Опять-таки с Его Писательством давеча до экстаза наебошились. Скребёт чего-то себе болезный... Люблю вот Свиридова, а читать его боюсь. А вдруг не понравится... Выпытывал меня про сновидения и помечал себе на салфеточку... Знаешь, часто сон вижу, типа ксерю на мозг книгу какую-то. Получается даже не сон, а такая дрёма-трясина, когда осознаёшь в памяти и остаёшься... Значит, читаю я эту самую книгу, и врубаюсь в невъебенную еёную донельзя гениальность. Внимательно так листаю и догоняю, что никто её, родимую, до меня не читал. Попозжей чуток меня вставляет. Вставляет, что написал-то её намалякал, оказывается, я! Расплющусь и ничего не помню...
       "Просматриваемое по ночам во снах, для некоторых проецируется в дневную явь", - подумалось мне про глюкалы.
       Рассказывал Славка про то, как с приятелем на площади Ленина распивали портвейн и резались в преферанс, как к скамеечке тихой сапою подрулил милиционер и потребовал отдать ему карты, как приятель, запросто гнувший пятаки и стропильные гвозди, взял да и порвал на глазах у мента всю колоду, а игральный мусор (расчленённых валетов с дамами и половинчатые тузы с десятками) сунул ему в китель за пазуху, как мент зачем-то собрался было пожаловаться в рацию, но приятель оторвал из прибора какой-то проводок, тем самым выведя рацию из строя, и спросил у мента, дескать, чего делать будем, на что мент помялся-помялся и пошёл грустный такой прегрустный. Повествовал Славка и про другого приятеля, инженерившего на заводе, где попутно подворовывал не по-мелочи разноцветные металлы, в результате чего был уличен с поличным и осужден по уголовно-процессуальному кодексу.
       - Родаки его чего-то шерстили-шерстили. Да напрасно. Попрошайничал в последнем слове, долдон. Уважаемые присяжные заседатели, дайте мне, пожалуйста, крупный срок, но только условно. Это типа кишку мне прочистите напрямую с ёршиком, но лишь, пожалуйста, на расстоянии. Или заочно.
       Набулькавшись "Русской" с "Жигулёвским", Славка сетовал на полное отсутствие информации, кто кого раньше грохнет: он в себе жизнь, или наоборот. В сущности такого рода жалобы были почти ритуальны и привычны, вроде табакокурения.
       Поелику ватерклозетом кафе "Весна" по некой дикой логике была не оборудована, то мы вынужденно покинули насиженные места, обогнули по холодрыге угол и опустились в зловонную яму общественного сортира. По облегченном возвращении, мы напоролись на экспрессивного, как Отто Дикс, Олега Граба.
       - Да-да! Ферштейн-ферштейн! В Персиде кризис. Договорились. Всё, пока. Целую по безналу, - проскоропалительствовал Олег на кого-то и повесил трубку на рычажок.
       Озорным престидижитатором, Олег убедил нас взять старомодно-консервативный набор - вина для девочек плюс водки для мальчиков - и совершить нежданный набег в гости, типа по-печенеговски.
       В общагу БГТХИ мы прикатили на таксомоторе.
       Откупорили нам не сразу, - пришлось деликатно побарабанить, весомо подубасть и даже бесцеремонно посандалить, - различая явное присутствие. Помните как там сказано? - Долбайте и продолбится вам, аскайте и доаскаетесь.
       - Дайте сигу, - потребовал Лодырь, подтягивая сатиновые трусы.
       Понимая, Славка предложил целую пачку.
       - Революционная борьба? - продвинуто осведомился Олег.
       - Ага. Что-то вроде того, - подтвердил Лодырь, прикуривая. - Извиняйте. Срочно на Родину нужно. Она такая!.. Она такая!.. Топайте в девятнадцатую. Всё-всё, я сейчас.
       И дверь перед нами захлопнулась.
       В "девятнадцатой" тягостно скучал Фёдор. Не помышляя о каверзных последствиях брудершафтов, там же прикусывали чайных "трёх слонов" вареньем из крыжовника будущая режиссерша Ксюша из Гродно, будущая актриса Вера из Литвы и будущая дизайнерша Мила (так представили её) из Ливии.
       - Ашраби? - спросила Мила, что с арабского переводится "будешь".
       Мы предложили альтернативу.
       Лингвист-пылеглот Граб задрал Милу своими познаниями арабского. То ли в шутку, то ли над ним кто-то подглумился, но Олег вполне серьёзно хвастался, что общался с некими тёртыми мусульманами, научившими его изъясняться, в частности парой-тройкой выражений, а именно "тэшти хэнзир" и "ялла банрух", что означает приглашение к трапезе и любовное признание. Закопавшись по колдобинам в словарных колеях (под конфузливый смех Милы) нам экстрагировалось, что выражение "тэшти хэнзир" калькируется очень провокационным вопросом "хочешь свинины", а "ялла банрух" расшифровывается как "давай пойдём".
       "Демонстрируй неизвестное в терминах того, что называется "известным" в данной аудитории", - вспомнился мне суфийский метод, сформулированный Ибрахим аль-Каззасом.
       Частенько помалкивая по причине острых языковых барьеров, Миле удавалось быть заманчиво-милой и добродушной. Кажется, моя сдержанность ей импонировала. Во всяком случае, между нами сложилась некая невидимая, но прочная связь, типа бессловесный заговор. Покуда прочие аранжировывали возбуждённо-подробным смыслом дроссельные тонкости анекдотов, мы лишь прохладно участвовали, украдкой друг за другом наблюдая. Когда же вломился Лодырь с амбрэ перегара и Светиком (так звали его вновь обретённую Родину), шум веселья, помноженный на студенческий кураж, усугубился. Благо "топлива" хватало. Присутствовавшим не было дела до нас, нам - до них. Мне даже почудилась уверенность в "уболтании" девушки из Ливии на наш интернациональный тандем. Уверенный в своей неотразимости, я коварно примеривался на дипломатические ходы - заполучение ключей от "двенадцатой", обжитой Лодырем с Фёдором, и кумекал, как бы поэлегантнее пробить Милу на "ялла банрух". Однако, увы, схематично успешно складывавшуюся композицию в прах разрушил земляк Милы, который её куда-то уволок. Куда они двинулись? В кино? Или бар? Или трахаться на свой ливийский манер куда-нибудь в близкую "двадцатую"? Не знаю.
       "А может, даже хорошо, - успокаивал я себя, - Может, так и нужно. Уж точно теперь международной усобице не разразиться. Полковнику Каддафи незачем париться с засылкой киллеров в забытый Богом край, в страну незрелых помидоров, в мою Белоруссию".
       И всё-таки, жаль. Очень жаль.
       В комнату заходили незнакомые ребята. Мы узнавали их имена, они - наши. Мы пили вино. Затем они уходили и приходили новые, но уже со своим.
       Когда пронзительно острые стрелы "командирских" на моём запястье перелетели за полночь, некто из радикально настроенных интернатовцев вытащил на коридор магнитофон с колонками и учинил импровизированную дискотеку, и вскоре уже сплошняком, словно на вакцинацию, народ выкарабкивался из своих норок и принялся дрыгаться всеми членами. Глазея на пьяный аншлаг дебильно-пытливым схимником, всматриваясь в тускло мерцавшие очи розово-мутного колера, в фортеля раскованно-мягких телес, в расплывчатые и влажные до жаркой сырости поцелуи по углам... наблюдая спонтанный конгломерат, копошившийся под модные гаммы, я отождествлял его с неким прикольно инфернальным шебуршанием.
       - Нэлка, давай потрахаемся, - предлагал Лодырь некой строгой девушке, приперев оную к стеночке.
       - Вообще уже, что ли?! - сопротивлялась она возмущённо.
       - А чего здесь такого?! - недоумевал Лодырь искренне. - Я тебя что?! Родину продать совращаю?! Это же естественно. Вот если бы я Сфинкса зазывал потрахаться, то это было бы противоестественно. А так...
       - Нет.
       - Бездушная ты, Нэлка.
       Угораздившись забуриться в коллизию беспамятства, где, точно к гражданской войне, видел некий экзистенциальный сон про шахматный турнир, в котором все были против всех (чёрные жестоко сражались с чёрными, а белые - с белыми), я самоидентифицировался лишь в третьем часу ночи на кровати. Сдержанно радуясь заботливо уготовленной дискредитации от шумной коридорной банды, одиноко размышляя, я аккумулировался.
       "Ты влюблён", - признавался я себе.
       "Но ты и прежде влюблялся, и это проходило", - вдруг успокоил меня кто-то внутри.
       "Раньше я постеснялся бы это озвучить, а сейчас нет".
       "Вот Славка..."
       "Славка - романтик..."
       "Славка-очкарик, видящий не реально существующее, а позволительное. Однако при том, он выдаёт желаемое за действительное, зная что не прав, он тянется к давно засохшему древу с надеждой сыскать среди мертвых ветвей плод, зная, что там его нет".
       "Я не верю тебе. У меня иная точка зрения."
       "Можешь мне верить, или наоборот... Впрочем, про точку зрения, ты - молодец. У тебя своя точка зрения. У меня - своя. Но кто из нас кто? У Славки, Ноя, Фризби, Лодыря, Свиридова, Олега Граба, матери, Урела, Маринки Каминской, Водопьянова, Людмилы, Лии, Верещагина... у каждого своя точка зрения. Справедливо. Различие сие роднит. Один видит хорошо, другой плохо, третий выше, у четвертого глаза голубые... Мир объёмен. А поелику в чужую душу и шкуру влезть у нас изначально не получается, то каждый из нас вынужденно смотрит собственные сны со своей колокольни. Однако, если говорить о геометрии, а ведь именно геометрия нас окружает, то назову тебе то, с чем ты не сможешь не согласиться, то что из любой точки будет выглядеть равно. Это - шар".
       Я очунял от того, что в комнате материализовалась Светик. В кромешной темноте она варызгала полтергейстом в кляре, при том кого-то комплексно распекая.
       - Свинья, подонок, лодырь (возможно, последний эпитет надо обозначить с заглавной буквы), - бубнела она визгливо, сбрасывая с себя одежду. - Обещал закончить, а вместо того надрался в желе. С чем я завтра пройду?! Из-за тебя меня выпрут. Кретин. Дотрагиваться ещё позволяет до меня своим дружкам-подонкам. Совсем отпил кукушку. Кто этот Олег?! Я вижу его впервые. У тебя есть ко мне хотя бы капля уважения?! Ты себя-то хоть уважаешь?! Сейчас тебе трын-трава, а завтра проспишься и будешь предъявами сыпать. Почему ты меня мымрой называешь?! Сволочь!
       Раздевшись, расчесав волосы и увлажнив руки кремом, она фривольно юркнула под одеяло и принялась массажно меня процедурить.
       - Ну скажи. Скажи, что любишь меня. Скажи, - ворковала она, резко смягчившись.
       "Говори с каждым в соответствии со степенью его понимания", - вспомнил я совет Мухаммеда, обильно отвечая эротической пантомимой и категорически не поворачиваясь к Светику фасадом.
       Мануально ритмичная Светик вдруг вся замерла, монументально как-то напряглась и тогда я чётко догнал, что она врубилась. Удручённый, я подозревал-вариантил что за моей рассекреченной лигитимностью потенциалит её истошный крик, пинки шквалом и прочие экзекуции, только она лишь удивлённо прошептала:
       - Обосраться и не жить.
       Простимулированный в меру, я развернулся к ней во всей своей дерзостной красе и продолжил то, что начато было не мною... А после шедевральных всяческих экзерсисов мы заснули, во всяком случае, я...
       Разомкнув веки с рассветом и грохотом от Славки, упавшего с соседней койки, я с лёгкой грустью констатировал отсутствие Светика. Безуспешно потужившись поднять почти мёртвого соратника без автокрана, троса и крюков, я решил оставить всё как есть, лишь снял со Славки очки и укрыл его одеялом. В очередной раз я проснулся от бодрого обсуждения дальнейших планов.
       - Что у нас по расписанию? - спросил Лодырь, усердно скребя себя по щетине.
       - Рисунок, - ответил Фёдор со стула, словно оборудованного детектором лжи.
       - Обнять и плакать. Ну ты даёшь, балдёжник, - оппонировал Лодырь поражённо. - По расписанию у нас пи-во-о-о...
       - Очень интересно! А когда же рисунок?! - вулканически отреагировала Светик.
       - Позже, - ультимативно-мирно проинформировал Лодырь. - Лучше помолчи, мымра.
       Прихватив нарытые по сусекам бабки, плюс сетку с пустым звоном, Фёдор побежал разживаться пивом. Отпаивая нас чаем, Светик занудливо гнобила. Компромиссно отвергая её нападки, Лодырь утверждал, что алкоголизм - это привычка и трезвые мысли частенько зарождаются да капают как раз-таки из пьяной головы, и кромешный мрак запоя озаряется порой всполохами откровений, и привычка сия лишь на первый близорукий взгляд кажется дурной, ибо таковых не бывает, и именно они, привычки, привязывают нас к жизни.
       - Что касаемо алкоголизма, госпожа Светлана, - дискутировал Славка, органично дополняя Лодыря, протирая свои очки галстуком и механически шевеля пальцами в не очень свежих носках. - Согласен с Вами целиком и полностью. Алкоголизм, однако, к тому же ещё и болезнь. Давайте рассуждать здраво. На больных ведь не обижаются. Уж точно не атакуют их мозгоёбством. Ксенофобия какая-то получается. К чему этот вэрхал? Больных ведь нужно лечить!
       - Лекарство скоро прибудет, - заверил Лодырь. - Похметолог на подходе.
       Затем невесть откуда приплёлся сильно помятый Олег Граб. Жестикулируя ветряной мельницей и брызжа слюной, он доложил, что отныне и навсегда в курсе, что знаменитый "Чёрный квадрат" нашего великого соотечественника суприматиста Малевича - ни что иное, как фрагмент его же картины "Шахматная доска", а посему надо побросать все халтуры (при этом он выразительно посмотрел на незаконченный рисунок Светика-Лодыря) и срочненько заняться созданием недостающих эксклюзивных клеточек, дабы, согласно установленному тарифу, оные превратились в "халявные денежки для нас" и "дефолт по колено для них".
       Притарабаненный Фёдором в двух трёхлитровиках "Ячменный колос" показался нам вполне символическим, и Лодырь вскоре закончил выделываться своим карандашом.
       - Ну-у-ус... И всё-с... Поработали, пора бы и честь знать, - сказал он, размашисто расписавшись в углу натюрморта и откинулся на спинку стула несколько по-барски.
       - Ну, как? Халтура? - поинтересовалась у нас Светик вкрадчиво.
       - Твёрдая четверочка. С плюсом, - оценил Фёдор профессионально.
       Уничтожив автограф Лодыря ластиком, Светик отколупала мастехином канцелярские кнопки от планшета, свернула ватман рулоном и, часто наполнив эфир поцелуями, удалилась в альмаматер.
       Помнится, Олег затейливо распрягался про разврат, в частности биологический, чего-то втирал про пестики с тычинками, которые без насекомых сутенеров, как Энгельс и Маркс без Ленина, а потом, показушно воздев указательный перст в потолок, изумлённо оповестил что улавливает ушными лопастями зов нибелунгов и спринтерски засуетился со шнурками. Актуальность торопила Олега в ОВИР: через него он собирался ломануться в Германию. Клоповными параметрами общажных хором угнетённое, вече почти в солидарность решило провентилироваться. Так что, приобретя на последние гроши пять коржиков и две бутылки пива, мы заспешили вместе.
       В ОВИРе мы столкнулись чуть ли ни лоб в лоб с Виталием. Шутки юмора ради смеха я крутанул фиглярский пируэт и тут - на тебе.
       - Я здесь... - выдал Виталий, будто извиняясь предательски-склизко, споткнувшись о моё молчание, - ... о родственниках справлялся.
       Он врал. И я знал, что он врал. И он знал, что я знал. Но сам он в свою ложь верил.
       "Зачем ты врёшь?" - спрашивал я Виталия мысленно, а он мне мысленно не отвечал.
       Иссякнув ресурсами вежливости, мы расстались.
       Дзадзен, означающее бездейственное сидение, в состоянии бодуна невозможен - не хватает терпения. Поэтому ожиданием париться рядом с Олегом мы себя не насильничали.
       Коллегиально шатаясь по Минску, голодные и совершенно без бабла, мы ощущали в черепушках размашистые колуны крекинга. Только начали хорошо жить, как говорится, и деньги кончились. Можно было задуть дельта-девять-тетрагидроканнибола вкупе с прочими компонентами, коих около двухсот, но предложенные мной папиросины, расплюснувшиеся и чуть-чуть скрючившиеся, брезгливо отвергли: фишку в траве мои спутники не рубили.
       Обещая забашлять не скупердяйничая, Лодырь просил встречных мамаш продать ему ребёночков. Фёдор же рассказывал, как однажды случайно сподобился засвидетельствовать аномальное изменение света в одной из городских квартир.
       - ...алый. Тут раз! И уже бордо. А за ним лиловый... Я на крышу беседки забрался. Смотрю, а там мужик бабу раздевает и шмотки на люстру закидывает.
       - Тары-бары-растабары. Положение критическое. Кумулятивная бомба в башке, а они хуйнёй страдают, вместо того, чтоб радеть о бюджете, - весомо продундел Славка, внезапно резко натянул Лодырю его вязаную папахой шапочку, которую он называл "гамбончич", до подбородка, а затем извлёк откуда-то червонец и потрясая им, типа штандартом, пояснил: - Вот он, иудушкин рубль.
       Обрадованные оказией, в гриль-баре практически рядом с кинотеатром "Победа" мы обгладывали подсмаленных куриц и потягивали по-совести разбавленное "Жигулёвское".
       "Иудушкиных рублей" у Славки нарылось пять штук. Неприкосновенным запасом (то ли долговой, то ли ещё какой-то) воспользовавшись с безбашенным альтруизмом, оценив по достоинству щедрость соратника, мы затарились четырьмя флакушами напитка "Байкал", четырьмя плавленными сырками "Дружба", буханкой "Бородинского", полкэгэ колбасы "Докторская" и пузырём египетского бальзама "Абу Симбел". Разговевшись, мы бесцельно бодялись. С февральской высоты на нас, не мигая, взирало цыганское Солнце - Луна, а снег хрустел под башмаками, как крахмал.
       Попетляв, покружив да понарезав квадратиками, мы синхронно созрели к очередному сливу. Соблазнившись гуманитарной близостью общественного сортира, от которого Серёжа Новицкий когда-то безуспешно тужился со мной отодрать заветную дощечку, мы решили не артачиться юношеским нигилизмом, а посцать, так сказать, по-цивильному, однако, увы, коммунальная клоака вовсе не гостеприимничала. И тогда! В качестве консолидированного, мы дружно массированно зажурчали горячими родничками-мочепадиками прямо на серую стену подворотни. Забубонную нашу забастовку, утопически прекрасную нашу идиллию, как назло, нарушили двое, которые всё "обосрали". Вчетвером было бы можно, конечно же, запросто навалять окружившей нас парочке полновесных пиздюлей и рвать когти да давить на пяту, только настроение наше достигло градуса благодушия и, маячившие нам, мизерные эксцессы виделись абсолютной монопенисуальностью. Арестанты Лодырь с Фёдором даже шутливо-нагло дебатировали, склоняя ментов к консенсусу. На провокации юмором менты не поддавались: тем поздним временем они схематично ябедничали в рацию и шушукались междусобойчиком, поддерживая "макароны" в тонусе. Сохраняя олимпийское спокойствие, мы дожидались подкрепления в "козле", в котором нас закрыли в барыжнике, на замёрзшем стекле которого Фёдор продавил своим тёплым пальцем горячие слова: "Крепитесь, люди. Скоро весна".
       Опасаясь лишиться сей радости по прибытии в ментуру, мы раскатали по дороге фуфырик болгарского сухача "Медвежья кровь", предложив сопровождающим приобщиться к нашему возлиянию. Нам ответили многозначительным молчанием. И хотя молчание, как говорят, знак согласия, в данном конкретном случае мы поняли его отказом.
      
       Жёлтая птичка на ветке сидела
       И такую песенку пела:
       Укусила птичка собачку
       За больное место, за...
       Сра-а-азу стала она плакать.
       Как теперь я буду ка...
       Ка-а-ак же съездить мне в Европу?
       Подлечить больную жо...
       Жё-о-олтая птичка на ветке сидела... - проникновенно по-шаляпински завывал Лодырь, к влажной крови которого примешалась сухая медвежья.
       Песенка замыкалась в кольцо, - наподобие известного опуса про попа, любившего свою собаку и замочившего её за её любовь к мясу, - так что, Лодырь не смолкал, покуда нас не водворили в опорняк.
       Персонально на каждого из арестантов составили по протоколу, на одной из сторон которого письменно указывалась причина задержания, а именно - "справлял естественные(!) потребности, тем самым оскорбляя(?) достоинство(?) окружающих(?)", на обратной стороне - объяснение нарушителя. Я написал: "Учреждение не функционировало, а писать очень хотелось. Я и написал от избытка распиравших меня чувств". Капитан оказался грамотным мужиком. Ухмыльнувшись легаво, он посоветовал мне: "Пиши, раскаиваюсь". Помурыжив в общем слегонца темнотой неизвестности, из-под ареста нас освободили. Обременённые предупреждением о грядущем штрафе, не унывая, мы выбрались из опорняка и почти сразу же нарвались на огнедышащих монстров - Валеру Л. и Олега Граба.
       Вероятно, накануне Олег посвятил Валеру в свои сермяжные тонкости его взаимных отношений с Борей, про то, как они не поделили пикантную плюшку, потому что певец урбанистических пейзажей степенно, типа каравелла под спиртовым ветром, предавался ностальгическим воспоминаниям о личном передовом труде в третьем СМУ, где лютой стужей, когда ледяную мёртвенность кирпича ощущаешь даже через спецовки, напяленные на варежки, он напрягался прямо под абзац бок о бок с дедом Лёшей, пожилым строителем, страстно уважавшим сало, и регулярно его в обед употреблявшим.
       - Присунется на объект спозаранку, - сыпал Валера Л. ямбами да хореями про деда Лёшу, - и сразу сало, целлофаном обёрнутое, в сугроб кинет. Возле бытовки. В обеденный релакс с ним заявляется. Морозец, говорит. И только после того кушает. Обязательность у него такая. Каждый божий день! Приходит, сало в снег, забирает к обеду, "морозец" и тогда уже кушает... Ребятам до рвоты уже надоело. С ума ж сойти можно! Посуди сам "морозец"! Скоблит его и грызет. Каждый божий день! Так ребята взяли заначку деда Лёши и сообща её слопали. А в пакет тот бессовестно насрали. Я-то не в зуб ногой, в полном неведении... И вот обед. Сидим себе в бытовке за столом, трескаем. Тут заходит дед Лёша, говорит "морозец". По ритуальному своему обыкновению разворачивает собойку. А там... Ребята, будто в рот воды набравши. И хоть бы хны... Мне же смешно сделалось просто невыносимо. "Морозец". Ну и хохотнул я. А дед Лёша взял да и бросил его в меня. Это только кажется, что в хоккей... Оно в камень застыло. Три шва на лбу накладывали.
       - Что ОВИР? - полюбопытствовал Славка у Олега, выдержав паузу по регламенту.
       - Говно ОВИР!!! - вызверился Олег расстроенно. - Всё у нас говно!!! А там ништяк в кубе!
       Использовал Олег скорее всего геометрическую метафору, нежели географическую. Впрочем, подозреваю, в Кубе тоже ништяк.
       - Короче, дождался и докладываю чин по чину, дескать, желаю посетить братскую Германию. А они мне: на каком таком основании? Елы-палы! На каком, на таком... На моём основании! На основании моего персонально личного хотения! А они мне: это не основание. Какое-то особое приглашение нужно иметь, говорят. Какое такое приглашение?! Где мне его взять?! Я там никого не знаю. Я им говорю, у меня зов нибелунгов. Они мне: где он у вас? Я им: вот здесь слышу. А они мне: с голосами обращайтесь по другому ведомству, и крышка. Крысы казематные. Гады. Паразиты. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек. Я ведь не мылюсь же Родину закладывать! Я ведь... Только в гости одним глазком. А Всемирная декларация прав человека?! Как же так?! Там ведь чёрным по белому за мной закреплено право передвигаться по земному шарику на сугубо моё усмотрение?
       - Какое сегодня число? - спохватился Славка.
       - Четырнадцатое, - подсчитал Олег.
       - День святого Валентина, - сканировал Федя.
       - Точно. Пора на Родину, - заспешил Лодырь.
       Эйфория от алкоголя уверенно превращалась в боль мозжечка...
       Набухавшийся сухача, Лодырь попал на Родину в тот злополучный день не совсем уж таки сразу. Сначала его опять (двадцать пять) пробило на посцать. Завернув в парадняк, он принялся журчать, когда сверху, точно архангелы, спустилась парочка ментов: в парадняке том располагалась "мусарня" (возможно, штаб добровольно-народной дружины). Заволокли они его к себе под локотки, прошмонали и нарыли заныканный корабль с травой, вернее корабль травы упакованный в кусок газеты. "Ну что мы с тобой будем делать? Протокол, что ли, составлять?" - спросил у него старший лейтенант, когда они остались один на один. "Не хотелось бы", - ответил Лодырь честно. Он ему: "Ну ты даёшь! Как ты додумался до того, чтобы насцать в опорном пункте милиции? Ты же вроде в сознании. Лодырь: "Ну да. Видите. Отдупляюсь вполне нормально". Старлей: "Короче. Предлагаю условия. Варианта всего два. Либо я тебя оформляю. По полной программе. Конкретнее, за то что ты в нашем поъезде наделал, и за то, что у тебя в кармане нашли. Либо полкорабля мне отсыпь и ступай отсюда себе ровненько". Ссориться с представителями власти Лодырь не собирался.
      
       &&&
       Прасцыте за наглость. Впрочем, наглости порой незаметно сопутствует честность и тогда качества эти сливаются во единое, наименование которому воинствующая правда, так что, прасцыте за наглость, а заодно уж и за честность. Уже или ещё? Чужую боль мы стойко переносим. Собственную же боль мы переносим менее мужественно.Уже? Или? Ещё? Лучше поздно, чем никогда! Прослушкой двигателя определять изъяны автомобиля? Ветеринар, типа, способный прочувствовать угасающую лошадиную силу? Почему нет? Естественно, можно... Особенно когда погода - ни облачка, после предыдущей непросыхающей недели. Прасцыте.
       - Цыплечик! Кузнёнок! - щебетала ранней пташкой Маринка Каминская в мембране телефона. - Назначаю тебе свидание. Не против?
       - Компадрэ? Слышишь? Прозевали тут твой бёздник. Собираемся вот оправдаться. Встретимся? - настырно орал Женька Водопьянов сквозь жутковатое шебуршание.
       Осведомлённый о пристрастии к экзотике, Женька подарил мне негашеную почтовую марку с изображением профиля Адольфа Гитлера, похожего на сердитого Чарли Чаплина. А Каминская притаранила коробку конфет и двадцать четыре фломастера.
       Матушка заканчивала работу в 17.00 и возвращалась обычно через полчаса. Так что, опустошив к 17.00 под ассорти, начинённое сладкими разностями, пузатенький резервуар с финно-клюквенным ликёром "Полар", мы скипнули и двинулись к кинотеатру "Пионер", где по прибытии крошили в озерцо под стремительно вознёсшейся пальмой прихваченный нами батон. То ли дико раскормленные, то ли опухшие с голодухи золотые рыбки вверх лапками-плавниками не всплывали, однако обидно игнорировали нашу благотворительность, отчего крошево-месиво стало устилать каменно-бетонное дно размокшими пшеничными хлопьями, которые выглядели скорее как порыжевшая от старости пыль от пенопласта.
       Водопьянов бурлил. Он юморил, вроде бы как он хотел вывалить на меня всё то, что у него накопилось смешного за довольно-таки продолжительное время нашей разлуки. Однако самым неприятным в этом было то, что у меня создавалось вполне устойчивое впечатление, что Женька намеревается вывалить на меня сверх нормы, так сказать, с заделом на будущее.
       - Знаешь, Женька, ты сейчас очень похож на бычка-внучка. А вот Сева - наоборот, на быка-деда, - сказала Маринка хитровато на нас посмотрев.
       Водопьянов после слов Каминской как-то печально замолчал. Зато мне, весьма сильно заинтригованному, захотелось спросить у Маринки где зарыта тайная разница между этими парнокопытными.
       - Анекдот. Разве не знаешь? - пояснила Маринка, прочитав вопрос в моих глазах.
       Я такого анекдота не знал. Поэтому Маринка его рассказала. И когда она закончила своё повествование, я понял чем вызвана перемена в настроении Водопьянова. Каминская преподносила анекдот по-женски, но изначально он являлся сугубо мужским. Суть анекдота сводилась к следующему сюжету. На горе стоит бык-дед, а рядом с ним - бычок-внучок. Они стоят и смотрят в долину, где пасётся стадо коров. Бычок-внучёк засуетился и говорит быку-деду: "Вон! Смотри! Смотри, какая хорошенькая тёлочка! Вот бы её! А вон ещё одна! И ещё! Дед, а дед! Побежали!" Бык-дед посмотрел на Солнце и спокойно ему отвечает: "Не суетись. Мы медленно спустимся в долину и переебём всё стадо". Каминская так рассказывала этот анекдот, что стало понятно, что Водопьянов подбивает к ней клинья (в смысле секса), но её такая топорность не устраивает. Я понял это ещё и потому, что Женька густо покраснел.
       Прямо посредине сеанса мне крупно приспичило по малой нужде. Схватившись левой рукой за промежность, я нетерпеливо подёргал коленками, а правой рукой, сжатой в кулак и оттопыренным большим пальцем, помахал в сторону фойе. Мои действия, указывающие на причину и место моего удаления, были поняты Маринкой и Женькой практически дословно. Забавно, на двери в мужской туалет в кинотеатре "Пионер", сразу после заглавной литоры "М", кто-то хулиганисто приписал "ужики, будьте пацанами".
       Приблизительно тогда же, точнее к середине сеанса Водопьянов вполне оклемался от полученного от Каминской удара, образно выражаясь, с разбега по яйцам. Когда Женька опять принялся настырно шутить, я воспринял его бойкость уже совершенно иначе. Теперь я понимал, что напрасно относил его искромётность на свой счёт. Теперь я понимал, теперь я реально слышал и видел, что Женька развлекал в большей степени Маринку. Мало того, я понял, что отныне я не только друг Водопьянова, но и его соперник. А Каминская не велась на юмор Женьки, и вежливо выказывала свой интерес к моей персоне. В свою очередь, я комплексовал. Главное, мне было неприятно думать, что Маринка отдаёт предпочтение мне из-за жалости. Я молчал, тупо пялился на киноэкран и был рад тому, что могу скрыть своё лицо в полумраке зала.
       Посмеявшись вволю над "увечным прикидом" героев фильма, над ихними рейтузами с бриджами да камзолами, вышитыми фальсифицированными аметистами, покомментировав их излишнюю высокопарность слога в несколько скептически-похабной манере, Водопьянов смылся, сославшись на срочную занятость, не дождавшись даже финальных титров. Женька, наверное, обратил внимание на переплетенье наших с Каминской рук, которыми мы жадно к тому времени искали друг друга в полутёмном зале кинотеатра. А когда Водопьянов покинул нас, мы принялись целоваться взасос. И прекратили это возбуждающее занятие только тогда, когда фильм дополз до конца, и вспыхивал свет от зажигавшихся лампочек.
       Пофлиртовав уже вне стен кинотеатра, Маринка вдруг резко заглянула мне в глаза и сказала, что ужасно меня хочет. Замонополизировав меня под локоток, она чего-то лепетала перед тем, одёргивая воротник своего абрикосового плаща, и тут внезапно:
       - Чушь здесь несу какую-то, а на самом деле я хочу тебя, Сева, просто ужас как хочу.
       "Чего это она от меня хочет?" - тупился я от внезапности.
       Когда же до меня дошло, я вкопался в грунт, словно истукан с острова Пасхи, прямо посреди бурлящего проспекта.
       - Оглох, что ли?! Ну! Шевели поршнями! Ты меня хочешь?! Трахнешь меня?!
       "Сейчас?! Здесь?! В центре города?!" - задавался я глупыми вопросами.
       "Почему бы и нет?" - отвечал я себе же аналогичной риторикой.
       Запертые двери подъездов категорически наглухо не поддавались - их коды были мне неведомы, и тогда я присосался к ней пиявкой и обнял анакондой. Защищенные гаражами и туманом, мы реальничали прямо посреди вполне оживлённого дворика. Абрикосовую спину Маринки я прислонил к стволу дерева.
       Морозилово матушка Природа вырубила ещё ночью, отчего казалось, что порядком поднадоевшая карга Зима, не выждав положенного ей срока, вышла вперед ногами, а милая шалунья Весна аккордно оккупировала освободившееся пространство.
       Дыша паром на пухлые губы Маринки, я созерцал как на них собираются маленькие капельки влаги. Я никуда не спешил. Каминская меня вроде как подгоняла, а я никуда не спешил. Я решил быть внутренне похожим на быка-деда из анекдота. Вдобавок к нему мне вспомнился тогда и другой анекдот. Надеюсь понятно, что по понятным причинам я не мог рассказать его Каминской: не время и не место плюс моя немота. Но анекдот тот являлся дополнительным побудительным фактором моей сдержанности. Сюжет его таков. Некий расторопный дядечка подошёл на кладбище к одинокой женщине у свежей могилы и говорит ей: "Уже поздно. Вы похоронили любимого мужа. Понимаю. Однако он должен остаться здесь, а Вам нужно уйти. Я провожу Вас. Кто-то должен побыть с Вами в такой трудный момент. Вам нужно отвлечься. Пойдёмте". Подходят они к её дому и он ей: "Давайте я зайду к Вам в гости. Попьём кофейку. Поговорим. Вам обязательно надо отвлечься". Они заходят к ней, пьют там кофе, а затем даже коньяк. Потом он подсаживается к ней поближе и начинает расстегивать пуговички её кофточки. "Что Вы делаете?!!" - возмутилась вдова на такую расторопность. "Поймите, сейчас Вам никак нельзя остаться в одиночестве. А хороший секс поможет Вам снять стресс", - объяснил он ей популярно. "Но ведь я почти что только что похоронила мужа", - резонёрствовала вдова. "Правильно. Он уже в царстве мёртвых. А нам ещё туда рановато. Нам нужно снимать стресс", - был логичен он. "Ну что ж... Хорошо. В таком случае, давайте делать это медленно и печально". Нет. Ушедший от нас Женька не был похож на усопшего мужа из анекдота. Маринка совершенна не походила на вдову, я я - на расторопного дядечку. Однако тогда мне почему-то вспомнился именно этот анекдот. Я улыбнулся Маринке и стал промокать её рот своим...
       Зернисто-плотный туман рождал фантомов: проплывавший мимо субъект с собачкой, блуждающие огоньки сигарет, брошенный кем-то к нашим ногам огрызок яблока. Возможно, благодаря этому густому туману окружающие люди тоже воспринимали нас призраками...
       Распахнув свой абрикосовый плащ, Маринка впустила меня к себе...
       Интересно, способна ли ваза эпохи династии Мин, растиражированная в миллионах экземпляров, оставаться предметом искусства? Наверное. А дубликат костёла Святой Анны из Вильнюса, возведённый где-нибудь на Цнянском водохранилище, будет ли сбивать цену с оригинала? Думаю, вряд ли. Качество живописи некогда заключалась в точном отображении. Утилитаризм дагерротипов уступил место искусству фотографии. А вот кинопроизводство оживило эти картинки... Литература же моделирует ситуации, а жизнь - литературу.
      
       &&&
       Загодя попросив меня присматривать за "конурой", Ной убыл в Таллин.
       Помню, тихим вечером я валялся на диване с ротапринтированным сочинением Агвана Балдана, судя по предисловию родившегося в Сэцэнхановском аймаке Внешней Монголии. На мягкой обложке размытым шрифтом было выдавлено "Дубта шигий дэнь ни", а ниже русский перевод - "Разъяснение теории двух истин в учении четырёх сиддхант". Когда я окончательно погряз в фундаментально аргументированных дебрях пряно замороченного буддиста, дверной замок заскрежетал, щёлкнул звуком металла и, лихо насвистывая "Мою Марусечку", в квартиру ворвалась Людмила. Несколько развязно музицируя, Людмила как-то неприкаянно послонялась по комнате из угла в угол, затем простучала каблуками на кухню, оттуда - в ванную, откуда вскоре послышалось влажно-звонкое биение водной струи.
       - Сева! Принеси, пожалуйста, сигареты и зажигалку, - крикнула она, перекрыв краны. - Будь добр. В сумочке!
       Вознамерясь просунуть её курительные принадлежности заочно, - разом с рукой, - я предупреждающе побарабанил правой безымянной фалангой в дверь.
       - Открыто, - сказала она. - Сева! Мне скучно. Побудь со мной, пожалуйста.
       Сооблазнительно мокнув под пеной шампуня, Людмила вульгарно-эстетски пускала табачные кольца и стряхивала пепел в раковину умывальника. Покуда рядом на табуретке я дымил её ментоловыми "Dunhill", она увлекательно рассказывала нечто о платоновской философии, в частности про анамнесис, которым называют особое состояние души человека, припоминающей в реальном мире виденное им в мире ирреальном, то есть потустороннем. Выслушивая Людмилу, я думал об Анне Дмитриевне.
       - Залезай, - вдруг предложила она настоятельно.
       Взгляните на взаимосвязь спорта и используемого им пространства: борцы занимают ковры и татами, игроки - шахматные доски, корты и футбольные поля... Состязание с самим собой ограничивается лишь только пределами нашей сущности, которая является наименее социально значимой, если, конечно, она (сущность) не подвержена, допустим, каннибализму или принципиально иной форме агрессии, направленной против общественности. Важность же личностного восприятия зависит от степени популярности. Самонадеянный и глупый, я залез к Людмиле в пенистую тёплую влажность. Сколько волка не корми, уж точно, у коня всё равно больше.
      
       &&&
       Помнится, в троллейбусе как-то гражданин рядом ка-а-ак чихнёт (сопли на лацкане), затем поблизости пожилой пассажир кашлянул (вставная челюсть вон долой) и тут тако-о-ое началось! Натуральная перекличка вирусов, выполнявших чью-то неслышную команду "на первый-второй - рассчитайсь". Первую неделю марта погода стояла преотвратительнейшая: сплошная квашня под ногами и рассеянная точка в небесах. Минск походил на огромный серый, странным образом движущийся труп. Городом владело уныние. Свирепствовала эпидемия гриппа. Стольный город Минск чихал, кашлял, хрипло говорил и сморкался, а негодяи синоптики коварно "абяцалi: кароткачасовыя дажджы, амаль без перапынкау". Одним из таких промозглых от сырой скуки дней из Города Отца Яблок, известного как Алма-Ата, где континентальный климат так играет на разницах температур, что эмаль от клыков отлетает с треском, вернулся Ной (отправлялся ведь в Таллин!). Смертельно усталый, голодный, злой и без денег, он возвратился, однако, с подарками: замечательно добротной, кожаной с тиснением обложкой для книг - для меня, и красной брошью с вкраплениями из чёрного камня, сделанную в масштабе и подобие Anatis ocellata, коровки глазчатой, которую далёкие от энтомологии люди называют "божьей", - для Людмилы. Людмила призналась Ною о нашей блудливой связи сразу же по его прибытии. К моему счастью, это случилось без меня. Иначе...
       Выцепив Его Писательство, я сообщил ему через блокнот, что переспал с Людмилой и теперь не знаю как мне быть.
       - Сцышь за кастрацию? - осведомился Свиридов ехидно.
       "Нет", - признался я.
       - За проблядь Людку трясёшься?
       "Не очень".
       - Так чего тебе?
       Я пожал плечами.
       - А ты, оказывается, у нас совестливый, - побуравив меня, процедил Свиридов. - Что уж тут... Коль даже вошь, такая гадость, и та в пизде находит радость. Ладно, не хандри. Мы Ною ничего не скажем. Только впредь на Людку не залазь, даже если полезет сама клеиться. Всё, пиздец! Вернее, аминь. Короче, свободен.
       Дежурно потом улыбнувшись, назиданием или развлечением, Свиридов поведал мне исторический прецедент, случившийся некогда в Великобритании, а именно про то, как муж застукал свою жену с любовником, про то, как, сохраняя лицо, легализовавшийся рогоносец великодушно пригласил блудливую парочку совместно отобедать в честь знаменательного сего события, про то, что обед был шикарен, а навязанная беседа - непринуждённой, про то, как потрапезничав, когда рассекреченный любовник засобирался прочь, то, поблагодарив за компанию, обманутый муж попросил его оставить что-либо о себе на память, про то, как, посуетившись, любовник пожертвовал десятипенсовую монету, про то, что после того муж- рогоносец никогда не упрекал свою неверную супругу даже упоминанием, напротив, был подчёркнуто с нею вежлив, лишь только перед каждым брекфастом или ланчем, иными словами всякий раз, усаживаясь за стол напротив жены, он непременно выкладывал из кармана на скатерть десятипенсовую монету, и забирал оную по окончании застолья, про то, как вынужденно наблюдая изо дня в день эту злосчастную монету, она медленно угасала, ибо десятипенсовик торчал ей колом в горле, кормёжка превращалась в пытку, а пища - в яд, про то, что не выдержав изящества мужа-рогоносца, она повесилась на чердаке. Добавлю от себя, похожая история случилась с Фридой в романе М.Булгакова "Мастер и Маргарита". "Вот проблядь Людка не повесилась бы", - вынес свой суровый вердикт Свиридов и, чуть подумав, добавил: "Странно как-то всё-таки получается. Получается, что Беларусь является стартовой площадкой для мирового современного еврейства. Даже государственный гимн Америки, в смысле США, написан белорусским евреем".
       - Как говорил Нильс Бор, - выдал сентенцию Костя Бессмертный на подходе, - на свете есть столь серьёзные вещи, что говорить о них можно только шутя!
      
       &&&
       Встречаются на жизненной узкоколейке частые такие девушки, крепко побывавшие в употреблении, с припухшей верхней губой, почти прилипшей к ноздрям, отчего возникает при обыкновенном дыхании дюже сильное сопение, и протёртыми до дыр панталонами, которые (девушки) на самом закате, милостиво сжалившись, ложаться в постель, как иные поднимаются на эшафот, а встают с рассветом, будто возрождённая птица Феникс, в обличьи "завалящегося товара", девушки, побывавшие уже давно навыданьях, с атласной шкуркой и причинным местечком, запечатанным сургучовой печатью, девушки, чьи проблемы горят в топке твоего желания, будто как жмурики в крематории. Твоё направленное любопытство к потаённости расклешённой юбки с английской булавкой, пришпиленной к корсажной ленте на талии, удовлетворяется порой скромным её пояснением: "От сглазу". Известный факт, скупец живёт бедным, чтобы умереть богатым. Возникает законный вопрос: щедрец живёт богато, чтобы умереть бедным?
       Чужая зависть, поверьте, не лучший из советчиков: иногда полезнее выслушать всё внимательно и сделать наоборот. Неискренность - штуковина опасная первоочерёдно не для того кому она предназначена, а для того от кого она исходит.
       - Здоровье тьфу-тьфу-тьфу. Работу свою я люблю. А супруга ну просто обожаю, - выдавала она, скорее всего, желаемое за действительное, хотя её никто о том не просил, и, коротко-искоса пробежавшись по мне взглядом, спросила: - Как у тебя?
       - Вполне, - ответила Людмила чуть нарочито и погладила меня по макушке, вроде нежной мамаши сильно гордой за своё великовозрастное чадо. - Любовником вот новым обзавелась.
       - Я... так рада за тебя, так рада, - с горечью в голосе выдавила она, стушевавшись.
       Я никогда никому не завидовал. Категорически. Смеяться будете, до определённого (достаточно позднего) времени я совершенно не понимал, что такое зависть как чувство. Распознавать зависть я научился по характерным признакам гораздо несколько позже, но вот присвоить это ощущение себе у меня не получилось. Наверное, виной тому моё обострённое чувство частной собственности будь то материальной или интеллектуальной. Персональная позиция предельно проста: моё - это моё, не моё - это не моё. И всё!
       "Кто это?" - вывел я стержнем в блокноте, прежде чем передать его Людмиле.
       - Одноклассница, - бросила она рассекая на ходу разом с недокуренной сигаретой.
       Спустя день у продуктовика "Под часами" я схлестнулся с Виталиком.
       - Свиридова почикали, - сообщил он тревожно оглянувшись.
       "Как?!!" - прихуевше спросил я взглядом.
       - Не в том смысле. Контора заграбастала. Толком сам ничего не знаю. Жору-Жирафа встретил. Гуливанили, говорит, напару у Свиридова. "Агдамом" травились. А часа в два подкатили. Обыск, всё такое прочее. Самиздата нарыли и цап-царап. Понеслась душа в рай. Допрашивали уже там... Жору к обеду из бункера выпустили. Подписку взяли о невыезде. Свиридова вот тормознули.
       "Где Жора?" - написал я в блокноте.
       - К Ною погнал.
       При ином раскладе в ближайшем обозримом будущем я бы к Ною не собирался, хотя минуло уже четверо суток, как Людмила официально сдала наш блуд Ною, и сутки - как Его Писательство персонально меня исповедал.
       Разумеется, Его Писательство чеканно меня успокоил, что Ною мы ничего не скажем, но экспозиция уже была известна Ною через Людмилу. Ходатайство Свиридова мне вовсе не требовалось. Меня просто мучила совесть. Реабилитировать меня способен был только Ной. Поэтому... Открыть дверь своим ключом не решился: отколотый мной номер превращал сие простое действие в чересчур нескромное. Мобилизовавшись, я побарабанил и подёргал за скобу-рукоятку - звонкая кнопка сигнала давно не выжимала. Увы, увы, увы. Фигурально выражаясь, поцеловав пробой, я спустился по лестнице и патрулировал ненастье рядом с подъездом около полутора из двадцати четырёх. Собственно, мной использовался веский повод: я ожидал Ноя, чтобы сообщить про свалившуюся на Свиридова беду и предложить себя в помощь.
       Ной нарисовался к десяти. Каждый шаг отдавался по моим нервам рашпилем. Хмуро глядя в упор и, будто не замечая, Ной прошагал мимо меня-истукана. Остановившись перед подъездом, он повернулся и... и... и... Протяжённая пауза показалась мне вечностью. Моя внутренность кулака так вспотела, что стиснутый ключ буквально корчился от коррозии его покрывавшей.
       - Шлындаешься летучим голландцем, - заметил Ной сурово, придавливая пудово-мрачным взглядом. - Якорь, что ли, сорвало? В смысле, ключ посеял? Или в ДНД записался?
       "Нет".
       - В чём дело, Сфинкс? - задал он вопрос, точно затрещину.
       Неприкосновенного, меня колошматило в замешательстве.
       - Слушай, если у тебя проблемы... Свой геморрой долбит не по-детски. Свиридов в комитете, ты знаешь?
       "Да".
       - Откуда? - спросил он удивлённо.
       "Жора-Жираф - Виталик - я", - начертал я схематично в блокноте.
       - Я-а-асно-о-о! Так ты пришёл или уходишь? Я чего-то не понимаю?
       Ной не стебался. Однако не выдержав нервного натиска, я протёк слезами.
       - Елки зелёные, - сказал Ной, по-братски приобняв, вытер мне лицо снегом, сунул мне мой же блокнот и подбодрил: - Ну давай, чего там у тебя?
       "Людмила", - вывел я фломастером.
       - Что с ней?! - воскликнул Ной испуганно.
       Прочухав колбасившие меня мотивы, Ной хмыкнул.
       - С дикцией у тебя всё-таки не очень. Скорбишь, что на Людку позарился? Ну, умора. Его Писательство поделился про причастие. Не-а, он тебя не выдал. А Людку он ненавидит лютой ненавистью. Не замечал? Он же, как увидит её, так сразу из себя выходит... по своим делам. Германа с Лией не может простить. Говорит, шкура... Говорит, шкура на ней горит, вот точно таракан и дрыгается, "дихлофосом" типа надушившийся, и нужен я ей, типа зайцу stop-сигнал. Говорит, она лахудра и проблядь... и выебала тебя насильно. Говорит, на детей, сука, уже вешается. Ты тоже хорош. Сюрпризами радуешь, мародёр. Океюшки. Ты уже не мальчик, юный барабанщик. Утри хобот и пошуровали.
       "Ты уже не мальчик, юный барабанщик". Помнится, сия назойливая фраза крутилась по извилинам моего мозга, вроде велосипедиста по треку, целую неделю после дефлорации Алёнки, а заодно и лишения девственности иллюзий сугубо персональных.
      
       &&&
       Конфиденциальное известие, что Его Писательство заточён во внутренней тюрьме КГБ, по тусне разнеслось быстрее депеш-молний. Следующим вечером в кавярне Тройки, куда я заглянул вмазаться кофием, ко мне подрулил почти трезвёхонький Валера Л. и вместо того, чтобы грузить спиртом с виршами, попросил "рассказать о Свиридове". Максимально грязной диверсией, вроде неизлечимый триппер, затем поползли упорные слухи, что среди нас затихарился стукач. Противно, но сплетня подтвердилась - Костя Бессмертный разнюхал "у своих". Кристальная порядочность Кости Бессмертного сомнений не вызывала: профиль его работы был совершенно иным. Аналитик Костя Бессмертный вкалывал на КГБ хорошим специалистом по войне, терроризму и межнациональным конфликтам.
       Согласованно уверенное подозрение в стукачестве пало на меня, ущербного. Не буду врать. Публичную обструкцию мне никто не устраивал. Нет. Однако будто по мановению гаишного жезла тусня засторонилась от меня, вроде как от прокажённого. Моё субтильное присутствие заставляло всех замолкать и коситься на меня с презрительностью. А однажды, опять-таки в Тройке, мне метафорически плюнули в рожу.
       - В Библии не хватает одной заповеди. Не делай впадлу, - обронил Урел брезгливо, кивнув на книжицу, выглядывавшую из моего кармана.
       Секрет прост, типа хозяйственное мыло: обыкновенно козлами отпущения выбирают беззащитных, а злобными подставами обременяют доверчивых. Впрочем, про жертвенных животных и вероломство людей мне тогда не помышлялось. Пожалуй лишь Ной и Людмила не изменили ко мне отношения, недоумевая, какого хуя тусня на меня огульно окрысилась.
       Изоляция. Бойкот. Что страшнее и обиднее, когда того не заслуживаешь?
       Я снова играл в мёртвого. Желая отречься от всеобщего недоверия и презрения, алкая забытья в пусть даже воображаемой смерти, я наполнял ванну тёплой водой, погружался в неё, напрочь выпускал из лёгких воздух и плавно оседал на дно. Там, на дне, не ощущая ни радости, ни печали, полностью расслабившись, я чувствовал себя почти мёртвым. Вода не выталкивала тело, лишь раскачивала... Возвращаясь затем к жизни, я выходил из ванной спокойным, точно угол бани или Шакьямуни, и личные обиды с неприятностями виделись мне временно в ничтожно мелком масштабе.
      
       &&&
       Спустя пять суток после того, как советские органы захапали Свиридова, разразился международный скандал. Некий забугорный голос принялся вещать в радиоэфире строками автора, на его Родине фактически запрещённого. В частности, "глас" сообщил, что зачастую не выдерживая стиля, Его Писательство, то нежно-тонкий и возвышенный, то вдруг - трах-бах - и объёмно грубый и даже низменный. "Набокова и Рабле разделяет не одно столетие. Однако полистать их возможно попеременно, или наоборот. Впрочем, это удаётся несколько медленно", - парировал Свиридов из моего VEFа. "Магнетизм Ваших книг заключается..." - подвешивая, наводил мосты радиожурналист. "Думаю, всё просто, как батон за тринадцать копеек. Мой фокус заключается в коллективном подсознательном, которому никогда не проявиться в коллективном сознательном. Частичка. Просто я умело её выражаю. Частичка, заметьте! Однако может случиться, что завтра эта частичка превратится в шелуху или, например, в субъект, способный превращать субъекты в объекты, могущий быть не только современником - классиком, каковым является Иисус Христос. Впрочем... Буратину недолго стругануть: сыскался бы скромный столяр и лживая проститутка. Христианский Бог жесток и злопамятен. Он наказывает при жизни и мстит даже после смерти", - нагло заявлял Свиридов. "Что Вы хотите этим сказать?" - вопрошал эпатированный ведущий. "Растёт всё снизу вверх, а падает - сверху вниз. Кому куда?! - отвечал ведомый. - Существует один моральный аспект - описывать объекты в прошлом времени при теперешней их жизни или наоборот? Был?! Или есть?! Тождественная значимость твоей оценки сообразуется с общей правильностью! Остаться на века или пёрнуть в Вечность?!" Радиожурналист предполагал, что многоточие (по числу - три), часто используемое Его Писательством, является неким шифром. "Известно, что в христианстве Бог триедин. Отец, Сын и Святой Дух. Три точки, скомпрессованные в одну", - намекал радиокритик. "Последняя книга Библии Апокалипсис знаменательна проекциями оппонента триединого Бога. А именно: Лжепророк, Антихрист и Сатана. Кроме того... Движение тел в земном поле тяготения подчинено трём принципам. Если скорость тела на орбите больше семи целых девяносто трёх сотых километра в секунду, но меньше одиннадцати целых двух десятых, то траектория представляет собой эллипс. Если же она равна одиннадцати целым двум десятым километрам в секунду, то - парабола. А при начальной скорости свыше одиннадцати целых двух десятых - гипербола. Кстати, в двух последних случаях тело непременно покинет земное поле тяготения и уйдёт в межпланетное пространство", - как-то туманно подредактировал Свиридов. "Писатель,- комментировалось "гласом", - явно использует некий тайный шифр..."
       О том, что Свиридов в данный момент находился в следственном изоляторе Конторы Глубокого Бурения за бугром, по всей вероятности, не знали. Иначе... А ещё через два дня, на день третий, вернее в понедельник, Свиридова выпустили. Выглядел Свиридов так, что хотелось толпами выбрасывать перед ним руки в "хайль Гитлер" и кричать "аве Цезарь", приветствуя его, такого недосягаемого и сосредоточенного над чем-то своим потаённым и далеко идущим.
       - Очень рада за тебя, - сказала ему при встрече Людмила.
       - И я очень рад, что ты очень рада, - отшутился Свиридов ворчливо.
       Обнявшись с Ноем, они улыбнулись с пониманием.
       Испытующе долго подавив мне глазное дно своим свинцово-усталым взглядом, прямо Ел Акс23, протянув жёсткую кисть, смешно растопырившись пальцами, Свиридов сказал:
       - Я знаю, сдал меня кто-то из своих. Я знаю, многие думают на тебя. Я знаю, что они ошибаются.
       По-доброму ухмыльнувшись, Ной со значением поднял телефонную трубу и крутанул диск аппарата указательным, набирая шестизначную цифру требуемого номера. Терпеливо дождавшись связи, Ной открытым текстом, игнорируя опасность перед вполне вероятной "прослушкой", шутливо-загадочно произнёс:
       - У меня есть план...
       - Ебанатик, - пожала Людмила плечами.
       - ...дальнейших действий, - закончил Ной начатую фразу и лукаво мне подмигнул.
       Освобождение Его Писательства из-под стражи мы отметили вполне камерно - Ной, я, Людмила и виновник торжества. Периодически ингалируясь Ветром Монголии, приобретя в валютнике квадратный цилиндр джина "Бифитер" и тоник в пластиковом резервуаре, мы приватно смешивали магазинные ингредиенты на вкус, добиваясь нужной консистенции.
       Перегруженный алкалоидами, Его Писательство признался, что запертый в тесноте коробки из четырех стен вкупе с полом и потолком он многое понял от нехуй там делать. Выждав многозначительную паузу, он предложил замутить новую религию.
       - Дебилы, чего гогочете?! - занудствовал он. - Проще пареной репы. Пару-тройку чудес, пару-тройку пророчеств. Рыбный день обязательно учредим. Людишки его называют священным. Например, мусульмане его в пятницу справляют, иудеи в субботу, христиане в воскресенье. А наш рыбный день будет в понедельник!
       - Понедельник день тяжёлый, - сомневалась Людмила, поглаживая по щетинистой щеке Ноя, не просыхавшего с пятницы.
       - Вот! Именно поэтому его необходимо облегчить законодательно, - неугомонно гнул своё Его Писательство. - Ты, Ной, Людку не слушай. Мало того, что проблядь и лахудра, так она, к тому же, и дура. Вообще-то, бабы почти все дуры. Нас, непреклонных мужиков, они вводят в мохнатый круг персональных интересов банальными месячными и беременностью. Хромосомная предрасположенность. Природа! Мать... её.
       - Ой, подруга. Не говори! Всё бегом, всё бегом. Удовольствия от жизни никакого, - придуривалась Людмила издевательски.
       Способов забивки косяков - немерено. Использованный Его Писательством вариант, возможно, числился эксклюзивным. Революционно-основательно расположив какую-нибудь листовку, он высыпал на неё траву, скатывал её ядрами-катышками и забивал их плотно в ствол папиросы-штакетины, вспомогаясь топорно обскубленным шомполом-карандашиком. Меня, наблюдавшего процесс, иногда дюже-шибко проглючивало, ибо прямо на макитре Свиридова тогда пририсовывалась будёновка. Тогда меня сильно пробивало на ха-ха. Тогда, диковато всхлипывая, я ржал, а он недоумевал: "Шо такое?". Естественно, причину моего поведения я способен был объяснить без особого труда. Только мне казалось, что этим я бы его обидел. Отмахиваясь на законный его вопрос по вышеприведённой причине (дескать, ничего, ничего страшного), я выслушивал его обиженное бурчание: "Дебил!"
       Впрочем, не о том. Традиционно забив косячок при помощи шомпола-карандаша, потаращившись гневно на ритуально диковатое ржание со всхлипыванием, осведомившись "шо такое?" и продиагностировав "дебил!", Его Писательство признался, что собирается когда-нибудь сделать некий динамичный кинофильм с тормозящими пространственными вкраплениями, описывающими неспешное, в ритме марихуаны, существование главного героя повествования, персонажа в бежевых сапогах на шнуровке, бледно-голубых джинсах "левайс" 501-ой модели и пепельного цвета хэбэшном гольфе. Что такое тормозящие пространственные вкрапления? Например, герой не спеша входит в дом, разыскивает на книжной полке припрятанный косяк с травой, выкуривает его, засунув руки в карманы, смотрит через окно на срываемые ветром с деревьев скрюченно-шелестящие какашки, вынимает из пахнущего фреоном холодильника снарядик калибра 0,33 джин-тоника, откупоривает его, прилично так бурболит, ставит бутылку на пол, ложится, в чём есть, на огромный угловой диван и врубает пультом-дистейшеном классный музон.
       - Угловатость его дивана в подсознании зрителя, разумеется, будет рифмоваться не только со "своим углом", но плюс с "загнанным в угол". Определённо, - обронил Свиридов и продолжил уже на драйве: - Обалденный катамаран Планта с Пейджем, иллюстрирующий пропащую жизнь у Чёрного моря... Набережная, девушка, закат... резко переплывающий в пустыню, среди которой он мчится на "ягуаре".
       - Мчится на ягуаре?! Похож на Дионисия, - подметил Ной прицельно.
       - Похож, - чуть притормозив подтвердил Свиридов, словно вспоминая датированную IV веком до нашей эры мозаику из города Пеллы.
       Гротескно-патетически задумавшись, Свиридов определил создание своего прототипа непонятным термином "пиар", своё повествование в целом назвал "вип-промоушн", а себя - "толковым имиджмейкером". Клятвенно обещался при случае сделать этот кинофильм. Его Писательство уверял, что Бог, спустившийся к Дьяволу, - зрелище гораздо милее-печальное, нежели Дьявол, поднявшийся до Бога, говорил, что М-6 - прогрессивная группа и совсем не удивительно, если когда-нибудь в присущей им жёстко-романтичной манере они выступят в защиту экологии или животных, ибо М-6 изначально ориентирована на общечеловеческие ценности. Рассказывал Его Писательство про эпизод, когда совершенно беcчувственно понял чью-то социальную сущность. "Было ни холодно, ни жарко. Просто я понял что такое бывает", - сказал он. Он рассказывал, как однажды ему временно отказала какая-то из его девиц, как поначалу злившийся в публичном одиночестве, он после благодарил в своей келье Бога, за предоставившееся забавное общение.
       - У мужиков тоже кое-чего в загашнике! - изменял вектор Свиридов.
       - Только не у всех, - сказал Ной. Полуфлегматичная физиономия крупным шрифтом калиграфила его принадлежность.
       - А вообще-то, Людка - хорошая ты баба... Жалко дать тебе нечего... Короче, не бзди, старуха. Сущность не твоя.
       - Свиридов, а ведь ты махровый исламист. Ортодоксальный. Женщину за человека не держишь, - совестила Людмила.
       - Неправда, неправда. Не всех, не всех.
       - Ладно, проехали, - примирялась Людмила. - Слушай, Свиридов, можно вопросик?
       - Можно, - великодушничал Свиридов. - Хотя... Вопросики у тебя пиз-детские.
       - Чего-то я ловлю и поймать не могу. Чего ты там делал? В келье. Дрочил, что ли?
       - Дура!!!
       Скоординировавшись после третьей ингаляции Ветром Монголии, Его Писательство рвано объяснил, что всё бывает впервые, иначе не возникали б империи, и всё бывает, иначе б империи не рассыпались. Поднакренившись, он задавался вслух идиотскими вопросами, типа: "что чувствует труп".
       - Как же закон?! В смысле сохранения энергии! Его что?! Отменить?! Душа обладает чувствами?! Должно быть обладает. Но чувства осмысливаются и классифицируются нашей ментальностью! Получается, разум способен реагировать на раздражители чувством?! Но ведь это абсурд!!! - ревел он, как Днепр широкий.
       - Дружок у вас, ребята... Ну и ну, - отозвалась Людмила уравновешенно в пику.
       Однако всё это частности. Освобождение Его Писательства в целом сопровождалось триумфаторскими почестями: тусня его приветствовала стоя. А поскольку обыкновенно мы присутствовали вместе, и доброе его расположение ко мне не осталось незамеченным, то отношение ко мне тусни резко переменилось. Некоторые даже пытались извиниться. Я не таил обиду, не точил зуб и прощал с удовольствием.
      
       &&&
       Примерно синхронно, когда Свиридова "там" практически официально признали, когда для местных властей он вылепился фигурой если не одиозной, то уж точно не совсем желательной, когда в Минске число продвинутого народа день ото дня множилось и тому определённо способствовал подпольно растиражированный самиздат Его Писательства, у Ноя возникли напряги, которые он старался скрыть от нас (людей ближнего круга). Пытаясь выкрутиться самостоятельно, Ной подсел на порошок. Причём конкретно. Первопричиной своей подавленности Ной упорно считал материальные трудности: именно отсутствие денег его тяготило. Постепенно Ной продал почти всё ценное из своей коллекции, действительно ценное. Наготу стен укрывал лишь постер Джимми Хендрикса и какие-то странные гербарии из записочек, квитанций, иконостаса друзей... Ной даже продал свой роскошный кожаный диван и притащил вместо него тахту-развалюху. Он продал даже любимые книги!
       - Хуйня война. Главное - манёвры, - заверял Ной, горько усмехаясь. - Доживём до понедельника. Выкуплю.
       Досконально выгребая из своей "халупы" всё коммерческое, Ной додумался кое-что - в том числе запаянные в пластиковый пакетик восемь граммов яда гюрзы, слишком долго не находящие покупателя - отдать мне на сохранение. Вещицы я надёжно припрятал дома у бабушки.
       Последним временем Ной сделался особенно мрачным, а юмор его был уже даже не чёрным - скорее напоминал юмор висельника. Последний раз Ной по-настоящему был весел лишь в день освобождения Свиридова, когда, долганув бабла, мы закатили пирушку у него на квартире. Пристнопамятно тогда же случилось ещё неожиданно приятственное. Помню, Людмила почапала на кухню, чтобы приготовить там яичницу, и вдруг оттуда послышался её крик, затем истеричный смех. Перепуганные, ворвавшись в камбуз, мы обнаружили причину бурного проявления чувств нашей подруги: беспомощно скребя морщинистыми лапками и недоуменно ворочая клювастой башкой, стационарясь при том напрочь, по выбеленной стене кухни ползла черепаха.
       - Проснулась, - ластился к ней Свиридов обрадованно.
       - С воскрешением тебя, Свиридов, - приветствовал Ной гостеприимно, отдалбливая рептилию аккуратными ударами стамески и молотка от прокопченной плоскости, на которой она держалась, связанная засохшим сапожным клеем.
       На ороговевшем брюхе рептилии навсегда (если считать жизнь вечностью) осталась метка - кусочек намертво присохшей штукатурки, которую Свиридов отказался зачистить напильником.
      
       &&&
       Некоторые выглядят точно новенький никелированный рубль с чеканным профилем Ленина, кто-то - будто облака в мае, хотя попадаются и похожие на пресловутую маленькую девочку, которая была такой страшной, что родители подвешивали ей на шею котлету, чтобы с ней играли собаки.
       - Ты почему в глаза не смотришь?! - выпытывал Верещагина мужчина подозрительно поношенной наружности.
       Оба они е-два (такой вот ход) на ногах стояли.
       Известное дело, алкаши спят с включённым радио, дабы хоть чуть-чуть заглушить под своей черепушкой неугомонную балаболку, которая невыносимо терзает и мешает спать. Ежели нет денег (или желания) на психоаналитика, то остаётся только радио слушать под собственный же храп, коль радио отсутствует по причине сломанности, то ищут поддержку среди людских масс.
       - Проблемы? - проявил Свиридов участие. - Кто он такой?
       - Проблем нет. Кто он мне не известно, - ответил Верещагин интеллигентно, забрал у мужчины бутылку вина "Букет Молдавии", отхлебнул и передал Свиридову.
       - Чьё вино? - деликатно осведомился Свиридов перед приобщением.
       - Молдавское, - ответил Верещагин неуверенно.
       - Я спрашиваю чьё?!
       - Моё, - заверил Верещагин.
       - Почему в глаза не смотришь? - вопрошал мужчина требовательно.
       - Этого где взял? - спросил Свиридов, кивнув на мужчину.
       Вместо ответа Верещагин втянул голову в плечи и, таращась навылуп, разом зыркнул на нас своими впучок косыми глазами: правым на меня, левым - на Свиридова.
       Глотнув из горла по разу, мы кинули незнакомца в подворотне возле Главпочтамта вместе с почти вынюханным "букетом Молдавии", а сами побрели по главной магистрали Минска, по-весеннему освещённой. Дошаркав до Грицевца, мы повернули на Ленина... У магазина с продуктами питания, что напротив ресторана "Потсдам", схлестнулись с Олегом Грабом и Славкой.
       - Ваше Писательство! - закричал Олег издалека.
       - Приветствую Вас, господин Свиридов, - был чопорен Славка. - Господин Сфинкс... Господин Верещагин...
       По случаю встречи, мы прикупили пару болгарских пузырей "Монастырская изба" и, полетав над окрестностями, приземлились во дворике в беседке.
       - Свиридов, я басню сочинил. Оцени профессионально, будь так добёр, - попросил Олег, после первой опустошённой бутылки и, особого приглашения не дожидаясь, артистично продекламировал:
       "Жопа и Соловей"
      
       Сказала Жопа: "Ф-у-у-у!",
       Услышав трели Соловья.
       "Такую фальшь не в силах
       Слышать Я.
       Да, если поднатужусь,
       То так спою и Я!"
       И поднатужиться решилась...
       Но крякнув,
       Вдруг, увы, опорожнилась.
      
       Та, к сожаленью, поняла не сразу.
       Что лучше бы ей петь в масштабах унитаза.
      
       Покуда принципиальный в своей беспринципности Олег зачитывал сие произведение, Славка напряжённо пялился, заинтригованный Верещагин косился, силясь сфокусироваться на Олеге и синхронно на Свиридове, а Свиридов щурился.
       - Ну, как? - провоцировал Олег.
       - Солидная басня. Поэтично, - не поддавался Свиридов. - Только на месте Жопы мне оказаться не улыбается.
       - Корчишь из себя Солженицына. Графоман! - завёлся Олег нешутливо. - Свиридов, ёпт, ты такой же как и я... или он... или он... или те. Бумажка в дупле рвалась у каждого... Чем ты лучше нас?!
       - Ничем, - хладнокровничал Свиридов.
       Иронично усмехаясь уголками губ, будто ему говоря: "Солнце говном не закидаешь", Свиридов раздражал Олега, типа соль в очке.
       - Антуражу-то! Да если бы тебя не повязали, разве враги бы тебя читали? Ва-а-аше Писа-а-ательство! Непокорённый...
       Почему-то мне вспомнилось тогда, как однажды, вспоминая развратницу Глюкозу по имени Даша недобрыми словами, из которых стало понятно, что пережить дикое нашествие лобковых вшей досталось и конкретно ему, Свиридов вдруг примолк, будто вслушиваясь в песнь северо-западного ветра, и заговорил о величественной архитектуре Ленинграда, среди которой была и улица Непокорённых, в одном из домов которой была прописана грешная на чистоту Даша Глюкоза. Кстати, сия улица-стрит замечательна ещё и тем, что по всей её нехилой протяженности не располагается ни одного перекрёстка, то есть никакая из улиц улицу Непокорённых не пересекает. Поэтому по пути следования троллейбуса названия остановок удручают безыскусным математизмом и даже некой безыдейностью: они банально пронумерованы. Навроде улиц-стрит в мегаполисах США. Например, если ближайший от остановки дом N24, то и название то же... Водила так и объявляет: "Непокорённых 24, следующая - Непокорённых 48". И так далее, и так далее, и так далее... Конечная же остановка - Пискарёвское кладбище. Водила так и объявляет: "Непокорённых (...), следующая конечная - Пискарёвское кладбище". Забавное такое путешествие. Не правда ли? Впрочем, лобковые вши Даши Глюкозы в таком ракурсе выглядели не таким уж и страшным бедствием. Тем более, что мы справились с ними практически с минимальными потерями. Могла бы ведь заразить и чем-нибудь посерьёзнее! Впрочем, винить Дашу Глюкозу можно было только лишь за неразборчивость в выборе сексуальных партнёров. Хотя каждый из нас вроде как был вполне достойным. Но кто кого заразил первым - не понятно. Теоретически, своих лобковых вшей Даша Глюкоза могла подцепить даже не в Ленинграде, а - в Минске.
       - А жить-то тогда как? Непокорённому, - прогундосил Свиридов.
       - Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, - выскочил Славка школяром-отличником.
       - Чтобы на том свете нас не мучило похмелье, - задвинул версию Верещагин.
       - Вот это дело! - воскликнул Олег, хватанул "Монастырскую избу" и размахнулся...
       Мы замерли обомлённо, а Верещагин аж хавальник приоткрыл от удивления.
       - Пересцали? - поддел Олег злодейски и забурболил, присосавшись.
       Под воздействием винных паров героический Олег Граб до бурой гематомы на щёках стращал Свиридова историями, главным монстром которых была воспитательница детсада Антонина Семёновна, обладательница сонно-еврейских зенок навыкате, словно распираемых базедовым недугом, и мегатонных грудей, едва вмещавшихся в бюстгалтер, который при желании легко трансформировался швейным способом в парочку десантных парашютов или двести детских тюбетеек. Типа защищаясь привилегированно-бесправным классом (детьми), ябедничая и исповедуясь, Олег вскользь выпытывал у Его Писательства про творчестово.
       - Лапуту, Бальнибарби, Лаггнег или Глаббдобдриб давно открыты. Будем открывать новые территории. Будем рассказывать про новых персонажей. Пографоманим про идиотов из города Минска. Скажем, про тебя, Олег, - ответил ему Свиридов.
       Симптоматично, что глубина законспирированности агента далеко не всегда прямопропорциональна ценности получаемой от него информации. Говорят, случаются и двойные агенты, которые сливают и ложную информацию. Аспект диагноза тогда меня не волновал, ибо он зависил от симптомов. Очень любопытно мне было тогда, кто и зачем сдал Свиридова. Меня просто пробило на лютую измену. Личных обид я вовсе не таил. Впрочем, почему подозрение пало именно на меня ущербного, который не мог ответить, тоже, естественно, интересовало. Компенсаций мне не требовалось. Я просто хотел знать. Главное, мне было очень любопытно действие властей в отношении Свиридова. Ведь он, Свиридов, по сути не был антисоветчиком. Мало того, я слышал своими ушами его речи о симпатичной ему новой общности homo soveticus(ов), про вполне весомые достижения государственной формации под названием СССР. Асоциальность Свиридова была, на мой взгляд, слишком притянутым поводом для его ареста. Политикой ни Свиридов, ни кто-либо из нашего круга не занимался и даже не планировал заниматься. Никакой угрозы для власти мы, думаю, не представляли. Самиздат? Полагаю, не совсем серьёзно. Разве серьёзно привлекать за Набокова? Тем более, за стихи. Прошли уже те времена. Сталин с Бериея были старательно вымараны из истории, власть их старалась замалчивать. И всё-таки... Очень любопытно мне было тогда, кто и зачем сдал Свиридова. Я внимательно слушал и смотрел на Олега Граба и Верещагина, и, сидя на лютой измене, подозревал любого из них с маниакальной готовностью.
       Помню, Верещагин прогнал гружёную телегу - тем, кто лучше...
       - Короче, в уютном московском дворике, - глаголил он, ехидно лыбясь, - дворник подметал двор, и отгонял своею метлой мальчика, который бегал с деревянным мечом и сильно мешал женщине, которая сидела на скамейке и читала книгу Эрих-Марии Ремарка. Синхронно с тем Эрих-Мария Ремарк присутствовал на званом ужине у рейхсканцлера, вкушал "Шато" урожая 1924 года и грустно размышлял: "Писатель я хороший. Правдивых книжек много написал. Однако, Эрнест Хемингуэй всё-таки пишет лучше". Приблизительно точно тогда же Эрнест Хемингуэй сидел в плетёном кресле, окружённый островом Куба с мурлычащими кошками, заливал лейку шотландским виски и думал: "Писатель я клёвый. Лауреат даже Нобелевской премии. Только, блядь, Андрей Платонов пишет лучше". А тем временем, Андрей Платонов подметал уютный московский дворик, и отгонял своею метлою мальчика с деревянным мечом, который мешал женщине, сидевшей на скамейке и читавшей книгу Эрих-Марии Ремарка.
       Пролоббировав альбом "Kill'em all" группы "Metallica", Олег Граб дюже энергично заморачивался пеласгами (древнейший народ Эллады), восторгался их северным ветром по имени Борей, который помогал зачинать местным кобылам "тутэйшых" жеребят, если они к нему поворачивались задом, совестился непонятками с "Борей-мозгоёбом", декламировал хайку какого-то современного белорусского поэта-самурая.
      
       Дети в парке оседлали пони.
       Возбудился пони,
       шнягой землю доставая.
       Первые весенние денёчки.
      
       Разрулившись с ребятами, я плутал по Минску в каботажном плавании и врезался, типа "Титаник", в Пенхасика, похожего на Жуньчжи (так звали Мао Цзедуна в юности) и почти что конгруэнтно на Менахема Бегина.
       Антисемитный сионист Пенхасик (ходячий парадокс), как всегда, измывался крепко изощрённо. Путаную философию Пенхасика можно было систематизировать следующим образом. И так. Империи, по словам Пенхасика, евреев обычно не любят до отвращения, ибо формой империй является культ тела, а идеология, базирующаяся на постулате, что человек равен Богу, - является секретной сутью, так сказать, основополагающим его содержанием. Странно, но Третий Рейх и Античность очень Пенхасику импонировали, а СССР он вообще причислял к передовым шедеврам современной цивилизации. Парадоксальность Пенхасика была очевидна. Однако противоречить ему я совершенно не собирался. Чувствовалось, что он поднатаскался где-то разного груза. Чувствовалось, что он со мной хитрит. Уж точно про Третий Рейх он загнул, чтобы снискать моё доверие. В принципе, Пенхасик шибко донимал меня бредятиной почти всегда, и всегда ошибался лишь только в свою пользу. Травы у меня при себе не было, а долго выдерживать Пенхасика было утомительным: последовательность ведь хороша лишь в том случае, если продвигается она в нужном направлении; опять-таки от чувака (или чувихи) бывает такой негатив прёт, что даже порой испытываешь к нему (или к ней) устойчивую симпатию, а бывает и позитив до отвращения.
       Попетлявшись, дорога привела меня к магазину "Книги", где работала зоологица Анна Дмитриевна. Однако, увы... День закончился тем, что в кипящую воду с вываренным мясом и овощами я кинул Laurus nobilis (лавр благородный), который матушка по-свойски называла "лаврушкой".
      
       &&&
       7 апреля красным днём в государственном календаре СССР не был отмечен. Зато всем православным СССР хорошо известно, что 7 апреля - это Благовещенье, один из главных церковных праздников. По-прежнему будучи комсомольцем (меня никто из организации не исключал), хотя к тому времени уже давно обходясь без обязательного налогообложения, мне, вроде как, не пристало праздновать, а тем паче отправлять религиозные культы, между прочим, что я вполне успешно и делал, впрочем, скорее не делал. Ведь даже Карл Маркс (старый наркоман) предупреждал: "Религия - это опиум для народа!" Он знал, как любит наш народ кайфануть. Не суть. Главное, что 7 апреля - День Рождения моей любимой тётки Тамары! Разумеется, этот праздник мы отмечали в узком семейном кругу. Правда, из года в год накануне 7 апреля и, естественно, в сам День бабушка настойчиво напоминала, что в такой (!) большой религиозный праздник делать ничего нельзя просто категорически! Это было почти табу. "Птичка гнёздышко не въёт, девка косу не плетёт", - приговаривала она весьма поучительно. Впрочем, здесь присутствовало некое лукавство, ибо посуду после застолья мыть, конечно же, полагалось, но вот выносить мусор было строжайше запрещено. Такая вот странная избирательность. Или например, если бы кто-нибудь из семьи увидел, что 7 апреля я зашиваю дырки в носках, то скандал бы разразился неминуемо. Кстати, священное ничегонеделание в нашем довольно узком семейном кругу, сократившемся со смерью моего любимого деда Мечика ровно до пяти особей, было сродни навязчевой идее. Во всяком случае, мой единственный дядька Гена и мама, которая родилась аккурат на Крещенье, горячо поддерживали бабушку и её доморощенную философию. Лишь только я один в семье был отщепенцем. Когда я мог говорить, я честно высказывал им в лицо об их чудовищном мракобесии. Теперь я молчал. Теперь я молчал почти так же тихонечко как покойный дед Мечик, у которого я числился в любимчиках, который умер, когда мне было 7 лет от роду, который умел завинчивать гайки в семье так, что у него всё работало. Теперь я молчал... Тем более, в День Рождения моей любимой тётки Тамары. Однако парадокс заключался в том, что моя любимая тётка Тамара, родившаяся на православное Благовещенье, была крещена в католичество! Ну скажите мне, разве это не глупость - отмечать католику православные праздники? Абсурд!!! Тогда уж давайте соблюдать абсолютно все религиозные праздники! Мусульманские, иудейские, индуистские... А чего?! Логично! На всякий случай! И вообще! Смотрим на календарь. Юбилей Коми-Пермяцкого округа?! Отмечаем, то есть ничего не делаем! 62 года Назыму Хикмету - бьём баклуши! Так же нет возражений против других праздников. Скажем, профессиональных. Ладно, проехали. Таких семей, как у меня, хватает. Чего уж там, когда в Израиле ортодоксальные евреи в свой шаббат, который у советских работяг-халтурщиков да ведьм-колдунов шабашем называется, а у обычных гражданских - субботой, так вот эти самые евреи по нашим субботам не хотят работать. Вернее, им вера запрещает. Фигурально выражаясь, их религия запрещает им в субботний день палец о палец ударить. В ортодоксальных еврейских семьях по субботам нанимают специального человека, который включает для них свет в туалете и смывает говно в унитаз. А вдобавок, говорят, их Кнессет (орган управления страной) на полном серьёзе обсуждает на своих парламентских заседаниях является ли работой в священный субботний день протирание после дефекации жопы салфеткой! Да фиг с ними! Или Бог? Как там?! Меня больше волновали мои сородичи. Ведь мы - не евреи! Однако... Теперь я молчал. Поэтому свои сугубо бытовые проблемы, возникшие 7 апреля, я предпочёл решить тайно.
      
       &&&
       Общеизвестно, что монополию на производство и продажу алкоголя и табака в СССР держало государство. Партизанское движение алкоголиков (самогонщики) существовало так же почти в индустриальной степени. На Руси пили исстари. Летописи сообщают, что на Руси алкоголь пили ещё задолго до введения монополии. Конкретно спаивать народ стал Иван IV Грозный, когда учредил кабаки, специальные питейные заведения строго контролируемые государством. Касаемо табака, так завёз оный в Россию не Христофор Колумб, а царь Пётр I Великий. Мало того, что монарх сам пристрастился к этому "чёртову зелью", так он к тому же заставил его употреблять своих подданных невзирая на их сопротивление. Лично я был просто несказанно удивлён, когда накануне Дня космонавтики услышал из разговора Ноя со Свиридовым, что в Эфиопии ещё недавно был правитель, который легализовал употребление марихуаны на государственном уровне. Вдобавок, генсек Брежнев проявил к нему дружеское участие и сделал широкий жест, подарив ему самолёт из парка гражданской авиации, хотя на территории Эфиопии не было ни одного аэродрома, ни одной влётной полосы, ни одного лётчика, не говоря уже о диспетчерах. Так что самолёт, долетев до жаркой земли Эфиопии, застрял где-то за ненадобностью намертво, как памятник вопиющей нерачительности. Ной и Свиридов очень сильно сожалели о несвоевременной кончине Леонида Ильича, ибо вполне серьёзно были уверены, что самой большой вершиной его правления стала бы легализация марихуаны, в результате чего она получила бы законное распространение и далее, скажем, в странах Варшавского договора. И далее по планете. Правителя из Эфиопии, кстати, звали Тафари Маконен, но народ его выдвинул из скромных губернаторов в цари, и нарёк его звучным именем - Хайле Силассие Первый.
       12 апреля, День космонавтики, мы отмечали на крышке многоэтажки по Сурганова, где обитали именитые художники, в частности - известный график - папа Жоры-Жирафа. Сам же Жора со своей мамой были прописаны на рабочей окраине - в Чижовке. Папа Жоры-Жирафа, к сожалению, торчал дома, а нас, к сожалению или к счастью, собралось многовато: Жора-Жираф, Ной, я, две девчонки (имён не помню: условно - Рыженькая и Кучерявенькая), Свиридов, Фризби и Метроном. Хаотично быстро прийдя к консенсусу, мы порешили забраться на крышу - поближе к Богу, подальше от папы. Помню, мы изрядно запаслись топливом (пивом, марихуаной и пластилинчиком). Поверьте, при особенно остром желании можно было запросто даже на Луну или Марс взлететь...
       - Ара э... - выразился Метроном как-то непонятно, в неком псевдоармянском стиле, обращая внимание Жоры-Жирафа на девушку в ситцевом сарафане, шагавшей к подъезду походкой, в которой сквозила явная независимость.
       - Странноватая маленечко, - охарактеризовал её Жора-Жираф с высоты многоэтажки. - Бегает по утрам.
       - Феминистка?! - выпытывал Метроном.
       - С парнем живёт, с таким симпатичным.
       - Вместе бегают?
       - Никогда его с ней рядом не видел.
       - Неважная у неё с ним жизнь, видимо. Поскорей бы ночь прошла и опрометью... на пробежку.
       - Раскатал губу. Закатай обратно!
       Нам было тепло и сухо. Было около 23.00. Безмятежно мы пивасили "Жигулёвское", дымили папиросами, напичканными пластилинчиком, и загибались от хохота с анекдотов, которые ловко травили Ной со Свиридовым. Потом мы играли в ракеты. У-у-у-у-у... Стартом командовал Ной. Мы улетали... и звезды приближались вплотную. А когда Фризби заулетала почти насовсем, мы стопорнулись.
       Помню, недолетев (или наоборот) Жора-Жираф отключился прямо на краю крыши и валялся там, свесив с карниза ногу, беспечно ею болтая. Помню, Метроном хандрил. Помню, под всеобщий расслабон Ной повёл Рыженькую к башне с телеантеннами. А Кучерявенькая, помню, сидела рядом со мной пьяно-молчаливо. Помню, Свиридов рассказывал, размахивая руками, почти невменяемой Фризби нечто смешное, а она реагировала на это будто в рапиде.
       Среди напрочь задернутой прохудившимся покрывалом ночи, просвечиваемой сквозь глухую темень пробитыми дырочками звёзд и туманным блюдцем Луны, пляшущий огонёк сигареты в пальцах Свиридова казался внеземным... Созерцая его, как полуумок, я уверенно полагал, что именно он, только не Свиридов...
       Однажды летом поучаствовав в некой дикой оргии, рассказывал огонёк, где каждый до безобразности гудел свою визгливую ноту, вливаясь затем в причудливую какофонию, Свиридов вдруг захотел покурить... Очунял Свиридов, когда Солнце поджаривало Америку, а табака увы-увы-увы... Напялил на себя Свиридов одежду и собрался спуститься на улицу, чтобы там насшибать. Только вознамерился он совершить намеченное, как пробудился вумат разболтанный Зюдловский, которому тоже не терпелось... "Нешкрабецца нешта. Пасмалiць трэба, - сказал он и тут же, отвергая уговоры Свиридова, заверил: - Пачакай. Зараз зробiм". Июльское тепло. Призрачно горел ночной Минск. Предприимчивый и лениво-вальяжный, Зюдловский обул на себя лишь китайские кеды, отчего вкупе с синими сатиновыми трусами, украшенными червоными лампасами, он походил на перегруженного алкоголем спортсмена, а Свиридов таким образом уподоблялся тренеру обременённому той же ношей. Лиховатым таким тандемом они проветривались по спящему Минску... Прохожих не было, проезжие не тормозили. Продолжалось так некоротковато... Нежелательную встречу на машине Свиридов засёк ещё издалека. "Сваливаем", - очковал Свиридов. "Чаму?" - понтился Зюдловский. "Баклажаны", - пояснил Свиридов. "Цыгаркамi зараз пачастуемся i пойдзем", - упрямился Зюдловский. Ребята успели даже чуть повздорить: Свиридов тянул Зюдловского от наряда за угол, когда он сопротивлялся. Специальных приёмчиков в арсенале средств воздействия у обоих имелось внушительно. К суетливым, однако, подкатил луноход-ментовоз. "Шаноуныя, вельмi вам удзячны! Але ж не знойдзецца у вас цыгарэткi?" - быковал Зюдловский. "Садись, - предложили ему из автомобиля, - покурим". И открыли дверь... Свиридов сказал, что всё аккурат в порядке, мол, они уже спешно чапают до хаты, но власти свирепо заартачились. У засовываемого в ГАЗон-козёл Зюдловского видон был такой, будто досадное недоразумение вот-вот должно "уладкавацца" и "чакай, любы, зараз"... Свиридова менты брать наотрез отказались - одет он был вполне прилично, к тому же почти протрезвел от экстремальности. Свиридов даже упрашивал их. "Вали отсюда, - посоветовали ему менты. - Вали-вали-ва-а-али..." Следующим утром РОВэДэшники звякнули родакам Зюдловского. Переуганные от их шокирующего предупреждения "с вещами" вусмерть, они пригнали быстро, типа фавориты "Формула-1" за гран-при Монако. Повстречался с Зюдловским Свиридов лишь пополудни. Верхняя губа его распухше выделялась, на лбу бугрилась шишка. "Пасмалiу дык пасмалiу. Во, халера", - посетовал Зюдловский.
       - Балдеешь, плесень? - цеплялся Ной к Людмиле.
       - Просто та-а-аски, - потянулась она.
       - Кислоты не хватает, - ломался Свиридов псевдовато.
       - Какой?! - не догоняла Людмила.
       - Аскорбиновой, блядь, - грубовато жеманничал Свиридов.
       - Зачем? - наивничал Ной.
       - Затем! - огрызался Свиридов.
       Скажите мне на милость, откуда было взяться в Минске 1984-го ЛСД (хотя из грибка спорыньи Альберт Хоффман синтезировал сей продукт ещё аж в 1938-ом)?! Мари Хуана - та к нам регулярно-таки наведывалась. Знаменитый Ветер Монголии...
       Разумеется, маленький, серенький, похожий на слона - это слонёнок. Но в результате, землёй каждый пахнет. В футляр все должны откинуться. Сделано одним, продано другим, третий купил, только ему не нужно, а кому нужно, тот молчит. Это футляр. Гроб то есть. Но и футляр, вернее гроб закопать ведь требуется. А если кругом одиночество?! Такое большое одиночество, что тебя некому даже забрать из морга, места отдыха разочарованных граждан. Свиридову мало было алкоголя с марихуаной. Ему нужны были эксперименты. Впечатлений ему не хватает. ЛСД ему подавай! То семена дурмана, то уже ЛСД! Полагаю, эксперименты Свиридова были косвенно виноваты в том, что Ной практически подсел на героин.
       - Свиридов, ты очень порочен, - укорила его Людмила.
       - Среди всех моих пороков самым страшным был порок сердца, - сказал Свиридов.
       - У тебя был порок сердца?! - удивился Ной.
       - Вернее, подозрение на один из пороков сердца, - уточнил Свиридов.
       - А что? У сердца бывает много пороков? - спросил Ной.
       - Бывает по-разному. Например, у меня был пролапс митрального клапана. Вернее, не сам пролапс, а лишь только подозрение. Такой порок сердца. Это было в детстве, - ответил ему Свиридов.
       - Ну вот. Оказывается, ты был порочен ещё с детства. И порок у тебя поселился прямо в сердце, - резонничала Людмила.
       - Его не было. Было только лишь подозрение, - спокойно отверг Свиридов.
       Касаемо меня лично, то от ЛСД в качестве эксперимента я, может быть, не отказался. К тому же говорят, что ЛСД - галлюциноген, не меняющий метаболизм. Возможно, я попробовал бы ЛСД при случае. Однако, я видел, к чему приводит неумеренность. Видел даже по себе. Видел даже изнутри. Я чувствовал, какую беду несёт мне алкоголь. Вернее, его чрезмерность. Вот марихуана... Впрочем, понадобилось же ведь однажды моей матушке доколупаться до баночки со специями, где прятался, типа в надёжной гавани, целый "корабль" травы под броским сугубо сухопутным названием "Ветер Монголии". Рождённый ползать летать не может. В навигации совершенно не разбираясь, не удосужившись выяснить боевой мощи "корабля" и пункта его назначения, мама потопила его в курином бульоне полностью, типа прах дедушки Изи, отчего блюдо подействовало на неё впечатляюще. Торкнуло конкретно. Матушка просто убилась! Хвала Джа, не буквально. Кораблекрушение потерпевшего "Ветра Монголии" мне было жалко до конфузии. Впрочем, заныканные примерно там же горошины гашиша сохранились невредимыми.
       - Дед служил сторожем в саду, в яблоневом. Вёсочка у чёрта под хвостом. Молодёжь поубегала, заурбанизировалась. Яблоки на хрен никому не упали, а дед за плечо дубальтовку и... Ночами... Днём строгал себе из дуба домовину. Примерялся... Подгадал к сроку. Спецом будто к осени и помер. А яблочки-то с веточек и попадали, и сгнили. Никому они на хрен... Упаковывают деда в домовину... Никак не лезет. Не вмещается. Вытянулся, что ли. В общем то ли гроб мал стал, то ли - дед велик. Не обрубишь же кочан, ходули не отрежешь? Заказали новый... Сварганили такой из свежих досок, обили кумачом... Хвойная смола проступала... А дубовый? Из него сейчас свиньи жрут, как из корыта, - рассказывал Метроном.
       Рыженькая и Кучерявенькая были милыми девушками, хотя и из чужой команды: их выдавали рюшечки, бисер и люрекс плюс нехилые причёски-укладки, вроде у борцов сумо в полном боевом комплекте. Я вовсе не удивился бы, если узнал, что они любят фотиться на фоне чужих автомобилей или, будто на картине Рокотова про Екатерину NII, на выходе из кабака. Скандальная стилистика, допустим, Исами Ногучи была для девушек не так чтобы даже неприемлемой, а просто оскорбительной. Великолепные, как богини любви и красоты, как Афродиты Праксителя, они определённо обладали шармом очарования, но в них таился некий уродливый эксгибиционизм.
       - Сколько дашь? - флиртовала со Свиридовым Кучерявенькая.
       - Полтиник на двоих, - подсчитал Свиридов.
       - Двадцать пять каждой? - уточняла Рыженькая.
       - Я этого не говорил.
       - Не поняла. Сколько тогда кому?! - напряглась Кучерявенькая.
       - Выясняйте без меня, девчонки.
       - Не надо петь военных песен! - возмущалась Рыженькая.
       Александр Сергеевич Пушкин нас учил: "Любви все возрасты покорны". Деньги - ни причём. Полагаете, существует всемирный мужской заговор? Думаете, дискриминация по половому признаку? Ничего подобного. Даже напротив. Ведь обществ, которые защищали бы права мужчин, в природе, вроде как будто, не существует. А женщин... До ебеней матери! Созданный (вероятно, женщиной) принцип, из которого следует, что настоящий мужчина обязан содержать женщину, явно реакционен. Если уж равенство, то равенство до мелочей... Выбивание пыли из ковров, вынос мусора, плюс смертельные пляски в шахтах с отбойными молотками... А почему нет?! Нет. Разделение функций всё-таки должная необходимость. Мальчики обязаны гуляться с оловянными солдатиками, чтобы потом ни капельки не жалеть мясных. Девочки должны учиться пеленать кукол, и пичкать их салатом из одуванчиков да песка, дабы перенести свои знания в реальность... Повнимательнее всмотритесь в Тайдзиту, на символ единения антиподов: уверяю вас, Инь и Янь созданы друг другу в дополнение... Надобно стереть из памяти женщин комплекс амазонок, ликвидировать эту злобную тоску по канувшему в небытие матриархату!
      
       &&&
       Жизнь - это засада, похожая на камеру, где вход не может служить выходом. Жизнь - это засада, в которую мы попадаем, независимо от своей воли плюс внезапно, из которой выбираться самому безумно страшно, но из которой нас сразу же по прибытии начинают выталкивать через единственно возможный выход - смерть. Полагаю, что человек является неким абсорбентом, должным впитывать радости и горести жизни только лишь затем, чтобы перенести их в целостности и сохранности за порог смерти. Зачем? Думаю, затем, чтобы там, за порогом смерти, Кому-то (возможно, Богу) была возможность перевести наши личные впечатления в свой (другой) формат, скажем, из негатива в позитив (или совсем наоборот), и любоваться или разочаровываться, как люди любуются или разочаровываются, разглядывая фотографии в своих альбомах. Жизнь нужна не человеку. Жизнь нужна Тому, Кто устроил эту засаду. А в фотографиях дело или совершенно в ином нам остаётся лишь догадываться.
       Думаю, не ошибусь, если скажу, что примерно 80% белорусов верят в существование Бога, однако не идентифицируют Его ни с Иисусом или Аллахом, ни с Яхве или Кришной, ни с партией или Лениным. Белоруссия - страна исконно униатская. Только из этого следует, что белорусы не знают своего Бога, хотя сие не означает, что Бога у белорусов нет. Молиться Богу, которого знаешь, - очень удобно. Распространение же христианства либо идеологии иной формы - есть экспансия, первопричина глобализации, разрушающая самобытность народов, с вытекающим отсюда полным порабощением. Впрочем. Положительный аспект религиозных доктрин никто, поверьте, не умаляет. Моральный фактор веры - прекрасное сдерживающее средство и воистину организовывающее начало. Предупреждая ваш вопрос "кто я за фрукт, чтобы на подобные темы рассуждать", отвечу - я человек, понимающий условность паспортных данных и биологических параметров, относящийся к своему телу так, как относитесь вы к своей рубашке (она ваша, но она не есть вы!), испытывающий личную боль не более чем отстранённо. По меньшей мере, мне хотелось бы таким образом выглядеть в своих глазах.
       Обыкновенно за мартом следует апрель. Так случилось и в 1984-ом.
       - Церковь всех объединяет, - продолжал Ной. - В церкви перед Богом все равны. И преступник, и его жертва. Здесь судья один.
       - Начесали пёзды и ждут, а рот девочки пахнет могилой, - грубил Свиридов.
       Деликатесы на праздник - корм привычный. Кому что! Кому маца, кому куличи... По заверениям хулигана от литературы Свиридова, встречать торжества новой религии будут обязательными королевскими креветками с устрицами и непременным шампанским "Дом Периньон". Надо - не ждёт. Приближался праздник острова Пасхи (главный хэппининг православных иудейских католиков) и мы приближались... Окрест Кафедрального собора народу было не счесть... А мы народ?.. Конечно! По крайней мере - представители...
       - Ной, ты язычник. Классический причём, - проярлычил Свиридов с ленцой. - Ты из тех, кого изгоняли и травили цикутой за свободу их философий. Ведь Философия - женщина сложная и строптивая.
       - Да. Я Дионисий, бог вина и плодородия, - подтвердил Ной преувеличенно.
       - Нужно тебе всё-таки покреститься. Все твои боги - это футбольная команда.
       - Свиридов, а ты чего не покрестишься своему семитскому Богу? - противоречил Ной жёстко. - Бог триедин. Отец, Сын и Святой Дух... Такова Доктрина. Вселенский собор под номером два в триста восемьдесят первом выработал формулу троичности Бога. Только Никея с тех пор уже побывала Константинополем. Ты обвиняешь меня в язычестве?! Обвиняешь в поклонении богам, которых тебе слишком много?! Однако тот же античный Зевс единолично восседает на вершине Олимпа! А здесь?! - он обвел взглядом прихожан, - Туши свет! Сливай воду! Растроение личности! Структуризация. Объясни, чем отличается современная старушка, ставящая свечку Николаю Угоднику, от троянки, приносящей жертву Аполлону?!
       - Знаешь как бывает? В общественном транспорте замечаешь пассажирку с бордовой розой. Иногда. Любуешься и думаешь, как бы это к ней на кривой козе подъехать. Оторвёшь, бывало, от неё взгляд и вдруг букет лилий в цепкой хватке у гражданина распустился. А там астры уже топорщатся. Георгины, тюльпаны, гвоздики... Оторопь берёт от такой якобаны. Измена! Догоняешь, когда въедешь, что маршрут автобуса ведь на кладбище... Почему это мой семитский Бог? Он такой же мой, как и твой. Потом я тебя не обвиняю. Просто у тебя с нервами говно. Опять-таки всё в прошлом, - сопротивлялся Свиридов.
       - Прошлое есть неверное? Разве?! - продолжал Ной, сдерживая свою запальчивость. - Прикинь в таком раскладе иную модель. Аналогичную. Вот эта самая сегодняшняя старушка когда-нибудь отомрёт в прошлое. Се непременно. Ну, давай, подойди и вотри ей, чтобы она свою свечку... Например, я своё прошлое не променяю ни за что... Помнишь Суздаль? Тогда Людка ещё была с Германом, Лия со мной... Эту очаровательную маленькую шлюшку с мокрыми смородинами вместо глаз ты подцепил в баре. Забыл, как увёл её у того кретина, с которым Герман чуть не подрался? Ты назвал её Фризби. Кстати, ты знаешь, как звали её до рождения?! Я не знаю... А потом был Рождественский собор. Ночь. Было страшно и смешно. Мы накачались тогда вермутом. Венгерским. И там, прямо возле Рождественского собора, ты сказал: "Кто со мной, тот герой". Ты сказал, как говорил это в детстве: "Кто со мной, тот герой, кто без меня, тот свинья". И все топали за тобой, потому что никто не хотел быть свиньей, а героями хотели быть все... Я как-то был в Полоцке, в церкви Ефросинии... Там, внутри, ещё одна... маленькая, метр на полтора буквально. Там и одному-то тесно. Так вот, прикинь, в ту маленькую часто приходила сама Ефросиния Полоцкая. Нет, я всё-таки её понимаю. Сосредоточиться на главном можно только в маленьком, закрытом помещении... в коробке, втиснутой в большую коробку... в кладовке... Знаешь, в детстве меня часто запирали в чулане. В тёмном таком, пыльном. Там хранили раскладушки. Как-будто они тоже в чём-то перед кем-то провинились. А может, и правильно... Может, так и нужно. Знаешь, когда меня запирали там, в тесной и пыльной темноте с раскладушками, которые нельзя было никак разложить, один на один с собой, со своими сомнениями... я совершенно ничего не боялся. Напротив, я сосредотачивался. И чувствовал себя свободным... Сосредоточиться на главном и быть полностью свободным можно везде, не только в храме-каморке или в чистом поле, или пустыне, в звенящей тишине, поражающем воображение одиночестве...
       - Аля-улю! Расслабься. Пришлось бы, вроде невесте жениха, выбирать из Бэконов, то лично я Френсису предпочёл бы Роджера, - признался Свиридов, пожёвывая суфле.
       - Это понятно. Монахи-францисканцы симпатичнее лордов-канцлеров.
       - В курсах чего такое мандраж? Это когда манда в раж входит. Дрожит, трясётся. Так что, заходи, не бойся. Выходи, не плачь, - сказал Свиридов, и мы вошли...
       Приходящие в церковь, как правило, чего-то хотят от Бога. Практически, почти всегда для себя и своих близких. Прихожане покупают в храме свечку за пятьдесят копеек и ставят её Богу куда положено. За свечку, стоимостью в полрубля, они просят услуг как минимум на двести! Хороший гешефт. Выгодный. Только Бог, судя по свсему, в бухгалтерии дока и дебет с кредитом блюдёт строжайше. Я убедился в этом на собственном опыте.
       Приподнявшись на цыпочках, я пялился на иконы в обрамлении золотого блеска, я таращился на высоту сводов и хоругви, на пламенно-молчаливые язычки свечей, на прихуевше внимавших прихожан и строгим выражением лиц священников, на варёные эмбрионы кур в скорлупе, выкрашенной луковой шелухой и ещё, и ещё, и ещё, и почему-то закрадывались в меня некие псевдопасхальные стишки, типа:
      
       Вышел дьякон на крыльцо
       Почесать своё яйцо.
       Хвать рукой - ан нет яйца!
       Так и ёбнулся с крыльца.
      
       Вдруг, где-то там вдалеке, я заметил Анну Дмитриевну.
       Я почувствовал, что вполне созрел для того, чтобы подойти к ней не на полусогнутых от страха ногах. Да если бы я мог говорить, то повёл бы себя с ней запросто, ибо в ту пору я обрёл некую в меру наглую уверенность. Однако, к чему слова, когда ты насквозь пропитан нежной страстью?!
       Протискиваясь через плотно сжатые туловища прихожан, разгорячённых любовью к Богу, я видел, как ко мне приближалась желанная Анна Дмитриевна. Вернее, наоборот - это я приближался через пропитанное банным духом расстояние. Когда расстояние между нами сократилось до стадии, когда в зрачках читается потаённое...
       - Христос воскрес, - сказала она мягко и ласково, трижды поцеловав меня в губы, обдавая душной теплотой.
       И тут же я понял, что это не она, не Анна Дмитриевна.
       - Воистину воскресе, - пошуршала мне на ухо наставницки старушка в кримпленовом салатовом пальтишке, с почти наглухо обмотанной платком черепушкой. - Чего молчишь? Воды в рот набрал? Отвечай...
       Я растерялся. Как я мог ей ответить?! Как я мог ей объяснить, что, казалось бы, столь простые на их взгляд (или слух?) слова я произнести просто не способен? Не мог же, в конце концов, я замычать, как бык, указывая в рот пальцем. Гордыня мне не позволяла. Поэтому поучение старушки я оставил без должного внимания.
       - Ну! Давай! Отвечай! - потребовала старушка назойливо и тут же, повернувшись, прошипела кому-то, негодуючи: - Вот молодёжь.
       Вслед за сердитой атакой старушки со мной приключился кашель. Не знаю от чего. Виновата ли в том недоброжелательность или запоздалая реакция на душноватый поцелуй псевдо Анны Дмитриевны... Не знаю. Вероятно, глотнул впопыхах слюны, скопившейся во рту. Во всяком случае, кашель так сотрясал меня, что лёгкие вкупе с трахеями чуть-чуть не вывернулись наружу, а зенки, набухнув слезами, испортились до -9 диоптрий.
       - Бесы ползут, - злобновато прокомментировала старушка.
       Кивнув той, которую я ошибочно принял за Анну Дмитриевну, дескать, сенькью вери мач, извините, я защемился сквозь толпу, сквозь синдром тревожного ожидания неудачи, назад, туда, где мне вовсе не нужно было ничего никому объяснять, туда, где всё понимали без слов, ведь настоящие истины постигаются вне слов и письменных знаков, существуя в душе изначально, как говорили мои книжные друзья - китайские монахи из знаменитого монастыря Шаолиньсы.
       - ...жизнь. В ней мы только лишь пассажиры. Транзитные пассажиры. Да, блядь! Бог, конечно, напрягает тебя конкретно. Почти как Иисуса Христа. Я вот чего думаю. Неокульт надо замутить! Меня прорубило, когда вокруг повально врут, то лишь только правда может стать самой изощрённой хитростью. Ихний максималистско-юношеский тезис, типа: "кто не с нами, тот против нас" мы заменим не менее детский: Кто против них, тот с нами! Главное, для нас постараться сначала медленно так умничать, покуда наши оппоненты будут быстро нести свою хуйню, - сказал Свиридов Ною.
       - Компьютер от усталости порой глючить начинает. Так что? Компьютер - живой, получается?! - удивлялся Ной издевательски.
       - Хуй его знает, - анализировал Свиридов вслух.
       - Хуй Ши? - переспрашивал Ной вкрадчиво.
       - Естественно, - продолдонил Свиридов, надувшись.
       - Свиридов, вот ты меня как-то дурой здесь обозвал, а сам Толкунову как-то слушал по телевизору. Ной, а ты знал, что Свиридов как-то Толкунову слушал по телевизору? Ну разве не дурак? - предательствовала Людмила чистосердечно. - Сева, ты знал? Мальчики, вот вы с ним дружите, а стационар "новости" по нём просто плачет. Ребятушки, не дружить с ним нужно, а лечить. Причём очень тщательно. Страшный недуг долбит вашего друга. Не по-детски. Авария. Ему же паранойя черепицу подорвала.
       - Шиза косила наши ряды, - произнёс Ной печально и тихонечко загоготал.
       - Ну и что? Ну слушал, - оправдывался Его Писательство чуть пристыженно, вроде провинившегося хулиганистого школяра. - А чего? Толково пела Толкунова. Душевно. А ты, - обращался он уже к гогочащему Ною, - смотри, шею свернёшь. И ещё, чтобы побыстрее засыпать, представляй себе как можно дольше красную лампочку. А как она перегорит, так сразу же такой мрак наступит. Мама не горюй! Не расплющишься. А ты, Сфинкс, лучше за руками следи. Что у тебя с руками?
       "Что у меня с руками?!" - подсел я на измену, рассматривая персональные клешни.
       - Пальцами обросли, - пояснил Его Писательство будто расслышав мой вопрос. - И когти в маникюр обрезать уже не помешало бы.
       Праздного народу в церкви было тьма-тьмущая. А духота, вроде как в прачечной. Жарюга, ровно в Аравийской пустыне. Однако, внемлив совету дяди Толи: "Лучше песок на зубах, чем иней на яйцах". Ох уж этот дядя Толя! "Ша, консерва!" Пальцы веером, сопли пузырями, фиги на ногах в тапочки не лезут... Уникальный дядя Толя, которого Якимиха обещала "пописать маникюром"...
       - Ну что? Юный самосский раб24, что скажешь? - обратил на меня внимание Ной, - Поползновения Ваши увенчались успехом? Потерпел казак, потерпел и стал атаманом?
       Я качнул головой: "Нет".
       - Больше всего в религии меня удручает низкопоклонство. Низкопоклонство, - сказал Ной чуть позже. - Особенно в христианстве. Зачем так низко?! Так низко зачем?! Истукана из Бога лепят, клоуна, лбами оземь бьются. Ой бьются! По всему шарику. Может оттого и землетрясения? А, Сфинкс? Жаль.
       Действительно, жаль убитых за отчаянность путно-революционных идей, фанатиков жаль, долбящих собой ландшафт, жадно облизывающих косточки усопших, которых сами же к могиле и принудили.
       - Крепкие всё-таки у Него нервы. Тошно... Почему Он их терпит? За витриной ведь тухлятина! Навешал бы сразу им пиздюлей... по-зодчески. Фундаментально-архитектурных. А?! - спросил Ной.
       - Не-е, тогда пиши пропало. Обосрались бы поголовно от безнадёги и ключ от танка бы кинулись искать. Не-е, чувак. Пролонгация фишка грамотная. Ожидание наказания иной раз тяжелее, чем само наказание. А перманентность способствует ихней фортификационной перистальтике. Диарея, знаешь ли, болезнь вонючая, - ответил Свиридов.
       - Разве что... - продолжал Ной, игнорируя его шутливое фразёрство. - Какой-нибудь философ-идеалист замутил эту бодягу из альтруистически-эгоистических побуждений. А они... Очередной маячок на страшную жуть, наверное, всё-таки не лишен смысла. Иначе... Повально ведь будут крушить лбы друг другу, покуда не загонят себя в пещеры и низведут изображения... Вообще-то, какая, хрен, разница? Нет худа без добра. Впрочем, и добра без худа не бывает. Любить надо живых. Мёртвым довольно памяти... Высокая мотня о Боге не помешает... и даже необходима, чтобы порой отрываться от земли. Только вот не нужно так низко кланяться.
       - Почему же? Ведь это очень сексуально! - выступила Людмила, как оппонент.
       - Это не сексуальность. Это извращённость, - противоречил ей Свиридов.
       - Странный ты, Свиридов. От Толкуновой торчишь. И Александр Македонский тебе симпатичен. А ведь он был гомосексуалистом, - подколола его Людмила.
       - Надеюсь, с Толкуновой мы разобрались. А вот Александр Македонский симпатичен мне по другой причине. Во-первых, он великий полководец. Во-вторых, он великий политик. Жаль лишь только что с его смертью идея панэллинизма потерпела фиаско. Но христианство тоже очень скоро прикажет жить.
       Создавалось впечатление, что Ной пришёл в церковь на разведку в сопровождении двух своих главных консультантов, один из которых привёл его сюда с конкретной целью привлечь его в прихожане, а другой - дабы показать ему чуждость этой религии. Первым советником была Людмила, вторым - Свиридов. Чувствовалось, что слово Свиридова имело перед словом Людмилы существенный перевес. Но когда Ной назвал меня самосским рабом, я понял, что моё - в данном случае наблюдательное, почти нейтральное - мнение для него тоже далеко не безразлично.
       Однако, стоит пояснить, что стояло за упорством Свиридова. Попробую донести его позицию своими словами. Из высказываний Свиридова, которые я неоднократно слышал в частых спорах и беседах с Ноем и другими, вытекала довольно-таки стройная система его мировоззрения на исторические и религиозные процессы.
       Итак. Действительно, Александр Македонский был не только великим полководцем и политиком, но и (вроде как бы) гомосексуалистом. А панэллинизм устанавливал с помощью кровопролитных войн. Кстати, половой вопрос в вверенных ему войсках решался просто. Он решался параллельно вопросу с провиантом. Дело в том, что вместо проституток в обозе его армии гнали стада коз. Солдатам не было надобности сбегать со службы по надобности в бордель или искать приключений с девицами из близрасположенных деревень. Любовниц им заменяли парнокопытные. Так что, альтернатива гомосексуализму была - скотоложство. Однако в те далёкие времена такое поведение было достаточно распространённым явлением. И уж точно не каралось по закону, ибо такового просто не существовало.
       Смею утверждать, крах идеи панэллинизма и закат Римской империи были обусловлены, в первую очередь, предательством по отношению к прежним богам и принятием в качестве религии христианства. Некоторые настаивают, что виной тому возникавшие сложности в иерархии прежних богов и видимая простота новой религии. И всё же почему христианство победило, так называемое, язычество? Сексуальный вопрос в выборе веры был решающим. Совокупление с животными для древних греков (впрочем, не только) было естественным. Откуда, вы думаете, взялись все эти циклопы с кентаврами? Сами боги не гнушались такого занятия, подавая тем самым пример для людей. Гомосексуализм, зоофилизм и распутство в целом древних греков и римлян проложили дорогу для христианства. Христианство же (особенно раннее) по сравнению с прочими прежними религиозными культами в противовес им отличалось скромностью. Подтверждением тому послужит самая продолжительная эпоха новой истории - Средневековье, с его проповедуемой аскезой. Свиридов особо подчёркивал, что в смене религиозных приоритетов не последнее место за сексуальным аспектом. Просто народу надоело скрещиваться с животными. Разумеется, зоофилия является увлекательным и дешёвым способом утоления полового влечения. И гомосексуализм - занятие занимательное. Возможно! Но, судя по всему, пресыщение наступает даже от зоофилии с гомосексуализмом. Во всяком случае, в масштабах человеческих цивилизаций. После долгих веков сексуального беспредела и бесконечных оргий христианство предложило миру воздержание. Однако всё имеет своё начало и конец. Помните, как в песне Андрея Макаревича про мужской половой орган: "У всякого конца своё начало, у всякого начала - свой конец..." Так вот, очень вполне вероятно, эра христианства близится к своему логическому завершению. Коммунизм, как альтернативная форма религии, тому хорошее доказательство. Атеизм - это разновидность религии, по своим свойствам близкая к классическому буддизму. Буддизм, как известно, - арийская религия. Свиридов говорил, что смена идеологической платформы с христианско-семитской религии на атеистический коммунизм было произведено с целью постепенного возрождения на территории СССР арийской веры в закамуфлированной форме. Подобная ситуация сложилась и в Германии времён правления Гитлера. Фактически Гитлер и Сталин занимались одним и тем же делом, хотя подошли к нему с разных сторон. В Германии тогда уничтожали книги и журналы с газетами, которые по содержанию не могли не быть какими бы то ни было другими кроме как христианскими, ибо в христианском мире и книги с газетами и журналами могут быть только христианскими. В России и позже в СССР тогда разрушали храмы, либо принижали их статус почти что до полной уничижительности, приспосабливая их помещения под амбары и свинарники. История не знает, как известно, сослагательного наклонения, но если бы Сталин с Гитлером тогда пришли к общему знаменателю, а не, подписывая пакт о ненападении, готовились к действиям совершенно противоположным, втайне завидуя славе друг друга и примериваясь к почётным лаврам ниспровергателей мировой религии, поработившей практически всю Европу, добрую часть Азии, обе Америки и Австралию вкупе с Африкой, точнее до тех вполне пролазных мест Африки, куда добрались христианские миссионеры. Придя к консенсусу, Сталин и Гитлер смогли бы расчистить себе пространство с целью заполнения его арийским мировоззрением, корневая суть которого заключается в том, что человек способен подняться до уровня Бога (например, стать Буддой), когда семитское мировоззрение состоит в том, что человеку это не под силу, и только лишь Бог, приближаясь исключительно сугубо по своей личной воле, способен спуститься к нему, к человеку. Сексуальная притягательность христианства почти исчерпала свой ресурс. Религия, вроде как дама, утверждал Свиридов, чем старее, тем менее (в сексуальном смысле) привлекательна.
       - Ной, ты арий, - продифференцировал Его Писательство с явной похвальбой и, как говорят меломаны, сменил фанеру, указуя на Славку, пробиравшегося к нам: - Что за лицо?! Присутствующее, с лицом отсутствующим...
       - Господа! Приветствую всех категорически! - отчеканил Славка по-гусарски.
       Репутацией добропорядочного верующего Славка никогда не отличался, хотя в шобле воинствующих атеистов тоже не был замечен. Принципиально наотрез отвергая разговоры о политике, Славка обычно налегал на спиртные напитки и предпочитал гривуазность, проще говоря, казарменный имажинизм. Жалуясь на похороны здоровья, Славка наводил справки, кто бы ему помог купить бюллетень. Специфически-похабно улыбаясь, Свиридов умничал, что бодун переводится на сербский "мумурлюком", а обратиться за помощью рекомендовал к Людмиле. В упор не замечая торжественности, ребята травили скабрезные анекдоты и тихо ржали, зажимая рты ладонями. Окрестить наше отношение к Пасхальному действу актом морально-этического вандализма либо стандартно патологической контрой было бы крайне несправедливо. Не укладываясь в предлагаемые рамки, будучи аномальной субстанцией, выглядя со стороны шелупонью, мы просто не прессовались в данный базис и надстройкой не топорщились. Увеселительные заведения Минска образца 1984-го наглухо закрывались ещё до полуночи. Телепедарачи транслировались максимум до 23.15. Так что, всенощная в Кафедральном соборе для многих представлялось неким развлечением. Однако, зачастую, предлагаемое шоу навевало нестерпимую скуку. Неутильные отбросы общества, мы тогда просто шутили.
       Когда же накалённая теснотой атмосфера нас доканала (хоть изголяйся в топлесс), и мимо нас крюком, размахивая благовонным чадилом, будто дымовушник из химических войск, прошёл поп в рясе по уставу, и посверлил нас долгим шантажирующе-магнетическим взглядом, Ной глянул на циферблат, оттикавший 4.12, и скомандовал:
       - Почухали.
       Отмечая по пути, что с интуитивной логикой у Его Писательства всё в порядке, Ной на басах спрашивал нас, возможно ли любить запах "твоего Эдель Вейса", если в глаза его слыхом не нюхивал. Пенопластом (типа) по стеклу оппонируя, Его Писательство сумашедше пищал, что диапазон пространственной бесконечности в сознании нынешней цивилизации простирается всего-ничего: от размеров элементарных частиц (10-13 сэмэ) до наблюдаемой части Метагалактики (1028 сэмэ). Цитируя Эрнесто Че Гевару, он ревел дрелью, что дохляков в подножии Эвереста много, но кое-кому удалось всё-таки насладиться обществом Эдель Вейса. Пространная ремарка Славки про логику, которая есть оружие Дьявола, заставила Ноя агрессивно спикировать и мускулисто посетовать, что проще простого гнать бочки на подставленного, что преобразившись Змием, по космологии Моисея, кабы Он Еву не скомпрометировал, то человечество до сих пор исчислялось бы двумя единицами. Не боясь схлопотать, изначально противоречивый, Ной становился на сторону слабого, унижаемого, нелюбимого. Всегда! В хорошем Ной непременно искал плохое, в плохом - обязательно хорошее. Обращаясь непосредственно к Людмиле, Его Писательство сообщил, что, видать, её избранник попил молочка от бешеной коровки, ибо втемяшил себе на полном серьёзе, что Дьявол есть самый влиятельный Агент Бога.
       - Бог должен обладать тайной спецслужбой, - предполагал Ной утвердительно. - Она иногда выходит за рамки дозволенного. Тогда витает дух сепаратизма. Однако в нужности её сомнений нет. Иначе, Бог её отменил бы, уничтожил... Когда-нибудь обязательно наступит время, когда это тайное ведомство выйдет из-под контроля Бога почти полностью... Именно тогда его расформируют... чтобы затем реорганизовать.
      
       &&&
       Посредством Маринки Каминской я узнал, что Анну Дмитриевну выжили из магазина "Книги", и вместе со своим молодым мужем (совращённым десятиклассником), из-за коего её даже турнули из КПСС и выперли из общеобразоваловки, она перебралась на пээмжэ в другой город, в соседнюю федерацию. (Забавно бы узнать поподробнее, какую роль сыграла для исламского Пророка Мухаммеда его первая и любимая жена Хадиджа, которая была старше его, кажется, на 15 лет и успела уже к тому пережить двух прежних своих супругов... Впрочем, Коран - это Коран, "Манифест" - это "Манифест": книги разного содержания). Кроме Анны Дмитриевны, куда-то пропала и Людмила. Синхронное исчезновение в чём-то взаимозаменяемых женщин грозило мне стабильной депрессухой. Мне не хватало их, вроде йода с кальцием. Их отсутствие меня попросту разрушало. Впрочем, я понял это не сразу.
       - Хорошее дело браком не назовут. Прикинь, парень с девушкой, - излагал мне свои взгляды на институт брака Его Писательство, настроенный мизантропически. - За душой ни шиша. Ходют инженериками. Отбывают добровольные обязаловки по уборке картофеля. А зряплаты по семьсят рэ. На двоих сто сорок. Птички такие, знаешь, сороки. А потом кто-то из них вдруг выбивается куда-то и зарабатывает птичек-сорок уже почти тоннами. И вот! Начинается неравноправие. Начинаются спелые губки вжатые в куриную попку. Вспученные животы начинаются. Блядские денежки виноваты!
       "Где Людмила?" - вывел я скрипучим стержнем в блокноте.
       "На работе", - отписался Свиридов, вырвав у меня фломастер.
       "Где?!" - уточнял я.
       Поборовшись за фломастер, не отдав его Свиридову, я знаком показал, что со слухом у меня полные лады.
       - Ах да, точно! - якобы вспомнил Свиридов.
       Свиридов посмотрел на меня как-то странно, словно что-то вычисляя, прицеливаясь и прицениваясь. А затем проинформировал, что Людмила замужем и работает в поликлинике, и объяснил как добраться до сего учреждения.
       - Не мог, что ли, у Ноя спросить? - полюбопытствовал Свиридов безразлично.
       Резанув по горлу ребром ладони, дескать, Ною сейчас просто недосуг25, я попросил у него дать мне координаты поточнее, на что Свиридов сообщил мне номер кабинета (8) и стал забрасывать меня по-рассеянности цифрами её телефона.
       - Хотя на кой тебе её телефон? - сказал он, спохватившись. - А тебе, кстати, зачем? У нас говорят, что евреи начинают лечиться за два года до болезни, а русские - лишь за день до смерти. Ты что заболел? Или у тебя только симптомы?
       "Заболел, заболел", - сказал я ему на своём безмолвном языке.
       - Ага. И как же твоя болезнь называется? Любовью?
       "Любовью, любовью", - не спорил я.
       Цветочных магазинов в Минске в 1984-ом было ничтожно мало, и живые цветы были в дефиците. Впрочем, выбор в цветочных магазинах всегда был весьма невелик. В основном, там продавали алые гвоздики, будто Дней Рождений и романтических свиданий в советской жизни не существовало, а были исключительно официальные праздники и похороны.
       На Паниковке практически средь бела дня я безуспешно (вокруг да около сновали менты-пешкодралы) пытался нарвать крокусов или гиацинтов (как их там?). Почти что уже отчаявшись, я вдруг заметил бабку у подземного перехода. В руках она держала скромный букетик фиалок. Я купил этот букетик и помчался к Людмиле.
       "Врач? А, может, медсестра?" - прикидывал я в трамвае.
       "Или... Или..." - сдвигом по фазе послышался фальсификаторский глас.
       "Наверное, она отоларинголог. Или педиатр", - соображал я, отражая пси-нападки.
       "Или... Или..." - уравнивал мой оппонент.
       "Может, она шерстит в регистратуре?" - предположил я, отворяя парадную створку поликлиники, и тут-же отмёл предположение, поелику регистратура вкупе с гардеробом и туалетом не имели числового обозначения.
       "Или..." - суфлёрили мне издевательски.
       Кабинет N3... N5... N7...
       Кабинет N8, как и прочие кабинеты, был снабжён дверью, однако право доступа туда было исключительно у врачей. Кроме того, дверь кабинета N8 имела особенность, а именно - окошко-амбразурку, на подоконнике которого грудились вонючие спичечные коробки и баночки с мутно-жёлтыми жидкостями. Сомнений не возникало. Эти коробочки и баночки содержали в себе анализы кала и мочи, то есть являлись экскрементами. Сквозь окошко-амбразурку и сей примечательный натюрморт из человеческих шлаков я разглядел Людмилу. В белом медхалате и шапоче, она сидела внутри кабинета на стуле и сосредоточенно что-то рассматривала через казённый микроскоп.
       Покрывшись градом-испариной, зардевшись знаменем пионэрской организации, я почувствовал себя чудовищно неуместным со своим дурацким букетиком фиалок, на который публика вылупилась, прямо как на боевую гранату, которую крайне смущаясь я суетливо пытался спрятать. Несчастный букетик я готов был выбросить в адскую домну и вместе с ним занырнуть туда же.
       "Лучше уж в морге, чем среди говна", - подумалось мне стрёмно.
       Мне стало стыдно за неё - за Людмилу... мне стало стыдно за Анну Дмитриевну, на неё похожую... мне стало стыдно за себя, потому что я... Я сгорал от стыда.
       А чуть погодя, буквально через мгновение во мне заговорил оппонент.
       "Если не она, то кто?.. Кто-то ведь должен повергать тебя в стыд?.. И стыдно ли это?.. Ковыряться среди твоих глистов и высчитывать статистику лейкоцитов кто-то ведь должен. Справедливо ведь говаривала одна знакомая проститутка. Всякий труд почётен, - сказал он весомо (аналогия с проституткой прозвучала нестёбной тональностью). - Хотя, конечно же, говно должно принадлежать канализации, а трупы - земле".
       Прошмыгнувшей по извилинам скользкой нотацией и засев в мозгах жёстким укором, слова оппонента меня внутренне встряхнули. Внезапно мне сделалось невыносимо стыдно, так стыдно, как не было никогда. Мне стало стыдно за вихрь, что возник во мне, за то, что ещё мог подумать... стыдно за себя.
       Без лишних там всяких пробуксовок да фиглей-миглей, не планируя никаких оваций и регалий, я форсированно, как Александр Матросов, рванул к окошку-амбразурке и кинул свой букетик-гранату на покрытое белой эмалью плато, на котором покоились банки с мочой и спичечные коробки с фекалиями.
       "Торжественно-траурно, вроде на могильной плите", - подумалось мне, взиравшему в обратном полёте на скромный фиолет фиалок среди разнообразия отторгнутого.
       Ожидать особо не пришлось, я вскоре был замечен. Людмила приветствовала меня растерянно-смущённой улыбкой, бесшумным дребезжанием кисти и словами:
       - Привет, озорник.
       ...Осознавая зашлакованность своего сознания, напрягая подсознание осознанием зашлакованности... Я долго не мог кончить. Любопытство тянуло моё внимание в баночки с коробочками, в колбочки с пробирочками, на приборы с препаратами и ошарпанными стенами кабинета-бункера с окошком-амбразуркой. Сосредоточиться полностью на лакомо-грушеобразной заднице Людмилы у меня долго не получалось... Наверное, она думала, что я невъебенный секс-киборг.
      
       &&&
       На каменной лестнице из кинотеатра "Победа", где вместе со Свиридовым мы зырили "Амаркорд" Феллини, мы столкнулись с моим дядькой Генкой Рябчиком, имевшим самое непосредственное отношение к кинопроцессу: он работал на киностудии "Беларусьфильм" дольщиком. Раскачиваясь каким-то обезумевшим маятником на ступеньках кинотеатра, он подслеповато тужился сосчитать медно-никелевую мелочугу и расправить мятый ворох рублей, частично просыпавшийся на асфальт. Обронённое Генка не поднимал вовсе не из ложной скромности или плебейской удали, однако из-за отсутствия очков при своих минус девяти с гаком.
       - На фильмец не хватает? - спросил Свиридов.
       - На бутылку, - ответил Генка. - Требуется ещё вексель погасить.
       Подобрав обронённое, я отдал Генке.
       - О, спасибочки... А может, и хватит.
       Бухой Генка - это что-то особенное! При всём при том Генка был положительным парнем, хотя частенько и одолевался митусливо-порочными изъянами. Но! Порывшись по сусекам, мы наскребли на три флакона "Агдама" и, минуя нервные приступы, взяли оный "под часами", в гастрономе. Откупорили недалече, ровно на аллее со строгим монументом Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Взбодрившее бырло подвинуло Генку на сбивчивое повествование про знаменитых актёров и режиссёров.
       - Директор мне говорит, Гена, скоро к нам из Ленинграда приедет режиссёр Бычков, так ты с ним не пей. Я ему говорю, чего это я с ним пить должен, я его даже не знаю. А он мне, узнаешь, он тебя сам найдёт. А Бычок и впрямь гений. "Город мастеров" видели? А "Достояние Республики"? Там ещё Андрей Миронов хорошо поёт. Вжик-вжик-вжик и уноси готовенького. Так это ж фильмы Бычка! - гордился Генка.
       Характерно для алкоголика, память у Генки отшибало дюже частенько. Под сильным градусом он долбал одной историей, прокручивая её раз за разом. Впрочем, справедливости токмо ради нужно отметить, репертуар Генка периодически обновлял. Порадовав премьерой, на сей раз Генка плёл чего-то про отца с сыном - Матыцких, - а так же про легендарного Марка Михайлыча Глушкина. Мы абсолютно ничего об этой троице не знали, однако Генка уверял, что без них "Беларусьфильм" не был бы "Белорусьфильм(Ом)", что их имена сейчас уже требуется высечь золотом. Быстро свильнув на зыбкую стезю своей дырявой памяти, Генка читал затем свои эпохально-совестливые стихи.
       Моя память - весь народ.
       Моя совесть - дети.
       Городите огород
       Самый длинный в свете.
      
       Арестуйте тишину,
       Лес, поляну, ветер,
       Луг, Полярную звезду...
       Я за всё в ответе.
      
       Стихотворение имело продолжение. Однако, как ни старался-тужился, Генка не смог его воспроизвести. Опять-таки, "мастер слова" Генка Рябчик обладал дивной манерой, чем-то напоминающей исковерканный принцип построения сказок "Тысячи и одной ночи" эдакой постмодернистско-повествовательной особенностью: начиная чего-нибудь втирать, он вдруг (ни с того ни с сего) переключался на историю сопричастную ей косвенно, затем, не закончив и оную, затевал очередную... Иррациональность у него получалась диковинная, монтировался чудовищный киноклип, глубинность которого маскировалась то ли в либидо Фрейда, то ли в сумрачном мире алкосновидений. Абсолютно запутавшись в произведённом словесно-смысловом сумбуре, Генка либо тягостно замолкал, либо бешенно ревел песнями, текст которых знал опять-таки лишь только фрагментарно. Чутко улавливая ускользавшие слизью сюжеты с фабулами, Свиридов остро реагировал на несуразные стыки и направлял диалог Генки Рябчика своими наводящими вопросами.
       С большим горем пополам, Генка поведал нам, как на натурплощадке киностудии "Беларусьфильм" в Смолевичах снимали очередной шедевр. Режиссёр-скоросёр, ассистенты-прихлебатели, актёры-выпендрёжники, светляки, звукачи, пиротехники... постановщики жили здесь же, в Смолевичах, на натурплощадке. Постановщик дядя Коля Козлов, ветеран, добрый великан, носивший обувку 45 размера, квартировался в отдельном домике вместе с коллегами Лёньчиком и парнем, имя которого Генка не вспомнил. Коллеги были помельче и носили штиблеты 41 и 42 размера соответственно. Как все (или почти все) соприкасающиеся с творчеством люди, они числились далеко не в трезвенниках. Случилось так и тогда. Опосля трудового будня, сопровождавшегося обильными возлияниями, компашка попёрла в жилище продолжать банкет. Световой день погас, и они зажгли свечку (электричеством домик не был оборудован). Проснулся дядя Коля, когда свеча уже почти распласталась на парафин, темень вокруг сжимала тисками, а коллеги - похрапывали дуэтом. Доброму великану дяде Коле мучительно захотелось помочиться. В практически непроницаемой кромешности схватил он сапог Лёньчика, как позже уже выяснилось, и принялся оный натягивать на свою гигантскую ступню. Потужился дядя Коля, покряхтел, а потом сапог в угол ка-а-ак швырнёт. Лёньчик и парень, имя которого Генка не вспомнил, враз очуняли. "Хорош водку жрать. Ноги пухнут", - сказал дядя Коля и потопал босиком.
       Добулькав азербайджанское бырло "Агдам", мы воткнули Генку в троллейбус, чтобы не заплутал. На прощание Генка вынул из кармана ржавую подкову и подарил её Свиридову.
       - Откуда она у него? - подивился Свиридов, таращась на подкову. - Реальная. - И захихикал, точно пилорама, аж перепонки в ушах завибрировали. - Наверное, в Смолевичах её нарыл, - сказал он, едва унявшись, и снова заскрежетал своим зверским смехом: - И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и...
       Сермяжная правда в том, что Свиридов как-то целых три месяца прошабашничал в Смолевичах на строительстве сельхозобъекта простым, почти вольным (частенько случались долгие простои) каменщиком. Простойно-погожим таким деньком, однажды, когда бригада вовсю принимала солнечные ванны, к сварщику Потоцкому притащился дед Язэп со своей кобылой, потерявшей по дороге подкову, которую дед Язэп дальнозорко узрел и рачительно подобрал. Несчастный дед Язэп "пожалился" своему приятелю сварщику Потоцкому, чей лексический запас зачастую преобладал очень примитивной вариантностью ("На хуя до хуя нахуяриваешь?! Расхуяривай на хуй!"), что, дескать, "ёлы-палы, да кузнеца сунемся, каб прышпандолiу". "Язэп, на хрен тебе кузнец?! - спросил его бравый сварщик Потоцкий. - Щас намертво тебе приварю". Покликал сварщик Потоцкий в помощь Свиридова. "Слушай, писака, - приказал ему сварщик Потоцкий. - Хватит жопу жарить. Давай, бери это, и ложи его туда". Исполнительно-немедленно, Свиридов взял лист жести и бросил оный на нужное сварщику Потоцкому место с зловеще провибрировавшим грохотом. "Это у нас будет масса, - сказал сварщик Потоцкий грамотно. - Давай! Тяни её сюда!" Появившийся на свет Божий при лучине, далёкий от журнала "Наука и жизнь" и школьного курса по физике, деревенский дед Язэп подвёл свою лошадку да поставил её родимую по строгому указанию сварщика Потоцкого на жестяной лист, должный им послужить массой. Бравый сварщик Потоцкий врубил свой агрегат, прикоснулся электродом к копытцу животного и тотчас ба-бах-бум-бум-бум-брык... Сражённая искусственной монией, кобылка повалилась аккурат на сварщика Потоцкого и сломала ему тазобедренный сустав. А злосчастная та подкова впопыхах да с перепугу где-то подзатерялась.
      
       &&&
       Когда Его Писательству Свиридову подогнали зарубежный гонорар, мы закутили уж шибко насыщенно. Весёлые были деньки, радостные. Очень! Помнится, гордый за соседа диссидента-чернокнижника, дядя Толя вволю заливал из стакана себе в трубочку, а так же за неимением интересующихся, показывал мне свой пропагандистский альбом в виде общей тетради с аккуратно вклеенными этикетками коньячно-винно-водочных изделий. Бережливо собранную коллекцию дядя Толя завещал мне подарком после смерти, обещал железно. "Как помру, тыцы-пыцы, альбом - твой. Решено! Дарю, тыцы-пыцы, и точка!" - упрямствовал он. Разоткровенничавшись, дядя Толя непопадя тыкал во всех корявым пальцем и сообщал мне по секрету "хлебные пастбища". "На погосте тихо, тыцы-пыцы. Никто тебе не ругается. С рюмкой водки, налитой до краёв, тебя везде ждут. С бутербродом и сыровяленой колбаской, - доверительствовал дядя Толя. - Вот так... От могилки к могилке... и уже ничего, уже даже нормальненько. Недельку как-то там пожил. А чего? Могилки, тыцы-пыцы, тёплые. Лепота. Днём здеся же покемарю в кустах, а как уже темнеть зачнет, так в гости, тыцы-пыцы, к покойничкам. У них жизнь сытая".
       - Виталик куда-то подевался, - занервничал Ной хладнокровно.
       - Небось, на дачу поехал, - успокаивал Свиридов.
       - На дачу показаний, - мрачно пошутил Славка.
       - Печально как-то, - оценила Людмила меланхолически. - Свиридов вот утверждает, что жизнь лишь начинается.
       - Действительно, жизнь лишь начинается, - обиделся Свиридов благодушно. - Малая, это вовсе не печально. Горевать ты ещё заЯбёшься!
       - Хамишь, - защищал Ной Людмилу.
       - Я хотя бы хамлю, а некоторые вообще ничего не делают, - кивнул на Ноя Свиридов.
       - If you want to have a pleasure fuck yourself как можно реже!
       - Жизнь, тыцы-пыцы... Никого на хуй не пошлёшь. Пошлёшь только, уже приходят и спрашивают, это ты меня?!
       Помнится, как-то у Жоры-Жирафа пьяный Лимонад перепугался осы, проснувшейся резко от зимней спячки. "Что это?!!" - всполошился он, чего-то проглючив. "КаГэБисты микрофон новый придумали", - таинственно пояснил Олег Граб. Лимонад от удивления и внезапности ажно раззявился и тут же зажался пятерней. Наше благородное общество тотчас замолкло, следя за полётом нежданно-незванного пришельца: кто-то поверил в техническое новшество советских спецслужб, кто-то - нет. А когда, упав в бокал с ликёром, оса перестала жужжать, Свиридов грустно констатировал: "Батарейки, блядь, кончились". Только никто не засмеялся: кто-то поверил, кто-то - нет.
       - Вмажем за то, чтобы между нас не было пустых людей, - тостировал Лимонад.
       - Пустота для того и существует, чтобы наполнять, - даосисничал Свиридов.
       - Ну, что такое?! - возмущался Ной, вытирая с джинсов пролитое "Эрети".
       - Извините, штормит, на винт намотало.
       - Дай людям от тебя отдохнуть. У них выходной.
       - Я честный человек!
       - Знаю. Вот это вот и настораживает.
       Помнится, Его Писательство втирал про какое-то индийское бордовое мыло, которым индусы моют мертвецов, и тут же сомневался в рациональности таких постирушек, потому что "они" всё равно должны идти в топку, на кремацию. Помнится, без логических помарок Его Писательство доказывал однокоренную связь между англо-саксонским посланием "маза фака" и чисто русским утверждением "без мазы".
       Помнится, соклассник Валеры Л. потешный такой эSэSовец, служивший в судебно-следственном (СС) подразделении внутренних войск, подобный чем-то на мужественного и склочного фанфарона, каким представляется Никита Михалков.
       - Локомотив... Двенадцатая зона на Орше, - рассказывал он байку. - Контролёр на крыше трёх шпилевых, картёжников то есть, вычислил. Прыткие двое от него убежали, зато третьего прямо за руку поймал. В темноте не разобрался. Смотрит, рука есть, а человека нет. Мистика. Полистал по списку, сыскал. Вызывает. Твоя рука, спрашивает. Не моя, отвечает, я на зону без руки пришёл.
       - За любовь без обмана! - предложил Валера Л. тост, и понеслось: "За любовь в разных ракурсах!", "За любовь к Родине в грубой форме!"...
       - Супчику можно? А, Свиридов? Кишки ноют от возлияний, - просил Ной.
       - Будто бы не знал. Нечего было столько пить.
       - Я, например, уже в пять лет от роду узнал, что смертен. Так что, мне надо было, что ли, руки на себя наложить?!
       А буквально через каких-то пять минут, имитируя дурную лихость, открывая зубами бутылку шампанского, отчего пластмассовая пробка внезапно выстрелила и ударила ему по дыхательным путям во рту, Валера Л. чуть-чуть не помер, сильно перед тем понервничав.
       Помнится многое...
       Деньги мы транжирили просто с бешеной скоростью, когда они могли кого-то спасти: будь то абстрактную больную лейкемией девочку, или конкретно Ноя, увлечённо-безумно вместе со всеми нами забывавшегося. Посреди какого-то акустического угара, понимая, что обманывается, Свиридов всё-таки предложил Ною хотя бы частично откупиться. Надеясь на чудо, Ной деньги взял. Но чудес не бывает...
      
       &&&
       Ночью опять приходил дед Мечик. Опять: "Ну что?! Заморим червячка?!" Как всегда, я согласился и, как всегда, всё истинно важное оставил там, в ячейке подсознания. Чуть-чуть обидно. Хотя дед Мечик вряд ли желает мне плохого. Возможно, в подсознании полученной информации самое надёжное место? Главное, что кредит открыт! Ладно, проехали. Только, если "червячок" - я, а это именно так, и встречи с дедом Мечиком инициированы... А если эти встречи инициированы даже не дедом Мечиком?!! Конечно, всё чрезвычайно интересно, но как-то всё-таки неполноценно. А если я, действительно, у кого-нибудь на крючке, то тогда с какой целью? Неужели я - приманка для крупной рыбы?!! Впрочем, мои масштабы столь незначительны, что думать о крупной рыбе просто нескромно. Однако в том месте, где меня используют (если учесть в том чью-то корысть) в качестве наживки, абсолютно все "рыбы" - мёртвые! И ещё. Кто всё-таки этот рыбак и какова в том роль моего любимого деда Мечика? Вероятно, узнав своё предназначение, я смог бы ответить на все вопросы...
       &&&
       Самое наидревнейшее, дошедшее до наших дней, обозначение в эзотерике человека - это пятиконечная звезда, символизирующая (концами) снизу-вверх: ноги, руки и голову. В данной системе за ногами следуют руки, которые по этапу чередуются с головой. Конечных точек - пять, включая одну не пребывающую в условно нами заданной системе координат, непараллельную, непарную, неотражающуюся... Ответьте мне, разве голову нынче считают конечностью? Голова - отдельно. Отдельно ноги, отдельно руки, отдельно голова... Однако, если ноги (или руки) - они, то голова - она (как и мозг - он, впрочем), иными словами не во множественном числе. Для того, чтобы вымыть ноги, требуются руки, они же незаменимы в санитарно-гигиенических процедурах для головы. Ведь для помывки головы ноги обычно не используют. Впрочем, ноги тоже не моют головой. Механическое наше устройство таково: именно руки являются посредником между ногами и головой.
       Схлестнулся с Ноем я прямо в подземном переходе, где пьяный вдрызг, он "Кагором" реанимировал какого-то бомжа, который, с первого взгляда было видно, употреблял так, что, коснись вдруг надобность сдачи крови на анализ, врачи бы написали в эпикризе: "В вашем алкоголе крови не обнаружилось". Глядя на него, очень хорошо понималось, что алкоголизм - это когда пить не хочется, но нужно. Глядя на него, почему-то невольно думалось о вечном, или, по меньшей мере, о минувшей эпохе неолита. К тому же, зубы у бомжа были жёлтые, редкие и большие. Точно как бивни мамонта.
       - Юзик.Сева-Сфинкс, - представил он нам нас чинно. - Сфинкс молчит не потому, что сказать ему нечего, а потому...
       - Сынок... - сказал мне Юзик, хотя я ему, наверное, во внуки годился. - Скоротечно всё, скоротечно. Покушал, покакал... и жизнь кончилась. Выспаться даже толком как-то не получилось.
       - На том свете выспишься, - сказал Ной с глухим отчаянием.
       - Все выспимся. Пыль то ведь на ботинках одинаковая. Что у меня, что у тебя, что у него, такого красивого...
       - Всё просто. Мы не любим жизнь. Жизнь не любит нас. Это взаимное чувство.
       - Жизнь для него - ничто! Можно подумать, смерть для него что-то значит! Знаешь, Ной, чего тебе скажу? Такое равнодушие просто непростительно.
       - У-у-ух-ты-ы-ы! - воскликнул Ной, едва сдержавшись, чтоб не загреметь, вытягивая из моего нагрудного кармана томик.
       - Библия, - озвучил Юзик. - Я читал... Сыгранная карта... А чего посвежее?
       - Всё неверно. Где нет начала, там не может быть и конца, - пробубнил Ной.
       - Это как? - усомнился Юзик.
       - Первая книга Моисея, Бытие... Библия утеряла... Не знаю. Возможно, эти писатели... Мне не хочется играть в этот календарь. Я хочу правды, - путался Ной в мыслях. - Вначале Бог сотворил небо и землю... Это не так. Так не верно... Почему?
       - Почему? - спросил Юзик.
       - Потому, что это не правда, - ответил Ной. - Сотворил. Это следствие. Где причина?!
       - Где? - спросил Юзик.
       - Причина в том, что Ему было скучно, - ответил Ной. - И был Бог. И Бог был один. И Богу было скучно... Так должна начинаться Библия.
       Процесс пожатия рук, распространённый среди мужской братии в качестве прощания (приветствия, одобрения, восхищения), весьма занимателен. По рукопожатию легко можно определить тип мужчины. Вялая кисть или крепкая хватка расскажут о человеке больше, чем слова. Пускай даже красивые и точные. Некоторые солидные мужчины из-за щенячей какой-то поспешности хватают вас порой за пальцы, и трясут, будто собираются их оторвать. Юзик был не из таких. Рука у него была рабочей, узловатой и жилистой.
       Мы оставили Юзика в подземном переходе вместе с его шляпой для подаяний.
       - Я покрестился, - с какой-то обречённой удалью сказал Ной на перекрестке. - Юзик вот свидетель... Прости, что не ты, что не Свиридов... Просто как-то рядом никого не было. Так получилось. Чего мне терять? А тут Юзик... Забавный он, правда?..
       Настроение у людей вокруг было отличным. Мимо нас прошла парочка приятных на вид девушек, рассекавших проспект в променаде, взявшись под локоток. Почти прижавшись к обочине, иногда касаясь бордюра колёсами, за ними медленно (параллельно их движению) катился автомобиль (вернее, "жигуль-копейка") с двумя весёлыми парнями, пасущими их с явным половым интересом.
       - Даже не знаю чего и сказать в своё оправдание, - сказала одна из девушек.
       - Молчи уж лучше, - попросила её другая и тотчас приказала: - Давай, прихрамывай. А я буду ножку волочить.
       - Эй, калеки! - кричали им весёлые парни. - Может подвезти?!
       - Не надо. Сами дойдём, - отказалась прихрамывавшая девушка.
       - Так когда всё-таки?! - настаивал на чём-то парень за рулём.
       - Посмотрим, - ответила ему та, что волочила ножку.
       - На что?! - переспросил парень без руля.
       - На ваше поведение, - ответили девушки дуэтом.
       - То есть нам не волноваться? - живо поинтересовался парень без руля.
       - Или, может, настроиться на хорошую волну, чтобы шторм накрыл нас незаметно? - предлагал свой вариант парень с рулём.
       Настроение у людей вокруг было отличным. Чего, к сожалению, нельзя было сказать о нашем настроении. Погода стояла какая-то праздничная. Зато внутри нас поселилась какая-то мрачноватая нота, типа музыки King Crimson из альбома "Lizard". Явственно ощущалось как жизнь наматывает кишки на кулак. Ной тормозил, пытался сосредоточиться, отливал прямо за углом, поил вином встречных бомжар, оттанцовывал нечто невероятное... А когда некогда полная "Кагора" калибра 0,7 сумка опустела и уже не звенела и не булькала, Ной, как боец-богатырь, почти начисто вычихнулся, и битва с Зелёным Змием в очередной раз была проиграна, - я поймал тачку, и мы рванули домой.
       - Билет на телеке. Другой - у Серёжи Новицкого, - сказал мне Ной уже утром, когда погода уже начисто испортилась. - В Москву покатитесь. Вечером. На поезде. Эсвэ. Будет удобно.
       Известно без медиков, ударные дозы алкоголя разваливают голову, сердце и печень на рыхлые части. Ной знал это на личном опыте. Растрёпанный, печальный, беззащитный. Мне было больно на него смотреть. Он был ни живой, ни мёртвый.
       Замечено, жизнь стремится к смерти, а смерть - к жизни. Жизнь и Смерть похожи на двух лесбиянок, тяготеющих друг к другу, но которым вместе быть не суждено. Приходит Жизнь - Смерти ещё пока нет, приходит Смерть - Жизнь уже ушла. В тщетной надежде друг друга застать, они приходят попеременно, и у них ничего не получается. Они так и ходят друг за дружкой неудовлетворёнными. Жизнь и Смерть. Неудовлетворённые лесбиянки.
       - Серёже можно доверять. Парень он умный. Главное, честный. Спрашивать ни о чём не будет. О, да ты сам ни бум-бум... Покупатель нашёлся. На яд.
       К оперативности я привык - Ной частенько меня озадачивал регулировкой товарно-денежных отношений. Однако... Лаконично проинструктировав, Ной дал мне в напарники Новицкого. Кажется, Ной хотел проверить Серёжу. Нет, не его знаменитый хук с правой - с ним у Серёжи всё было в полном порядке: первый взрослый по боксу. Судя по всему, у Ноя на Серёжу Новицкого имелись далеко идущие планы.
       Да, знаменитый хук с правой... Впрочем, левая у него тоже не хуже молотобойничала и крючкотворствовала. Однажды как-то вечером, помню, в Тройку продгребла недотрога-скромница Рита. Промямлив, что сегодня у неё бёздник, она выставила на наш столик два пузыря "Медвежьей крови" и смущённо спросила: "Не помешают?" Визуально Риту знали все - она всегда была сама по себе. Её гордую отречённость никто не осмеливался нарушать. Попробовавших Рита отшивала, почти как отбривала. А тут пожалуйста. На тебе - бац! На том импровизированном бёзднике мы, собственно, её имя и узнали (за глаза мы называли её Недотрогой Противотанковой). Вечерина получилась отменная. На вексель бармен отпустил Ною фуфырик тягучего ликёра "Полар". Чуть позже в Тройку завалил Метроном. Метроном вернул Ною застаревше-замшелый должок, и покатилось... Фигурально выражаясь, Тройка рассупонилась да раскорячилась. Сыскав очередную свободную ушную ракушку, Валера Л. грузил Риту рифмами и спиртом в керамической чашечке, на дне которой сожжённым порохом утоп кофейный осадок-жмых. Наплевательски относившийся к формальностям, Свиридов вдруг преобразился: манкие и сдержанно-многозначительные фразы а-ля Джеймс Бонд, закидываемые новорожденной... Рассентиментальничавшись, Ной соперничал в меру своих сил с импозантностью Его Писательства. Солидарный народ чествовал Риту, вручал ей импровизированные подарки: значки, фенечки, губную помаду, мельхиоровые колечки, шариковые авторучки с тёткой, раздевавшейся вверх тормашками, фирмовые аудиокассеты с горлапанством, полупустые пачки сигарет, книжки и ещё, и ещё, и ещё чёрт знает чего, чего Рита, конечно же, вполне заслуживала. Девушкой Рита оказалась премилой и остроумной. Чего там говорить, когда даже антифеминист Серёжа Новицкий, заведомо относившийся к женскому полу скептически-потребительно, оценил Риту по достоинству. Несомненно, всё было хорошо, если бы... "Не знаю как, но я поставлю этот мир на колени", - бахвальствовал сиплый голос, агрессивно направленный на Риту. "Ну, и зачем тебе это нужно?" - спросила Рита как-то тепло по-матерински, отодвигая нависшего Метронома. "Зачем?.. Хотя бы затем, чтобы приставить к его виску дуло пистолета", - ответил Метроном. "Мальчик, пусть этот пистолет будет игрушечным. Я куплю его тебе в "Детском мире", со стипендии. Тебя что? Энцефалитный клещ укусил?" - сказала Рита и шуточно погладила Метронома по его бритой макушке. Вдруг Метроном шуганулся и хлёстко так, наотмашь... Разумеется, за деньги всё можно купить. Правда, не всё продаётся. Внезапно в атмосфере очень плохо запахло. Общественным сортиром: говном и хлоркой. Хрупкая тишина наполнилась тревожностью, как пропитана ею музыка Губайдуллиной. Мелодраматичные даже Uriah Heep, по-моему, подавились там, в динамиках... Публика замерла. Географически ближним к Метроному с Ритой, был Серёжа Новицкий. В правой руке Серёжа держал бокал с вином, с левой он саданул Метроному. Было разбитое головой Метронома стекло и сама голова Метронома, которую Серёжа Новицкий перевязал куском материи, оторванной от своей рубахи; был бармен, не замедливший набрать по телефону заветный номер; были надменные рожи ментов, появившиеся будто по расписанию; были мелкие с ними тёрки, разрешившиеся "признанием" Метронома в том, что, дескать, сам и виноват - в поворот не вписался...
       Вышеозначенный эпизод я сканировал из памяти тем пасмурным утром, пока Ной силился привести себя в порядок: самозабвенно драил клыки, ниагарски шумел душем, бурболил минералкой в пустынный бодун, взасос лобзал алюминиевое распятие и предлагал Господу Богу сделку, обещая целых три дня не злоупотреблять и взамен прося избавление от колбасившего его дискомфорта.
       Потом затрещал телефон.
       - Да... Нет... - сказал Ной в трубку, и тут же предложил-приказал мне: - Послушай в наушниках. Он самый крутой рокер.
       Заинтригованный обронённым "да-нет", желая лазутчиком прочухать прейскурант, я проигнорировал орган, рвавшийся из наушников, доводивший меня ранее почти до оргазма.
       - Справлюсь... Сделаю всё возможное... Простите, что за фамильярность?! Я с Вами свиней не пас. В разведке Вас со мной тоже не было... Борзометр у меня не зашкаливает... Какой на хуй пиетет?! Тронете кого-нибудь из моих, вам крышка, - пригрозил Ной прибито в землю и бросил трубку, и тотчас ко мне обратился: - Ну как?! Высшее?! Месса не мясо, но питает... Правда?
       "Нормально", - сказал я знаком.
       Затем Ной курил, а я думал о фамильярности. Я думал о фамильярности в масштабах немелких, планетарных. Я пытался понять, почему же Солнце и Луна стали правописаться с маленькой буквы? Наша планета (Земля) почему-то всегда пишется с большой буквы, хотя земли на ней гораздо меньше, чем, скажем, воды. Меркурий, Плутон и Венера почему-то пишутся по прежнему с большой, а вот Солнце и Луна... Ах да! Принято считать, что Луна - естественный спутник планеты Земля. То есть Луна, как бы, изначально наша. И Солнце нам практически каждый день встречается. То есть Солнце - тоже наше. Только Солнце светит не только нам, а Луна влияет на планету Земля вовсе не в меньшей степени, чем она её притягивает. Завышенная самооценка и элементарная потеря скромности заставляет нас фамильярно принижать Луну и Солнце до правописания с маленькой буквы. Примерно так размышлял я.
       - Нелётная погода, - произнёс он задумчиво, уставившись на нависшее тучами небо. - Только ведь так не навсегда? Правда? Просто нужно переждать... А, представляешь, пару километров отсюда - Солнце. Ослепительно... Лучезарно... Блядь, свет в конце тоннеля...
       Забыв о сделке с Богом, Ной откупорил "Кагор".
       - Торшеры... Гардины с ламбрекеном... Рюшечки... В Каракумах, прямо в пустыне, есть священное место, - продолжал он, причастившись из горла. - Куртыш Баба. Назвали то местечко в честь какого-то проповедника... Там он и зарыт. Так вот, у могилы с его прахом стоят огромные кувшины, полные денег. Обычай такой. Паломники там разные, путники. И каждый по рублю, а то и червонцу. Прикинь, посреди пустыни, совершенно без охраны... Ни души... Стоят себе и стоят... Полные... Никто их даже не трогает. Если б кто чего... Если б поймали, мало б тогда не показалось... Разорвали б в клочья... Мно-о-ого денег. Хватило бы надолго... Когда-то я сдержался... А сейчас... Ох-ох-ох... Блядские денежки.
       Если камень перестал или изначально не осознавал себя камнем, разве он перестаёт от этого существовать? Разумеется, поведение многое определяет. Знамо дело, что посеешь, то и пожнёшь. Правда, иной раз даже сторицей. Посеешь ветер - пожнёшь бурю. Вставленный на старые дрожжи быстро и конкретно, Ной вскоре выглядел очень уж удручающе. Мутные глаза, размытая улыбка, безвольно свесившиеся кисти рук, согбённая спина... В последнее время Ной жил просто на разрыв аорты.
       - Впрочем, - сказал Ной погодя. - Всё - хуйня!
       Он был в плохом настроении, мой друг Ной.
       - Знаешь, что сказал Пророк перед смертью?
       И Ной рассказал
      
       историю Пророка.
       Так вот, жил-был в отечестве нашем или вовне оного Пророк. И был он так себе, или наоборот: неплохой был, но и не так чтобы очень хороший. Племя внимало Пророку, даже когда он был пьян непозволительно (всё-таки посредник между небом и землёй). Пророк помогал пчёлам делать мёд волей, данной ему свыше... Он жил... а потом - умирал. Пророк лежал на своём смертном одре, а племя молча, ожидая его последних слов, столпилось подле него. Это очень важно, - услышать слова уходящего, тем более Пророка. А он молчал, закрыв глаза, на своём смертном одре... И вдруг Пророк их открыл... Первым среди ближних находился его старший сын. "Всё - хуйня, - сказал ему Пророк тихо, - вот только пчёлы..." И замолк, и закрыл глаза. "Что он сказал?" - спросили старшего сына бывшие рядом. "Он сказал, что всё - хуйня, вот только пчёлы", - ответил им старший сын Пророка. "Но что это значит?! Что Он хотел этим сказать?!" - терялись в догадках ближние. И вскоре - ближний ближнему, ближний ближнему, ближний ближнему... Племя волновалось. Племя не понимало. Племя желало знать. Лежал Пророк. Стояло племя. Громадный вопросительный знак повис над племенем. И вдруг Пророк опять открыл глаза. "Спроси у него, что этим он хотел сказать", - потребовало племя, подтолкнув старшего сына к отцу. "Папа, - обратился к нему старший сын, - вот Вы сказали, что всё - хуйня, вот только пчёлы... Что Вы хотели этим сказать?" Пророк посмотрел на своего старшего сына своими смеркавшимися глазами и улыбнулся. "Впрочем, и пчёлы - хуйня", - сказал он, и умер.
       Код истории: всё - хуйня.
      
       Выслушивая историю Ноя, я рассмотрел печать гибели в его зрачках.
       - Слишком мало времени, Сфинкс. Иди. Тебе нужно собраться, - сказал мне Ной. Это были последние слова Ноя, сказанные мне.
       ...Размышляя над формулой наивного мониста Молешотта ("мысль есть движение вещества"), собирая для вояжа в Москву спортивную сумку, около шести вечера... раздалось дребезжание телефона.
       - Сева? - заскрежетала мембрана голосом Людмилы. - Да, это ты... Я беременна.
       И всё. Больше ничего. Дальше зуммер.
      
       &&&
       Возле подземного перехода на платформы железнодорожного вокзала, под часами, мы сконтачились с Серёжей Новицким ровно в назначенное время. Настроенный деловито и оптимистически, лишними вопросами он действительно не задавался.
       - На, - сказал Серёжа в эсвэ, распечатав и протянув мне "Жигулёвское".
       В тайниках моей одежды, рядышком с пластиковым пакетиком со змеиным ядом, хранилась плитка шоколада, где я предварительно растворил по старозаветным рецептам три горошины гашиша. Кроме того, в моей спортивной сумке заныканно бултыхался красный марочный портвейн "Массандра". С заготовками, однако, я решил не торопить.
       Потягивая "Жигулёвское", мы зырили в окно на перрон. Внезапно, сквозь стеклянно-пыльную преграду, я заметил парня с профилем римлянина, очень похожего на Германа. А через секунду я руку бы отдал на отсечение, доказывая, что это был именно он. Пружинисто-быстро Герман сквозанул по перрону, ловким и точным движением издалека, типа как баскетболист Сабонис мяч в сетку, швырнул на прощание окурок в огромный выкрашенный серебряной краской цементный кубок-пепельницу, которую дворники именуют траурным предикатом - урна, и исчез. Впрочем, уже вскоре я придавал значение виденному не более как фантому.
       "Мало ли чего может померещиться в пыльном окне", - успокоил я себя.
       Предвыездное сообщение Людмилы меня парило сильнее. Конечно же, весьма мило, когда женщина признаётся тебе в беременности. Однако уверенности в персонально моей "виновности", мной почему-то не испытывалось.
       "Девять месяцев в камере хранения, и всё, багаж готов к выдаче", - размышлял я, когда снаряд калибра 0,7 крымского портвейна "Массандра" опорожнился почти на треть, а бренные наши телеса сократили расстояние между Минском и Москвой минут на двадцать...
       Не успели мы выбраться за пределы города, как, культурно предварительно постучав костяшками пальцев по пластику двери, к нам вошёл дядечка неопределённого возраста и странной наружности, который буквально с порога сунул нам некие фотографии в виде самопальных календариков и гороскопов с цифрами, текстами и очень завлекательными картинками. Быстро оценив обстановку, странный дядечка извлёк из своей сумки стопку других фотографий, на которых были изображены зарубежные музыкальные коллективы. В основном популярные. ABBA, Smokie, Bonеy M, Beatles... Переснятые с постеров и журналов иностранного производства, они особого интереса для нас с Серёжей не представляли. Вовсе не из-за своей вторичности, а скорее по идеологическим соображениям. Впрочем, Bonеy M я ещё некогда почти совсем недавно просто боготворил. Правда, новизна моего восприятия с тех самых пор была несколько утеряна. Кроме того, "иконок" моих кумиров у меня было просто немерено. Так что... Предложенный ассортимент мы с Новицким проигнорировали. Вернее, вежливо от него отказались.
       Прикинув чего-то к чему-то, странный дядечка, словно последним козырем, опять-таки по-гробовому молча, ловко вынул из бокового кармана своей почти бездонной сумки такую толстенькую колоду фотографий одинакового формата и положил её перед нами на столешницу. Это были карты. Игральные карты. Валеты, дамы, тузы, короли... Всех - 36. Карты как карты. Конечно же, если не брать в расчёт, что они были явно порнографического содержания. Такие дамы! Такие позы! Такие "тузы"! А органы какие были впечатляющие! Подробно-мельком ознакомившись с предлагаемым нам разнообразием женской плоти (и мужской в женской на некоторых), мы решительно отвергли и это безобразие. Признаюсь, по причине необъяснимой брезгливости к странному дядечке, а вовсе не к прекрасным феминам на проявленной и закреплённой фотобумаге. После нашей категоричности странный дядечка, так не вымолвив ни буквы, аккуратно сгрёб свой товар и исчез.
       - Тихий бизнес, - сказал Серёжа Новицкий, поразмыслив.
       Я понимающе покачал головой, типа ты прав, брат Пушкин, - служенье муз не терпит суеты, и предложил выпить портвейну.
       Допив портвейн, Новицкий завалился на койку и принялся читать какую-то книжку. В свою очередь, я принялся обмозговывать свои дальнейшие действия. Я упорно пытался сосредоточиться на будущем, но почему-то часто ловил себя на том, что думаю о прошлом. Прицел, что ли, сбился? Я фокусировался на одном, а видел - другое. Проекция будущего не получалась. А вот ретроспектива микшировалась как в калейдоскопе.
       Однажды я разглядывал узоры в калейдоскопе. Я очень любил это занятие. Так вот, однажды, разглядывая узоры в калейдоскопе, я подумал о том, что всё это устройство очень удивительно. Волшебство внутренней красочности прибора как-то не состыковывалось с его внешней простотой и непримечательностью. Ну посудите сами, что такого уж оригинального в обыкновенной картонной трубе, блекловато разукрашенной примитивным орнаментом?! Зато внутри!!! Испытав зуд дикого нетерпения, я разломал калейдоскоп на запчасти... Вас интересует, что там меня ожидало? Там, внутри расписанной картонной трубы. Отвечу: там внутри расписанной картонной трубы меня ожидало разочарование. Какие-то три убогих полоски зеркал и горстка битого цветного стекла - это совершенно не вязалось с моими представлениями о виденном мной содержании калейдоскопа. Глупо, конечно, получилось. Однако для трёх лет, надеюсь, всё-таки простительно. По-любому, открытие калейдоскопа, как прибора, удержало меня от поломки телевизора.
       - Поберлять чего-нибудь не помешает, - сказал Серёжа незадолго до одиннадцати.
       ...Угрюмо как-то уткнувшись в тарелку с котлетой и макаронами, в вагоне-ресторане горбатился Виталий. Сотрапезниками Виталия были его родители: вспученный (глазами и животом) папа (беспощадный нигилист с топором в голове) и худосочная мама (чопорная поклонница конвергенции, настрадавшаяся в детстве от Холокоста). Внешне они выглядели разобщёнными. Назвать их дружной семейкой было затруднительно сложно. Подозрительно выслушав и высмотрев наши с Новицким приветствия, они деликатно заелозили столовыми приборами. Причём так недовольно.
       - Канцероген, - сказал папа Виталика, скрежеща ножом об тарелку.
       - Ничего, ничего, - смягчала его и котлеты мама Виталия. - Уже скоро.
       - Ещё не вечер? - подкалывал её Виталий грустно.
       - Ещё не вечер! - подтвердила мама принципиально. - Хорошо, когда ещё не вечер. Тогда ещё есть надежда.
       - На что?! - ломился папа в диалог, как лось через кукурузу.
       - Хоть на что-нибудь, - настаивала мама на своём, на женском.
       - Не сочиняй, - сказал папа, будто ударил её прямо по кочерыжке, после чего мама сразу замолкла и обмякла, вроде позвоночник у неё просыпался в трусы.
       Подкишковавшись, родичи Виталия пошаркали восвояси. Расправившись со своим шибко прохладным кормом, мы расположились в грохочущем тамбуре, где молча дымили сигаретами и бурболили "Жигулёвское".
       - Значится, говоришь, в Москву? - сказал Новицкий ни с того ни с сего, хотя на тему вояжа Виталий даже словом не обмолвился.
       - Сначала в Москву.
       - Потом по Золотому Кольцу?
       - Потом в Израиль... Дальше в Канаду или Америку. Конечно, если повезёт.
       - Да уж, точно. Канада или Америка, если повезёт, дальше чем Израиль. Оказывается, ты, Виталя, прозелит. Говоришь, на пээмжэ?
       - Чего ты такой... злой?
       - Не поймёшь.
       Новицкий купил у проводницы бутылку водки, откупорил её, глотнул из горла, отдал мне и, сказав, что гнилые базары ему остоебенили, пошёл спать.
       Кроссворды любите разгадывать? Ответьте на вопрос. Вонь на "а" из шести букв. Это что? Отвечаю, это - аромат. Бывает и такое. Прикладываясь по очереди в тёмной тесноте пыльного и грохотавшего тамбура к горлышку "Столичной", мы поврозь здесь же курили каждый свою сигарету. Виталий понуро молчал, предпочитая болгарские "БТ" за 80 копеек. Пахло изменой.
       - Бабушку в конце марта схоронили, - сказал Виталий неожиданно. - Я любил её, Сфинкс. Сильно любил. Даже не знал, насколько... Теперь понимаю... Не хватает её. Очень не хватает. Сейчас я люблю ещё больше...
       "Танатомания какая-то: любить больше мёртвую, чем живую", - подумалось мне.
       - Я - Иуда, Сфинкс. Я тогда в марте болел. Грипповал. Наведался вот к бабушке, не долечившись. Поцеловал привычно. В щёчку. А она заразилась. От меня. От своего внука. От своего любимого внука. Инфекция... Схоронили бабушку... Я - Иуда. Через поцелуй на смерть человека послал. Господи, за что? Она же...
       Виталий плакал, давясь слезами и всхлипывая. На душе у меня сделалось тягостно. На душе у меня было муторно и паскудно. Моя ранимая душа заныла так, что впору было от неё отказаться, терзающей меня без суда и следствия в презумпциях чьих-то виновностей.
       Я не соболезновал, лишь проводил его до купе.
       - Друг тебе тот, кто к тебе бескорыстен, - сказал мне Виталий. - Так Ной говорил.
       Замечали, где находятся врата в сновидения? Предвосхищая ваше возражение, скажу - разумеется, врат, открывающих сновидения, предостаточно. Но обыкновенно они закрыты для нас наглухо. Я спрашиваю вас о тех вратах, которыми мы пользуемся ежедневно, то есть круглосуточно, вернее, когда собираемся поспать. Наверное, у каждого эти врата выглядят по-своему, в зависимости от индивидуальности. Точнее, врата не выглядят, а видятся нами в том или ином представлении. Например, мои врата устроены следующим образом. Закрыв глаза, дабы временно почить в царстве Морфея, я вижу множество в произвольном порядке сменяющихся картинок. В принципе, ничего определённо конкретного о картинках говорить не нужно, ибо особого значения в отдельности они просто не имеют, потому что носят, как правило, фрагментарно бытовой характер. Однако в своей массе они делаются качественно весомыми. Картинки эти навязчивы и почти бессмысленны. Но, главное, - они чередуются в неком бесконечном потоке трансформаций, абсолютно застилая моё внутреннее зрение. Можно сколько угодно ворочаться на постели, меняя ракурс, только картинки не исчезают. Глаза, вроде, закрыты, а - видишь всё! даже то, чего не существует в природе. Взятые по отдельности каждая из картинок имеет ценность кирпича, скреплённые же в монолит, а представляются они лишь в таком виде, они приобретают мощь по крайней мере Великой китайской стены. Иными словами, картинки превращаются в некую глухую стену, которая простирается бесконечно как по горизонтали, так и по вертикали, как внизу, так и вверху, кроме которой ничего собственно и не существует. И хотя толщина этой стены не плотнее чем целлулоидная плёнка, пробиться сквозь неё нереально. Эта стена из картинок пресекает дорогу в царство Морфея. Она не прозрачна, она - безнадёжна. Выхода из такой замкнутости не предусмотрено. Вернее, входа. Точнее, врат. Вроде бы нужно идти на попятную. И тогда, когда калейдоскоп замучил уже почти до умопомрачения, когда стена кажется особенно неприступной, взгляд натыкается на один из неприметных кирпичиков-картинок, который вдруг начинает выделяться на остальном исключительно плоском фоне - своей глубиной и объёмностью. Кирпичик-картинка похожа на голограмму. И тогда становится понятно, что это и есть врата! И тогда, сделав шаг, понимаешь что не ошибся, ибо стена постепенно или внезапно исчезает и возникает сновидение. Усвоив сей процесс, я довольно быстро научился преодолевать стену на скорость (по желанию), вычисляя нужный кирпичик-картинку. Порой даже моментально. А однажды врубился, что стена зависит от меня! Точнее от состояния моего ума, который можно было обуздать контролем воли. Нужно было только определиться с выбором. Достаточно было сфокусироваться или расфокусироваться (зрительная метафора в данном случае условная единица), чтобы увидеть врата во всём их великолепии.
       Психика не тормозила. Поэтому, чтобы увидеть врата, пришлось слегка потрудиться.
       Снился пустырь. Затем туда (на пустырь) пришли какие-то дети с коробочкой из-под будильника, внутри которой лежал мёртвый хомячок. Бормоча молитву, один из мальчиков вырыл ямку, вложил в неё коробочку с хомячком, присыпал землёй и воткнул на холмик крестик из двух перевязанных ниткой прутиков. "Откуда ты знаешь?!! Откуда ты знаешь?!! - закричала одна из девочек. - Откуда ты знаешь, что так правильно?!!" После её озвученного сомнения, другой мальчик резко отбросил крестик в сторону, откопал коробочку с мёртвым хомячком и вытряхнул его оттуда резким движением. "Конечно же кремация!" - сказал он собирая хворост для костра. "Откуда такая уверенность?!!" - воскликнул третий мальчик, а девочка рядом с ним бережно взяла вялого хомячка на ручки и стала укутывать его в белую материю. "Ещё чего!" - возмутилась девочка из толпы. И тут по поводу скорбной церемонии похорон разразилась настоящая грызня, целый скандал и полная потасовка. Бедного хомячка рвали на мохнатые от меха куски мяса и ошмётки шерсти летали в воздухе, как тополиный пух, а брызги крови заляпали мне сначала ботики, а потом - глаза.
       Утром в Москве, на перроне Белорусского вокзала, Виталий попросил меня приехать вечером в аэропорт, из которого он навсегда убывал в несоветское небытие. Координаты (место и время) Виталий скурпулёзно вывел на спичечном коробке печатными буковками. Новицкий же - ни здрасти тебе, ни тебе до свидания - демонстративно дистанцировался от нас в направлении здания вокзала, бросив мне на лету, что подождёт меня у билетных касс.
       - Для меня это очень важно. Буду тебя ждать, Сева, - сказал Виталий на прощание.
       "Пальмы в кадках для Белоруссии - экзотика. Интересно, привычную нам флору (ели, берёзы с соснами) в Африке тоже столь почтительно воспринимают?" - подумал я.
       Озабоченному эмиграцией Виталику, видать, приходилось очень туговато, когда меня пробило на махровую амбивалентность: с одной стороны мне было искренне жаль Виталика, с другой - вовсе нет и даже наоборот...
       ...Метрополитен открывался только через полчаса. Решив не притомлять себя глупым ожиданием, мы почапали с Новицким по улице Горького, глазея по сторонам.
       ...Задрав торец на площади Пушкина к монументу Александра Сергеича, взиравшего уныло с высоты своего пьедестала на бессмысленное копошение людских масс, Новицкий озадаченно меня спросил:
       - "Муму" кто написал?
       "Тургенев", - подумал я, не сомневаясь.
       - Вот именно! - подтвердил мои догадки Новицкий, точно меня услышав. - Тургенев "Муму" написал. Тургенев! А памятник Пушкину почему-то поставили! Ладно. Хуй с ним. Ну? Чего у нас по регламенту?
       На делюгу нам брезжило уж слишком рано, а уйму битого часа хотелось использовать с оказией да пользой. Рассматривая, однако, грязные ботинки компаньона, я почему-то тупо думал об Якове Бёме, авторе книжного труда "Великая тайна, или Изъяснения первой книги Моисея", сапожнике по профессии и философе-мистике по призванию.
       - Идей нету? Погнали, Ильича позырим. На картинках его только... А ты?.. Тем более.
       Не рассусоливая, мы рванули на Красную площадь, где среди всего прочего буро-красно пирамидничал, типа по-мексикански, Мавзолей В.И.Ленина, злостного прогульщика-экстерна, пообещавшего директору, согласно легенде, пойти другим путём, после того как родной брат Александр поскользнулся на скользкой тропе терроризма и был категорически исключён из жизни царскими приспешниками.
       Впрочем, мне тоже было интересно взглянуть на вождя мирового пролетариата. Ещё дошкольником, помню, я удивлённо рассматривал алую пентаграмму, где в срединно-белом ореоле обитала золотая голова почти такого же пацанёнка, каковым являлся я сам. Хотя уже тогда я вполне отчётливо осознавал, что Вовочка Ульянов, звезда первой величины, и ареал его обитания - белый круг в красной звезде, а мой номер восемь (понадобишься, спросим) и лично моё место - серая подворотня. Вытаращившись на заветную октябрятскую звёздочку, на молодого дедушку Ленина, я думал, что он - живее всех живых - лежит себе посреди столицы нашей Родины (СССР), старенький и совершенно мёртвый. "Как же такое может быть?" - размышлял я. Странно мне было. В том присутствовало нечто сказочное, былинное. "В той норе, во мгле печальной, гроб качается хрустальный", - читала мне мама на ночь про Спящую Красавицу, а синхронно мне представлялся пожилой мальчик Вовочка Ульянов-Ленин, давно уже умерший, однако почему-то до сих пор, судя по партийным тезисам, ещё живее всех живущих. Кстати, медицинское состояние его сестры по моим ассоциациям, то есть Спящей Красавицы, даже неопытный терапевт определил бы коматозным.
       На Красной площади в целом было на удивление рассыпчато-людно, а Мавзолей, в частности, выделялся сплочённо продолжительной и извивающейся очередухой, отчего с верхотуры птичьего полёта пост N1 подобился каменному воздушному змею с человеческой ниточкой, поверженному наземь. В хвост змея мы с Серёжей и пристроились, и тут же к нам пристроились...
       - Как-то тут в Москву в начале зимы приехал, - повествовал Серёжа от лютой скуки. - И тоже вот, как всегда... в какой уж раз... думаю, дай на Ильича посмотрю. Сколько бывал в златоглавой и всё никак... А тут решился. Пусть снег. Пусть время. Планета пусть в чёрную дыру пропастится... Мне бы с Ильичом повидаться. Занял я, как сейчас, очередь, и ожидаю... А очередь, ёлы-палы, растянулась, мама дорогая, точно бычий цепень, и жрёт не спеша, в своё удовольствие моё краткосрочное времечко. Думаю, ёмаё, как же так... А тут мужик ко мне подруливает. Спрашивает шёпотом, Ленина хочешь посмотреть? Как же, отвечаю, затем и паримся. Можно даже сказать, горю желанием. С тебя четвертной, торгует мужик. А тут снег валит. Мокрый такой. Время в спину. Ну да, говорю, желаю. Дал я ему четвертак. Деньги конечно, но Ленина уж больно хочется увидеть. Порыл себе мужик куда-то, а снег по щекам хлясь-хлясь-хлясь. Время-то уже не в спину, а ногой в задницу. Четвертака опять-таки жалковато... Обманули в общем, думаю, как салагу доверчивого. Только я так разочаровался, вижу - мой мужик. А за спиной у него мешок. Говорит, ну, что, здесь будешь смотреть? Или в подъезд пойдём?
       - Да ну?! - откликнулся незнакомец в шляпе. - И что?!
       - В смысле? - не понял Новицкий.
       - Ну... посмотрел?!
       - А-а-а... Ну да.
       - Нет, - усомнился в сказанном пришвартовавшийся зевака в кепке, - здесь чего-то не стыкуется. Как же его вынести умудрились?! Его же охраняют! Потом его обратно надо...
       Новицкий не сдержался и нагло хохотнул ему прямо в физиономию. Зевака прозрел и резко отчалил, дежурно матерясь. Дерзость Серёжи, к счастью, не имела последствий. А ведь вполне могла бы и иметь.
       Глядя на Серёжу, такого живого и бесшабашного, я подумал о мёртвом Ленине. Нет, меня не трогало, как ему там в саркофаге. Я подумал, что Ленин стал почти Богом! "Ленин - жил! Ленин - жив! Ленин - будет жить!" Разве о простом человеке так говорят?! Ну, понятно, что он далеко не простой. А как быть с тем, что он "живее всех живых"?!! Всех?!! И меня?!! Но вот его Мавзолей! А в нём - он! Потрогать его нельзя. Зато увидеть можно! А может он лежит там только затем, чтобы все мы знали о его присутствии?! Допустим. История знает подобные примеры. На острове Крит, говорят, есть (или была) могила Зевса. Ранние христиане даже подсмеивались над эллинами, жестоко иронизировали над ними на предмет их поклонения мёртвому Богу. Своего Бога христиане воскресили. То есть могила у Него есть, а вот в могиле - пусто! Исходя из вещественной логики христиан, можно легко предположить, что никакого Бога вовсе не существует. Могила есть, Христа - нет. Его нет не потому, что Он воскрес. Но потому, что Его просто не было! И вообще, хоть когда-нибудь кто-нибудь разве вскрывал могилу Зевса?!! Возможно она тоже пуста!!! А Ленин - он здесь! Точнее его труп. Пускай! Главное, дело его - вечно. Только, если Ленина не закопать, с его вечным делом может получиться - как с его бренным телом. Сначала будут издевательски над ним посмеиваться, как Серёжа Новицкий, или ранние христиане над эллинами. Затем... Примерно в таком ключе думал я.
       - Интересно, а чего Владимира Ильича везде называют товарищем? Товарищ Ленин да товарищ Ленин... Не понял. Он всем был только товарищем?! Ни другом, ни приятелем? Никому?! Что же он за человек был такой?! Товарищ Ленин... - неугомонничал Серёжа, но заметив в толпе ожидающих женщину с авоськой, в которую были насыпаны спелые яблоки, резко переключил своё внимание: - Тётенька, где это вы фруктов таких клёвых надыбали?! В каком таком раю?!!
       - Возле ГУМа, - простодушно ответила женщина, поправив в авоське яблоки.
       Невнятно чего-то пробубнев, дескать, организм срочно требует клетчатки, мол, чичас-чичас, Новицкий развернулся, и потопал по направлению к ГУМу, и внезапно завопил, вроде ошпаренный, хитом любимых AC/DC:
       - Тач ту-у-у ма-а-ач!!!
       Бывает так, что у сына нет отца. Бывает так, что у матери нет сына. Бывает. Может так кажется. Но бывает. Хотя кому? Кому это кажется? Отцу? Сыну? Матери? А если все уже умерли? Кому тогда? Чему вообще можно верить, если даже последняя воля усопшего не выполняется. Тем более такого! Даже Крупская просила-умоляла: "Да заройте вы его на кладбище в конце концов". Так ведь нет. Просто какой-то праздник непослушания! Библию почитайте. Последняя просьба патриарха Иакова перед самой смертью была какая? А такая: "похороните меня с отцами моими в пещере, которая на поле Махнела, что перед Мамре, в земле Ханаанской". А знаете чего сделал его верный сын Иосиф? Он повелел "слугам своим - врачам, бальзамировать отца". Бедный Ленин! Вот ведь как бывает. Лежит себе в мавзолее посреди Москвы. Прямо как пугало в центре поля среди подсолнухов. Прикольно конечно же, только припадать к его мощам почему-то вовсе не хочется. Так думал я, предвкушая мою первую встречу с Владимиром Ильичом.
       ...Возвратное приближение Новицкого я углядел ещё издалека. Продвигаясь своей характерной походочкой, в которой затейливо интегрировалось лёгкое кривляние дисплазии тазобедренного сустава и уродливо-стебоватый шейк, Серёжа вынимал откуда-то из живота, наглухо замкнутого курткой, яблоки, тут же жадно пожирал их, а огрызки небрежно бросал прямиком на мостовую. Синхронно этому из Боровицких ворот Кремля выдвинулся чёрный правительственный членовоз в сопровождении торжественного кортежа мотоциклистов. Процессия двигалась поступательно-важно, и, согласно навигации да маршруту, должна была прокатиться почти ровно между Серёжей и мной. И вот что я вижу! Сумасбродный мой напарник вдруг извлекает из-за пазухи очередное яблоко, надкусывает его и бросает точно под колёса членовоза. И тотчас же, откуда ни возьмись, на Серёжу Новицкого наваливаются какие-то неприметные граждане в штатском, скручивают его в морской узел, вталкивают в автомобиль "Волга" и исчезают... Лишь полдюжины обронёных яблок перекатывались по мостовой Красной площади. Случилось всё это столь стремительно быстро, что кроме меня, кажись, никто даже и не заметил сего опрометчиво нагуманитаренного эксцесса.
       К атрофированному вождю мировой революции, втиснутому в саркофаг, я так и не достоялся: без Серёжи как-то не улыбалось. Впрочем, с геростратонамыленным Новицким экскурсия, судя по всему, обещала быть не только смешной.
       До полудня я шатался по Москве. А ровно в назначенное время, в назначенном месте, ко мне подсел мужчина, выглядевший как вполне серьёзный начальник, и, заглянув в газету, которую я держал на коленях ("Вечерний Минск" за 15 апреля), спросил:
       - Вы привезли то, что должны были привезти?
       Я коротко резанул кивком по вертикали.
       В общем-то ничего особенного. Человек передал мне деньги (прессик), я ему - товар (пластиковый пакетик с белым порошком). И всё. Никаких дополнительных проверок или экспертиз. Полагаю, Ной доверял этому человеку, и это доверие было взаимным. Впрочем, я могу и ошибаться. По-любому, из-за глупого авантюризма Новицкого, сыгравшего с ним плохую шутку (или скорее из-за неадекватно понятого мужчинами в штатском из автомобиля "Волга" юмора моего компаньона), мне пришлось обойтись без страховки. Хотя, допускаю, у Серёжи могла быть и своя персональная миссия, которую ему поручил Ной. Если так оно и есть, то и здесь Серёжа Новицкий облажался.
       Итак, мы обменялись и тут же расстались.
       Выполнив обязательную программу, можно было приступить и к произвольной. В Москве я был не впервые. Однако изучить этот город более-менее основательно не под силу даже аборигену. Так что... Отмеривая шагами индустриальные просторы Москвы, я бродил, бродил, бродил... Вцепившись за скользкие, измазанные жиром поручни, я мчался в трамвае, автобусе, троллейбусе... Транспорт заданно траекторил. Сквозь матовое от сквернословия и дыхания пассажиров стекло, усыпанное прозрачно-выпуклыми капельками-пупырышками дождя, я созерцал суетливо метавшийся среди диких расстояний Москвы народ, пытавшийся из кожи вон поспеть за Временем. Москва была просто беременна на выкидыш: людьми и выхлопными газами, тревогами зим и вёсен наших, истаблишментом и нонконформизмом, преступностью и бездомными собаками, мусором, домами и проспектами, автомашинами и механизмами, деньгами и нищетой, и ещё, и ещё, и ещё... Акварельно-графический пейзаж навевал тоску повседневности и стойкое ощущение равнодушия.
       "Размеры городов прямопропорциональны размерам равнодушия, которое они источают. Чем больше, - тем больше", - изобрел я тогда формулу и тут же вспомнил, что идентичное утверждали ещё антики: большой город - большое одиночество.
       Жители города-монстра Москвы боятся быть неуслышанными, погребёнными заживо, потерянными среди масштабных построек да монументальных идей.
       "Вот я! Я здесь! Я есть! Наверное, оттого они кричат по очередям, перегрызают друг другу глотки в муниципальном транспорте, демонстрируют по закуткам антисоветчину. 1984 (совершенно без кавычек). Почти как у Джорджа Оруэлла", - размышлял я.
       В "Елисеевском" я затарился подарком для Ноя, батлом репрезентативной огненной воды "Золотое Кольцо" в картонном празднично украшенном гробике.
       Подрыгивая чёрными усами, привязанными к летящим в неизвестность канатикам, троллейбус-жук доставил меня почти прямиком к германо-советскому магазину "Лейпциг", где мне посчастливилось нарыть симпатичный многофункциональный перочинный ножик-ёжик, щетинившийся разнообразными лезвиями: штопор, открывалка, ножницы, напильник, шило, лезвия и ещё, и ещё, и ещё...
       Целенаправленно мотаясь по мегаполису Москва, я заглядывал в универмаги, точно в галереи. Естественно, художественные. Прикидываясь апологетом мещанства, я приобрёл в ГУМе блок качественных японских аудиокассет (ТДК), в ЦУМе - кеды, произведённые в Китае. Глазея по сторонам, я вспоминал безобидного экстремиста Новицкого, потерянного мной волей глупого случая. "Наше дело правое, мы победим, сказали левые радикалы", - вспоминал я слова Серёжи.
       В метрополитене, конкретнее на станции "Кропоткинская", я буквально схлестнулся с Олегом Грабом.
       "Как тесен мир!" - воскликнул я всем своим видом.
       - Не мир тесен, а прослойка тонка, - уточнил Олег Граб.
       Вибрируя, Олег радостно бил в ладоши, старательно растирал их междусобойчиком и, сгрупировавшись, тараторил своими заклинаниями.
       - Прикинь! Вваливаюсь - и реально в лобовую. Как бы так, говорю, чтобы побыстрее да к Сан-Марине?
       "Куда?!" - спросил я взглядом.
       - В Сан-Марино. Немцев к чёрту! Какая разница?! Спрашиваю этих посольских, чего нужно для Сан-Марины? Желобовыгибистая там такая тёлочка на шпильках, говорит, типа, обождите и цок-цок-цок каблучками лаковыми с супинаторами. Подгребает уже с бланком. Бумаженцией мне в ноздрю тычет и строго так говорит, должен наличествовать аналогичный вызов. Сева!!! Блядь, так это же моё детище!! Ес!! Прошло!!! Подпишешься?! Сан-Марина всё-таки не Воркута! Погнали! А?!
       Прочертившись по кировско-фрунзенским да ждановско-краснопресненским линиям, немного даже замудохавшись от сего подземного черчения в сей герметической геометрии, мы вынырнули на поверхность.
       Забурившись в кафешку, мы рубали рыбу под маринадом и пополняли водные запасы наших слегка истощённых организмов минеральной водой "Боржоми" с коньяком "Арарат". Из подвесных колонок заведения ненавязчиво звучал "Supertramp". Расправляясь с ужином, мы слушали "Breakfast in America" и хандрили по Минску. А Москва тем временем мокро шуршала дождём.
       Я вспоминал, как сетуя на жабью погоду, промокшие до нитки, с расколбашенными в растаманские дреды хаирами, мы шлялись однажды по Минску, пронизанному дождливой пылью. Идём себе, идём... Тут, глядь, ГАИшник на перекрестке топырится. Легавит себе по службе да дирижерски регулирует полосатой дубинкой, будто обтянутой военно-морской тельняшкой. "А чего?! Баклажанам разве зонтики не выдают?!" - поинтересовался Ной, зябковато как-то дикообразясь. Сочувственно уставившись на хозяина автострады, наш сердобольный друг ратовал за то, чтобы ментам понадавали зонтиков. Разных - зелёных, красных, в горошек, в полосочку, в клеточку, с цветочками, прозрачных, вьетнамских, тросточек, трехслоновых... "Нарядненько и кашлю завеса", - убеждал кого-то Ной поэтично-практически. Помню, мечтательно заглянув в лужу, поверх которой изменяя свои очертания плавала плёнка из расползшихся бензиновых капель фиолетово-металлического колера, Олег вполне серьёзно заявил: "Вот когда выберусь в президенты, вся ментура получит на вкус по зонтику". Я вспоминал где-то нелепого, но находчивого Свиридова, как девчонки попросили его взбить крем, а он, сломав миксер, воспользовался электродрелью, в результате чего весьма обильно заляпал сахарным белком всё кухонное пространство. Я вспоминал Славку, который в пьяном угаре донкихотски сражался со всем миром (друзьями, прохожими, стёклами, дверьми, асфальтом), который, протрезвев, поражался собственной невменяемости и временно прекращал заведомо неперспективную борьбу с Зелёным Змием. Я вспоминал Ноя, метаболизм которого требовал в сутки уже полтора грамма порошка девятой степени очистки. Я вспоминал про себя...
       Вспоминая вслух, Олег вспоминал про своего школьного товарища Смоляшу, дома у которого они частенько сачковали уроки до восьмого класса, после чего Смоляша забурился в хабзайню. Отец Смоляши по полгода пропадал в далёкой командировке по морям-океанам, заманивая рыбу в сети сейнера, приписанного к калининградскому порту. Мама его тоже отсутствовала на работе ориентировочно до 17.00. Так что квартира, по крайней мере на дневной период, была в нерачительном распоряжении ребят. Хитиновый меч приличных размеров, отпиленный у пойманного воителя океанов и клешни нереально огромного, но вполне очевидного краба, шкура нерпы случайно угодившей в сети сейнера и мачете, чучела экзотических рыб и моллюсков, грациозные статуэтки из красного и сандалового деревьев, и ещё, и ещё, и ещё... Диковинных штуковин в доме Смоляши хватало с избытком. Сачкуя, ребята развлекались, как могли: копались по коллекциям марок и значков, вслушивались в забугорный саунд виниловых грампластинок, резались в морской бой и крестики-нолики... Традиционно они мастерили из вырванно-школьных тетрадных листов бомбочки, заполняли их водой и сбрасывали с балкона на прохожих. Однажды в финале учебного года, когда здоровенный тополь, вросший девятью этажами ниже в асфальт, вовсю зазеленел, Смоляша сказал Олегу, что нашёл в шкафу "нечто такое секретное". "Это же гандоны!" - воскликнул Олег и очень подробно посвятил своего товарища в прикладные нюансы обнаруженных им резиновых изделий. Пригодными они оказались так же для наполнения жидкостей, точнее из водопровода, и для полётов с девятого этажа. Эластичные презики вмещали в себя прилично, а дотрагиваясь до острых ветвей тополя - рвались и проливались на пешеходов, чему ребята радовались просто несказанно. Как-то уже осенью, когда школа долбала первой четвертью, Смоляша приковылял к 8.00 с наредкость угрюмым видом. "Папа вот приплыл", - пояснил Смоляша скупо. Позже, уже зимой, когда папа товарища плескался на своём рыболовецком сейнере где-то в Атлантике, ребята сачковали, и Смоляша позвал Олега Граба на балкон... Окунувшись взглядом, Олег увидел знакомый тополь, раскорячившимся голяком. Листва на нём отсутствовала напрочь. Наблюдались лишь только испорченные папины презервативы.
       Вспомнив о рандеву, я арендовал тачку и помчался в Шереметьево-2.
       В указанном месте Виталия не было. Оно понятно - я опоздал на 45 минут.
       Я сыскал его на таможенном кордоне, где специалисты землеройками копошились в чемоданах. Не замечая меня, Виталий нервно озирался. Когда я махнул ему, он заметил.
       - Нужно тебе много чего сказать, Сфинкс, - задыхаясь от волнения и оглядываясь на торопящих родителей, сказал он. - Слишком мало времени... Даже не знаю, с чего начать.
       "Извини, так получилось", - расплылся я пьяной улыбкой.
       - Я, Сфинкс, Иуда.
       Виталий как бы назвал три имени, разделенные двумя запятыми. Мне сделалось нехорошо в компании этих двух замыкающих...
       - Это я сдал Свиридова... А что мне оставалось? Они на меня давили... Они бы нас не выпустили... Я знаю, все подумали на тебя. Прости меня. Если хочешь, можешь ударить. Ну, давай. Время.
       Я не ударил.
       - Лой быканах, - сказал мне Виталий на прощание.
       Виталий ушёл, улетел, убыл в неизвестность. А я, наняв благообразно престарелого частника-извозчика с лысинкой-тонзуркой, рванул обратно в Москву, чтобы кинуть там свои кости в одной из дыр железобетонной высотки, определённой мне Ноем на ночлег.
       ...Взлетев на верхотуру четырнадцатого этажа на лифте, я отыскал заветную дверь с алюминиевым номером, тускло отражавшим хмурое сияние коридорной лампочки.
       "Забавно, кабы не было номеров. Кабы они отсутствовали по всему городу... стране... планете... - прикалывался я. - Наверное, тогда распались бы личные и общественные связи. Никто бы не знал, где что находится. Никто бы не знал, как это найти. Географические карты рисовать не хватило бы терпения... да и бумаги. Бытовая магия чисел".
       Сверив прибитую цифру с записью в блокноте, я вдавил пальцем кнопку звонка.
       - Хто там? - послышалось вскоре за дверью.
       "Это я, почтальон Печкин", - ответил я мысленно.
       - Хто?!
       Вдавив палец в кнопку до побеления ногтя, я отметил, что звук от того пронзительнее не получился. Но вскоре замок заскрежетал, рукоятка нервно задёргалась, и дверь открылась. По ту сторону порога стояла низкорослая облезлая старушка задрапированная в жухловато- потрёпанный фланелевый халат.
       "Маленькая, - подумал я мгновенно. - Большая, но маленькая. Кто ж её так прибил? Годы? Умноженные на гравитацию?"
       Пытливо-угодливо свешенная набок черепушка пристально взирала из глубины снизу и синхронно как бы сверху. Встряхнувшись и сфокусировавшись, я разгадал застившую меня метаморфозность: там, за спиной под седыми космами старушки, за выцветшей фланелью её халата, бугрился горб, из-за которого голова выглядела столь неестественным образом. Кожа на лице старушки была усердно пожёвана временем.
       Опомнившись, я протянул раскрытый блокнот на станице, где Ной своей детской каллиграфией вывел: "Это Сева. Мой друг". Искорёженные и узловатые пальцы-закорючки приняли блокнот и поднесли к давно потухшим, но любопытно-въедливым глазам.
       - А чего такой молчаливый? - спросила старушка, попеременно позыркивая на меня и на надпись в блокноте. - Немой, что ли?
       "Да", - кивнул я, прочерчивая взглядом зашифрованный рельеф её позвоночника.
       - Ты проходи, сынок. Проходи, - позвала старушка. - Тебя как звать? Севой? А меня зовут Надеждой Петровной. Проходи.
       Скинув ботинки и отсыревшую куртку, я прошёл в убого обставленную комнатуху, где за письменным столом, вплотную придвинутым к окну, сидел мальчик. Посмотрев на меня как-то по-взрослому, он отвернулся к искусно сработанному трёхмачтовому кораблику.
       - Тимка, - сказала мне старушка, и представила меня: - А это - Сева.
       Письменный стол, заваленный учебниками, диван, тахта напротив, чёрно-белый телек в углу на тумбочке, книги на полках по стенам, шкаф для одежды, здоровенная финиковая пальма в кадушке. Помню, я вытаращился на пальму, вымахавшую ажно до потолка и выше, загибавшуюся, свешивавшуюся гроздьями острых пик, покуда Надежда Петровна пялилась на "Золотое Кольцо", глянцевая упаковка которого давно уже смялась и провоцирующе выглядывала из недр моей приоткрытой сумки.
       "Вот, у нас есть", - сказал я как бы, доставая литруху.
       - Ну, тогда... Сварганить чего надобно... Телевизор погляди покамест, - предложила Надежда Петровна и, высморкавшись в косынку, пошаркала на кухню.
       Устроившись на диване, я зырил без воодушевления в замутнённый экран телевизора, а Тимка уже штудировал книжку и украдкой за мной наблюдал. Из-за перегородки слышалась возня и вскоре оттуда запахло жареным картофелем, отчего моя персональная утроба бурно зареагировала: забулькала, закурлыкала, запосвистывала. Вникая в нюансы куроводства, о которых подробно рассказывали по телеку, я пытался отвлечь своё внимание от терзавших меня внутренних процессов, связанных с голодом не на ментальную или духовную, а грубую физическую пищу. Наблюдая размытую картину телевизора и вслушиваясь в текст, основной идеей которого являлось быстрое увеличение поголовья кур и их яйценоскость, я размышлял о первичности и вторичности. Случился момент, что с экрана, точнее с динамика телевизора до моих ушей донеслось нечто схоластическое. Вроде того, что яйцо появилось раньше чем курица. Допустим. Однако всё-таки чему может научить яйцо курицу? Ответ: естественно - ничему. Впрочем, момент мне, наверное, почудился.
       Вскоре пришаркала Надежда Петровна и позвала меня на кухню, а миску с жареной картошкой и стакан молока поставила перед Тимкой на столешницу.
       Скособочившись от нависшего и напиравшего горба, Надежда Петровна склонилась над своею тарелкой, как орлица, но ничего не ела - только пила. А вот я был жутко голоден...
       - Вот ведь тоже... И у тебя не всё в порядке, - проквохтала она с сожалением. - Тебе сколько? Поди скоро в армию?
       В свои неполные с хвостиком я выглядел гораздо старше своих сверстников.
       Надежда Петровна чем-то неуловимо отождествлялась в моём воображении с кривой деревянной жердью скальда Эгиля с лошадиным черепом и семьюдесятью двумя рунами, в которых помещалось трижды число знаков футарака - магического алфавита кельтов.
       Вдохновлённая моей молчаливой внимательностью, Надежда Петровна хвасталась не без гордости, что зубы у неё не вставные, а свои, "домашние"; спрашивала у кого-то и тут же отвечала за него: "Я говорю, Валера, как у тебя душа работает?! Они же плачут! А он - мне до лампочки"; доверительно сообщала, что у соседей "кишмя кишат", но у неё "тьфу-тьфу-тьфу, в добрый час сказано, ни одного тараканчика", а вот клопы в доме обычно появляются аккурат накануне чьей-то смерти; откровенничала, что прямо перед кончиной своей матушки видела во сне, что она (мать) купила дом, в котором не было ни окон, ни дверей.
       - Спрашиваю, как же ты жить в нём будешь?! Буду и всё, отвечает, сама себе купила, мой дом, а ты живи, где себе хочешь. И выгнала меня. Проснулась я тогда от стука в хату. Почтальон принёс телеграмму. А там буквы, что мать преставилась. Не знаю... Не знаю... Недавно вот соснила огромное такое кладбище. Могилки, кресты... А под землёй - целые ряды кроватей. Хожу себе туда-сюда. Исходилась уже, ног не чую. Прилечь бы отдохнуть. Старичок тут откуда ни возьмись. Борода у него сивая такая до колен. Говорит, иди, деточка, нету здесь тебе места. Заблудилась я, жалуюсь, пустите переночевать. А он мне, уходи. Бог его знает... Бог его знает... Только тем временем, когда я ходила в четвёртый класс... После того что-то я стала Богу плохо верить...Что ж ты, такой от рождения?
       "Не-а", - покачался я.
       Надежда Петровна чего-то рассказывала мне про свою тяжёлую жизнь, про жизнь мне чужую, незнакомую, а я, как последний негодяй, лишь вид делал, что слушаю её, ибо мне было наплевать на её проблемы с высокой башни... глубоко-глубоко. Абстрагировавшись, я размышлял о своём, о ней опять-таки... Я думал о том, - были ли у неё мужчины, хотя бы в молодости. А потом моё воспалённое сознание как-то очень мерзко загиперболизировалось, и как-то в карикатурно-мрачных тонах мне представилась Надежда Петровна молодухой. Я увидел её безусого жениха-горбуна, разгляделись даже их постельные проказы... их нежные трения горбами... Меня проглючило воочию, как у молодухи Нади растет ещё один горб - впереди... как она гладит и обнимает его своими длинными руками-щупальцами... как спустя девять месяцев (может, больше, может, меньше - кто знает, сколько вынашивают потомство горбуны) у них появляется прекрасный ребёночек с двумя выпуклостями - одна от папы, другая от мамы - генетика: дети всегда наследуют от родителей... Созерцая передвигавшиеся гиперкартинки, я вполне осознавал, что меня захлёстывает в некое непомерное извращение, чувствовал, что нечто очень недоброе творится с моими мозгами, что они перекручиваются, подозревал, что нахожусь на грани... Персональные эксперименты с психикой, проводимые людьми нашего круга посредством наркотиков, алкоголя и спонтанных медитаций только лишь изредка доводились до грани. Что там, за ней, - за гранью, - не знал никто. А кто знал, возвратившись, тот уже не мог объяснить. Это было опасно - перешагнуть грань. Поэтому я вернулся в реальность.
       Реальность была не менее фантастичной: радиопродуктор линейно-патетично вещал лозунгами, традисканция зримо заплеталась на трюмо, а Надежда Петровна монотонно что-то прошамкивала...
       Притаранив затем с кладовки баян на пару регистров и тесно прижав его к увядшему грудняку, Надежда Петровна принялась наяривать на всю Московию. Выглядело это верхом абсурда - каким-то мрожистым ионеско: уж очень сильно как-то не вязался баян к Надежде Петровне, бесстыдно горланившей какие-то дикие частушки про сложные взаимоотношения колхозников с пашней и сельских девушек с естественными водными артериями. Например:
      
       Як у нашам, у калхозе
       Ябут дзевак на навозе.
       Iх ябут - яны пярдят,
       Брызгi у стораны ляцят.
      
       Я купалася у рацэ,
       Вада пырскалася.
       Полна пiзда карасей
       Панатыркалася.
      
       Наверное, она была сумасшедшей. Смешно и жутко. Тягостно мне было рядом с ней. Опрокинув ещё стопку, я снова ушёл в астрал. И снова моя больная психика вытворяла со мной мёртвые петли, угорело нося меня в пределах "Золотого Кольца". И возвращаясь снова, я понимал, что перешагивать грань нельзя ни в коем случае.
       Потом Надежда Петровна замолкла, поникла, угасла... И вдруг навзрыд заплакала.
       - Тимка, внучек мой... тоже вот, - блеяла она сквозь дрожащие губы. - Дохтар вот... И туда, и сюда. Руками разводят. Говорят, не знаем... Лет-то ему сколько думаешь?! Он же у меня уже ходит в третем классе. А на семь выгляду. Щупленький, маленький. Сева!!!
       Мотая головой, словно задыхаясь, Надежда Петровна не стеснялась слёз, напиравших на неё удушьем, струившихся по изгибам его морщинистого лица.
       - Проснётся утром и спрашивает, бабушка, я подрос хоть чуточку?.. Сева!!!
       Невыносимо больно было мне присутствовать на этой исповеди.
       - Он же у меня умница... Книжки читает умные. И в шахматы тоже... А друзей у него нету. Нихто ж не хочет с ним дружить... Он молчит, сама всё знаю. Я ж вижу... Я с тобой, бабушка, всю жизнь буду, говорит. Грустно так, тоскливо. Кому я такой нужен, говорит. Я ему, ничего, Тимка, ты ещё вырастешь. Когда, спрашивает. Я ему, вот помру и начнёшь... А он мне, бабушка, а когда ты умрёшь? Сева!!!
       И она запричитала нечто несвязное, а может и связное, но только я её уже не понимал, потому что тысячи-тысячи отточенных иголок вонзились в мой мозг и, казалось, что тысячи-тысячи страшных птиц клюют внутренности моей расколовшейся черепушки, развергшейся серо-зелёными змеями извилин, и много-много ещё парящих рядом, готовых в удобный момент... Это была боль. Настоящая боль, физическая. Я готов был кричать от боли, но я не мог. Я не мог даже кричать.
       Потом мы устроились на ночлег: Надежда Петровна повалилась на тахту к Тимке, я - на диван. Она вскоре захрапела, хотя, наверное, лежала на боку - горб мешал. В кромешной темени на скрипучем ложе под шуршавшими пальменными листьями, мне долго не спалось. Кроме того, меня просто начисто сжирали заживо местные мутанты - модернезированные Culex pipiens, достигавшие высот аж четырнадцатого этажа, пикировавшие штурмовиками, впивавшиеся суками (кусают ведь исключительно самки), и, наполнив по плешку резервуары моей кровушкой, отлетали куда-то затем, чтобы переваривать и питать своё мерзопакостное потомство моими младыми ретро... да лейкоцитами. Спроворничав, я прихлопнул немало их жизней - умылся кровью, как с добрым утром. Однако...
       Когда рассвет ударил мне по глазам - боль прошла. И я почил...
      
       Прервала холостяцкий сон
       В навязчивой своей самотенденции,
       Надёжней всех будильников, пардон,
       Непуританская моя эрекция, - еще пока заплющившемуся, пришли мне на память поэтические строки Олега Граба.
       Разомкнув веки полуднем, я заметил первое, бросившееся мне в зрачки - эскадрилью комарих на потолке, вдоволь насосавшуюся за ночь моей пьяной крови, выпучившуюся на меня в обалдевшей изумлённости.
       "Ну что, суки, мучает похмелье? - спросил я их мысленно. - А ху-ху не хо-хо?"
       Тяжковато было не только комарихам. Лично мне тоже было нелегко. В белорусских деревнях состояние абстиненции охарактеризовывают так: агульная млявасть, смага у роце i абыякавасць да жыцця. Примерно так же мы себя и чувствовали. Представляясь себе эдаким юным гоголевским Вием, слёзно просившим приподнять ему веки, я огляделся, оперевшись на замлевшем локте. Пальма по-прежнему наличествовала, фонтанируя из кадушки. Тимка сутулился над учебниками. Мне показалось, он сачковал школу, но сачковал не по скверам, как привычно было для меня, кинотеатрам да кафетериям, а по-особенному - за учебниками.
       "Может, вторая смена", - прикинул я и тотчас вспомнил выдавшееся воскресенье.
       Заперевшись в ватерклозете, я драил рожу мылом. Вода была обжигающей.
       "Крайняя степень холода - тепло", - додумался я оперативно.
       Выдавив из мятого тюбика лесоповальный вкус зубной пасты, я орудовал по клыкам указательным пальцем, поскольку персональный гигенический инструмент забыто покоился в родном Минске. Прищурившись в ванное зеркало, я наблюдал некую весьма сомнительную личность - не меня, а некого упыря-деграданта. Я испытывал не только лишь тотальные угрызения, однако и наитие, поелику отчётливо осознавал, что там, в зеркале, нахожусь не я, а моё отражение, вернее - "Я Ложный". Испытывая священный ужас, я понимал без страха сомнения, что ежедневно мы сверяемся с ним, со своим "Я Ложным". При этом прямёхонько в кумполе у меня по-церковному мрачно-торжественно и назойливо звучало некое масонско-мистическое заклинание: "Гляжусь в тебя, как в зеркало, в зеркальном отражении, и вижу в нём любовь свою и думаю о ней...".
       Покончив с гигиенически-обличительными процедурами, я дул чай с пряниками, а Надежда Петровна сидя напротив тоскливо молчала, скрючившись и подперевшись коряво-полиартрической кистью об свой костляво-острый подбородок. В стекло сразмаху лупилась одуревшая от зимней спячки Musca domestica. Вскоре к ней присоединилась ещё одна, и ещё, и ещё. И ещё пара приходила в себя.
       "Интересно, почему же мир устроен так несправедливо? Почему противных, вредных и даже опасных тварей такое великое множество? - задавался я вопросами. - Все эти Musca dominika, Culex pipiens, Blattela germanica, Leptinotarsa decemlineata26... А также саранча, моль, крысы, акулы и ещё, и ещё, и ещё... размножаются, вопреки всему и всем в таком чудовищно неимоверном количестве. Почему? Почему благородных зубров так ничтожно мало или добродушных китов? Почему?"
       "Потому, - отвечал я себе вовремя, - что человечество сильно хочет жрать. И жрёт оно существ исключительно безобидных".
       Однако по ту сторону окна уже вовсю силу сияло Солнце (обыкновенное светило из разряда жёлтых карликов), поддразнивая на пешую прогулку, и постоянная Хаббла удаляла нашу галактику от других со скоростью 5.000 кэмэ в секунду.
       - Пойдёшь уже? - спросила Надежда Петровна не задерживая.
       Я кивнул. "Дескать, да, пора".
       - Ну, ладно, - произнесла Надежда Петровна как-то очень безнадёжно. - Прощевай.
       И устало меня перекрестила.
       Оперевшись о дверной косяк, высунулся Тимка.
       "Хорошо бы чего-нибудь ему подарить", - подумал я.
       Нащупав в кармане куртки затаившуюся перочинность из универмага "Лейпциг", я втихаря пожмотился, - ведь мы успели подружиться, - и передал.
       - Спасибо, - сказал Тимка.
       Сославшись на предрассудочные приметы, Надежда Петровна дала мне пятачок. Монету я взял, хотя она была мне ни к чему: весомый пресс из крупных купюр в замшевом ксивнике оттягивал мне шею. Не привлекая внимания, я вытащил перед уходом из ксивника пару бумажек и положил их на видном месте - так велел мне Ной.
       До ближайшей станции метрополитена я добрался пешкодралом. Преодолев турникет, используя как пропуск мздовую примету Надежды Петровны, я рванул в "Лейпциг", но, увы, ножики там уже отсутствовали. Посожалев у прилавка, я выбрался из магазина и побрёл в полном расстройстве. Ножики-то были классными. Эх! Перочинная моя душа.
       До отправления моего поезда было ещё около шести с гаком. Москва - замечательный город, однако, ей-ей, тогда я слегка затруднился, как бы убить время по-толковее. Впрочем, "убить время" сказано слишком уж самонадеянно, ибо скорее время убивает нас, нежели мы его, неуловимое и неуязвимое. Прикинув, что единоборство с всепоглощающим Кроном, контролирующим хронос, может закончиться для меня плачевно, я решил его не убивать, а шагать с ним, как говорится, в ногу, то есть использовать его рационально.
       Покинув как-то очень переферийно расположенный "Лейпциг", я зарылся с головой в андеграунд метрополитена, прокатился по протоке Министерства Подземных Сообщений к центру и откопался на проспекте Калинина, где бесцельно ошивался среди людских толп.
       Затарившись в гастрономе "Золотым Кольцом", тремя блоками "Ligeros", двумястами граммами сыра и аналогичным весом ветчины, банкой шпрот, бутылкой пива и буханкой ситнего хлеба, прочухав дисбаланс (объёмную сумку распирало от провизии, когда желудок сплющивало в вакуум), я завернул в тихий арбатский дворик, в котором, оккупировав лавчонку, почувствовал себя первобытно-общинным отщепенцем, с жадностью вгрызаясь в копчёное мясо и разрывая душистый ситний... Вспомнив вдруг как однажды Олег Граб спьяну как-то путанно просил Лимонада: "Ну, ты хоть бутылку... Фу, бля, банку!.. Емаё, что такое?!.. Буханку хлеба возьми!" - я заржал. Вероятно, со стороны мой смех выглядел мало мотивированным. А если учесть, что артикуляция моя была очень далека до совершенства... "Дикарь", - безошибочно читалось на физиономиях прохожих, взиравших на меня с неким высокомерно-прозрачным интересом в ажурно-уродливом презрении. "Болт вам в гланды", - напутствовал я их беззлобно, только они меня не слышали. Обременённый облегчённым багажом, с приятной тяжестью в брюхе вдобавок, чуть пошаманив после трапезы дымной "Ligeros", я порулил дальше.
       Москва - замечательный город для зевак. Разгуливая по бульварам да проспектам, по улицам да закоулкам, захаживая в букинистические и антикварные лавки, скрываясь от царящей суеты в тихих кафешках и барчиках, глазея на витрины магазинов и посольско-консульские особняки... человеку предлагается право выбора ежесекундно: влево, вправо... Если избрать исключительно правое направление, тогда будешь ходить по-часовой стрелке, если левое - против... Я продирался зигзагом, нарочно выбрав путь молнии. Абсолютно (где бы ни был) повсюду меня окружали снующе-суетившиеся люди и огромные коробки домов, в тесных ячейках которых они по-муравьиному ютились. Я думал о людях, представляя их миллионами и миллиардами. Я визуализировал, как почти каждый день они поднимаются ни свет ни заря с помятых постелей, наспех жуют бутерброды, запивая чаем или кофе, давятся в муниципальном транспорте, вкалывают в удовольствие ниже среднего или только делают вид, в положенный (кем-то на кого-то) час обедают и треплются о несущественном, смалят по курилкам, снова отправляются на трудовой подвиг за "зряплату", как после, выплюнутые мануфактурами, конторами да прочими соцучреждениями, они носятся по магазинам в поисках жратвы и шмоток, как добираются до "своих" ячеек совершенно измочаленными, до "своих", где пол лишь чей-то потолок и потолок со стенами тоже ущербно половинчаты (если вдруг пукнешь ненароком очень слишком, то соседи тебе обязательно "будь здоров" скажут, а коль телефон невзначай средь ночи зазвонит, то непонятно у кого: у тебя, или у соседей), ужинают, тупо таращатся в телеящик, поглощают алкоголь, бьют жён или учиняют мужьям обструкции, трахают их измочаленных на сон грядущий, забываются... затем, чтобы утром подняться ни свет ни заря с помятых постелей... И таким вот образом, точно кем-то заведённые, каждый божий день почти... до самой пенсии, до самой смерти... Угнетённый предложенным расписанием, я думал о них с грустью. Я не играл в этот календарь.
       "Усталость - это когда хочется обрезать все коммуникации", - отчётливо понял я у дверей кинотеатра "Художественный".
       В полупустой и полутёмной атмосфере кинозала, под какое-то заунывное болботание экранных героев, я заснул и видел Ноя в квартире на Освобождения с персонажем, которого мне в упор не удавалось разглядеть. Ной о чём-то мирно с ним разговаривал, не обращая внимания на огромных серых крыс, безнаказанно шуршащих повсюду: на полу, на тахте, на столе, на шкафу, на подоконнике. Крыс было много. Катастрофически. "Стрихнин. Стрихнин. Стрихнин". Затем Ной приноравливался ужалиться в столицу Австрии. "Стрихнин. Стрихнин. Стрихнин". Кто-то подсказывал Ною, только он, отвернувшись к стене, не слышал или, может, не хотел слышать. Задребезжал телефон, и Ной поднял трубку. Я не разобрал, что говорилось Ною, лишь видел его взгляд, обращённый на шприц. Параллельно неизвестный персонаж извлёк из-за спины пистолет с глушителем, укрытый ранее пиджаком, и разрядил его прямо в грудь Ноя. "Стрихнин", - сказал Ной, падая.
       - Стряхни пепел. Одежду прожжёшь, - услышал я наяву.
       Нахальным образом зажжённая мной сигарета истлела, а киносеанс - закончился.
       Взглянув на "куранты", я врубился - кранты, опоздания - моё кредо.
       Двойной счётчик вдохновил таксиста, и мы обогнали вовремя...
       Согласно вынужденному тарифу, из города Москва я уезжал без Серёжи Новицкого, без моего компаньона. Посудите сами, где мне его было розыскивать? Обратный купейный билет был у него на руках, так что надежда на встречу с ним до отправления ещё теплилась. Увы, тщетно.
       Напрасно поджидая Новицкого на перроне, я думал о Ленине. Вот если бы Ленина не было, тогда мы вряд ли попёрлись бы его смотреть, и Серёжа не выкинул бы свою дурацкую шутку. Скорее всего, эстафета не состоялась бы кабы Ленин лежал не в Мавзолее на Красной площади, а, скажем, в могиле на Ваганьковском кладбище. Получается что Ленин, что ли, во всём виноват?! А может всё-таки сам Серёжа Новицкий?! Где мне его теперь искать?! Какие слова мне нужно произнести, чтобы мне указали на место его заточения?! Что нужно там сказать чтобы его отпустили?! Благообразные бабушки на паперти уже шушукаются, будто защищая от меня Серёжу Новицкого, мол де, Ленина нужно предать земле, вернее его тело, дескать, не по-человечески как-то получается, не по-христиански. Так-то оно так. Однако прежде христианам надо бы закопать Киево-Печёрскую Лавру с тамошними мумиями, а так же все мощи, что разбросаны по монастырям да храмам. А то ведь что получается? Двойные стандарты! Да и дикость к тому же какая-то несусветная. Десница Иоанна Крестителя! А где, скажите на милость, он сам?! Неужели вот просто так отрубили фрагмент одной из верхних конечностей, точнее самую кисть руки, а остальное отдали на съедение червякам? Ну голову, допустим, забрала Саломея. А как же прочие части тела и внутренние к тому же органы?! Здесь у нас явно пахнет кровавой расчленёнкой! Так что, если уж Ленина в грунт, то прежде, справедливости ради, требуется всех христианских святых даже по частям, но в порядке живой очереди...
       Докурив сигарету, я поднялся в вагон, и поезд, согласно расписанию, тронулся.
       - Скоро начнётся, - продундел дядечка-попутчик, скептически поморщившись.
       "Что начнётся?.. Как скоро?.. - размышлял я пунктирно, когда, пролетев за окошком, Москва осталась в прошлом, а постельные тряпки оплаченно расстелились. - Что начнётся? Геморрой? Бессонница?"
       - Знал бы кто, как мне всё это уже надоело, - продолжал он, вынимая из портфеля фуфырик коньяка, минералку и целлофановый мешок с варёными яйцами, хлебом и палкой сервелата. - Наваждение просто какое-то! Как туда, так всё нормально. Как оттуда, так в конце обязательно! Скоро начнётся...
       Дядечка был похож на мужчину, который ездит в общественном транспорте широко расставив ноги, точнее, который любит сидеть на местах инвалидов или женщин с детьми сильно раздвинув свои колени, от чего рядом с ним находится очень стеснительно. О таком можно было с уверенностью сказать: гроза интеллигентов.
       Когда строговатый дядечка по-братски предложил мне разделить ужин, я приобщил припасённое: шпротины в масле и совсем не потерявший в весе сыр. Попутчик плеснул себе в гранёный сосудорасширителя, мне, - пощадя нежный возраст, или, вероятно, от жадности, - набултыхал до краёв минералки.
       - Скоро начнётся. Во! Я что говорил?! Уже началось! Будут всю ночь туда-сюда. То им посцать, то покурить. Ты куришь?
       "Нет", - соврал я.
       - Это ты правильно. Ты молодой. Накуришься. Всё у тебя ещё впереди. Успеется, - простарпёрил он нравоучительно и опрокинул содержимое на четверть полного стакана себе в глотку. - Расходились, едрёна мать, понимаешь. Туда-сюда, туда-сюда. Дверьми ляп-ляп... Мочой воняет. Чувствуешь? Ты из Минска? Город знаешь? Я в семьдесят пятом на Болотной станции работал. Болотная станция? На Максима Горького. Институт мелиорации там был, а рядом гаражи, мастерские. Электриком там работал, в мастерской. А институт мелиорации... Зданьеце-то старенькое. Сортир даже отсутствовал. Так они, инженеришки, бегали ко мне за гаражи посцать. Ну, раз, два, три... А потом. - Дядечка ещё киданул полстакана. - Надоело. Вонь страшная. Земля не высыхает... Много их там инженеришков... Так я чего? Проводки в землю концами воткнул. Две штуки. Замаскировал их хорошенечко. А крайние два протянул к себе в мастерскую... Жду... Обана! Появляется красавец. Зырк-зырк по сторонам. Никого. А я-то его вижу. Ширинку ширк, и поливает... Я свои концы в розетку. Этот как дёрнется. А я из розетки... Стоит. Не понимает. Наблюдаю. Он снова об землю струёй, ну и я тоже. Он опять как дёрнется. Ох уж эти инженеришки-интеллигенты... Потом другие ещё приходили. Я им тоже... Гальванические процедуры устраивал. Отучил-таки, стервецов...
       Затем мой строговатый попутчик сник, будто жизнь его тяжёлая придавила.
       "Тяжело в лечении - легко в гробу", - сказал я ему мысленно и нацедил на донышко.
       Забравшись согласно приобретённому билету на верхнюю полку, я вытянулся всеми членами и попытался заснуть. Получалось плохо: мысли мои роились, как пчёлы возле улья, тревожно было необъяснимо. "Ом мани падме хум". Мантра не действовала. Брат смерти - сон - ко мне не приходил. Воображая, я врубал "Pink Floyd" (мысленно мне не составляло труда воспроизвести любой из альбомов этой команды со всеми нюансами), музыку, которая всегда меня успокаивала и настраивала на созерцательность, однако звуки жутко путались, смешивались, перескакивали, заедали, вроде на грампластинках, затихали и вновь, - куда-то в недосягаемую высь... Такая назойливость ко сну не имела никакого отношения: мой мозг сотрясала зловещая какофония. Одним словом - психофашизм. Я силился акцентировать своё внимание на железном и отчётливом перестуке колёс об стыки рельс, на ночной жизни вагона - посапывании, храпах, кашлях, шушуканьях, поскрипывании... на своём дыхании, биении сердца, на движении бешено пульсирующей крови. Я слышал, как несётся моя кровь густым потоком... но в ней звучал хаос, какофония... Я ощущал суетливую растерянность. Я ощущал полную беззащитность перед витавшим синдромом тревожного ожидания неудачи, перед грядущей неопределённостью.
       Проснулся я где-то за Смоленском. Кроме сурового дядечки в купе валялась парочка незнакомцев. Точнее один из них был женщиной. В темноте не сразу разглядел. Они спали в одежде и без постельных принадлежностей. У мужчины сильно воняли носки. Наверное, тот дикий дух меня и разбудил. Разумеется, судить человека только по чистоте его носков - несправедливо. Свобода опять-таки - это осознанная необходимость. Хочу - стираю носки, не хочу - не стираю. Впрочем, моё банальное философствование вонь не заглушало...
       Невыносимо жутко мучила жажда, вдобавок разрывался пузырь с жидким шлаком...
       "Ominia mea mecum porto! Всё своё ношу с собой", - осенило меня на выходе из туалета, когда внезапно я нащупал в куртке благополучно заныканную и безвременно мной позабытую плитку шоколада, специательно приготовленную ещё в Минске.
       - Приветули, - окликнули меня, как только я готов был уже кусануть.
       Обернувшись, я идентифицировал Красовского. Некогдашний мой одноклассник одет был в хэбэшные шаровары непривлекательного чернильного колера, стоптанные домашние тапочки, изрядно помятый железнодорожный китель, небрежно застёгнутый на обнажённом торсе, и фуражку, сползшую набекрень. Припухшие зенки Красовского полыхали, точно у Майкла Джексона в фильме "Триллер", а пасть у него разила свежей водкой.
       Дыхнув на меня своим алкогольным выхлопом, от которого у многих из трезвенников появилась бы изморось на бровях и яйцах, Красовский нахальным образом отобрал у меня шоколад и тотчас его надгрыз. Наверное, ему срочно требовалось закусить. Продолжительно знаясь с Красовским и вызывающим его поведением, я почти не обиделся. Чего греха таить, некогда и сам забирал у него сигарету или мороженое.
       - О, Севка. Не ожидал. А я вот. Здесь ишачу. Слышал, ты школу бросил. Не объясняй. Я всё знаю... Когда-нибудь был впереди? Пошли, покажу!
       Узурпированный властью бесшабашного обаяния Красовского, я повёлся, безропотно то есть за ним зашатался. Чудеса в решете! Большинство корчит из себя что-то бездарное. Неверно соотнося внутренний мир со внешним, они надуваются мыльными пузырями и, при малейшем вмешательстве острого инструмента, лопаются, обнаруживая для окружающих свою позорную незначительность. Попадаются и скромники, погибающие зазря практически нереализованными. Естественные же люди в природе встречаются крайне редко. Распиздяй Красовский, не подозревая о том, принадлежал к породе людей естественных. Руливший локомотивом Митрофан Поликарпыч был родственником Красовского, хоть и дальним, но фактическим.
       - Сладенькое? Зажилил?! Нехорошо. А ну-ка... Давай-ка его сюда, - потребовал по-свойски Митрофан Поликарпыч. - Чайку ещё налей.
       - Заебал. Дай говна, дай ложку... Пойди и возьми, - обиделся Красовский за шоколад.
       - Спакуха! - жёстко остановил его Митрофан Поликарпыч элегантно и выдержанно, вроде типа марочный портвейн. - Не возбухай.
       Наблюдая, как Митрофан Поликарпыч бойко трущит мой шоколад с гашишем, я прикидывал, чем может обернуться такой супердозняк, разделённый на троих.
       - Фактически к Оршанскому депо мы приписаны. Знаменитое депо. Очень. В нём ещё сам Константин Заслонов работал... на фашистов, - рассказывал Митрофан Поликарпыч. - Всяко бывало. Насмотрелся. Летом едешь... парочки по кустам, мне-то всё видно, девчонки загорают голенькие. Зимой наоборот... Зверья жуть как много. Лисы, кабаны, лоси... Зайцев просто пруд-пруди. Мы как-то по зиме поохотиться решили. Привязали Ярцева верёвками... к автосцепке маневрового. Ружьё ему дали. Чтоб не замёрз, ушанку, штанцы ватние, валенки, тулупчик... Едем себе неспеша. Вдруг - глядь, заяц из лесу посунулся. Ярцев ба-бах! А заяц побежал далей. Промазал Ярцев. Я из своего ба-бах, ба-бах! И тоже промахнулся. Убежал наш русачок. Едем себе. Тут Ярцев ба-бах, ба-бах! Гляжу, вроде нет никого. Думаю, чего это он так разбабахался? Тормознул маневровый. Вылезаю. Смотрю, а Ярцев-то наш висит вверх ногами. И смех и грех! Матом на меня, понимаешь, так-перетак. Ярцев-то после первого того выстрела и свалился. Ну это... Отдачя в плечо через приклад. - Митрофан Поликарпыч хохотнул, точно шмальнул очередью из партизанского ППШ. - Нет, зимой интересно. Зверья полно. Зимой в лесу голодно. Вот они к железке и тянутся, из чащи выползают. Пассажиры из окошек пайки кусками да крохами повыбрасывают, а зверушкам это добрая подкормка. Прямо на рельсы прут сердешныя... Крупные зверушки попадаются. Очень... Кабанчика два раза подбивали. Понятно, что не одного. Два кабанчика были. Здоровенькие такие. Жалко кабанчиков... Но мясцо у них знатное, мясцо у них душистое. Однажды лося замочили. Тоже вкусный лось оказался...
       Ласково задумавшись про убиенных им животных, поводырь Митрофан Поликарпыч алчно сглотнул слюну и затрущил-таки остатки шоколада. Вылупившись на обёртку из слюды и мелованной бумаги, безжалостно смятую в комок и произвольно катавшуюся по панели управления поездом, я вспоминал, что и граф Монте-Кристо не дурак был пожрать шоколад с гашишем, только, по крайней мере, он знал, чего делал, и делал это, заметьте, в свободное от работы время, то есть по очень большим праздникам. В свободное от работы время можно делать всё что угодно, что заблагорассудится. Можно даже повеситься. Однако на работе, тем более, если ты ответственен за сотни человеческих жизней, да пусть за одну, права не имеешь... Об этом, смею надеяться, знал Митрофан Поликарпыч и напарник его Красовский. Хотя оба были уже навеселе от алкоголя. Однако о том, что в шоколаде растворён гашиш, машинисты, верно уж, были неосведомлены. Малодушничая из-за боязни быть неправильно понятым, я трусливо им не препятствовал, инфантильно надеясь на слабую силу наркотика. Каюсь. Ошибся. Три горошины на троих - это даже больше, чем слишком. Я видел, как распирает глаза Красовского от крови разлившейся по капиллярам, как они дико стекленеют и обволакиваются специфической матовой маслянистостью, как ему почти невыносимо трудно удержать наползавшие веки, вернее, наоборот - яблочный закат. Подобное творилось и в микрокосмосе Митрофана Поликарпыча, ибо встряхивая по-конски своей пегой гривой, он усердно растирал лицо с ушами и слишком часто прикладывался к бутылке с чифирем. Мне сделалось страшно. Наверное, именно эта измена и не позволяла мне отключиться: бодрила, била набатом, будоражила. И всё-таки, на некоторое смутное время из реалий я вырубился.
       Я проснулся, свалившись с сидения и крепко долбанувшись лбом о нечто холодное и металлическое. Очуняв, я увидел картину, от которой по спине у меня поползли крупные дрыжики. Согнувшись в три погибели, Красовский кимарил в углу, Митрофан Поликарпыч - растёкся по панели управления. Казалось, поезд вот-вот готов был сойти с рельс: его трясло из стороны в сторону так круто, будто то был не многотонный железнодорожный состав, а заплутавший в узкой улице забулдыга, натыкавшийся на громадные стены, которые, смеясь, отталкивали его друг от друга, которым уже наскучила их забава и они вот-вот готовы были расступиться затем, чтобы он упал замертво... Тормоша, я бил Митрофана Поликарпыча по старчески дряблым щёкам и растирал его лопушные раковины, вызывая тем самым прилив горячей крови к его обледенелым мозгам. Я добился своего, и Митрофан Поликарпыч как-то воспрял из забытья.
       Приблизительно спустя минуту мы засекли в приближающемся далеке, освещённом мощным прожектором, человека, перелезавшего через рельсы, - старушку с клумками да ванзелками. Приближалась она довольно быстро... Митрофан Поликарпыч нажал на гудок и параллельно на экстренный тормоз. Резкий скрип колёс, истошный рёв гудка... а бабулька встала, как вкопанная... Растерялась, видать. Ни туда ни сюда - упёрлась дурой посередине. "Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, едет поезд запоздалый..." - почему-то вертелось у меня на языке. Казалось бы, чего проще - полметра туда или обратно. Так ведь нет! В клумки да ванзелки свои вцепилась и упрямится себе ослицей. Ближе, ближе, ближе... Скорость-то!!! Те интеграционные процессы длились буквально считанные секунды, однако физиономию бабульки я разглядеть всё-таки поспел: раззявилась буквой "О" до чакры в солнечном сплетении и зенками навылуп таращилась. Ближе, ближе, ближе... Надвигавшаяся литера, чувствовалось, способна была сожрать нас с потрохами. Однако при том в ней читался ужас, как на картине Мунка.
       У-о-о-ах!!! Проскочили... Кто кого сожрал?!
       Лишь полностью стопорнувшись, я обратил внимание, что рифлёная рожа Митрофана Поликарпыча побелела просто в чистую простыню. Стресс - лучший вытрезвитель. Сейчас я глаголю об этом браво, но тогда, будучи в дикой панике, я выглядел, наверное, соплями, размазанными по лобовому стеклу нелепого случая, потому что в страхе всё нутро у меня дрожало. Обосцался даже немножко.
       Невменяемому Красовскому происходившее было фиолетово-сиреневенько: он дрых, укутавшись в ауру пропитанную гашишем. Ответственные отчасти и слегонца полномочные, мы с Митрофаном Поликарпычем вылезли на полусогнутых из локомотива и, проверяючи, взыривались под колёса, и даже прошли в прошлое километра на полтора, в надежде найти... букву "О" размазанной по тормозному пути.
       - Как же это мы её так проморгали? Ай-я-яй... Проходная пешка, как прободная язва. Теперь думай голова, шапку куплю. Прошляпили, опростоволосились, - язык Митрофана Поликарпыча чуток заплетался. - Может, успела?! А?! Как думаешь?!
       Я не думал. Я перетрусил.
       - Успела, видать, - сказал он примерно от хвоста поезда в километре.
       ...Выпав из графика, мы тужились наверстать упущенное...
       - Вообще-то людей много гибнет на рельсах, - признался Митрофан Поликарпыч после долгого молчания. - Чего тут поделаешь? Скорость сто двадцать, тормозной путь аж два километра... По-глупости, как правило... Пьяных хватает... Случаются самозабойцы. Про Анну Каренину читал? Дети бывает иногда попадаются. Вот этих вот до слёз жалко. А тех... Сами виноваты. Лично я только двух алкашей за всё время размазал и девку одну... голую. Представляешь, зимой голая... под колёса...
       Былое и думы атаковали Митрофана Поликарпыча просто нешуточно. Деловито как-то причмокивая, в стиле позднего Брежнева, он чего-то сам себе пробурчал и продолжил:
       - Это ещё ничего. Вот в оршанском депо дед Коля у нас такой имеется. Следующим годом ему на пенсию... Так у него на счету аж шестнадцать! Знатный наш дед Коля убивца. Знатный. Посоветовал ему звёздочки как-то рисовать или зарубки делать. Улыбнулся только в ответ. Лукаво так. Говорит, зачем, и так всё помню... Начальник наш, Шило ему фамилия, упрашивает. Иди ты Коля в отпуск, упрашивает. Не могу, говорит дед Коля, скучно мне без работы. Шило ему: на пенсию бы скорее ты уже удалился, что ли, может смертей на железке будет поменьше. А он ему, вот доработаю и пойду на отдых... на заслуженный.
       "Митрофан Поликарпыч, это я виноват. Я гашиш в шоколаде расплавил. Знаешь, что такое гашиш? Ну ты это... Ты понял? Я очень боюсь, Митрофан Поликарпыч. Я засыпаю", - бессмысленно напрягался я левым полушарием27, но вскоре прекратил и впал в прострацию, а очнулся только лишь на подступах к Орше.
       Собственно, когда мы скромно, совершенно без помпы въезжали в город Орша, тогда на вокзале тамошнем паника произошла невообразимая. Ранее мне никогда не приходилось видеть (кроме просмотра первого фильма братьев Люмъер), чтобы от прибывающего поезда публика разбегалась, словно от фосгена. Там такой экшн пошоркал! Мама дорогая!
       - Вы что, ёб вашу мать, совсем охуели?!! - судя по артикуляции, орал ещё издалека сановитый какой-то железнодорожник, хромавший нам навстречу сквозь людские потоки. - Вы что, бляди, совсем уже?!!
       Покинув кабину, мы вылезли на перрон, ставший враз опустевшим.
       Во главе состава, там, на форштевне под бушпритом, то есть в носовой части корабля-локомотива, где античные мореходы крепили деревянных грудастых баб, на автосцепке... Она просто влипла в радиатор. Ну и зрелище! Меня тут же взбаламутило и стошнило прямо на асфальт, возле мёртвой старушки не дотянувшей куда-то свои клумки с ванзелками.
       ...Минск. Мы прикатились в него утром, почти вовремя, опоздав всего на двадцать минут, если свериться с расписанием. Минск. Невзрачно-серый, на географических картах затерянный, почти всеми забытый, но мной любимый... Метельщик-ветер заметал следы и препятствовал продвижению, поднимал пыль в человеческий рост даже и выше, покрывал общественный и личный транспорт, пешеходов, кустарники, скамейки, бездомных собак и прочих бомжей, салатовую дымку флоры, выкрашенные водоэмульсионкой здания, хмурое небо, воздух спокойствия... Мой город встречал меня ветром.
       - Вот я не понимаю... Не-е, ты скажи мне... Кто из нас тупой? Я?! Или он?! Я тупой, потому что не понимаю... ну этого, того самого... твоего еврея... как его? Эйн Штейна. Или, может, этот Эйн Штейн тупой?.. потому что мне непонятен.
       - Э-э-э не-е, Зорик. Это ты тупой.
       - Неправда... Смотря с какой стороны посмотреть. Скажи, вот Штирлиц кто? Шпион? Или разведчик? Ты, Семён, заблуждаешься. Всё относительно. Каждый прав по-своему.
       - А вообще, конечно же, вначале было слово.
       - Ну да. А потом слово за слово, хуем по столу и пошло поехало...
       Невольно-эпизодически я подслушал сей диалог, волочась по привокзальному скверу, где бомжарики дуэтом, с утреца-пораньше раскупорив банец дешёвого винища, дудели на скамейке, закусывая философской дискуссией. К сожалению, мне не суждено было слышать начала разговора. Я так же никогда не узнаю, чем он закончился.
       В активно-депрессивном состоянии, в том самом, когда осознаёшь чётко размытые границы перманентной абстиненции, я спешно нёс к моему другу, ожидавшему меня, свой спартанский скарб, свою неуверенность и дурные предчувствия. Я представлял его занятым прослушкой винилового Энрю Ллойд Уэбера, а именно "Джизус Крайст - суперстар", синхронно штудировавшего бумажного безбожника маркиза де Сада. Это было в его стиле. "А что в том такого?!" - спрашивал меня Ной воображаемо.
       К Ною я вошёл беспрепятственно: дверь была незаперта. Первое, что бросилось мне в глаза - пиджак Ноя поверх стенного зеркала.
       Я сразу понял.
       - Это ты, Сева? - расслабленно вопросила хмельная Людмила.
       "Бессмысленный вопрос", - подумал я бесчувственно.
       - Тебе нужно что-то объяснять? Нет? Конечно же, нет. Ты у нас умный мальчик.
       Раскорячившись на кухне, вумат бухой Славка чего-то бубнел и бил кулаком в стену, а Лимонад, отбирая бутылку с водкой, пытался его угомонить. Жора-Жираф заваривал кофе. Комната была плотно набита людьми. Некоторых из них я знал: Свиридов с кем-то чего-то перетирал по телефону по поводу предстоящих похорон, рассеянно моргая Олег Граб как-то беспорядочно листал книгу, Фризби вязко отплясывала под "Дорз", Лодырь с Фёдором о чём-то перешёптывались, Метроном мрачно наблюдал за ползавшей танком черепахой, Валера Л. нервно грыз ногти, Верещагин дремал, Т. из Т. прикуривал у Юсуфа...
       - Ноя больше нет, - сказал мне Т. из Т. - Мы час назад прилетели. Людмила говорит, застрелили. Прямо в сердце. Наповал. А Свиридов говорит, что отравили стрихнином. Ноя? Это же бред какой-то.
       "Свиридов?.. Герман?.."
       Страховочные тросы организма, мои нервы трещали на пределе, в горле саднило.
       - Звонил Костя Бессмертный. Он на Кижеватого с Ноем, - сказал Свиридов, повесив трубку на рычаг. - Они вскрыли его. Я ошибся. Яда в крови не обнаружили... Но стрихнин нашли в шприце. Ещё немного и вколол бы его вместе с раствором. Тогда ему бы крышка... Бессмертный, говорит, так и случилось бы... Бессмертный ещё сказал, что когда его нашли, в одной руке у него был шприц, в другой - телефонная труба. Может, так даже лучше. Может, пуля благороднее яда...
       Никогда я прежде не видел слёз Свиридова.
       "Кто бы ты ни был, будь ты проклят", - пробило меня насквозь.
       - ...И жил Ной после потопа триста пятьдесят лет. Всех же дней Ноевых было девятьсот пятьдесят лет; и он умер. Бытие, стих 28, 29, - прочитал Олег Граб и закрыл книгу.
       Что-то во мне прорывалось. Что-то менялось во мне.
       "Кто же виноват, как не Ты? Он ведь Тебя принял... Он просил у Тебя защиты... Ты ли это? Или Твоя Тень? Ведь всего могло бы и не быть, но Ты молчал... Кому это нужно? Тебе? А может, Ты бессилен? Тогда зачем миллиарды чтут Твоё Имя? А может, Ты любишь кровь? Может Ты... Ты виноват!"
       - Будь ты проклят, Бог, - услышал я голос.
       - Заткнись, Сфинкс, - оборвал Метроном, будто предупреждая. - Демон в тебе.
       - Не надо, Сева. Замолчи. Ною бы это не понравилось, - сказал Свиридов.
       Я замолчал, потому что они были правы.
      
       1992 - 2006
      
      
       1 Паниковка - бывший Александровский, нынче - Центральный сквер с фонтаном, сооруженным в честь открытия (1874 год) минского водопровода. Выполнен фонтан в виде скульптурной группы - мальчика (3-5 лет), шибко вожделенно обнимающего лебедя. В сезон у птицы из горла бъёт водяная струя. Местные шутники-граматеи прозвали сладкую парочку маленьким Паниковским с гусем, проще - Паниковкой.
       2 Бульварчик на улице Ленина.
       3 Участок проспекта, прилегавший к "Художественному салону".
       4 Бражник олеандровый.
       5 В красную, зелёную и жёлтую полоску, как у самки осы-блестянки.
       6 Белорусский государственный театрально-художественный институт, нынче - Белорусская академия искусств.
       7 Автор теории о врождённом преступнике. Жил в 19 веке.
       8 Hypericum perforatum - зверобой обыкновенный.
       9 Фантастический роман Урсулы ле Гуин.
       10 Известное предписание Горация.
       11 Автоматы, продающие пиво.
       12 Длинное место на набережной.
       13 Запрещённая в Китае газета, типа "Московских новостей".
       14 Английский посол в Анкаре, отличившийся крепким сном.
       15 Сварено по немецкой заповеди чистоты 1516 года.
       16 Книппер-Чехова - жена А.П.Чехова, актриса.
       17 Юммиты - начисто лишенные чувства юмора инопланетяне, из экспедиционного корпуса (по Жану-Пьеру Пети), высадившиеся на Землю в 1950 году.
       18 Будучи доверенным лицом Ноя, мне кое-чего отваливалось с операций. Экипировка моя сильно изменилась: я вырос из мальчика, прикинутого "стеснительными" школьными брюками и советской обувью, в парня в джинсах "Wrangler", одетого в грубый потёртый кожан, который я приобрёл оказией в комиссионке, обутого в крутые армейские сапоги на шнуровке. На деньги полученные от Ноя я купил те же фирменные кассеты, послужившие разменной монетой, десятка два книг и ещё, и ещё, и ещё...
       19 "Новоэкспорт" - фирма, имевшая в СССР монопольное право на продажу икон.
       20 Конопля посевная.
       21 Джордж Сараива. Житель Лиссабона. Умер в 45 лет от сильной дозы наркотика. Изнасиловал, будучи трупом, медсестру морга.
       22 У Гомера в "Одиссеи" - праздные люди, проводящие жизнь в грёзах, вызванных непрекращающимся потреблением плодов мифического лотоса, лишавшего памяти о родине и семье.
       23 Первый иридодиагност, жрец фараона Тутанхамона.
       24 Вероятно, Ной намекал на Эзопа, который тоже некогда был немым.
       25 Проблемы Ноя просто атаковали. Одну липовую доску наш заказчик раскусил, вернул и потребовал возвратить деньги. Собрав кое-чего по должникам плюс долганув где-то на стороне, Ной сдуру рванул куда-то в пригород, где втихаря устраивались собачьи бои, и спустил там бабло на тотализаторе. Потом у него возникли непонятки с авторитетными бандюганами: его обвиняли в сотрудничестве с КГБ. Вдобавок ко всем бедам, Ноем плотно заинтересовалась прокуратура. Впрочем, я узнаю эти подробности гораздо попозже.
       26 Муха комнатная, комар обыкновенный, тараканы и колорадские жуки.
       27 Центр речи контролирует левое полушарие мозга. Функции центра речи заложены и в правом полушарии, однако они атрофировались в процессе эволюции.
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Гриневич Геннадий Владимирович (grinevich66@mail.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 807k. Статистика.
  • Роман: Эзотерика
  • Оценка: 4.59*9  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.