Гулиа Нурбей Владимирович
Приватная жизнь профессора механики

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 1, последний от 07/09/2008.
  • © Copyright Гулиа Нурбей Владимирович (gulia_nurbei@mail.ru)
  • Обновлено: 02/05/2007. 1941k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Иллюстрации/приложения: 1 штук.
  • Оценка: 7.14*21  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Этот роман v откровенная правда о жизни необыкновенных приключениях известного российского ученого и изобретателя. Жизнь этого человека удивительным образом прошла через калейдоскоп исторических эпох. Детство с унижениями, издевательствами, а затем и местью за это; позже - спорт, секс, браки и разводы, обильные возлияния, встречи со знаменитостями, любовные истории. Наука и мистика, загадочные происшествия, розыгрыши и авантюры, наконец, просто хулиганства v ничто не было чуждо нашему герою. Это и многое другое настолько круто замешано в одном человеке, что на его примере можно составить обобщённый портрет целого поколения, активно влияющего на современную жизнь. И ещё v прочтя этот роман, вы с удивлением узнаете, сколько неожиданных Tскелетов в шкафахќ может тайно храниться у ваших вполне добропорядочных и респектабельных знакомых.

  •   
      
      
       Нурбей Гулиа
      
      
      
      
       Приватная жизнь профессора механики
      
       (научно-авантюрно-эротико-юмористический роман)
      
      
      
      
      
       От редакции
      
       Этот роман - откровенная правда о жизни и необыкновенных приключениях известного российского ученого и изобретателя. Жизнь этого человека удивительным образом прошла через калейдоскоп исторических эпох. Детство с унижениями, издевательствами, а затем и местью за это; позже - спорт, секс, браки и разводы, обильные возлияния, встречи со знаменитостями, любовные истории. Наука и мистика, загадочные происшествия, розыгрыши и авантюры, наконец, просто хулиганства - ничто не было чуждо нашему герою. Это и многое другое настолько круто замешано в одном человеке, что на его примере можно составить обобщённый портрет целого поколения, активно влияющего на современную жизнь. И ещё - прочтя этот роман, вы с удивлением узнаете, сколько неожиданных 'скелетов в шкафах' может тайно храниться у ваших вполне добропорядочных и респектабельных знакомых.
      
      
      
      
       Содержание
      
      
      От автора:::::::::::::::::::::::::::::::::::.1
      Глава 1.Детство, отрочество, юность::::::::::::::::::: 2
       Глава 2.Мои 'университеты'::::::::::::::::::::::: 66
      Глава 3. Наука и жизнь:::::::::::::::::::::::::::::126
      Глава 4. Я вспоминаю солнечный Тбилиси::::::::::::::::::::199
      Глава 5. Тольятти, Тольятти:::::::::::::::::::::::::::231
      Глава 6. Курский соловей::::::::::::::::::::::::::::.282
      Глава 7. Добрый город:::::::::::::::::::::::::::::..369
      
      
      
       Новая редакция: текст исправлен и дополнен двумя последними разделами в гл.7
      
      
       От автора
      
      Вот и довелось мне снова встретиться с читателем в этой новой книге, и я хочу рассказать о некоторых подробностях, связанных с ней.
      Дело в том, что до новой книги, которая явно мемуарного характера, у меня недавно вышли четыре книги того же плана, но каждая со своими особенностями. Так как они имеют непосредственное отношение к этой, пока последней книге, то я позволю себе кратко пояснить суть дела.
      В первой книге 'Русский Декамерон, или о событиях загадочных и невероятных', я рассказываю о необычайных, таинственных и где-то необъяснимых, с точки зрения современной науки, случаях в моей жизни. А жизнь моя грешная была очень уж, я бы сказал, несправедливо богатой на таковые.
      Вторая книга - 'Любовная исповедь тамароведа' повествует о сугубо личной стороне моей жизни, то есть о взаимоотношениях, преимущественно, с противоположным полом. И этот аспект моей, повторяю, грешной жизни не обошёлся без мистики, в результате чего я и получил прозвище тамароведа.
      История с третьей книгой 'Друзья - дороже!' стоит особняком. Здесь описаны мои отношения с ближайшим другом и его женой - тоже близким, может даже и излишне близким мне человеком. Получилось так, что совсем недавно друзья мои эмигрировали в одну из хорошо известных стран дальнего зарубежья. А перед тем они дали разрешение на публикацию книги о моих с ними взаимоотношениях, которого я долго и безуспешно от них добивался. Дескать, нам теперь всё равно, что о нас в России подумают. Но они не учли того, что страна их нынешнего обитания - почти филиал России, и об их 'подвигах' тут же стало известно всем, кому надо. Особенно ортодоксальной части населения, строгой на нравы. Поэтому друзья мои вскоре после выхода книги слёзно обратились ко мне с просьбой больше не раскрывать широкой публике наших былых взаимоотношений. Что я, скрепя сердце, им и обещал.
      И, наконец, четвёртая книга, повествует о моём научном поиске. Ибо, кроме мистики, любовно-авантюристических приключений, спорта, и - назовём всё своими именами - пьянства, я ещё, как это ни странно, занимался и наукой. Изобретал, понимаете ли, всякие штучки, испытывал их и отдавал людям - пользуйтесь, мол! И ведь брали, пока правда, преимущественно в дальнем зарубежье. А книга об этом научном поиске называется 'Удивительная механика, или В поисках энергетической капсулы'.
      Вот и получается, что если кто-то прочитает только первую книгу, подумает, что я - мистик и где-то экстрасенс. Прочтёт четвёртую и решит, что я - учёный сухарь, профессор-очкарик, который ни водки, ни фемин в жизни не видывал. А уж те, кому попадут вторая и третья книги, точно посчитают меня сексуальным маньяком и эротоманом, эпатирующим публику, и от влияния которого следует по возможности оградить добропорядочных людей, особенно молодёжь.
      Все эти три мнения в отдельности меня никак не устраивают, и я решил описать мою жизнь, все её крупные аспекты, в общем, не выделяя ничего особо. И тогда перед читателем предстанет приватная жизнь обычного, я бы сказал, ординарного профессора механики, не чуждого различным увлечениям. Увлечения эти - спорт, мистика, вино, дамы, 'невинные' шуточки, розыгрыши и, конечно же, наука и изобретательство, без которых всё остальное для меня теряет всякий смысл. Мой пример показывает, что жизнь любого человека, тем более - профессора механики, несмотря на внешнюю серьёзность и пуританство, полна всяких чудес, открытий, прекрасных моментов, трагикомических ситуаций, риска, любви, измен, отчаяния, излишеств и ошибок, сожалений и покаяний : И, наконец, следует закономерный переход к состоянию мудрости, когда уже никакие страсти не волнуют кровь. Но до этого ещё следует дожить!
       Теперь вы знаете, о чём эта моя последняя книга. Прочтя её, вы с удивлением узнаете, что не так уж прост, скучен и однообразен человек, с первого взгляда кажущийся таковым, и сколько загадочных, неожиданных 'скелетов в шкафах' может тайно храниться у ваших вполне добропорядочных и респектабельных знакомых!
      
      
      
       Глава 1 . Детство, отрочество, юность
      
      
      
       Начало
      
      Оказывается, я помню себя и мир вокруг меня еще до моего рождения. Лев Толстой был уникален тем, что помнил свое рождение, и этим мало кто другой мог похвастать. Я рождения своего не помню - мне потом об этом много раз рассказывали. Но оказалось, что помню я событие, происшедшее в городе Тбилиси, где мы жили, летом в июле или августе 1939 года, хотя я родился на несколько месяцев позже - 6 октября 1939 года. А дело было так.
      Как-то, когда мне было лет пять, только проснувшись утром, я вдруг спросил у мамы:
       - А где находится кино 'Аполло'?
      Мама удивленно посмотрела на меня и ответила, что так раньше назывался кинотеатр 'Октябрь', что на Плехановском проспекте - это ближайший к нашему дому кинотеатр. Но так он назывался еще до войны. Я продолжал:
      - А помнишь, мама, кино, где человек застрял в машине, и его кормили через вареную курицу, как через воронку? Наливали, кажется, суп или вино. Было очень смешно : Это мы с тобой видели в кино 'Аполло'!
       Мама ответила, что это мои фантазии, потому что, во-первых, я никогда в кинотеатре 'Аполло' или 'Октябре' по-новому, не был (меня водили иногда только в детский кинотеатр, тоже поблизости), а во-вторых, это я рассказываю о фильме Чарли Чаплина, который могли показывать только до войны.
       Я, не обращая внимания на слова мамы, продолжал вспоминать дальше:
       - Вдруг кино прекратилось, раздался свист, крики, и зажёгся свет. Все стали смеяться, потому, что мужчины сидели голые, без рубашек и маек. Было очень жарко и они разделись : Ты сидела в белой шёлковой кофте. С одной стороны от тебя сидел папа, а с другой - дядя Хорен, оба были без маек и хохотали :
      Мама с ужасом посмотрела на меня и спросила:
      - А где же сидел ты? Если ты видел это все, то где же был ты сам?
      - Не знаю, - подумав немного, ответил я, - я видел вас спереди. Вы сидели на балконе в первом ряду. Может, я стоял у барьера и смотрел на вас?
       Мама замотала головой и испуганно заговорила:
      - - Да, действительно, такой случай был, я помню его. Но это было до твоего рождения, летом 1939 года. Отец ушёл в армию в начале 1940 года, и ты его не мог видеть в кинотеатре. Я бы не понесла младенца в кинотеатр, да и была уже зима - никто не стал бы раздеваться от жары. А я точно помню, что была беременной, и твой отец повел меня в кино на Чарли Чаплина. А был ли там дядя Хорен, я не помню. Но сидели мы точно на балконе в первом ряду. Но как ты мог знать о балконе в кинотеатре 'Октябрь' и о барьере на нем, если ты там не был? - И, желая проверить меня, мама спросила:
      - - А как выглядел дядя Хорен, ведь ты его никогда не видел? Отца ты хоть по фотографиям можешь помнить, а дядю Хорена - нет.
      - Дядя Хорен был очень худым, у него были короткие седые волосы, а на груди что-то нарисовано чернилами.
      Мама от испуга аж привстала.
       - Да, Хорен был именно таким, а на груди у него была наколка в виде большого орла : Нурик, ты меня пугаешь, этого быть не может. Наверное, кто-то рассказал тебе об этом случае, - пыталась спасти положение мама.
      - Ты мне рассказывала об этом?
      - Нет, зачем бы я тебе стала рассказывать это? Да я и не помню, был ли Хорен там. С другой стороны, ни отец, ни Хорен тебе не смогли бы этого рассказать, так как они ушли на войну. А про наколку Хорена - особенно! - и мама чуть ни плача, добавила: - Нурик, перестань об этом говорить, мне страшно! Я замолчал и больше не возвращался к этой теме. И мама тоже.
      Рождения своего я не помню, а про него ведь рассказывали пикантные подробности.
      Дело в том, что большевики или коммунисты, точно не знаю, кто из них, 'уплотнили' нас и поселили в одной из комнат нашей квартиры семью Грицко Харченко, веселого хохла, кажется военного, и его жену - тётю Тату - акушерку. Вот эта-то тётя Тата и принимала роды у мамы в родильном отделении железнодорожной больницы.
      Надо сказать, что уплотнили нас по-большевистски: в трёхкомнатной квартире перед войной жили - бабушка с матерью и мужем, мама с мужем и я, тётя Тата с мужем - восемь человек. И когда на войне погибли все мужчины, и умерла моя прабабушка, посчитали, что мы живем слишком просторно. Одинокой тёте Тате дали комнату поменьше, а нам подселили еврейскую семью - милиционера Рубена и его жену Риву с сыном Бориком.
      Тётя Тата нас не забывала и часто приходила в гости. Я хорошо помню полную хохотушку, не стесняющуюся в выражениях. Мне было лет десять, когда она рассказала историю моего рождения.
       - Мама твоя не хотела ребенка - война на носу, все об этом знали. Ну и решила она от тебя избавиться - прыгала с лестницы, мыла окна, делала гимнастику. Чтобы был выкидыш, одним словом :
      - Тата, как тебе ни стыдно, зачем ребёнку это? - краснея, пыталась урезонить тётю Тату мама.
      Но акушерка продолжала говорить, ей очень хотелось рассказать про пикантный конец истории:
       - Ну и родился ты задушенный - пуповина вокруг шеи обмоталась, сам синий и не дышишь, то есть - не кричишь. А хозяйство это у тебя, - и она ткнула меня пониже живота, - окрепло и стоит, как у взрослого мужика. Это от удушья бывает, но чтобы так сильно - прямо как у мужика, я ещё не видела. Ну, похлопала я тебя по попе, дала дыхание, и ты как заорёшь! Это примета такая акушерская - у кого при рождении эрекция, тот таким кобелём вырастет :
      Тут уж мама вскочила с места и закричала:
      - Тата, прекрати сейчас же, что ты говоришь при ребёнке, он этих глупостей пока не понимает!
       - Понимает, понимает, - успокоила тётя Тата маму, - десять лет ему, небось, вовсю ручками балуется. - Ручками балуешься? - весело спросила она меня.
      - Какими ручками? - краснея, переспросил я её, - фу, глупости какие говорите!- пробормотал
       я и выбежал из комнаты под оглушительный хохот тёти Таты.
       Конечно, тётя Тата была грубоватой женщиной, но про приметы акушерские знала всё основательно :
      
       Чудеса детства
      
      Я уже говорил, что сохранил информацию о том, что было до моего рождения, но о самом рождении и о первых двух-трёх годах жизни знаю только понаслышке. Через год и девять месяцев после моего рождения началась война. К сожалению, а может быть и к счастью, этого этапа своей жизни я не помню, так как почти всё это время болел чем-то желудочно-кишечным, так, что голова почти не держалась на шее - повисала от слабости. Отца уже забрали в армию в самом начале 1940 года, и главой дома остался муж бабушки - Фёдор Кириллович Зиновьев. Туго ему приходилось - во-первых, он был единственным кормильцем семьи, во-вторых, припоминали ему его белогвардейское прошлое, а в-третьих - чуть не приписывали ему участие в троцкистско-зиновьевском блоке. Из-за фамилии. Люди при этом забывали, что 'Зиновьев' - это исконно русская фамилия, а 'враг народа' Зиновьев ('бой-френд' Ленина и его 'сожитель' по шалашу в Разливе) был Радомысльским, а до этого - Апфельбаумом. Видимо для того, чтобы, если его спросят: 'А кем вы были до 'Зиновьева'?', ответить - 'Как кем - Радомысльским!', а потом уже огорошить любопытного колоритной фамилией - 'Апфельбаум'. Неужели можно было спутать белого офицера, дворянина Зиновьева с Апфельбаумом? Но путали по безграмотности.
      Так вот, лечил меня от перманентного поноса врач - армянин Григорянц. Но лечение не помогало, и голова моя повисала на немощной шее все больше и больше. Зиновьев не стерпел экспериментов над малышом и, схватив свою белогвардейскую шашку (она до сих пор висит у меня на стене), изгнал злосчастного эскулапа. Может и зря он переборщил, так как врача этого все очень хвалили. А потом началась война, кормильца Зиновьева мобилизовали, и есть стало нечего. И хоть понос при этом прошёл сам собой, но начался голод, и бедная голова моя окончательно повисла, на сей раз с голодухи. Несмотря на то, что последнюю еду оставляли мне. Однако размоченный в воде чёрный хлеб и вареные кукурузные зёрна я не усваивал и медленно угасал.
      Помню случай, происшедший на Новый, то ли 1943, то ли 1944 год. Похоронки на отца и Фёдора Кирилловича Зиновьева уже пришли, и бабушка, собрав уже ненужную одежду наших мужчин, пошла на тбилисский Дезертирский базар. 'Колхозный рынок Первомайского района' - никто так не хотел его называть, потому, что это был форменный базар, где дезертиры первой мировой войны продавали своё обмундирование и разные наворованные вещи. Кто знает Тбилиси с 20-х по 70-е годы прошлого века, тот помнит, что такое Дезертирский базар. Бабушка иногда брала туда меня с собой, и я не знал места более отвратительного. Голодные люди просили продавцов дать им хоть кусок на пропитание, но те гнали их, и не было этим голодным защиты. Торговля - это страшная вещь! Хороша она тогда, когда есть закон и благополучие в стране. Но нет ничего отвратительнее и страшнее торгаша, когда он становится хозяином положения.
      Я хорошо помню молодого жирного торгаша на базаре, который, вонзив нож в 'кирпич' сала высокомерно провозглашал: 'Двести рублей!'. Это было так дорого, что никто не мог купить это вожделенное сало. У меня самого слюнки текли, но сало было недоступно. Удивляюсь терпению народа, не уничтожившего этих паразитов и не отнявшего силой жизненно необходимые 'дары природы'.
      Так вот, бабушка продала носильные вещи наших мужчин, а купить на базаре перед Новым годом было почти нечего. Только чачи было навалом - закусывать-то было нечем, и чача оставалась. Бабушка купила два литра чачи, а на все оставшиеся деньги приобрела у спекулянтов большую жестяную банку американской тушёнки. Гулять, так гулять - Новый год все-таки!
      И вот вечером к нам пришили гости - мамины товарищи по студенческой группе - русская Женя, армянин Рубен и осетинка Люба. Бабушка поставила на стол чачу, а Рубен, как мужчина, принялся открывать ножом тушёнку.
      - Нина Георгиевна, знаете, это, вроде, не тушёнка, - упавшим голосом произнёс Рубен, и все почувствовали запах того, что никак не могло быть тушёнкой. Это было то, чем был сам человек, который во время войны и голода распаял банку, выложил тушёнку, и нет - чтобы положить туда песок или землю. Он, пачкая руки, наложил туда дерьма и снова запаял банку. Такой урод нашёлся, и мы получили 'подарочек' к Новому Году!
      А я, ползая по полу и шаря под мебелью (мне было тогда три или четыре года), неожиданно нашел под шкафом крупный, никак не пролезавший в щель между полом и шкафом, 'кирпич' довоенного чёрного хлеба! Как он попал под шкаф, почему его не тронули вездесущие тогда крысы - это остаётся непознанным, но целый, без единого изъяна, твёрдый как алмаз 'кирпич' был с трудом извлечён из-под шкафа и трижды благословлён. Его размочили в кипятке, нарезали ломтями, подали на фарфоровом блюде и разлили по стаканам чачу. Все были счастливы!
      И когда перед самым наступлением Нового года Сталин сделал по радио своё короткое обращение к народу, стаканы сошлись в тосте: 'За Сталина, за Победу!' Потом были тосты за Жукова, за Рокоссовского и других военачальников. Рубен провозгласил тост даже за своего земляка - генерала Баграмяна. Всех вспомнили, только того, кто нашёл этот 'кирпич' хлеба, вернувший оптимизм и накормивший страждущих, почему-то забыли. Ну да ладно, я им это простил!
      Утром хозяева и гости долго выползали из-под стола и приводили себя в порядок перед работой. Первое-то января был тогда обычным рабочим днем!
      Итак, голод стоял тогда в Тбилиси нешуточный. Не блокадный Ленинград, конечно, но люди мёрли тоже. И вот, появляется на горизонте (а вернее, в нашей квартире) некий армянин и спасает меня от голодной смерти.
      У нас в квартире было три комнаты - две занимали мы, а третью соседка - еврейка Рива. Ей тогда было лет двадцать. Её муж - милиционер Рубен, сперва бил её нещадно, а затем ушёл, забрав с собой сына Борика. Рива ничего не умела делать, ну ровным счётом ничего, даже обеда себе не могла приготовить. Не знала Рива ни по-грузински, ни на идиш, даже по-русски говорила с трудом. Но, забегая вперёд, скажу, что жизнь научила её и русскому, и грузинскому, и идиш - правда говорила она на дикой смеси этих трёх языков. Научилась она и обеды готовить и субботы соблюдать и даже мужа нашла себе прекрасного, который и увёз её в большой дом на Ломоносовском проспекте в Москве. Но это - через двадцать лет. А пока сдали мы одну нашу комнату армянину Араму, который приехал из села Воронцовки и устроился заведующим гаражом ('завгаром') в Тбилиси. Его машины возили продукты из Воронцовки в Тбилиси: две - направо, одна - налево. Богат Арам был неимоверно!
      Бабушка моя (бывшая графиня!) готовила ему обеды, а денег он давал чемоданами. Я хорошо помню платяной шкаф, вся нижняя часть которого была навалом засыпана деньгами. Бабушка покупала по заказу Арама икру, груши 'Дюшес', фигурный шоколад (напоминавший знакомый мне сургуч по внешнему виду: шоколада я до этого просто не видел). Но Арам был болен туберкулёзом уже в открытой форме, и аппетита у него не было.
      - Отдайте груши ребёнку! - говорил он, не в силах съесть этот редчайший в голодное время деликатес. - Нурик, сургуч хочешь? - звал он меня отведать фигурный шоколад, стоивший килограммы денежных знаков. Икру я даже перестал любить с тех пор, перекормленный ею Арамом. Но я выжил и стал крепышом.
      Арам же, страшно разбогатев, купил большой дом в Тбилиси, женился на юной красавице и вскоре умер. От туберкулёза тогда не лечили.
       Сейчас всё тогда произошедшее вызывает у меня удивление. Ну, хорошо, с хлебом всё ясно. Вернее, совсем не ясно, когда и как он попал в узкую щель под шкафом - что, специально поднимали шкаф и засовывали туда нетронутый кирпич хлеба? Даже если предположить, что сделали этот странный поступок спьяну, то почему этот хлеб не съели за два-три военных года голодные крысы, кишмя кишевшие в нашей комнате?
      Но даже если представить нахождение мною хлеба в подобных условиях чудом, то что же такого необыкновенного в том, что больной туберкулёзом армянин не имел аппетита и отдавал свою еду мне, этим невольно спасая меня от голодной смерти? А то, что имя, отчество, фамилия и национальность этого армянина полностью совпадали с таковыми у изгнанного Зиновьевым эскулапа - Арама Мартиросовича Григорянца! Выходит, хотел меня спасти один армянин Арам Мартиросович Григорянц, но ему не дали этого сделать. Но пришёл его полный тезка и сделал это, возможно и невольно, но спас меня, после чего вскоре умер сам!
      Чудеса, да и только!
      
       Постояльцы
      
      Так как жизнь была трудной, а семья наша убавилась на три человека, мы стали брать квартирантов. Кому только мы ни сдавали после войны нашу вторую комнату! В основном - артистам, которые почему-то активно разъездились в конце войны и сразу после неё.
      Жили у нас молодые муж и жена - воздушные акробаты из цирка. Голодали, но тренировались. У них не было даже одежды на зиму. Бабушка подарила им пальто и всю тёплую одежду своего погибшего мужа, которую не успела продать.
      Жили скрипачка и суфлёр. Скрипачка (правда, играла она на виолончели) была, видимо, психически больной. Она была молода, красива и нежно любима суфлёром - правда, тоже женщиной лет сорока. Скрипачка постоянно плакала и пыталась покончить жизнь самоубийством; суфлёру (или суфлёрше?) удавалось всё время спасать её. Но скрипачка всё-таки сумела перехитрить свою опекуншу и броситься с моста в Куру. От таких прыжков в бурную реку ещё никто не выживал, и суфлёрша, поплакав, съехала от нас.
      Жили муж с женой, имевшие княжескую фамилию Мдивани. Это были администраторы какого-то 'погорелого' театра. Жена Люба нежно ухаживала за больным мужем Георгием - у него оказался рак мозга. В больницу его не брали, так как места были заняты ранеными, и он больше месяца умирал, не переставая кричать от боли. Когда Георгий умер, то и Люба съехала от нас.
      Приезжали из Баку два азербайджанца-ударника - Шамиль и Джафар, которые играли на барабанах в оркестре. Так они, прожив у нас месяц, не только не заплатили, но одним прекрасным утром сбежали, прихватив кое-что по мелочи и сложив это в наше же новое оцинкованное ведро. Бабушка долго гналась за ними с кухонным ножом, вспоминая все, какие знала, азербайджанские ругательства: 'Чатлах! Готверан!' ('суки, педерасты!'). Но азербайджанцы бежали резво, и догнать, а тем более зарезать их, бабушка так и не смогла.
       Соседка Рива тоже сдавала свою комнату, правда и жила вместе с постояльцами. Как тогда говорили - 'сдавала угол'. Мне запомнилась перезрелая пышнотелая певица Ольга Гильберт, немка из селения Люксембург, близ Тбилиси, где почему-то всегда жили немцы. Ольга пила, постоянно срывая свои концерты, и приводила любовника, которого отпускали на это время из Тбилисской тюрьмы. Фамилия его было Кузнецов, и я его называл кузнечиком, благо он был очень похож на это насекомое.
      Певица Ольга, буквально, затерроризировала всю квартиру. Во-первых, своим громким оперным пением, особенно в пьяном виде и дуэтом с Кузнечиком. Во-вторых, своим полным пренебрежением к нам. Обращение к нам было одно: 'Шайзе!' Она, правда, утверждала, что это по-немецки 'уважаемые'. А Риву называла не иначе, как 'Юдише швайне' - 'юная красавица' в её интерпретации. Наше терпение было и так на пределе, а тут мы ещё вдруг узнали реальный смысл её обращений, что означало 'дерьмо' и 'еврейская свинья'. Фрау Гильберт сделалась 'персоной нон грата' в нашей квартире.
       Взбешенная Рива стала выталкивать спившуюся 'Брунгильду' из комнаты, выбрасывать вон её концертные платья и туфли. Ненавидя 'фрю' всей душой, я принялся посильно помогать Риве, плюясь на обидчицу из-за угла и приговаривая: 'Шайзе, шайзе!'. И тогда мерзкая гримаса исказила опухшее от пьянства, порочное лицо 'фри'. Она глянула мне прямо в глаза и прошипела:
       - Ах, гадёныш, и ты против меня? Да чтобы тебе всему, с головы до ног, оказаться в шайзе!
       Наконец, Рива палкой прогнала пьяную Ольгу из комнаты и спустила её вниз по лестнице, причём жили мы на последнем третьем этаже дома с многочисленными верандами, столь характерными для Тбилиси. 'Шайзе!' - кричала ей снизу разъярённая Ольга. 'Юдише швайне!' - отвечала ей сверху не менее разъярённая Рива. Соседи высыпали на веранды и аплодировали победе Ривы над 'фашистским' угнетателем.
      Изгнание фрау Гильберт было столь радостным событием для меня, что я сразу же позабыл о проклятии 'Брунгильды'. А зря - если бы помнил и опасался, возможно, уберегся бы, пожалуй, от самой позорной истории в моей жизни.
      Но особенно запомнились мне постояльцы-лилипуты. Кочующий театр лилипутов давал представление в тбилисском клубе им. Л.П. Берия - весёлую азербайджанскую оперетту 'Аршин-мал-алан', правда, на русском языке. Даже меня водили на это представление, и оперетта мне понравилась. Особенно понравился припев, который постоянно пел один из лилипутов - главный герой оперетты: 'Ай, спасибо Сулейману, он помог жениться мне!' Мне было лет пять, но я с дотошностью, свойственной мне с детства, постоянно расспрашивал маму, кто этот Сулейман, и каким образом он помог жениться лилипуту, который жил рядом с нами без жены? Мама отсылала меня в соседнюю комнату узнать об этом самому.
      Я часто бывал в гостях у лилипутов. Я почему-то считал их детьми и заигрывал с ними. Они нередко огрызались и гнали меня из комнаты. Однажды я застал процесс изготовления ими колбасок. Приготовленный тут же фарш один из лилипутов, стоя на табуретке за столом, кулачком набивал в кишку. Меня поразило это, и я попытался сунуть свой, громадный по сравнению с лилипутским, кулак, в эту кишку. За что был с гневом изгнан лилипутами из нашей же комнаты. Потом уже я прочитал про путешествия Гулливера, и нашёл, что мои взаимоотношения с лилипутами несколько напоминали описанные Свифтом.
      Женат был лишь один лилипут из всей труппы - её директор по фамилии Качуринер. Имени я не запомнил. Жена его была обычная, высокая и дородная русская женщина. Думаю, что никакого секса между ними не было, и быть не могло. Просто так им было удобно - их поселяли в одном номере гостиницы, да и мы бы не пустили, если бы директор не показал паспорт, где была записана его жена. Но казалось, что жена не воспринимала его как мужа, а скорее - как ребёнка.
      Однажды, когда я, по обыкновению, был в гостях у лилипутов (дело было летом в тбилисскую жару), жена строго приказала мужу-Качуринеру: 'Пойдём купаться!' Муж тонким голоском пытался что-то возражать, но жена, подхватив директора на руки, нашлепала его по попе и понесла в ванную, снимая с него штаны по дороге. Плеск воды и визг любимого директора вызвали переполох в стане артистов. Но тут жена вернулась, неся на руках довольного, чистого, завёрнутого в полотенце директора, шикнула на малорослых артистов и принялась одевать мужа.
      Кажется, это были последние постояльцы у нас. Наступал 1947 год. 'Жить стало лучше, жить стало веселее', - как говорил вождь. Я слышал эту фразу и был согласен, что жить становилось очень даже весело. Но с лилипутами всё равно было намного веселее!
      
      
      
       Сбылось проклятье Брунгильды!
      
      Войну я помню очень смутно. Я запомнил её как голод, постоянно плачущих маму и бабушку (обе получили похоронки на мужей), чёрный бумажный радиорепродуктор, не выключающийся ни днём, ни ночью. Иногда были воздушные тревоги - репродуктор начинал завывать, и все бежали в убежище - свой же подвал под домом, который на честном слове-то и держался. Я хватал плюшевых мишку и свинку и бежал, куда и все. Я слышал треск выстрелов, говорили, что это стреляли зенитки. Иногда, очень редко слышались далёкие взрывы - это рвались то ли немецкие бомбы, то ли падающие назад наши же зенитные снаряды.
      Запомнились и стоящие на улицах зенитные установки с четырьмя рупорами - звукоуловителями и прожекторами. Говорили, что если поймают самолет в луч прожектора - хана ему, обязательно подстрелят.
      Мне говорили, что я был странным ребёнком. Во-первых, постоянно мяукал по-кошачьи и лаял по-собачьи. Дружил с дворовыми кошками и собаками и разговаривал с ними. Метил, между прочим, свою территорию так же, как это делали собаки, и животные мои метки уважали. Понюхают и отходят к себе. Да и я их территорию не нарушал.
      Мама и бабушка решили этому положить конец и запретили мне спускаться во двор. Двор - это огромная территория, почти как стадион, заросшая бурьяном, усыпанная всяким мусором. Посреди двора, в луже дерьма стоял деревянный туалет с выгребной ямой для тех, у кого не было туалета в квартире. Наш трёхэтажный дом с верандами и железной лестницей чёрного хода, стоял по одну сторону двора; по другую сторону - 'на том дворе' - находились самостройные бараки и даже каморки из досок и жести. Там жили 'страшные люди' - в основном, беженцы, бродяги, одним словом - маргиналы, но попадались и вполне интеллигентные люди. Боковые части двора с одной стороны занимала глухая стена метров на пять высотой, а с другой стороны - кирпичное пятиэтажное здание знаменитого Тбилисского лимонадного завода с постоянно и сильно коптящими трубами.
      Что ж, я очень переживал мою изоляцию от животных, и вечерами, с шатающегося железного балкона, который держался только на перилах, тоскливо мяукал и лаял своим друзьям во двор, а те отвечали мне.
      Были попытки отдать меня в элитный детский сад, где изучали немецкий язык. Но я тут же стал метить территорию, и нас попросили убраться, да побыстрее. Дома мне было строжайше запрещено мочиться под деревьями, на стены и т.д., так как это 'очень стыдно и неприлично'. Справлять свои нужды можно было только там, где тебя никто не видит, т.е. в туалете, закрыв дверь. Лаять, мяукать и выражаться, нецензурными словами (что я уже начал делать) - нельзя ни под каким видом нигде. Внушения эти сопровождались поркой, и я торжественно обещал не делать всего вышеперечисленного.
       Это моё обещание сыграло самую печальную и жуткую роль в моей жизни, так как я, из-за собственной моей педантичности, действительно придерживался всего обещанного, а оказалось, что это чревато очень печальными последствиями.
       Была ещё одна причина взять с меня подобное трудновыполнимое обещание. Дело в том, что после неудачи с элитным детским садом, меня тут же отдали на летнее время на так называемую детскую площадку. Это была отгороженная территория бывшего детского парка 'Арто', близ нашего дома. Контора, столовая и кавказский туалет с дырками и двумя кирпичами по обе стороны оных в помещении без перегородок и с многочисленными дырочками в наружных деревянных стенах женского отделения. Дырочки были и в стене, отделявшей мужское отделение туалета от женского. И эти дырочки почти постоянно были заняты глазами наблюдателей. Поначалу и я, чтобы не отстать от других, проковырял свою дырочку и делал вид, что внимательно смотрю туда. Было неинтересно, да и запашок стоял неподходящий для летнего отдыха, но я не хотел отставать от других.
       За этим занятием ко мне как-то подошёл старший мальчик лет двенадцати (мне было около пяти лет), непонятным образом шастающий по площадке для дошкольников. Приветливо улыбаясь, он предложил мне, на смеси русского и кавказских языков, стать с ним 'юзгарами'. Потом я узнал, что это, кажется, по-азербайджански означает 'дружками'. Я немедленно согласился, ведь предлагал старший мальчик, а он ведь плохого не предложит.
       - Тогда (видимо, для подтверждения 'юзгарства') надо пиписька сунуть в попка, - на своём наречии сказал кандидат в 'юзгары'.
      Я, опять же, вследствие своей педантичности, начал пытаться повернуть назад то, что он оскорбительно назвал 'пиписькой' и достать до того места, куда надо было её сунуть. Не получалось - длины не хватало. Я в ужасе хотел сообщить 'юзгару' об этой неудаче, но увидел, что он хохочет, обнажив не по-детски гнилые зубы.
       - Нет, не ты сам, а я помогу! - пытался втолковать мне 'юзгар' азы нетрадиционного секса, но я опять не понял его.
       - Но тогда ты оторвёшь мне её :
      Вокруг уже стали собираться любознательные дети, готовые дать полезные советы.
       - Завтра встретимся, я тебя всему научу! - хохоча, проговорил 'юзгар', - не бойся, больно не будет.
       Но я был сильно обеспокоен случившимся. Неужели у меня 'это' такое короткое, намного короче, чем у других детей? Весь остаток дня я пристально рассматривал 'причинные' места у детей, нередко вызывая их негодование, но особой разницы в габаритах не заметил.
       Тогда я (очередная ошибка!) поделился своим беспокойством уже дома с мамой. Но мама, вместо спокойного разъяснения вопроса, подняла крик и всё рассказала бабушке.
      - У них на площадке завёлся педераст, я не знаю, успел он или нет : - кричала мама бабушке, а та привычным движением пододвинула к себе знакомый кухонный нож.
      - Не педераст, а юзгар! - плакал я, не понимая ровным счётом ничего.
       Назавтра на площадку отвела меня не мама, а бабушка. Я вынужден был указать ей на 'юзгара', а затем бабушка зашла в контору к директору площадки и долго с ним говорила.
       - Ничего не бойся, тебя защитят, если понадобится, - уходя, успокоила меня бабушка. Я остался на площадке, совершенно не понимая сути происходящего. Но скоро понял.
      Дело в том, что на детской площадке помимо упомянутых выше сооружений, находился аттракцион для детей, представляющий собой огромный деревянный барабан на оси, помещённый между двух лестниц с перилами. Дети забирались по лестнице наверх, держась за перила, толкали ногами барабан, который с грохотом крутился на своей оси. Я часто крутил этот барабан и не подозревал, что и барабан может покрутить меня. Закон жизни!
      Уже под конец дня, незадолго перед тем, как родители начинали приходить за детьми, мне снова встретился 'юзгар'. Я, было, испугался, что 'предал' его, но тот приветливо улыбался гнилыми зубами, как будто ничего и не произошло.
       - Золот хочишь? - спросил он меня, - там много, я сама видел, - и 'юзгар' указал на барабан, который уже никто не крутил.
       - Там много, я себе взяла, думаю, юзгар тоже пусть себе возьмёт! - добродушно проговорил 'юзгар' и показал, как забраться сквозь деревянные спицы внутрь барабана.
      Решив, что золото мне не помешает, я почти в полной темноте пролез сквозь спицы барабана внутрь него. Запах чем-то напомнил наш любимый туалет с дырками и дырочками. Но, несмотря на это, я жадно принялся шарить по полу барабана, в надежде найти золото. И таки нашёл - 'юзгар' был прав, там его было много! Тут барабан завертелся - видимо 'юзгар' успел взобраться наверх и начал ногами крутить его. Барабан вертелся долго, криков моих из-за его грохота никто не слышал. 'Юзгар', видимо, наблюдал, когда придут за мной, и тогда уже, соскочив с лестницы, был таков.
      Я, обливаясь слезами, в глубокой печали вылез из барабана, и, оставляя за собой пахучий след, направился к маме, которая уже пришла за мной. Вот и исполнилось проклятье Брунгильды, которому я легкомысленно не придал значения. Если бы меня такого увидела незабвенная Ольга Гильберт, то она с полным основанием могла назвать меня 'Шайзе'!
      
       Моё первое проклятье
      
      
      После этого случая меня взяли с детской площадки, и остаток лета я провел дома. Тут уж никак нельзя было обойтись без того, чтобы спуститься во двор, что я иногда и делал.
      И вот однажды я увидел во дворе на траве - лежит этакий большой шприц. Никого вокруг не было, и я забрал этот шприц себе, как ничейный. Выйдя на железный балкон, я набирал воду шприцом из ведра и поливал ею проходящих под балконом людей. И вот этот шприц заметил у меня в руках дядя Минас, отец моего ровесника Ваника, жившего в самом начале страшного 'того двора'. Оказалось, что я 'прибрал к рукам' его масляный шприц, который он оставил на траве, ремонтируя свой допотопный 'Мерседес'. Почти каждый день дядя Минас с группой ребят выталкивал из 'гаража' - убогого сарайчика из досок - его 'Мерседес', наверное, дореволюционного года выпуска, и весь день владелец 'престижной' иномарки валялся под машиной, починяя её. Вечером машину заталкивали обратно. Едущей самостоятельно её так никто и не видел.
      Одним словом, дядя Минас потребовал возврата шприца; моя бабушка была против, мотивируя тем, что ребёнок нашёл его на траве. Высыпавшие на веранды соседи в своих мнениях разделились. Наконец, дядя Минас принял Соломоново решение:
      - Пусть Нурик и Ваник подерутся: кто победит, тот и возьмёт себе шприц!
      А Ваник, оказывается, был грозой двора и бил всех ребят, включая даже Гурама, хотя тот был и старше Ваника. Но я-то об этом не знал, а за шприц готов был сражаться насмерть. И к предстоящей битве отнёсся вполне серьёзно.
      Я спустился со шприцом во двор, где уже собрались мальчишки и даже взрослые соседи во главе с арбитром - дядей Минасом. Ваник был уже готов к схватке и принял угрожающую стойку. Мы кинулись друг на друга, упали и начали кататься по траве. Я инстинктивно зажал шею Ваника в своей согнутой руке. Это называется 'удушающий приём сбоку'; я, конечно, не знал про это, просто, как сейчас любят говорить в рекламе, 'открыл для себя' этот приём. Ваник завопил от боли, но я не отпускал его.
       - Запрещённый приём! - пытались принизить мой успех друзья дяди Минаса, но тот решил быть справедливым.
      - Забирай шприц себе! - великодушно разрешил он мне, - Ваник сам виноват, что дал ухватить себя за шею. Но я научу его правильно бороться! - и дядя Минас запустил камнем в убегающего плачущего Ваника. Я ушёл домой победителем, гордо неся завоёванный в битве шприц.
      А на следующий день Ваник позвал меня поговорить с ним во двор. Я спустился, и Ваник предложил мне сесть в отцовский 'Мерседес'. Для меня это было пределом мечтаний, и я забрался в салон. Ваник захлопнул дверь, запер её и сказал, что я буду сидеть в машине запертым, пока не признаю, что вчера победил не я, а Ваник. Мне некуда было деваться, да и шприц всё равно оставался у меня. Я признал своё поражение и верховенство Ваника перед дворовыми девчонками - Марусей и толстушкой Астхик (по-армянски - 'Звёздочка'), и был отпущен домой. Больше я во двор не спускался - узнав, что я дрался, мама запретила мне это и взяла с меня слово, что я больше руку не подниму на товарища.
      Итак, путь во двор мне был заказан, на площадку тоже. Но, по крайней мере, ещё год до школы меня надо было куда-то девать. И решили с осени отправить меня в детский сад в старшую группу. Как назло, все русские группы были заняты и меня определили в грузинскую. Но я ни одного слова по-грузински не знал! 'Ерунда, - решила мама, -значит научишься! Знаешь русский, будешь знать и грузинский!'
      И тут я на себе узнал, что такое 'детская ксенофобия', да ещё кавказская! Сперва дети стали присматриваться ко мне: ни слова ни с кем не говорит - немой, что ли? Сидит или стоит на месте, ни с кем не играет. В туалет не ходит - кабинок там, естественно, не было, а я ведь слово дал. Попробовали толкнуть меня - адекватного ответа не было, ведь драться мне было запрещено. К концу дня штаны мои на причинном месте потемнели - я не мог целый день терпеть малую нужду, а в туалет - путь заказан. Я стал избегать жидких блюд - супа, чая, молока, чтобы как-то снизить тягу в туалет. Вот так и сидел на скамейке целый день или стоял у решётчатого забора, за которым находилась территория русской группы. Слышать милые сердцу русские слова, видеть своих родных светловолосых и светлоглазых людей - единственное, что мне оставалось в этом проклятом детском саду.
      Постепенно злоба детей к чужаку всё нарастала. Мне стали подбрасывать в кашу тараканов, дождевых червей. Выливали суп, а иногда и писали на мой табурет за столом. Потом уже стали откровенно бить пощёчинами, плевали в лицо, не стесняясь. Я видел глаза детей, совершающих это, и до сих пор боюсь тёмных глаз, тёмных волос и лиц. Хотя по справедливости говоря, это в общем случае, необоснованно. Славянские дети тоже бывают вредные, но какое сравнение! Они никогда не подойдут к чужому ребёнку, не сделавшему им никакого зла, чтобы плюнуть в лицо. Разбить бы в кровь такому обидчику рыло, но нельзя, табу - слово дал! Я весь день следил, когда туалет окажется без посетителей, чтобы забежать туда и помочиться. Но это случалось так редко!
      Дети заметили эту мою странность и решили, что я - девочка, раз не могу зайти в туалет вместе с ними.
      - Гого, Гого! ('девочка, девочка') - звали они меня, подбегали, лапали за мягкие места и пытались отыскать отличительные от девочки части тела. Ещё бы - бороды и усов у меня ещё не было, женского бюста тоже, а детям так хотелось окончательно убедиться, что я - девочка. Теперь, как мне известно, и в детском саду и в школе группы общие, а тогда об этом и подумать нельзя было. И детские сады и школы были мужские и женские. По крайней мере, старшие группы детских садов были раздельные.
      Я был загнан в угол окончательно. Однажды я стоял, прислонившись к решётчатому забору, смотрел на бегающих русских ребят и плакал. Вдруг ко мне с той стороны забора подошёл крупный светловолосый парень и спросил: 'Ты чего плачешь, пацан, обижают, что ли?' Я кивнул и быстро, глотая слова, чтобы успеть высказаться, рассказал парню, что я не знаю грузинский, что меня из-за этого бьют, что я не могу больше здесь находиться.
       - Погоди немного, - сказал парень и убежал. Через минуту он был уже на территории грузинской группы, подошёл ко мне, взял за руку и повёл по двору. Вокруг столпились мои обидчики и, как зверьки, с любопытством смотрели, что будет.
       - Я - Коля, вы меня знаете. Это, - он указал на меня, - мой друг. Я набью морду любому, кто его обидит! Понятно, или сказать по-грузински?
      Дети закивали как болванчики, злобно глядя на меня. Я был восхищён речью шестилетнего Коли, но понял, что завтра мне придёт конец. Урок поиска золота в деревянном барабане многому меня научил. Но там был один полоумный 'юзгар', а здесь - целая группа злых, как хорьков, детей.
      Когда мама вела меня домой, я срывающимся голосом попросил:
       - Мама, не отправляй меня больше в этот детский сад, я не буду мешать дома, не буду спускаться во двор, не буду даже ходить по комнатам. Я буду неподвижно сидеть на стуле, чтобы не мешать, только не отправляй меня сюда больше!
      Но мама назвала всё это глупостями, сказала, чтобы я поскорее подружился с ребятами и выучился говорить по-грузински. Что-то оборвалось у меня в душе, положение было безвыходным. И вдруг я почувствовал какой-то переход в другую бытность, я стал видеть всё как-то со стороны. Вот идёт женщина и ведёт за руку сутулого печального ребёнка - это меня. Солнце перестало ярко светить, всё стало серым и блеклым, как бы неживым. Я почувствовал, что наступило время какого-то решения, это время может тут же закончиться, нужно спешить. И я твёрдо сказал про себя совершенно чужими словами: 'Этот вертеп должен сегодня сгореть!' Тут опять засияло солнце, я оказался на своём месте - за руку с мамой, она что-то говорила мне, но я не слушал. Я распрямился, мне стало легко, я не думал больше о проклятом детском саде. Мне потом мама сказала, что я весь вечер вёл себя спокойно и тихо улыбался.
      Утром я не умолял, как обычно, оставить меня дома; спокойно собрался, и мама повела меня за руку куда надо. Приближаясь к двухэтажному деревянному зданию детского сада, я даже не смотрел в его сторону, а улыбался про себя. Вдруг мама неожиданно остановилась и испуганно вскрикнула: 'Сгорел!'
      Я поднял глаза и увидел то, что уже представлял себе и лелеял в воображении. Мокрые обгоревшие брёвна, раскиданные по двору. Печь с высокой трубой, стоящая одиноким памятником пепелищу. Невысокая лестница в никуда. Отдельные люди, медленно бродившие по углям.
       - Сгорел, - повторила мама, - что же теперь делать?
       - Сгорел вертеп проклятый! - чужим голосом, улыбаясь, вымолвил я. Мама с ужасом посмотрела на меня и даже отпустила руку.
       - Откуда ты такие слова знаешь: 'вертеп'? Что это такое, где ты слышал это слово?
      Мама забежала во двор и о чём-то поговорила с бродившими там людьми, видимо работниками детского сада.
       - Пожар начался поздно вечером от короткого замыкания. Спавших детей успели вывести, так что никто не погиб!
       Вот так сбылось моё первое проклятье, хотя я тогда и не понял этого. Но понимание этого моего 'дара' я ещё хорошо осознаю а дальнейшем.
      
      
      
       Школа и детская любовь
      
      
      Мне ещё не исполнилось и семи лет, когда в 1946 году я пошёл в 13-ю мужскую среднюю школу. Школьных принадлежностей тогда в магазинах не было. Мама сшила из брезента мне портфель; из листов старых студенческих работ, чистых с одной стороны (она принесла их из ВУЗа, где работала), скрепками собрала тетради, налила в пузырёк из под лекарств чернила. А чернила приготовлялись так: брали химические карандаши (таких, пожалуй, уже нет в продаже), оставшиеся ещё с довоенного времени, вынимали из них грифель и растворяли его в воде. Перо обычно брали из довоенных запасов и прикручивали к деревянной палочке ниткой или проволокой. Мама преподавала в ВУЗе черчение, и у нее были с довоенных времён так называемые чертёжные перья, вот я и писал ими.
      Меня отводили в школу и приводили обратно. Самому переходить улицы не позволяли. Ещё бы - по этим улицам курсировали с частотой в полчаса раз трамваи и троллейбусы, а также иногда проезжала такая экзотика, как танк, автомобиль или фаэтон. Иногда мама или бабушка запаздывали брать меня. Тогда я медленно, крадучись шёл по направлению к дому, иногда доходя до самих дворовых ворот, и как только видел спешащую ко мне маму или бабушку, стремглав бросался бежать назад к школе, не разбирая ни переходов, ни проходящих по улицам трамваев, троллейбусов и танков.
      Когда меня уличили в этом, то провожать и встречать перестали. Никаких ярких впечатлений от первых классов школы у меня не осталось. Школа была старая ещё дореволюционной постройки с печным отоплением и, слава Богу, с раздельными кабинетами в туалете. Матом тогда ещё в младших классах не ругались и сильно не дрались. Поэтому товарищи ко мне относились терпимо.
      Моего дедушку Александра - отца моей матери - которого я называл 'дедушка Шура' (между прочим, великорусского шовиниста, графа в прошлом), просто умилял контингент нашего класса. Вообще мой дедушка был большим специалистом в национальном вопросе. Он считал, например, что все грузины - 'шарманщики и карманщики'. Опыт жизни, видимо, научил его этому. Про армян он говорил, что 'их сюда привезли в корзинах'. Когда-то давно, рассказывал он, армян свозили из горных армянских селений на строительство Тбилиси как 'гастарбайтеров'. Причём привозили на лошадях в больших корзинах - лошади были этими корзинами навьючены. Почему-то это считалось обидным. А что, их должны были вывозить из нищих горных селений золотыми каретами? Евреев дедушка вообще всерьёз не воспринимал. Даже самый богатый еврей был для него просто 'бедный еврейчик'. Видимо, это было ошибкой, и не только моего дедушки!
      Дедушка Шура был женат на второй жене - директоре крупной военной организации, и жил богато. Мама со мной часто ходила к нему в гости - поесть вволю, да и поговорить, по-родственному, конечно. Дедушка любил беседовать со мной.
       - А ну, назови всех евреев в классе! - приказывал мне дедушка Шура. И я начинал перечислять:
       - Амосович, Симхович, Лойцкер, Мовшович, Фишер, Пейсис : - и так фамилий десять-двенадцать.
      Дедушка кайфовал:
       - Мовшович, Фишер, - подумать только! - Пейсис, - какая прелесть, - Пейсис, - ведь нарочно не придумаешь!
       - А ну, назови всех армян в классе! - теперь приказывал он.
       - Авакян, Джангарян, Погосян, Минасян, Похсранян :
      - - Хватит, хватит, - стонал дедушка, - Похсранян - это шедевр! 'Пох', - это по-армянски - 'деньги', а 'сранян' - что это? Неужели 'Похсранян' - переводится как 'Деньгокаков'? Ха, ха, ха, - какая прелесть! - умилялся дедушка. - Послушай, Нурик, ну а русские в классе есть?
      - - Есть, один только - Русанов Шурик - отличник!
       - Хорошо, есть хоть один, да ещё отличник! А грузины есть? Ведь Тбилиси - Грузия всё-таки!
       - Есть, двое - Гулиа и Гулиашвили!
      Дедушка хохотал до слёз, - ничего себе ассортимент - Герц и Герцензон! Ха, ха, ха!
      Дело в том, что по иронии судьбы, у нас в классе были именно две фамилии с одинаковыми грузинскими корнями - Гулиа (что по-грузински переводилось как просто 'сердце') и Гулиашвили ('сын сердца'). Дедушка, как полиглот и настоящий аристократ, кроме русского говорил ещё по-немецки и по-французски, а также знал местные языки - грузинский и армянский, он перевёл эти фамилии на немецкий лад. Получилось очень складно, ну просто как название фирмы: 'Герц и Герцензон'. Я - это Герц (сердце), а Герцензон (сын сердца) - Гулиашвили.
      Но не во всех школах Тбилиси был такой контингент. В элитных районах (проспект Руставели, площадь Берия и т.д.) в классе могли быть одни грузинские фамилии. А наш район был армяно-еврейским, вот и фамилии соответствующие.
      Но затем, к сожалению, меня перевели в 14-ую школу, где доминировал почти чисто армянский контингент, жидко разбавленный грузинским. Еврея уже не было ни одного. Вот в этой-то школе, начиная класса с пятого, и начались мои неприятности, аналогичные тем, что были в детском саду. Туалеты в этой школе были кавказские или азиатские; ученики дрались и ругались скверными словами.
       Я, уже в зрелые годы, встречался, кроме русского, с другими языками: английским, немецким, грузинским, армянским и идиш. Так вот, на английском и немецком языках матерные ругательства безобидны. По-немецки даже мужской член называется безобидно: 'шванц' - 'хвост', 'хвостик'. Когда будет необходимо, я буду пользоваться таким безобидным термином. По-русски же соответствующий термин восходит к словам 'хвоя', 'хвоинка' - как-то уж очень убого и малогабаритно! Правда, существует легенда о том, что когда император Александр Второй в детстве прочёл на заборе выражение из трёх букв и спросил своего воспитателя поэта Василия Андреевича Жуковского что это означает, тот, нимало не смутившись, ответил:
      - Ваше величество, это повелительное наклонение от слова 'ховать', то есть 'прятать'!
      Конечно же, 'неприличные' вещи нужно прятать - вот вам и другое толкование происхождения обсуждаемого термина.
      На идиш ругательства выглядят как-то комично, но может, я далеко не всё знаю. Например, глупому человеку говорят: 'У тебя 'хвостик' на лбу лежит', или 'твой лоб и мой 'хвостик' - два приятеля'. Забавно и не очень обидно, не правда ли?
      Ругательства на грузинском языке, пожалуй, по обидности могут быть сравнимы с русскими, то есть обиднее, чем на предыдущих языках. Но я не слышал более обидных и грязных ругательств, чем на армянском языке. Тут часто присутствуют в одной фразе и онанизм, и орально-генитально-анальный секс, и даже жир с заднего места матери обругиваемого персонажа. Ужас! После армянских ругательств, как сказал бы незабвенный Фрунзик Мкртчян: 'Даже кушать не хочется!'
      Разумеется, я не мог поддерживать разговоры моих армянских товарищей, выдержанных в подобных тонах; в туалеты, которые мне предоставляла 14-я школа, я ходить тоже не мог; не мог и адекватно отвечать на зуботычины и пощёчины одноклассников. И постепенно начались мои, уже несколько забытые с детского сада, терзания. Меня называли бабой, гермафродитом, засранцем; плевали, писали и даже онанировали мне в портфель, пока я выходил из класса на перемену; не опасаясь возмездия, отвешивали пощёчины. Одним словом, 'опускали' как могли. Когда кончались уроки, я стремглав убегал домой, так как брюки мои или были мокрыми, или готовы были стать таковыми. Азиатские туалеты, увы, мне были недоступны!
      А тут, вдобавок, со мной случилось то, что обычно и случается с мальчиком в отрочестве - я стал понемногу постигать половые влечения и любовь. Началось всё с происшествия в ванной. Горячей воды у нас, разумеется, не было, да и холодная еле дотягивала до нашего третьего этажа. Но рано утром и поздно вечером она ещё поступала. Для разогревания воды служили большой медный бак, который надо было топить дровами, углём, опилками, старыми книгами - чем придётся.
      И вот однажды поздно вечером, почти ночью, я нагрел бак воды и решил искупаться. Распылителя на душе не было, и вода лилась сверху тоненькой струйкой. И струйка эта ненароком попала на место, которое я, как уже упоминал, буду называть 'хвостиком'. Эрекция не заставила себя ждать, я стоял под этой струйкой, чувствовал, что лучше отойти в сторону, но не мог. Древнейшее из ощущений - либидо не позволяло мне этого сделать. Уж лучше бы горячая вода закончилась в баке, и душ обдал бы меня отрезвляющим холодом. Но бак был полон, и оргазм стал неминуем. Вдруг всё тело охватила сладкая истома, затем начались судорожные движения туловища, от которых я даже свалился в ванну. И последовало сильнейшее из тех сладостных ощущений, которые только доступны миру животных и людей, называемое оргазмом.
      Я уже решил, что умираю, только удивлялся, почему смерть так легка и сладостна. Заметил также, что это новое ощущение сопровождалось выделением какой-то прозрачной клейкой жидкости, похожей на яичный белок. Что это, откуда жидкость, где я нахожусь - в обшарпанной, загаженной ванной, или в сказке?
      Немного отдохнув, я решил повторить опыт - страсть к исследованиям оказались сильнее страха смерти. И опыт снова удался! Первое время я только и занимался тем, что повторял и повторял опыты, модифицируя их исполнение, и видимо, скоро дошёл до общепринятого метода. Но тут меня взяло сомнение - всё имеет свой конец, и видимо, запас этой жидкости тоже не безграничен в организме. Кончится жидкость, и в худшем случае - смерть, а в лучшем - прекращение этого восхитительного чувства. А без него уже жизнь казалась мне совсем ненужной!
      Надо сказать, что медицинские познания у меня в те годы (в восемь-девять лет, точно не помню) были, мягко выражаясь, недостаточны. Я, например, полагал, что человек, как кувшин наполнен кровью, проколешь кожу - вот кровь и выливается. Я очень боялся переворачиваться вниз головой, чтобы кровь не вытекла, и когда это всё-таки случалось, плотно закрывал рот и зажимал нос, чтобы не дать крови ходу.
      Интуитивно я решил, что 'жидкость удовольствия' берётся из тех двух маленьких шарообразных ёмкостей, которые находились у основания 'хвостика'. Исследователь по натуре, я измерил пипеткой количество выделявшейся за один раз жидкости и проверил сколько таких доз поместиться, например, в ореховой скорлупе, близкой по размерам к упомянутым ёмкостям. Результат заставил меня побледнеть - судя по количеству проведённых 'опытов', жидкость должна была давно кончиться со всеми сопутствующими печальными последствиями. Но этого не произошло, я был в недоумении, но опытов не бросал. Дойти до мысли, что в организме что-то могло вырабатываться - кровь, слюна, моча, наконец, я пока из-за возраста или 'упёртости' не мог. Вот так под страхом смерти и продолжал сладостные опыты.
      Примерно в это же время ко мне стала приходить и страсть (пока возвышенная) к противоположному полу, которую условно называют любовью.
      Первое её проявление я почувствовал поздней весной, а может быть ранним летом 1949 года (помню, что это был год 70-летия Сталина), когда мне было 9 лет. Мама повела меня в цирк, если мне не изменяет память, на одно из первых представлений Юрия Никулина, которое проходило именно в Тбилиси. Цирк в Тбилиси расположен в очень живописном месте - на горке над Курой, очень напоминающей Владимирскую горку в Киеве над Днепром. А на склоне до самой Куры простирался Парк физкультурника, весь в извилистых дорожках и цветущих кустах. Этот парк пользовался дурной славой 'парка влюблённых' и вечерами он прямо кишел парочками.
      Но представление в цирке было утреннее, мы с мамой познакомились со своими соседями по местам - молодыми супругами с дочкой Сашей - моей ровесницей, и после представления вместе пошли гулять в парк. А в парке во всю цвели кусты, как мне помнится, диких роз с одуряюще-сильным притягательным запахом. Я как сейчас помню родителей Саши: отца - военного в форме с погонами, и его жену - в белой кофте и чёрной юбке. Оба супруга были улыбчивыми, стройными, голубоглазыми блондинами; их дочка Саша имела две косички белокурых волос, повязанных белыми же бантами и одета она была в белое платьице и белые же туфельки. Вся группа представляла, по современным меркам, прекрасную модель для рекламы бленд-а-меда, дирола или здорового отдыха на курорте в Анталии. Родители наши сели на садовую скамейку, а мы с Сашей принялись бегать по тропинкам и срывать пахучие цветы. Набрав букеты, мы прибегали к родителям и оставляли цветы мамам, каждый своей.
       На каком-то из 'забегов' я оказался с Сашей под цветущим кустом, с которого мы уже успели кое-что оборвать. Я увидел вблизи лицо Саши, показавшееся мне совершенством, которого я раньше и представить себе не мог. Светлые, длинные, загнутые кверху ресницы вокруг голубых глаз-озёр, персиковая детская кожа на пухлых щёчках, чуть вздёрнутый носик и пухлые розовые полуоткрытые губки. В этом лице было что-то от красивой куклы - Мальвины, но в отличие от 'мёртвой' куклы, Саша необыкновенно притягивала меня к себе своей жизненной реальностью, со мной происходило что-то фантастическое. Я как во сне протянул ей мой букет, и она взяла его, не переставая пристально смотреть мне в глаза.
       - Саша, я люблю тебя! - совершенно неожиданно, автоматически вырвалось у меня.
      - Я тебя тоже! - видимо, так же автоматически отвечала Саша, не открывая взгляд от меня. Я заметил, как она часто и отрывисто задышала, и запах её дыхания, отдающий почему-то молоком, вместе с запахом цветов окончательно вскружил мне голову.
      - Саша, я хочу жениться на тебе, давай никогда-никогда не расставаться! - молол я на ухо девочке эту чепуху.
      - Давай! - тихо ответила Саша, отвела глаза, и как-то съёжилась, повернувшись ко мне боком. Я нагнулся и быстро поцеловал её в пухлую персиковую щёчку, после чего она сорвалась с места и побежала. Я, разумеется, за ней. Она носилась по извилистым тропинкам, пряталась от меня за деревья, глядя оттуда, как зверёк, то справа, то слева, повизгивала, но поймать себя не давала.
      Так мы и выбежали на поляну к скамейке, где сидели старшие. Тут они поднялись, заметили нам, что мы уж очень разбегались, и стали собираться домой. Мы спустились с цирковой горки по длинной и широкой лестнице и стали прощаться. Мама попрощалась с Сашиными родителями, как тогда было принято, за руку, и мы с Сашей повторили это. Мы разошлись в разные стороны.
      Всю дорогу домой я забегал вперёд, карабкался на платаны, которые росли по пути, а, переходя через мост Челюскинцев над Курой, вдруг неожиданно забрался на перила и сел на них. Испуганная мама бегом бросилась ко мне и сняла с опасного места.
      - Что-то ты перевозбудился сегодня! - подозрительным голосом заметила она мне, - Саша, что ли, подействовала?
      Я только потупил голову в ответ. А трагедия, первая моя детская трагедия подобного рода, наступила уже дома, когда я неожиданно спросил маму:
      - Мама, а когда мы пойдём в гости к Саше?
      - Никогда! - удивлённо ответила мама, - а зачем нам ходить в гости к незнакомым людям? Да я и не знаю, где они живут!
      Только после этих слов я представил себе весь ужас положения - я никогда больше не увижу Сашу!
      - Как, - закричал я, - почему ты не спросила, где они живут, я ведь должен жениться на Саше, я её люблю, я обещал!
      Громкий хохот мамы отрезвил меня.
      - Жениться, говоришь? А женилка у тебя для этого отросла?
      - Цаца, не надо так с ребёнком, видишь он плачет - укоризненно заметила ей бабушка. 'Цаца' - это было домашнее прозвище мамы, так называли её друзья и родственники. На работе же сотрудники её звали 'Марго'.
      Я не только плакал, я ревел по-звериному, разбегался и бился головой о стену. Мысль о том, что я больше никогда-никогда в жизни не увижу Сашу, убивала меня, жизнь теперь казалась мне одной непрерывной мукой. Я продолжал биться головой о стену, хотя бабушка и пыталась подкладывать между стеной и головой подушку.
      Дело закончилось тем, что в комнату заглянула Рива, обеспокоенная ударами в её стенку. Увидев происходящее, она раскрыла рот от удивления, а потом громко и презрительно произнесла:
      - Что ни день, то 'новости дня'!
      Через несколько дней тоска по Саше прошла. Конечно, я думал о ней, засыпая вечером в постели, грёзы о ней были одна сладостнее другой. Даже сейчас я иногда вспоминаю её, и жалость, жалость о возможно утерянном счастье терзает меня :
      
       Лагерная коллизия
      
      Классе в третьем или четвертом меня оптом приняли в пионеры, а когда мне было лет одиннадцать или двенадцать, меня в первый, и к счастью последний раз, отправили на лето в лагерь. Нет, не в лагерь для малолетних преступников, а в пионерлагерь, что оказалось даже похуже. А до этого я летние месяцы проводил в Сухуми у родственников.
      Рано утром нас - детей сотрудников и преподавателей Тбилисского института инженеров железнодорожного транспорта, где моя мама тогда работала лаборантом, погрузили в кузова двух грузовых автомобилей и отвезли километров за десять от города в местечко Цхнети. Там и располагался пионерлагерь этого института. Одновременно с нами туда прибыли, правда на легковом автомобиле, какие-то институтские начальники - 'товарищи' Джорбенадзе и Габуния. Первый выглядел как настоящий Гаргантюа - толстый, краснолицый, высокий, с неправдоподобно выпирающим животом. Второй же - маленький, как гномик, дистрофичный худой человечек с землистым лицом.
      Пионеры и их 'вожатые' срочно построились на плацу в 'линейку', а проще - прямоугольник вокруг плаца. Нас разбили на звенья, звенья подсобрали в отряды, а всё это сборище получило название дружины. Вороньим карканьем горна, в который дул краснолицый толстый мальчик по фамилии Кишмарая, пионерский сбор или совет, не помню уже как правильно, открылся. Старший вожатый - товарищ Гиви - мужик с пропитым лицом, весь заросший черной курчавой шевелюрой, как и все мы - в красном галстуке, трижды с грузинским акцентом прохрипел нам: 'В борба за дэло Лэнына-Сталына буд гатов!'. На что мы, почти по-гитлеровски задрав правые руки, нестройными голосами трижды же проорали: 'Всегда готов!'. Потом товарищ Гиви, по обе стороны которого встали просто вожатые, тоже в красных галстуках: грузинка - товарищ Лейла и армянка - товарищ Астхо, обратился к начальству с рапортом.
      Мне показалось странным, что товарищ Гиви называл начальников не по должности, даже не 'товарищами', а 'батонэбо', что означает 'господа' - Джорбенадзе и Габуния. Нелепо звучало слово 'товарищ' по отношению к женщинам-вожатым - толстой Астхо и прыщавой Лейле. Ну, 'подруга' там, или 'товарка' Астхо или Лейла, а товарищем, вроде бы, должен быть мужчина. Но и к самому Гиви это 'товарищ' тоже совсем не шло, как, собственно, и мятый, замусоленный красный галстук.
      Затем снова закаркал горн и нас повели в наши 'апартаменты'. Мой отряд, численностью человек в тридцать, поместили в комнате, где железные кровати стояли настолько близко друг к другу, что мы едва протискивались между ними. Кровати были застелены серыми простынями, и тёмно-серыми байковыми одеялами. Каждый запомнил номер своей кровати. Кое-какие вещи в котомках, которые нам дали из дома с собой, мы положили под подушки - тоже серые и плоские как блины. Мне, например, дали несколько носовых платков, смену трусиков и маек, ещё что-то по мелочи, а также пару шоколадок и яблоки.
      Обед состоялся на открытом воздухе, где над столами из строганных досок и такими же скамейками, был натянут тент из брезента - в хорошую погоду от солнца, а в плохую - от дождя. По вкусу и составу обед был очень похож на тот, чем кормили нас в детском саду, только пока без червей и тараканов. Кормили наши два отряда по очереди - сперва наш, второй отряд - малолеток, а потом - первый, из ребят лет по четырнадцать - пятнадцать. Наш лагерь считался маленьким - всего в два отряда, или человек в шестьдесят. Вожатой нашей оказалась толстая Астхо, армянка лет двадцати, весьма крепкая на язык, страшная детоненавистница. Кстати, Астхо - это очень даже пионерское имя, в переводе с армянского, как я уже об этом упоминал, это - Звезда, Звёздочка. Этакая толстенькая пионерская Звёздочка.
      Непосредственно рядом с нами располагался пионерлагерь для девочек, но от нашего он был отгорожен забором. Мы, или, по крайней мере, я, видел их только издали.
      Когда я пришёл c обеда в палату, то увидел, что большинство наших котомок было выпотрошено, а вещи разбросаны по кроватям. У всех что-то пропало, у меня, например, шоколадки и яблоки. Это старший отряд поразбойничал, пока мы обедали. Но жаловаться мы никому не стали - бывалые ребята сказали, что это бесполезно.
       Моя кровать оказалась крайней к стенке, а рядом была койка моего ровесника Гагика Мерзояна - сына институтской уборщицы. Мальчишка, надо сказать, был наглый и воровитый. Меня он невзлюбил сразу же, когда я не смог ему ответить по-армянски. Когда же 'детишки' узнали, что и по-грузински я не говорю, то я для всех стал чужаком, почти как в детском саду. Прозвищем моим стало 'русапет' - это обидная кличка для русских на Кавказе. Конечно, были в нашем отряде и русские ребята, даже поляк был, но они считали себя грузинами, и по-русски старались не разговаривать.
       До завтрака у нас была нудная линейка с непременным 'всегда готов!' и каркающим горном. Я не оговорился, не упомянув утреннего туалета: вода хоть и была в колонке во дворе, но никто не умывался и не чистил зубы. Даже наша вожатая - товарищ Астхо, не говоря уже о товарище Гиви, который от пьянки и не просыхал. Где только он только брал спиртное - для нас оставалось загадкой. Но поговаривали, что Гиви покупал чачу у местных жителей - она была крепкая и стоила копейки. Поговаривали также, что толстушка - товарищ Астхо, которая жила в одной комнате с товарищем же Лейлой, по ночам втихаря перебиралась к товарищу Гиви, который жил в своей комнате один. Светила, наверное, ему во тьме, она же - Звездочка!
      По-видимому, чтобы обойтись без свидетелей, нас - пионеров в 11 часов вечера запирали в палате. А чтобы предупредить потоп, у дверей ставили пустое ведро, которое к утру практически наполнялось. Простите, и не одной жидкостью. Утром его выливал в туалет дежурный, назначаемый из нас же. Туалет был 'азиатский' с выгребной ямой, но, к моему счастью, предусматривались и отдельные кабинки, для вожатых, наверное.
      До обеда товарищ Астхо вслух читала нам книжку 'Рассказы о Ленине', но так неразборчиво и с таким акцентом, что никто ничего не понимал. Да никто и не хотел ничего понимать - процедура чтения была обязательной, ну а вопросов по содержанию товарищ Астхо нам не задавала. Мы стреляли друг в друга из трубочек жеваной бумагой, отвешивали друг другу подзатыльники, не стесняясь, грязно матюгались. Товарищ Астхо иногда отрывалась от рассказов о Ленине, с ненавистью смотрела на нас и сквозь зубы цедила в нашу сторону обидные слова по-армянски. Замечу, что я был пассивным участником всего этого представления - я не стрелял из трубочки, не отвешивал подзатыльников, не матюгался. Я не понимал бормотания 'товарищ' Астхо ни про Ленина, ни про армянские ругательства. Надо ли говорить, что 'русапету' во время этих ленинских чтений доставалось больше всего.
      После обеда наступал тихий или мёртвый час, который я люто ненавидел. Чего только ни вытворяло друг с другом в этот час пионерское отребье! Борьба и драки на койках, метание подушек, сбрасывание друг друга с кроватей, имитация половых актов, вернее, изнасилований. Несколько ребят держали на койке одного за руки и ноги, а наиболее бойкий, чаще всего мой сосед Гагик Мерзоян, наваливался на него сверху и воспроизводил сексуальные движения. По крайней мере, какими они ему тогда казались. Вся палата при этом мерзко хохотала. Не стоит, наверное, и упоминать, кто из ребят бывал чаще всех избит, сброшен с кровати и 'изнасилован'.
       После мёртвого, или правильнее - убийственного часа, нас вели на полдник, включавший в себя обычно прогорклую ватрушку и пахнущий рыбой компот, частыми гостями в котором были черви (по-видимому, из фруктов), и тараканы. Крупные чёрные тараканы, прочные как жуки, и давящиеся со смачным хрустом, встречались на Кавказа не только в компоте. Часто фруктовое варенье, если оно некоторое время стояло открытым, превращалось в цукаты из засахаренных тараканов. Сколько раз я, поедая дома ночью тайком варенье, утром обнаруживал в банке остатки вышеупомянутых цукатов.
      Так вот, обнаруживая в своём компоте тараканов, мои 'сожители' по палате, как правило, подбрасывали их 'русапету', считая, что так его компот станет питательнее, жирнее, что ли.
       Перед ужином мы играли в военно-патриотические игры типа 'зорянки', или в 'пионербол', так и не вошедший в программу Олимпийских игр. А если шёл дождь, то собирались под навесом в столовой, и пели, вернее, хором кричали пионерские песни, щедро разбавляя их матерными словами. Запомнил только одну строфу, которую почему-то так и не разбавили: 'Мы пионеры - дети рабочих!'. Большие шутники, затейники и безобразники эти кавказские дети!
      И, наконец, проходил ужин, и наступала ночь. Проклятая южная ночь в пионерлагере. Прелюдией ко сну были все те же безобидные шуточки, что и на 'мёртвом' часе, ну, а ночь! Я никогда не думал, что такой большой процент детей во сне скрежещет зубами, разговаривает, скулит и воет, храпит, и даже:громко 'стреляет'. Последнее, впрочем, объяснялось большим количеством бобовых в кавказской пище, вездесущим 'лобио'. А всего остального я ничем так и не смог объяснить. Это была не палата, а лежбище упырей, что ли, или вурдалаков. Такое я впоследствии видел в фильмах ужасов, типа 'Байки из склепа', или тому подобных.
      Время от времени кто-то из 'упырей', только им свойственным движением, вставал с постели и походкой призрака направлялся к ведру у двери. Следовал характерный звук, от которого страдающие энурезом тут же описывались во сне. И это благо - потому, что небольшого, помятого ведёрка, литров на семь, всё равно бы не хватило на всех желающих, да ещё по обеим типам нужд. Я специально не пил на ночь, чтобы не подвергать себя этой унизительной процедуре, но иногда, особенно под утро, не мог стерпеть. Тогда я, осторожно оглядываясь вокруг, без единого шороха вставал и беззвучно, на цыпочках шёл к ужасному ведру. Там я опускался перед ним почти на колени, чтобы струйка почти неслышно стекала по стеночке в ведро.
      Так было и в ту ночь, вернее утро, когда я не смог дотерпеть до отпирания дверей (что происходило около семи утра), и как обычно, тайком 'сходил' в ведро. Я уже заканчивал свое действо, когда сдавленный хохот заставил меня обернуться. Оказывается, мерзкие детишки наблюдали за мной, и когда я медленно, на цыпочках шёл к ведру, эта тварь Мерзоян, тихо поднялся со своего ложа и с обезьяньими ужимками мочился на мою постель. А почти вся палата, проснувшись, одобрительным хохотом приветствовала это.
      Заметив, что я увидел его, Мерзоян быстро лёг на свою койку, и закрыл глаза, притворившись спящим. Я остолбенел. Отвращение и ненависть охватили меня. Этот отвратительный 'йэху' (я уже прочёл к тому времени про путешествие Гулливера в страну добрых и мудрых лошадей - гуигнгнмов, где обитали также отвратительные, полные всяческих пороков обезьянолюди - йэху), этот, в моих глазах, недочеловек, при всех помочился на мою постель!
      Я осторожно поднял ведро за ручку и твёрдо пошёл к своей кровати. Обитатели палаты замерли. Зайдя в проход между моей и мерзояновой кроватями, я поднял ведро и с удовольствием вылил тёплое, как бульон, содержимое в лицо Мерзояну. Особенно порадовали меня импровизированные 'фрикадельки' в этом 'бульоне', с нежным хлюпаньем ударявшиеся о лицо и тело 'йэху'. Мерзоян начал вопить, еще обливаемый 'бульоном', и часть его попала крикуну в рот. Следом завопили другие обитатели палаты, повскакав со своих мест. Я медленно, с пустым ведром в руках, спиной попятился к двери. Мерзоян продолжал истошно вопить, судорожно вытирая лицо руками. Остальные не рискнули подойти ко мне - боялись, что в ведре ещё кое-что осталось и для них. Да и Мерзояна большинство нашего отряда боялось и ненавидело.
       Тут дверь поспешно отворилась, и в палату ввалился ещё не протрезвевший товарищ Гиви. Стоя за ним, испуганно глядела в палату наша отрядная Звёздочка - толстушка Астхо, простите, 'товарищ Астхо'. Я спокойно поздоровался с ними и вышел во двор с ведром в руке как дежурный. Оказавшись на свободе, я отбросил ведро, и как был в трусиках и майке, опрометью бросился бежать вон из лагеря. В отличие от концлагеря, пионерлагерь, хоть и был обнесен забором, но тока по нему не пускали, и я смог живым перелезть через него. Найдя тропинку, я, ориентируясь по Солнцу, побежал в сторону Тбилиси. Бежать было, с одной стороны, легко - тропинка шла всё время вниз, а с другой стороны, трудно - я был босиком, и не привык так ходить, а тем более, бегать.
      Через часок я присел под деревом - отдохнуть немного, а затем продолжить путь. И тут мимо меня проехали два всадника на лошадях, в одном из которых я узнал товарища Гиви. Я с ужасом понял, что пропал - меня поймали. Но товарищ Гиви и другой всадник спешились, и дружелюбно улыбаясь, подошли ко мне.
      - Маладэц, суши, что ти этот Мэрзоянц харашо праучил! - начал товарищ Гиви, - надаэл он мнэ, суши, нэ знаю как! Эсли сичас кажды армэнин грузыну в пастэль пысат будэт, то это тэрпэт савсэм нэлзя! - 'товарищ Гиви' перемигнулся со своим коллегой всадником, видимо, тоже грузином. 'Приняли меня за грузина по фамилии, - удовлетворённо заключил я, - а что меня 'русапетом' дразнят, они просто не знают!'
      Товарищ Гиви посадил меня перед собой на лошадь, которая, как мне показалось, тоже дружелюбно и одобрительно кивнула мне.
      - Точно, - догадался я, - лошади-то - это гуигнгнмы, а они, ох как не любят этих мерзких 'йэху'! - нашёл я подтверждение 'теории' Джонатана Свифта, отчего мне стало спокойно и радостно.
       Когда мы подъезжали к лагерю, я снова струхнул. Товарищ Гиви заметил это и успокоил меня:
       - Я тэбэ запру у мэнэ комната, чтобы армян нэ тронул. Но мама придиотся вызыват!
      Товарищ Гиви быстро провёл меня к себе в комнату под ненавидящим взглядом нашей армянской Звёздочки. Там он запер меня, а вскоре принёс мне туда завтрак - тёплые ещё две купаты и немного пива на дне бутылки. Так вкусно я ещё никогда не завтракал.
      - Как хорошо, что есть ещё распри между нациями, - думал я, жуя купату и запивая её пивом из бутылки, - если их правильно учитывать, то жить ещё можно!
       К вечеру приехала моя мама и, недовольно ворча, увезла меня домой. Я был счастлив, что меня забирают из этого треклятого лагеря, и не спрашивал маму, кем она недовольна - мной, Мерзояном, или лагерными порядками. Я покидаю этот ад, и больше мне ничего не надо!
      В пионерлагере я после этого никогда не был, по крайней мере, в роли пионера. И ещё - я осознал, что в народе, особенно южном и восточном, даже в то далёкое, казалось бы, 'интернациональное' время были очень сильны межнациональные антипатия и недоверие. Сейчас это многократно усилилось. Я не хотел бы быть пойманным армянским всадником, той же 'товарищ Астхо', но в брюках. Мне так повезло, что я, при моей грузинской фамилии, был пойман грузином, причём явно националистом. И я научился использовать эти национальные особенности и противоречия, что мне очень помогло в дальнейшем.
       Гадёныш Мерзоян тоже должен был бы извлечь пользу из случившегося. Надо давать себе отчёт, что знание меры в своём хамстве просто необходимо. Если вообще само хамство так уж обязательно. Думаю, что, отмывшись, Гагик Мерзоян, сделал необходимые выводы и стал поумнее. Не так ли, Гагик-джан, откликнись, 'дарагой' если ты сейчас читаешь эту книжку!
      
       Генеалогическое древо
      
      Думаю, что пора поговорить о моём происхождении. О генеалогическом древе, так сказать. Иначе многое в дальнейшем будет непонятно. К счастью, я знал даже о своих прапрапрадеде с отцовской стороны и прапрадеде с материнской. Это - конец 18 века, мало кто помнит своих предков с таких далеких времен.
       Начнем с отцовской стороны. Итак, мой прапрапрадед, или прадед деда родился в конце 18 века в селении Уарча Сухумского военного отдела (так называлась нынешняя Абхазия) и звали его Дгур Гулиа. Чем он занимался, его прапраправнук, то есть я, не знал; а чем может заниматься джигит в Абхазии 18 века? Гарцевал, небось, на коне, размахивал шашкой, пил чачу и тому подобное. Там же родился и прапрадед нашего героя по имени Тыкуа. Простое и благозвучное имя, не правда ли? В этом же селении и появились на свет мои прадед по имени Урыс и дед по имени Гач. Но, слава Богу, они приняли крещение по православному обычаю и стали Иосифом и Дмитрием, соответственно. Бабушку - жену Дмитрия Гулиа звали Еленой Андреевной и девичья фамилия ее - Бжалава, она - грузинка. Отец - Владимир Дмитриевич Гулиа (1914-1942) был всесторонне талантливым человеком энциклопедических знаний, инженер, он погиб в Отечественную войну. Его взяли в армию еще до начала войны, когда мне было всего шесть месяцев.
      Самой колоритной фигурой из предков по отцу был, вне всякого сомнения, Дмитрий Гулиа, мой дед, основатель письменности, литературы и театра, то есть всей культуры абхазского народа. Он создал алфавит (это в 18-то лет отроду - вундеркинд!) абхазского языка.
      Более того, известен факт, что в Абхазии тех времен жених и невеста не могли, не имели права даже разговаривать друг с другом, только через посредников. Дмитрий Гулиа нарушил этот вековой обычай и написал стихотворные обращения жениха и невесты, которые они имели право говорить друг другу. Так вот, когда сваты представляли жениха и невесту друг другу, те вынимали листки со стихотворными посланиями Дмитрия Гулиа и складно говорили по ним.
      Но, став мужем и женой, они все равно, чаще всего, меняли имена, чтобы нечистые силы не внесли раздора. Так, например, мои дядя и тетя, крещенные православные Зоя и Павел стали после женитьбы (не формально, а друг для друга, для родственников, и, видимо, нечистой силы!) Ицкой и Джамфером, но и так они не имели права непосредственно обращаться друг к другу.
      - Пусть Ицка несет на стол чачу и мамалыгу! - провозглашал в пустоту, не глядя на жену, Джамфер.
      - Пусть Джамфер меньше приказывает, а то получит что-то другое! - отвечала уже в другую пустоту Ицка. Сначала гостям это казалось довольно диким, но после рюмки-другой привыкали. То есть православие существовало в Абхазии достаточно формально. Но не для Дмитрия Гулиа, который, как и Сталин, и в одно с ним время, учился в Горийской семинарии.
      Дмитрий Иосифович был не по-кавказски педантом. Уже при советской власти, когда он стал Народным поэтом Абхазии, депутатом, орденоносцем, и вообще очень влиятельным человеком, его часто приглашали на всякие там собрания 'актива' республики, чаще всего в качестве 'свадебного генерала'. Назначали, допустим, собрание на 1700. Дмитрий Гулиа приходил в половину пятого и ждал начала собрания. Видя, что народ подходит медленно, он постепенно свирепел, багровея, а точно в 1700 вставал и уходил, если собрание не начиналось. Так он приучал абхазов к точности.
      Но в отношении своего здоровья он таким педантом не был. У него был сильнейший диабет, ему были запрещены многие продукты. Но он улавливал момент, когда строгая жена Елена отворачивалась, хватал со стола, то, чего ему не положено, и пускался убегать, на ходу сжевывая запрещенный продукт. Постепенно его стали кормить за отдельным столом.
      Когда наступила советская власть, его несколько раз пытались арестовать и даже расстрелять. Это потому, что он был похож на белогвардейского генерала Кауфмана, и потому, что нагрубил (сказал правду) местному партийному вождю Нестору Лакобе. Но Господь спасал его каждый раз. Умер Дмитрий в глубокой старости в 1960 году.
      Я, повидимому, унаследовал от деда ту же педантичность. На вокзал я обычно прихожу более, чем за час до отхода поезда. Правда не ухожу домой, если поезд вовремя не приходит.
      Теперь о материнской стороне генеалогического древа Гулиа.
      Мама моя - русская, девичья фамилия ее - Егорова, Маргарита Александровна. В этой части древа нет такой яркой личности, как Дмитрий Гулиа, но каждый предок по-своему оригинален.
      Самый 'древний' предок с материнской стороны, о котором хоть что-то известно, это Кузьма Егоров, мой прапрадед, родился в начале 19 века. Это был полковник, граф, посланный служить в Тифлисскую губернию в район Аджарии. Полк был расквартирован в городе Батуме, где часты были набеги турок. Запомнили о нем только то, что он постоянно выпивал, очень скучал по родине, и, выпивая, сетовал: 'Эх, Расея, Расея!'. Так он называл Россию.
      О сыне его, тоже полковнике - Тарасе Кузьмиче Егорове известно больше. Он был достаточно богат, имел большое влияние в Батуме, но, кроме того, сильно выпивал, как и его отец, а еще и погуливал по батумским портовым борделям. Влюбился в девушку из борделя, грузинку по национальности - Марию и женился на ней. Родственники и друзья были в шоке - граф женился на девушке из борделя. Но своевольный Тарас объявил, что в доме у себя он примет только тех, кто выпьет вина из туфельки Марии и признает ее законной графиней. И постепенно потянулись друзья и родственники испить из туфельки Марии. Я помнил дожившую почти до ста лет свою прабабушку Марию Константиновну, гордую и степенную женщину, по которой никак нельзя было подумать, что она юность провела в борделе.
      А сам Тарас погиб еще молодым. Вышел в море на своей яхте вместе с одиннадцатью друзьями, выпили, как водится, перевернули яхту (а может, буря случилась) и утонули. Но Тарас и Мария успели родить сына Александра, которого я хорошо помнил.
      Александр переехал жить в Кутаис, где женился на моей бабушке - Нине Георгиевне Гигаури, мещанке, дочери мебельного фабриканта. Гигаури - фамилия грузинских горцев - мохевов, которые славились необузданностью характера и свирепостью. Стараясь выбиться в 'поставщики его императорского высочества' князя Ольденбурга, Георгий Гигаури подготовил огромную партию шикарной мебели для дворца Ольденбургов в Гаграх. Но придирчивый немец забраковал мебель, и наш фабрикант разорился. Как часто при этом случалось, сошел с ума и покончил собой в больнице.
      Бабушка Нина была признанной красавицей, но, как и ее отец, была бурного и необузданного нрава. Александр тоже был собой хорош, с военной выправкой - молодой граф, пошедший по банковской карьере. Но был слабоволен, и как все его предки, склонен к выпивке и загулам.
      Молодые переехали жить в губернский город Тифлис, купили большую квартиру и родили дочь Маргариту в 1913 году - мою маму. Но жизнь не устроилась, как это сразу можно было предположить, и супруги развелись. Бабушка осталась в Тбилиси, где вплоть до 1921 года (когда советская власть добралась и до Грузии), продолжала вести светский образ жизни, а дед уехал жить в Ялту, где получил высокую должность в Крымском банке.
      Но советская власть все изменила. Александру так и не удалось эмигрировать из Крыма, его то расстреливали, то миловали, пока он не перебрался снова в Тифлис, где устроился в банке счетоводом (это низшая ступень бухгалтера).
      Бабушка же вспоминала начало советской власти так: 'Утром загрохотали в дверь ногами, и вошли вооруженные люди. 'Мы - большевики, - заявили они, - выносите все золото, драгоценности, а то приставим к стенке!'. В семье были только женщины: прабабушка - вдова мебельного фабриканта Анна Александровна(между прочим, еврейка по-национальности!), бабушка и семилетняя Маргарита. Они грохнулись на колени и просили только не убивать их. Большевики забрали все, что было ценного, но заметили, что кольцо с бриллиантом осталось на руке красавицы Нины.
      - Не снимается, - оправдывалась бабушка.
      - А ну, Петро, сними вместе с пальцем, - скомандовал главный большевик, и, как вспоминала бабушка, кольцо мгновенно и бескровно снялось.
      Уходя, главный большевик сказал: 'Вы еще нас добром поминать будете, вот придут коммунисты, все до последнего заберут!' И бабушка, озираясь по сторонам, подтвердила:
      - А ведь правду говорил, собака, все так и получилось!
      Но, вопреки всему, выжили. Бабушка открыла шляпную мастерскую и вышла замуж за бывшего белого офицера Зиновьева, 'настоящего благородного дворянина', по ее словам. Он, как и мой отец, погиб на войне в 1942 году.
      Дедушка же Александр был настолько красив и обаятелен, что влюбил в себя директора крупной военной организации Тамару и женился на ней. Она его и от войны уберегла. Но характер свой он не утратил и, прожив в роскоши и загулах более 20 лет, оказался лишним. Тамара бросила его и вышла замуж за своего главбуха - тихого, скромного человека. Но Александр не сдавался; он, как граф, вызвал главбуха на дуэль и выстрелил в него из своего 'пугача'. Скромный главбух, имея больное сердце, умер от испуга на месте. Благородный граф лишился работы, квартиры и чудом не загремел в тюрьму.
      Вот тут-то бабушка, которую Александр боялся до смерти, проявила благородство и женила своего бывшего мужа на подруге - польке. Подруга обиходила стареющего графа, который так и не начал работать. Они жили в маленькой комнатке на нищенскую пенсию, а Александр без водки 'просто умирал'. И вот красивая полька 'тетя Нелли', как я ее называл, ходила на рынок со стаканом и выпрашивала у торговцев чачей 'по капле'. Потом приносила этот стакан мужу, который растягивал его чуть ли не на неделю. Днями он сидел у окна, поставив стакан на подоконник, и смотрел на улицу. В 1963 году он умер. А вскоре заболела и бабушка, пережив деда на 4 года. Более года тетя Нелли ухаживала за ней, живя у нас дома. А потом она ушла жить в свою комнатушку.
      Удивительная судьба была у тети Нелли! Дочь богатых родителей, живших в Варшаве на Маршалковской, она летом 1914 года одна поехала к подруге в Луганск. А тут началась война и девочка так и осталась в России. Жизнь бросала ее от Казахстана до Тифлиса, где она и осела. Хорошо разговаривать по-русски она так и не научилась.
      Остается сказать о моей маме. Она после гибели мужа в 1942 году замуж так и не вышла. Почему-то уехала из Тбилиси жить в Сухум, поближе к родственникам мужа. А там случилась война Абхазии с Грузией, квартиру ее сожгли, и ей чудом удалось вылететь в Москву ко мне. Маме было уже за восемьдесят, она плохо ходила, видела и слышала. Ухаживала за ней моя последняя (третья) жена Тамара, остальных же людей мама перестала узнавать. Даже мне она говорила, что не узнает меня, и у нее, дескать, никогда не было детей. Наконец, улыбалась и 'узнавала':
       - Узнаю вас, вы муж Тамары! - говорила она мне.
      В 2001 году мама тихо умерла в возрасте 88 лет.
      Вот и все про моих предков. Остается добавить, что национальность свою я считаю по матери; так правильнее, ведь так считают умные евреи. При этом то, что бабушка, или мать матери - грузинка, а, может и еврейка, если считать по матери, в расчет не идёт. Я русский - и по духу и по крови - и баста! Ведь русские же - Пушкин, Лермонтов, Фонвизин, а почему и мне нельзя?
      Я уже рассказывал про моего деда с отцовской стороны - Дмитрия Иосифивича Гулиа и мою бабушку Елену Андреевну. Они жили в Абхазии в городе Сухуме. Дом деда был в самом центре города на улице Берия, возле дома Правительства. В этом доме жила ещё моя тётя - сестра отца - Татьяна Дмитриевна (Татуся) и её сын Дима (чуть младше меня возрастом). В детстве в этом же доме жили мой отец Владимир Дмитриевич и дядя Георгий Дмитриевич, пока не уехали учиться в Тбилиси в Закавказский институт путей сообщения. Туда же поступила учиться моя мама. В этом институте познакомились мои отец и мать, которые, будучи ещё студентами, поженились. Жить стали в нашей квартире, о которой я уже рассказывал.
      Дядя, окончив вуз, вернулся в Абхазию, очень быстро стал Наркомом (министром) культуры Абхазии. Наркомов на войну не брали, и чаша сия его миновала. Могла бы миновать она и отца. Его, ещё молодого и талантливого инженера, приглашали возглавить строительство стратегического моста через реку Или в Средней Азии. Он загорелся этой перспективной работой, но мама отказалась ехать в 'глушь', и отец с сожалением остался. Между прочим, эта работа давала и бронь от армии - объект был стратегическим, но маму не убедило и это. А вскоре, в начале 1940 года отца взяли в армию и направили во Львов, который только что 'освободили' и присоединили к СССР наши войска. Так что к началу войны отуц сразу же оказался на передовой:
      
       Летний отдых в Сухуме
      
      После войны мы с мамой почти каждое лето ездили отдыхать в Сухум, купаться на море и есть фрукты. Но отдых в Сухуме имел и 'культурную' программу. Дом деда летом обязательно посещал какой-нибудь известный деятель культуры. Так мне удалось увидеть писателей А.А. Фадеева, Н.С. Тихонова, К.М. Симонова и других, фамилии которых я уже не помню, не считая всех абхазских и многих грузинских писателей и деятелей культуры. Но наибольшее впечатление произвело на меня знакомство со знаменитым, 'первым' в то время поэтом - К.М. Симоновым, о котором я хочу рассказать.
      Летом 1948 года мне довелось встречаться с Константином Михайловичем Симоновым. Я, в то время восьмилетний мальчик, отдыхал в Сухуме в доме моего деда - народного поэта Абхазии - Дмитрия Иосифовича Гулиа. Там же в то время жил и мой дядя - брат отца - Георгий Гулиа, известный писатель и друг Константина Михайловича. Вот потому-то Симонов так часто и наведывался в наш дом, где его очень радушно встречали. Ещё бы - такой знаменитый на весь мир гость! Помню, моя бабушка Елена Андреевна - жена Д.И. Гулиа - даже брала 'в долг' у соседей индюка, чтобы приготовить сациви для Константина Михайловича. Жили тогда бедно!
      Я приезжал из Тбилиси, где учился, в Сухум обычно в конце мая, когда кончались занятия в школе. И вот, приехав с мамой в 1948 году в дом деда, я обнаружил в сарае (это был первый этаж двухэтажного дома) какие-то деревянные столбы, а под лестницей - мотки проволоки. Я уже, было, приспособился 'оприходовать' часть проволоки, но моя бабушка предупредила меня, чтобы я не трогал проволоку - это для телефона самому Симонову Константину Михайловичу. Я был поражён - самому Симонову, великому Симонову, стихотворения которого мы учили в школе! Особенно мне нравилось его стихотворение 'Митинг в Канаде', где говорилось о том, как враждебно была настроена аудитория при встрече Симонова в Канаде, и как он покорил её своими первыми словами: 'Россия, Сталин, Сталинград!'
      Я, 'как и весь советский народ', в то время горячо любил Сталина. Я и сейчас его люблю, в первую очередь за то, что он был величайшим государём 'всех времён и народов', создавшим империю таких размеров и такой мощи, какая не снилась и Александру Македонскому. Настоящий 'властитель полумира' - и грузин (я тогда и не подозревал, что Сталин - сын великого путешественника Н.М. Пржевальского!), что мне особенно льстило - ведь я жил и учился в Тбилиси и обе бабушки у меня - грузинки. Спешу напомнить, что мать у меня русская, причём из столбовых дворян, на что у меня есть свидетельство 'с печатью'! К тому же Сталин учился с моим дедом - Д.И. Гулиа в одном городе - Гори, в семинарии, правда, дед был на пять лет старше Сталина. В школе я слышал, что поэт Симонов был любимцем Сталина, что ещё больше возвышало Константина Михайловича в моих глазах.
      Симонов и мой дядя познакомились в январе в 1947 году в Сухуме, во время пребывания там Константина Михайловича. Там же дядя передал Симонову рукопись своей повести 'Весна в Сакене'. Повесть так понравилась знаменитому поэту, что он взял с собой моего дядю в Москву на пару месяцев и помог опубликовать повесть. В конце того же 1947 года Георгий Гулиа получил за эту повесть Сталинскую премию.
      Дядя так рассказывал мне о присуждении этой премии. Повесть, каким-то неведомым образом попала к Сталину (нетрудно, наверное, догадаться, каким именно образом это случилось!). Вождь, по своему обыкновению, прочёл повесть на ночь глядя, и уже ложась спать, спросил референта: 'Повесть 'Весна в Сакене', какой из писателей Гулиа написал - старый или молодой?' (Сталин знал о существовании обоих писателей Гулиа, но не помнил, как кого зовут). Референт обещал к утру всё разузнать и сообщить ответ вождю. Тем временем в сухумский дом, где проживали оба Гулиа - отец и сын, явилась охрана НКВД и приказала никому не покидать помещение. Бабушка рассказывала, что они всю ночь сушили сухари и собирали тёплую одежду. Наутро референт доложил вождю, что повесть написал молодой Гулиа. И спросил, как бы невзначай: 'А что, Иосиф Виссарионович?' 'Ничего', - позёвывая, отвечал Сталин - 'хорошая книжка!'. Охрану сняли, а премию дали.
       Так вот, Симонов тогда строил себе дачу на Черноморском побережье, близ Сухуми в местечке Агудзера (там, где был расположен 'сверхсекретный' институт физики, о котором, между тем, было известно каждому сухумцу). С телефонизацией тогда было очень сложно, и наша семья помогала Симонову устанавливать воздушную телефонную связь с миром. Отсюда проволока и столбы. Дедушка был очень влиятельным человеком в Абхазии. Ещё бы - народный поэт, создатель абхазской письменности, литературы и театра.
      Константин Михайлович знал всё это и относился к моему деду с необычайным уважением, как, впрочем, и к бабушке, которой всегда при встрече целовал руку.
      В действительности Симонова звали не Константином, а Кириллом. По-видимому, он переменил себе имя по той причине, что сильно грассируя, не мог произнести имя 'Кирилл'. Грассировл он настолько сильно, что мне просто трудно было понять его речь. Впрочем, эта трудность усугублялась тем, что мне, как жителю Тбилиси вообще было нелегко понять 'акающих' москвичей. В то же время наши тбилисские слова 'звонит', 'поняла', 'кофэ', и это ужасное лакейское слово 'кушать', буквально шокировали интеллигентных москвичей.
      Симонов в молодости и Симонов в зрелых годах - это внешне, а может быть, и внутренне совершенно разные люди. Мы хорошо знаем Симонова, как суровой внешности седого человека с короткой стрижкой, весьма сдержанного и осторожного. Я знаю даже такую деталь - в зрелые годы Константин Михайлович укрывал домашний телефон особым звуконепроницаемым ящиком, тихо и устало, приговаривая при этом: 'Пусть отдохнёт!' Догадываюсь, почему он совсем не выключал телефон из сети; по-видимому, понимают это и люди старшего поколения, которым знакомы аббревиатуры: НКВД, МГБ, КГБ :
      Так вот, Симонов конца сороковых годов - это необычайно подвижный красавец-весельчак, шумный и громко хохочущий, отнюдь не худенький, с длинными чёрными вьющимися волосами и пышными чёрными усами. По Сухуму он ходил в шортах, шокируя население, даже на пляже не снимавшее черкеску с буркой или чёрный костюм со шляпой. Костюм Симонова дополнял цветной платок, повязанный вокруг шеи, и потрясающая бамбуковая трость толщиной, если не с ногу, то с мускулистую руку. Сталинская трубка во рту завершала портрет Симонова.
      Как-то он пришёл к дяде в гости вместе с женой - тётей Валей, как я её называл. Помню, как разволновалась моя мама, увидев 'тётю Валю'. 'Смотри и запоминай!' - быстро шептала она мне, 'это - знаменитая актриса, это - сама Серова!' Но я тогда не понимал, насколько знаменита Серова, меня больше интересовал жизнеобильный весельчак Симонов - любимец Сталина.
      Подарок, который он принёс однажды дяде, удивлял своей оригинальностью. Это была картина, писанная маслом самолично Константином Михайловичем, в хорошей рамке. Изображён был какой-то пейзаж с небом, рекой и, то ли с лугом, то ли с лесом. Конечно же, рисунок был любительский. Но изюминка заключалась в надписях на картине. Через весь рисунок белыми большими буквами было неряшливо написано 'Прерода'. Да, да, именно 'прерода'! На реке надпись 'Вада', на небе 'Аблака'. Симонов, мой дядя, тётя Валя и моя мама, до упаду хохотали над картиной, а потом торжественно забили в стену гвоздь и повесили пейзаж на самом видном месте. Насколько я помню, дядя во всех своих последующих квартирах уже в Москве, на самом почётном месте вешал именно эту картину. Ещё бы - она собственноручно написана великим Симоновым. Безусловно, великим, а особенно - в то время. Я сам видел, как моя мама читала его 'Жди меня :' и обливалась слезами. Конечно, кроме таланта поэта, здесь причиной было и то, что сколько ни ждала мама отца с фронта, он так и не вернулся :
      А однажды мы - дядя Жора (так называл я Георгия Дмитриевича), Симонов, моя мама и я - побывали в ресторане 'Лебедь', что находился посреди пруда в Новом Афоне, близ Сухума. Живописнейший ресторан: идёшь к нему по узкому мостку через пруд, а вокруг островка на сваях, где располагались столики, плавали лебеди - белые и даже экзотические чёрные. Мы их кормили, и это не только не возбранялось, но и приветствовалось. Лебеди хватали пищу прямо с рук, и я так увлёкся, что попытался ухватить одного из них за шею. И лебедь, с виду такая мирная и спокойная птица, широко раскрыл клюв, замотал головой и страшно зашипел. Он даже больно ущипнул меня за руку, оцарапав до крови своими мелкими шипами, которые у него вместо зубов. Я, конечно, заревел и бросился бежать от агрессивной птицы под смех посетителей ресторана.
      Все, конечно, узнали Симонова и бросали на наш столик любопытные взгляды. 'Смотрите, Константин Михайлович, как все на вас обращают внимание!', - с провинциальной непосредственностью шепнула ему моя мама. 'Что вы, Марго', - ловко парировал её слова Симонов, - 'это на вас все смотрят, ведь вы такая красивая женщина!' Я запомнил, как зарделось лицо у мамы, действительно, тогда очень красивой женщины, похожей на киноактрису Дину Дурбин. Ещё бы - ей сделал комплимент сам Симонов - кумир женщин того времени.
      Администратор ресторана, безусловно, тоже узнавший Симонова, подошёл и вежливо поздоровался с нами, а потом подослал к нашему столику, наверное, самого опытного официанта. Я запомнил его на всю жизнь - таких официантов я видел только в кино. Это было отнюдь не 'лицо кавказской национальности', а славянской внешности, вымуштрованный, как робот, стройный человек с полотенцем через левую руку. 'Земной шар к вашим ногам!' - поклонившись, сказал он, приняв заказ. Я больше нигде и никогда, ни от кого не слышал подобной фразы. Надо же придумать такое: 'Земной шар к вашим ногам!'
      Пили абхазское розовое вино 'Лыхны', слабенькое и сладковатое, закусывали красивейшими фруктами, кажется, персиками и арбузом. Наверное, был и шашлык, но не уверен, я его не ел. Разговор Симонова искрился юмором, он рассказывал какие-то смешные истории и анекдоты, смысла их я не понимал, но в них мелькали фамилии, очень известные в то время. Дядя Жора в голос хохотал, а мама всё краснела и краснела, потупив взор :
      Помню, когда трапеза была закончена, и дядя Жора расплатился, щедро дав официанту на чай, Симонов вдруг достал бумажник и, быстро отсчитав несколько крупных купюр, по-видимому, превосходящих стоимость всего заказа, картинным движением вручил их официанту. Тот так оторопел, что стоял, вытаращив глаза, забыв даже поблагодарить. Симонов громко захохотал над этой 'немой сценой' и, обняв за плечи дядю Жору и маму, повёл нас к машине, ожидавшей с водителем на улице. Официант с полотенцем семенил впереди нас, расчищая дорогу, и всё кланялся, кланялся, а потом, когда машина уже отошла, долго махал нам рукой вслед :
      И ещё один случай, так или иначе, связанный с Симоновым, произошёл несколькими годами позже, когда мне было уже лет двенадцать, то есть в 1952 году, в конце августа. Дядя должен был заехать на дачу к Симонову в Агудзеры по какому-то делу и взял меня с собой. Машину ('Победу') вёл шофёр - дядя Гриша, большой шутник. Мы приехали на дачу под вечер, уже темнело. Встретила нас тётя Валя Серова, от неё так и веяло добротой и уютом. Дядя Жора вошёл в дом, тётя Валя звала и меня, но я отказался, а зря. Не мучила бы меня совесть сейчас за тот вечер.
      А дело, за которое я краснею (совсем как моя мама) до сих пор, обстояло так. Тётя Валя послала своего сына поиграть со мной во дворе. Это был очень подвижный полный мальчик, мой ровесник или немного старше. К сожалению, не запомнил его имени. Мальчик тут же спросил меня: 'Ты за Хомича болеешь?' Я не сразу понял, о чём речь и переспросил: 'А кто это такой - Хомич, и почему я должен за него 'болеть'?' Оказалось, что Хомич - это знаменитый в то время московский футбольный вратарь, а слово 'болеть' в его спортивном смысле тогда в Тбилиси было не в ходу. Мои товарищи говорили обычно 'прижимать' вместо 'болеть'. Сейчас, например, дико было бы слышать такое выражение: 'Ты за какую команду прижимаешь?', но именно так и выражались. Во мне заговорил дух противоречия, и я решительно ответил: 'А я прижимаю за Шудру!' Шудра - это тоже был известный вратарь, но, кажется, тбилисского 'Динамо'.
      'Тогда давай драться!' - как-то миролюбиво предложил мне мальчик. Я вдруг забыл о слове, данном маме, о моём табу, действующем в Тбилиси, и молниеносно нанёс мальчику удар в нос. У того так и хлынула кровь, он зажал нос пальцами и, хныкая, побежал домой. А я понёсся к машине под защиту дяди Гриши, так как решил, что сейчас Константин Михайлович выбежит из дома и, ругаясь матом, начнёт бить меня в отместку за сына. Во всяком случае, так обязательно поступил бы любой отец в моём родном дворе в Тбилиси. Но Симонов почему-то так и не выбежал бить меня; более того, дядя Гриша, хитро подмигивая, увёл меня в огород Симоновых воровать арбузы, которые он уже там присмотрел. Что мы, по кавказскому обычаю, и сделали.
      Я очень переживал, что позволил себе ударить мальчика, который ничего плохого мне не сделал. Я обещал себе, что больше никогда никого не ударю.
      Скоро вышел дядя Жора и мы уехали. По дороге он укоризненно смотрел на меня и приговаривал: 'Показал-таки своё тбилисское воспитание!' На что я возражал, дескать, сухумское не лучше! Знал бы дядя Жора, что мы везём под задним сиденьем ворованные симоновские арбузы!
      И тем же вечером дядя Гриша и я убедились, насколько вкусны ворованные арбузы, особенно украденные у великих людей!
      Мы с мамой ездили отдыхать не только в Сухум. Почему-то мама иногда предпочитала поездке в комфортабельный дом деда, где было много знакомых и родственников, путешествия в совершенно чужие, незнакомые места. Мне было лет шесть, когда мама вдруг решила поехать отдыхать со мной в Батум.
      Приехали - и стоим на вокзале: ни одного знакомого в городе. Мама стала обращаться ко всем подряд, не сдаёт ли кто комнаты близ моря. Желающие сдать комнату находились, но запрашивали большие деньги. А мама, оказывается, взяла с собой совершенно смешную сумму денег. В результате мы смогли снять только угол в посёлке БНЗ (Батумский нефтеперерабатывающий завод) в пригороде Батума, где море на километры было в мазуте. Ни один нормальный человек в этом районе не купался. Ненормальные, правда, купались. Дело в том, что угол нам сдала женщина, жившая с ненормальным сыном - мальчиком по имени Цолак. Она работала, а мы купались в мазутном море с Цолаком, у которого я учился новым словам. Даже сейчас помню: 'Цумпапа' - это в первую очередь музыка, но во вторую - всё остальное тоже. Приехав с отдыха домой, я поразил всех своим новым лексиконом. Но домой ещё надо было доехать!
      Деньги у мамы кончились тут же. Есть стало нечего. Мы бродили по субтропическим лесам Аджарии и поедали различные ягоды.
      - Как думаешь, это не ядовито? - спрашивала мама у шестилетнего мальчика, показывая мне гроздь каких-нибудь диковинных ягод. И не получив ответа, ела сама и мне давала. Или находили в лесу грибы непонятного вида. Приносили домой и советовались с Цолаком.
       - Цумпапа! - говорил Цолак: мы жарили и съедали грибы. Цолаку, несмотря на его экспертизу, грибов не давали - боялись отравить. А сами, по предложению мамы, ложились после еды на пол (а именно там мы и спали), чтобы быть готовыми к смерти.
      Комары в том посёлке кусали нещадно. Собаки, а не комары! В результате - у меня малярия. Температура - 41 градус. Чуть не отдал концы. Лекарств не было, денег тоже. Хорошо, что билет на поезд у мамы был бесплатный - как у преподавателя железнодорожного ВУЗа. Еле добрались домой в Тбилиси.
      Так мама один раз даже в Москву и Ленинград меня взяла - билет-то бесплатный! Где мы только там ни перебивались, пока мама не догадалась обратиться в общежитие МИИТа в Москве и ЛИИЖТа в Ленинграде. Это были железнодорожные вузы, родственные ТбИИЖТу, где мама работала. 'Свой брат - железнодорожник' выручал, нам выделяли койки, летом пустующие без студентов. Впечатление от этих городов было несколько подпорчено с детства, но, слава Богу, потом оно исправилось.
      Мама очень любила и пешие прогулки из города в город, по шпалам, преимущественно. Например, на море - из Нового Афона в Гудауты. Двадцать пять километров - сущая чепуха, особенно с возвращением в ночное время! Как железнодорожники, мы предпочитали идти по путям - так короче. И по шпалам, через мосты и неохраняемые туннели, мы шпарили как живые паровозы. Правда, нас иногда догоняли и настоящие, они свистели и сгоняли нас с путей. Я тогда понял, что у меня замедленная реакция. Мама сразу прыгала вбок, а я долго бежал впереди паровоза, пока он не начинал скидывать меня с путей своей выступающей вперёд решёткой. На побережье, к счастью для меня, дороги были извилистые, и поезда ездили медленно.
      Так мы отдыхали на море почти до моего студенчества, в основном, конечно, в Сухуме. Пребывание в доме деда обогащало меня ещё одним - я целыми днями читал книги в его богатейшей библиотеке. Там я впервые увидел и прочитал старинное издание 'Фауста' Гёте - пудовую книгу размером с большой поднос. Там же я внимательно просмотрел почти все тома энциклопедии Брокхауса-Ефрона, и чтение словарей с тех пор стало моим любимым занятием.
      В мае1960 года я приехал на последние проводы моего деда, которого похоронили в саду филармонии в самом центре Сухума. А в 70-е годы, как я уже говорил, мама переехала жить в Сухум, поменяв свою тбилисскую квартиру на сухумскую. С тех пор я каждое лето ездил к ней, хотя бы на неделю - две.
      
      
       Самоподготовка
      
      Лет в десять я понял, что установка, данная мне мамой (не справлять нужды при посторонних, не матюгаться и не драться), нежизненна. Но по привычке придерживался её. Посоветоваться с умным мужчиной возможности не было, а товарищей, тем более друзей, я пока не завёл. И я стал читать книги.
      Первыми книгами у меня были: 'Про кошку Ниточку, собачку Петушка и девочку Машу' и 'Путешествие Нильса с дикими гусями'. Читал я не совсем обычно - прочитывая книгу по сорок и более раз, я выучивал её наизусть. Эти две книги я мог цитировать наизусть, начиная с любой страницы. В 1949 году мне подарили отрывной календарь на 1950 год, и я его тоже выучил наизусть, причём, почти не понимая содержания. Мои таланты показывали гостям; например, гость говорил: '15 сентября', а я наизусть, глядя в потолок, бубнил: 'И. М. Сеченов (1829-1905). Великий русский физиолог :' и так до конца. Естественно, я не понимал, что такое 'физиолог', и другого подобного тоже.
      Мне подарили политическую карту Мира, и я выучил все столицы государств по ней. Хуже всего то, что я и сейчас помню названия государств и столиц так, как они именовались в 1950 году, и никак не могу привыкнуть к новым.
      У нас дома в Тбилиси тоже была достаточно богатая библиотека (большевики и коммунисты её не разграбили - книги им были ни к чему), и мне попался на глаза трёхтомник 'Мужчина и женщина'. Его я освоил достаточно основательно, особенно том 2, из которого мне особенно понравилась глава: 'Болезненные проявления полового влечения'. И если меня в школе обижали я, в ответ на грязные ругательства и поступки, произносил странные слова:
      - Ты - урнинг несчастный! (это если меня пытались 'лапать'), или - эксгибиционист вонючий! (это если пытались помочиться в мой портфель). Естественно, одноклассники считали меня 'чокнутым', хотя я и был 'круглым' отличником, что их ещё больше раздражало.
      Забегая вперёд, скажу, что, несмотря на 'круглые' пятёрки, медали я так и не получил: ни золотой, ни серебрянной. Кому получать медали - давно уже было распределено классным руководителем и родительским советом. В то время был такой предмет 'Конституция СССР', вот по ней-то мне и влепили 'тройку'. И кто-кто - пожилой уважаемый преподаватель истории - Александр Ильич Шуандер (путать со Швондером, именно Шуандер; национальность - 'да, а что?'!). Сам же он обычно вызывал меня к доске на уроках по истории Грузии, когда ему нечего было сказать (предмет этот ввели недавно, и Шуандер не успел его выучить сам).
      Я, гордый тем, что меня будет слушать весь класс вместо преподавателя, взахлёб рассказывал весь урок про царя 'Деметре-самопожертвователя', который несколько лет затратил на поезку в Орду, только для того, чтобы ему там отрубили голову, а Грузию - не трогали. Или про князя Дадиани, который, когда поймали его соучастников по заговору, раздели их и приковали к скале под палящим солнцем, пришёл на место казни сам, разделся и лёг рядом, хотя его никто не обвинял. В результате - отпустили всех! Но не учёл всего этого тов. Шуандер, когда я, уже в одиннадцатом классе, выучив Конституцию СССР наизусть (для меня это было тогда пустяком), пришёл к нему пересдавать тройку. Коварный 'наймит' школьного руководства и родительского совета спросил меня про право гражданина СССР на свободное перемещение по стране. Я и объяснил ему, что гражданин СССР может перемещаться по стране, выбирая себе место для жизни и работы по своему усмотрению.
      - Значит, любой колхозник из Марнеули (село близ Тбилиси) может приехать в Тбилиси или в Москву, жить там и получить работу?
      Я прекрасно понимал, что его никто не отпустит из колхоза и не пустит в Тбилиси, а тем более в Москву, но не знал, что и говорить.
      - Вот ты и не знаешь вопроса! Как и любой гражданин СССР, колхозник из Марнеули, по конституции СССР имеет право приехать жить и работать как в Тбилиси, так и в Москву! - дидактически заключил Шуандер, бесстыдно глядя на меня широко раскрытыми честными глазами. Хорошо ещё, что двойку не поставил!
       Но, нет худа без добра. Когда я, окончив школу, поступал в Грузинский Политехнический институт, то попал, как это и было положено, на собеседование к проректору института, патриоту Грузии по фамилии Сехниашвили. Тот развернул мой аттестат зрелости, и широкая улыбка расплылась на его лице.
       - Что, ты чем-то не согласен с Конституцией СССР? - ласково спросил он меня, - а то все пятёрки и только по Конституции - тройка! В ответ я только потупился, глупо улыбаясь.
      - Ничего, - сказал проректор, - мы тебя здесь научим понимать нашу Конституцию, - он сделал ударение на слове 'нашу', и поставил галочку около моей фамилии в списке. Я сдал все пять вступительных экзаменов на высший балл. Я действительно хорошо готовился к экзаменам. И я поступил. А туда же без экзаменов пытались поступить золотые медалисты с моего же класса, отлично понимающие Конституцию СССР, но не прошли. Не выдержали собеседования с проректором. Вот она - относительность добра, зла и справедливости, работающая даже на Кавказе!
      Но до одиннадцатого класса ещё надо было дожить, а пока я только переходил в шестой класс. Так вот, кроме 'Мужчины и женщины' и 'Физиономики и хиромантии' Эжена Ледо, я читал Гёте, Вольтера, Тургенева, Чехова, Гаршина, Леонида Андреева, Горького ('Детство', 'Мои университеты'), а также Диккенса (мне так близок был его Дэвид Копперфильд!), 'Дон-Кихота' Сервантеса (который так понравился мне, что я нашёл и изучил подробную биографию самого Сервантеса - она очень необычна!), 'Гаргантюа и Понтагрюэля' Рабле, Джорджа Филдинга, Жорж Санд, Эдгара По, Конан Дойла, Киплинга, Фейхтвангера и многое другое, что просто обязан был читать школьник. Особое место занимали в моих книгах сказки - братьев Гримм, Гауфа, Перро, арабские сказки, в том числе 'Тысяча и одна ночь', грузинские и абхазские сказки, сказки народов мира, 'Мифы классической древности'. Не говоря уже о русских народных сказках в каком-то удивительном издании, где была 'непечатная' лексика. Вот эти-то книги, а не 'Как закалялась сталь', определили моё мировоззрение, достаточно несовременное, но проверенное веками.
      Что касается физического самоусовершенствования, то я и его не забывал. Дома у нас были старинные весы, а к ним разновески - гири, от пятидесяти грамм до одного пуда, целый набор. И я регулярно тренировался с ними по найденным мной старинным методикам. Кроме того, я раздобыл и повесил на веранде кольца, а в дверной проём просовывал сменный турник. Подтягивался я раз по 50, даже на одной руке - по два раза; это уже к 13-14 годам. И вот такого-то богатыря били и оскорбляли одноклассники!
       Не забывал я и сексуальное совершенствование. Мне как-то попалась рукописная книга ('самиздат') - перевод, якобы с индийского, о развитии мужского 'хвостика'. Например, там было написано, как удлинить этот 'хвостик' до любого, приемлемого для жизненных ситуаций, размера. Нужно было взять бамбуковую палку соответствующей толщины и длины, расщепить её вдоль на две половинки, надеть на 'хвостик', предварительно растянув его, и скрепить в таком состоянии шнурком. Так нужно было держать, не снимая около месяца, потом, когда плоть вытягивалась, брать новую палку - подлиннее, и т.д. Написано было, что вытянуть 'хвостик' можно было до полуметра. А потом, когда длины хватало, надо было придать 'хвостику' диаметра и силы. Для этого, оказывается, использовались камни различной тяжести (вот где пригодились разновески!), которые надо было привязать к 'хвостику', и усилием воли поднимать их. По мере развития силы и диаметра, вес камня увеличивался.
      Удивительные люди - индусы! Культ секса у них такой, как у нас сейчас культ денег! Но деньги - это, в общем то, бумажки, игра, а 'хвостик' в полметра длиной и с шампанскую бутылку диаметром - это вещь! Но такие габариты показались мне излишними и неудобными для практической жизни, а вот рекомендованные максимальные в доверительной книге 'Мужчина и женщина' (специально не называю их, прочтите и сами увидите!), подошли бы! Дефицитный бамбук, конечно, был заменён картонной трубкой, неудобные камни - разновесками, и индийская методика себя полностью оправдала!
      В довершении самоподготовки я достал брошюрку 'Самоучитель по борьбе 'Самбо', и как следует проштудировал её. Так как партнёров у меня не было, удалось выучить только самые примитивные приёмы: мои любимые 'удушающие' захваты, захваты рук с последующим их 'выламыванием', а также подножки и удары ногами. Эти несколько приёмов я выучил до автоматизма, тренируясь на деревянных палках и свёрнутых трубой матрацах.
      Я был готов к труду (в том числе и сексуальному!) и обороне (от злых одноклассников!). Для этой же цели я, вслушиваясь в разговоры людей, тех же одноклассников, запомнил и выписал самые неординарные ругательства, составив неожиданные комбинации из них, как на русском, так и на армянском языках. Периодически повторяя их, я был готов 'обложить' самой грязной бранью достойную кандидатуру.
      И в довершении всего я начал ходить в зал штанги, и помогла мне в этом : соседка Рива. Наша Рива, по отчеству Ароновна, к тому времени преобразилась в солидную даму-билетёра из Филармонии, и стала называть себя Риммой Арониевной, грузинкой по национальности. Благо, фамилии грузинских евреев отличит от подлинно грузинских только специалист. Она очень удачно вышла замуж за бывшего боксёра Бреста Файвеля Боруховича, который стал Фёдором Борисовичем. Я, с его подачи, называл его 'дядя Федул' - так более по-русски,- шутил он.
      Он был репрессирован за антисоветскую деятельность - поговаривал с друзьями, что неплохо было бы переехать в Израиль, который с подачи Сталина организовали в 1948 году. Друзья, конечно же, заложили Федула, и сидел он до 1953 года, когда по Бериевской амнистии весной его отпустили. Квартиру в Москве он потерял, ему предложили несколько городов на выбор, и он выбрал Тбилиси, где еврейская община сразу же нашла ему невесту - нашу Риву. Всё произошло очень быстро, и у нас появился сосед - муж Ривы.
      Мастер спорта, бывший чемпион СССР в легчайшем весе, ученик знаменитого Градополова, дядя Федул был очень интеллигентным и грамотным человеком. Мы быстро подружились с ним, и он подучил меня кое-каким приёмам из бокса. Дядя Федул стал воспитывать Риву, создавать из неё Римму, как Пигмалион, но получалось не сразу. Вот пример. Дядя Федул ездил иногда в Баку и покупал там по-дешёвке у браконьеров икру. А в Тбилиси Рива её понемногу продавала, в основном, соседям. Однажды она уронила на пол эмалированный таз, наполненный икрой, и острые как стёклышки осколки эмали прилипли к икре. И Рива не нашла ничего умнее, как перемешать икру, чтобы осколки не были бы видны, и так продавать эту смертельную смесь соседям.
      Но дядя Федул, узнав об этом, сразу же строжайше запретил производить какие бы то ни было операции с икрой, и решил осторожно и понемногу съесть её, причём вместе со мной.
      - Нурик, иди икру кушать! - звал постоянно дядя Федул, и мы садились на два табурета друг против друга, ставили между собой на третий табурет злополучный таз, и чайными ложечками, медленно, тщательно обсасывая каждую икринку, поедали 'смертельный' деликатес. При этом мы внимательно смотрели в глаза друг другу.
       - Попался мне осколок, попался! - радостно произносил время от времени кто-нибудь из нас, вынимая изо рта эмалевый 'кинжальчик'. Не помню уже, доели ли мы этот таз до конца или нет, но икру, на сей раз, я окончательно возненавидел.
      Как-то раз весной 1954 года дядя Федул решил определить меня на спорт и повёл на стадион 'Динамо' (бывший им. Л.П. Берия). Стадион был в двух кварталах от дома, и я с удовольствием пошёл туда с бывшим чемпионом - это было для меня почётно.
      Заглянули мы в гимнастический зал - тренера не было, в зале борьбы - тоже, а в зале штанги тренер сидел на своём месте, и как оказалось, он был другом и 'соотечественником' дяди Федула; звали его Иосиф Шивц.
      - Йоська, прошу тебя, сделай из этого стиляги штангиста! - сказал тренеру дядя Федул.
       Я действительно в последние годы стал 'стилягой' - вызывающе одевался, носил волосы до плеч, а часы - на ноге, из-за чего одноклассники возненавидели меня ещё больше.
      Йоська, подозрительно посмотрел на меня бычьим взглядом и велел подойти к штанге. Я, подражая тренирующимся спортсменам, поднял её на грудь и медленно выжал над головой - сказалась моя самоподготовка. Тренер взвесил меня - с одеждой я 'тянул' на 60 килограммов.
       - Свой вес выжал с первого раза, это редко бывает! - удивился тренер, - можешь ходить в зал, только тряпки свои сними, - презрительно отозвался он о моих одеждах, - не раздражай ребят, а то побьют ведь!
      Итак, я буду ходить в зал штанги! Мы с дядей Федулом радостные возвращались домой, он - что пристроил меня, а я - что появился шанс стать полноценным человеком, спортсменом.
      Зайдя на веранду мы застали бабушку и Риву за разговором, в котором услышали последние слова Ривы:
       - Да не еврей он, какой же может быть еврей - Фёдор, даже Федул, как его друзья зовут :
      Фёдор Борисович мигом сунул большие пальцы рук подмышки и, отплясывая 'семь - сорок', дурным голосом запел частушку:
       - Полюбила я Федула, оказался он - жидула!
      Все расхохотались, а Рива стала шутливо бить мужа по спине, приговаривая:
       - Заходи, жидула, в комнату, а то люди услышат, какие ты глупости поёшь! Ещё и взаправду решат, что ты - еврей!
      
       Стиляга
      
      В мае 1954 года произошли два основополагающих события в моей жизни - начало занятий штангой и первая настоящая, но неудачная любовь. Эти два события совершенно по-новому повернули мою жизнь. Занятия штангой, общение со здоровыми телом и духом товарищами, помогли мне почувствовать себя не только полноценным, но, я бы сказал, сверхполноценным юношей. Казалось бы, начитанный и умный отличник учёбы, да ещё спортсмен-силач с завидным телосложением - чем не предмет зависти для окружающих ребят!
      А первая любовь, которая оказалась неудачной, не только без взаимности, но и с презрением со стороны объекта любви, всё поставила с ног на голову. К тому же, если говорить о любви, и об этом будет ещё сказано чуть попозже, я сам сделался объектом любви, но совершенно непонятной и, казалось бы, ненужной для меня. Эти противоречивые события обрушились на мою педантичную голову с такой силой, что не в состоянии философски оценить обстановку, я решился на суицид. Но до этого оставалось ещё целых два года :
      С 12 до 14 лет, помимо домашней самоподготовки уже описанными выше способами, я имел ещё два рода любимых занятий, хобби, что ли, - стиляжничество и занятие химией. Стиляги в начале и середине 50-х годов прошлого века - это не нынешний панк или что-то в этом роде. Движение стиляг, как мне показалось, возникло на фоне робкого проникновения к нам западной, в первую очередь, американской моды и образа жизни. Это проникновение было искажённым - ведь получить правдивую информацию объективно мы не могли, а пользовались суррогатными источниками. Фильмами, чаще всего нашими об Америке, а не произведёнными в ней непосредственно, музыкой, которая прорывалась по 'вражеским' передачам и культивировалась кулуарно. Наши 'стиляги', чаще всего, имели смутное представление об американском образе жизни, моде, музыке, культуре, и просто пытались выразить свой протест затхлому постсталинскому времени.
       Мне смешно, когда говорят о Хрущёвской 'оттепели' - я рос в это время и понимал, что жизнь в СССР в этот период становится просто безнадёжной. При Сталине существовала опасность быть арестованным, допустим за антисоветскую пропаганду. Но были и перспективы стать большим учёным, артистом, руководителем, не будучи комсомольским вожаком, партийным подхалимом, демагогом и т.п. Во времена Хрущёва и далее Брежнева, без членства в партии, без рабского вылизывания анальных зон у партийного и комсомольского начальства, можно было рассчитывать только на жизнь рабочей пчелы.
      Я лично стал стилягой в знак протеста против удушающе-затхлой, буквально вонючей жизни молодёжи в то время. Может, я и был нетипичным стилягой по внутреннему содержанию, но внешнее сходство старался соблюсти на 100 и даже более процентов. Начну сверху вниз. Волосы у меня были гладкие, почти до плеч, с загнутыми кверху концами (я их загибал горячими щипцами), чтобы причёска была похожа на Тарзанью. Тогда все стиляги подражали Тарзану-Вайсмюллеру в причёске; серия фильмов о Тарзане была тогда супермодной. Но, в отличие от Тарзана, я носил длинные бакенбарды и тонкие усики. Плечи у меня, в отличие от других стиляг, были и взаправду широкие, но жёлтый клетчатый пиджак, который я сам заказал портному, был с каррикатурно большими 'липами' - накладками на плечи. Низ пиджака плотно обтягивал бёдра, а на красном галстуке из клеёнки я сам нарисовал масляными красками пальму с обезьяной на ней.
      Брюки шил я сам, долго подгоняя их по фигуре. Они были зелёного сукна, страшно короткие, зауженные сверх предела. Нормой считались 21-22 сантиметра, а у меня были 18 сантиметров. Ступни туда пролезали с трудом. Брюки были настолько коротки, чтобы носки ярко красного цвета, под стиль галстука, были видны до самого верха. Брюки заканчивались широкими обшлагами, как и было тогда положено. Туфли стиля 'буги-вуги' я изготовил из женских (материнских) туфель, благо размер ноги у нас был одинаков. Я срезал невысокий каблук и приклеивал резиновым клеем к подошве несколько слоёв микропористой резины жёлтого цвета, так, чтобы общая толщина подошвы была сантиметров 7-8. Затем я острым ножом надрезал подошву по периметру этакими неровными надрезами, чтобы она казалась как бы изготовленной из грубого тёсаного камня.
      И в довершении всего, чего не было у других стиляг, на левой ноге, прямо на красном носке, красовались огромные наручные часы, специально купленные у часовщика. То есть это была фигура, затмевающая даже самые смелые каррикатуры на стиляг.
      На улицах комсомольский патруль хватал стиляг и ножницами разрезал у них узкие края брюк. Меня эта участь миновала. Самым шиком было стать в такой одежде спиной к медным перилам какого-нибудь кафе на Плехановском проспекте и с безразличным видом курить, сплёвывая на асфальт вокруг себя ровным полукругом. Я для этой цели покупал дешёвые, но крупные сигары 'Север', от которых меня тошнило каждой ночью. Я, сдуру, затягивался, не зная того, что дым от сигар чаще всего просто выпускают изо рта в воздух. По крайней мере, мне так говорили знающие люди.
      А кульминацией моего шика был тот момент, когда сигара вынималась изо рта, и окрестности кафе оглашались громким Тарзаньим позывным. Кто его слышал, тот этого не забудет никогда! Я долго тренировался, пока не научился делать это в совершенстве.
      По правде говоря, в таком облике я пробыл не более года в то переходное для меня время, когда никак не мог определиться - супермен ли я, жалкий ли тип, брошенный девушкой, или личность совершенно нетрадиционной сексуальной принадлежности. Мой облик говорил о том, что я стиляга, а остальное мне было всё по фигу.
      Но польза от такого облика тоже была - меня так и не приняли в комсомол, хотя я и сам туда не стремился. Когда в школу пришли представители райкома комсомола для 'вербовки' учеников в свои ряды, они были в ужасе от моего внешнего вида и намекнули, что такого не грех бы и из школы исключить. И исключили бы, но учился я отлично. Учителя по физике, английскому и латыни (был такой предмет у нас!), правда, нашли выход из положения - они договорились со мной, что я не буду ходить на их занятия, а они ставят мне в четверти пятёрки. Выходит, что ученик с таким порочащим советского человека видом на их уроках не присутствовал, и они не несут ответственности.
      Я всегда ненавидел комсомольцев с их наигранно-серьёзным видом, райкомовскими словечками: 'есть мнение :', 'мы будем рекомендовать :', 'тебе доверили'. А, чтобы документы мои приняли на конкурс в ВУЗ (без комсомольского билета это было невозможно), я пошёл на подлог. Достав чистый бланк комсомольского билета, я вклеил туда свою фотографию, и горячим, сваренным вкрутую куриным яйцом со снятыми скорлупой и плёнкой, проставил себе все печати - и круглую, и 'уплачено', пользуясь чужим билетом с жирными печатями. Горячее крутое яйцо прижимается к образцу отпечатка в чужом документе, а потом быстро ставится на нужное место своего документа. Правда, печать 'уплачено' получалась из-за своей длины несколько волнистой, но кому до этого было дело!
      Кроме стиляжничества, вторым моим хобби была химия, практическая химия, которой я занимался на кухне, преобразованной в химлабораторию. Удивительно только, как Рива с этим мирилась!
      
       Химик
      
      Началось всё с пороха. Я прочёл где-то, что древние китайцы смешали вместе селитру, серу и уголь, получив при этом порох. И использовали его не в военном деле, а для ракет-шутих (выходит, китайцы и ракеты первыми изобрели, а мы всё думаем, что придумал их в тюрьме наш террорист Кибальчич!).
      Я загорелся идеей приготовить порох. Сера и уголь у меня были дома, а вот с селитрой начались трудности. Селитры бывают натриевые, калиевые, аммиачные и ещё бог знает какие. Да и в каких пропорциях брать каждый компонент - неясно. Стал рыться в энциклопедиях и нашёл-таки. По рецепту знаменитой лаборатории в Шпандау нужно 75% калиевой селитры, 15% серы и 10% угля.
      Начались поиски селитры, которую я неожиданно нашёл в магазине для удобрений. Оказывается, калиевая, как и другие, поименованные выше, селитры - прекрасные удобрения! Купил, смешал, со страхом пытаюсь поджечь - не горит. Еле поджёг - нет, это не порох! Опять - по энциклопедиям. Оказывается 'порох' - от слова 'порошок', молоть надо мелко, как пудру, тогда и гореть будет хорошо.
      Сказано-сделано. Купил фарфоровую химическую ступку и стал перетирать в ней компоненты. И когда смесь стала как пыль или пудра (а по-английски порох - именно пудра!), она от приближения спички вспыхнула во мгновение ока, обдав меня облачком дыма. Поэтому и порох этот называется 'дымным'.
      За порохом пошли ракеты - и шутихи, размером с сигарету, и побольше. Я запускал их с железного балкона, и они, шипя, взмывали в небо, не возвращаясь обратно. Ракеты тоже уметь делать надо: обязательно отверстие по центру, чтобы объём газов всё увеличивался, гильзу ракеты надо привязывать к длинной палочке - стабилизатору, чтобы ракета шла вверх, а не кувыркалась. До всего этого я дошёл сам, убегая от кувыркающихся и постоянно догоняющих меня ракет.
       И, наконец, мне в руки попала толстая книга Будникова 'Взрывчатые вещества и пороха'. Вот тут и Рива, и все соседи по дому стали вздрагивать от неожиданных взрывов. Сейчас бы меня немедленно арестовали, как террориста, а тогда я подрывал изготовленные мной дымовые шашки, даже в кинотеатрах. И кричал: 'Пожар!'. Давку себе представляете? И всё с рук сходило!
      Я изготовлял гремучую ртуть, аммонал (столь любимый нашими террористами!), все виды цветных огней и дымов для фейерверков, составы для ослепления ярким светом с магнием (световые бомбы), взрывающиеся от воды составы - моё изобретение.
      Но особенно любимы были два состава - йодистый азот и смесь фосфора с бертолетовой солью.
      Если слить крепкий нашатырный спирт с настойкой йода, то получится чёрная, как тушь, жидкость. Если дать ей отстояться, а осадок высушить, то получится настолько чувствительная взрывчатка, что срабатывает она даже от прикосновения. Я любил приносить в школу ещё сырой йодистый азот (чтобы в кармане не взорвался), и размазывать его по полу возле учительского стола. Особенно классно получалось у историка - Шуандера; он был хромой и одну ногу волочил. Так вот, когда он здоровой ногой наступал, получалось: 'Бах!', а когда больную волочил: 'трах-тах-тах-тах!'. Умора!
      Смесь красного фосфора с бертолетовой солью я тоже готовил в сыром виде. Все мои подражатели, которые пытались смешивать компоненты в сухом виде, подрывались тут же и получали ожоги. А если смешать в сыром виде, а потом высушивать, получался шедевр. Смесь, взятая в щепотку, взрывалась, если потереть пальцами. Сильный хлопок и густой дым от этого взрыва, к удивлению, не повреждали пальцев. Я пользовался этим составом против своих соперников по штанге на тренировках. 'Случайно' размазывал ещё сырую смесь на помосте перед подходом соперника. Смесь, особенно замоченная на спирту, высыхала, пока соперник готовился: затягивал пояс, разминал мышцы, натирался тальком и т.д. Рывок, разножка, взрыв, дым - штанга летит вниз, а соперник со страху - в раздевалку! Конечно, всё рано или поздно раскрывалось, меня били, но потом выпрашивали-таки по кусочку взрывчатки для личного пользования.
      После взрывчаток я занялся светящимися составами, которые приготовлял обжиганием негашёной извести с серой и добавлением микроскопически малых количеств висмута. Порошок разводил в бесцветном лаке и разрисовывал, например, скелет с черепом на старой одежде. А потом, переодевшись в эту одежду, встречал соседей у ворот вечером. Лампочек-то у нас ни у ворот, ни на лестницах, отродясь не было. А на юге темнеет быстро! Вот и оглашали двор визг и крики припозднившихся соседей. Особенно недовольны были беременные женщины и дети.
      Ну, а под конец своей химической карьеры я всерьёз занялся ядами и 'запретными' препаратами. Всё началось с опия. Удивительно, но в годы моего детства и юношества опий почти свободно продавался в аптеках. 'Таблетки от кашля' по 3 тогдашние копейки за пачку, состояли из порошков опия и соды. Только ленивый (каковым я не был!) мог не растворить эти таблетки в воде и не выцедить на промокашку чёрный порошок опия. И вот зевающий аптекарь спокойно продавал школьнику 100 (!) пачек 'таблеток от кашля' с опием, а тот, то есть я - приготовлял из них напёрстка два порошка опия. Растворял этот порошок в одеколоне или другом спирту и пропитывал этим раствором табак в папиросах. После просушки я курил такие папиросы и даже угощал других. Ловили кайф. Я, например, мог представить себе любую девушку, которая приходила ко мне в комнату и раздевалась:Получалось очень натурально! Но почему-то к опию я не привык, даже остался целый спичечный коробок этого порошка, куда он потом делся - не помню. Просто диву даёшься - почти даром продавали в аптеках опий - и ни одного наркомана я лично не видел. Да и сам не стал таковым.
      Потом занялся я мухоморами. Это только говорят, что они ядовиты. В энциклопедиях написано, что нет, только могут вызвать галлюцинации - 'глюки'. Я верил энциклопедиям, собирал красные мухоморы, сушил их, а затем варил или настаивал на спирту порошок. Или просто поедал сырыми два-три небольших свежих мухоморчика. 'Глюки' были цветными и очень воинственными. Хотелось боя, драк, и в таком роде. Хорошо, что я эти мухоморы ел не перед школой, а то бы перебил всех своих обидчиков! А не ел я их перед школой потому, что вместе с глюками, наступал и понос, который в школе был для меня совершенно неприемлем. Привычки, как известно, мухомор не вызывает, и это развлечение я тоже оставил.
      А подконец я занялся ядами. Синильную кислоту и цианистый калий я легко приготовлял из фотохимикатов - красной и жёлтой 'кровяной' соли. Не буду рассказывать как - яды эти очень сильные, и вряд ли стоит их готовить. А потом стал изучать алкалоиды и набрёл на описание яда шпанских мушек. Эти симпатичные зелёные жучки обитают весной на сирени и других пахучих растениях. Жучки эти семейства нарывников, есть и множество других подвидов - красные в полоску, например, очень распространённые на юге. Если их высушить, растереть в порошок, а порошок этот растворить в пропорции 1:10 в спирту, то получалось 'приворотное зелье' - кантаридин. Это 'зелье' использовали в старину для соблазна девушек - до пяти капель в вино, и, считай, девушка твоя, ей очень трудно будет удержаться от возникающего при этом либидо. Но беда в том, что свыше пяти капель это 'зелье' представляет собой смертельный яд. Забегая вперёд, я могу сказать, что почувствовал это на себе.
      Я собирал этих жучков на горе св. Давида в Тбилиси, морил эфиром, сушил, растирал в порошок, растворял в спирту. 'Тестирование' производил на девушках из нашего класса, угощая их конфетами с кантаридином. Спустя урок они обычно покидали школу, ссылаясь на недомогание. Судя по слухам, они рассказывали подругам о необыкновенном сексуальном желании, почему-то возникшем в классе. С конфетами они это желание не связывали.
      Моей сверхзадачей было, используя эту настойку шпанских мушек, соблазнить девушку, и не любую, а конкретную, подступиться к которой иными способами не получалось.
      
       Знакомство с Фаиной. Сухумские трофеи. Поражение Минаса
      
      Вот этой конкретной девушкой, вернее девочкой, стала моя соседка Фаина. Её родители - отец Эмиль (Миля) и мать Зина с дочкой и малолетним сыном поселились недавно в нашем доме этажом ниже нашего, и их комната была точно под моей. В 1954 году весной, Фаина, тогда 12-летняя девочка, нанесла свой первый визит к нам в квартиру.
      Звонок, я открываю дверь и вижу на пороге ангелочка - толстая золотая коса с бантом, голубые глаза, брови вразлёт, пухлые розовые губки, слегка смуглая персиковая кожа. - Я знакомлюсь со всеми соседями! - объявила девочка-ангелочек, - меня зовут Фаина, мы недавно поселились у вас в доме, - девочка, не ожидая приглашения, вошла на веранду. Я стоял, как истукан у дверей не в силах пошевелиться - настолько поразил меня облик этой девочки. Она, как будто, вошла не в двери, а прямо в мой организм, захватив его сразу как сонм болезнетворных микробов. Вот, оказывается, что называется 'любовью с первого взгляда'! Болезнетворные микробы поразили в первую очередь мои ноги - я лишился возможности свободно передвигаться. Ноги не сгибались в коленях, одеревенели, и я отошёл от двери как на ходулях.
      Из комнаты вышла бабушка, приветливо встретила Фаину:
       - Нурик, смотри, какая красивая девочка пришла к нам в гости! Наверное, она станет твоей невестой! Да ты отойди от двери, встреть девочку, проводи её в комнату!
       Я весь зарделся, на непослушных ногах отошёл от двери и вслед за Фаиной зашёл в комнату. Бабушка поила Фаину чаем с вареньем, расспрашивая, кто её родители. Отец оказался рабочим-гальваником, мать - домохозяйкой. Заранее замечу, что довольно странно для еврея - рабочий вредного производства, вдобавок - пьяница и дебошир. Чуть ли ни каждый день он приходил домой пьяным и бил жену Зину, которая кричала истошным голосом. И у таких родителей - царственной красоты дочь!
       Фаина сразу же почувствовала моё смущение, правильно его поняла, и теперь смотрела на меня взглядом победительницы, сквозь слегка приспущенные веки.
      Бабушка опытным взглядом оценила ситуацию и, как бы невзначай, спросила:
       - Нурик, а Жанна сегодня должна к тебе прийти?
       Жанна, дочь наших знакомых, уже не была у нас несколько лет, и я чуть было не спросил, о какой Жанне идёт речь.
      Но Фаина опередила меня:
       - А она красивая? - тут же спросила она у бабушки.
       - Да, конечно, - подначила она Фаину. Фаина громко вздохнув, перевела тему разговора - ну, прямо как в сценарии водевиля! Эта девочка была прирождённая кокетка! Она поинтересовалась, где я учусь - в какой школе, каком классе и т.д. Узнав, что я отличник, она деловито заметила:
       - Значит, будешь помогать мне делать уроки!
      В практичности ей отказать было нельзя. Всю весну я решал за неё задачи, собирал гербарии, делал ещё что-то. Она командовала мной со знанием дела. Например, сажала меня делать её уроки, а сама заявляла:
       - А я пойду играть во двор, и чтобы к моему приходу всё было готово!
      Я, как китайский болванчик, только кивал головой. К лету я уже был безнадёжно влюблён в Фаину. Я видел её в фантастических снах и нередко вечерами плакал в подушку, вспоминая её. Рано плакал, слабак! До настоящих слёз было, действительно, ещё далеко.
      Летом я, как обычно, поехал с мамой в Сухум. Уже начав заниматься штангой, я нашёл в доме деда себе настоящую и верную подругу - старинную двухпудовую гирю. Все дни подряд я занимался с ней, научился не только 'выбрасывать' её на вытянутую руку, но и выжимать её, и даже жонглировать ею. Моей мечтой было победить дядю Минаса, отца Ваника.
      Надо сказать, что дядя Минас был большим 'трепачом'. Достаточно сильный, хотя и худой мужчина лет тридцати пяти, он был ненавидим всеми соседями. Ведь он не только гулял от своей красивой и безропотной жены Мануш, родившей ему Ваника, но пил, и даже бил жену, которая не издавала ни стона при этом. Но всё равно все знали о побоях. Более того, поговаривали, что у Минаса была ещё и вторая жена в Осетии, что было совершенно недопустимо с точки зрения морали соседей, а особенно соседок.
      Любимым шоу дяди Минаса было поднимание двухпудовой гири (которую, кстати, он мог только 'выбрасывать', но не выжимать!) на потеху всем высыпавшим на веранды соседям. Шоу обычно начиналось так:
      - А не попробовать ли нам размять косточки! - риторически и громко говорил сам себе Минас, вылезая из-под 'Мерседеса'. - А то ещё, чего доброго станешь послабее Мукуча! Мукуч-джан, хватит тебе туфли чинить, всё равно денег твоей Айкануш не хватит, выходи, поднимем по-мужски гирю! - обращался он к своему брату, хилому сапожнику Мукучу.
       Мукуч что-то верещал в ответ, но выходил. В круг собиралось несколько мужчин с 'того двора' - Мишка-музыкант, старый Арам, Витька-алкоголик, безногий Коля - тоже сапожник. Собирались в круг и мальчишки - конечно Ваник, Гурам, Вова-Пушкин (прозванный так из-за сходства с поэтом), и другие ребята. Ваник, тужась, подтаскивал из гаража двухпудовую гирю, и шоу продолжалось.
      - А ну, Мукуч-джан, покажи нам, как надо правильно поднимать гирю! Айкануш, прикажи своему мужу поднять гирю, что он не мужик, что ли?
      Айкануш визгливо отвечала, чтобы Минас отстал от неё и Мукуча, а дядя Минас заключал:
      - Не мужик, значит! А кто же тогда детей тебе заделал, Айкануш-джан?
      - Может кто-нибудь из вас хочет поднять? - Минас обводил глазами мужиков вокруг. - Ну Коле не предлагаю - у него ноги нет, но остальные-то с ногами, руками, даже ещё кое с чем! Выходите, мужики!
       Но никто не выходил. Тогда дядя Минас с нарочитым трудом выбрасывал несколько раз гирю правой, потом левой рукой, отдыхал и повторял упражнение снова. Когда надоедало, приказывал Ванику затаскивать гирю в гараж, приговаривая:
      - Да, надо тренироваться, а то скоро стану таким же дряхлым, как мой дорогой Мукуч!
      Шоу заканчивалось, все расходились. Я наблюдал это шоу обычно со своего железного балкона и лелеял жгучую мечту - посрамить дядю Минаса посреди всего двора.
      За лето я порядочно 'подкачался' и даже выпросил гирю себе в подарок. Бабушка сперва заартачилась, дескать, гиря самим нужна, взвешивать что-то. Тётя Татуся убеждала её отдать мне никому не нужную железку, но бабушка стояла на своём. Тогда я нашёл блестящее решение этого, а заодно и другого, не менее важного вопроса.
      Вокруг дедушкиного двухэтажного дома вилась огромная виноградная лоза, доходящая до второго этажа и даже до крыши. Лоза исправно плодоносила и давала литров сто вина. Чтобы ветви винограда не падали, вся лоза была крепко привязана к деревянной веранде дома одним куском толстого шнура, в котором я, как знаток взрывчатки, узнал бикфордов шнур. Бикфордов шнур - это полый водоупорный шнур, полость которого заполнена дымным порохом. Один сантиметр длины шнура горит ровно секунду.
      Одним концом бикфордов шнур засовывают в гильзу капсюля-детонатора, отрезают нужную длину шнура, вставляют капсюль во взрывчатку - пакет, мину, шашку и т.д. Когда придёт время подрывать заряд, поджигают конец бикфордова шнура, который, кстати, может гореть даже в воде, и рассчитав время до взрыва (по длине шнура), удаляются. Дойдя до капсюля, пламя поджигает его, где находится особая - инициирующая взрывчатка, например, гремучая ртуть. Она от пламени не горит, а детонирует - очень быстро взрывается, и детонация эта подрывает заряд взрывчатого вещества. А иначе ни аммонал, ни тол, ни другую взрывчатку взорвать невозможно - ни пламя, ни удар, ни даже, выстрел её не возьмут. Толом из снарядов даже печки топят, как углём, без опасения, что он взорвётся.
      Не могу понять только, для какой цели виноградник был связан бикфордовым шнуром. Скорее всего, никто не знал, что это за шнур, приняли его за крепкую верёвку. За обедом, когда за столом сидела вся семья, я многозначительно спросил бабушку, знает ли она, чем привязан виноградник к дому. Все были в полной уверенности, что верёвкой.
      - Тогда посмотрите, чем у вас обмотан весь дом, - сказал я, тут же отрезал ножом от конца шнура кусок и на виду у всех поджёг его спичкой. Шнур зашипел как змея, из конца его вырвалось пламя и дым; так продолжалось до тех пор, пока пламя не вырвалось из другого конца, и шнур погас. Впечатление было потрясающее. Бабушка схватилась за голову:
      - Выходит, от любой спички или папиросы у нас может быть пожар? - спросила она.
       - Да, - серьёзно ответил я, - и попытайтесь вспомнить, кто и когда обвязывал виноградник этим шнуром. Вероятнее всего, это сделал враг народа, который таким образом хотел уничтожить гордость Абхазии! - и я кивнул в сторону ничего не подозревающего дедушки, который плохо видел и слышал, и даже не заметил страшного опыта со шнуром.
      - Что теперь делать? - испуганно спросила у меня бабушка.
      - - Думаю, - важно продолжал я, - что никому об этом нельзя говорить ни слова. Ещё дойдёт до НКВД, спросят - откуда бикфордов шнур, кто обвязывал - не отстанут, пока кого-нибудь не арестуют. Лучше всего я вечером, когда никто не видит, сниму этот шнур и заменю его обычной бельевой верёвкой. А шнур тихо унесу, привяжу к нему камень и утоплю в море - брошу с пристани, и поминай, как звали!
      - Мысль моя всем понравилась, и план был исполнен. Только шнур оказался не в море, а в моём чемодане.
       В благодарность за спасение дома и гордости Абхазии, бабушка назвала меня умницей и согласилась подарить мне гирю, тем более, что я туманно намекнул и на то, что враги народа часто маскируют мины под гири.
      Уезжая домой, я с удовольствием нёс в правой руке дарёную гирю, а в левой - чемодан с бикфордовым шнуром. Это были настоящие царские подарки для меня!
      Теперь надо было дождаться того момента, когда сам дядя Минас начнёт своё шоу с гирей. Я постоянно выходил на железный балкон и смотрел вниз на 'Мерседес', из-под которого были видны только ноги дяди Минаса. И вот - долгожданное:
       - Мукуч-джан, хватить тебе туфли чинить, всех денег не заработаешь!
      Я стремглав кинулся вниз по лестнице и через пару минут был в кругу уже знакомых нам персонажей. Мой визит не остался незамеченным. Мне показалось, что дядя Минас был даже польщён тем, что зрителей у него прибавилось, и что я стану ещё одним свидетелем его триумфа.
      - Нурик-джан, я рад тебя видеть во дворе, совсем ты нас с Ваником забыл. Загордился! Наверное потому, что на великого писателя стал похож!
      Видя моё недоумение, Минас пояснил:
       - На Гоголя Николая Васильевича - такие же длинные волосы, а особенно - нос! Что-то, Нурик-джан, нос у тебя последнее время вытянулся!
       -Ты даже не представляешь себе, Минас-джан, как нос у тебя самого скоро вытянется! - так и хотелось сказать мне, но я воздержался.
      И вот после обычной преамбулы, дядя Минас выбросил гирю правой, потом левой рукой и присел на табурет отдохнуть.
      Настало моё время.
       - Что-то сдаётся мне, дядя Минас, что гиря-то у вас лёгкая какая-то! Может она пустая внутри, или 'люменевая'? (Я намеренно употребил его манеру говорить, чтобы поиздеваться над ним).
       -Что ж, Нурик-джан, подойди, попробуй поднять эту люменевую гирю! Только Ваник-джан, принеси из дома горшок, боюсь, что он может кому-то понадобиться! - все осклабились на грубую шутку Минаса.
      Я подошёл к гире и несколько раз легко выбросил её и правой и левой рукой. Затем, так же легко, выжал гирю и правой и левой. Была немая сцена, как в 'Ревизоре' моего 'двойника' Гоголя.
       - Да, дядя Минас, морочили вы голову людям пустой гирей, - начал я издеваться над бедным Минасом, такой только жонглировать надо! - и я несколько раз подкинул гирю вверх, вращая её, и подхватывая то правой, то левой рукой.
      Минас стоял растерянный, не понимая, как и поступить. Но тут послышался скрипучий голос Мукуча:
       - Минас-джан, что же ты нас так бессовестно обманывал, выходит - гиря-то пустая, её ногой футболить можно, как мяч.
       - Да, подхватил Мишка-музыкант, я такую надувную гирю в детстве в цирке видел. Силач с трудом её поднимал, а 'Рыжий' ногой зафутболил её прямо в верхние ряды!
      Народ заржал, веранды ликовали.
       - Минас-джан, Ваник горшок принёс, кому его подавать? - не унимался Мукуч. Народ заржал с новой силой.
      Глаза Минаса горели недобрым огнём. Он сделал выпад в сторону Мукуча и с силой залепил ему затрещину.
       - А ну, расходитесь, бездельники, мне работать надо! Ваник, убери эту железку подальше! - и дядя Минас спешно залез под свою машину. В мою сторону он даже не посмотрел.
      С тех пор я заделался 'хозяином' двора. Мне подавали табурет, когда я спускался во двор. Вокруг меня собирался народ, когда я сбрасывал свою гирю с железного балкона, чтобы позаниматься ею. Гиря хлопалась о землю с такой силой, что люди вздрагивали.
       - Да, видно, что эта гиря настоящая, чугунная! Не пустая, как некоторые! - тихо комментировал Мукуч, с опаской поглядывая в сторону ног Минаса, торчащих из-под 'Мерседеса'. Ваник демонстративно поворачивался к нам спиной или уходил домой.
      Скоро я приволок во двор и штангу. Йоска Шивц, пересматривая спортивное хозяйство зала, нашёл в коптёрке старую ржавую штангу с побитыми чугунными блинами, которую хотел, было, выбросить. Я упросил подарить её мне. Привёл в помощь дворовых мальчишек (зал, как я уже говорил, был вблизи дома), подсунули гриф и блины под ворота стадиона, на улице собрали штангу снова, надели замки. Затем, ухватившись за гриф все вместе, покатили её по дороге с криком: 'Хабарда!' ('Поберегись, разойдись, дай дорогу!' на каком-то из кавказских языков, термин, понятный каждому на Кавказе). Штанга грохотала, как тяжёлый каток, вызывая страх и уважение разбегающихся в сторону прохожих.
      Во дворе был пустующий закуток, где раньше дворник Михо хранил свой инструмент. Теперь, когда двор зарос бурьяном, подметать его стало необязательно, и закуток пустовал. Дверь была крепкая, окованная железом. Я подобрал большой амбарный замок, запер штангу в закутке, громко сказав при всех:
       - Увижу, кто балует с замком, прибью!
      Так я устроил во дворе филиал зала штанги. Моими постоянными зрителями были дворовые мальчишки, восхищённо наблюдавшие за упражнениями с тяжёлой штангой. Особенно преданным зрителем был мальчик лет двенадцати - Владик, житель 'того двора'. Он жил в каморке вдвоём с мамой - молодой красивой женщиной - Любой, вслед которой обычно смотрели все наши мужчины, пока она, покачивая бёдрами, проходила через наш двор, следуя на свой 'тот двор'.
      Владик для своих лет, был достаточно крупным мальчиком, с красивой фигурой и смазливым лицом. Белокурые, почти белые волосы, голубые глаза, пухлые губы, нежная, слегка обветренная кожа. Мальчик стал, буквально, моей тенью, он провожал меня на стадион, сидел во время тренировки на полу в углу зала, наблюдая за спортсменами. Затем шёл за мной домой и оставался во дворе до вечера. У себя в каморке он почти не сидел, всё свободное время он играл во дворе. Надо сказать, что и Фаина, которая была чуть постарше Владика, тоже почти весь день пропадала во дворе, дружила с дворовыми мальчишками. Остальные девочки, живущие в нашем доме, появлялись во дворе редко.
      Я, как и весной, продолжал помогать ей с уроками, но отношение её ко мне становилось всё безразличнее. Не помогало, ни моё 'руководящее' положение во дворе, ни всеобщее восхищение дворовых детей моей силой. Я стал подозревать, что она увлеклась одним из мальчиков, живущих на первом этаже дома - Томасом.
      Она постоянно следила за Томасом, и стоило ему появиться во дворе, как Фаина начинала громко смеяться и вертеться вокруг него. Томас был ровесником Владика, и, стало быть, моложе Фаины. Худенький, чернявый мальчик небольшого роста, разговаривающий, в основном, по-грузински. Чем он привлёк внимание красавицы - Фаины?
      Я любил Фаину всё сильнее, и её безразличие просто убивало меня. Целые дни я думал о ней и о том, как привлечь к себе её внимание. Бабушка видела мои страдания, но не знала, как помочь мне. Мама же считала все мои увлечения 'блажью' - и штангой, и Фаиной; она как-то не воспринимала меня самого и мою жизнь всерьёз и мало интересовалась моими делами.
      
       Соседи
      
      Сведения о нашем доме и дворе были бы далеко не полным, если не сказать о соседях. Ну, не обо всех, конечно, а о наиболее заметных личностях. О Риве я уже не буду говорить - она уже стала не соседкой, а как бы членом семьи. Коммуналка иногда роднит людей. Но что можно интересного сказать, например, о двух пожилых сёстрах-учительницах, живших на втором этаже в одной комнате, честно и добросовестно работавших всю жизнь, так и не вышедших замуж? Да ничего, скукотища одна! Или о дочери священника с первого этажа, которая была соблазнена провинциальным фатом, родила сына Гурама и воспитывала его, работая на заводе. Так дожила до старости, умерла, и не было её не видно и не слышно. Нет, нет и ещё раз нет, грустно и скучно вспоминать об этом! Давайте, лучше поговорим о весёлом.
      Я опишу один день из жизни нашего дома, и таких дней в году было если не 365, то, по крайней мере, 300.
      Немного о доме. Наш дом был построен богатым евреем Раминдиком (это его фамилия) в 1905 году. Дом имел форму подковообразного магнита в плане. В дуге магнита - проход и ворота. Вся внутренняя поверхность магнита в остеклённых верандах. Потолки - около 4-х метров, первый этаж - высокий. Третий этаж - на высоте современного пятого.
      Большевики (или коммунисты?) отобрали дом у Раминдика. Дочери Раминдика - Севе Григорьевне, оставили комнату на втором этаже. Это была безумно разговорчивая еврейка, в моём детстве, я её помню уже лет шестидесяти. Беда, если Сева Григорьевна поймает вас во дворе или при выходе из дома - тогда она немедленно схватит вас за пуговицу и начинает рассказывать в таком роде:
      - Вот наш Лёва, он же - гений, весь Челябинск - а он живёт в Челябинске - говорит об этом, нет, вы просто не знаете нашего Лёву, вы бы не то сказали : - и пуговица отвинчивается от вашего пальто, пиджака или рубашки.
      - Сева Григорьевна, вы оторвёте мне пуговицу!
      - Дело в не этом! - перебивает дочь Раминдика, - если бы вы знали нашего Башкирова, вы бы не то сказали (известный музыкант Башкиров действительно приходился дальним родственником Раминдикам) - весь мир знает нашего Башкирова, он же гений, гений!
      - Сева Григорьевна, я опаздываю на работу!
      - Дело не в этом! - отмахивается она и продолжает говорить.
      Наконец, наш домоуправ Тамара Ивановна, которая всегда была на своём посту - на балкончике в самом центре дома-магнита, кричит зычным голосом:
      - Сева, оставь человека в покое, вот идёт Роза Моисеевна, лови её, она с тобой поговорит!
       И Сева Григорьевна, выставив руку-ухват для очередной пуговицы, бежит ловить Розу Моисеевну.
      С Севой Григорьевной связан ещё один эпизод, ставший 'притчей во языцех' для соседей. У неё хранились облигации займа 'восстановления и развития', на которые советская власть обязала подписаться её сына - коммуниста. На предприятиях существовали своего рода коммунисты-провокаторы, которые, выступая на партсобраниях, обязывались подписаться - кто на годовой, а кто и на больший заработок. Их 'почин' тут же распространяли на весь коллектив, а самого провокатора тайно освобождали от подписки. Так вот, сын Севы Григорьевны уехал жить и работать в Баку, а бесполезные облигации оставил на хранение маме. Но дочь Раминдика, видимо по старинке, верила, что советские ценные бумаги дадут-таки доход, и бережно хранила их, оберегая прежде всего от соседей по коммуналке.
      Так как она часто меняла места хранения (то зашивала в матрас, то засовывала под комод и т.д.), то однажды, она сама позабыла, куда же запрятала советские 'ценные' бумаги. Сева Григорьевна, конечно же, решила, что их украли соседи, и подняла страшный крик на весь дом. В поисках облигаций участвовали все 'авторитетные' соседи, включая, конечно же, и Тамару Ивановну. Наконец, 'ценные' бумаги нашли где-то в двойном дне платяного шкафа, а Сева Григорьевна тут же побежала на почту и дала сыну телеграмму в Баку:
       'Что пропало то нашлось не беспокойся тчк мама'.
      На что сын, не ведая ни о чём, шлёт телеграмму Севе Григорьевне в Тбилиси:
       'Мама телеграфируй здоровье тчк Фима'
      Конечно же, всё стало известно соседям и те, желая поддеть Севу Григорьевну, постоянно спрашивали у неё:
      - Ну, 'что пропало, то нашлось', Сева Григорьевна?
      - Дело не в этом! - следовал универсальный ответ.
      Живя над самым проходом-проездом в дом, Тамара Ивановна контролировала весь дом и двор. Бабушка прозвала её 'вахтёром'.
       - Вы к кому идёте? - спрашивала она проходящего незнакомца.
       - К Розе Моисеевне! - например, отвечал он.
       - Розы Моисеевны нет дома, вот с ней беседует Сева Григорьевна, идите лучше освободите её.
      Этой Тамаре Ивановне я обязан своей жизнью, я об этом ещё расскажу.
      Часов в десять утра соседи выходят на веранды, раскрывают окна, и, опёршись на подоконник, высовываются наружу. Идёт активный обмен мнениями.
       - Я сон собака видел, - рассказывает попадья с первого этажа Мариам-бебия (бабушка Мариам) свой сон соседке напротив Пепеле (Пепела - имя, но в переводе с грузинского означает 'бабочка'). Мариам-бебия плохо говорит по-русски и путает род, падеж, число, склонение, спряжение и т.д., и продолжает, - так бил её, так бил, что убил совсем!
      Поясню, что это означает: 'Я во сне собаку видела, так била её, что убила совсем'.
      Смачно зевнув, Мариам-бебия отправляется досматривать свой сон, а Пепела уже возмущённо рассказывает соседям с третьего этажа напротив:
       - Вы представляете, госпожа Елизавета, наш Ясон так сильно избил собаку, что животное погибло!
      Елизавета Ростомовна Амашукели (Амашукели - княжеская фамилия; сама Елизавета или 'тётя Лиза' - подруга моей бабушки и главная соперница её по победам над кавалерами в светских салонах дореволюционного Тбилиси) с французским прононсом сообщает всему дому:
       - Наш Ясонка, совсем сошёл с ума! Нет, подумать только, поймал бедную собаку и забил её насмерть! Возмутительно!
      Ясон, старый высокий железнодорожник, болевший болезнью Паркинсона в ранней стадии, не успел пройти через пост 'вахтёра', как был ею допрошен:
       - Ясон, ты что, на старости лет с ума свихнулся, за что ты собаку убил?
      Идёт длительное выяснение вопроса, старый и добрейший Ясон плачет, у него трясутся руки, он и мухи-то за свою жизнь не обидел, а тут - на тебе - убил собаку!
      Будят Мариам-бебию, и та с трудом вспоминает, что видела во сне собаку : и так далее. Всё выясняется, Ясон, плача, уходит домой. Мариам-бебия, так и не поняв сути дела, отправляется смотреть сны дальше, а тётя Лиза - культурно, как подобает княгине, критикует Пепелу за дезинформацию - что спутала 'я сон' с именем Ясон.
      Наступает жаркий день. Дети-дошкольники вот уже часа три носятся во дворе. Их начинают звать домой полдничать:
      - Гия, иди какао пить! - зовут воспитанного мальчика Гию его культурные родители-грузины со второго этажа.
      - Мера-бик! - с французским проносом зовёт тётя Лиза своего внука Мерабика, - хватит бегать, иди, попей молока и отдохни!
      Рива, уже благополучная замужняя женщина 'Римма Арониевна', зовёт свою племянницу Ларочку:
      - Ларочка, иди кушать: у нас сегодня икра,балык, какао : Рива не успевает закончить, как её перебивает громовым голосом Гурам с первого этажа:
      -Ты ещё весь меню расскажи, чтобы у других слюнки текли!
      Возбуждённый этими призывами неработающий пьяница дядя Месроп (это армянское имя такое) зовёт своего немытого сынишку Сурика (это не краска, а тоже такое армянское имя, полностью - Сурен):
      - Сурык, иды кофэ пыт!
      Бедный Сурик, не видавший за свою жизнь даже приличного чая, изумлённый тем, что ему предлагают какой-то неведомый кофе, тут же подбегает к дверям халупы дяди Месропа во дворе. Но тот вручает Сурику грязный бидон из-под керосина и сурово приказывает:
       - Иды, керосын принесы!
      И несчастный Сурик, так и не узнавший вкуса кофе, плетётся за угол в керосиновую лавку :
      Наступает вечер. Самый ранний вечер - пять часов. Четыре часа - это ещё день, а пять - уже вечер. Возвращаются мужья с работы. Эмиль и Арам живут на одном этаже - втором, под нами, и работают в кроватной артели вместе. Вместе и пьют чачу после работы.
      - Ах вы, пьяницы! - сперва слышен зычный голос 'вахтёра', а затем уже появляются фигуры Эмиля и Арама, поддерживающих друг друга. С трудом они взбираются по лестнице, и - чу! - слышен звук удара по чему-то мягкому и визг Зины. Комната Эмиля по коридору первая, вот Зина и завизжала первой. Арам ещё с минуту плетётся, ударяясь о бока веранды, до своей комнаты, и вот уже слышны глухие удары Арамовых кулаков о бока его жены Маро, и её сдержанные стоны. С Эмиля и Арама начиналось обычно в нашем дворе традиционное избиение жён. Зина-то бойкая, она и сама сдачи даст, и за избиение утром денег с мужа возьмёт. Ещё бы - Эмиль - участник войны, член партии - боится огласки. А с беспутного Арама взятки гладки. Маро с детьми бежит наверх к нам. Бабушка прячет их на шатающийся железный балкон, и те в страхе ложатся на металлический пол.
      Арам (метр пятьдесят ростом, пятьдесят кило весом) соображает, где семья, и тоже поднимается к нам. Бабушка приветливо открывает дверь и ему.
      - Где Маро? - свирепо вращая глазами, голосом средневекового киллера, вопрошает Арам.
      - Арам-джан, здравствуй, дорогой, заходи, сколько времени мы не виделись! - приглашает его бабушка. Арам заходит и садится на кушетку у двери. - Для чего тебе Маро? - спрашивает бабушка.
      - Я у неё кров пыт буду! - заявляет Арам.
      - Арам-джан, а как ты будешь у неё кровь пить? - интересуется бабушка.
      Арам открывает рот, соображает что-то, и потом поясняет:
      - Я ей горло рэзат буду и кров пыт! - уже устало разъясняет Арам.
      - А за что, Арам-джан? - не отстаёт бабушка.
      - Семь дней работал, семьсот рублей заработал, семь индюков купил, принёс Маро, а она :- и Арам устало завращав глазами, закрывает их, и, храпя, падает на кушетку. Арам был помешан на цифре семь: Через несколько минут Маро с детьми, поднимут спящего щупленького Арама с кушетки, поволокут домой, уложат спать и заботливо укроют одеялом.
      Идёт битьё жён и на первом этаже напротив. Там живёт очень толстая, килограмм на сто сорок, армянка и её муж, тоже армянин, но которого никто никогда не видел. Фамилии их тоже никто не знал, да и имён тоже - жили они обособленно. Кто-то называл её просто - 'толстая женщина', ну а бабушка придумала ей кличку 'Мусорян'. Когда 'толстая женщина' садилась у окна, то начинала интенсивно есть, а шкурки, кости, кожуру и прочие отходы бросала на двор прямо под окном. Вокруг неё вечно был мусор, отсюда и 'Мусорян'. У неё с мужем был малолетний сынок по имени 'Баджуджи' (прости Господи за такое имя!). Так он первым реагировал на мощные удары мужа по телу г-жи Мусорян. Сама же г-жа Мусорян не кричала, потому, что, во-первых, кричать ей было лень, а во-вторых, нужно быть Майком Тайсоном, чтобы пронять ударами столь мощное тело. Зато Баджуджи орал так, что глушил все остальные крики и шумы.
      И во дворе битьё жён идёт полным ходом. Старую партийную работницу, чуть ли не соратницу Клары Цеткин и Розы Люксембург, бьёт старый же её муж, довольно тёмная личность; идёт ругань на идиш, так как оба - евреи. Дядя Минас, если он не у второй жены, бьёт скромную и молчаливую первую жену; Витька-алкаш за неимением жены, бьёт сестру Нелю. Только хилый сапожник Мукуч не бьёт свою жену, потому, что бьёт она его - почему мало денег заработал?
      А когда уже становилось совсем темно, безногий сапожник Коля с 'того двора', пьяный в дым, начинал с отчаянным матом пробираться домой по неосвещённому ночному двору, и конечно же, обязательно попадал в какую-нибудь яму. Продолжая матюгаться, он всё-таки выбирается из ямы, доплетается до своей будки, и идет обратно, волоча тоже уже пьяненькую свою жёнушку Олю. Он доводит её до ямы и снова падает в неё - на сей раз уже умышленно. Теперь же он, отчаянно костыляя (костылём, разумеется!) свою Олю, заставляет её поднять его и доволочь до дому.
      Самое же ужасное завершение дня нашего дома заключалось в явлении Вовы. Вова - это особая судьба. Добропорядочные грузины, муж и жена Картвелишвили, не имея детей, усыновили ребёнка, рождённого русской женщиной в тюрьме. Женщина умерла при родах, а Картвелишвили взяли родившегося малыша. Уже с детства было видно, что голубоглазый блондин Вова - не грузин, а гораздо более северной нации. Хулиганил Вова с детства, а годам к двадцати, став, буквально монстром, стал пить запоем и чудить. Силы он был немеренной - когда я, пытаясь его как-то успокоить, стал рядом с ним, то он, ухватив меня за ворот, поднял одной рукой от пола и заглянул в глаза. Я увидел совершенно круглые белые глаза, дикую остекленевшую улыбку бравого солдата Швейка, и уже считал себя выброшенным в окно с третьего этажа (а жил Вова на третьем этаже напротив нас). Но Вова произнёс только: - Это ты, Нурик? Тогда иди на :! - и опустил меня на пол.
      Родители не выдержали такого сыночка и тихо умерли один за другим. А Вова, оставшись один, начал чудить по-серьёзному. Обычно он уже поздно вечером, почти в белой горячке, начинал перелезать к себе домой снаружи, через веранды и карнизы. Он пробирался, разбивая по дороге все окна, раздеваясь и скидывая вниз одежды. Как ему это удавалось - один Бог знает! Балансируя на карнизе и держась одной рукой за подоконник, Вова другой рукой бил стёкла и сдирал с себя одежды. Кровь лилась на карниз, окна, и висевшее внизу соседское бельё.
      - Я с-сошёл с-сума! - орал при этом Вова нечеловеческим голосом.
      Его мечтой было перелезть по бельевой верёвке, перекинутой через блоки, на противоположную сторону к 'культурным' Амашукели и, видимо, устроить там погром. До них было метров пять-семь пропасти, и он собрался переползти эту пропасть по верёвке.
      Конечно же, узнав об этих намерениях, Амашукели тут же резали верёвку. Потом днём вновь перекидывали, и так продолжалось до тех пор, пока однажды её не успели перерезать. То ли поздно спохватились, то ли их не было дома, но стокилограммовый пьяный Вова, ухватившись за верёвку, тут же, по законам механики, оказался висящим на руках в центре пропасти - в самом нижнем углу образовавшегося верёвочного треугольника.
      Соседи, естественно, все высыпали на веранды и разом ахнули. Что делать? Тянуть за верёвку, пытаясь перетащить Вову, как бельё, на другую сторону, бесполезно - он занимал устойчивое нижнее положение. Оставалось кидать на асфальтовое покрытие двора под Вову матрасы, но почему-то никто не хотел начать это первым.
      Картина, которую я увидел, когда меня криком позвали к окну, была фантастической. На фоне тёмных окон веранд, мыча что-то, висит на вытянутых руках, держась за натянутую, как струна верёвку (и как только она не лопнула?) толстый и пьяный Вова. Я понимал, что это продлится две-три минуты, не больше :
      И тут вдруг прямо под Вовой спокойной походкой, не ведая о, буквально, нависшей над ней смертельной опасностью, проходит наша соседка Валя. Увидев высунувшихся из окон всех соседей, непонятно почему молчащих и с дичайшими выражениями лиц, Валя от изумления остановилась на самом опасном месте. Соседи в панике молча замахали ей руками, а она ничего не понимая, стала озираться вокруг. Наконец, увидела что-то нависшее над ней и сделала пару шагов вперёд. И тут же руки Вовы разжались, и он, молча, рухнул вниз.
      - Вах! - одновременно произнесли десятки губ, и это громовое 'Вах!' совпало с ударом тела о землю. Вова пролетел в метре от Вали; падал он вертикально, и тело его отскочило, наверное, на метр вверх после удара о землю. У кого нашлись силы и мужество подойти поближе (я испугался это сделать), увидели, что Вова лежал на боку, дышал равномерно, казалось даже, что спал. А на нижней половине его лица, висела, простите, сопля, наверное, с килограмм весом. Вышибло её при падении, а высморкаться заранее в висячем положении у него не было никакой возможности!
      Вова выжил, сломал только ноги. Месяца через три он уже бодро ходил на костылях, а через четыре, вместе с дружками, привёл с вокзала приезжую девушку и изнасиловал её. Она там пыталась снять квартиру, ну Вова и предложил её свою. Сделку обмыли, но пошли чуть дальше. Насилие это было столь неприкрытым и громким, что страстные крики слышал весь дом. Девушка была явно пьяна и неадекватно оценивала обстановку. Насытившись сами, Вова и дружки 'угостили' бабой приличного человека - соседа, инженера Сергея, у которого жена и дочь уехали на отдых. Польстился Серёга на бесплатное, забыв, где бывает бесплатный сыр :
      А наутро девушка, опохмелившись у Вовы, зашла в милицию и заявила об изнасиловании. Инженера посадили на шесть лет, жена с ним разошлась тут же. На сколько посадили Вову, я не знаю, помню только, что он умер в тюрьме года через три после осуждения.
      Обиднее всего то, что именно этого Вову обычно приводила мне мама в пример: 'Посмотри на Вову :' До изнасилования и тюрьмы, конечно. Я сперва не понимал, чем же так славен был Вова, что его мне в пример приводят. А потом понял - человек столько пил, упал с высоты пятиэтажного дома, переломал себе кости, и только выйдя из больницы : изнасиловал женщину, щедро угостив при этом и инженера! Завидное жизнелюбие, здоровье и щедрость - вот каким качествам надо бы поучиться у Вовы!
      
       Батоно Нури
      
      Осенью 1954 года мне исполнилось пятнадцать лет, но я выглядел гораздо старше своего возраста. Бриться я начал с двенадцати лет, так что щетина на щеках и усы, которые я носил, выдавали уже не мальчика, но мужа. В эти годы я уже достиг полного своего роста - 172 см и тогда был одним из самых высоких в классе. Это потом многие товарищи догнали и перегнали меня в росте. Знаменитый баскетболист Угрехелидзе по прозвищу 'Птица' ростом в два с лишним метра, учился со мной в одном классе и тогда был гораздо меньше меня ростом.
      Несмотря на высокий, не по возрасту рост, и даже вполне 'взрослые' усы, одна детская привычка у меня оставалась - мне было очень трудно вставать с постели по утрам. Пробуждался я легко, даже от звонка будильника, но оторваться от постели не мог никак. Понимая, что вставать вовремя всё-таки надо, я придумал ряд ухищрений, которые хочу описать, может, кому и пригодится.
       В то время таймеров ещё не было, по крайней мере, в открытой продаже, и мне пришлось приготовить его самому из будильника. В час икс, чаще всего в семь утра, будильник-таймер замыкал контакты сирены, похищенной мной из бывшего бомбоубежища. Сирена будила всех соседей, но поднять меня с постели она так и не смогла.
      Тогда я устроил сооружение посложнее. К матрацу я пришил два оголённых гибких телефонных кабеля, к которым подсоединил провода от автомобильной катушки зажигания. Одновременно с рёвом сирены меня через простыню начинали 'жалить' искры, напряжением в пятнадцать тысяч вольт. 'Укусы' эти от автомобильной свечи зажигания были не смертельны, но интересующимся рекомендую попробовать. Мало не покажется! Но и от этих укусов я научился уворачиваться.
      Тогда я решился на последний шаг - к потолку я подвесил мощную пружину, которую, растягивая вечером, цеплял к своему одеялу. Пружина стояла на зацепке, управляемой небольшим электромагнитом. Теперь одновременно с военно-воздушной тревогой сирены и пыткой высоковольтным напряжением, добавлялось срывание с меня одеяла и взмывание его к потолку. Но и с этим я научился бороться - за минуту до воя сирены я судорожно цеплялся за одеяло, и мощная пружина подтягивала меня вместе с одеялом. Так я и висел невысоко над постелью, качаясь как маятник, вместе с одеялом. Хорошо хоть то, что я уже становился недосягаем для искр.
      Следующими мероприятиями я уже видел опрокидывание кровати и обливание меня с потолка ведром воды. Но потом решил вставать утром одним усилием воли, убрав все навороты. Соседи, наконец, спокойно вздохнули и перестали видеть военно-воздушные сны.
      Благодаря упорным занятиям штангой, я имел крепкое телосложение и недюжинную силу. И этого-то 'богатыря' продолжали 'по инерции' задевать и оскорблять, а иногда позволяли себе и ударить, некоторые одноклассники с совершенно жалкими возможностями.
      Меня буквально поразил такой случай. Учился у нас в классе некто Апресян - мальчик, переболевший в детстве полиомиэлитом, по существу инвалид. Ходил он без костылей, но еле держался на ногах. И этот инвалид на общем фоне издевательств надо мной, как-то подходит ко мне, и чуть ни падая при этом, отвешивает пощёчину! Отвечать, я естественно, не стал.
      Пылу агрессивных одноклассников немного поубавилось после одного урока физкультуры. Обычно на этих уроках класс выводили во двор, давали мяч и мальчики играли в 'лело' - игру без правил и, мне кажется, без смысла. Просто гоняли мяч руками и ногами. Я в этих играх не участвовал; надо сказать, что и всю последующую жизнь не умел и не любил играть с мячом. Каждый раз, когда я вижу игры с мячом, то вспоминаю это ужасное 'лело', тупые, одичавшие лица игроков с безумными глазами, и моё вынужденное простаивание в закутке двора вместе с девочками, которые, как и я, в 'лело' не играли.
      Эта игра была очень удобна для учителя физкультуры дяди Серго, который, сидя на стуле, похрапывал при этом. Дядя Серго был 'фронтовик', ему многое прощали, даже то, что он приходил на занятия 'подшофе'.
      Однажды был сильный дождь и нас, вместо игры в 'лело', повели в спортзал, где был турник. Дядя Серго приказал нам отжиматься от пола и подтягиваться на турнике, а сам ставил отметки в журнал. Я со злорадством наблюдал нелепые позы, в которых корчились ребята, пытаясь отжаться от пола и особенно - подтянуться на руках! По обыкновению, я стоял в стороне, и все решили, что я, как и при игре в мяч, не участвую в соревновании. Но когда мне уже ставили прочерк в журнале, я вышел и отжался от пола 50 раз. Дядя Серго даже сбился со счёта. А подтягиваться я стал не на двух, а на одной руке - два раза - на правой и два раза - на левой. Дядя Серго аж протрезвел от удивления. Узнав, что я занимаюсь штангой, дядя Серго, обнял меня за плечи, и громко сообщил всему классу, что он 'знает' олимпийского чемпиона по штанге 1952 года в Хельсинки, Рафаэля Чимишкяна. На это я заметил, что мы с 'Рафиком' тренируемся в одном зале, и я даже бываю у него дома. Дома у него я действительно один раз был, когда дядя Федул попросил меня срочно сбегать к нему и передать какой-то документ, касающийся квартиры. Чемпиону дали отдельную квартиру только после того, как к нему должна была приехать финская журналистка и написать о нём очерк.
      Дядя Серго многозначительно поднял руку и объявил классу:
      - Вот он - друг знаменитого Рафаэля Чимишкяна и скоро он сам станет чемпионом!
      Учился у нас в классе один, не побоюсь этого слова, омерзительный тип, второгодник и двоечник, некто Гришик Геворкян. Маленький, сутулый, со стариковским землистым лицом и гадкими злыми глазами, он был 'грозой' класса. Поговаривали, что он - вор и носит с собой нож, и тому подобное, поэтому с ним не связывались. Он мог любого, а тем более меня, без причины задеть, обругать и ударить.
      Так вот этот Геворкян приходился каким-то родственником Ванику - сыну Минаса. А о моей любви, к сожалению безответной, к Фаине, во дворе было хорошо известно. Да это просто бросалось в глаза каждому: я её часто отзывал в сторону, упрекал, просил о встрече. Ей надоело всё это, и она даже перестала пользоваться моей помощью в учёбе. Тогда я стал её прогонять со двора: вроде бы, она мешает мне тренироваться, что тут не место для девчонок, и так далее. Дошло до того, что я обвинил её в приставании к Томасу, а она с гримасой ненависти ответила мне по-грузински: 'Сазизгаро!' (Мерзкий, ненавистный!). Мы поссорились. Я, хоть и продолжал гонять её со двора, страшно переживал и плакал по ночам в подушку - 'мою подружку', а она стала ходить домой к Томасу, откуда я её выгнать не мог. Бить же Томаса не имело никакого смысла, так как было заметно, что он на неё никак не реагирует, видимо, возраст не позволял.
      И вот в разгар моей печальной любви, слух о ней дошёл от Ваника к Гришику. И однажды произошёл случай, конфликт, наконец, изменивший мой печальный статус в классе.
      Как-то сразу после занятий, в коридоре подошёл ко мне этот 'карла злобный' Гришик Геворкян, и бессовестно глядя на меня своими преступными глазами, неожиданно сказал:
       - Я твою Фаину 'трахал'!
      Несколько секунд я был в шоке. Я никак не мог даже представить себе имя 'Фаина' - имя моей Лауры, моей Беатриче, моей Манон, наконец, в мерзких чёрных губах этого урода. А смысл того, что он сказал, был просто вне моих сдерживающих возможностей. И я решился на революцию, пересмотр всех моих взаимоотношений в классе.
      Я упёрся спиной о стену и, поджав ногу, нанёс сильнейший удар обидчику в живот. Геворкян отлетел и шмякнулся в противоположную стену коридора, осев на пол. Потом я схватил его за ворот и волоком затащил в класс, в котором ещё находились ребята. Девочки с визгом выбежали в коридор, а мальчики окружили меня с моей ношей. Я спокойно поглядел на всех и внушительно спросил, указывая на Гришика:
      - Видите это вонючее собачье дерьмо? 'Народ' согласно закивал.
      - Вот так будет впредь с каждым, кто чем-нибудь затронет меня! Я все эти годы хотел с вами обходиться по-культурному, но вы не достойны этого. Слышите вы, 'ослиные хвостики'? (я назвал это по-армянски - 'эшипоч'). Ты, слышишь, Гарибян, сука позорная? - и я отвесил затрещину Гарибяну, который часто без всякой причины давал мне таковые. Щека его покраснела, но он стоял, не пытаясь даже отойти.
      - А ты Саркисян, дрочмейстер вонючий, помнишь, как ты онанировал мне в портфель? - удар коленом в пах, и мерзкий 'дрочмейстер', корчась, прилёг рядом с Геворкяном.
      - Все слышали, что мне надоело вас терпеть! - я перешёл на крик. - Не понравится мне что-нибудь - убью! - и я пнул ногой тело Гришика Геворкяна, которое начало было шевелиться. Шальная мысль пришла мне в голову.
      - И называть меня впредь будете только 'батоно Нури' (господин Нури), как принято в Грузии. Мы в Грузии живём, вы понимаете это, дерьма собачьи?
       Несколько человек из присутствующих согласно закивали - это были грузины по-национальности. Неожиданно для себя я избрал правильную тактику: будучи в душе русским шовинистом, но, живя в Грузии и имея грузинскую фамилию, я взял на вооружение неслабый грузинский национализм. К слову, скажу, что 'грузин' - это название собирательное. Грузинская нация состоит из огромного числа мелких национальностей, нередко имеющих свой язык - сванов, мегрелов, гурийцев, рачинцев, лечхумцев, месхов, кахетинцев, карталинцев, мохевов, хевсуров, аджарцев : не надоело? Я мог бы перечислять ещё. Только немногочиленные карталинцы могут считать себя этнически 'чистыми' грузинами. А вот, например, многочисленные, умные, а где-то и страшные, мегрелы, иногда не причисляют себя к грузинам. У них свой язык. Как, собственно и абхазы. Но в те годы, о которых я рассказываю, все эти народности проходили как 'грузины'.
      - А кто не будет меня так называть - поплатится! - и с этими словами я вышел, спокойно пройдя сквозь раздвинувшийся круг.
      
      
      
       Репрессии
      
      Назавтра, придя в школу, я невозмутимо сел на своё место. До начала урока оставалось минут пять. Сосед мой по парте - Вазакашвили, по прозвищу 'Бидза' ('Дядя'), никогда не обижал меня, даже защищал от назойливых приставаний одноклассников. 'Дядей' его назвали потому, что он несколько раз оставался на второй год и был значительно старше других ребят. Я давал ему списывать, а он защищал меня - получался своеобразный 'симбиоз'.
      - Привет, Бидза! - нарочито громко поздоровался я с ним.
      - Салами, батоно Нури! - вытаращив глаза, выученно отвечал он на приветствие.
      Я встал со своей парты и начал обходить ряды, здороваясь со всеми мальчиками. Отвечали мне кто как. Кто называл меня 'Нурбей', кто 'Курдгел' ('Кролик' по-грузински - это была моя 'кличка', по-видимому, из-за моей былой беззащитности), а кто, как положено - 'батоно Нури'. Последним я кивал, а первым спокойно сообщал: 'Запомню!' Девочки испуганно смотрели на меня, не понимая, что происходит.
      Напоследок я подошёл к Геворкяну:
      - Привет, Эшипоч! - громко поздоровался я с ним. Серое лицо Геворкяна передёрнулось. Очень уж было обидно получить 'ослиного члена' перед всем классом. И от кого - от вчерашнего робкого 'Курдгела'! Но Гришик опустил глаза и ответил:
      - Здравствуй, батоно Нури!
      На перемене я поочерёдно отзывал в сторону того, кому говорил 'запомню', и, вывернув ему руку, либо схватив за горло, спрашивал:
      - Ну, как меня зовут?
      Если получал нужный ответ, то отпускал его, а тем, кто отказывался называть меня господином, я быстрым движением шлёпал левой рукой по лбу, приговаривая:
      - Теперь твой номер - шестьсот три!
      'Шлёпнутые' шарахались от меня, смотрели как на чокнутого. Иногда даже пытались кинуться на меня. Но я всё предвидел и применял к ним один из трёх разученных мной приёмов самбо. Левую ногу я ставил сбоку от правой ноги противника и сильно бил правой рукой по его левой щеке. Ударенный тут же падал вправо. Если ноги у противника были расставлены, я протягивал в его сторону свою левую руку, как бы пытаясь толкнуть его. Противник инстинктивно захватывал мою руку за запястье. Если он хватал левой рукой, то я, придержав его захват своей правой, локтём левой руки, надавливал сверху на его левую руку. Если же тот хватал правой рукой, то я, опять-таки, придержав его захват, клал ладонь своей левой руки на его правую сверху и давил на неё. В обоих случаях противник с криком приседал и продолжал сидеть и кричать, пока я не отпускал его со словами:
       - Запомни, теперь твой номер - шестьсот три!
      Назавтра, придя в школу, я прямо в вестибюле увидел группу ребят из моего класса, большинство из которых были с родителями. Они о чём-то громко и возмущённо говорили с директором школы по фамилии Квилитая. Ребята стояли в надвинутых на лоб кепках. Директор Квилитая, по национальности мегрел, был человеком буйного нрава и очень крикливым. Про него ученики даже сочинили стишок:
       Наш директор Квилитая,
      С кабинета выбегая,
      На всех накричая,
      И обратно забегая!
      Увидев меня, толпа подняла страшный гомон, родители указывали на меня пальцем директору:
       - Вот он, это он!
      Директор сделал такие страшные глаза, что будь поблизости зеркало, он сам бы их перепугался. По-русски директор говорил плохо, но зато громко.
       - Гулиа, заходи ко мне в кабинет! А твоей маме я уже позвонил на работу! Сейчас ты получишь, всё чего заслуживаешь! - и он затолкал меня в свой кабинет, который находился тут же, на первом этаже у вестибюля. - Чорохчян, заходи ты тоже, позвал он одного из ребят с нахлобученной шапкой.
      Директор сел в своё кресло, а я и Чорохчян стояли напротив него. Чорохчян снял кепку, и я увидел на его лбу большие цифры '603'. Цифры были похожи на родимые пятна - такие же тёмно-коричневые и неровные.
       - Что такое '603'? - завопил директор, дико вращая глазами.
       - Трёхзначная цифра! - невозмутимо ответил я.
      Директор подскочил аж до потолка.
       - Чорохчян, пошёл отсюда! - приказал он, и когда тот вышел, стал вопить не своим голосом. - Ты меня за кого считаешь, по-твоему я не знаю, что цифра '603' читается как слово 'боз', что по-армянски значит: 'Сука, проститутка?'
       - Сулико Ефремович (так звали нашего директора), а почему я должен знать по-армянски? Я - мегрел! - с гордостью произнёс я, - и армянского знать не обязан!
      Квилитая знал, что фамилия у меня мегрельская, часто мегрелы, долго живущие в Абхазии, начинают считать себя абхазами. Фамилия 'Гулиа' очень часто встречается в Мегрелии (Западная Грузия). Директор сам, по-видимому, недолюбливал армян и сейчас сидел, вытаращив глаза и недоумевая, ругать меня или хвалить.
       - Почему ты требовал, чтобы тебя называли 'батоно Нури'? - спросил он сначала тихо, а потом опять переходя на крик - господ у нас с 17-го года нет!
       - Прежде всего, Сулико Ефремович, 'батоно' - это общепринятое обращение у нас, грузин, а мы живём всё-таки в Грузии. А, кроме того, моё имя в переводе с турецкого означает 'Господин Нур'; 'бей' - это то же самое, что 'батоно' по-грузински - 'господин'. Я и хотел, чтобы они называли меня моим же именем, но на грузинский манер, - я смотрел на директора честными наивными глазами.
       - Чем ты писал цифры у них на лбу? - уже спокойно и даже с интересом спросил он.
       - Да не писал я ничего, весь класс свидетель. Я шлёпал их по лбу и называл цифру. А потом она уже сама появлялась у них на лбу. Я читал, что это может быть из-за внушения. Вот у Бехтерева:
       - Тави даманебе ('не морочь мне голову') со своим Бехтеревым, что я их родителям должен говорить?
       - Правду, только правду, - поспешно ответил я, - что это бывает от внушения, просто у меня большие способности к внушению!
       - Я это сам вижу! - почти весело сказал директор и добавил, - иди на урок и больше никому ничего не внушай!
      Я вышел, а директор пригласил к себе столпившихся у дверей родителей. Думаю, что про Бехтерева они вспоминали не единожды :
      А в действительности мне помогла химия. Купив в аптеке несколько ляписных карандашей - средства для прижигания бородавок - я их растолок и приготовил крепкий раствор. Этим-то раствором я незаметно смазывал печать - резиновую пластинку с наклеенными на неё матерчатыми цифрами. И прихлопывал моих оппонентов по лбу этой печатью. Ляпис 'проявлялся' через несколько часов, вероятнее всего ночью; держались эти цифры, или вернее буквы, недели две. Так что, времени на то, чтобы познать свою принадлежность, у носителей этих знаков было предостаточно!
      Дома мне попало от мамы, которой директор успел позвонить на кафедру и сообщить, всё, что думал обо мне ещё до нашего разговора. Сулико Ефремович до директорства был доцентом института, где работала мама, и даже был знаком с ней.
      - Тебя не приняли в комсомол, тебя выгонят из школы, у тебя всё не так, как у людей, ты - ненормальный! - причитала мама, - посмотри на Ваника, как он помогает маме :
      Этого я не вытерпел. Это 'посмотри на :' я слышал часто, и смотреть мне предлагалось на личностей, подражать которым мне совсем не хотелось. И главное - стоило маме предложить мне посмотреть на кого-нибудь, как пример для подражания тут же проявлял себя во всей красе.
      - Посмотри на Вову : - и Вова вскоре попадает в тюрьму; - посмотри на Гогу : - и Гога оказывается педерастом (случай, надо сказать, нередкий на Кавказе); - посмотри на Кукури (есть и такое имя в Грузии!), и несчастный дебил Кукури остаётся на второй год.
       Ванику это 'посмотри на :' тоже даром не прошло. Вскоре он был скомпрометирован перед соседями тем же манером, что и Гога. Но об этом я скажу ещё отдельно, так как история эта рикошетом, но очень чувствительным, задела и меня.
      - Мама, - сказал я решительно, - из-за твоих советов меня били и надо мной издевались и в детском саду и в школе; из-за твоих советов я казался ненормальным всем товарищам; своими постоянно мокрыми брюками я тоже обязан твоим советам. Хватит, теперь я попробую пожить своим умом, буду делать, что сочту нужным - бить, кого надо, матюгаться прямо на улице - всё буду делать, но и отвечать за свои поступки тоже буду :
      - Вот за это Фаина любит не тебя, а Томаса, и такого тебя никто не полюбит :
      Это было запрещённым приёмом; ударить маму я не мог, но и стерпеть этих слов - тоже. Всё помутилось у меня в голове, и я рухнул в обморок.
      Раньше со мной этого не случалось. Когда я пришёл в себя, мама извинилась, чего тоже раньше не было.
      Обозлённый своим положением брошенного ухажёра, я вымещал свою злобу в классе. Так как там остались ещё 'непокорные', я применял к ним комплексную методику - то у них неожиданно загорался портфель, то их одежда начинала невыносимо вонять - это от сернистого натрия, вылитого на сиденье парты. Очень успешным оказалось использование серной кислоты - даже следов её на парте было достаточно, чтобы во время глажки на одежде появлялись сотни дырок.
      Но самым устрашающим оказался взрыв в туалете. Как я уже рассказывал про это самое замечательное помещение в школе, оно было построено на азиатский манер - дырка и два кирпича по сторонам. Упомянутая дырка оканчивалась этаким раструбом наверху, видимо, чтобы не промахнуться при пользовании. Эти раструбы на нашем первом этаже были заполнены вонючей жижой почти до верха.
      Я набил порохом четыре пузырька из-под лекарств, завёл в пробку по бикфордову шнуру. К каждому из пузырьков, по числу очков в туалете, я привязал тяжёлый груз - большую гайку, камень и т.д. Дождавшись когда в туалете не было посетителей, я быстро 'прикурил' от сигареты все четыре шнура и бросил по пузырьку в каждый раструб. После чего спокойно вышел из туалета. Секунд через двадцать раздались четыре взрыва, вернее даже не взрыва, а всплеска огромной силы, после чего последовали странные звуки сильного дождя или даже града.
      Я заглянул в туалет уже тогда, когда там раздались крики удивления и ужаса забежавших туда учеников. Картинка была ещё та - весь потолок был в дерьме и жижа продолжала капать оттуда крупными фрагментами. Я представил себе, как взорвавшиеся пузырьки с порохом, развив огромное давление, вышибли жидкие 'пробки' вверх, мощными фонтанами, ударившими в потолок. Замечу, что если бы это был не порох, а обычная взрывчатка, то, скорее всего, разорвало бы трубопровод в месте взрыва. Как это бывает с пушкой, где снаряд взрывается, не успев вылететь из ствола. А порох превратил канализационную трубу в подобие пушки, выстрелившей своим биологическим снарядом в потолок.
      Все догадывались, что это затея моя, но доказательств не было. Сейчас бы в эпоху терроризма, исследовали бы всё дерьмо, но нашли бы обрывки бикфордовых шнуров и осколки пузырьков. Назвали бы это 'самодельным взрывным устройством' и непременно разыскали бы автора. А тогда просто вымыли туалет шлангом и посчитали, что это из-за засора в канализации.
      К слову, туалеты прочистились замечательно! Взрывом, как мощным вантузом их прочистило так, что до окончания школы я уже засоров не замечал. Безусловно, в классе этот случай среди учеников обсуждался. Все невольно посматривали на меня. Но я, не принимая намёков на свой счёт, заметил просто, что если бы во время взрыва кто-нибудь находился бы в туалете, а тем более, пользовался бы им, то он уже не отмылся бы никогда.
      Надо сказать, что я был перепуган масштабами этого взрыва и решил мои безобразия прекратить. К тому же, в классе не осталось ни одного смельчака, который бы решился теперь обратиться ко мне иначе, чем 'батоно'. А я сделал вывод, что сила - это лучший способ борьбы с непокорным народом. Особенно, не успевшим вкусить демократии.
      
      
      
       Расстрел
      
      Тем временем наступил 1956 год, последний для почти тысячи студентов и школьников Тбилиси. Я был в самом центре тогдашних событий марта 1956 года в столице Грузии. Меня до сих поражает умалчивание этих страшных событий в центральной прессе. Про Новочеркасск, Познань, Будапешт, Прагу - пишут и даже по телевидению показывают. Про Тбилиси конца прошлого века, когда советские войска забили сапёрными лопатками несколько женщин и стариков - тоже. А про то, когда около восьмисот (это самые усреднённые данные) человек, в основном молодёжи, были расстреляны, задавлены и утоплены в центре Тбилиси - упорно умалчивают даже сейчас. При том, как грузинские газеты уже с конца 80-х годов (т.е. ещё в СССР!) открыто посвящали этому событию огромные статьи.
      Я начну рассказ об этом событии издалека - с описания жизни обыкновенного тбилисского юноши, родившегося и воспитанного в годы 'культа личности'. Юноша, который до этих дней воспринимал любовь 'партии и правительства' к своему народу всерьёз, сталкивается с чудовищным предательством - и взрывается.
      У меня в детстве был целый иконостас портретов Сталина, я обращался к нему утром и вечером. Как я теперь понимаю, молился. Правда, молился и Боженьке, но потом просил за это прощения у Сталина.
      И вот в 1952 году я узнал, что Сталин приедет в Тбилиси. Как должен поступить сын, когда приезжает отец? Я так и поступил - пошёл встречать отца на вокзал. Взяв, естественно, с собой свой фотоаппарат 'Фотокор-ГОМЗ'.
      Я думал, это будет бронепоезд, с красными флагами. Но сталинский вагон оказался обычным с виду; проводник распахнул двери, протёр тряпкой поручни и отодвинулся куда-то вглубь вагона. Сердце моё заколотилось. В проёме под аплодисменты показался Сталин. Я почему-то думал, что Сталин - молодой, высокий и энергичный, а увидел полноватого, рябого старика в белом кителе с брюшком и усталым взглядом. Видимо, дорога утомила старика. Это было моё первое потрясение. Второе не заставило себя ждать.
      Старик устало помахал рукой толпе, а потом сделал то, чего я никак не ожидал увидеть. Вместо того, чтобы молодцевато, как и подобает Вождю Всех Пролетариев Мира, выскочить из вагона, гордо подняв голову, он вдруг, медленно топчась на месте, повернулся к публике спиной, и, выпятив вперёд зад в белых брюках, стал неторопливо и аккуратно спускаться по лестнице на низкий перрон, держась за протёртые проводником поручни. Я протиснулся со своим 'Фотокором' поближе и, дождавшись пока Сталин глянет в мою сторону, щелкнул.
      Фотография получилась. Я берёг её всю жизнь, перевозил с квартиры на квартиру и из города в город. Снимок изрядно пожелтел, видимо, я, по пионерской неопытности недодержал его в ванночке с закрепителем. Но и сейчас я бережно храню этот снимок, иногда вывешивая на стену.
      Сталин и сопровождающие вышли на привокзальную площадь, но ни в какие машины не сели, а просто и демократично, как и подобает Вождям в самой демократичной и свободной солнечной стране, прошли пешком один квартал по улице Челюскинцев (ныне Вокзальной). И лишь потом сели в авто. Я поехал за ними на троллейбусе, потому что знал, куда поедет Вождь. Это знал весь Тбилиси - он направится во дворец бывшего наместника генерал-губернатора Воронцова-Дашкова, переделанный большевиками во дворец пионеров.
      Ещё из троллейбуса я увидел толпу мальчишек, прилипших к ограде сада, куда выходил фасад дворца. И я тоже протиснулся к ней. Сталин находился от меня в метрах пятидесяти, не далее. Позже, повзрослев, я дивился, почему не было никакой охраны - ведь через эту решётку ограды любой мог выстрелить в товарища Сталина и убить его! Например, я. Никто никого не обыскивал. Толпа стояла перед оградой и глазела. А за оградой был Сталин.
      Он сидел на скамеечке и беседовал с людьми. Рядом, ничуть не обращая внимания на самого Сталина, садовник в белом переднике и картузе, невозмутимо поливал сад из шланга. Вдруг Сталин что-то сказал окружающим, после чего один из присутствующих бегом удалился. Видимо, Сталин попросил воды. Но вождь не стал дожидаться посланца, он просто пальцем поманил садовника, взял у него резиновый шланг и, налив себе в ладонь воды, выпил её прямо из горсти. Вскоре прибежал человек с подносом в руках, на котором стояли бутылка 'Боржоми' и бокал. Но Сталин только отмахнулся от него.
      5 марта 1953 года Сталин умер. Что было тогда в России, хорошо известно: плакали даже дети репрессированных. Ну, а Грузия - она просто потонула в слезах. Моя бабушка сказала: 'Теперь брат на брата пойдёт, пропадёт страна!' А поэт Иосиф Нонешвили писал, что если бы Солнце погасло, то мы бы не так горевали - ведь оно светило не только хорошим, но и плохим людям, ну а Сталин, как известно, светил только хорошим.
      Народ на стихийных сходках предлагал всю страну или, по меньшей мере, Грузию назвать именем вождя (ну, как Колумбию - именем открывателя Америки), а первым секретарём сделать сына Сталина - Василия или, 'на худой конец, Лаврентия Берия, тоже грузина, как-никак'.
      А потом, в начале 1956 года, случился роковой ХХ съезд партии. Потрясённая Грузия узнала, что Анастас Микоян выступил с разоблачением культа личности Вождя.
      И тогда Грузия стала ждать печальную дату - 5 марта, чтобы ещё раз убедиться: великая катастрофа случилась. Наступило 5 марта. Все газеты были раскуплены. Люди передавали их друг другу и возмущённо качали головами: 'Вах! Вах! Ны одын слова нэ напысалы про дэн смэрты Важдя!'. Как будто Сталина и не существовало! Это было невыносимо, и население Грузии, ососбенно молодёжь, взорвалась.
      Придя утром 6 марта на занятия в школу, я обнаружил учеников и учителей во главе с директором, на улице перед школой. Никто, похоже, не собирался заходить в здание. Завхоз молча с мрачным видом выносил со склада портреты Вождей - Ленина, Сталина, Маленкова, Молотова : Хрущёв и Анастас Микоян были тут же с гневом отвергнуты и затоптаны школьниками. Мы намеревались идти с портретами и лозунгом: 'Ленин-Сталин!' к Дому Правительства. Это решение возникло как-то внезапно и сразу во всех головах одновременно. Никто даже ничего не обсуждал.
      Старшеклассники остановили пару грузовиков, и мы быстро залезли в кузов. Ехать было куда интереснее, чем идти. Оказалось, что мы со своей школьной идеей были неодиноки - по дороге было много таких грузовиков со школьниками. Было достаточно и пеших демонстрантов. Подъезжая к центру города - улице Руставели, где и находился Дом Правительства, - мы выкрикивали наши лозунги и боролись с попытками некоторых двоечников крикнуть нецензурщину в адрес строгих учителей.
      Возле Дома Правительства нас всех встретил какой-то дядя и, махая руками, торжественно пообещал, что завтра газеты напечатают про Сталина всё, что надо. И удовлетворённые демонстранты разъехались: завтра напишут, наконец, что 5 марта три года назад умер Сталин!
      8 марта было устроено грандиозное представление на центральной площади города - площади Ленина. Но мы помнили, как называлась раньше эта площадь. Люди мрачно шутили, что в Москве даже Институт Стали переименован в Институт Лени :
      На площади по кругу разъезжала чёрная открытая машина 'ЗиС', в которой находились актёры, наряженные как Ленин и Сталин. Это был тбилисский народный обычай - на всех демонстрациях и торжественных мероприятиях два актёра, любимые народом, наряженные в вождей, ездили по площади на 'ЗиСе' с одной и той же мизансценой. Стоящий 'Сталин' широким жестом показывал сидящему 'Ленину' на ликующий народ вокруг. 'Ленин' одобрительно улыбался, похлопывая 'Сталина' по талии и жал ему руку. Толпа ликовала.
      Кстати, тот дядя, у Дома Правительства, сдержал своё слово - тбилисские газеты вышли с громадными портретами Сталина и хвалебными статьями о нём. Казалось, ничего не предвещало трагедии. Но наступило 9 марта 1956 года :
      Не знаю почему, но представлением и газетами, властям успокоить народ не удалось. И на следующий после торжественных мероприятий день, демонстранты, в числе которых был, разумеется, и я, подошли к Дому Связи, располагавшемуся поблизости от Дома Правительства, и многотысячной толпой стали напротив него. У входа в Дом связи находилась вооружённая охрана.
      Не помню уже, по какой причине у 'инициативной группы' в толпе возникло желание дать телеграмму Молотову. Кажется, хотели поздравить его с днём рождения, который был 9 марта. От толпы отделились четыре человека - двое юношей и две девушки, подошли к охране. И их тут же схватили, выкрутили руки и завели в дом. Толпа бросилась через улицу на выручку: А из окон Дома Связи вдруг заработали пулемёты.
      Дальнейшая картина преследует меня всю жизнь. Вокруг начали падать люди. Первые мгновения они почему-то падали молча, я не слышал никаких криков, только треск пулемётов. Потом вдруг один из пулемётов перенёс огонь на огромный платан, росший напротив Дома Связи, по-моему, он и сейчас там стоит. На дереве, естественно, сидели мальчишки. Мёртвые дети посыпались с дерева, как спелые яблоки с яблони. С тяжёлым стуком :
      И тут молчание прервалось, и раздался многотысячный вопль толпы. Все кинулись кто куда - в переулки, укрытия, но пулемёты продолжали косить убегающих людей. Рядом со мной замертво упал сын бывшего директора нашей школы - мой ровесник. Я заметался и вдруг увидел перед собой небольшой памятник писателю Эгнате Ниношвили. Я бросился туда и спрятался за спиной писателя, лицо и грудь которого тут же покрылись оспинами от пуль. Затем, когда пулемётчик перенёс огонь куда-то вправо, я бросился бежать по скверу.
      По дороге домой я увидел, как танки давят толпу на мосте через Куру. В середине моста была воющая толпа, а с двух сторон её теснили танки. Обезумевшие люди кидались с огромной высоты в ночную реку. В эту ночь погибло около восьмисот демонстрантов. Трупы погибших, в основном, юношей и девушек, ещё три дня потом вылавливали ниже по течению Куры. Некоторых вылавливали аж в Азербайджане. На многих телах, кроме пулевых, были и колотые - штыковые ранения.
      Дворами я добрался до дому и, не раздеваясь, лёг спать. И только тут я обнаружил, что ранен: в ботинке хлюпала кровь, и я вылил её как воду. Штанина была вся в крови и прострелена насквозь. Я даже маме не сказал, что ранен. Осмотрел рану - кость не задета. Перемотал ногу, чем попало, спрятал штаны, и как ни в чём не бывало, утром пошёл в школу. Кстати, рана эта потом долго гноилась.
      Но только я высунул нос из ворот, как тут же наткнулся на танк, стоящий прямо перед нашим домом на улице. Страшно перепугавшись (арестовывать приехали!!!), я взлетел на свой третий этаж и забился в чулан. Переждав некоторое время, я понял, что танк, видимо, приехал не за мной, а за кем-то другим, и вышел из дома.
      Проходя мимо больницы на улице Плеханова, я увидел странную картину: деревья перед окнами больницы были сплошь увешаны окровавленными бинтами, А пожарные, приставив лестницы, снимали их, матерясь. Оказалось, раненые сорвали свои окровавленные бинты, выбросили их из окон больницы и разбежались, боясь, что всех раненых арестуют как участников беспорядков.
      Однако арестов, судов и расстрелов, как потом в Новочеркасске, в Тбилиси не последовало. По крайней мере, никого из моих знакомых не взяли. Видимо, власти посчитали, что 'и так хорошо'.
      В 1989 году я с моей будущей женой Тамарой, побывал в Тбилиси и пошёл на место расстрела - поклониться писателю, защитившему меня своей каменной грудью. На памятнике были отчетливо видны оспинки от пуль. Прохожие улыбались, наверное, принимая меня за почитателя таланта Эгнате Ниношвили, произведения которого я, к своему стыду, так и не удосужился прочитать :
      
       Суицид
      
      Но кланялся я памятнику после, а сейчас у меня голова шла кругом - рушились все устои. Нас расстреливали правительственные войска только за то, что мы выступали за советскую власть. Мы же выступили 'за', а не 'против'?
      Беспокоила меня и рана, которая стала нагнаиваться. Кость не была задета, но рана всё расползалась и кожа вокруг неё краснела. К врачам я обратиться боялся - ещё арестуют. Я даже перестал тренироваться - болела нога. С Фаиной нет никаких контактов - она меня явно избегала. Один Владик был со мной рядом, он постоянно приходил ко мне и проводил со мной всё свободное время. Я и в школу перестал ходить: узнают о моём ранении - донесут куда надо.
      И за время вынужденного безделья мне в голову пришла мысль, которую назвать умной никак было нельзя. У меня было несколько негативов на плёнке, где я тайно фотографировал Фаину. Один раз я даже сумел сфотографировать её в ванной, где она купалась. Мне это чуть не стоило жизни - я по стене с железного балкона дополз, цепляясь за выбитые кирпичи и остатки креплений бывшей лестницы, до окна в её ванную на втором этаже. В нашем доме ванные были совмещёны с туалетом и имели большое окно во двор. Летом соседи чаще всего ставили на подоконник ванной вёдра с водой, вода грелась на солнце, и этой водой они купались, поливая себя шайками. В одно из таких купаний я и сфотографировал Фаину в обнажённом виде. Она орала и пыталась облить меня водой, но родителям не сказала.
      Так вот, имея этот негатив, я несколько раз фотографировал себя в своей ванной в подходящих позах и без одежды. Позы должны были подходить к той, в которой сфотографирована была Фаина. Затем из готовых и крупных фотографий я сделал монтаж и сфотографировал его снова. Проявив плёнку, обнаружил, что работа вышла на славу - монтаж удался. Я выбирал вечер, когда смогу запереться на кухне и изготовить позитивы.
      Тем временем Владик принёс мне жестяную баночку из-под вазелина, наполненную какой-то жёлтой мазью. Это была пенициллиновая мазь - чудо того времени, которую притащила из госпиталя мать Владика - Люба, работавшая там медсестрой. Несколько побаиваясь, я смазал мою рану этой мазью, израсходовав её почти всю. А баночку выбросил в мусорное ведро. Положил на рану сверху марлю и перебинтовал ногу.
      А утром - вы можете мне не поверить, но почти вся рана затянулась тоненькой розовой плёнкой. Только в самом углу рана продолжала гноиться. Я рассыпал по полу мусорное ведро, которое, к счастью, не выкинули, разыскал жестяную баночку, тщательно собрал остатки мази и намазал её на гноящийся угол раны. И к утру зажил и этот кусочек раны! В то время микробы, ещё не вкусившие пенициллина, погибали от него все и разом! Владик был счастлив, что помог мне; странно, что меня даже не удивляла его привязанность и постоянная, нежная забота. Я считал, что всё так и должно быть, не задумываясь - почему.
      А в один из вечеров я велел Владику уходить домой, так как собирался печатать заветные фотографии. Владик буквально со слезами на глазах упросил меня взять его с собой и показать, как это делается. Меня смущала только конспиративность в отношении 'криминальных' фотографий - Владик знал о том, что я люблю Фаину. И я задумал испытать на нём впечатление от монтажа.
      Итак, мы с Владиком в запертой и затемнённой кухне; перед нами ванночки с проявителем, ведро с водой для промывания фотографий. На столе - увеличитель и красный фонарь. Сейчас, когда фотографии заказывают в ателье, эта картина кажется диким атавизмом, но именно так и изготовлялись фотографии в то время. Особенно 'криминальные'.
      Я подложил под красное изображение бумагу и откинул светофильтр. Сосчитав, до скольких положено, я утопил бумагу в проявителе, придвинул красный фонарь, и с замиранием сердца стал ждать результата. Обняв меня за спину, Владик тоже напряжённо смотрел в ванночку. И, наконец, появилось, на глазах темнея, заветное изображение: обнажённая Фаина, стоящая по колено в ванной, а сзади я обнимаю её руками за талию, высовываясь сбоку. Лица у нас оскаленные - то ли в улыбке, то ли в экстазе.
      Владик аж раскрыл рот от неожиданности:
      - Так ты её трахал? - страшным шёпотом спросил он меня, отпустив мою спину и заглядывая прямо в глаза.
      - А что, не видно, что ли? - уклончиво ответил я, отводя глаза от пристального взгляда Владика.
      - А она, сучка, говорила мне, что у неё с тобой ничего не было! Все девчонки - суки! И на что она тебе нужна? - горячо говорил Владик, - во-первых, она еврейка, а они все хитрые и продажные; во-вторых - она бессовестно кадрит Томаса, а он плевать на неё хотел! Да она - лихорадка тропическая! - употребил он в сердцах термин, вероятно заимствованный от матери-медсестры.
      - Ну, а тебе, собственно, что за дело? - удивился я, - ну, может и сука, может и лихорадка, а тебе-то что?
      Даже при свете красного фонаря мне показалось, что Владик побледнел.
      - Мне - что за дело? Мне - что за дело? - дважды повторил он и вдруг решительно сказал тем же страшным шёпотом: - А то, что я люблю тебя, ты, что не видишь? И я не отдам тебя всякой сучке! Ты женишься на мне, может, не открыто, не для всех - а тайно, только для нас!
      Владик стал хватать меня за плечи, пытаясь поцеловать. Я был выбит из колеи, ничего не понимая, я таращился на Владика, увёртываясь от его поцелуев.
      - А ну-ка дай себя поцеловать! И сам поцелуй меня! - так властно потребовал Владик, что я невольно пригнулся, подставив ему своё лицо. До сих пор не знаю, целовала ли меня за всю жизнь, жизнь долгую и отнюдь не монашескую, какая-нибудь женщина так искренне, так страстно и с таким страхом, что всё вот-вот кончится!
      За этими внезапными поцелуями я и не заметил, как руки Владика стали шарить меня совсем не там, где положено. Это меня сразу отрезвило - мальчик-то несовершеннолетний! В нашем дворе ничего не скроешь (хорошо, что я тогда понял эту очевидную истину!). Всё дойдёт до Фаины, и тогда вообще конец всему! Голова у меня уже кружилась, но я нашёл силы оттолкнуть Владика, успокоить его, и отпечатать несколько фотографий. Чтобы никто посторонний не увидел, я их тут же отглянцевал и спрятал. Владика просил об этом никому не рассказывать. Cовершенно одуревший, я проводил Владика до дверей кухни и, поцеловав, отпустил домой. Сам же остался прибирать на кухне.
       Никогда, наверное, у меня не было таких сумбурных снов, как в эту ночь. Я видел, как я в цветущих кустах целую Сашу, и её лицо вдруг превращается в лицо Владика. Я продолжаю целовать это лицо и страстно говорю: 'Я люблю тебя, я женюсь на тебе!' Проснувшись, я поразился, насколько Владик действительно похож на Сашу, на повзрослевшую девочку Сашу. Как только это сходство не бросилось мне в глаза раньше! И тут же, заснув, вижу разъярённое лицо Фаины, кричащее мне: 'Сазизгаро!' ('Мерзкий!').
      Назавтра утром я пошёл в школу и никаких новостей не заметил. Учителя даже не спросили, почему я не ходил. У всех лица были испуганные и замкнутые; никто ничего лишнего не спрашивал. Молодая красивая учительница грузинского языка Нателла Артемьевна - персонаж моих сексуальных сновидений, тихо сказала классу, что оказывается, на демонстрации убили сына нашего бывшего директора. Новый директор - Квилитая - ходил мрачнее тучи.
      А дома меня ожидал сюрприз, предсказанный последним сном. Фаина встретила меня у лестницы, не дав подняться домой. Она с улыбкой пригласила меня погулять во дворе. Надежда уже стала просыпаться в моей душе, как вдруг Фаина повернула ко мне своё искажённое злобой лицо, и, кривя рот, спросила:
      - Так мы с тобой трахались в ванной? И даже фотографировались при этом? - Она достала экземпляр злосчастной фотографии и разорвала у меня перед носом. - Да кто с тобой, уродом, вообще станет трахаться, может только педик какой-нибудь! Ко мне не подходи больше и не разговаривай, а покажешь кому-нибудь эту гадкую фотографию - всё скажу отцу, тогда ты пропал! И скривив лицо, как в моём сне, Фаина прямо глядя на меня, прошептала: 'Сазизгаро!', добавив по-русски: 'Подонок!'. В продолжение этого разговора я несколько раз заметил, что Владик крутился где-то рядом. Как только Фаина отошла в сторону, её место занял Владик.
      - Нурик, прости, я стянул у тебя фотографию и проговорился, прости меня, если можешь! Я не хотел, так получилось! - канючил Владик.
      В моей душе с Владиком было покончено. Как нелепо, что в результате страдает тот, кто любит, а человек, которого любят, швыряется этой любовью, так как будто ему тут же предложат что-то ещё лучшее. Но тогда это был первый (но не последний!) подобный случай в моей жизни, и я злым шёпотом ответил Владику:
      - Фаина сказала, что со мной может трахаться только педик! Ты, наверное, и есть этот педик! Не смеешь больше подходить ко мне, подонок!
      И я ушёл от Владика, который остался стоять с поникшей головой.
      Недели две я был, как говорят, в прострации. Спасали только тренировки, и я не вылезал из зала. Я стал отдавать себе отчёт, что зря обидел Владика, мне было очень тоскливо без него. Некому, совершенно некому было излить душу. За эти два года я, что ни говори, тоже привязался к нему. Мне так захотелось возобновить отношения с Владиком, что я стал подумывать, как бы 'подкатить' к нему и обернуть всё шуткой.
      Но жизнь, как говорил, Отец народов, оказалась богаче всяческих планов. Как-то, возвращаясь со школы, я заметил во дворе толпу соседей, в центре которой стояли дядя Минас, Мануш и мама Владика - Люба. Люба что-то кричала Минасу, соседи гомонили, а затем она, размахивая руками, быстро ушла к себе 'на тот двор'.
      - А твой друг Владик педерастом оказался! - почти радостно сообщила мне мама. - Застукали их во дворовом туалете с Ваником! Подумать только - Ваник, такой хороший мальчик, и - на тебе! Это Владик сам его соблазнил! Кстати, у тебя, случайно, ничего с ним не было? А то он так липнул к тебе!
      Я тихо покачал головой, давая понять, что ничего у меня с Владиком не было, может, к сожалению! Потом зашёл на кухню, заперся, сел на табурет. Умных мыслей не было - перед глазами стоял только грязный, в луже дерьма, дворовый туалет, ненавистный Ваник, и несчастный, брошенный мной Владик. Чистый, красивый ребёнок, не виноватый в том, что в его душе проснулось чувство именно ко мне. И как раз тогда, когда моя душа была закрыта к чувству от кого бы то ни было, кроме Фаины. Всё - ничего и никого больше не будет, дальше - одиночество!
      Я открыл потайной ящичек, где у меня лежали яды - порошок опия, цанистый калий, кантаридин. Улыбнувшись себе, я выбрал кантаридин - любовный напиток. Раз решился на смерть от любви, пей любовный напиток - и подыхай!
      Налил полстакана воды, накапал туда десять капель настойки. Вода стала мутной, как молоко. И я чуть ни рассмеялся - вот педант - отмерил точно смертельную дозу, как будто больше - повредит! Я опрокинул весь пузырёк настойки в стакан и залпом выпил его.
      Затем отпер двери кухни, вышел на веранду и стал безучастно смотреть во двор. В окне второго этажа я сразу заметил золотые волосы Фаины, которая смотрела в окна квартиры Томаса. Соседи во дворе не расходились, продолжая обсуждать злободневную тему грехопадения дворовых мальчишек.
      Вдруг голова моя пошла кругом, резко заболел живот, и я упал на пол:
       - Мама, - тихо прошептали губы, - я умираю!
      
       Больница
      
      На моё счастье мама услышала звук падающего тела и вышла на веранду.
      - Ну и умирай! - услышал я слова наклонившейся надо мной мамы: - опять, небось, фокусы твои! Фаину увидел в окне, или что ещё?
      Но тут страшная отрыжка выдавила у меня изо рта кровавую пену. Резь в животе была невыносимой. Мама испугалась, стала трясти меня за плечи, непрерывно спрашивая: 'Что с тобой, что с тобой?'
      - Мама, я принял яд! - пытаясь изобразить улыбку, проговорил я.
      Мама панически закричала, из комнаты выбежала бабушка
      - Зови Нателлу, срочно зови Нателлу! - закричала она маме, и обе стали кричать в открытое окно: 'Нателла, Нателла!'
      Нателла - это мама Томаса, врач по образованию, правда, никогда ещё по специальности не работавшая. Но она хоть что-то может посоветовать, к тому же у них телефон. У нас своего телефона не было, чтобы самим вызвать скорую помощь. Да приедет ли она - ещё большой вопрос. Машина скорой помощи тогда была почти автобусом - огромная неповоротливая с большим красным крестом. Приезд её был настоящим событием. Нателла оказалась дома. Эта молодая красивая женщина проявила большое участие и смекалку. Переговоры с Нателлой велись с третьего этажа на первый, при участии всех высыпавших на свои веранды соседей. Узнав, что я принял яд, Нателла сразу же закричала:
       - Марго, узнай, что и сколько он принял!
      - Тинктура кантаридис ординариум, грамм двадцать, - в полуобморочном состоянии проговорил я. Мне пришлось несколько раз повторить это название, пока мама криком не сообщила это Нателле. Та побежала звонить своему знакомому профессору-терапепевту.
      Тем временем, на крик и гомон соседей вышла из своей квартиры управдом, или как её называла бабушка - 'вахтёр' - Тамара Ивановна Цагарели, властная женщина под два метра ростом, о которой я уже рассказывал.
      - Марго, - закричала она снизу маме, - к Лине приехал любовник на машине (во дворе стоял 'Москвич-401'), сейчас я его позову, а ты быстро выводи мальчика во двор!
      Мама и бабушка подхватили меня под руки и стали спускать по лестнице под испуганные взгляды соседей. Я так хотел, чтобы на втором этаже нам встретилась Фаина, но она не вышла на лестницу.
      - Дело плохо, - мрачно сказала Нателла маме уже во дворе, - профессор спросил: 'И он ещё жив?' Я ведь назвала ему яд и его количество!
      Растерянный любовник нашей соседки Лины уже стоял около машины и Тамара Ивановна деловито поясняла ему обстановку. Мама со мной села на заднее сиденье, Тамара Ивановна - рядом с водителем. Минут через десять мы были уже у ворот больницы 'Скорой помощи', находящейся поблизости от нашего дома.
      Тамара Ивановна была рождена распорядителем - она шла впереди и перед ней раскрывались все двери. Позади ковылял я, поддерживаемый мамой. Не прошло и получаса с момента приёма яда, как я был уже у врача.
      Меня посадили на табурет, покрытый клеёнкой, под ноги поставили таз. Врач, похожий на военного фельдшера, принёс огромный чайник с тёплой водой, налил в стакан и протянул мне: - Пей!
      У меня всё болело внутри, и я замотал головой. Врач показал мне на толстый шланг, висящий на стене, и сказал:
      - Не будешь пить - сейчас засунем в горло шланг и будем наливать! Жить хочешь - выпьешь!
      Я пересилил себя и стал давиться водой. Не успевал я проглотить один стакан, врач наливал второй. Рвота не заставила себя ждать, таз понемногу наполнялся.
      Затем врач выпроводил в соседнюю комнату маму и Тамару Ивановну и снял со стены шланг. Оказывается, он предназначался для той процедуры, которая в старые времена называлась 'катаклизмой'. Я уже перестал замечать боль, стыд и прочие мелочи; мне казалось, что через меня, как через засоренную трубу, пропустили целый водопад воды, и я не знал, остались ли ещё при мне хоть какие-нибудь внутренности.
      С меня сняли мою промокшую насквозь одежду, надели серо-бежевый халат огромного размера и повели по больничному коридору. Врач отпер ключом какую-то комнату, завёл меня туда, и, указав на койку, приказал: 'Ложись, отдыхай!' - и снова запер за собой дверь. На маленьком окне комнаты я увидел решётку. Коек в комнате было три, на одной из них лежал мальчик моего возраста, а третья была свободной.
      - Славик! - представился мне мальчик и продолжил, - ты находишься в палате для самоубийц. Здесь нет поясов, верёвок, острых и тяжёлых предметов. Обед будут давать, если, конечно, он тебе положен, прямо сюда, но про ножи и вилки - забудь!
      И Славик рассказал про своё злоключение.
      В кинотеатрах Тбилиси тогда шёл знаменитый фильм: 'Фанфан-тюльпан'. Там, если помните, главного героя, которого играл знаменитый Жерар Филипп, вешают на ветке дерева, которая ломается, и герой остаётся жив. После этого фильма десятки ребят Тбилиси повторили подвиг Жерара Филиппа и лишь некоторые остались живы. К последним относился и мой сосед по палате - Славик. Он с друзьями, играя Фанфана-Тюльпана, повесился на ветке, которая показалась ему недостаточно прочной. Но знаний сопромата у Славика и его друзей оказалось недостаточно, и ветка упорно не хотела ломаться. Товарищи сперва тянули агонизирующего Славика за ноги, пытаясь всё-таки победить ветку, но вовремя поняли, что только усугубляют положение. Тогда они, используя табурет, с которого вешался Славик, добрались до ветки, пригнули её к земле, и освободили шею Славика из петли. Тот, конечно, был уже без сознания, но вовремя подбежали взрослые и спасли его. Славик показал мне красно-синюю полоску на шее:
      - Вот и держат меня здесь как какого-нибудь малахольного, всё из-за этой полосы. Выходит - самоубийца!
      Я в ответ что-то пробормотал про крысиный яд, но все мои секреты раскрыла лечащий врач по фамилии Горгадзе. Она вошла в комнату и спросила по-грузински:
      - Ак кантаридини вин далия? ('Кто здесь выпил кантаридин?').
      - Мэ! ('Я!') - как мне показалось, радостно ответил я, и привстал с койки.
      - Ты что, сумашедший? - переходя на русский язык, продолжала Горгадзе, - ты не знаешь, что от этого можно умереть? Откуда он у тебя?
      Я подробно рассказал технологию приготовления этого яда в домашних условиях.
      - Что, девочек хотел соблазнять? - допытывалась врачиха, так зачем сам выпил? Себя хотел возбудить, что ли? С потенцией плохо или с головой? И добавила:
      - Твоё счастье, что так много выпил. Жидкость обожгла слизистую пищевода, а также желудка, и начались сильные боли. Вот тебя и привезли сюда, промыли и прочистили. А выпил бы двадцать капель, болей не было бы, и яд всосался бы в организм. Тогда - конец! Ну, а теперь только будешь импотентом до конца жизни! - и, увидев мой испуг, успокоила, - шучу, шучу!
      Мне сделали несколько уколов и перевели в общую палату.
      - А ты, Демонфор, будешь лежать здесь, пока синяк не шее не пройдёт! Нельзя тебя в таком виде в нормальной палате держать. Придёт комиссия - сразу увидит, что повешенный!
      - Надо же, - подумал я, - в тбилисской больнице - де-Монфор! - и сразу позавидовал его фамилии. Я хорошо помнил по истории графа Симона де-Монфора, основателя первого парламента Англии, фактического диктатора страны в 13 веке. Вот бы мне такую фамилию! Но тогда имя пришлось бы менять - не может быть де-Монфор и Нурбей!
      И тут я вспомнил, что крестили-то меня именем 'Николай'! Ещё до школы, лет в пять, бабушка повела меня в Дидубийскую церковь крестить. Тайно от мамы - она же была членом партии и против этих 'отсталых обрядов'. Бабушка подобрала мне крестных отца и мать и повела в церковь. Я смутно помню всю процедуру своего крещения, только врезался в память эпизод, когда поп произнёс имя 'Николай'. Бабушка засуетилась, стала совать попу в карман рясы красную тридцатирублёвку (была, оказывается, и такая!) и подсказывать: 'Нурбей, Нурбей'!
       Но поп сверкнул на неё глазами и твёрдо произнёс: - 'Николай'!
      Нашла тоже, какую купюру совать попу - тридцать рублей, ведь это так напоминает тридцать серебреников! Да ещё советского кроваво-красного цвета! Но поп не предал устоев православной церкви, а то был бы я сейчас православным Нурбеем! Кошмар!
      А сейчас - в миру - Нурбей, а крещён - Николаем. И венчаться с таким именем можно и отпевать! И к фамилиям знаменитым подходит - граф Николя де-Монфор, барон Клаус фон-Шлиппенбах, или князь Николоз Бараташвили! Меня с детства привлекали звучные, благородные фамилии.
      Но я отвлёкся от темы. Полежал я в больнице ещё дней пять - были сильные рези в животе, а когда они прошли, меня выпустили. Стыдно мне было возвращаться домой, когда все знали, что я принял яд. Соседи отводили глаза, когда встречались со мной, очень немногие спрашивали, как здоровье. Я узнал неприятную новость - Владик с матерью Любой бросили свою комнату и переехали жить куда-то в другое место, куда - не знал никто.
      В школе привыкли к моим пропускам занятий и только облегчено вздыхали. Постепенно я пустил среди соседей легенду о том, что проглотил яд случайно.
      - Пахнет спиртом, - забиваю я им баки, - я и выпил, думал - настойка какая-нибудь. Оказалась - отрава!
      Сказанное было полуправдой, потому, что такое вполне могло бы случиться. К тому времени я уже сам готовил хороший спирт и на его основе делал различные напитки: ром, ликёры, настойки. И даже нелегально продавал кое-что из этого. Появилась нужда в деньгах, а возможности заработать их законно не было. В то время детский труд был запрещён. Вот и приходилось приторговывать напитками. В Грузии это было не в новинку. Рынок ломился от дешёвой чачи. Можно было зайти в любой двор, в том числе и наш, и спросить, кто торгует чачей. Но народу чача уже приелась, а попробовать необычные напитки - ром, ликёр 'тархун', или такую экзотику, как 'гремучий студень' или 'любовный напиток', всем хотелось.
      
      
      
       Дела дрожжевые
      
      Как-то бабушка принесла домой банку свежих дрожжей - пивзавод был рядом, и там почти бесплатно - пять копеек за ведро - отдавали эти дрожжи. Как я понял, дрожжи эти были побочным продуктом при производстве пива. Люди брали эти дрожжи для разных целей - кому-то они помогали избавиться от прыщей (в дрожжах много рибофлавина - витамина В2), другим помогали пополнеть. Не удивляйтесь, тогда для моды не худели, а полнели. Осенью, после летнего отдыха люди спрашивали друг друга:
      - Вы насколько поправились?
      'Поправиться' - это сейчас означает 'опохмелиться'; тогда это означало 'пополнеть'. Люди были настолько истощены, что полнота, как сейчас у некоторых африканских племён, считалась признаком красоты.
      - Мужчина полный, красивый : - часто слышал я в разговорах соседок.
      Итак, литровая банка дрожжей была передо мной. Сверху образовался достаточный слой прозрачного пива. Я попробовал и решил, что по вкусу - это почти настоящее пиво, только очень уж горькое. На ведро дрожжей литра два такого пива можно нацедить. Два литра пива за 5 копеек - это уже неплохо. Чтобы сделать вкус этого пива менее горьким, я насыпал в него немного сахарного песка. И - о чудо! - пиво 'закипело', стало мутным, пошла пена вверх, переливаясь через край банки. Я оставил его отстаиваться на ночь, а утром, когда попробовал его, мне показалось, что я пью вино - настолько крепким оказалось это пиво. Оказывается, я 'открыл для себя' древнейший биологический процесс - брожение. Теперь уже я сам пошёл на пивзавод и взял целое ведро дрожжей. Я подсыпал в это ведро понемногу сахарного песка и дожидался конца 'кипения' жидкости. Наконец, настал такой момент, когда добавка сахара уже не приводила к брожению, а жидкость становилась сладковатой на вкус.
       Заметил я и ещё одну особенность этой жидкости - я быстро пьянел, если даже выпивал только один стакан. Слышал я, что из такой спиртосодержащей жидкости - браги, получают чачу методом перегонки. Как химик-самоучка, я быстро освоил этот процесс и стал делать из браги достаточно крепкие напитки. После второй-третьей перегонки водка получалась крепче чачи и без запаха дрожжей.
      Так постепенно я пришёл к получению спирта-сырца в полупромышленных количествах, с использованием в качестве ёмкости для браги уже известного медного бака в ванной. Холодная вода по ночам начинала подниматься до нашего третьего этажа, что нужно было для охлаждения пара при перегонке. Неделю я сбраживал брагу, а в субботу, когда Рива сидела в комнате и не имела права ничего делать (как ортодоксальная иудаистка - тогда это было её новым увлечением!), я с вечера начинал гнать водку. Из ста литров браги получалось до трёх четвертных бутылей отличного восьмидесятиградусного спирта.
      Ортодоксальный иудаизм Ривы, начавшийся с приобретением христианского имени 'Римма', был мне весьма на руку. Всю субботу она почти не выходила из своей комнаты, а если уж выходила, то только бессильно повесив руки вдоль туловища и с печальным образом вековой еврейской тоски. 'Нурик, зажги свет, Нурик, потуши свет, Нурик, подай воды!' - только и произносила она умирающим голосом, и какое ей дело было до моей браги в медном баке. 'Субботу отдай Богу!' - эту еврейскую догму Рива теперь соблюдала жёстко, и плевать ей было на мою брагу и водку.
      Я понемногу попивал этот спирт, но мысль моя была занята возможностью его сбыта. Своих денег у меня не было, а у мамы и бабушки если их и можно было выпросить, то очень мало.
      И я начал экспериментировать. Настаивал на этом спирту все известные мне травы, делал из них смеси, пробовал и давал пробовать 'людям'. Из всего многообразия напитков успехом пользовались два: ром и ликёр 'Тархун'. Ром я приготовлял таким способом: грел сахар на огне в половнике до плавления и последующего потемнения. Сахар превращался в карамель, я грел дальше, пока карамель не начинала кипеть с сильным бульканьем. Пары карамели чаще всего загорались, я гасил пламя и выливал тёмно-коричневую густую жидкость в спирт. Добавлял кипячёной воды и доводил крепость до 50. В таком виде я и продавал ром. Подбирал по дворам бутылки, мыл их, разливал туда ром и перевязывал горлышко полиэтиленом. Продавал я ром чуть подешевле чачи, и люди брали этот деликатесный напиток, который не стыдно было даже понести с собой в гости. Чача же считалась уделом алкашей. Помню, 'пол-литра' чачи стоила около пятнадцати рублей, а я свой ром продавал по десяти. Сахарный песок в Тбилиси (продукты там были дешевле, чем, например, в Москве, - так называемый 'ценовой пояс' был другим) неочищенный, жёлтого цвета, стоил 60 копеек килограмм, а 80 копеек - рафинированный. Из килограмма сахара получались две пол-литры рома. Прибыль составляла более ста процентов.
      Ликёр 'Тархун' получился уникально вкусным напитком. На 80 градусном спирту я настаивал траву тархун (эстрагон), в Грузии очень распространённую и дешёвую. Затем разбавлял до 45 градусов и добавлял сахар 'по вкусу'. Получался зелёный напиток дивного вкуса и запаха. Позже я встречал 'фабричный' ликёр 'Тархун'. Не могу понять, чем так можно было изгадить напиток, чтобы превратить его в густую, маслянистую, пахнущую глицерином отвратительную жидкость, да ещё запредельной стоимости.
      - Будь проще, - говорил Лев Толстой, - и к тебе люди потянутся!
      Мой 'Тархун' был проще фабричного, и к нему действительно тянулись люди, хотя продавал я его по 20 рублей за бутылку. Водка в Грузии тогда стоила 22 рубля простая ('Хлебная') и 25 рублей - 'Столичная'. Но разве можно было сравнивать мой деликатесный зелёный 'Тархун' с 'рабоче-крестьянской' водкой! В то время принести с собой водку в гости считалось оскорбительным для хозяев. А ром, ликёр - пожалуйста!
      И ещё одну уникальную находку сделал я в своих экспериментах по напиткам. Я попробовал приготовить мармелад, но не на воде, а на моём спирту. Желатин, агар-агар, восьмидесятиградусный спирт, любой сироп - всё это нагревается на огне, но не до кипения, выдерживается, а затем разливается по формочкам и охлаждается. Потом готовые 'конфеты' обсыпаются сахарной пудрой, чтобы не слипались.
      Назвал этот продукт я 'гремучим студнем', как когда-то Нобель свой динамит. По вкусу это был обычный мармелад, только чуть более 'острого' привкуса. Но после двух-трёх конфет человек пьянел, как от стакана водки. Чем это было вызвано, я так и не понял - то ли компоненты мармелада усиливают действие алкоголя, то ли конфета рассасывалась медленно и лучше усваивалась. 'Гремучий студень' очень пригодился мне уже гораздо позже, во время Горбачёвско-Лигачёвского сухого закона. Я безбоязненно носил эти 'конфеты' даже на кафедру, и с чаем они 'врезали' не хуже, чем водка. Но наладить производство 'гремучего студня' уже тогда, несмотря на многочисленные предложения открыть 'гремучий' кооператив, я не решился. А то, глядишь заделался бы вторым Березовским, только по 'гремучей' линии! Так вот, возвращаясь к детству, могу сказать, что в последних классах школы я в деньгах не нуждался.
      Прозвище моё из 'Курдгела' ('Кролика') изменилось на 'Химика'.
      - Возьмём у Химика бутылку 'коричневой' и бутылку 'зелёной'! - можно было услышать в определённых кругах населения нашего микрорайона. Так почему-то прозвали соответственно, мой ром и мой тархун. 'Микрорайон', или по местному 'убан' наш назывался 'Клароцеткинский', по названию известной улицы им. Клары Цеткин, бывшей Елизаветинской, где я жил.
       Но занятие торговлей мне не понравилось, даже несмотря на доходы. Дело в том, что торговля портит людей, занимающихся ею - 'торгашей'. Я заметил, что, продавая напитки, готов был заработать даже на товарищах, что деньги начинали становиться главным в жизни. И я бросил это 'нечистое' занятие.
      И вспомню ещё одно актуальное применение дрожжей, которое я им нашёл. Дело в том, что наш туалет во дворе не давал мне покоя. Меня даже не столько беспокоил запах, к которому я уже привык; это грязное сооружение с выгребной ямой похоронило легенду о чистой любви, которую хоть кто-то ко мне питал. Со временем я очень сожалел, что так обидел Владика, и невольно толкнул его на непростительный протестный поступок. Я очень скучал по нему, но сделать уже ничего было нельзя - я даже не знал, где он теперь живёт.
      Я бы мог поджечь или взорвать туалет, но за это могли бы серьёзно наказать. Поэтому я избрал другой путь - я решил утопить ненавистное мне место в дерьме. Летним вечерком я как-то вылил в выгребную яму туалета два ведра свежайших дрожжей. Через пару дней полдвора было уже залито пенящимся дерьмом, а яма всё продолжала и продолжала бродить :
      Но хоть я и думал, что больше никогда не увижу Владика, это оказалось не так. Уже после окончания института, я как-то вечером возвращался с тренировки и вдруг близ моего дома дорогу мне преградил улыбающийся гигант под два метра ростом и килограмм на 120 весом, спортивного сложения. Гигант не давал мне пройти и всё улыбался. Я уже решил, что сейчас будут меня бить, но он произнёс:
      - Что, Нурик, не узнаёшь меня?
      Боже, да ведь это Владик! Только по озорным голубым глазам я и узнал своего изгнанного друга детства. Мощный торс, ноги как тумбы, толстая шея, круглые щёки и сломанный нос - всё это было чужое. А вот глаза - свои, родные!
      - Владик, 'твою мать', ты ли это? Тебя не узнать!
      - Маму не трогай! - со смехом ответил Владик, - вот я стал таким. Мастер спорта, чемпион Грузии по боксу в тяжёлом весе! А к спорту ты меня приобщил, - добавил Владик.
      Мы оба одновременно вздохнули и, видимо, подумали об одном и том же - до чего же мы были близки когда-то и насколько чужими стали друг другу сейчас. Я никакими ухищрениями фантазии не мог бы представить этого Гаргантюа, нежно и страстно целующего меня и просящего: 'женись на мне!'. Владик, видимо, понял мои мысли и подал руку.
      - Ну, пока, рад был видеть тебя! - Он хотел сказать ещё что-то, но только махнул рукой.
      - И я тоже, Владик! - ответил я, и мы разошлись. Он не оставил ни адреса, ни телефона, не дал никакого намёка на возможную встречу. Что прошло, то прошло :
      
       Выпускной вечер и экзамены
      
      Наконец, подошла к концу школа. Противоречивые чувства оставила она у меня. Хотя я 'свой позор сумел искупить', но, как говорят, 'осадок остался'. Нет тех слёз умиления, которые проступают у некоторых при воспоминании о школе. В последнее время я общался почти только с вновь пришедшими к нам в 11 класс из других школ Зурабом Асатиани и Женей Фрайбергом. Учились они посредственно, но они не были свидетелями моего позорного прошлого. Для них я был штангистом-перворазрядником и отличником учёбы, то есть человеком уважаемым.
      Я сам первый подошёл к Зурабу и сказал:
      - Приветствую, князь! - я знал, что его фамилия - княжеская.
      - Приветствую вас! - напыщенно ответил мне князь и продолжил, - я знаю, что вы потомок великого Дмитрия Гулиа, вы - уважаемый человек!
      Я намекнул ему, что дедушка мой по материнской линии был графом, и после этого Зураб называл меня только 'графом'. К нам присоединился 'новенький' Женя Фрайберг, которого мы, не сговариваясь, назвали 'бароном'. Так мы и встречались обычно втроём, разговаривая на 'вы' и с произнесением титулов, как в каком-нибудь рыцарском романе:
      - Приветствую вас, граф!
       - Моё почтение, князь!
      - Мы рады вас видеть, барон!
      К остальным одноклассникам мы относились снисходительно и высокомерно, безусловно, не на 'вы'. От них же требовали непременного 'батоно', а желательно и произнесение титула. И Зураб и Женя были рослыми, физически и духом крепкими ребятами. Мы могли дать отпор любому непослушанию. Между собой мы называли других одноклассников 'глехи', что переводится как, 'простонародье', 'крестьяне'.
      Учителя чувствовали такую дискриминацию, знали наши 'титулы', но тушевались и не вмешивались. Только Шуандер как-то издевательски произнёс:
      - А ну-ка вызовем мы к доске нашего графа, пусть он расскажет нам про подвиги грузинских князей! - но тут же осёкся, заметив мой вызывающий прямой взгляд ему в глаза. Он понял, что я могу отказаться от роли его помощника, и у него будут проблемы с 'Историей Грузии'. А может, он вспомнил про йодистый азот и звуки: 'Бах!' и 'тах-тах - тах - тах!', которые могут повториться. И если потом он и называл меня графом, то казалось, что это было совершенно серьёзно.
      Может, мой 'титул' оказал своё влияние на тройку по конституции, которую он мне поставил при пересдаче; но скорее, тут был только расчётец :
      Вспоминается ещё случай с учительницей-словестницей - Викторией Сергеевной. Как-то она рассказывала нам про поступок советского машиниста, которого фашисты силой заставили вести поезд с их солдатами и танками куда им надо было. Так вот, желая устроить аварию, машинист выбросился на ходу поезда. Это был эпизод из какого-то патриотического произведения, которое мы 'проходили'. Виктория Сергеевна спрашивает класс:
      - Машинист выбросился из поезда, что должно случиться с поездом? - и не слыша ответа, пояснила, - поезд после этого сойдёт с рельсов и будет крушение. Ведь машинист должен постоянно 'рулить' поезд, чтобы его колёса шли по рельсам!
      Класс замер, ведь даже двоечники понимали, что 'рулить' колёсами паровоза, да и всего поезда не под силу никакому машинисту. Колёса поезда просто не поворачиваются. Но как же тогда поезд действительно удерживается на рельсах и не сходит вбок на поворотах? И я поднял руку. Встав, я пояснил словеснице, что поезд без машиниста не сойдёт с рельсов, потому, что у колёс по бокам есть реборды, которые и удерживают их на рельсе. И не 'рулит' машинист поездом, потому что, во-первых, там нет руля, а во-вторых, колёса не могут повернуться - они закреплены на осях жёстко.
      - Всё наш 'граф' знает! - презрительно сказала на весь класс Виктория Сергеевна, - даже паровозы. Лучше бы вёл себя поскромнее!
      А вскоре после этого была контрольная - сочинение на свободную тему. Я выбрал тему по своему любимому 'Фаусту' Гёте. Изучал снова это произведение по подстрочному переводу, который имелся в нашей домашней библиотеке, чтобы не упустить какую-нибудь 'тонкость' на немецком языке. В результате - четвёрка, несмотря на отсутствие грамматических ошибок.
      - Тема эта неактуальна, - пояснила Виктория Сергеевна, - 'Фауст' устарел для советского человека, это тебе не 'Как закалялась сталь'! Молодцы ребята и девочки, которые выбрали эту тему!
      Учителя, будьте же принципиальны, ведь ученики вырастут и всё вспомнят про вас!
      На экзаменах я не стал 'выпендриваться' и сдал всё на пятёрки.
      Наступил выпускной вечер. Это был не бал, как теперь это вошло в традицию, а ужин с обильной выпивкой, что было предпочтительнее для учителей и родителей. Активисты-родители собрали с нас деньги и устроили ужин отдельно для нашего класса в доме напротив школы, принадлежащем вместе с садом одному из родителей наших учеников. Большой стол был поставлен в саду под виноградником, на котором закрепили электролампочки.
      Бочка с вином стояла в сарае, и вино носили на стол, набирая его в кувшины. Пригласили учителей, которые вели у нас занятия последние годы, конечно же, классного руководителя, активистов-родителей, и одного из завучей, который оказался уже достаточно пьян.
      Первый тост предоставили завучу Баграту Сократовичу, как начальнику. Завуч был огромен, толст, со зверским выражением лица, и прозвище ему было - Геринг. Глаза его постоянно были налиты кровью, особенно, когда выпьет, то есть и сейчас. Он поднялся, чуть не опрокинув стол, и медленно, значительным голосом произнёс тост, но совсем не тот, что от него ждали.
      - Сегодня вы получили эту грязную бумажку, - сказал он с таким презрительным выражением лица, что в мимике ему бы позавидовал сам Станиславский, - но не думайте, что вы с этой бумажкой умнее, чем были без неё. Какими дураками вы были, такими и останетесь! За исключением, может, трёх-четырёх, - исправился завуч, поняв, что перегнул палку. - Главное, как вы себя покажете в жизни, чего добьётесь. И не надейтесь, что эта грязная бумажка (он, видимо, имел в виду аттестат), вам поможет стать достойными людьми!
      И Геринг, испив огромный бокал, грузно сел на свой табурет. За столом установилась гробовая тишина. Только классный руководитель, учительница английского языка Эсфирь Давыдовна, робко высказала мнение, что уважаемого батоно Баграта надо понимать иносказательно, что он хотел сказать совсем другое :
      Тут я почувствовал, что наступило время моего высказывания о школе, больше я это не сумею сделать при всех присутствующих лицах. Я поднялся с бокалом и громким, авторитетным голосом ('граф', всё-таки!) произнёс:
      - Я уже не ученик, и от уважаемых учителей и завуча больше не завишу. И поэтому не сочтите за лесть то, что я скажу!
      Разволновавшиеся, было, учителя, успокоились, услышав слова о лести. Не дождётесь!
      - Я считаю, что уважаемый Баграт Сократович, как всегда, прав. Недаром он поставлен начальником и лучше других знает и людей и учебный процесс! - Геринг поважнел так, что стал похож на потолстевшего Гитлера. - Я расскажу про мою грязную бумажку, то есть аттестат. У меня все пятёрки, но по Конституции СССР - тройка!
       Шуандер опустил глаза, утопив свой взгляд в вине.
       - Может ли такой ученик иметь почти все пятёрки, справедливо ли это? Как можно не зная Конституции СССР, даже не сумев её пересдать в одиннадцатом классе, получить пятёрки по всем остальным предметам? Это аполитично, тем более, все знали, что мои предки были графами - эксплуататорами народа! Я считаю, что аттестат мой - это несправедливая грязная бумажка. Но, как пожелал наш батоно Баграт, я постараюсь и с этой грязной бумажкой стать достойным человеком. Спасибо ему за тёплые напутственные слова! - и я, стоя, выпил свой бокал.
      Нектаром показалось мне это кислое вино 'Саперави', я сумел высказать то, что я о них думаю, о моих наставничках. Могу считать себя отмщённым, как граф (надо же - и он граф, хотя и 'липовый'!) Монте-Кристо.
      Тосты, которые следовали после моего, показались мне жалким блекотаньем, я их слушать не стал, и мы - князь Асатиани, барон Фрайберг и я - захватив с собой закуски, отправились в сарай, поближе к бочке с вином. Препятствовать этому никто не стал, более того, как мне показалось, что за столом облегчённо вздохнули.
      - Что с этими 'глехами' сидеть, недостойно для нас это, - заметил князь, и мы одобрительно закивали, - тем более, здесь ближе к первоисточнику! - и он указал на бочку.
      Скоро к нам присоединился и Геринг, настоящей фамилией которого была Мегвинет-ухуцеси, что означает должность царского виночерпия. Это безусловно княжеская фамилия и Геринг заслуживал своей фамилии - мне кажется, что он один мог бы выпить целую бочку.
      - Ребята, я вам так скажу, - продолжил он в сарае, - я хоть и грузин и предки мои для Грузии немало сделали, не оставайтесь здесь, уезжайте лучше в Россию, там воздух чище, там дышать легче! А лучше - бегите, если сможете, за границу - в Европу, Америку, Австралию - там настоящая жизнь. У нас в Грузии сейчас гниение, а не жизнь! - И Геринг, могучий Геринг, заплакал :
      Тогда я подумал, что он преувеличивает. Но наступит время, когда я пойму, насколько он был прав, и буду благодарен за совет - бежать в Россию. За границу я не ушёл - но туда уехали мои ученики. Я 'прирос' к России, - 'отечества и дым мне сладок и приятен'!
      Под утро я, шатаясь, еле дошёл домой. Меня проводили князь и барон, более устойчивые к вину. Геринг так и заснул в обнимку с бочкой, и поднять его не было никаких сил.
      - Всё, - подумал я дома, - со школой покончено, нужно срочно стряхивать с себя старую кожу, как это делают змеи. Сейчас говорят - 'изменить имидж'. Чтобы со всем старым было покончено, чтобы начать новую свежую жизнь!
      Я выбросил мои стиляжьи 'тряпки', подстригся под 'полубокс', сбрил идиотские усики. Без волос, усиков и глупой, уродующей одежды, я стал, наконец, похож на спортсмена-силовика.
      - Фу, - брезгливо заметила мама, - у тебя шея толще, чем голова!
      - Ничего,- ответил я, - не шея на голове держится, а голова на шее!
      Я надел трикотажную рубашку - 'бобочку', чёрные стандартные брюки, спортивные ботинки-штангетки. Часы надел, как люди, на левую руку. В таком виде я и пошёл на собеседование к проректору Сехнишвили, который сделал тогда какую-то отметку напротив моей фамилии.
      Вступительных экзаменов было целых пять. Я получил по первым четырём пятёрки и без страха пошёл на последний экзамен по математике (устно). Всегда имея пятёрки по математике, я не очень её боялся, тем более по физике получил пять с двумя плюсами.
      Но молодой преподаватель, который потом вёл у нас математику и всегда ставил мне 'отлично', на сей раз почему-то 'заартачился', стал говорить, что я не понимаю мною же написанного, и уже ставил 'удовлетворительно'. Тогда я, как меня учили бывалые люди, громко и серьёзно потребовал:
      - Я требую проэкзаменовать себя на комиссии, я имею право на это!
       Преподаватель стушевался, стал перебирать какие-то бумаги и заглядывать в них. Затем, неожиданно пошёл на попятную и спросил:
      - А какую же оценку вы хотите?
      - Только 'отлично', как я и получил по всем остальным предметам! - твёрдо и, глядя в глаза преподавателю, ответил я.
      - Хорошо, хорошо, будет вам 'отлично'! - и преподаватель проставил мне в лист эту оценку.
      Что сыграло свою роль в такой метаморфозе математика, не знаю. Может быть, мои отличные оценки по предыдущим экзаменам, или уверенность, с которой я потребовал комиссию. А может быть и тот значок, что проставил проректор около моей фамилии на собеседовании :
      
       Летние испытания
      
      Я хоть и изменил имидж, прошлое пока преследовало меня. После экзаменов я, как обычно, поехал на отдых в Сухум, на сей раз всего недели на две - больше времени не оставалось. Взял с собой резиновые эспандеры, чтобы не потерять спортивную форму.
      Весь день я проводил на пляже, то плавая, то делая 'стойку' на руках, то занимаясь с эспандерами. К тому времени я имел вполне спортивную фигуру и мышцы, какие только можно было 'накачать' без анаболических стероидов, которых тогда не знали. У меня не было ни капли жира под кожей - по мне можно было изучать анатомию, и тонкая 'осиная' талия - 56 сантиметров в обхвате. Как-то на пляже ко мне подошёл фотограф и предложил бесплатно сфотографировать меня:
      - Три штука - тебе, один большой штука - мне, на выставка! Идёт? - предложил фотограф.
      Он поставил меня в позу культуриста с согнутыми в локтях руками и сжатыми кулаками, щёлкнул несколько раз затвором.
      Назавтра, идя на пляж, я увидел на доске с фотографиями свой большой портрет. Фотография получилась на славу - я никогда не думал, что выгляжу столь внушительно. 'Рисующий' солнечный свет подчёркивал рельефность мышц. Фотограф сдержал своё обещание и дал мне три фотографии 9х12, одна из которых сохранилась у меня до сих пор. Когда у меня плохое настроение, я иногда смотрю на эту фотографию - красивое телосложение, рельефные мышцы, гордое надменное выражение лица супермена! После этой фотографии мне лучше было не глядеть сейчас на себя в зеркало - откуда взялся этот 'дед' с желчным лицом и мешками 'хорошо прожитых лет' под глазами?
      После выставления моей фотографии на пляжной доске, мои акции на пляже серьёзно выросли. Утром же ко мне подошла симпатичная, невысокая, спортивного вида девушка.
      - Я - акробатка первого разряда, зовут меня Нина,- представилась девушка, - я москвичка, учусь в МАИ на четвёртом курсе, - добавила она, знакомясь.
      - А я штангист того же разряда и только что поступил в Политехнический в Тбилиси, - представился я, вставая.
      Нина была поражена, узнав, что мне всего семнадцать лет, она была уверена, что мне лет двадцать пять, не меньше. Мне всегда давали возраст больше реального, даже сейчас :
      Нина предложила мне 'выжать' её на вытянутых руках, ну, а она попробует сделать на моих руках 'стойку'.
      - Только сам держи моё равновесие, я этого сделать не смогу - предупредила она. Нина весила не более пятидесяти килограммов, это была 'пушинка' для меня. Я поднял её на вытянутые руки, и Нина медленно, по-силовому, вышла в стойку. Пляж зааплодировал. Мы постепенно усложняли нашу программу, превратив наше пребывание на пляже в шоу для отдыхающих. Когда силовые упражнения надоедали, мы отправлялись плавать, плавали часами.
      Плавая с Ниной, я заметил, что она заигрывает со мной, щупает меня за бока и ноги, обнимает за спину и приказывает 'буксировать' её. Она нравилась мне, но я боялся её. Боялся, что прояви я какую-нибудь инициативу, она, как Фаина, обзовёт меня подонком. Поэтому после пляжа я отправлялся прямо домой, не реагируя на предложения Нины встретиться вечером на танцплощадке. Танцплощадки я боялся как огня - я не умел танцевать и боялся опозориться.
      Так подошло время моего отъезда домой - билет был уже куплен. Но когда я сообщил Нине о том, что завтра уезжаю, она повела себя, на мой взгляд, неадекватно.
      - Как уезжаешь, значит, я с тобой потеряла целую неделю! - сердито сказала она и даже привстала с песка, - я думала, что ты так осторожно кадришь меня, а тебе, выходит, вовсе не нужна женщина! Давай пройдёмся! - предложила она.
      Мы вышли в тенистую аллею, где почти не было народа.
      - Что же ты так подвёл меня, ведь я рассчитывала, что ты пробудешь до конца августа и мы успеем, - она замялась, - пожить вместе, как люди! Ну, ты даёшь! - возмущённо закончила она.
      Вдруг она неожиданно обернулась и спросила:
      - Завтра, а когда?
      Я понял, что она спрашивает про отъезд, и ответил:
      - Поздно вечером, около двенадцати ночи.
      - Тогда мы успеем! - быстро проговорила Нина, и, нагнув мою голову к себе, поцеловала в губы.
      Я вспомнил порывистые и страстные поцелуи Владика, но это было совсем другое. Нина втянула мои губы в свои и начала водить по ним языком, пытаясь раздвинуть их и проникнуть в рот. Я, не понимая этой 'техники', плотно сжал рот и даже стал отталкиваться от неё.
      Нина отодвинула своё лицо и посмотрела на меня серьёзными глазами.
      - Ты что, нецелованный? - с жалостью спросила она.
      Я ответил уклончиво - и да, мол, и нет. Мне, конечно же, стыдно было признаться, что я сам целовал только девочку в раннем детстве, и уже потом меня самого целовал несовершеннолетний мальчишка.
      - Да ты, никак, гомосексуалист! - вдруг сообразила Нина, - у вас на Кавказе много таких! Скажи, ты с мужиками трахался? - заглядывая в глаза, спрашивала Нина.
      Я почему-то густо покраснел и опустил голову.
      - Нет, ты ошибаешься, я не гомосексуал, я хорошо знаю, что это такое! - пытаясь оправдаться, использовал я устаревший термин, знакомый мне по 'Мужчине и женщине'.
      - 'Лист'! - жёстко добавила Нина, - Гомосексуалист, или педераст, если тебе так понятнее! - Господи, думала, что нашла здорового мужика, а нашла подружку! Слушай, подружка, не подходи ко мне больше, хорошо! А других девушек, которые будут к тебе подкатывать, впредь предупреждай, что ты не по их части! Так будет честнее, чем морочить им голову не по делу!
       Она отошла, оглядела меня на прощание и сказала:
      - Надо же, дал Бог такое тело педику! А я-то, дура, потеряла столько времени на юге!
      Мы расстались. Я пошёл домой, заперся в библиотеке и стал читать энциклопедию про гомосексуалов - а вдруг Нина и впрямь права. Ночью я даже всплакнул - что-то мне не везёт с женским полом. Чем-то я не такой, не пойму только чем.
      А назавтра, в день отъезда, мне, оказывается, было подготовлено испытание на 'вшивость'. Утром я пошёл на Сухумский 'медицинский' пляж, где купаются голыми. Не путать с нудистским пляжем - на медицинском голыми купаются только однополые - мужчины на одном пляже, а женщины - на другом. Между этими пляжами стояла деревянная стенка с множеством отверстий, проделанных с мужской стороны, и заткнутых ватой - с женской. Я решил ещё раз посмотреть, отличаюсь ли я чем-нибудь от других голых мужчин.
      Я разделся, оставил свою одежду в шкафчике и вышел на пляж, в чём мать родила. Впервые я показался в общественном месте в таком виде. С интересом я стал осматривать голых мужчин и нашёл, что большинство из них здорово от меня отличались. Тонкорукие и тонконогие пузатые фигуры с висячим микроскопическим 'хвостиком' производили каррикатурное впечатление. Я-то из голых мужчин видел только моих коллег-штангистов в душевой. На медицинском пляже я здорово разочаровался в мужчинах.
      Лёг на песок, подставив спину солнцу. Почувствовал под собой тёплый, ласковый песок. Эрекция не заставила себя долго ждать, а вот конца её я так и не дождался. Тёплый песок щекотал определённые нервные окончания, и кровь всё приливала и приливала куда надо, повышая давление до критического :
      Спина начала уже было подгорать, перевернуться нельзя - я не заметил на пляже ни одного мужчину с моим состоянием 'хвостика'. А вдруг это страшно неприлично, или за это могут публично осрамить или арестовать? И я решил спасаться в воде. Развернувшись в сторону моря головой, я медленно, как морская черепаха, пополз к морю. Оглянувшись назад, я с ужасом увидел, как позади меня остаётся глубокая борозда, как после плуга. Возле берега я вскочил и стремглав бросился в спасительное море.
      От прохладной воды эрекция быстро прошла, но я хотел, чтобы свидетели моего бегства успели уйти с пляжа. Около часа я плавал туда-сюда, заплывая на женскую территорию моря. Но она не была огорожена, море было общим, и я без опасения проплывал мимо купающихся женщин, белые ягодицы которых были хорошо видны сверху. Не удовлетворяясь увиденным сверху, я подныривал под плывущих женщин, разглядывая их снизу. Но без маски или специальных очков разглядеть что-либо отчётливо не удавалось.
      Наконец, я закончил своё сексуальное плаванье и вышел на берег. Проклятая борозда ещё оставалась на песке, и я стал ногами засыпать её. И тут вдруг, как Мефистофель явился моему любимому Фаусту, мне явился некий улыбающийся человек лет тридцати пяти. Он подошёл ко мне, заботливо взял под локоть и сказал:
      - Боже мой, вы живы и целы! А я уже думал, что вы утонули! Ну, разве можно столько плавать, вы же переохладитесь! Я на вас сразу обратил внимание - у вас такая красивая фигура! Нет, чтобы не простудиться, надо выпить немного. Позвольте пригласить вас в эту забегаловку на пляже! - и он уважительно повлёк меня к киоску на пляже, возле которого стояло несколько столиков под зонтиками.
       Выпить меня не надо было уговаривать, это - всегда, пожалуйста!
      - Вот, наконец, встречаю порядочного интеллигентного человека. Точно, благородного происхождения! А то одни 'глехи' вокруг! - думал я, идя с новым знакомым к киоску.
      Меня удивило, что продавец поздоровался с моим спутником: 'Салами, Миша!', и, не ожидая заказа, подал ему бутылку вина 'Салхино' с двумя стаканами. Я никогда не пил 'Салхино', но знал, что оно всегда завоёвывает 'Гран-При' на выставках.
      - За знакомство! - сказал мой новый приятель и чокнулся со мной, - меня зовут Миша, можешь называть меня по имени и на 'ты', я ещё молодой! - засмеялся он.
      - А я - Николай! - назвал я себя, считая неуместным произносить своё турецкое имя.
      - Ника, значит! - Можно я буду называть тебя 'Ника'? - спросил Миша.
      Я знал, что в Грузии Николаев так чаще всего и зовут, правда, чисто по-грузински - 'Нико', но культурные обрусевшие грузины так и произносят 'Ника'. Я пригубил 'Салхино' и был поражён его вкусом и запахом. 'Салхино' - красное вино ликёрного типа, очень сладкое, такое и не пьют в Грузии. Но его вкус и запах - это сказка, сладкая, душистая сказка! Это нектар, амврозия, наших богов - обязательно попробуйте настоящее 'Салхино', если вы ещё не пили его!
      От бутылки слегка креплёного 'Салхино' приятно закружилась голова, захотелось отдыхать в тени и беседовать с приятным человеком. Воспоминания от Нины исчезли, как будто её и не было вовсе.
      - Ника, давай пойдём в баню и смоем этот песок, соль, пот и тому подобное. А потом зайдём в ресторан и выпьем. Я тебя приглашаю! - предложил Миша, и я, естественно, согласился. Мы вышли на улицу, Миша остановил машину, мы сели.
      - К центральным баням! - сказал Миша водителю.
      - Ты был когда-нибудь в этих банях? - спросил Миша, на что я ответил, что ещё ни в каких банях вообще не был и моюсь дома.
      Миша рассмеялся и заметил, что бани не только для того, чтобы там мыться. Я не понял, чем ещё можно там заниматься, а водитель громко рассмеялся. Вскоре мы подъехали к незнакомому мне зданию сухумской бани, вышли, и водитель пожелал нам успехов.
      В бане Миша уверенно повёл меня куда-то по коридорам, пока мы не пришли к двери с красными плюшевыми портьерами.
      - Это 'люкс', - сказал мне Миша и подошёл к дежурному в белом халате. Тот поздоровался с Мишей и согласно кивнул на его короткие слова.
      - Пошли! - как-то поспешно повёл меня Миша, и мы зашли в номер, где была большая ванна, душ, каменное ложе, видимо для массажа, раздевалка, и маленькая комната отдыха со столом, стульями и койкой. Мы не успели раздеться, как в дверь постучали и вошёл дежурный в халате, неся в руках поднос с бутылкой того же 'Салхино' и парой крупных красивых персиков.
      Мы быстро выпили по стаканчику вина, и пошли в душевую. Я заметил, что движения у Миши стали какими-то нервными и поспешными, он был серьёзен. Мне же было хорошо, и я улыбался.
      - Давай, сперва я потру тебе спину, а потом ты мне! - скороговоркой предложил Миша. Мне не очень хотелось мыться с мочалкой, но я согласился. Миша поставил меня к стенке, велел опереться на неё руками, и быстро протёр мне спину мыльной мочалкой.
      - Теперь ты меня! - как-то нервно сказал Миша, вручил мне намыленную мочалку, а сам упёрся руками в каменное ложе, и, согнувшись в три погибели, подставил мне спину. Я начал мылить ему спину, подражая его движениям.
      - Плечи, плечи! - попросил Миша, и я потянулся мочалкой к его плечам.
      Вдруг он неожиданно обхватил меня правой рукой сзади за талию и прижал к себе. Неожиданно я ткнулся 'причинным' местом в его ягодицы, и эрекция возникла почти мгновенно. Я пытался отодвинуться назад, но Миша упорно прижимал меня к себе.
      Голова моя пошла кругом, но я тут же понял всё. Миша - педик! Как я только сразу не догадался! Так вот о чём говорили и Фаина и Нина! Вот, оказывается, моя участь и судьба - педики!
      - Нет, шалишь! - подумал я и оттолкнулся от Миши.
      Миша обернулся, и я увидел его совершенно безумное лицо.
      - Ника, Никуша, прошу, не гони, трахни меня, никто никогда не узнает! - Миша лихорадочно пытался схватить меня за 'хвостик', но я увёртывался.
      - Так ты - гомосексуал? - задал я ему, казалось бы, совершенно ненужный вопрос.
      - А как ты думаешь? - нервно сказал Миша, - как Чайковский, Чабукиани, Жан Маре, да и половина вообще всех артистов, даже Ленин. Чем, думаешь, занимался он в шалаше с Зиновьевым? Ничего плохого в этом нет, повторяю, никто не узнает, а я заплачу тебе! Хорошо заплачу!
      - Пора сматывать удочки, - подумал я и даже не смыв мыла, стал экстренно одеваться.
      Миша с мыльной спиной стал хватать меня за руки и угрожать:
      - Сейчас позову дежурного и скажу, что ты хотел меня изнасиловать! Знаешь такую статью - 121-ю - 'Мужеложство'? В тюрьме будешь сидеть! - пугал он меня, сам не веря в свои угрозы.
      - Дурень ты, Миша! - сознавая своё превосходство в силе, спокойно сказал я ему, - я несовершеннолетний, хотя и выгляжу старше, у меня и паспорта-то нет! Статью назвать? - спросил я его, и, одевшись, вышел из номера. Миша, голый с падающей со спины пеной, стоял неподвижно, как вросший в пол.
      В коридоре ко мне подошёл дежурный. Заметив, что я в 'растрепанных' чувствах, он спросил: 'Что ничего не вышло?'
      - А что должно было выйти? Вы знаете этого человека? - приступился я к нему.
      - Кто же в Сухуме не знает Мишку-пидора, небось, он тебя на пляже 'снял'? - ответил дежурный, - он почти каждый день приводит нового. Но он богатый и очень опасный человек, если вы поссорились - берегись!
      - Молодец я, что не назвал ему фамилии и города, где живу! - подумал я, - наконец, начал умнеть!
      Я вышел из бани и поспешил домой. А вечером поезд уже мчал меня в Тбилиси, изрядно поумневшего и набравшегося опыта. Жаль, но марочное 'Салхино' я с тех пор пить не могу. Мне теперь кажется, что этот приторный вкус и запах по душе только сексуальным извращенцам.
      
      
      
      
      
       Глава 2. Мои 'университеты'
      
      
      
       Студент первых курсов
      
      
      
      Клянусь, я не заимствовал название этой главы у великого пролетарского писателя Максима Горького. Как, собственно, и название первой главы. Сравните и сами убедитесь. Слово 'университеты', например, у меня в кавычках, а у великого - нет! Хотя ни у него, ни у меня, университетов, в буквальном смысле этого слова, не было. У меня - потому, что я учился не в университете, а в Грузинском политехническом институте, и это не одно и то же!
      Когда я силюсь вспомнить, чем же примечательны были мои первые годы в политехническом, то, прежде всего на ум приходит спорт, потом женитьба, и только после всего этого - учёба.
      Учёба не требовала от меня никаких усилий. Почти все предметы, я изучал с интересом и поэтому легко, а 'Историю КПСС', которая не вызывала ни малейшего интереса, я сумел вызубрить наизусть. Память в молодые годы была 'ещё та'.
      Я знал, что стипендию мне дадут только в случае исключительно отличных оценок в сессии, и поэтому именно их я и получал. Дело в том, что стипендию у нас давали только в том случае, если доход на каждого члена семьи получался менее 300 рублей. Мама моя - ассистент ВУЗа, получала 1050 рублей, бабушка - 360 рублей пенсии, и на троих получалось аж под пятьсот рублей. Только в случае одних пятёрок в сессию мне полагалась стипендия, причём повышенная. Мои шикарно одетые и разъезжающие на своих машинах сокурсники приносили справки о нищенских доходах родителей-артельщиков и 'забронировали' себе стипендию при любых оценках. Ну, кто дал бы справку о его доходах подпольному цеховику, спекулянту, мошеннику и.т.д.! А работать тогда должны были все - иначе ты тунеядец. Вот и приносили справки о работе на полставки сторожем, дворником и тому подобное.
      За всю учёбу в ВУЗе я не получил ни одной четвёрки, ещё бы - без стипендии мне пришлось бы переходить на вечернее отделение, чего не хотелось. А повышенная стипендия - 550 рублей тогда была примерно равна 60 долларам, и при тогдашних ценах (красная икра - 35 рублей за килограмм, столичная водка - 25 рублей за бутылку, проезд на трамвае - 20 копеек и т.д.) на неё вполне можно было прожить. Тем более икру я не ел - она мне опротивела ещё в детстве, водку готовил сам, а за трамвай платил не 20 копеек, а 3 копейки. Поясню последнее.
      Дело в том, что монеты достоинством в двадцать копеек и в три копейки имели точно одинаковые диаметры и реверс (то, что всю жизнь называлось 'орлом'). И только аверс (где написано достоинство монеты) и цвет были разными.
      Я достал немного ртути (в то время её можно было похитить даже в ВУЗовской химлаборатории) и амальгамировал трёхкопеечные монеты. То есть, я натирал их тряпочкой с ртутью, и монеты приобретали серебристый цвет. Если такую монету показать 'орлом', то никакого отличия от двадцатикопеечной не было. В трамвае я показывал народу такую монетку орлом и бросал её в кассу, а потом уж отрывал билет.
      О вреде ртути тогда не говорили - это сейчас поднимают страшный шум, если вдруг в еде находят хоть капельку ртути. Авторитетно заявляю всем, что при приёме внутрь ртуть не токсична! Дышать её парами не стоит, а глотать - пожалуйста, сколько влезет!
      У нас на 'том дворе' жил бывший 'зек' - Рафик, который на зоне работал на ртутных приисках. Так вот эту ртуть на работе он каждый день пил килограммами, а, приходя домой, переворачивался вверх ногами и выливал содержимое в таз. Потом он продавал ртуть скупщикам, которые перепродавали её частным зубным врачам. В те годы были очень распространены медные и серебрянные пломбы, материал (амальгама) для которых готовится на ртути. Две медные пломбы, поставленные мне более полувека назад, прекрасно держатся у меня в зубах и сейчас, а каков век пломб нынешних - вы сами прекрасно знаете.
      Монета, натёртая ртутью, недолго оставалась серебристой - ртуть выдыхалась и золотистый цвет возвращался. Поэтому у меня в комнате стояло блюдце с ртутью и монетами, плавающими в ней как кусочки дерева или пробки. Я их время от времени переворачивал, чтобы амальгамировать обе стороны. Как мы все не поумирали от этого сам не понимаю! Наверное, на Кавказе даже ртуть была поддельной!
      А если серьёзно - то не повторяйте этого опыта сами. Я думаю, изобретатель ртутного барометра Торричелли умер молодым, как раз из-за целых корыт с ртутью, которые стояли открытыми у него в лаборатории. Это видно, хотя бы из рисунков, изображавших этого учёного в своей лаборатории.
      Так вот, возвращаясь к начальным годам в ВУЗе, я первым делом вспоминаю тренировки. У нас в политехническом был хороший зал штанги, где я тренировался три-четыре раза в неделю. Но первые годы продолжал ходить в прежний зал на стадионе 'Динамо', к которому привык, да и с товарищами не хотелось расставаться. У нас образовалась тёплая группа товарищей, шуточным девизом которой был: 'Поднимем штангу на должную высоту!'.
      Иосиф Шивц почему-то ушёл с тренерской работы, и у нас появился молодой симпатичный тренер Роберт, которого мы все очень полюбили. Мы даже стихотворение такое придумали в подражание Маяковскому:
       Да будь слабаком я преклонных годов,
      И то без сомнений и ропота,
      Я штангу бы поднял только за то,
       Чтобы порадовать Роберта!
      
      А Роберту очень нравился мой жим - я 'выдавливал' штангу несмотря ни на что, даже если она была непомерно тяжела для меня.
      - Венацвале ам спортсменс! ('Благословляю этого спортсмена!' - по-грузински) - восхищённо говорил Роберт, видя мой жим. Он был уверен, что я побью мировой рекорд в жиме, а он был тогда в моём полулёгком весе, равен 115 килограммам. В 1958 году весной я на тренировке жал, конечно, не очень 'чисто', штангу в 115 килограммов, а на соревнованиях поднял всего 105 килограммов - не хотел рисковать, мне нужно было выполнить норматив мастера, что я успешно и сделал. Кстати, норма мастера спорта в жиме тогда была всего 95 килограммов. Но я не сомневался в том, что осенью 1958 года, побью мировой рекорд. Даже сам экс-рекордсмен мира в жиме Хайм Ханукашвили говорил мне, что я вполне могу осенью побить этот рекорд.
      Рекордсмен тренировался в том же зале, что и я, только в другое время. И чемпион мира - Рафаэль Чимишкян также тренировался в нашем зале. Мне 'повезло' - только в моём - полулёгком весе, в Грузии были штангисты мирового класса - чемпион и рекордсмен мира. 'Рыпаться' мне вроде, было некуда, но именно в жиме была 'брешь' - 115 килограммов - вес, который никак нельзя было считать очень большим. У чемпиона мира Чимишкяна жим был слабый - 105 килограммов, но в рывке и толчке, он был недосягаем (в то время соревнования по штанге проводились по классическому троеборью - жим, рывок и толчок двумя руками). Вот и поуходили мало-мальски сильные спортсмены в другие весовые категории - легчайший и лёгкий веса, боясь конкуренции с Чимишкяном. А Ханукашвили был уже 'в возрасте' и установить новый рекорд не мог. Так и держались эти 115 килограммов, как будто специально дожидаясь меня.
      В начале лета я уже на тренировке жал 115 килограммов, нужны были только соревнования соответствующего уровня, которые должны были состояться осенью.
      За многие ошибки в жизни я крепко ругал себя, но самыми последними словами я обзываю себя за то, что 'прозевал' этот рекорд, который, казалось бы, сам шёл в руки. Летом наш курс уезжал по комсомольским путёвкам убирать урожай на целину, и я принял идиотское решение ехать вместе с моей группой. Эта поездка представлялась мне чем-то вроде летнего отдыха, заодно можно позаниматься моими любимыми эспандерами, и осенью же - побить мировой рекорд. Как ни убеждал меня тренер не ехать, но я был непреклонен и стоял на своём, как известное вьючное упрямое животное.
      И что же - поездка затянулась до октября, ещё в поезде я заболел кишечным заболеванием, от которого чуть не отдал концы, и в результате прибавил в весе 25 килограммов, перейдя сразу через четыре весовые категории в полутяжёлый вес. Да ещё, слава Богу, что приехал живым - двое с нашего курса погибли, замёрзнув в снежной буре: в сентябре!
      И пока я гонял эти 25 килограммов и приходил хоть в какую-нибудь спортивную форму, прошёл год, а уже в сентябре Виктор Корж улучшил рекорд в жиме аж до 118,5 килограммов! Близок был локоток, но так и не удалось мне его укусить!
      На первом курсе учились в нашей группе две девушки - спортсменки, отличницы и т.д. Одна - Лиля, была гимнасткой, другая Ира - теннисисткой. Мне нравились они обе, и как оказалось, взаимно. Лиля похитила со спортивного стенда мою фотографию со штангой, и это послужило поводом для встречи. Она опоздала на свидание на полтора часа, а я педантично ждал её. Не нашлось тогда участливого человека, который научил бы меня уму-разуму - если девушка опаздывает, тем более, на первое свидание и настолько, то ненадёжный она человек!
      Ира никогда не опаздывала, она была умной, начитанной и весёлой брюнеткой с чёрными глазами. Лиля была сильна в математике, но не начитана - она воспитывалась в очень простой и бедной семье. Но она была блондинкой - и это сыграло свою роль. Я как 'лицо кавказской национальности' сильнее увлёкся ею. Но не забывал и Иру.
      В конце года между девушками произошёл конфликт из-за меня, где победила Лиля. Ира даже ушла из политеха в университет, поссорившись с Лилей, но не со мной. Несмотря на ссору между собой, они принимали горячее участие в моей спортивной жизни, не пропуская ни одного соревнования с моим участием.
      - Который из этих два девушка не твой - познаком! - просили меня кавказские штангисты, увидев такую яркую парочку на соревнованиях по штанге, где женщин среди зрителей почти не было. О том, чтобы женщинам самим поднимать штангу и соревноваться, тогда и думать не могли.
       - Все два - мой! - отвечал я, и 'просители', цокая языками, уходили.
      Узнав откуда-то, что я летом решил ехать на целину, Ира специально встретилась со мной, чтобы отговорить от этого глупого, с её точки зрения, шага:
      - Ты что, ненормальный, что ли? - горячо убеждала Ира, - тебе же к мировому рекорду надо готовиться - режим, диета, отдых! А ты неизвестно куда собрался?
      Лиля, и что самое главное, мама, были противоположного мнения. Лиля, правда, потом говорила, что так она поступала только 'в пику' Ире, но слова мамы убедили меня:
      - Все товарищи едут на целину, а ты хочешь показать им, что ты особый? Некрасиво будет!
      Оказавшись в вагоне, я понял, кто из группы считал себя особым. Все, кто имел хоть какую-то зацепку, не поехал. А кто не имел - опоздали, сославшись на поломавшийся автобус. Поехали только простодушные, идиоты (к которым я охотно причисляю и себя!) и те, кто, имея специальность каменщика или плотника хотели на целине подзаработать. Последних оказалось только трое, это были взрослые люди, после армии, а одному вообще было за тридцать. С двумя из них - 'стариком' Калашяном и комсоргом группы Абрамяном, судьба ещё столкнёт меня в одном пикантном деле, о котором я расскажу после.
      Умные и хитрые с нами не поехали, и они были тысячу раз правы. Сколько я ругаю себя за непростительные ошибки и промахи в прошлой жизни, но продолжаю их делать даже сейчас. Неглупый вроде человек (это я мнение окружающих высказываю!), а промахи - достойны ребёнка из дикого островного племени.
      Вывод, который я сделал для себя (может, слишком поздно!) - научные, технические и прочие специальные знания и знание жизни - совершенно разные, порой, взаимоисключающие вещи!
      
       Путь на целину
      
      В июле 1958 года, в страшную сорокоградусную Тбилисскую жару, закинув за плечи рюкзак с банками тушёнки и сгущёнки, с полотенцем, сменой белья и свитером на всякий случай, я в назначенное время пошёл на вокзал пешком. Благо от дома до вокзала - десять минут хода. С собой взял немного денег (остальные надеялся там заработать), паспорт и 'комсомольскую путёвку'.
      Нашёл свой товарный поезд и пульмановский вагон с нарами для перевозки комсомольцев-целинников. Намёка на туалет в вагоне не было - обращаю на это внимание, так как вопрос туалета окажется для меня очень актуальным! На нары были набросаны грязные матрацы, на которых клопы ползали, не скрываясь даже днём.
      В вагоне размещались четыре группы студентов - две русские в одном конце, и две грузинские - в другом. Всего было человек около семидесяти. Путь в Северный Казахстан - Кустанайскую область, лежал через Азербайджан - печально известный Сумгаит, Дагестан - Махачкалу, и Чечню - Гудермес, а далее - через Астрахань, Оренбург на станцию Тобол, где нас и высадили. Переезд занял почти неделю. До Оренбурга наш поезд часами стоял на разных полустанках, пропуская более важные поезда, ехал он медленной скоростью, а после Оренбурга двигался, хотя и медленно, но безостановочно, днём и ночью.
      Лиля провожать меня не пришла - она отдыхала на море. Поезд отошёл под 'Прощание славянки' и бравурные грузинские марши. Мы поделили свои нары и матрацы, постелили на них выданные нам пятнистые простыни с ужасными чёрными штампами, величиной с тетрадную страницу, разложили плоские жёсткие подушки. Занозы из нар свободно проходили через тощие матрацы и помогали голодным клопам жалить нас.
      До Сумгаита ехали весь первый день, изнывая от жары. Оказывается, есть жара хуже Тбилисской - это жара Азербайджанская. Мы выскакивали на каждой остановке, чтобы выпить воды и намочить полотенца, которыми постоянно обтирались, спасаясь от жары и отпугивая клопов. Убедительно прошу вас, не ездите на нарах в товарных вагонах, вот рассказываю и сам чешусь от воспоминаний!
      Проезжая по Чечне на следующий день, мы по инициативе 'старика' Калашяна, созвали общее собрание и решили собрать всю еду в общий котёл и назначить дежурных на ночь. Я с удовольствием отдал в общий котёл свои банки тушенки и сгущенки, но заметил, что многие рылись в своих торбах довольно долго, явно утаивая ценные продукты. Увидел, что Калашян положил в общий котёл только батон хлеба, весело заметив, что он не куркуль, чтобы брать с собой запасы.
      Ночью мы проезжали по Чечне. Думали ли мы, что через сорок с лишним лет здесь будет твориться такое! Чеченцев в ту пору там не было, я встречал их уже на целине, как и ингушей. Они мирно работали в колхозах и воинственности не выказывали.
      Утром следующего дня поезд подошёл к Махачкале. Нас высадили, повезли в военную часть и накормили солдатским обедом из полевой кухни. Каша и чай - это тоже неплохо! Днём купались в Каспийском море, а потом часть ребят поехала на вокзал, а я с моим товарищем Максимовым пошли на вокзал пешком. Когда мы добрели до вокзала, то увидели наш поезд только с хвоста - он медленно уходил.
      Никогда не забуду наш с Максимовым бег вдогонку уходящему товарняку. Он продолжался, наверное, полчаса. Еле-еле мы подпрыгнули на площадку заднего вагона, подхватываемые такими же опоздавшими, и пробыли там до ближайшей стоянки. Потом нашли свой вагон и встретились с товарищами, которые весело сообщили, что они нас уже не ждали. Господи, почему я не упал при этом беге и не вывихнул ногу! От Махачкалы я бы за день добрался бы до Тбилиси на попутных машинах или зайцем на пассажирских поездах, но целинная чаша меня бы миновала!
      Беда случилась в эту ночь и на следующий день, когда мы проезжали по Калмыцким степям, Астраханской дельте и Западному Казахстану.
      Этой ночью дежурным по вагону был я с приятелем Максимовым. И пришла мне в голову шальная мысль - а не пошарить ли нам по торбам сокурсников и не поискать ли там чего-нибудь вкусного. Ведь все продукты мы должны были сдать в общий котёл, а утаивать от товарищей - не по-комсомольски! Стало быть, жаловаться не будут. Обшарив вещи, мы обнаружили фляжку коньяка, несколько банок икры и много шоколада. Выпили на двоих фляжку, а икру я больше банки съесть не смог, по известной причине. Зато шоколаду я съел до десятка плиток, запивая водой; давился, но ел. Заснуть после этого, я даже утром не смог.
      Наутро ребята, конечно же, обнаружили пропажу, но открыто сказать об этом не смогли. Зато я на каждой остановке выбегал и пил воду, где мог - из кранов, фонтанчиков, даже лёд сосал. А хуже всего то, что на одной из станций мы похитили у морожещицы бочонок со льдом. Лёд был обычный, не сухой, и я сперва сосал его, утоляя мучительную жажду после ночного шоколада. Шоколадный кофеин вызвал сильный жар и приливы крови к голове, и я стал класть на голову лёд. Замотал голову полотенцем, как чалмой, а под него по мере таяния, подкладывал всё новые и новые куски льда. Мне казалось, что голова даже покрылась инеем, но я всё подкладывал и подкладывал лёд.
       По Оренбургу я ещё, пошатываясь, гулял, а вечером слёг с сильным жаром - видимо, простудился. Жар вызвал такую жажду, что я пил любую воду, не разбирая её принадлежности. Под утро к жару прибавился понос, а поезд, как я уже упоминал, шёл не останавливаясь. Дверной проём вагона был перегорожен доской, чтобы люди при качке не выпадали. И я, зацепившись руками за эту доску, приседал наружу и давал волю поносу. Почти все два дня до Тобола я провисел в такой позе, при температуре (по крайней мере, своей собственной!) почти в сорок градусов.
      Сорок снаружи и сорок в организме - я чувствовал себя на все восемьдесят градусов. В этом жару и бреду мне запомнилась одна картина. Мы проезжали в степи мимо двух женщин в юбках до земли и с лицами, густо напудренными мелом или побелкой. На этом белом фоне выделялись ярко-красные губы. Ребята уже с первых вагонов начали кричать им пошлости и делать неприличные жесты. И вдруг прямо перед нашим вагоном обе женщины резко повернулись к нам спиной, нагнулись и задрали сзади юбки. Поезд шёл очень медленно, и я, несмотря на жар и понос, разобрал все анатомические подробности женского таза сзади.
       Вечером, уже не помню, какого дня пути, мы прибыли на маленькую станцию Тобол, где нас высадили. Я чувствовал себя всё хуже и хуже, лекарств никаких не было, и на ум приходил анекдот, который я раньше считал очень смешным, а в тот момент крайне грустным и страшным.
       Вот этот анекдот: умирает в больнице человек от дезинтерии. Врачи сказали ему, что он безнадёжен и спросили, что передать родным и друзьям.
       - Передайте, что я умер от сифилиса! - просит больной.
       - Помилуйте, - удивляются врачи, - зачем такая дезинформация?
      - А чтобы думали, что я умер как настоящий мужчина, а не как засранец!
       Я, в отличие от того больного, обмануть никого уже не смог. Диагноз мой был ясен всем.
       Нам велели погрузиться навалом в кузова автомобилей ГАЗ-51, и повезли куда-то. Трясло так, что из одного кузова выпал на дорогу какой-то студент. Его подобрали и поехали дальше. По дороге мы сделали две-три остановки и стояли примерно по часу. Мне уже эти стоянки были ни к чему, и я даже не вылезал из кузова - меня бил озноб, и вылезти наружу не было сил.
      К утру приехали на какой-то распределитель - барак с нарами, но без матрасов, и велели ждать, пока подыщут жильё. Я, весь дрожа, еле добрёл до нар и лег прямо на доски. До этого, побывав в туалете, я обнаружил, что уже хожу кровью.
      - А ведь ты подохнешь, наверное! - внимательно посмотрев на меня, сказал мой приятель Витька Галушкин, - хоть ты и падла приличная, хорони потом тебя тут! Так и быть, дам тебе лекарства, может, пригодишься ещё!
      Витька был сыном какого-то союзного военного представителя в Грузии в ранге министра. Он мог бы спокойно увильнуть от целины, но не стал этого делать. Отец обеспечил его классными лекарствами, чтобы обезопасить сына. Я забыл название этого лекарства, но помню, что это был импортный антибиотик, целенаправленно от кишечных болезней.
      Витька дал мне пакетик с таблетками и аннотацию, где были рекомендации по применению. Днём прекратился понос, а к вечеру я чувствовал себя уже сносно. Я поблагодарил Витьку за спасение и извинился за 'чистку' его вещей. Помню, что именно в его рюкзаке мы нашли больше всего деликатесов и фляжку коньяка.
      - Если не подохнешь, - за тобой ящик водки! - объявил Витька.
      Но я не успел поставить ему ящик на целине - он вскоре же заболел и был отправлен в Тбилиси. Дома же мы с ним выпили не один ящик водки; для меня это пьянство прошло безвредно, а Витька же, к сожалению, постепенно спился и умер ещё молодым, причём, прямо на улице. Но это было лет через пятнадцать, а пока я почувствовал, что выжил.
      На ночь нас определили в пустующий амбар под номером 628, где уже были нары. Дали по тоненькому байковому одеялу, матрасу, соответствующее бельё и подушки. Амбар ? 628 принадлежал Чендакскому зерносовхозу, и мы поступили в распоряжение отделения этого совхоза.
      Всё было бы ничего - я выздоровел, погода была хорошая, только из-за запасов зерна под полом в амбаре водились крысы с кролика величиной. Они были здесь хозяевами, мы - гостями. Крысы вынужденно мирились с нами, по-видимому, понимая, что если мы уйдём из амбара, придут местные, которые хуже. Но замахиваться, а тем более бить себя - не позволяли: по-звериному скалились и угрожающе пищали. Часто они ночевали в наших постелях, правда, поверх одеяла, внутрь почему-то не лезли. Крысы очень любили сало, а мы иногда покупали его у местных. Приходилось подвешивать его к потолочным балкам на проволоке, иначе крысы в момент съели бы это лакомство.
      
       'Притирка'
      
      Рядом с амбаром была кухня в виде в виде вагончика, а также туалет, правда без дверей, но с входом, обращённым в поле. Дня через два-три после выздоровления, ко мне вернулись прежние сила и наглость. Я подобрал где то пилу-ножовку, заточил её на круге с двух сторон кинжалом и сшил из кирзы чехол. Ещё я сшил себе широкий пояс из сыромятной кожи, а потом надеялся изготовить и самодельную штангу. А пока прицепил к поясу чехол с импровизированным кинжалом.
       Штангу я всё-таки себе сделал из длинной стальной оси, с посаженными на неё катками от тракторной ходовой части, где катки эти катятся изнутри по гусеницам. Штангу я поставил посреди амбара и стал регулярно тренироваться.
      Витька, спасший мне жизнь, как-то снисходительно отозвался о штанге, назвав её 'жестянкой'. Я обиделся и предложил поспорить на две бутылки водки - если она меньше 100 килограммов, выигрывает Витька, а больше - я. Тут же нашлись помощники, погрузили штангу на телегу и гурьбой отправились в магазин - взвешивать. Выиграл я - штанга оказалась весом 105 килограммов. Витька купил две бутылки водки (уборочная ещё не началась и водка пока продавалась), которые тут же и выпили: первый стакан - я, второй - Витька, а остальное - выпили помощники.
      Витька быстро захмелел, кричал, что зря дал мне дорогие лекарства, что лучше бы я подох, и тому подобное. А вскоре он сильно заболел (уже не помню, чем) и его отправили домой. Оставшиеся матрас, одеяло и подушку, я забрал себе, сказав, что Витька 'завещал' это добро мне. Матрасы я положил друг на друга, а байковые одеяла сшил по периметру, набив между ними сухое сено. Как я оказался прав, что сделал это - грядущие холода я перенёс сравнительно легко, по крайней мере, не спал в телогрейке и сапогах, как другие.
      По праву сильнейшего я вёл себя в группе по-хозяйски, но у меня обнаружился конкурент. Это был староста группы - Володя Прийменко, прошедший армию и знавший некоторые приёмы самбо. Володя был худ, белоглаз, похож на Иудушку Головлёва по рисункам Кукрыниксов, зол и достаточно силён. Мы с ним периодически цеплялись друг к другу, но пока по-мелочи. Володя был очень нудным парнем и всё доносил нашему куратору - члену парткома факультета Тоточава. Последний был добрым и неплохим человеком, но как партиец должен был реагировать. А как мегрел (Тоточава - мегрельская фамилия), наверное, симпатизировал мне, если это вообще можно было делать при моём поведении.
      Причина моего раздора с Володей была одна - кухня. Не знаю медицинского обоснования этого явления, но после моего кишечного заболевания неизвестной мне этиологии, у меня проснулся бешеный аппетит. Я ел всё, что попадёт под руку - зерно молочно-восковой спелости, кашу, остающуюся в котле, яйца, которых было так много, что и съесть их все оказывалось невозможным. Иногда я по ночам вставал, будто в туалет, а сам шёл на кухню, вскрывал дверь ножом и быстро поедал оставленные там припасы. Я вынужден был поедать быстро потому, что минут через десять Прийменко, убедившись, что меня нет в туалете, бежал на кухню и мешал мне утолять голод. Какое ему было дело до этого - не понимаю, нудный и вредный был он, и всё тут!
      А время от времени мы схватывались. Я старался захватить его в мои смертельные объятья, он же предпочитал удары. В конце концов, мы сваливались на землю и как два зверя катались, пытаясь укусить друг друга. Услышав мат и рычанье, ребята вставали и отдирали нас друг от друга.
      Я знал, что Володька 'обхаживал' нашу повариху Марту, он постоянно просиживал с ней на кухне. Ребятам это не очень нравилось. И когда Тоточава объявил, что надо назначить ответственного по кухне, то я и Прийменко одновременно выставили свои кандидатуры. Вопрос решался голосованием.
      - Он же обожрёт вас, вам это надо? - приводил свой довод Прийменко.
      - А Прийменко будет на кухне трахаться с Мартой, это вам понравится? - приводил я свой довод.
       - Пусть подерутся, и кто выиграет, тот и будет зав. кухней! - предложил Гога Тертерян.
       Меня ребята не очень любили, но Володю за его доносительство и нудность, просто ненавидели. Наша драка была бы для них неплохим шоу.
       Уговаривать нас не надо было. Мы вскочили на нары - а они были как одна площадка 5х2 метра и покрыты матрасами - и сцепились. Мне удалось ухватить противника за шею согнутой правой рукой, которую я дополнительно сгибал левой. Прийменко, пользуясь тем, что руки у меня заняты, стал пальцами выдавливать мне глаза. Я пытался укусить его, бил его коленом в пах, но не помогало. Только когда он стал хрипеть от удушья, а у меня пошла кровь, как показалось, из глаз (на самом деле кровь пошла из носа), нас растащили, как двух питбулей.
       Вопрос о начальнике кухни оставался открытым, пока его не разрешил Тоточава.
      - У вас есть староста, пусть он будет и ответственным за кухню, и причём здесь Гулиа? - провозгласил Тоточава и ребята неохотно, но согласились. Я грозился поджечь кухню, но потом понял, что первым пострадаю от этого я сам. К тому же мы стали менять зерно у местных жителей на самогон, сало и другие съестные продукты, и актуальность кухни поубавилась.
      Делалось это так. В то время хлеба убирали раздельным способом - сперва косили и укладывали в валки, а потом, когда зерно недели через две дозревало в валках, подборщиками на комбайнах подбирали и молотили это зерно. Этот метод, пригодный для высоких, крепких колосьев, например, на Кубани, плохо подходил для целины 1958 года.
      Колосья были слабые, часто шли дожди, и подбирать жиденькие, прибитые к земле валки было очень трудно. Все комбайнёры понимали это, но было указание партийного руководства, то ли области, то ли Казахстана, то ли самого Хрущёва - косить враздельную. Мы же с моим комбайнёром Толиком на нашей самоходке, косили впрямую по диагонали поля - 'напрямки' к какой-нибудь деревне. Там медленно ехали вдоль домов и громко предлагали: 'Кому пшеницы?'
      Покупатель находился тут же. Мы высыпали ему за забор наш бункер - 11 центнеров, а он давал за это четверть самогона, огромный кусок сала, засоленного мяса, маринованных огурцов и другой снеди. Так что, водкой и закуской мы были обеспечены! В своё слабое оправдание могу только, забегая вперёд, сказать, что к середине августа пошли непрерывные дожди, когда подбирать валки было нельзя, а к концу месяца повалил снег, засыпав всю скошенную пшеницу толстым слоем. Только весной такой хлеб частично подбирали и отправляли на спиртзаводы. А мы косили 'по уму' - напрямую, спасали зерно, отдавая его труженникам деревни, а спирт получали тут же, минуя спиртзаводы. И быстро и экономично!
      Мне постоянно приходила на ум крамольная мысль - а нужно ли было вообще 'поднимать' целину? Окупятся ли такие колоссальные финансовые затраты, переброс людских ресурсов, сломанные судьбы людей? Кормила же Россия в 1913 году пол-мира и без всякой целины. В приватных беседах с 'бывалыми' людьми - и на целине и в Москве, я получал однозначный ответ: 'Не нужно!' Правда, ответ произносился тет-а-тет и шёпотом.
      А вот на другой, менее глобальный, но более близкий мне вопрос - нужно ли было посылать на целину неопытных студентов со всей страны - я однозначно отвечаю: 'Нет!'. Не самый худший был наш 'призыв' - все идейные, готовые к труду ребята. И что же мы сделали полезного? Скосили малую часть хлебов, которые всё равно пропали. Причём за счёт совхоза съели столько, что все остались должны не менее, чем по тысяче рублей. Кроме того, израсходовали государственные деньги на проезд (будь он неладен!) и обмундирование - телогрейки, сапоги, матрасы, одеяла и пр. Вместо летнего отдыха чуть ли не половина ребят заболела, и на два месяца все опоздали на занятия. А два парня с нашего вагона вообще погибли нелепой смертью. Доходили слухи, что в соседних отделениях совхоза тоже были погибшие - кто от электротока, но больше всего от убийств со стороны местных и драк с ними. Мы были очень невыгодны местным жителям - работали почти бесплатно, отбивая их хлеб. Да и подворовывать так или иначе им мешали.
       Местные несколько раз стреляли дробью по фанерному туалету близ нашего амбара-общежития. Они появлялись со стороны деревеньки, обычно поздно вечером, дожидались, когда кто-нибудь пойдёт с фонарём в туалет, а потом стреляли крупной дробью. Дробь легко пробивала фанеру, и несчастный студент мчался обратно в амбар, отправляя свою нужду по дороге. В амбаре мы заливали ему ранки йодом и выковыривали дробинки иголкой или шилом. Жаловаться было некому, да и лечиться было не у кого. Хорошо ещё, что ранки были неопасные. После двух-трёх случаев я нашёл лист железа и прибил его к стенке туалета изнутри. Договорились, что когда прозвучит выстрел, сидящий в туалете должен истошно орать, имитируя ранение. Довольный снайпер шёл домой и не придумывал новых способов борьбы с нами.
      Как-то 'старик' Калашян, двухметровый студент-богатырь Чуцик и я пошли в засаду в кусты. Дождались, когда местный вышел с ружьём, выбрал позицию и стал ждать свою жертву. 'Жертва', с которой мы, конечно же, договорились, надев сапоги, телогрейку и обмотав голову одеялом, несколько раз перебегала с фонарём, привязанным к швабре, до туалета и обратно.
      Наконец раздался выстрел и тут же - другой. Мы бросились наперерез стрелку, отгородив его от деревни. Мы ногами свалили его на землю, потоптали прилично, избили прикладом его же ружья, которое потом сломали ударами о пень и бросили рядом. Напоследок я вынул свой кинжал-ножовку, порезал на 'снайпере' куртку и сделал несколько неглубоких проколов в мягкие области - ягодицы, бёдра, икры. Стрельба по 'бронированному' туалету прекратилась.
      
       Поединки с десятником и первый секс
      
      До уборочной 'страды' нас почти не использовали, мы даже просили работы. Направили как-то подровнять силосный ров, но нас там от вони стошнило, и мы сбежали. Я попросил у десятника Архипова 'силовой' работы, поднять там чего-нибудь или перетащить. Штангист, дескать, сила пропадает. Десятник хитро улыбнулся и повёз на своём 'козле' меня в поле. Там стоял комбайн 'Сталинец - 6' со снятым двигателем. Видимо, двигатель отремонтировали и поставили на землю рядом с машиной. Поднять двигатель надо было метра на полтора.
      - Поднимешь - сто рублей дам! - сказал на прощание Архипов и повернул машину, - заеду часа через два!
      Я уже продумывал хитрые комбинации из рычагов и верёвки, как вдруг увидел ехавший навстречу мне 'газик' с чужими студентами на борту. Я замахал руками, и когда машина остановилась, попросил:
      - Студенты, дорогие, помогите комбайнёру поднять двигатель обратно! Свалился по дороге, узнает начальник - головы не сносить!
      Студенты попрыгали с кузова, и за пару минут двигатель был на месте. Я сказал им: 'Большое целинное спасибо!', а водитель, хитро подмигнув мне, увёз студентов дальше. Я не стал ждать десятника и пошёл сам в контору - дороги туда было минут двадцать. Архипов аж рот раскрыл от удивления, когда узнал, что двигатель на месте. Не поверил, посадил меня в козла, и мы поехали на место. Вышел, посмотрел на двигатель, потом на меня и покачал головой.
      - Хочешь, ещё за сто рублей сниму его снова? - предложил я, но десятник отверг мое предложение. Вернулись в контору, и он без разговоров выдал мне сто рублей. Но злопамятный Архипов решил доконать меня следующим своим заданием. Он предложил уложить фундамент для печи в строящейся конторе. Цоколь конторы был уже выложен саманными блоками - 'саманами'. Изготовлены они были из навоза, глины и рубленой соломы, и весили, наверное, по пуду штука. На дворе валялась куча саманов и куча земли, вырытой из ямы под фундамент. Нужно было замесить глину (бочка воды и глина имелись), уложить саманы в фундаментную яму в пять слоёв, подогнать их, положить на глину, подровнять топором и лопатой, которые лежали тут же рядом.
       Кучу земли нужно было вывезти подальше и рассыпать - для этого стояла лошадь с телегой. Одной бочки воды не хватило бы, и на этой же телеге мне пришлось бы привозить воду из озера. На это давался целый день и двести рублей оплаты. Архипов должен был заехать часов в шесть и проверить работу.
      Я почесал голову и понял, что не в коня корм. Работу эту я не осилю, а уж Архипов разнесёт 'парашу' по всему совхозу. Тогда я (даром, что ли отличник!) решил схитрить. Я вылил бочку воды в глину и размешал ее, затем засыпал лопатой кучу земли обратно в фундаментную яму, и как следует утрамбовал её ногами. Небольшой остаток разровнял по полу конторы. Затем уложил сверху один слой саманов, обильно смазанный глиной и даже отштукатуренный ею же сверху. Остальные саманы набрал в телегу и отвёз подальше, свалив в овраг, а затем улёгся отдохнуть на траву близ строящейся конторы и заснул.
      Забегая вперёд, расскажу, что на следующий год сюда приехали наши же студенты, но курсом младше. Так вот, бригада, которая достраивала контору, рассказала мне, как чертыхался Архипов, когда поставленная на мой фундамент печь осела и покосилась так, что чуть не свалилась. Пришлось разбирать печь и перекладывать фундамент.
      Проснулся я оттого, что кто-то будил меня. - Неужели, Архипов! - в страхе подумал я, но будили меня очень уж нежно, явно не по-Архиповски. Открываю глаза: надо мной сидит женщина в косынке, загорелая, глаза голубые, улыбается. Зубы - как у всех местных - находка для стоматолога.
      - Я - Ульяна, - представилась она, - подойду, думаю, посмотрю, не помер ли. Вижу - здоров!
       Увидев, что я в порядке, Ульяна улыбалась всё шире и шире.
      - Может за здоровьечко самогончику по чуть-чуть? - подмигнув, предложила Ульяна и, раскрыв холщёвую сумку, показала горлышко бутылки, заткнутое газетной пробкой.
      Я поднялся и осмотрел Ульяну. Надо сказать, что снизу она казалась привлекательнее. Маленького роста, крепышка, лет тридцати, Ульяна была скорее не загорелой, а вся в коричневых веснушках. Нос - чухонский, губы обветренные. Настроение упало, но сразу поднялось при мысли о самогоне, а возможно, и закуске. Как-никак - весь день без обеда!
      Мы уселись на цоколь, Ульяна постелила газету, поставила бутылку и один гранёный стакан. Затем положила на газету нарезаного солёного сала, полбулки хлеба и несколько огурцов.
      - Стакан-то один всего, - виновато улыбнулась Ульяна. Но я быстро налил самогон в стакан, вручил его Ульяне, а сам взял в руки бутылку.
      - У нас на Кавказе, откуда я приехал, пьют только из бутылки! - уверенно соврал я.
      - Так ты тоже с Кавказа? - радостно удивилась Ульяна, - ты что, не грузин ли? Слово 'тоже' насторожило меня, но я бодро доложил:
      - Грузин - первый сорт - мегрел называется, мы на Чёрном море живём, - хвастался я, хлопая себя кулаком в грудь, совсем как это делает самец гориллы, который, правда, живёт ещё несколько южнее.
      Мы выпили за здоровье, как предложила Ульяна, потом - за встречу, а последнюю - уже за любовь. Меня поразила метаморфоза, которую, я испытал тогда впервые в жизни. До первого глотка Ульяна, как я уже говорил, казалась мне невзрачной, даже некрасивой женщиной, намного старше меня. После первого тоста, я стал находить её загадочной незнакомкой, этакой пастушкой, забредшей к соседнему пастушку на посиделки. После второго тоста Ульяна преобразилась в красивую мулатку, необычайно привлекательную и сексуальную. Обнимая её за талию, я ощутил здоровую упругость сильного тела, созданного как будто специально для плотской любви. Тогда я ещё не знал народной мудрости: 'Не бывает некрасивых женщин, бывает только мало водки!' Солнце грело, но не пекло, вокруг конторы была зелёная густая трава, поодаль - кусты.
       Мы выпили по третьему разу и как-то вместе встали. Обняв друг друга за талии, мы, пошатываясь, пошли в известную одним нам нам сторону. Я пошатывался больше (наверное, больше выпил, или привычки было меньше!), но Ульяна твёрдой рукой направляла моё движение в нужную нам сторону - к кустам.
      Как голодные звери набрасываются на свою добычу, как вольные борцы горячо схватываются друг с другом после сигнала судьи, так и мы с Ульяной необузданно повалившись на траву, обхватили друг друга всем, чем можно было только обхватить. Задыхаясь и рыча, мы срывали друг с друга одежды, стараясь не очень повредить их, так как помнили, что надо будет ещё и одеваться :
       Опыта подобных встреч у меня ещё не было, но как-то всё получилось само собой. Вот она - сила инстинкта! Вокруг никого не было, но я всё же прикрывал рот Ульяны рукой - мне казалось, что её финальный вопль слышен аж в нашем амбаре. Затем мы разом откинулись друг от друга и, лёжа на спинах на прохладной траве, дышали так тяжело, как будто выполнили всю работу, порученную мне прощелыгой Архиповым.
       Постепенно наше дыхание стало ровнее, реже; мы снова посмотрели друг на друга - и снова в бой. Второй раунд был поспокойнее, но и подольше.
       - Ты не очень-то вопи подконец! - попросил я Ульяну, - десятник скоро должен подойти, как бы не услышал, гад!
       Ульяна, страдальчески улыбаясь, кивнула, но обещания своего не сдержала :
      Архипов пришёл, как и обещал, в шесть. Увидев выполненную работу, он потоптался на фундаменте, похвалил его, но, посмотрев на меня уставшего и всего взмокшего, выжатого, простите за банальность, как лимон, даже пожалел:
       -Ты уж так не убивался бы, завтра можно было бы закончить!
      - Я - человек слова! - был мой ответ Архипову, - и к тому же - комсомолец! Я на целину не отдыхать приехал!
       Тот молча выдал мне двести рублей, и я пошёл к себе в амбар. Когда все уже улеглись спать, я, как бы невзначай, спросил:
      - Ребята, а кто такая здесь Ульяна, может, кто знает? И тут один из наших студентов, по фамилии Жордания и по прозвищу 'меньшевик' вскочил так быстро и так с криком, будто его тяпнула за заднее место вездесущая крыса. Поясню его прозвище: Жордания - известный в Грузии меньшевик-эмигрант, наш 'меньшевик' был просто его однофамильцем.
      - Так вот почему эта сука прогнала меня сегодня, выходит, это ты её успел трахнуть! - Жордания кричал так, как будто его обворовали, - это моя баба, я её раньше нашёл, так не по-кавказски - отбирать чужое! - причитал 'меньшевик'. - Слушай, оставь ты эту 'шалашовку', она со всем совхозом уже успела перетрахаться, вот и тебя подобрала! - на ухо мне советовал 'старик' Калашян, - наш 'меньшевик' живёт у неё, пьёт её самогон, трахает её и горя не з - Слушай, оставь ты эту 'шалашовку', она со всем совхозом уже успела перетрахаться, вот и тебя подобрала! - На ухо мне советовал 'старик' Калашян, - наш 'меньшевик' живёт у неё, пьёт её самогон, трахает её и горя не знает; ты видел, чтобы он ночевал с нами в амбаре? Только сегодня - и всё из-за тебя! Оставь её, ещё подхватишь бяку, если уже не подхватил. А у тебя, как я знаю, невеста дома :
      Я, подивившись осведомлённости 'старика', 'оставил' Ульяну. Вернее, не стал искать с ней свиданий. Да и она сама больше ко мне не подходила. 'Меньшевик' опять перестал ночевать в амбаре. Вот такой была моя первая настоящая встреча с женщиной :
      Где первая любовь - и где первый секс? Как говорится - две большие разницы! И сколько ущербности мне принесла первая любовь, столько же уверенности в женском вопросе дал мне этот первый секс!
       Уборочная
      
      Наконец, по мнению совхозного руководителя, хлеба созрели до молочно-восковой спелости, необходимой для раздельной уборки. Управляющий совхозом, похожий на борова мужик по фамилии Тугай, сам приехал к нам в отделение и объявил готовность ? 1. С утра - на комбайны! Большинство комбайнов были прицепные типа 'Сталинец-6' - его тянул трактор ДТ-54, а сзади был прицеплен копнитель. Тракторист и комбайнёр были из местных специалистов, а нас использовали копнильщиками. Комбайнёр должен был получать 100% оплаты, тракторист- 80%, а копнильщик - всего 40%.
      Расскажу, что такое копнитель и как должен работать копнильщик, чтобы вдруг никто не позавидовал лёгкой работе за 40% оплаты. Копнитель-бункер, этакий куб, размерами примерно 2,5х2,5х2,5 метра, катившийся на паре колёс, прицеплялся сзади к комбайну. В него из тяжёлой, казалось, чугунной трубы, торчащей сзади из комбайна, сыпалась солома и всякая другая труха. По бокам бункера справа и слева были дощатые мостки с перилами для копнильщика. Когда бункер заполнялся соломой, копнильщик, по инструкции, должен был разравнивать её вилами, потом прыгать внутрь и утаптывать солому ногами, а затем вскакивать обратно на мостки и нажимать педаль. Дно копнителя откидывалось, и кубическая копна вываливалась на поле. Это всё теоретически.
      А практически уже с первых минут копнильщика всего так засыпало сверху соломой и половой, что он только чесался и отряхивался. При первом же повороте комбайна, труба выходила за габарит копнителя и сбрасывала неопытного, не успевшего пригнуться копнильщика, с двухметровой высоты на землю. Он ещё должен был, потом догонять комбайн и вскарабкиваться по болтающейся подвесной лесенке снова на свой проклятый копнитель.
      В результате, никто не хотел работать на копнителе и вскоре все ушли с этой работы. Копнильщиками нанимали местных женщин (!), которые покорно, за нищенские деньги, выполняли эту идиотскую и опасную работу. Конечно же, никто из них не бросался самоотверженно в бункер и не утаптывал его содержимого под водопадом из соломы и половы, грозящем засыпать копнильщика с головой. Бедные копнильщицы, посыпаемые сверху трухой, сгорбившись и накрывшись с головой брезентом, сидели на мостках, изредка поглядывая в бункер. Когда он наполнялся, они нажимали педаль и копна, конечно же, не такая плотная, как положено, но вываливалась из копнителя, а днище захлопывалось для набора новой копны.
      Но неужели я, изобретатель по природе, мог бы мириться с таким рабским трудом? Я просто привязал к педали верёвку, сам удобно устроился на комбайне, а конец верёвки положил рядом с собой. Для комфорта я постелил на комбайне одеяло, лежал и загорал на нём, а время от времени поглядывал: не наполнился ли копнитель? Если он был уже полон, то я дёргал за верёвку, днище открывалось и копна, точно такая же, что и у женщин-копнильщиц, вываливалась наружу. Но в отличие от несчастных женщин, я не сидел, согнувшись, весь день под водопадом из соломы и трухи на подпрыгивающем, как мустанг, копнителе, а лежал и загорал на удобном большом комбайне.
      Честно говоря, я ожидал премии за такое рацпредложение, и на одном из объездов Тугаем подведомственных ему комбайнов, с гордостью показал управляющему новшество. Но ожидаемой премии не последовало. Тугай побагровел как боров, испечённый в духовке, и заорал:
      - Так что, бабы пусть горбатятся, а ты как барчук, загорать тут будешь! - и распорядился снять меня с 'поста' копнильщика, а верёвку сорвать и уничтожить. Логика Тугая мне осталась непонятной до сих пор. А потом я, подумав, решил: какая же может быть логика у пламенного коммуниста Тугая, которому мозги заменяют инструкции из райкома партии. И я простил ему. Сам же, оставшись без работы, как и остальные экс-копнительщики, я разгуливал по бескрайним целинным просторам, постигая загадки жизни. Только стишки стал сочинять про нашего управляющего, где рифмовались слова 'Тугая - бугая', и писал их мелом, а иногда и масляной краской на любых гладких поверхностях - амбаре, кухне, доске приказов и т.д.
      Наиболее крупный и представительный вариант красовался на фанерной стене туалета, по которой стреляли дробью местные. Варианты двустишья были такие:
       'Лучший друг для Тугая -
       это : у бугая!'
      Или
       'А любовь у Тугая -
       под хвостом у бугая!'
      А на доске приказов было объявлено вполне цензурно:
       'По приказу Тугая -
       подложись под бугая!
      
      Не знаю, как самому Тугаю, а студентам, и особенно местным, стишки понравились. Появилось и много других вариантов интимных связей Тугая с бугаём - что-что, а народ наш на безобидные шуточки горазд!
      Интересно то, что настоящий бугай-то в совхозе был, жил он на ферме, откуда мы на лошади привозили молоко на кухню, и похож он был на Тугая, может даже больше чем боров.
      А ещё была у Тугая собственная бахча километрах в пяти от нашего амбара. Я с приятелем Максимовым (помните злополучное дежурство по вагону!) случайно натолкнулся на неё во время очередных прогулок по необозримым просторам целины.
      Маленькие аппетитные дыньки 'колхозницы' сотнями созревали там, скрытые от глаз целинной общественности. Спелые, вкусные дыни - на целине, где не то, что самых завалящих яблок - воды нормальной не было, пили рассол какой-то. Прямо на бахче поедать дыни было не с руки и мы, набрав пяток штук, пошли искать укромное местечко для трапезы. Долго искать не пришлось - прямо в поле стоял до боли знакомый мне отцепленный копнитель.
      Я привычно взобрался на мостки, нажал педаль, днище открылось, и мы влезли внутрь копнителя. Чтобы получше представить себе внутренность копнителя, нужно вообразить себе маленькую комнатку, что-то вроде карцера, только без потолка и с решётчатой задней стенкой. Тюрьма, но без потолка!
      Когда мы оказались внутри, днище, естественно, захлопнулось, но мы не придали этому значения - быстрее бы съесть халявные дыни. Но дух Тугая наказал нас за воровство его дынь. Мгновенно, как это нередко бывало на целине, над нами собрались грозовые тучи, сверкнула молния, и полил дождь, переходящий в град.
      Мы метались по тесному копнителю, пытаясь выбраться. Но по отполированным соломой стенкам, взобраться было невозможно. Попытки взломать заднюю решётчатую стенку тоже не помогли. Мы вымокли до трусов, и уже мокрых нас избивал град. Наконец, я, взобравшись на плечи Максимова, вылез на мостки и нажал педаль. Мы освободились и затрусили домой, поливаемые остатками заканчивающейся грозы.
      Мы запомнили это злодеяние 'духа Тугая' и решили отомстить ему. Назавтра мы уговорили шофёра Ваську Пробейголова (по прозвищу 'Бобби Динамит') съездить с нами на своём газике на бахчу. Набрав полкузова дынь, мы вернулись. Проезжая мимо нашего амбара, я закинул одну 'колхозницу' в открытую дверь. Видели бы вы, что там поднялось! Бедные целинники не видевшие никаких фруктов после Грузии, накинулись на дыню, как в зоопарке крокодилы на брошенный им филейный кусок мяса.
      Но месть - штука обоюдоострая. Естественно, Тугай узнал, кто был автором стишков и похитителем его личных дынь. Доброхотов-стукачей нам на Руси не занимать!
      И вот на доске приказов, прямо на замазанном краской месте стиха про вечный союз Тугая с бугаём, появляется объявление о собрании партийно-комсомольского актива отделения прямо у нас в амбаре. С утра, когда многие безработные студенты ещё лежали на своих нарах, к нам вошли: Тугай, Тоточава, неизвестная дама в кирзовых сапогах, и два местных механизатора.
       Дама провозгласила, что есть мнение считать собрание открытым, все пришедшие подняв руки, проголосовали 'за', и фарс начался. Естественно, разговор был только о моём поведении. Как-будто в разгар уборочной не было больше дел, чем обсуждать возмутительное поведение студента 'Гулии', сняв для этого с комбайнов даже механизаторов. Но инкриминировать мне стишки они не могли - не доказано; на счёт дынь тоже разговоров не могло быть - с какой это стати дыни, выросшие на 'всенародной' земле могли принадлежать только Тугаю. А вот рацпредложение моё горячо обсуждалось. Докладывал, конечно же, сам Тугай.
      - В то время как наши женщины в поте лица : - лицо, вернее, ряшка, у Тугая побагровела, на углах рта выступила пена слюны. Мне казалось, что под фуражкой у него даже зашевелились вырастающие рожки :
      И тут я повёл себя, как говорится, неадекватно. Встав с нар, я извинился перед собранием и сказал, что мне нужно на минутку выйти. Потом товарищи рассказывали мне, что дама даже испугалась, чтобы я ненароком не повесился от позора: 'Потом отвечай за него!'. Но я не собирался вешаться. Зайдя на кухню, я разбил тройку яиц в алюминиевую кружку, насыпал туда сахарного песку и ложкой стал сбивать свой любимый 'гоголь-моголь', или 'гогель-могель', как называли его в еврейских местечках. Так я и зашёл в амбар обратно.
      Актив аж голос потерял от моей наглости. Потом заголосили все вместе: Тугай и дама - от ярости, механизаторы - от смеха, студенты - от восторга. Только Тоточава сидел молча, широко раскрыв глаза и рот. Я смотрел на этот театр абсурда, взбивал своё еврейское лакомство и почему-то спокойно думал:
      - Вот приехал я сюда с благими намерениями, чуть не помер по дороге, потерял надежду на рекорд, оставил в Тбилиси невесту. Конечно, обманывал Архипова, но в уборочной участвовал честно - даже рацпредложение сделал, как вообще избавиться от копнильщика (позже на комбайнах эту должность действительно упразднили), а меня тут как врага народа :
      - Погоди, - обратился ко мне Тугай, - сейчас на это времени нету, соберём урожай, а тебя отошлём с письмом в институт, чтобы выгнали тебя отттудова!
      И вдруг - у меня помутилось в голове и 'наступило' то особое состояние отчуждённости, какое было знакомо мне со времени предсказания пожара в детском саду. Я увидел весь амбарный театр со стороны - кричащего багрового Тугая, чопорную даму в кирзовых сапогах, студентов на нарах, и себя с алюминиевой кружкой в руке. Чужим, громким, но бесстрастным как у автомата голосом, я заговорил чьими-то чужими словами, от которых в амбаре наступила гробовая тишина:
      - Так, теперь слушайте меня! Выгнать, Тугай, надо, прежде всего тебя за то, что в данных метеоусловиях дал приказ косить раздельно. Тебя предупреждали, что это преступно, что надо быстрее косить напрямую. Поэтому урожай будет потерян, а тебя уволят! Выгляни за дверь - идёт снег и это надолго; скошенные валки засыплет и ты не подберёшь их! Это конец твоей карьере, Тугай!
      Тугай, слушавший меня с вытаращенными глазами, вдруг сорвался с места и бросился к выходу. Когда он открыл дверь, все ахнули от удивления - снег, крупный снег, падающий сплошной пеленой, скрыл всё вокруг - и кухню, и многострадальный туалет, и доску приказов, и всё остальное целинное убожество :
      - : твою мать! - глухо выкрикнул Тугай и исчез за пеленой снега. Вслед за ним бегом исчезли члены партийно-комсомольского актива. А вслед исчезающим фигурам из амбара ? 628 понеслись аплодисменты и свист студентов- целинников.
      Меня всего трясло, кружка с еврейским лакомством прыгала у меня в руке, я медленно приходил в себя. Окончательно оклемавшись, я первым делом доел гоголь-моголь (не пропадать же добру!), а потом выглянул за дверь :
      
       Финал
      
      
       Снег пошёл внезапно, вопреки всем прогнозам погоды. Когда я выходил на кухню за яйцами, его ещё не было, но низкие тёмные тучи уже нависали над землёй. Очевидцы рассказывают, что снег начался с грома и молний, но мы в амбаре из-за пламенных партийных речей даже грома не услышали.
      Я был подготовлен к холодам - кроме телогрейки, которая была насквозь мокрая и никак не могла просохнуть, у меня появилась шикарная длинная чёрная шинель. К ней необыкновенно шли мой широкий пояс из сыромятной кожи с ножовкой-кинжалом в чёрном же чехле, чёрные кирзовые сапоги, и чалма из моего зелёного тбилисского махрового полотенца. В таком одеянии сейчас меня бы задержал первый же постовой, ну а тогда терроризма не было, и я гордо носил мою 'форму', уважаемый всеми, как 'победитель' Тугая.
      Справедливости ради надо бы рассказать, как ко мне попала эта шикарная шинель. Недалеко от нас в сарае располагалась грузинская группа студентов, которая ехала с нами в одном вагоне. И был там студент по фамилии Дадиани, которому я необыкновенно завидовал. Во-первых, потому, что у него была княжеская фамилия, да не простая, а царей мегрельских. Я, правда, убеждал себя, что русский граф по всем показателям старше мифического мегрельского царя, но зависть всё же глодала меня. Во-вторых, потому, что у Дадиани была шикарная чёрная шинель, каковой у меня не было. А в-третьих, у Дадиани были нарды - популярная игра на Кавказе. Он предусмотрительно взял нарды с собой из Тбилиси, и как прекрасный игрок, выигрывал у всех всё, что ему нравилось. Думаю, что и шинель была у него выигранная.
       Я играл в нарды посредственно, и хоть брал иногда у князя их взаймы, чтобы тренироваться, толку от этого не вышло. Для незнакомых с этой игрой, расскажу, в чём состоит её наиболее распространённый вариант. Нарды раскрываются, по обе стороны их садятся игроки, у каждого из которых образуется по два поля - правое и левое. Левое поле - это 'дом', куда надо собрать все фишки (обычные шашки), а потом 'сбросить' их. Но и ходы и 'сброс' фишек подчиняются цифрам на двух игральных костях, которые перед каждым ходом выкидывает игрок. Если ход фишки попадает на единичную фишку противника, то она считается 'убитой', и её обязательно надо поставить на поле 'дома' противника, чтобы опять же довести до своего 'дома'. Самое главное - если в доме противника соответствующее гнездо занято его фишками, то поставить 'убитую' фишку некуда, и игрок может проиграть даже 'марсом'. 'Марс' - это очень обидная форма проигрыша 'всухую', когда один игрок 'сбросил' все свои фишки, а другой - ни одной.
      Нарды - не шахматы, там всё зависит от того, какой счёт выбросят кости. 'Что делать хорошему игроку в нарды, если вовремя 'шаш' не выпадет!' - писал знаменитый грузинский писатель князь Илия Чавчавадзе; он был и прав и нет. Конечно, 'шаш', или 'шесть' по-нашему, очень нужная, высшая цифра на костях. Особенно ценно, когда выпадают одновременно две шестёрки - 'ду шаш'. Это очень помогает игроку - он быстро продвигает фишки к своему 'дому'. Но если есть 'убитая' фишка, то нет ничего хуже счёта 'ду шаш', потому что шестая лунка в 'доме' обычно всегда бывает занятой, хотя бы из-за первоначального построения фишек.
      Ну, а неправ великий писатель в том, что хороший игрок всё равно выиграет у плохого - кости по теории вероятности при большом числе выбросов показывают практически одинаковый счёт обоим игрокам. Повторяю, это если работает теория вероятности, а она может и не работать. И я добился 'отмены' теории вероятности, если не в глобальном масштабе, то, по крайней мере, для нард Дадиани.
      Я 'испортил' кости княжеских нард и сделал их своими агентами. Раскалённым гвоздём я прожёг небольшие дырочки в пластмассовых костях, точно в чёрных точечках, так, чтобы на обратной стороне кости был 'шаш' - шесть точек. Обычно на другой стороне кости были две точки - 'ду' или одна точка - 'яг'. В эти дырочки я на клею вставил отрезки железного гвоздика и чёрной краской поставил на них точки. Кости - 'агенты' внешне не отличишь от первоначальных 'честных' костей. Нужен был лишь сильный магнит, подложенный под нарды, чтобы заставить кости, как по приказу, стать на 'ду шаш'.
      Магнит я выдрал из старого динамика на стене пустующего совхозного клуба. Оставалось прибинтовать этот магнит к своему колену под брюками и отправиться вызывать князя на поединок. Зная мои способности в нардах, князь не захотел даже разговаривать со мной. Тогда я при его группе, сердитой на князя за его постоянные выигрыши, обвинил его в трусости и мошенничестве. Но это не подействовало. Я добавил, что 'раскопал' его родословную и нашёл, что его предок был не князь Дадиани, а армянин Дадьян, паспорт которого был специально подчищен.
      - Вах! - вскричал князь и схватился за нож.
       - Вах! - ответил я и успел вынуть ножовку-кинжал чуть пораньше князя.
       Обращаю внимание на то, что восклицание 'Вах' - это чисто кавказское слово, и ничего общего не имеет со словом 'Бакс', если 'Вах' читать латинскими буквами или по-английски. Хотя, что-то в кавказской любви к баксам здесь есть, не без этого!
      - Ставлу милион против копейка! - высокомерно сказал князь, 'купившись' на мою хитрость.
      - Став свой шинел против мой телогрейка! - парировал я князя, выражаясь на понятном ему диалекте.
      Он кивнул, мы сели на стулья, нарды поставили на колени, разложили фишки и игра пошла.
      Студенты грузинской группы обступили нас кругом, и я с холодком в душе подумал, что будет, если кому-нибудь придёт в голову пощупать меня за колено. Но, во-первых, на Кавказе щупать мужиков за коленки неприлично, а во-вторых - перебинтованная нога указывала на травму, а магнитом, как известно, лечат ушибы. Что кости-то 'краплёные' ведь никто не знает!
      Кинули первые кости - я подставил князю коленку с магнитом и у него выпал 'ду шаш'. Бедный, попавшийся на удочку Дадиани, орлом посмотрел на меня, и начал ходить. Он так верил в свою скоротечную победу, что по рассеянности 'зевнул' фишку, и я 'убил' её. Всё, князь был обречён. Он так и не смог поставить фишку в 'дом', потому, что ему выпадал только 'ду шаш'. Мне же выпадали обычные цифры, я методично заполнил свой 'дом' и уже начал сбрасывать фишки.
      Кто играет в нарды, тот поймёт, что ситуация складывалась парадоксальная и смехотворная. Меня никто не мог обвинить в том, что я жульничаю, потому, что мне-то выпадали обычные цифры. А князь, как царь Мидас в своём золоте, захлёбывался в своих 'ду шашах', не в состоянии выкинуть другие цифры. Я даже набрался такой наглости, что стал обвинять князя в шулерстве: дескать, кости у него 'заколдованные', если у него выпадают только 'ду шаши', а других - нет. Выиграл я у князя 'марсом'.
      - Бакс! - вернее 'Вах!' - выдохнула группа, и князь швырнул мне шинель. - Реванш! - вскричал он, бледнея.
      - Хорошо, - согласился я, только играем на твои нарды. Князю уже было всё равно, на что играть.
      На сей раз, я дал ему возможность 'выбрасывать' и другие цифры, поселив в нем огонёк надежды, но во время корректировал игру своим 'травмированным' коленом и выиграл с небольшим перевесом.
      Уходил я в новой шинели, держа под мышкой нарды с 'краплеными' костями.
      - Реванш! - орал взбешённый князь, удерживаемый под руку товарищами.
       - Слушай, князь, ты пока в шашки потренируйся - в нарды тебе ещё играть рано! - усмехался я, - тем более с русским графом. Армянин Дадьян - с русским графом! Невероятная самоуверенность! - я на всякий случай не снимал руки с рукояти моей ножовки, слыша звериный рёв князя.
       Придя в амбар, я тут же спрятал 'магнитные' кости, а в сельмаге купил другие. Потом я, в знак примирения, принёс нарды с новыми костями князю обратно и предложил сыграть снова. Князь выиграл, я вернул ему нарды с новыми костями и назидательно сказал:
      - Я разобрался в твоих прежних костях - они были 'заговорены' на 'ду шаш'. Вот ты и попался сам на этом. Я уничтожил эти нечестные кости и купил тебе новые. Выигрывай мастерством, а не обманом!
       С этим гроссмейстерским напутствием я ушёл к себе, гордо неся на плечах 'честно' выигранную шинель. Всё это было до снега. А как стал падать снег, случилась трагедия, как раз в этой грузинской группе.
      Снег то усиливался, то прекращался, при этом небо прояснялось и сияло солнце. Мы с Максимовым чуть не попались на этом, решив доесть последние дыни у Тугая. Не успели мы отойти метров на двести от амбара, повалил такой снег, что мы опрометью бросились обратно и с трудом нашли свой амбар.
      А в грузинской группе получилось хуже. Два студента, сильные ребята, спортсмены - Хабулава и Гонгадзе, в период прояснения пошли в контору за деньгами. Они получили деньги и пошли обратно домой. От конторы до сарая, где они жили, было километров пять. Ребята прошли почти половину пути, как повалил снег. И они стали, как это бывает при отсутствии видимости, ходить по кругу. Снег валил весь день и всю ночь. Наутро на лошадях отправились искать ребят и нашли два замёрзших трупа недалеко от конторы. Одеты они были легко, так как в моменты прояснений, было по-августовски тепло.
      Тела ребят отправили в Тбилиси; случаи гибели студентов из Тбилиси были и в соседних отделениях. Прибытие нескольких цинковых гробов с целины в Тбилиси вызвало панику среди родителей. Они уже готовились выезжать на целину искать нас.
      В начале сентября руководству стало понятно, что 'битва за урожай' была проиграна. О нас забыли, даже кормить перестали. Мы покупали в сельмаге или у местных еду и выпивку. Дела не было, началось моральное разложение - местные запили по-чёрному, а мы - эпизодически. Мы стали требовать у нашего парторга Тоточава отъезда. Но руководству совхоза было не до нас. Приехал большой начальник (кажется, Предсовмина Казахстана Кунаев) раздавать выговора и снимать нерадивое руководство совхоза, которое слепо слушало указания из того же Совмина. 'Пал' жертвой 'борьбы роковой' и дружок бугая - Тугай.
      Но в конце сентября нашли таки возможность отправить домой небольшую группу студентов с нашего амбара, а именно шесть человек. Решили кинуть жребий, кому ехать. 'Актив' группы - староста и комсорг, подготовили бумажки по числу ребят, написали там шесть раз 'да', а остальные - 'нет' ('да' - едет; 'нет' - понятно), скрутили бумажки в трубочки и положили в шапку. Я, зная честность и принципиальность нашего 'актива', не стал участвовать в жеребьёвке. Первыми кинулись к шапке друзья 'актива', я почувствовал подвох, но, не зная, где его ожидать, вышел к шапке и потребовал высыпать жребии не стол. 'Актив' и его приближенные начали возмущаться. Тогда, я спокойно вынул свою ножовку из чехла и как можно свирепее процедил: 'Всех порешу и скажу - так и было!'
      Группе тоже показалось подозрительным поведение 'актива' и приближённых, число которых почему-то тоже оказалось равным шести. Я отнял шапку у 'держателя' и высыпал бумажки на стол. В глаза бросилось то, что некоторые бумажки были скатаны в ровные трубочки, а некоторые - а именно шесть штук, были согнуты пополам. Развернув согнутые жребии, мы прочли 'да', а прямые - 'нет'.
      - Падлы! - закричал я, поддерживаемый большинством группы, - своих же ребят дурите! Сейчас, - и я схватился за ножовку : 'Старик' Калашян (он тоже был в 'активе') вдруг выскочил вперёд и предложил:
      - Нурбей раскрыл подлог наших нечестных товарищей, он молодец! Пусть сам и предлагает - кому ехать, мы согласимся!
      'Старик' был хитрым армянином - все согласно закивали. Я почувствовал огромную ответственность, но отказываться было нельзя - ведь я сам хотел ехать во что бы то ни стало.
      - Ну, если вы мне доверяете, то, во-первых, поеду я сам. Доводы нужны? - на всякий случай спросил я, обводя всех глазами.
      - Нет, нет, продолжай быстрее! - опустив взгляд перебил меня Калашян.
      - Гога и Руслан поедут - им ещё домой на родину нужно заехать, а это не близко. Юра сильно болеет, у него ревматизм, сами знаете, он может помереть в этой стуже. У Миши отец старый и больной, за ним уход нужен, а он один : Я продолжал обводить глазами ребят и натолкнулся на пронзительный взгляд 'старика'.
       - Тьфу, черт, чуть не забыл! - подумал я и закончил, - ну и 'старик' наш - Калашян, трудно ему в его возрасте. Вот шесть кандидатур на отъезд! - подытожил я. Я заметил, как многозначительно обменялся взглядами 'старик' и пять его 'активных подельщиков'. Словесно это можно было выразить так:
       Подельщики: 'Что, старый козёл, продал нас за поездку?'
       'Старик': 'Сами вы засранцы, что всё так грязно сделали! Если бы не я - морду вам набили бы!'
       Наутро нам выделили двух быков: Цоба и Цобе с санями, на которые мы вшестером сели, свесив ноги вниз. Если нужно было свернуть в одну сторону, погонщик кричал: 'Цоб!' и бил палкой одного быка, и тот тянул в свою сторону сильнее. Сани сворачивали. Чтобы свернуть в другую сторону, кричали: 'Цобе!' и били другого быка. Дороги до нашего отделения не было, ехать нужно было полем по глубокому снегу. Опытный погонщик должен был довезти нас до центрального отделения, а откуда уже грузовиком - некое подобие дороги там уже было - до железнодорожной станции Джаркуль. А там - куда и как сами хотим - без денег, но с комсомольскими путёвками, дающими сомнительное право на бесплатный проезд.
      К вечеру мы доехали до центральной, почти отморозив ноги. Там устроились на ночлег в здании конторы, которая на ночь была свободна от сотрудников. Договорились, что утром за нами подъедет грузовик, который должен был остановиться на главной площади центрального отделения. На этой площади находились - сельсовет, магазин, наша контора и большой выгребной деревянный туалет на четыре очка.
      Я не зря упомянул о туалете - он, как то ружьё, которое висело на стене в первом акте, а в четвёртом должно было выстрелить. Итак, вечер - это акт первый; туалет стоит на площади между магазином и нашей конторой. А до утра, или акта четвёртого, осталась ночь, за которую я совершил свой последний подвиг на целине. Какая-то мистическая ненависть к выгребным, да и вообще азиатским туалетам, непроизвольно толкала меня на их истребление.
      Спать мы легли в конторе - кто на столе, кто на полу - диванов там не было. Вечером я поинтересовался у 'конторщика', размещавшего нас на ночлег, где в конторе туалет. Тот сначала не понял, а потом с улыбкой сообщил, что, как выйдешь из конторы - тут тебе везде и туалет. - Ну, а если хочешь с 'шиком' - то иди на площадь вон в те хоромы, - и конторщик указал на уже упомянутый, как оказалось обречённый, туалет. - Только туда ещё, отродясь, кажется, никто не ходил. Для понту его поставили и только!
      А ночью мне, как обычно, захотелось по малой нужде. Я взял с собой спички и газеты из конторы, которые свернул в факел для освещения. До туалета я добрался без огня - ярко светила луна. А внутри, сами понимаете, чтобы не свалиться в очко, я запалил факел. Всё прошло планово, и, уходя, я кинул факел вниз, где по моему разумению, должно было находиться негорючее вещество сметанной консистенции.
      Утром, выйдя из конторы, мы обнаружили на площади дымящиеся останки памятника деревянного зодчества эпохи освоения целины. Как оказалось, в выгребной яме, вместо, простите, дерьма, был мусор, который загорелся от моего факела. Клянусь, я тогда не хотел этого! Хотя я так ненавижу эти уродливые символы неуважительного отношения к современному человеку, что с удовольствием сжёг бы их все до одного! В германских туалетах мне хочется пить шампанское, а в наших - особенно в южной и восточной глубинке - заложить фугас!
      Мы сели на грузовик и к вечеру были уже в Джаркуле на железнодорожной станции. Ожидался поезд на Челябинск, и мы подобрались поближе к путям, чтобы брать его на абордаж. К нашей группе 'прибилась' девушка, которая попросила 'подсадить' её на челябинский поезд. Народу было много, и все хотели уехать на запад; в данном случае западом был Челябинск.
      Девушка была без вещей, даже без сумочки. Узнав, что мы из Грузии, она сказала, что она тоже грузинка, зовут её Линой, даже произнесла несколько слов по-грузински. Объяснить толком, что она делала в Джаркуле и для чего едет в Челябинск, она не могла. Да нам и не нужно было это знать.
      'Старик' Калашян кивнул на меня - вот, дескать, у нас главный, к нему и обращайся. Мой 'видок' в длинной чёрной шинели, зеленой чалме на голове, и кинжале на поясе поразил её. К тому же я уже оброс чёрной бородой - ни дать, ни взять - абрек! Мы, буквально, прилипли друг к другу, и говорили, говорили - чёрт знает о чём. Помню только, что я ей рассказывал что-то из Куприна, выдавая приключения героя за свои.
      Пыхтя и обдавая пассажиров паром и вонючим дымом подошёл поезд до Челябинска. Мы атаковали вагоны; я легко подкинул Лину на высокие ступеньки вагона, и она запорхнула внутрь; за ней взобрался я, за мной - мои попутчики. Кто-то лез прямо в окна. Никаких проводников я в вагоне не видел. Устроились - кто где. Вагон был так называемый 'жесткий', это худшая разновидность современного плацкартного вагона. Все стали искать себе 'спальные' места - нижние, верхние, третьи, боковые полки, пол, наконец. Нам с Линой не хотелось спать, мы были возбуждены знакомством, разговорами, и вышли туда, где нашим разговорам никто не мешал - в тамбур. Сейчас в тамбур выходят покурить; тогда же курили прямо 'на местах', даже в купе, не спрашивая разрешения у попутчиков. Кто постарше, помнит, наверное, известный фильм сороковых годов, где по дороге из Сибири в Москву в международном вагоне встретились главные герои фильма - девушка (кажется, Серова) и военный (кажется, Переверзев). Купе двухместное, она ложится внизу, он - на верхнюю полку и : закуривает папиросу! Дым заполняет всё купе, стелется вниз: И - ничего, никаких скандалов, замечаний и т.п. Хочешь курить - кури, а на всех других наплевать!
      Я это говорю к тому, что тамбур на всю ночь оказался свободным, и, наговорившись вволю, мы по обоюдному согласию, приступили к действиям. Какое чудное время - молодость! Не думаешь не только о завтрашнем дне, даже об утре, когда поезд должен был прибыть в Челябинск. А поезд тем временем уже прибывал. Лина зашла в туалет привести себя в порядок, а я лихорадочно теребил 'старика' Калашяна, чтобы тот проснулся.
      Ведь я-то ещё помнил, что обещал девушке довести её до Тбилиси и жениться на ней. А я даже довезти не мог - денег не было, а комсомольская путёвка была только на меня. Тем более жениться, ибо в Тбилиси у меня уже была невеста. Да и Лина утром показалась мне отнюдь не столь привлекательной, как ночью - длинный нос, бледная вся, круги под глазами.
      - Калаш, а Калаш, - толкаю я в бок 'старика', - нужен твой совет! Влип я, кажется, с девкой-то, трахнулись мы, обещал жениться на ней, дал слова джигита : Я никогда не слыхал более весёлого смеха 'старика', чем в то утро. Вдоволь насмеявшись, он сказал:
      - Держись, как ни в чём ни бывало, она же в Челябинск едет, значит есть к кому. А я тебя отзову от неё, вроде за билетами, а там ищи-свищи! Между прочим, я тебя считал поумнее, отличник всё-таки! - добавил 'старик'.
      Моя пассия вышла из туалета, мы стали ждать прибытия в Челябинск. Моросил дождик, утро было хмурое. Наконец, показался вокзал, паровоз засвистел и остановился. Все стали выходить. Вышли и мы, поёживаясь от холода и недосыпу, собрались группкой и стали решать, что делать дальше.
       - Надо брать билеты, - деловито сказал 'старик' - деньги и документы у старшего, - он кивнул на меня, - иди в кассу, или пойдём вместе, - исправился он, а вы - обратился он к остальным - побудьте с девушкой, мы придём к вам!
       'Старик' взял меня под руку и быстро повёл куда-то. Я только успел обернуться и посмотреть на мою 'невесту'. Она, казалось, поняла всё и смотрела на меня устало и отчуждённо. Я чуть не вырвал руку и не рванулся обратно. Но 'старик' ещё сильнее сжал мой локоть и твёрдо повёл вперёд, добавив по-армянски: 'Гна!' (Иди!).
       'Старик' отвёл меня в какой-то сквер, как будто знал Челябинск наизусть, посадил на скамейку и приказал: 'Жди!', после чего быстро ушёл.
      Мне было тошно - и от своего поступка и от бессоной ночи; вскоре я заснул сидя на этой же скамейке. Проснулся я от толчков в бок; ребята уже сидели рядом со мной, а 'старик' протягивал мне бутылку пива и плавленный сырок:
       - Съешь, а то похудеешь! - со смехом проговорил он.
      Я печально взял то, что мне дали, но в рот ничего не лезло. Положение усугубил Гога.
       - Ну и хорёк же ты, Нурбей! - в сердцах сказал он, - девушка плакала, когда узнала, что ты сбежал от неё.
      - Как, неужели, вы сказали ей всё! - картинно возмутился я.
      - А ты как думаешь, мы за твои поступки отвечать будем? Жди своего любимого, он обязательно придёт и заберёт тебя? Так что ли? - распалился Гога.
      - Да нет, всё произошло самым лучшим для неё образом! - рассудительно сказал Юра. - Куда ехала она - в Челябинск? Вот и доехала! Не будь нас, она так бы и куковала в Джаркуле. Теперь представьте себе, что Нурбей взял бы её с собой и так далее. Есть ли что-нибудь худшее, чем довериться этому человеку, зависеть от него? Да это же необузданный, непредсказуемый тип! Она ещё легко отделалась!
      Я уже схватился за рукоять ножовки, как положение спас 'старик'.
       - Успокойся, я сказал ей, что у нас нет денег на её билет, что мы едем по комсомольским путёвкам, что тебе стыдно было признаться ей в этом. В Челябинске её дом и отец с матерью. В Джаркуль она попала с таким же, как ты, хахалем, который обещал ей золотые горы и бросил. А в Челябинске она будет ждать твоего письма на Главпочтамт до востребования. Ты же знаешь её имя, отчество и фамилию? Вот и вызовешь её к себе в Тбилиси и денег вышлешь на дорогу. Я сказал ей, что ты из очень богатой семьи :
      Я только качал головой, и слёзы капали на сырок, на горлышко бутылки. И я решил, что больше никогда, никогда не буду поступать с женщинами так подло и так жестоко. Я, кажется, даже поверил в то, что так оно и будет. Знал бы глупый студент, на какие изощрённые подлости и жестокости к женщине, не к мимолётной знакомой, а к самому близкому человеку - жене, решится он, будучи уже умудрённым и образованным человеком, доктором наук, профессором. Причём к самой молодой, самой беззащитной и самой любящей из всех трёх жён, бывших в его жизни :
      Знал бы - не уехал из Челябинска, а лёг бы прямо на вокзале на рельсы и дал пыхтящему и вонючему паровозу медленно переехать себя - жестокое и необузданное животное кавказской национальности!
      Но студент-отличник вместе с товарищами благополучно доехал до Сталинграда, денёк погулял там, добрался затем до Сочи, понежился там на пляже. При этом попросил товарищей изрисовать его тело химическим карандашом на манер наколок - татуировок: 'Целина', 'Не забуду целину', 'Привет комбайнёрам!', снабдив эти надписи рисунками солнца, восходящего над целиной, комбайна и копны сена в стороне. Так изрисованный и прибыл студент в свой родной Тбилиси, который встретил его, как героя.
      А вскоре прибыли и именные благодарственные грамоты от ЦК Комсомола Казахстана за самоотверженную помощь в уборке богатого целинного урожая! Какую помощь, в какой уборке, какого урожая? Ведь не было ни одного, ни другого, ни третьего! А как же обещание управляющего выгнать меня из института?
       Так, где ж угрозы Тугая?
       Спросите вы у бугая!
      
      Прощай целина. Прощай летняя школа лицемерия, обмана, опасностей, лжи, ханжества, вражды, жестокости, выживания, помощи и земной любви! Спасибо за науку, но больше я туда не хочу!
      
      
       Женитьба
      
      Главной задачей по приезду домой я считал сгонку веса и вхождение в спортивную форму. Как я уже говорил, на целине я прибавил около 25 килограммов, но не мышц, а чистого (сомневаюсь, что чистого, наверное, в смеси с соломой и половой!) жира. Около 10 килограммов ушло за последние голодные дни, когда нас перестали кормить, и утомительную, безденежную дорогу. В Тбилиси я прибыл около 75 килограммов весом. Жим сохранился, я легко жал на тренировках 110 килограммов, но это было хорошим результатом для моего прежнего, а не настоящего веса. А рывок и толчок я почти позабыл. Техника забывается быстро! Только к весне я довёл свой вес до 62-63 килограммов, когда можно было оперативно согнать вес до полулёгкого - 60 килограмм. Это было достигнуто и диетой (попросту голодовкой) и постоянными встречами и времяпрепровождением с моей, как я считал невестой, Лилей.
      Она не скрывала, что у неё был молодой человек, который считался её женихом, хотя отношения у них были вполне платонические. Но Лиля любила его, а гуляла со мной, видимо, только потому, что видеться с ним она могла редко. Парень этот был старше Лили, учился и работал, в общем, был занят делами. Когда же я стал настаивать на определённости с её стороны, она переговорила с женихом об их будущем. Он не отрицал, что видит своё будущее с ней, но пояснил, что жениться сможет только по окончании института, когда он будет достаточно хорошо зарабатывать и иметь квартиру. Вообще, это - взвешенный и современный подход к данной проблеме, но где тогда, чёрт возьми, любовь?
      Хуже, когда есть любовь (или её суррогат - страсть), но нет ничего другого - ни денег, ни положения, ни своей квартиры. Это я говорю о себе. И совсем плохо, когда нет любви (и даже её суррогата), и ничего из перечисленного другого, а есть только желание не остаться 'в девках'. Лиля была на три года старше меня, а тут её немедленно берёт замуж, пока ещё студент, но перспективный - отличник, спортсмен.
      Теперь я понимаю, что поступил скоропалительно, главным образом, сбил её с толку. Для чего была эта официальная женитьба, когда встречаться и даже жить вместе, вполне можно было и без этого. Она сама мне об этом говорила, правда гораздо позже.
      Одним словом, поговорила она со своим женихом, а на следующее утро сообщила мне, что замуж за меня пойти согласна. Мы решили пожениться в марте. Нужно было познакомить родителей и тому подобное.
      Раньше среди студентов добровольно-принудительно распространяли лотерейные билеты. Шутки ради нам на двоих дали один билет - вроде, почти семья. И на этот билет выпал выигрыш - 30 рублей. Мы решили романтически зарыть эти деньги в землю и откопать в день женитьбы, чтобы купить шампанское.
      Я заготовил специальную свинцовую капсулу, куда мы должны были поместить деньги и зарыть в любимом нашем парке физкультурника (помните прогулку с девочкой - Сашей?). Деньги были у Лили, капсула у меня. Но когда я в назначенный день мы встретились у парка физкультурника, Лиля передала мне не 30 рублей - точную сумму выигрыша, а 29 рублей 80 копеек. Оказывается, она разменяла эти деньги, чтобы заплатить за трамвай.
      Я был совершенно обескуражен этим поступком. Разменять заветную сумму ради билета на трамвай? Да я лучше не сел бы в этот трамвай, а пошёл бы пешком, или проехал бы без билета, или взял бы с собой ещё денег, не сошёлся же мир на этих тридцати рублях? Но она поступила именно так, и мы поместили в капсулу эти 29 рублей и 80 копеек и зарыли в определённом месте (два шага от дуба и три шага от платана).
      В марте мы пошли в ЗАГС нашего района, чтобы подать заявление. В этот ЗАГС нужно было пройти через двор, подняться по винтовой железной лестнице, на которой через одну не хватало ступенек. Над жилым домом на мансарде в двух обшарпанных комнатах размещался ЗАГС. В одной из комнатушек сидела злющая тётка, которая выискивала различные причины, по которым нельзя было расписать новобрачных. В другой каморке стояла длинная скамья перед столом, причём мебель была, как в тюрьме, прибита к полу. На стенах висели образцы заявлений на заключение брака, на его расторжение, на что-то ещё, причём все эти образцы, как и стены, были сплошь исписаны грязными ругательствами и разрисованы иллюстрациями на соответствующую тему. На столе стояла привинченная к нему чернильница, заполненная дохлыми мухами, и перьевая ручка, привязанная к столу цепочкой от смывного бачка унитаза.
      Мы заполнили заявления, тётка брезгливо взяла его и придирчиво осмотрела. Ошибок, вроде, не было.
      - Приходите через два, нет через три неделя! - не глядя в глаза, злобно проворчала тётка. Я положил пятидесятирублёвку в мой паспорт и подал ей оба документа. Тётка уже более охотно взяла паспорта, стряхнула купюру в ящик стола и поставила печати в паспорта. Нам же велела расписаться в амбарной книге в местах, где она поставила 'птичку'. Поздравления, наверное, стоили дороже, поэтому делать этого она не стала.
      Всё, мы муж и жена! Мы, проваливаясь в выбитые ступеньки, быстро сбежали вниз и помчались в институт на тренировки - мы уже опаздывали на них. У меня тренировка не пошла, я скомкал её и стал ждать, теперь уже жену. Лиля протренировалась нужное время, мы встретились и пошли в парк физкультурника откапывать наш клад.
      Уже вечерело. Мы шныряли между деревьями, которые за прошедшие два месяца сильно изменились. Я тыкал перочинным ножом в условленное место, но капсулы не находил. 'Неужели кто-то вырыл?' - мелькнула, было, мысль, но тут нож наткнулся на мягкий свинец. Я вынул капсулу, стряхнул с неё землю и мы пошли на выход из парка. Слава парка физкультурника была всё той же, и кучки вуайеристов так и шныряли в поисках влюблённых парочек, чтобы поонанировать всласть. Но мы не дали им повода заниматься своим извращением. Один из них так и остался недовольно стоять с выпростанным 'хвостиком', пока я, проходя мимо, не поддал его под зад ногой.
      Мы вышли на проспект Плеханова и стали искать по магазинам шампанское. Сейчас странно это слышать, но шампанское надо было искать в Грузии - стране вина! И нашли мы только красное шампанское, которое не пили до этого никогда. Забегая вперёд, почти на двадцать лет, скажу, что второй раз в жизни я встретил красное шампанское в ресторане в Курске, где мы с Лилей 'отмечали' наш развод. Не нашлось в ресторане никакого шампанского, кроме красного. Она даже ахнула - надо же - женитьба с красным и развод - с красным!
      Но пока был только брак, о разводе и мысли не было, мы строили планы на будущее. Первое - мы оба должны учиться только на отлично, чтобы получать повышенную стипендию, иначе мне пришлось бы уйти на вечернюю форму обучения и работать.
      Второе - через год Лиля должна была выполнить мастера по гимнастике, изучить, кроме немецкого, и английский язык.
      Третье - я должен был-таки побить мировой рекорд в жиме и стать чемпионом Грузии в троеборье.
      Четвёртое - тут же после окончания ВУЗа вместе поступить в аспирантуру. Дети в эти планы не входили, так как они могли нарушить всё задуманное.
      Лиля стала жить у меня в коммунальной квартире, хотя у её родителей был собственный дом. Но они не любили меня, так как справедливо считали, что я расстроил её брак с женихом, которого они уважали.
      Но правильно говорят: человек предполагает, а Господь располагает!
      Планы наши стали накрываться один за другим. Лиля не смогла больше заниматься спортом, так как забеременела. Я не смог даже повторить мастера, так как меня засосали семейные дела. Лилю не интересовали мои научные и изобретательские планы. Она засыпала, когда я начинал читать ей вечером моего любимого 'Фауста'. Одно удалось - училась она отлично, хотя для этого мне пришлось сидеть с ней как репетитору и чертить за неё проекты.
      Летом я должен был поехать на соревнования в Москву на Всесоюзную спартакиаду профсоюзов. Сборы проводились в курортных местах Грузии, но я поехал непосредственно в Москву, 'пробивать' свои изобретения.
      
       Начало изобретательства
      
      Удивительно, но изобретать я начал в ненавистной мне области - табакокурительной. Я уже говорил, что покуривал опий в детстве, но позже любое курение вызывало у меня только боль в горле и кашель. Питьё - другое дело! И если бы напротив нашего дома в Тбилиси был бы ликёро-водочный завод, то я, безусловно, занялся бы изобретательством на этом заводе. Но напротив дома была Тбилисская табачная фабрика ? 2, и там работал мой приятель Гурам. Находилась же эта фабрика на улице со странным названием. Странность эта заключалась в фамилии человека, кажется музыканта, именем которого называлась улица.
      Грузинские фамилии иногда бывают, мягко говоря, непривычны (чуть не сказал 'неприличны'!) для нашего слуха. Чего стоят, например, такие 'перлы', как Сирадзе, Касрадзе, Херхеулидзе, Блиадзе, Иобашвили : Мой знакомый по фамилии Хухуни защищал кандидатскую диссертацию в России, так женщина - учёный секретарь, отказалась публично произносить эту фамилию.
      Мой дедушка, великорусский шовинист граф Егоров Александр Тарасович даже анекдот придумал на эту тему. Дескать, генерал (конечно, в русской 'дореволюционной' армии) производит осмотр прибывших из Грузии солдат. А есть в Грузии район Рача, где особенно много 'неприлично' звучащих фамилий. Так этот генерал спрашивает фамилии у солдат, призванных из Рачи, а те отвечают: 'Сирадзе, Касрадзе, Насрадзе' и в том же роде. Генерал в смущении восклицает: 'Братцы, кто ж вы такие?' А солдаты хором отвечают: 'Мы с Рачи, ваше превосходительство!' Естественно, дедушка это 'с Рачи' произносил слитно, как, видимо, это делали и те солдаты :
      Но грузины говорят, что и иностранные фамилии на грузинском тоже иногда звучат не лучше. Например, известной киноактрисе Лючии Бозе было отказано в визите в Грузию, по причине того, что её фамилия звучала как: 'Лючия Проститутка'. Просто и без обиняков. Моя подруга по фамилии 'Бзикина', перезжая из Сибири, где она жила, в Грузию, исправила свою фамилию на 'Бозикина'. Она считала, что так будет благозвучнее, чтобы не говорили, что она с 'бзиком' в голове. А получилась фамилия и вовсе неприличная: что-то вроде 'Проституткина'. Пришлось снова менять на Бзикину, что по-грузински звучит очень даже симпатично: 'Пчёлкина'.
      Так вот, возвращаясь к названию улицы, на которой находилась Тбилисская табачная фабрика ?2, можно сказать, что оно происходило из дважды неприличной фамилии. Первая часть этой фамилии означала 'хвостик' на еврейском-идиш. Вторая - перевод первой части на русский, а третья - что носитель фамилии - сын первых двух частей. И фамилия эта звучит, простите, так: 'Поцхерашвили'!
      Раньше в моде были папиросы - 'Казбек', 'Дукат', 'Курортные', 'Друг', любимые сталинские 'Герцеговина Флор'. Только сам Сталин папирос не курил - он высыпал табак из папиросы себе в трубку, а уж потом курил ее. Но высыпать табак из папиросы легко, а вот засунуть его в тончайшую гильзу папиросы - попробуйте! Для этого использовались старые 'заграничные' станки системы 'Элинсон'.
       Приготовить сигареты - пара пустяков. С этим легко справлялись и наши советские станки МГ и ЛГ (Московский Гильзовый и Ленинградский Гильзовый). Идёт длинная лента из папиросной бумаги, по дороге засыпается табаком, сворачивается, смазывается клеем, калибруется и разрезается на 'колбаски'. Сигареты вылетали из станка, как пули из автомата.
      А вот с папиросами дело было сложнее. Сперва сворачивалась гильза определённой длины из папиросной бумаги. Края бумаги завальцовывались, заметьте, без капли клея! Затем с одного края гильзы железные 'пальцы' станка засовывали мундштук из плотной бумаги, что было несложно. Но с другого края нужно было железными же пальцами засунуть порцию табака в нежнейшую, буквально воздушную гильзу. Это часто не получалось - или гильза была чуть неровной, или за неё задевали кусочки табака, торчащие из железных 'пальцев', но гильза сминалась, и машина бестолково тыкала порции табака в смятые папиросы. 'Каша' из смятой бумаги и табака всё нарастала и, если станок не остановить, нежные 'пальцы' ломались, что часто и случалось.
      Местный умелец изготовил, наконец, 'останов', который, как только очередная папироса не поступала в бункер, выключал станок. Но так станок выключался буквально каждую минуту - единичный брак бывал часто, а после него машина вполне могла работать нормально. Вот если четыре-пять папирос подряд сминались, то тогда уж точно наступал 'затор' и станок мог сломаться. Но остановить станок на четвёртой-пятой бракованной папиросе не мог никакой 'останов'.
      Так или иначе, главным образом стараниями Гурама, руководство фабрики узнало, что в соседнем доме живёт грузинский 'Кулибин', который мог бы помочь делу. Меня привели на фабрику, показали сценки, когда станок, как дурной работник, суёт табак в смятую папиросу. Показали и существующий 'останов' - как только папироса не появлялась в лотке, щуп 'останова' проваливался и замыкал контакт. Станок останавливался. Вопрос состоял лишь в том, чтобы щуп замыкал контакт не на первой же, а допустим, на четвёртой бракованной папиросе.
      Решение пришло сразу же - здесь нужен 'замедлитель'. Если щуп будет 'проваливаться' не в воздухе, как сейчас, а, допустим, в густом масле, то он отключит станок не сразу, а секунды через четыре. Если же за это время пойдут снова целые, твёрдые папиросы, щуп снова поднимется на прежнюю высоту, и станок будет продолжать работать.
      Составить эскизы и изготовить новый 'останов' было делом одного дня. И что ж, 'останов' с первого же раза сработал, руководство было счастливо. Наградить меня, хоть чем нибудь, они, правда, забыли. Но я наградил сам себя - подал заявку на изобретение и написал статью в журнал 'Табак'. Красивый был такой журнал, издавался в Москве в районе Курского вокзала. Первый опыт изобретательской и журналистской работы оказался удачным - авторское свидетельство (это тогда было вместо патента) выдали, статью - опубликовали.
      Но с 'остановом' стали твориться чудеса. Он то самостоятельно соскакивал со станка, то гнулся, а то и вовсе ломался, как от ударов молотка. Мастера цеха подходили ко мне и с явной угрозой предупреждали: 'Снимай свой 'останов', он мешает нам работать! И, лучше будет, перестань ходить к нам на фабрику совсем!'. Я не мог понять, в чём дело. Ведь 'останов' экономит время, бумагу, табак :
      Ситуацию разъяснил мне начальник производства - мудрый человек Соломон Давидович. Он пригласил меня к себе в кабинет, усадил на диван и ласково спросил:
      - Ты кушать хочешь?
      Я в данный момент есть не хотел, да и вообще лакейское словечко 'кушать' мне было противно и вызывало тошноту, поэтому я покачал головой.
      - А наши мастера и рабочие хотят кушать! Если станки будут всё время работать, не будет брака, то не будет оставаться табак, который, по инструкции должен выбрасываться. А его не выбрасывают, его собирают и после работы из него делают неучтённые папиросы! Гаиге? ('Понял?') - по-грузински закончил мудрый Соломон, - А потом выносят под одеждой и продают перекупщикам по-дешёвке. Рублей двести в день имеют. А так - восемьсот рублей в месяц. Разницу чувствуешь? Поэтому твой 'останов' им поперёк горла. Если будешь настаивать и жаловаться директору - поймают тебя на улице и побьют!
      Я пошевелил мускулами. Соломон понял меня и горько усмехнулся.
      - Ты плохо знаешь жизнь, хмацвило! ('Юноша'). Особенно нашу жизнь, кавказскую!
      Мудрый Соломон был на сто процентов прав. Кое-что я узнал 'за жизнь' на улице, а про кавказскую жизнь мне ещё предстояло узнать. Я решил не лезть на рожон и снять ещё не разбитые 'остановы'. У меня была задумка предложить их на табачные фабрики Москвы, где мастера должны быть честнее тбилисских.
      Когда я в цеху снимал 'остановы', мастера участливо помогали мне. Завернули штук пять 'остановов' в газету, а один из мастеров даже помог вынести их за проходную. Провожали меня с таким почётом, как какого-нибудь инструктора райкома партии. Уже на улице мастер пожал мне руку и виновато сказал:
      - Извини дорогой, что так получилось, но кушать все хотят: и мы - мастера, и рабочие, и Соломон, и даже этот 'зверь' в проходной! А директору лишь бы отчитаться за снижение брака, что он в жизни понимает!
      Больше я на табачную фабрику ? 2 , что на улице Поцхерашвили, не ходил.
      А второе изобретение я сделал прямо на лекции по землеройным машинам. Есть такая землеройная машина - скрепер. В Америке такими выполняют почти половину всех земляных работ (у нас больше предпочитают экскаватор). Наш лектор Картвелишвили (у него фамилия грузинская, но всю жизнь он прожил в России) чётко и недвусмысленно рассказывал, что когда скрепер набирает в свой громадный ковш грунт, ему не хватает силы своего 'родного' тягача. Тогда зовут на помощь особые трактора-'толкачи', которые и подталкивают скрепер сзади, чтобы тот набрал полный ковш. Эти толкачи работают меньше минуты, а вынуждены стоять и ждать своей очереди по полчаса. Невыгодно.
      - Это не от хорошей жизни! - подытожил Картвелишивили, - но другого пока никто не придумал.
      На первой же перемене я подошёл к лектору и спросил:
      - Юрий Лаврентьевич, а если на заднюю ось скрепера поставить маховик и разогнать его во время холостого пробега, то во время копания - а это меньше минуты - он даст на задние колёса такую тягу, что вполне заменит толкачи!
      Картвелишвили мигом 'схватил' идею и тут же предложил:
      - После лекции зайди, я помогу составить заявку на изобретение!
       Подобный опыт у меня уже был с 'остановом' и заявку мы составили быстро.
       Пару слов о Юрии Лаврентьевиче Картвелишвили. Это сын знаменитого Лаврентьева - Лаврентия Картвелишвили - советского 'хозяина' Дальнего Востока 20-х годов, конечно же, репрессированого. Несмотря на это, Юрий Лаврентьевич уважал Сталина и ненавидел Хрущёва. Как здесь не вспомнить эпизод, когда Хрущёв спросил писателя Шолохова: 'Неужели вы не признаёте, что был культ личности?' На что великий писатель ответил: 'Была Личность, был и её культ!' - Хрущёв понял, что он сам совсем 'не личность' и обиделся.
      Но, несмотря на помощь сына такого великого человека и талантливого учёного, на заявку пришёл отказ - дескать, головной институт 'ВНИИСтройдормаш' не считает предложение полезным.
      Иногда надо людям отказывать! Я сейчас не представляю себе свою жизнь, если бы не этот отказ. Он помог мне приобрести друзей на всю жизнь. В том же 'ВНИИСтройдормаше', других институтах, общежитиях. Он помог мне поступить в аспирантуру, он дал мне ярости бороться с противниками. Даже любимых женщин на долгие годы, помог мне найти этот отказ. И то, что я сейчас живу и работаю в Москве - этим тоже я обязан этому отказу!
      Люди, не бойтесь получать отказ! Если, конечно, это не отказ в помиловании от смертной казни!
      
       Знакомство с Москвой
      
      Я впервые побывал в Москве в 1952 году. Мама меня привезла по своему бесплатному железнодорожному билету. Нам повезло - мой дядя Георгий был дома, и 'приютил' нас на несколько дней. Москва поразила меня своими большими домами, вечно спешащими людьми, магазинами, в которых всегда всё было.
      Мама повела меня и в Мавзолей. Я не представлял себе, что увижу внутри этого загадочного здания, но что зрелище будет столь неприятным, я не мог себе вообразить. Под стеклянным колпаком лежало в неестественной, бессильной позе жалкое мёртвое тело. И это - Ленин? Великий, вечно живой, гениальный? Нет, лучше бы я не ходил в Мавзолей, неприятный осадок остался на всю жизнь.
      Хотел я позже посмотреть и на Сталина, когда он тоже был в Мавзолее, но что-то удержало меня. И сейчас в моём представлении Ленин - это то, что я увидел в Мавзолее, а Сталин - хоть и немного неуклюжий, но живой, такой, каким я видел его рядом с собой на вокзале, а потом в саду дворца Наместника в Тбилиси.
       Дядя подарил мне купленный в магазине 'Юный техник' электрический трансформатор, чему я был безумно счастлив. В Тбилиси такого не продавали, и я провёл много интересных опытов по электричеству, благодаря моей поездке в Москву.
      Вторая поездка в Москву была менее удачной. Мама ни с кем не согласовала свой выезд, и летом 1954 года никого из родственников в Москве не оказалось. К тому же, на мою беду ещё в самом начале пути в Сурамском тоннеле, разделяющем Восточную и Западную Грузию, мне в глаза попала угольная пыль или сажа с паровоза. Я, конечно же, в тоннеле открыл окно вагона и решил посмотреть, что впереди. А впереди были дым, копоть и сажа. Попытки промыть глаза водой из-под крана в туалете поезда привели к сильному воспалению, и при подъезде к Москве веки у меня слиплись, и я практически ослеп. Мама купила в аптеке раствор сулемы (сильнейшего яда, между прочим!) и промывала мне глаза.
       Гостиницы Москвы летом были переполнены, да и денег у мамы - кот наплакал, так что переночевали мы на вокзале на скамейках. Хуже всего было утром, когда надо было бежать в туалет, а я ничего не видел. В женский зайти вместе с мамой уже возраст не позволял. Как вышел я из этого положения сейчас не помню, наверное, так же как в детском саду или начальной школе. Мама со слепым ребёнком нашла адрес общежития МИИТа - железнодорожного ВУЗа, и нас туда пристроили, благо студенты были на каникулах.
      Мы не очень умели пользоваться раствором сулемы, но пробовали, немного оторвав веки, заливать раствор в глаза. Боль была ещё та, но позже врач-окулист сказал, что хорошо хоть то, что меня не заставили эту сулему пить. Тогда глаза можно было бы и не лечить.
      Для меня оказалось очень полезным то, что я, во-первых, узнал, что в МИИТе есть большое общежитие, а во-вторых, то, что туда можно устроиться. И вот, когда я вместо сборов с тренировками в курортных Боржоми и Бакуриани летом 1959 года самостоятельно приехал в Москву, эти знания мне пригодились. Правда, не в первый день.
      Приехал я налегке. В портфеле - материалы заявки, пять экземпляров 'останова' для табачных машин. А также - бритва, мыло, зубная щётка и разные мелочи, в том числе, пара бутылочек чачи. Ещё в Тбилиси, предчувствуя трудности, я купил, модные в то время, нейлоновые трусы, майку, носки и рубашку. Их, если постирать, то можно встряхнуть, как следует, и надевать. Ни сушить, ни гладить их не надо было.
      Сразу же после прибытия поезда, я, узнав в справочном бюро адрес ВНИИСтройдормаша, направился туда. Можно только себе представить все мытарства с пропусками, переговорами в канцеляриях и т. д., прежде, чем я нашёл эксперта, давшего отрицательный отзыв по моей заявке - Якова Иосифовича Немировского. Мужчина пенсионного возраста в очках для глухих (а был он действительно совершенно глухим человеком!), усадил меня за стол и сел рядом.
      Первые же его вопросы и мои ответы поставили бедного Якова Иосифовича в тупик. Он доверительно наклонился к моему уху, как будто глухим был я, а не он, и виновато улыбнувшись, сказал:
      - Видите ли, если мы дадим положительный отзыв, то министерство обяжет нас разрабатывать вашу машину. А это нам надо?
      - Почему же не надо? - удивился я, - ведь эта машина не потребует толкачей, она же будет производительней, да и разработка грунта станет дешевле!
      Яков Иосифович изобразил в ответ на мои слова такую сложную гримасу на лице, что я тогда не понял её смысла. Сейчас я уже понимаю смысл этой гримасы, и означала она в устах Якова Иосифовича примерно вот что:
      - Молодой человек, с какого острова вы прибыли, кому нужна ваша производительность и стоимость разработки? Всё это - халоимес ('мечты', 'сны' - на идиш). А есть жизнь, план работ нашего института, фонд зарплаты, отчётность руководства и т.д., и т.п. Шли бы вы :, или ехали бы себе домой на Кавказ есть фрукты и пить вино, и не морочили бы головы простым русским людям, таким, как Яков Иосифович, например :
      Вот какие сложные мысли изобразил Яков Иосифович своей мимикой, но расшифровывать её он мне не стал, чувствуя, что я могу пойти жаловаться, как угодно высоко. Он только переменил свою мимику, на благожелательную и, опять же, наклонившись к моему уху, прошептал:
      - Приходите завтра (о, как я ожидал услышать эти слова!), и я вас познакомлю с очень умным специалистом, кандидатом наук (и Немировский, уважительно поднял вверх палец!) Вайнштейном Борисом Михайловичем, он-то уж разберётся в вашем изобретении. А что мы - простые инженеры, - и Яков Иосифович изобразил выражение лица 'бедного еврейчика'.
       Я вышел из ВНИИСтройдормаша часов в шесть вечера, купил в магазине бутылку кефира, плавленый сырок и булочку, называемую тогда 'калорийкой'. Дёшево пообедав, я помыл и сдал бутылку в магазин, а потом решил, что искать общежитие уже поздно и первый день можно переночевать и на вокзале. Я пешком дошёл до Крымского моста, перешёл его и заглянул в Парк Горького. Там было шумно и весело. Дойдя до летнего кинотеатра, я устроился так, что мне был виден весь экран и бесплатно просмотрел какое-то кино.
       Потом уже, когда людей стали выпроваживать на выход из парка, вышел к Калужской площади, сел на станцию метро 'Калужская' (теперь 'Октябрьская') и доехал по кольцу до 'Курской'. Но там было такое столпотворение, что найти свободную скамейку не представлялось возможным. Расспросив людей, я установил, что самые малолюдные вокзалы Москвы - Рижский, Савёловский и Павелецкий. До Савёловского вокзала, добраться тогда на метро было нельзя. До Рижского вокзала нужно делать пересадку, а до Павелецкого - всего две остановки по кольцу.
      Действительно, Павелецкий вокзал оказался малолюдным, но совсем свободных скамеек не было. На каких-то скамейках спали по двое, а на других - по-одному. Я критически осмотрел скамейки и решил прикорнуть на той, где уже спала полная женщина непонятных лет - лицо она закрыла косынкой. Женщина была невысокой и занимала немного места в длину.
      Я сперва присел, потом прилёг, подложив портфель под голову. Железные 'остановы' больно 'кусались' даже через портфель. Сильно мешал свет в зале ожидания. Но постепенно усталость взяла своё, и я заснул. Проснулся я часов в шесть, вставать было ещё рано, и я вожделенно взглянул на полные ноги моей соседки, решив хоть на часок прилечь на что-нибудь мягкое. Пододвинувшись к полной даме, я осторожно положил голову ей на голень вытянутой в мою сторону ноги. Но голова моя упёрлась во что-то твёрдое. Не поверив первому впечатлению, я несколько раз ткнулся головой о голень женщины, но она, о ужас, была твёрдой, как бревно. Сон прошёл мгновенно, я присел и костяшками пальцев постучал по дамской ножке. Звук был такой, словно я стучу по деревянной трубе. Я в страхе поднял глаза на голову женщины и увидел, что она, проснулась, и, откинув косынку, с любопытством наблюдает за моими действиями.
      - Что, хотел поспать на мягком, милок? - добродушно спросила женщина лет пятидесяти, - протез там у меня, нету левой ноги, понимаешь! Если хочешь, я повернусь, можешь прилечь на правую, она настоящая, мягкая!
      Я вскочил на ноги и стал благодарить, отказываясь и извиняясь. Женщина поняла, что я здорово испугался, вздохнула, и снова накрыла лицо косынкой. Я пошёл в туалет стирать и трусить своё нейлоновое бельё. Потом побрился, стоя в трусах, которые за время бритья высохли. Оделся, даже надел нейлоновый плетёный галстук на резинке, взял портфель и вышел.
      
       Новые знакомства
      
      Первым делом я заехал на площадь Маяковского, на табачную фабрику 'Дукат'. По телефону в бюро пропусков связался с отделом Главного механика и рассказал о своём деле. Оказывается, там уже читали мою статью в 'Табаке', и меня с радостью приняли. Молодой человек - то ли главный механик, то ли его заместитель, взял у меня 'остановы' и вызвал по телефону человека в синем халате. Он передал этому человеку мои 'остановы', я пояснил - куда надо крепить, и какое масло заливать в маленькие ёмкости 'остановов'. Оказывается, у них на 'Дукате' те же проблемы со станками системы 'Элинсон', что и на Тбилисской фабрике.
      Я осмотрел цех - он был гораздо чище, чем тбилисский, мастера не спали на табуретках, как в Тбилиси, а деловито ходили между станками. Сами станки работали тише, но так же мяли папиросы и забивались табаком.
      Молодой человек оставил свой телефон и попросил позвонить через недельку, чтобы узнать результат. Фамилии его я уже не помню. А я тем временем, окрылённый ласковым приёмом на 'Дукате', понёсся во ВНИИСтройдормаш. Прошёл я внутрь гораздо быстрее, чем вчера - Яков Иосифович заранее заказал мне пропуск. Встретив, Немировский повёл меня в какой то кабинет, который оказался пустым. Усадив меня на стул, он вышел искать, видимо, хозяина кабинета. Минут через пять он вошёл вместе с человеком лет тридцати пяти с густыми волнистыми чёрными волосами и очками с толстыми вогнутыми стёклами. У хозяина очков, видимо, была сильная близорукость, но он предпочитал смотреть поверх очков.
      - Кто сочинил эту ахинею? - с места в карьер громким голосом заговорил незнакомец, - придумывают всякую ерунду, а потом разбирайся, чёрт знает с чем!
      - Вайнштейн Борис Михайлович! - наконец, протянув руку, представился он, - да вы, оказывается ещё и студент - добавил он, заглядывая в мою заявку, - что могут понимать студенты в скреперах? Да вы хоть скрепер живой видели когда-нибудь?
      Я приготовился к решительной схватке. Вайнштейн сел за стол, пригласил сесть и меня. Немировский трусцой выбежал из кабинета.
      - Яков Иосифович уже рассказывал мне о вашем предложении, - продолжал Вайнштейн - это же ахинея, чушь собачья :
      - Борис Михайлович, - спокойно, но без тени надежды начал я, - может, вы и меня послушаете, хотя бы как автора.
      Он положил перед собой чертежи к заявке, а я начал рассказывать суть дела. Вайнштейн напряжённо вслушивался в мои слова.
      - Ну, тогда совсем другое дело, - вдруг протянул Вайнштейн, а то этот Немировский такое наплёл, что волосы встали дыбом. Редчайшей бестолковости мужик! - добавил он, видимо не опасаясь, что я могу передать его слова. - Мне всё понятно, - продолжал Вайнштейн, - параметры, конечно, не подобраны, но это детали. Интересная идея, но в нашем институте у вас всё равно ничего не получится. Вот, у нас есть Борисов - начальник отдела - ту же идею с маховиком применил на экскаваторе, результат прекрасный, и что - внедрили? Институт у нас - дерьмо, хотя, впрочем, вообще всё - дерьмо, кроме, разумеется, мочи! - добавил Вайнштейн.
      Я с ужасом слушал крамольные речи Вайнштейна, хотя последняя фраза мне понравилась. Как оказалось, это была его любимая присказка. А, забегая вперёд, скажу, что через несколько лет Вайнштейн станет моим лучшим другом, можно даже сказать родственником, крайне много сделает для меня хорошего, и дружили мы до самой его смерти. Что же касается Борисова, которого он упомянул в разговоре, то и этот человек впоследствии сделает для меня много хорошего, я стану его преемником по заведыванию кафедрой, и мы будем дружить, опять же, до самой его смерти. Вот с какими людьми столкнула меня судьба, только благодаря отказу по заявке на изобретение! 'Благодарите отказывающих вам', подделываясь под библейский стиль, советую я!
      Но это ещё далеко не всё, что принёс мне этот отказ! Вайнштейн задумался, а потом медленно произнёс:
      - А пошёл бы ты знаешь куда: - он помолчал, а я с огорчением спросил:
      - Неужели, всё туда же?
      - Ха, ха, ха, - да нет, я не то имел в виду, пошёл бы ты в ЦНИИС, они реальными делами занимаются, им нужны земляные работы и хорошие машины для этого. Он перешёл со мной на 'ты', и это было хорошим знаком.
      - Позвони мне на днях, я разузнаю к кому лучше обратиться, - и Вайнштейн написал на бумажке свой телефон. Визитные карточки были тогда, пожалуй, только у партийных деятелей и академиков. Вайнштейн академиком не был, а деятелем был скорее антипартийным. Во всяком случае, как выяснилось потом, коммунистов мы ним любили почти одинаково.
      Остаток дня я посвятил своему устройству в общежитие. В справочном бюро я нашёл адрес общежития МИИТа: 2-й Вышеславцев переулок, дом 17, в районе станции метро 'Новослободская'. Это где такие красивые витражи, которые мне удалось разглядеть ещё в 1954 году, когда меня, полуслепого, мама отводила и приводила в общежитие через станцию 'Новослободская'.
      Найдя общежитие, я подрасспросил ребят, входящих и выходящих в заветные двери - как 'устроиться' сюда. И все в один голос сказали - иди к Немцову. Я смело вошёл в двери общежития, и когда вахтёрша схватила меня за ворот, удивлённо сказал: 'Я же к Немцову!'. Вахтёрша указала на дверь - вот здесь сидит начальник!
      Войдя в кабинет я увидел пожилого полного человека с густыми седыми волосами, сидящего за столом в глубоком раздумьи.
      - Здравствуйте! - вкрадчиво поздоровался я.
      - Чего надо? - напрямую спросил Немцов.
      - Коечку бы на месячишко! - проканючил я.
      - Кто ты? - поинтересовался Немцов.
      Я рассказал, как и было дело, дескать, заранее прибыл на Спартакиаду профсоюзов, ищу, где бы остановиться.
      - Тебе повезло, - проговорил Немцов, - в нашем общежитие как раз и будут размещаться спортсмены. Но это - через месяц, не раньше. Я могу дать тебе койку заранее, мне не жалко. А ещё лучше, если ты мне подкинешь за это рублей пятьдесят, - без обиняков закончил он.
      Я с радостью отдал Немцову эти небольшие деньги (две бутылки водки, если нужен эквивалент!), и прошёл в комнату, где стояли три кровати, две из которых были заняты. Хозяева в задумчивости сидели на своих кроватях.
      - Гулиа! - представился я фамилией, решив, что в общежитии МИИТа так лучше.
      - Сурков! - представился один из них, коренастый крепыш.
      - Кротов! - представился другой, высокий и худенький.
       - Что грустите ребята? - спросил я.
      - А ты что предложишь? - переспросили они.
      Я, зная народный обычай обмывать новоселье, вынул из портфеля бутылочку чачи. Сама бутылка была из-под 'Боржоми', и это смутило соседей:
      - Ты что, газводой решил обмыть койку? Не уписаться бы тебе ночью от водички-то!
      - Что вы, ребята, - чистейшая чача из Грузии, пятьдесят градусов!
      Ребята встали.
      - Пойдём отсюда, - предложил Сурков, - проверки бывают, сам знаешь, какое время. Выйдем лучше наружу.
      Я положил бутылку в карман, ребята взяли для закуски три куска рафинаду из коробки, и мы вышли в скверик. Экспроприировав стакан с автомата по отпуску газводы, мы засели в чащу кустов. Я открыл бутылку, налил Суркову.
      - За знакомство! - предложил тост Сурков и выпил.
      Следующий стакан я налил Кротову; тост был тем же.
      Наконец, я налил себе. Стою так, с бутылкой в левой руке и со стаканом - в правой, только собираюсь сказать тост, как вдруг появляются живые 'призраки' - милиционер и дружинник с красной повязкой.
      - Ну что ж, распитие спиртных напитков в общественном месте, - отдав честь, констатировал старшина. И спросил: - Штраф будем на месте платить или пройдёмте в отделение?
      И тут я внезапно стал автором анекдота, который в те годы, годы очередной борьбы с алкоголем, обошёл всю страну:
      - Да это же боржомчик, старшина, - сказал я, показывая на бутылку, - попробуй, сам скажешь! - и я протянул ему стакан.
      Старшина принял стакан, понюхал, медленно выпил содержимое, и, вернув мне стакан, сказал дружиннику:
      - Действительно боржомчик! Пойдём отсюдова!
      Через несколько дней я уже слышал эту историю от других людей в качестве анекдота.
      
       ЦНИИС
      
      Позвонив через неделю на 'Дукат', я поинтересовался, как идут дела с 'остановами'. Молодой человек мрачно ответил, что мастера не хотят ставить мои 'остановы', а те, что установили на станках, оказались сломанными.
      - Я мог бы назвать причину этого, но не по телефону, подытожил молодой человек, - если подойдёте на 'Дукат', расскажу и отдам то, что осталось от ваших 'остановов'.
      Но я ответил, что причина мне известна, а девать искорёженные 'остановы' мне некуда. Так я и не пошёл на 'Дукат'. На этом работа моя в области пагубной привычки человечества была закончена и больше не возобновлялась.
      Расстроенный неудачей, я позвонил Вайнштейну, и он назвал мне фамилию человека, к которому надо было обратиться в ЦНИИСе. Это был Фёдоров Дмитрий Иванович, заведующий лабораторией машин для земляных работ. Тогда еще кандидат наук, сорока двух лет (Дмитрий Иванович был 'ровесником Октября' - он родился в 1917 году), заслуженный мастер спорта, бывший капитан сборной страны по волейболу, Фёдоров слыл человеком прогрессивным. Вайнштейн знал это и посоветовал мне подойти к Фёдорову без телефонного звонка, чтобы сразу не 'отфутболили'.
      - Пройдёшь к нему, вход туда без пропуска, скажешь, что спустился с Кавказских гор и хочешь поговорить с самим Фёдоровым - автором нового экскаваторного ковша :
      - Неужели, это тот самый Фёдоров? - изумился я, - мы ковш Фёдорова изучали на лекциях.
      - Вот и скажи, что ты его считаешь гением и поэтому обращаешься к нему! А про то, что это я посоветовал - молчок! Понял? - закончил Вайнштейн.
      Узнав как проехать в ЦНИИС, я немедленно отправился туда. Институт находился в городе Бабушкине, тогда ещё это Москвой не считалось. На автобусе ? 117, я от ВДНХ доехал до последней станции, где машина делала круг, около маленького скверика с памятником Сталину в нём. Почему-то скверик и памятник чем-то привлекали лосей, они часто лежали у постамента. Народ как мог развлекался с животными - совали в них палки, сигареты, даже водку наливали в бумажные стаканчики и протягивали зверям. Лоси только храпели в ответ, иногда вскакивая на ноги и отпугивая любопытных. А когда в 1961 году памятник разрушили, лоси приходить перестали. И скверик 'обезлюдел'.
      Лежали лоси у памятника Сталину и тогда, когда я первый раз посетил ЦНИИС. Я посчитал это хорошим знаком - Сталина я любил, а лосей - уважал. Поэтому я решительно пошёл к Фёдорову на четвёртый этаж второго корпуса ЦНИИСа, куда направили меня люди, развлекавшиеся с лосями у памятника. Фёдорова в ЦНИИСе знали все. Я дошёл до кабинета с надписью: 'Зав. лабораторией тов. Фёдоров Д.И.' и решительно вошёл в дверь. В кабинете, вопреки моим ожиданиям, стояли два стола, за которыми сидели два человека. Который из них - Фёдоров, я не знал. Поэтому я громким голосом и с кавказским акцентом спросил:
      - Могу я видеть изобретателя 'ковша Фёдорова' - Дмитрия Ивановича Фёдорова?
      Оба сотрудника вытаращили на меня глаза, как на диковинного зверя, кенгуру какого-нибудь. Тот, стол которого был у окна, осторожно сказал:
      - Ну, я - Фёдоров, - а вы кем будете?
      Я подошёл к столу Фёдорова. Мне бросилось в глаза, что памятник Сталину и лоси вокруг него прекрасно видны из окна кабинета Фёдорова. Я осмелел и, протянув руку, Фёдорову, представился:
      - Гулиа!
      Только намного позже я узнал, что грубо нарушил этикет - первым протянув руку старшему и более значительному человеку. А тогда я думал, что это - знак верноподданничества и уважения.
      Фёдоров встал - он был худощавым человеком высокого роста. Сощурив глаза в хитрую и, казалось, язвительную улыбку, он быстро протянул мне свою руку.
      Здесь надо, забегая вперёд, сказать, что у Фёдорова было необычное рукопожатие - так называемое 'фёдоровское'. Потом уже я слышал, что об этом знали все знакомые Фёдорова и подавали ему руку осторожно. Дмитрий Иванович медленно, но с необычайной силой начинал сжимать ладонь здоровающегося с ним человека, пока тот не взмолится, закричит или запрыгает. Наверное, поэтому Фёдоров встал и подал мне руку с явным интересом.
       Но подобная же привычка была и у меня - я натренировал свою кисть до того, что ломал динамометры. Моим развлечением в Тбилиси было, подвыпив, бродить с друзьями-штангистами по Плехановскому проспекту и подходить к каждым весам, которые вместе с динамометрами ('силомерами') стояли там через каждый квартал.
      На всех этих весах была одинаковая и устрашающая надпись: 'Медвесы'. В детстве я думал, что это какая-то страшная разновидность медведей и боялся подойти к весам. Но потом мне пояснили, что это сокращённо означает 'медицинские весы', и я перестал бояться весов.
      Так вот, подойдя к очередным 'медвесам', я, указывал на динамометры, спрашивая:
      - Сколько стоит?
      - Пятьдесят копеек - один и рубль - оба! - отвечал 'весовщик'.
      Динамометров было два - один кистевой, а другой - для становой силы. Я платил рубль и тут же ломал оба динамометра, под хохот друзей и проклятия весовщика. Конечно, тут нужна была и сила, но главное - умение. Беря кистевой динамометр в ладонь, я безымянным пальцем незаметно отгибал набок хилую стрелку с её стойкой, а затем беспрепятственно сжимал динамометр до поломки. Предельная сила, которую показывал прибор, была 90 килограммов, а дальше стойка стрелки упиралась и не давала сжиматься прибору сильнее. Если убрать стрелку со стойкой, то 100 килограммов уже разрушали прибор - он с треском лопался. Но 100 килограммов - это для кисти очень много, лично я не знал других людей, которые развивали бы такую силу.
      Со становым динамометром было ещё проще. Я не тянул рукоятку одними руками, где я мог развить тягу около 200 килограммов, а клал её на бёдра согнутых в коленях ног. После чего тянул рукоятку руками и отжимал её вверх бёдрами, разгибая ноги.
      Раньше, годах в 20-х прошлого века, такой приём среди штангистов, назывался 'староконтинентальным', так можно было подтянуть огромные тяжести. Но позже этот приём запретили. Но 'весовщик', разумеется, не знал этого, да и ему все эти тонкости были ни к чему. Поэтому, развивая 'староконтинентальным' способом килограммов 400-500 тяги, я легко разгибал цепочку динамометра, и она рвалась.
      Постепенно весовщики стали меня узнавать и начинали орать, лишь только наша весёлая компания приближалась к 'медвесам'.
      А теперь перейдём к немой сцене моего с Фёдоровым рукопожатия. Сам Дмитрий Иванович и его сотрудник - Игорь Андреевич Недорезов (будущий мой большой друг) не сомневались в его исходе. 'Кавказский горец' должен был запрыгать и заорать от боли: 'Вах, вах, вах :' (Бакс, бакс, бакс :). Но когда Фёдоров стал сжимать мою ладонь, я, решив, что в Москве так принято, стал отвечать тем же. Дмитрий Иванович перестал улыбаться, и чувствовалось, что он затрачивал на пожатие всю свою силу. Я отвечал ему адекватным пожатием, причём, не меняя выражения лица. Пожать руку потенциальному благодетелю сильнее я не решался и правильно сделал. Но я понял, что такое в практике Фёдорова встречалось впервые. Он с достоинством убрал свою руку и ласково предложил мне сесть.
      Начало было успешным, и я, оставив своё 'каказское' произношение, рассказал Фёдорову и подсевшему к нам Недорезову суть своего изобретения.
      - Так, - произнёс Фёдоров, - мы будем изготовлять это хозяйство ('так' и 'это хозяйство' - были любимыми словами Фёдорова).
      - Какой скрепер вам нужен? - деловито спросил Фёдоров.
      Я опешил от такого поворота событий и робко пролепетал:
      - Да какой-нибудь самый маленький и дешёвый!
      Фёдоров рассмеялся.
      - Я считаю, что тут лучше всего подойдёт девятикубовый Д-374. В Центрстроймеханизации есть такие, они дадут нам один. На нашем опытном заводе мы откроем заказ. Чертежи-то у вас есть? - спросил Дмитрий Иванович.
      Я покачал головой; в принципе 'настоящие' чертежи для завода я и не умел пока делать. Студенческие проекты и рабочая документация для завода - вещи совершенно разные. Как пистолет и его муляж, к примеру.
      - - Я приехал в Москву на соревнования и пока только ищу заинтересованную организацию. Но чертежи будут, обязательно будут!
      - Считайте, что вы нашли 'заинтересованную организацию' - Фёдоров усмехнулся, - делайте чертежи и если они будут готовы даже через полгода, то это ничего. Вы знаете, что такое рабочие чертежи?
      Я закивал головой, хотя понятия не имел об этом. Тогда для меня главным было не потерять доверия Фёдорова.
      - А каким спортом вы занимаетесь? - поинтересовался Фёдоров.
      - Я - штангист, мастер спорта. Приехал на Спартакиаду профсоюзов от Грузии.
      - Никогда бы не сказал, что вы - штангист! Вы же очень худы для штангиста. По рукопожатию я понял, что вы - не простой человек. - Видите, Игорь Андреевич, - обратился Дмитрий Иванович к Недорезову, - я же всегда говорил, что у спортсмена всё получается лучше, даже наука, даже изобретательство! Студент с гор Кавказа - и такое гениальное предложение! Только спортсмен мог додуматься до такого!
      Игорь Андреевич кивал, улыбаясь. Чувствовалось, что разговор на эту тему возникал у них не раз, и точка зрения Фёдорова здесь была ясна. На моё счастье, я дал ещё одно подтверждение этой точке зрения, и видимо, стал симпатичен ему.
      Договорились на том, что я готовлю за осень рабочие чертежи моего устройства к скреперу Д-374, приезжаю весной в Москву, мы получаем скрепер, завод изготавливает устройство, и мы монтируем его на скрепере. А потом испытываем машину и : Испытываем успешно - хорошо, а неуспешно - плохо.
      Закончив разговор с Фёдоровым, я спустился на первый этаж в столовую. В первый раз я зашёл в столовую - мою будущую спасительницу - вечная ей благодарность! В ней хлеб - чёрный и белый, а также горчица, стояли на столах бесплатно. Бесплатным же был и горячий чай, без сахара, разумеется. Вы когда-нибудь ели бутерброд, 'чёрно-жёлто-белый'? Это толстый кусок чёрного хлеба, намазанный горчицей с тонким куском белого хлеба сверху. И душистый горячий грузинский чай, причём всё это - бесплатно!
      Но всё это будет потом; а сейчас же я пообедал в столовой за деньги, не забыв набрать бесплатного хлеба в портфель. Выйдя к памятнику Сталину, я глубоко поклонился ему за поддержку и помощь, а лосей угостил бесплатным хлебом. Не из рук, конечно, а бросая куски издалека. Лоси храпели и с удовольствием ели бесплатный хлеб. На халяву, как говорят, и уксус сладок!
      
       Адюльтер
      
      Несмотря на небывалую удачу в ЦНИИСе, молодой организм требовал ещё кое-чего. Нет, это я не насчёт выпивки. Выпивка была, настроение поднималось, но куда его потом было девать? Помню и трудности, создаваемые 'властями' выпивкам в общественных местах. Эти трудности только раззадоривали нас на поиски всё новых средств конспирации. Были среди нас очень осторожные ребята, которые заносили бутылку с собой в туалет и, запираясь, выпивали там. Туалеты в Москве - конечно, не 'азиатско-выгребной' вариант, но всё-таки как-то недостойно строителей коммунизма. За что боролись?!
      Поэтому наиболее решительные и остроумные предпочитали обманывать власти по-хитрому: пить на виду и не попадаться.
      Помню, завтракать ходили мы на фабрику-кухню при МИИТе. Это огромная столовая самообслуживания, столы здесь стояли длинными рядами, а между рядов ходили толстые столовские тётеньки - 'проверяльщицы' в белых халатах. Так вот задались мы целью выпить по стакану водки прямо на глазах у 'проверяльщиц'. Купили 'Горный дубняк' по двадцать шесть рублей за бутылку (дешевле 'Московской особой' и ещё настоена на чём-то полезном, пьётся легко!), взяли салатики, хлеб и стаканы, но без чая. Только собрались с духом - идёт 'проверяльщица'. И тут меня осенило - 'дубняк' был коньячного цвета, как чай. Я быстро опустил ложку в стакан и со звоном стал размешивать 'дубняк', как чай, да ещё и дуть на него, вроде чтобы охладить. Ребята быстро переняли пример, нашлись и такие, которые даже наливали 'дубняк' в блюдце и хлебали из него, как горячий чай. Ужимки у нас были при этом подходящие - попробуйте 'хлебать' сорокаградусный 'дубняк', особенно из блюдца! Это потрудней, чем семидесятиградусный чай!
       Но природа требовала не только водки, но и любви. И мы вышли на улицы, кто куда. Мы с Сурковым, которого звали Толей, выбрали улицу Горького - нынешнюю Тверскую - не на помойке же себя нашли! Престиж! Но престиж выходил нам боком - нас 'динамили' по-чёрному. По мордам нашим было видно, кто мы такие. Сейчас такие называются 'лохами', а тогда 'телками' (не путать с 'тёлками', которых тогда ещё не было!). Мы знакомились, приглашали девочек в кафе или ресторан, выпивали, а когда уже собирались вместепокидать это заведения, они выходили в туалет, чтобы 'привести себя в порядок'. При этом нередко оставляли свои вещи - преимущественно, картонные коробки из-под обуви, причём просили 'приглядеть' за ними. Так мы и приглядывали, пока официанты не поясняли 'телкам' истинное положение вещей.
      Взбешённые неудачами мы решили и сами отомстить 'динамисткам'. Набрали взаймы у соседей самые лучшие костюмы, я даже надел тогда галстук-бабочку и модную беретку. Решил изобразить студента-иностранца, прибывшего погостить в Москву к советскому товарищу. Нашли красивую коробку из-под вазы, поставили туда пустую бутылку из-под портвейна, перевязали ленточками и - на Горький-стрит.
      Говорил я тогда по-английски неплохо, недаром специально изучал. Сурков отвечал мне по-русски, поясняя непонятные слова жестами. Заходили в модные магазины, осматривали дорогие покупки. В магазине 'Подарки', что почти на углу Горького с Охотным рядом, приметили парочку, явно из команды 'Динамо'. В руках у них была авоська с коробкой из-под обуви. Мы обратились к ним за помощью в выборе подарка для моей английской тётушки. При этом Толя всяческими жестами за моей спиной показывал девушкам, что хватит, дескать, и вазы, а остаток лучше пропить в подходящем ресторане. Наивный английский студент долго уговаривать себя не стал, и мы, перейдя Охотный ряд, дружной компанией отправились в ресторан 'Москва', что был на третьем этаже одноимённой гостиницы. Тем более, что я по 'легенде', в этой гостинице и остановился.
      Надо сказать, что это было достаточно официальное заведение, в отличие, например, от 'Зимнего сада' на седьмом этаже, или совсем уж демократичного кафе 'Огни Москвы' на пятнадцатом. Но в два последних заведения вечером попасть было невозможно, а в 'Москве' постоянно были пустые столики. Желающих слушать патриотические мелодии и вести себя 'культурно' было немного - в основном, посетители были приезжие.
      Мы не стесняли себя в выборе закусок и выпивок, а под конец уже договорившись с девочками, как будем проходить в мой номер через коридорного 'цербера', отошли 'разведать' обстановку. Я глупо порывался взять с собой вазу, Толя пояснял мне, что лучше её понесут девушки, так 'натуральнее', и мы, оставив вазу и, попросив беречь её от ударов, отошли на 'пять минут'.
      Покатываясь от хохота, мы спустились в метро и поехали на свою 'Новослободскую'. Особенно развеселило Толю то, что я повесил на бутылку из-под портвейна 'этикетку' с надписью 'Привет от игроков тбилисского 'Динамо'!'
      Утолив жажду мести, мы решили искать счастье, не отходя далеко от дома, то есть от общежития. Ведь в нашем же корпусе жили и студентки, но мы почему-то считали их 'честными' и не рассчитывали на быстрый результат. В чём по неопытности, конечно же, ошиблись.
      На следующий вечер Толя привёл в нашу комнату двух знакомых ему девушек с экономического факультета - Зину и Настю. Девушки отучились один год, а на лето никуда из общежития не уехали. Они жили в далёком пригороде в коммунальных квартирах - Зина с родителями, а Настя - одна. Где жила Зина, я не запомнил, а Настя (которая предполагалась, как я понял, мне) жила в Тучково, под Можайском. Она была замужем, но мужа весной забрали в армию. Вот и вся предыстория.
      Мы выпили бутылочку портвейна прямо в комнате, а другую взяли с собой. Гулять пошли в детский парк, что был в Марьиной роще недалеко от общежития. Парк-то был уже закрыт, но в ограде имелся шикарный лаз, и мы конспиративно проникли на детскую территорию. Катались там на качелях, бегали друг за другом, потом Зина предложила всё-таки выпить. Мы рассказали девочкам, как 'обманули' старшину с 'боржомчиком', они, конечно же, смеялись. Я выбил пробку из бутылки ударами по 'казённой части', но ни стаканов, ни киосков с газводой, где их можно было бы украсть, не наблюдалось. А из 'горла' девушки пить отказывались - некультурно.
       И тут я предложил способ питья, приемлемый сразу по двум критериям - и стакана не нужно, и в случае чего, девушек не обвинят в распитии спиртных напитков в детском парке (даже подумать страшно!). Способ я показал прямо на примере. Набрав из горлышка полный рот портвейна, я притянул к себе ошалевшую от удивления Настю и в поцелуе упругой струёй 'передал' ей половину набранного в рот вина. Сам я читал об этом у Мопассана, так поступил один его герой со своей невестой, и я мечтал повторить его опыт. И вот - довелось!
      Настя, задыхаясь, наконец, оторвала свои губы от моих и, тяжело дыша, долго смотрела мне в глаза. Сразу стало понятно, что Мопассана она не читала, и видимо, её муж тоже. Я на такое впечатление и не рассчитывал. Глаза Насти в тот момент я и сейчас вижу перед собой - это были счастливые глаза человека, сделавшего открытие. 'Давай ещё, я не успела распробовать!' - потребовала Настя, и я под внимательные взгляды Зины и Толи медленно повторил Мопассановский поцелуй.
      Как вежливый кавалер, я предложил научить этому способу и Зину, но когда она согласилась и уже подошла ко мне, в Толе вдруг взыграла ревность. Он резко оттянул Зину назад, сказав, что эти варварские способы не для них, и Зина выпьет, как положено, из 'горла'.
      - Нечего тут свои бактерии людям передавать! - по-учёному подытожил Толя.
      Мы все трое бросились возражать, что в портвейне, дескать, бактерии дохнут, и опять продемонстрировали с Настей этот кошмарный для бактерий опыт. Наконец, разомлевший от выпитого, Сурков решился повторить пикантный опыт. Но по неопытности, залил платье Зины красным портвейном. Оба закашлялись, и мы били их по спинам кулаками.
      Возвращались мы домой уже весёлые. Новый способ питья, как оказалось, пьянил вдвойне (советую попробовать, только не водкой!). Пока Толя и Зина, чертыхаясь, пролезали в лаз, Настя посмотрела мне в глаза каким-то смущённым взглядом и спросила:
      - А у тебя хватит сил на последующие поцелуи, или ты их уже все растратил?
      Я не совсем понял намёк Насти, а может, тут и никакого намёка не было, и жарко целуя её, говорил:
      - Хватит, на всю жизнь хватит, на тебя и сил и поцелуев навсегда хватит!
      Придя в общежитие, мы согнали заспавшегося 'Крота' с постели.
      - Погуляй, Крот, тут много коек свободных рядом! - по старой дружбе прошептал Толя своему другу, и 'Крот', вздохнув, взял простыню с подушкой и вышел из комнаты.
      Мы буквально ворвались в освободившуюся 'обитель', и одежды полетели во все стороны. Вот вам - 'честные' студентки и 'нечестные' динамистки с 'Горький-стрит'! Дома, дома у себя надо искать настоящую любовь, а не на Бродвее! Про жену свою, надо сказать, я забыл тогда начисто. Видимо, как и Настя про своего Сашу, который исполнял воинский долг перед Родиной в армии где-то на Урале.
      - Не спеши, я хочу, чтобы тебя хватило надолго! - вот последние слова Насти, которые, я ещё смог осмыслить. Слова, а главным образом, междометия были и позже, но критического осмысления их уже не было. Да и надо ли было их осмысливать?
      Утром девочки, как сговорившись, проснулись ровно в шесть, быстро оделись и ушли. На прощание Настя поцеловала меня и сказала:
      - Твой друг знает, как меня найти. Если, конечно, ты захочешь этого!
      Я как был лёжа, схватил Настю и прижал к себе. Я готов был не отпускать её никогда, держать и держать вот так на себе до самой смерти, своей, по крайней мере. Столько нового, неиспытанного счастья и за такой краткий промежуток времени!
      Когда Настя ушла, а я, потянувшись, решил поспать ещё, мне в голову пришла мысль, что это - моя первая измена жене, причём далеко не только физическая. Я уже любил Настю, любил так, как может не очень-то поднаторевший в любовных перипетиях 'горец' полюбить настоящую русскую девушку или молодую женщину. Может я в свои теперешние годы ещё и не очень опытный мужчина, может опыт ещё прибавится (этак, годам к ста!). Но мне кажется, что именно в русских женщинах есть загадочная смесь решительности, безрассудства, прямота чувств, может даже и не очень серьёзных, полной самоотдачи в любви, без каких-либо гарантий на её продолжение, не говоря уже о сохранении пресловутой 'верности'. Вот в эту сладкую русскую западню любви я попал тогда в первый раз!
      - Дай Бог не последний! - чуть было не вырвалось у меня грешное пожелание; я совсем выпустил из головы, что уже венчан, и что мысли такие надо гнать из головы: Чур меня, чур!
      
       Изнасилование в прачечной
      
      Наступило время спортивных сборов в Москве. Наша команда приехала, но её разместили в другом месте. А я, разумеется, никуда уходить и не собирался. Мы хорошо устроились - выпроводили 'Крота' в соседнюю комнату, а Настя поменялась комнатой с соседкой Зины. Теперь на ночь Толя уходил к Зине, а Настя приходила ко мне. Шёл мой счастливейший медовый месяц.
      К нам в общежитие поселили спортсменов, приехавших на Спартакиаду профсоюзов. Пустующие комнаты заполнились, в общежитии стало людно, звучала речь на языках народов СССР. В соседнюю комнату поселили трёх спортсменок из Армении - то ли толкательниц ядра, то ли метательниц диска. Огромные такие тётки, килограммов по сто двадцать, несмотря на молодость. Глаза огромные, чёрные, волосы курчавые, кожа смуглая.
       - Вот с такими - не хотел бы оказаться в койке?- пошутил Толя, как оказалось, достаточно пророчески. Тёткам не сиделось у себя в комнате, они то и дело топали в своих криво стоптанных шлёпанцах на кухню и обратно, громко разговаривая через весь коридор по-армянски:
      - Че! Ха! Ахчик, ари естех! Инч бхавунэс? Глхт котрац!? - гремели 'мелодичные' армянские словечки из края в край этажа.
      Как-то утром мы с Толей принимали душ в нашей 'законной' мужской душевой. И вдруг туда одна за другой вваливаются наши спортивные тётки ('тёлками' назвать их даже язык не поворачивается!) и на ломанном русском говорят:
      - Женски душевой весь польный, ти не протиф мы здесь моимся? - и плотоядно хохочут - откажись, попробуй!
      Мы с Толей забились в крайние кабинки, правда, кабинок, как таковых, и не было, были только коротенькие перегородки, тётки же заняли всю середину. Мы стояли под душем, глупо улыбались и не знали, как достойно исчезнуть.
      А дамы не терялись. Намывшись, они стали бриться. Нет, не подумайте, что они стали брить себе бороду и усы, хотя и это следовало бы сделать. Они сперва стали брить себе ноги, на которых росла чёрная курчавая шевелюра. Затем поднявшись повыше, они побрили поросшие черной проволочной щетиной лобки, и ягодицы, на которых тоже курчавились волосы, правда пожиже, чем на ногах. Такой же густоты волосы были и на животах. Наши с Толей взгляды поднимались вверх вместе со станком безопасной бритвы, срезающей шерсть, мохер или меринос (не знаю что ближе к истине!) с тел наших 'граций'. И, наконец, мы увидели то, что перенести было невозможно - меж арбузных грудей с тёмно-коричневыми, почти чёрными, сосками, свисала вьющаяся шевелюра, напоминающая пейсы у ортодоксального иудея.
      Мы прикрыли наши донельзя поникшие достоинства ладонями, и, сгорбившись, под улюлюканье наших дюймовочек, выбежали в раздевалку. Наскоро вытеревшись и сбросив с ног налипшую курчавую шевелюру (бежать-то приходилось почти по ковру из бритых волос!), мы, дрожа то ли от холода, то ли от животного ужаса, бросились к себе в комнату и заперли дверь.
      - Неужели моя Настя и эти существа принадлежат к одному и тому же виду - гомо сапиенс? - лихорадочно рассуждал я. Моя Настя, с тончайшей беломраморной кожей на руках и ногах, сквозь которую, как через матовое стекло, были видны голубые кровеносные жилки; жилки, которые я любил прижимать пальцами, и кровь переставала по ним течь - они обесцвечивались, пока я не убирал палец, и эти мериносовые, пардон, ляжки! Настя, которая, вообще слова не могла произнести громко: она говорила с придыхом, почти шёпотом, чаще всего на ушко, например: - можно мне немножко побаловаться, миленький? И эти оглушающие непонятные звуки: 'Инч бхавунэс? Глхт котрац? - которые издавали наши соседние 'гомо сцапиенс'. Да, да, именно 'сцапиенс', потому что, попадись мы им ненароком вечером в безлюдном месте, так сцапают, что лужицы не останется! О, как в самом худшем виде оправдались мои опасения!
      После нашего позорного бегства из душевой, соседки просто начали издеваться над нами. Подловят иной раз кого-нибудь из нас в коридоре, одна спереди, другая сзади, и начинают сходиться, расставив руки. Глаза чёрные горят, рты приоткрыты, сквозь крупные зубы слышится то ли смех, то ли рычание. Рванёшься вперёд или назад - обязательно схватят и облапают вдвоём, сладострасно приговаривая: 'Иф, иф, иф :' Тьфу, ты!
       Мы - штангист, мастер спорта - я, и акробат-перворазрядник Толик, чувствовали себя несчастными девственниками, попавшими в какое-нибудь африканское племя. Бить по морде? Неудобно как-то, да и явно проигрышно. Жаловаться Немцову - засмеют на всю жизнь. Оставалось запираться и не попадаться, что мы пока и делали.
      Вечерами, перед встречей с нашими девушками, мы с Толей обычно принимали стимулирующий массаж в стиральных машинах. Поясняю. В подвале общежития была студенческая прачечная с огромными стиральными машинами активаторного типа. Это были баки из нержавейки с большую бочку величиной, в боках которых вращался активатор - небольшой диск с гладкими выступами. Вечером, когда прачечная почти всегда была свободна, мы запирали дверь на щеколду, набирали в стиральные машины тёплой воды, садились в них и включали активатор. Вода приятно массировала кожу, разминая мышцы - лучше любой джакузи!
      Если сесть к активатору лицом, а правильнее - передом, то потоки воды начинали активировать нам известно что, а там уже и до оргазма было недалеко. Но последний нам не был нужен, даже вреден - можно было опозориться ночью.
      И ещё один нюанс надо пояснить для полноты тех драматических событий, которые уже нависали над нами. У меня в тумбочке была початая бутылочка с зелёным ликёром 'Бенедиктин'. Но бутылочка была с секретом - помните 'тинктуру кантаридис' из шпанских мушек, которая чуть ни стоила мне жизни? Так вот, я добавил чуть-чуть этой настойки в ликёр, и когда мы с Настей, уже потушив свет, быстро выпивали по маленькой рюмочке 'любовного напитка', ночь наша после этого была активной, почти до членовредительства. Толя знал, что в тумбочке у меня ликёр, но не знал его секрета.
      И вот однажды вечером (думаю, что это была пятница тринадцатое число!), я налегке пошёл в прачечную подготовить машину - вымыть её, залить воду и т.д. Толя должен был спуститься следом за мной. Я уже набрал воды, но Толи всё нет. Минут через десять вбегает Толя с полотенцами и рассказывает:
      - Только я вышел из комнаты, наши тётки, уже поддатые, обступили меня и затолкали обратно в комнату. 'Где твой друг?' - говорят, 'хатым с вамы выпыт!' Я и объяснил, что мы должны бельё постирать в прачечной, и что ты уже ждёшь меня там. 'Тогда давай водка!' -потребовали они. Я им и отдал твою бутылочку ликёра : Толя замер, разглядев выражение моего лица.
      - Я верну, ты не сердись : - залепетал он, но я стремглав бросился к двери.
      - Бежим отсюда, они знают, где мы! - закричал я, пытаясь выскочить вон. Но было поздно.
      Дверь распахнулась и наши три грации с постыдными улыбочками на полуоткрытых красных губах, шатаясь, вошли в прачечную. Две прошли вперёд, а последняя заперла дверь на щеколду и часовым встала возле неё. Дамы, скинув халаты, и оказавшись в одних стоптанных шлёпанцах, привычно раздвинув руки, двинулись на нас, как толстые привидения. Мы осмотрелись - помещение подвальное, бежать некуда. Припёртые к стенке, мы приняли бойцовскую стойку.
      - Гаянэ, - обратилась одна из обнажённых дам к нашему часовому, - иды аткрой двэр, крычи, зави помощ! Нас хатят износиловат!
      - Че!!! ('Нет!!!') - завопил я Гаянэ, которая уже пошла отпирать щеколду, - ари естех, ни бхави! ('иди сюда, не кричи!') Делайте - инч узумес, лав? ('что хотите, хорошо?') - кричал я на диком армянском. Я представил себе, что будет, если нас поймают в подвале с этими голыми чудовищами. Поверят ли нам, что жертвы насилия - мы, а не наоборот? Поэтому я крикнул Толе, чтобы он не 'ломался', а сам добровольно лёг на стопку сложенных занавесей в углу.
      - Шмотки скидавай! - приказала 'моя' гигантша, а Толика его 'пассия' просто подхватила, как жена лилипута Качуринера (если помните эпопею с лилипутами!) и поволокла в угол.
      Я покорно скинул майку, тренировочные брючки, закрыл глаза, зажал зубы и замер, лёжа на спине. Я почувствовал, что на меня ложится что-то вроде гигантской породистой свиноматки с колючими бёдрами, икрами и животом (небось, после того раза не брилась! - мелькнуло у меня в голове). Хуже всего то, что 'свиноматка' чуть не задушила меня своими арбузными грудями, нависающими как раз над моими ртом и носом.
       Я понял, что она пытается вставить мне в рот свой чёрный сосок, который я хорошо запомнил с момента душа с бритьём. Я замотал головой, как уже насытившийся молоком младенец, и моя гигантская 'кормилица' прекратила эти попытки. И тут меня буквально обжёг липкий, засасывающий, пахнувший бенедиктином и водкой, густой поцелуй, от которого я чуть не лишился сознания. Я мычал, мотал головой, пытаясь высвободить губы из высоковакуумного засоса. Моя насильница попыталась раздвинуть своим языком мне зубы и просунуть его мне в рот. Но и этот маневр не вышел. Тогда она, надавив на меня всей своей тяжестью, стала использовать меня по прямому сексуальному назначению. Я знал, что если она не удовлетворится, то может вытворить что угодно, и поэтому отчаянно помогал ей, мысленно представляя себе Настю. Но эти два образа не 'ложились' друг на друга, и я чувствовал, что скоро стану недееспособным. Поэтому я собрал все силы и, как последняя проститутка, имитировал оргазм.
      Видимо это было сделано натурально, потому, что вскоре оргазм охватил и её. Удивительно только, что я остался жив от этих испытаний, и то, что на её вопли никто не прибежал. Моя насильница (подруги называли её Ахчик, но это могло быть и не именем, это слово по-армянски означает 'девочка', 'девушка'), медленно сползла с меня, не забыв 'отвесить' прощальный густой поцелуй, и с рук на руки передала меня уже раздетой и готовенькой Гаянэ.
      - Это несправедливо, - всё возмущалось во мне, - а Толик? Почему мне - две, а ему - одна? Но Толик с его соперницей сопели и ворочались в углу, и видимо, не без взаимного удовольствия. К моему ужасу я оказался не готов к сеансу с Гаянэ.
      - Сейчас перевяжут шнурком, и тогда конец! - успел подумать я, но всё обошлось более гуманно. Гаянэ, более мелкая из своих гигантских подруг, быстро восстановила мою потенцию оральными упражнениями, и началась моя 'вторая смена'. Удивительно, а может и грешно, но акт с Гаянэ был мне менее противен, чем первый. Она не душила меня своими сосками, не пыталась протиснуть свой язык мне в рот, а совершала привычные и непринуждённые сексуальные движения, которые были мне близки и понятны. И случилось то, чего я не мог никак ожидать - я изменил моей Насте - у меня произошёл самый натуральный оргазм! Гаянэ, видимо, не ожидала этого, но быстро подстроилась, и, прежде, чем я окончательно лишился сил, успела удовлетвориться. Не так громко и бурно, как Ахчик, но оргазм явно ощущался. Я даже ответил на её поцелуй.
      Мои дамы растормошили Толикину партнёршу, и они вместе быстро покинули прачечную. Мы с Толиком, жалкие и 'опущенные', сели в стиральную машину и минут десять приходили в себя, успокаивая царапины и ссадины на своих телах. Потом вытерлись, оделись, и понуро побрели в комнату Зины. Было около часу ночи, но девушки не спали - не знали, что и подумать. Мы честно рассказали, что с нами случилось. Опытная Зина быстро спросила:
      - А они шнурком вам не перевязывали?
      - Нет, - отвечали мы, пряча глаза, - мы старались сами, вас представляли, - не соврали мы. - Иначе - шнурок, и конец нашему счастью, если не всей жизни:
      Всю ночь шло оперативное совещание. Девушки решили забрать нас на время к себе по домам или устроить по знакомым, чтобы больше не подвергаться насилию. А Немцову - написать заявление о безобразиях спортсменок из такой-то комнаты, с требованием их выселить, и подписаться всем женским коллективом общежития. Наглые 'тётки' были уже поперёк горла всем девушкам, оставшимся на лето в общежитии.
      Под утро мы с Толей сделали робкие попытки исполнить всё-таки свой мужской долг перед нашими возлюбленными. Удивительно, что они приняли наши ухаживания, но ещё удивительнее то, что всё замечательно получилось. Молодость!
      
      
      
      
      
       Любовь и штанга
      
      
      Нам было 'приказано' покинуть нашу комнату, чтобы не подвергать себя угрозе повторного изнасилования. Толика Зина устроила где-то у своих родственников, а меня Настя забрала с собой в Тучково.
      Она очень беспокоилась и переживала - что подумают соседи, ведь они непременно узнают про моё пребывание у Насти. Выехав с Белорусского вокзала на можайской электричке под вечер, мы прибыли в Тучково почти ночью. Погода была на редкость тёплой, и Настя приняла решение провести первую ночь на природе. Мы вышли на берег Москвы-реки, которая в Тучково ещё не набрала своей мощи, и устроились на бережке. По дороге Настя зашла домой и забрала оттуда спальник. Мы наломали ветвей, устроили что-то вроде шалаша, постелили спальник. На полянке перед шалашом разожгли костёр. У нас были с собой сардельки из фабрики-кухни и две бутылки дагестанского портвейна 'Дербент'.
      Вечер получился незабываемым. Светила полная луна, отражаясь в речке. На том берегу чернел хвойный лес, а на нашем - горел костёр, на котором на деревянных шампурах поджаривались сардельки. Пробки из бутылок я выбил известным способом, а стаканы мы снова забыли. Пришлось вспомнить старый мопассановский способ, который мы всячески модернизировали. Я то прекращал 'подачу' вина, и тогда Настя, почти как младенец из груди кормилицы, пыталась высосать вожделенный портвейн, покусывая меня за губы; то вдруг пускал вино такой сильной струйкой, что Настя начинала захлёбываться и бить меня по плечу.
      Никогда ни один из шашлыков, которые мне довелось есть потом, начиная с приготовленных в горах Абхазии, и кончая подаваемыми в лучших ресторанах Москвы, не был так вкусен и желаем, как шашлык из сарделек у костра на берегу Москвы-реки.
      Закончив ужин, мы, как водится на Руси, малость попели хором. Потом я, положил голову на колени сидящей Насти, и стал смотреть на всю эту прелесть вокруг, стараясь запомнить на всю жизнь. И запомнил! Сколько было прекрасных мгновений и после, но когда я хочу вообразить себе нечто, совершенно волшебное и милое сердцу, то вспоминаю речку с отражённой в ней полной Луной, мрачный и страшный лес на той стороне, а на этой - потухающий костёр, шалаш, и наклонившееся надо мной любимое лицо, ласковые светлые глаза и свисающие на меня светлые волосы Насти.
      И вдруг Настя тихо запела:
       Зачем тебя я миленький (именно 'миленький', а не 'милый мой') узна-а-а-ла!
       Зачем ты мне ответил на любовь,
       Уж лучше бы я горюшка не зна-а-а-ла,
       Не билось бы моё сердечко вновь!
      Я хорошо помнил эту песню, она мне нравилась, но никогда не подумал бы, что эта мелодия и эти слова произведут тогда на меня такое сильное впечатление. Настя пела тоненьким слабым голоском, часто делая паузы для вдохов. Но только здесь, в самом центре России, на русской природе, в типично русских обстоятельствах - 'ворованная' у супругов любовь, отсутствие удобств, недавнее моё унижение и совершенная неясность будущего нашей любви - я, наверное, понял до конца весь пессимистический смысл этой песни. Рыдания судорогой сдавили мне горло (лёжа это особенно чувствуется!) и я заплакал в голос, причитая, как старая бабка. Слёзы струились как из прохудившейся кружки, я не знал, когда это всё прекратиться - такого срыва у меня раньше не случалось. Настя сверху тоже поливала меня слезами, но лицо её улыбалось.
      - Успокойся, миленький, не плачь, у нас всё-всё будет хорошо! Вот увидишь! - пыталась утешить меня Настя.
      - Ничего не будет хорошо,- ревя, как ребёнок, отвечал я, - ничего у нас не получится, и мы расстанемся плохо!
      Конечно, я предвидел всё, как оно и оказалось, в этом и сомневаться было нечего. Настя была права только этой ночью, да и в ближайшие неделю-другую. Потом приехала жена, была Спартакиада, а в конце августа, я, украдкой попрощавшись с Настей, уехал с женой в Тбилиси. Когда мы прощались с ней, я что-то ей говорил, а Настя отрешённо смотрела куда-то вниз. Под самый конец разговора она подняла глаза на меня - в её взгляде и улыбке отразился приговор нашей любви. У меня похолодело на сердце, но я быстро поцеловал Настю, и, не оглядываясь, пошёл.
      - Погоди, миленький, будет тебе ужо! - говорил её взгляд. Я ссутулился, опустил голову и побрёл, куда надо было.
      Сейчас, несмотря на прошедшие десятилетия, и на всё плохое, что потом произошло между нами, я так благодарен Насте за этот вечер и за эту ночь на берегу Москвы-реки. Может, из-за этого я так полюбил Россию, русскую природу, русские речки и мою любимую Москву-реку. А возможно, и то трепетное отношение к русской женщине - волшебнице, какое у меня осталось на всю жизнь - всё тоже благодаря этому вечеру, этой ночи, и этой песне.
      Но настало утро, и нам надо было куда-то деваться. Мы выкупались, позагорали немного, зашли в привокзальное кафе позавтракать. И Настя, вздохнув, сказала:
      - Что ж, пойдём домой, буду знакомить тебя с соседями!
      Мы, по совету Насти, взяли в магазине две бутылки 'Старки' (сосед, оказывается, 'Старку' любит, а одна - для нас с Настей), закуску какую-то, и подошли к дому Насти. Я заметил и запомнил название улицы: 'улица Любвина'. Да провалиться мне на этом месте, если я вру! Именно - Любвина! Не знаю, кем был этот человек с такой замечательной фамилией, сохранилась ли эта улица и её название до сих пор, но более подходящего названия улицы для дома Насти и выдумать было нельзя!
      Это был дом, по-научному - 'ряжевой конструкции' или, проще, бревенчатой сруб с печным отоплением. У соседей было две комнаты, у Насти - одна; кухня общая, 'удобства' - во дворе. Соседи - муж и жена лет по сорока, оказались людьми общительными; мы выпили на кухне, подружились, а сосед даже сказал, что так и надо Сашке, за то, что пил и дрался с Настей. За это сосед получил по лбу от жены, но Настя подтвердила, что так оно и было.
      - А когда, провожала его в армию, то плакал и просил не изменять ему! - улыбаясь, но как-то жёстко сказала Настя. На этом разговор о Настином муже прекратился, и мы, посидев ещё немного за столом, ушли 'к себе'.
      Так как мне через день надо было тренироваться, да и у Насти были дела в Москве (практика в одном из вычислительных центров на проспекте Мира), мы решили наезжать в Тучково эпизодически. В Москве мы устраивались в комнате у Насти, приходя поздно вечером. В мою комнату Настя меня пустить не захотела.
      Тренировался я в зале возле Курского вокзала, по другую его сторону от центра. Тренером был очень известный в наших спортивных кругах Израиль Бенцианович Механик, которого мы почему-то называли 'дядя Лёва'. Надо сказать, что ни любовь, ни пьянки не мешали мне тренироваться два-три раза в неделю. О качестве и пользе этих тренировок можно было спорить, хотя бы потому, что вес мой неуклонно падал, а должно было быть наоборот. Приехал я в Москву весом в 63 килограмма, а к соревнованиям был всего 58. Впору было согнать ещё 2 килограмма и перейти в легчайший вес. Но я не стал этого делать.
      В это время члены грузинской сборной тренировались в курортном Боржоми, нормально питались и отдыхали. Тренер сборной Дмитрий Иосифович Копцов поставил меня вторым номером, он привёз мне из Боржоми мериносовый 'олимпийский' спортивный костюм, мериносовую же 'финку' - майку с трусами, в которой выступают штангисты, кожаный широкий пояс и ботинки-штангетки. Кроме того, он передал мне 700 рублей, вырученных за мои 'боржомские' талоны на питание, которые выдавались спортсменам. Московские талоны обеспечивали мне питание в Москве.
      В нашем же зале почему-то тренировались глухонемые спортсмены. Правда, говорить-то они говорили, но очень странно. Был среди них один очень сильный тяжеловес по имени Женя, весивший килограммов 160. Так, он цифру 'сто сорок' произносил как 'то торок' - это был его любимый вес в рывке. Не слышал он, как нам казалось, ничего.
      И вот однажды в душевой, куда я с приятелем-спортсменом моего же веса, зашёл после тренировки, уже мылся наш глухонемой Женя. Мы с приятелем заспорили, слышит он или нет. Я говорил, что немного должен слышать, иначе бы не смог разговаривать. Приятель же утверждал, что он не слышит ничего. И в подтверждение своих слов он стал сзади Жени и закричал: 'Эй ты, глухая тетеря!'
      Женя спокойно пошёл к выходу и запер дверь в душевую. Затем открыл почему-то холодную воду в душе во весь напор. После этого он схватил нас, как котят, за шеи обеими руками и подставил под ледяной душ. Подержав так с полминуты, посмотрел нам прямо в глаза своими огромными, налитыми кровью глазищами и спросил:
      - Тватит или ечо?
      - Тватит, тватит! - хором закричали мы, для наглядности кивая головами.
      Женя, опять же за шеи, вывел нас за дверь душевой, вытолкнул голых в коридор и, сказав: 'Пододёте!', запер дверь. Вот мы и ждали под смех спортсменов, пока Женя не помоется и не выйдет из душевой. А тренер, догадавшись, в чём дело, серьёзно сказал нам:
      - Дразнили, наверное? Почему-то все, кому ни лень, дразнят этого Женю за спиной. Хорошо, что не ударил, а то бы долго входили в форму!
      Из этого происшествия мы сделали два вывода: что глухонемые всё-таки что-то слышат, может даже через пол, и что дразнить их не следует, потому, что можно получить. Противостоять же спортсмену, который весит больше тебя вдвое - безнадёжное занятие. Здесь каждый килограмм играет большую роль, фактически - во сколько раз тяжелее спортсмен, во столько же раз он и сильнее.
      Как-то после очередного пребывания в Тучково, я утром поехал по делам в Москву. Позвонил дяде, а он пригласил зайти к нему пообедать. Я и зашёл, зная, что и обед и выпивка будут отменные. Ну, как положено, придя в гости и поздоровавшись, отправился в 'санузел' вымыть руки и 'оправиться'.
      А надо вам сказать, что, боясь забеременеть, Настя требовала, чтобы я предохранялся. Не зная, куда девать потом эти резинки, я заворачивал их в носовой платок, надеясь при удобном случае избавиться от них, сохранив единственный мой платок. Санузел был совмещённым, я вытряхнул лишние предметы из платка в унитаз (совершив огромную ошибку!), и принялся стирать платочек под краном. Спустил воду в унитазе раз, спустил два - 'вещдоки' мои не тонут!
      Потом бывалые люди говорили мне, что их ни за что нельзя сбрасывать в унитаз - не смоются. Но это потом, а теперь я не мог выйти из санузла. Дядя уже стучал в дверь и спрашивал, не заснул ли я. Мне оставалось только брезгливо засунуть руку в унитаз, снова отловить неугомонные резинки, помыть их, сложить поплотнее и завернуть в туалетную бумагу. Потом уже на улице, я, озираясь по сторонам, бросил этот пакет в урну. Сейчас, наверное, меня посчитали бы за такое неадекватное поведение террористом и, схватив, заставили бы вытащить пакет и показать, что в нём находится. Больше я так неосмотрительно не поступал и вам не советую!
      И ещё один случай произошёл у меня связанный с дядей и Настей. Как-то я несколько дней не видел Настю, очень скучал по ней, тем более наступало время соревнований, и ко мне завтра должна была приехать жена - 'болеть' за меня. Остановиться мы должны были у дяди, вот я и зашёл к нему предупредить обо всё, а заодно и повидаться. А когда я уже собирался уходить, дядя спросил, когда я вернусь. И узнав, что я собираюсь вернуться лишь завтра, почему-то страшно разнервничался. Он обвинил меня в желании гульнуть перед приездом жены и ещё чёрт знает в чём. Но я обещал Насте приехать вечером и обмануть её я не мог. С другой стороны, дядя потребовал с меня честное слово, что я сегодня же вернусь и переночую у него.
      Я бегом бросился к такси и еле успел к поезду на Можайск. Когда я приехал в Тучково был уже вечер. Я постучал в дверь, увидел счастливое лицо Насти и сразу же её огорошил:
      - Я должен сейчас же ехать обратно в Москву, я обещал дяде приехать вечером, честное слово дал!
      - Ты действительно дурак, или хитришь со мной? - спросила Настя. Но, уже зная о моей педантичности, она с горечью констатировала: - Конечно же, дурак! Мы что, так и не ляжем? - почти с гневом спросила она. И когда я покачал головой, с истерическим интересом спросила:
      - А какого : тогда ты ехал сюда?
      - Я ведь тебе слово дал вечером приехать!
       Настя в сердцах захлопнула дверь, потом снова открыла её и вслед мне прокричала (я первый раз услышал, как кричит молчунья-Настя):
      - Если не вернёшься сейчас же, то пожалеешь об этом! Сильно пожалеешь! - Настя была взбешена.
      Полжизни я бы отдал за то, чтобы иметь возможность вернуться и остаться с любимой женщиной на ночь. Но я ведь дал слово!
      Я знаю, что и один процент нормальных людей не поверит в то, что я всё-таки уехал. Но, может, найдётся из тысячи один такой же дурной педант, и тогда он поймёт меня! На всякий случай, я клянусь, что дело обстояло именно так - я вернулся в Москву. И что ж, я был жестоко, но справедливо наказан.
      Возвращался я поздно, спешил, бежал. К полуночи я уже звонил в дверь дяде. Звонил минуту, другую. Наконец, заспанный дядя Жора открывает дверь и с удивлением смотрит на меня:
      - А ты же сказал, что не придёшь ночью?
      Я чуть не умер с досады.
      - Я же слово дал, знал бы ты, чего мне стоило выполнить его! - чуть ни со слезами причитал я.
      - Подумаешь - слово! - зевая, проговорил дядя Жора, - твоё слово: захотел - дал, захотел - взял! Да кто вообще сейчас слово держит, ты что, дурной? Или у вас в Тбилиси все слово держат?
      Я был раздавлен - да, в Тбилиси не любят держать слово, и я мог бы этим мотивировать, оставшись у Насти. Но не ехать же снова в Тучково - поездов больше не было, да и пустила бы меня назад Настя после всего, что произошло - неизвестно!
      - А вдруг, она уже не одна? - от этой мысли я чуть не лишился последнего ума, во всяком случае 'крыша' съехала почти на три четверти.
      Я зашёл на кухню и слёзно попросил у дядиной тёщи, доброй женщины Марии Павловны, которая проснулась и слушала, о чём мы говорили, водки. Мария Павловна, тихо сунула мне в руку бутылку: 'Водки нет, но возьми - это моя чача!'
      Я упросил Марию Павловну выпить со мной хоть напёрсток, и, выпив за разговором остальную часть бутылки, рассказал ей всё, совершенно всё. Мария Павловна, где смеялась, где хмурилась, но под конец, подытожила:
      - Если бы я не знала, что ты отличник, то решила бы, что ты - полный дурак. Но так как дураки отличниками не бывают, значит - ты из прошлого века. Или, - засмеялась она, ты - герой рассказа Аркадия Гайдара 'Честное слово'. Но тогда ты - натуральный дурак, хотя и отличник!
      Для тех, кто не читал рассказа Аркадия Гайдара - не путать с Егором Гайдаром, его внуком - поясню, что там пионер дал какому-то хмырю слово постоять на 'вахте' и стоял так почти до ночи, пока его не освободил, якобы, 'старший по званию'. Козьма Прутков писал и о другом примере подобной педантичности, когда Жан-Жак Руссо дал слово аббату де Сугерию подождать его, пока тот сходит по нужде, и так ждал три дня, пока не умер на этом же месте от голода. В общем, оказывается, у меня были предшественники - педанты! Я дополз до выделенной мне кровати и, не раздеваясь, заснул прямо на одеяле.
      
      
       Соревнования
      
      Моя жена Лиля приехала поездом, я её встречал (тогда было принято давать телеграммы на почтовые отделения, прямо как во времена Конан Дойла). Остановились мы сперва у дяди Жоры, а потом, узнав, что наших насильниц - соседок отселили, я перевёз её в мою комнату в общежитие, сделав соответствующий взнос Немцову. Лиля уже была беременна, но этого видно почти не было, и выглядела она вполне нормальной женщиной. Оказавшись в комнате, где бывала Настя, она тут же обнаружила ряд предметов, на которые я не обратил бы внимания, выдающие былое присутствие в помещении женщины. Конечно же, вся вина была возложена на Толика, благо он был далеко и не появлялся. Про то, как нас 'опустили' соседки, я тоже промолчал.
      Тренер объявил мне место и время начала соревнований, к сожалению, я уже и позабыл это место. Помню только, что ехать надо было далеко - сначала на метро, потом на автобусе.
      Команду полулегковесов построили по росту - и я, как всегда, оказался самым высоким, чуть ли ни на голову выше следующего за мной спортсмена. Ещё бы - 58 килограммов при росте 172 сантиметра - это не параметры штангиста. Средний рост хорошего штангиста-полулегковеса - примерно 155 сантиметров. Всё бы ничего, но мне полагалось в таком случае вести 'парад', докладывать что-то главному судье соревнований и т.д. Я наотрез отказался делать то, чего совершенно не умел, и место ведущего тут же занял опытный Алексей Вахонин, чемпион мира в легчайшем весе, уж точно на голову меньше меня ростом. Почему Вахонину понадобилось переходить в невыгодный для него полулёгкий вес - осталось неизвестным, но он легко и непринуждённо провёл всю 'официальщину' за меня.
      Соревнования по штанге, а тогда они проводились по классическому троеборью - жим, рывок и толчок двумя руками, включали в себя по три подхода к каждому движению. Максимальная пауза на отдых - 3 минуты. Вес можно было только повышать от подхода к подходу, но если подход не выполнялся, то давали повтор. Если в трёх подходах вес не был зафиксирован, то спортсмен получал нулевую оценку - 'баранку' и фактически выбывал из соревнований. Спортсмен выступал на тяжёлом и крепком помосте, стянутом из поставленных на ребро толстых досок длинными стальными болтами. Судили соревнования трое судей - передний, боковой и главный. Каждый имел две лампочки - белую ('вес взят') и красную ('попытка'). Итог подводил главный судья. Для разминки выделялись специальные комнаты с помостами, куда пускались и тренеры. Вот, пожалуй, и всё.
      Коротко о трёх 'движениях' спортсменов. Первым шёл жим - самое силовое, но и самое 'кляузное' из движений. Судить его было очень трудно. По правилам запрещалось почти всё - поворачиваться, отклоняться, даже пошевелить ногой, перекашивать штангу, как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости, останавливать её в движении и т.д. и т.п. Ну, скажите, каким прибором уследить, перекашивается ли штанга? На сколько градусов она имеет право перекашиваться? И так далее. Ясно, что всё отдавалось на откуп судьям, и часто происходили казусы - бывало, что у всех спортсменов 'жим' переставали 'считать'. Дескать, было отклонение назад. А можно ли вообще поднять штангу, не отклоняясь? Нет, подбородок помешает! В общем, вся эта ахинея с жимом окончилась в 1972 году, когда это движение отменили. Соревнования по штанге стали неинтересными, сами спортсмены потеряли в объёме и силе плечевого пояса и стали похожи (простите, коллеги!) на этакие брёвнышки ('120-120-120' - талию, где будем делать?'). А раньше штангисты, например, знаменитый Томми Коно, выигрывали первенства и по красоте тела ('Мистер Универсул', 'Мистер Мир'), вместе с культуристами. Но что произошло, того не вернёшь! Так вот у меня как раз жим и был силён; не скажу, что я был этаким богатырём, но я исполнял жим хитро, так, что судьи считали.
      Рывок производился одним движением - штанга взмывала на вытянутые руки спортсмена, который при этом подседал. Толчок выполнялся в два приёма - сперва штанга с пола переходила на грудь спортсмена, а затем, после короткой передышки - на вытянутые руки над головой. Тоже, конечно, было много 'запретов', но хоть судить можно было почти объективно.
      Перед соревнованиями проходило взвешивание. Обычно спортсмены 'гоняли' вес - до трёх, четырёх и даже пяти с лишним килограммов. Сбрасывали штангисты вес перед соревнованиями, чтобы остаться в выгодной, более лёгкой весовой категории. Организм обезвоживался до предела, движения замедлялись, спортсмен напоминал засушенный фрукт. Помню, в такой период я случайно порезал себе руку - кровь медленно выступала этакими шариками и тут же застывала, как смола на сливе.
      Но после взвешивания, если вес был 'сдан', спортсмены начинали медленно пить тёплый чай с большим количеством глюкозы, мёда и аскорбинки. Два-три литра жидкости - и наш высохший 'фрукт' разглаживался, веселел, приобретал прыткость и силу - одним словом, был готов к 'труду и обороне'. Мне, к сожалению, этого делать было не нужно - итак двух килограммов не хватало.
      Начались выступления спортсменов. Мой коллега по команде - первый номер, который тренировался 'по системе', жил в Боржоми на сборах месяц, не позволял себе ни водки, ни женщин, под присмотром строгого Копцова, окончил жим на 80 килограммах, когда я ещё и не начал подходы. Помню, что я начал подходить последним, к весу 97, 5 кг. Выжав, я прибавил 5 кг, и к этому весу уже никто другой не подходил. Выжав 102,5 кг, я оказался лидером. Я уже не помню, почему так произошло - то ли команда наша шла не под первым номером, то ли вес действительно был большим - на 7,5 кг выше нормы мастера спорта. Хотел, было, подойти к 105 кг, но передумал - силы начали катастрофически пропадать, сказывались все перечисленные излишества, плюс нервотрёпка.
      В рывке 'первый номер' показал тоже 80 кг и тогда тренер полностью переключился на меня - он и массировал мне руки и давал нюхать нашатырный спирт. Стало понятно, что 'первый номер' не тянет даже на зачётную норму.
      Я начал рывок с веса 85 кг и два раза ронял его. Рывок - это не моё движение - выбросишь штангу вверх и сидишь в подседе, как курица на насесте, не ведая, что делается у тебя за головой. Вот штанга и падает. Назревала явная баранка. Тут тренер применил 'силовой' приём - начал кричать на меня: я, дескать, и на сборы не поехал, и не жил вместе со всеми, пил и гулял - а теперь, если 'зачёт' не сдам - 'поговорим в другом месте'! Заявление это испугало меня, я не хотел терять реноме в институте. Сосредоточившись, удержал над головой эти несчастные 85 килограммов. Теперь, чтобы попасть в 'зачёт' мне хватало вытолкнуть всего 100 килограммов, то есть даже меньше жима. Копцов назначил мне именно этот вес. Я оскорбился и хотел переменить хотя бы на 110, но тренер доверительно сказал: 'Дай мне 'зачёт', а потом иди хоть на 140 и поднимай его староконтинентальным способом! Призового места ты не займёшь, а 'зачёт' мне позарез нужен!'
      Поднимая эти, казалось бы, ничтожные 100 кг, я понял, насколько был прав тренер: сил почти не было - наступала спортивная импотенция. Эти 100 кг в толчке я поднял труднее, чем 102,5 жимом. Хотя в толчке нужно поднимать процентов на 20-40 больше, чем в жиме. Я всё-таки подошёл на 110 килограммов, но это был не подход, а смех и слёзы. Вес водил меня, как пьяного, я чуть ни вышел за пределы помоста - боковой судья даже сорвался со своего столика и отбежал подальше. Наконец, под смех зала, я остановился, и вес засчитали. Чуть ни на карачках я отполз с помоста и тренер, подхватив меня, отвёл в разминочную.
      - Молодец, заслуживаешь сто грамм! - одобрительно похлопывал он меня по плечу и совал в нос его любимый нашатырный спирт.
      - Сто грамм! - умоляющим тоном повторил я его последние слова, но тренер замахал руками, - ты что, хочешь, чтобы нас дисквалифицировали! Выходи в зал и там пусть кто хочет и даёт тебе твои сто грамм - но только не я!
      Я выполз в зал, там меня встретила жена, а с ней и пришедшие болеть мои приятели. Сто грамм и даже чуть больше нашлись; я выпил их с горячим чаем, аскорбинкой и мёдом. Силы вернулись и я, казалось, готов был выступать по-новой. Но меня увели из зала, я не смотрел дальнейших соревнований и не участвовал в заключительном параде. Потом мне сказали, что в жиме я так и остался первым, а по сумме троеборья вошёл в десятку.
      Бесплатный билет на поезд обратно мне полагался как участнику, у жены обратный билет уже имелся. Осталось ещё немного денег и талоны, что мы благополучно и пропили. Накануне отъезда я разыскал Настю, поведал ей о моих делах и стал прощаться.
       - Я должен зимой приехать, я хочу видеть тебя, ты ведь простишь меня, не правда ли? - скороговоркой высказал я, пытаясь заглянуть ей в глаза. Настя отрешённо смотрела куда-то вниз и странно улыбалась. Подконец она подняла глаза на меня, продолжая улыбаться одними губами. Но во взгляде её, как уже упоминал об этом, я прочёл судьбу нашей любви, и она не показалась мне оптимистичной.
       Я быстро поцеловал её, она не отворачивалась, но и не отвечала мне. Отойдя на несколько шагов, я обернулся и увидел на лице Насти тот же взгляд и ту же улыбку. Я ссутулился, опустил голову и пошёл туда, куда надо было идти :
      
      
       Зимний визит в Москву
      
      
      Вернувшись в Тбилиси, я лихорадочно принялся за чертежи. Делать их я не умел, как не умеет, пожалуй, даже самый лучший студент, не имевший дела с реальным производством. Да и на кафедре мне не очень-то могли помочь - производственников там не было. Я обложился справочниками и, как мог, выполнял чертежи. Кафедра помогала мне хоть тем, что ставила отличные оценки за то, что я фактически не сдавал.
      Наступила осень, а затем и зима. В конце декабря у жены начались роды, и 26 декабря она родила сына, которого в честь моего отца назвали Владимиром. Потом уже я узнал, что нельзя называть ребёнка в честь умершего, а тем более, погибшего деда. Вроде, имя умершего будет довлеть над ним. Ребёнок еле выжил после родов; какое-то время в роддоме говорили, что мы должны смириться с его потерей. Но ребёнок выжил; правда, век его был недолог - в 41 год он умер от инсульта. Владимир был дважды женат - первый раз на польке, второй - на гречанке. От первого брака у него остались сын и дочка - мои внук и внучка, которые теперь учатся и живут в Польше, и у которых там уже родилась дочка - моя правнучка. Дожил-таки я до правнуков! По научной линии сын не пошёл, но получил инженерное образование. Его 'носило' по свету: он жил в Тбилиси, Тольятти, Курске, Сухуми, Москве, Орехово-Зуеве (где и умер), а также в Германии, Австрии, Греции. У него были большие склонности к изобразительному творчеству - он вырезал художественные изделия из дерева, изготовлял ювелирные изделия из металлов, рисовал. Но серьёзно он ничем так и не занялся - постоянно менял места жительства и род занятий. Но самое лучшее, что он сделал - оставил двоих детей, которые, дай Бог, проживут лучшую жизнь, возможно, в стабильной и благополучной Европе.
       Надо сказать, что переход от холопского социализма к криминальному капитализму у нас в стране сломал много судеб, особенно людей несильных духом и излишне чувствительных. Но, безусловно, этот переход от совершенно нереального, надуманного 'царства небесного' на Земле, причём в отдельно взятой стране, был необходим. Но 'хотели - как лучше, а получилось - как всегда', совсем как в крылатой фразе нашего бывшего премьера Черномырдина.
      В январе я закончил чертежи, сделали, как было тогда положено, с них кальки, с калек - светокопии - 'синьки'. Затем, выхлопотав себе командировку по студенческой научной линии, я поехал недели на две в Москву. Первым делом я зашёл в общежитие МИИТа. Опять было каникулярное время (окончилась зимняя сессия) и комнаты были свободны. 'Мой друг' Немцов выделил мне койко-место аж на две недели. Я помчался на четвёртый этаж в комнату, где жили Зина с Настей.
      Стучу в дверь и чувствую, что стук сердца превосходит по громкости стук в дверь. Зина оказалась дома, встретила она меня приветливо, но странно. Рассказала, что Настя у себя в Тучково и если я хочу, то могу туда поехать.
      - Если рискнёшь! - добавила она.
      - А в чём риск-то? - поинтересовался я.
       - А в том, что Настя - женщина свободная, имеет же она право завести кого хочет. Но в Тучково, она, конечно, никого больше не пустит - пойдут разговоры! Да, кстати, - продолжала Зина, - теперь я тоже женщина свободная - мы с Толей разошлись! - Зина внимательно посмотрела на меня, и я её взгляд понял.
      У нас с ней с самого начала была взаимная симпатия, но я заглянул к себе в душу и понял, что Настю я люблю, и поэтому не могу - даже не морально, а чисто физически, не могу променять её на другую. Даже параллельно с ней не могу быть близким с другой женщиной. Жена - это как сестра, мать, родственница - одним словом, а любимая женщина, причём страстно любимая - это совершенно другая материя. Можно иметь жену и любимую женщину, но иметь двух и более любимых женщин, а тем более одну любимую и ещё одну и более - обычных, нелюбимых - это не для пылкого юноши, которому только исполнилось двадцать. Потом - в тридцать, сорок, пятьдесят - это возможно, и, как показала жизнь, иногда даже нужно. Но, повторяю, не для двадцатилетнего педанта, кандидата в герои рассказа Гайдара 'Честное слово'.
      И я рванул в Тучково, захватив пару бутылок 'Старки'. Душа моя, буквально, бежала впереди электрички, как я сам когда-то в детстве впереди паровоза. Бегом я добрался от станции, до любимой улицы Любвина, нашёл дом Насти и позвонил в дверь с продранной чёрной дерматиновой обивкой, из-под которой торчала серая вата. И - бывают же чудеса - дверь открыла сама Настя в халатике на голое тело. Она быстро втянула меня внутрь дома и захлопнула дверь.
      - Ты? - совершенно искренне изумилась она, - откуда ты знаешь, что я здесь? Как ты рискнул - а вдруг я не одна?
      - Настя, я люблю тебя и полагаю, что моя любовь не позволит тебе изменить мне! - патетически выпалил я совершенно глупую фразу.
      - Не позволит, конечно, не позволит, - соглашалась Настя, снимая с меня пальто. - Соседей нет дома, уехали на неделю - ты понимаешь, мы - одни! Можем бегать голыми по всей квартире и делать что хотим! - пританцовывая вокруг меня, говорила Настя. Она скинула халатик, и, взяв меня за плечи, пыталась показать, как это мы будем бегать, в чём мать родила, по квартире. Я вынул бутылки из портфеля с чертежами, поставил их на стол и принялся энергично раздеваться.
       В доме было хорошо натоплено, мы голяком сидели на общей кухне, пили старку 'за любовь' и закусывали квашеной капустой - единственным, что было съедобного у Насти. Потом - перешли в комнату Насти, на её саму лучшую в мире постель, с самыми лучшими в мире перинами и подушками.
       - Настя, а я ведь без этих : ну, резинок, одним словом, - пытался я установить 'формат' нашей встречи. Но Настя прикрыла мне рот ладонью и только повторяла: 'Молчи, молчи, молчи :'. И я благодарно целовал её в мягкую тёплую ладонь: А теперь, когда происходящее складывалось для меня самым счастливым образом, поясню, почему всё так получилось, и что этому предшествовало. Всё равно - всё тайное становится явным, и оно стало таковым из 'показаний' Зины, самой Насти, Толика, ещё кое-кого. И чего тянуть резину - расскажу всё, как было, прямо сейчас!
      А было вот что. Вскоре после моего отъезда в Тбилиси Зина познакомила Настю со своим приятелем, тоже студентом МИИТа - Шуриком, проживающим в том же общежитии. Шурик - щуплый, прыщавый блондин, оперировавший, в основном, зековской терминологией, но ничего общего с зеками не имевший. Трусоватый, но бренчавший на гитаре, Шурик пришёлся по сердцу Насте, испытывающей после моего отъезда с женой определённый дискомфорт. Зина, видимо завидовавшая нашей с Настей любви, сделала всё, чтобы Настя сошлась с Шуриком. Толик потом говорил мне, что Зина была недовольна таким раскладом, который у нас получился. Она хотела бы (по словам Толика) быть со мной, а Толика передать Насте. По её словам, я тут же бросил бы жену и женился бы на ней; при этом Зина говорила, что парень я 'перспективный', и для такой 'мямли', как Настя, слишком хорош. На этой почве честный и прямой Толик разругался с Зиной, и они расстались.
      Шурик стал похаживать в комнату девушек и оставаться иногда на ночь с Настей, что бесило Зину. Вот Зина и устроила перед каникулами скандал Шурику, чтобы он искал другое место для интимных встреч. Настя во время их ссоры помалкивала, скромно потупив глаза. Тогда Шурик, послав их обеих подальше, отправился на каникулы на родину - в город Сасово Рязанской области. А Настя, оставшись без кавалера, уехала грустить к себе в Тучково. Шурика брать с собой она не решилась, да и ссора произошла раньше, чем она успела бы предложить ему это. Вот на такой беспроигрышный для меня вариант, я, сам того не подозревая, попал к Насте в Тучково.
      Зима в Тучково - прелесть! Особенно если выбегать налегке из натопленного дома только в соседний магазин и, тут же опрометью - обратно. И все дни, и все ночи напролёт - вместе! Зная при этом, что срок счастья - всего каких-нибудь недели полторы. А там - полная неясность и почти никакой перспективы: Но хоть полторы недели - но полностью наши!
      Первую неделю мы действительно все 24 часа были вместе. Даже в магазин налегке бегали вдвоём. Но в начале следующей недели я по утрам стал выезжать в Москву, главным образом в ЦНИИС, с чертежами. На Опытном заводе, куда передали чертежи, конечно же, над моими 'каракулями' посмеялись, но заметили, что и из института не лучше приходят. Чертежи надо переделывать под оборудование завода, под имеющиеся материалы, под заводские 'традиции', его 'культуру' производства. Директор завода Нифонтов высказал мне свою любимую присказку: 'Давайте назовём кошку кошкой!', и заверил, что к лету чертежи постараются откорректировать.
      И ещё одно важное дело было сделано - на Опытный завод перевезли огромный скрепер Д-374. Но в связи с этим я дал, можно сказать, маху, и помню свою оплошность, по сей день.
       Дмитрий Иванович Фёдоров договорился с начальником треста 'Центрстроймеханизация' Михаилом Васильевичем Тимашковым, что я заеду к ним в трест к 11 часам утра, они соберут техническое совещание, и я расскажу, что мы собираемся делать со скрепером и для чего. А потом выделенный скрепер отбуксируют в ЦНИИС при моём участии.
       Но я, провалявшись ('назовём кошку кошкой', как говаривал Нифонтов!) лишний часок с Настей, опоздал на электричку; дальше был перерыв, и я прибыл в трест только в два часа дня. Выговор, который устроил мне Тимашков, я запомнил на всю жизнь:
      - Вы, молодой человек, несостоятельны! Я собрал совещание, люди, которые хотели послушать вас, ждали два часа и, разочарованные, ушли! Если вы так будете себя вести в дальнейшем, то ничего путного в жизни не добьётесь! Идите! - сказал он мне, не глядя в глаза, и добавил, - а скрепер мы послали в ЦНИИС на Опытный завод, выделили тягач и послали! Стыдно вам! - и Тимашков выпроводил меня, не пожав руки.
      Спасибо ему за урок! И хоть на нашей любимой Родине быть точным не 'модно', теперь я лучше приду заранее (как мой дедушка на собрания!), но совесть моя будет чиста, и никто не обвинит меня в несостоятельности!
      Я приехал на Опытный завод и увидел мой красавец-скрепер с опущенным до земли раскрытым ковшом, смотанными с лебёдок канатами, валяющимися на снегу, дышлом, уткнувшимся в сугроб. Прав был Вайнштейн - ведь 'живого' то скрепера я до сих пор и не видел. Всё чертежи да фотографии, а вот это железное чудовище, у которого одно дышло весило 300 килограммов (я, под смех рабочих завода, пытался вытащить его из сугроба вручную!), я видел впервые. Что-то напомнило мне комбайн с копнителем, тоже прицепляемый к трактору, только в десять раз массивнее, тяжелее и прочнее! Это был мой мощный друг, с которым мы не расставались почти пять лет. Самые горестные и самые счастливые моменты в моей жизни теперь будут связаны с моим любимым железным 'мамонтом' - скрепером Д-374, на который я собирался установить свой маховичный 'толкатель'!
      Всё хорошее быстро кончается и, вот наступил день моего отъезда в Тбилиси. Настя проводила меня до электрички, мы долго целовались, прощаясь. Она приглашала меня снова приехать и сказала, что будет ждать меня.
      
       Печальная телепатия
      
      В конце апреля 1960 года я собирался на тренировку, которая начиналась около шести часов вечера. Чувствовал я себя хорошо, погода была отличная. Апрель в Тбилиси превосходен - всё цветёт, город как будто обрызган духами, яркое солнце, но ещё нет жары. Я бросал тренировочные принадлежности в чемоданчик - пояс, бандаж, штангетки, трико, как вдруг меня неожиданно качнуло в сторону. Впечатление такое, как при землетрясении - пол уходит из-под тебя. Я выправился, но снова и снова толчки в стороны - голова шла кругом, равновесие было совершенно потеряно. Я ощупью добрался до тахты, влез на неё и лёг. Мама налила мне валерьянки - тогда от всего лечили валерьянкой. Я чувствовал, как бешено колотится сердце, не хватает воздуха, силы совершенно покинули меня - руки не мог оторвать от тахты.
      Постепенно сердце успокоилось, дыхание нормализовалось, голова перестала кружиться. Я легко привстал с тахты и прошёлся по комнате - всё недомогание закончилось бесследно. У меня не осталось и сомнения - надо идти на тренировку, как намечалось. Посмотрел на часы - пять минут шестого, успеваю с запасом. Подсобрал вещи и пошёл. Тренировка прошла хорошо, сил было даже больше, чем обычно.
      Около половины восьмого весело возвращаюсь домой - у мамы и бабушки суровые лица. Бабушка протягивает мне телеграмму из Сухуми, я помню её наизусть: 'Дорогие мои сегодня в пять часов скончался отец Дмитрий Иосифович Гулиа - Жора'.
      Так вот, в чём дело, сразу подумал я - время моего приступа совпало со временем смерти деда. Но почему только от смерти деда мне передался на расстоянии такой мощный импульс? Ведь умирали же у меня и другие близкие люди - и ничего! Мама умерла вообще в соседней комнате, почти в том же возрасте, что и дедушка - никакой телепатии, утром заглядывая к ней в комнату, я и поверить не мог, что её уже нет в живых.
      Я не специалист по телепатии, но уверен, что она в этот момент была - поступил сильнейший сигнал от умирающего деда ко мне, и удивительно, что только ко мне - ни у кого другого из близких родственников сходных ощущений не возникло. Может быть потому, что мы с дедом были очень схожи и по характеру, и по поведению, и по отношению к жизни?
      Мы с мамой на следующий же день выехали в Сухуми и прибыли как раз к панихиде, которая состоялась в Доме литератора. Меня, да и не только меня одного, поразило, как выглядел дедушка - лицо розовое, ни одной морщинки, как живой спящий человек. Притом, что он болел диабетом почти сорок лет, а под конец жизни, практически ослеп и оглох. Да и внешне выглядел он неважно - совершенно высохший, бледный старик. А тут - помолодевший и румяный! Бабушка никак не могла успокоиться - она говорила всем и каждому: 'Посмотрите на него, как он выглядит - ни одной морщинки!'
      На следующий день гроб перенесли в здание театра им. Самсона Чанба, что в центре Сухума, на набережной Руставели. Два дня проходили панихиды в здании театра, народ шёл непрерывным потоком. Казалось, во всём Сухуме, во всей Абхазии нет столько людей, сколько проходило мимо его гроба.
      Характерно ещё одно: хоронили деда в Сухуме, а ночевали мы с мамой, да и все близкие родственники - в загородном доме в Агудзера. А по дороге мама захотела купить цветы на похороны. И вот парадокс - в конце апреля, когда в Абхазии цветёт всё, когда цветы можно собирать с любого куста, с любого дерева - цветов в продаже не оказалось.
      - Вы что не знаете, где сегодня все цветы? - сурово спросила нас продавщица, - все цветы сегодня у Дмитрия Гулиа, и ничего больше не осталось!
       Во время панихиды и митинга на центральной площади Сухуми вдруг заморосил небольшой дождик. И люди мигом догадались снять с магазинной витрины гнутое стекло и покрыть им открытый гроб.
      Похоронили деда в саду филармонии в центре Сухуми. В подготовленной бетонированной яме был заготовлен массивный железный ящик, погружённый в расплавленный битум - гидроизоляцию. Гроб стали опускать в этот железный ящик и обнаружили, что он не проходит по длине. Тут же отпилили в районе ног небольшую полоску дерева, и гроб прошёл в ящик. Железный ящик покрыли железной же плитой и эту плиту несколько сварщиков приварили к ящику толстым и плотным швом. А сверху уже закрытый ящик снова залили битумом, а сверху - бетоном.
      Бабушка при этом постоянно спрашивала у дяди Жоры - своего сына:
      - Для чего это, Жорочка, для чего так сильно закрывают?
      - Мама, это же на тысячелетия! - скороговоркой отвечал взволнованный Жора.
      Позже на могиле деда установили гранитный бюст. Дед изображён этаким энергичным прямым красавцем-мужчиной в галстуке. А в жизни он был сутулым, нерешительным в движениях, и в галстуке, я лично его никогда не видел. Конечно, хорошо, что у народного поэта такой энергичный и жизнерадостный вид. Как Гоголь на Гоголевском бульваре в Москве - весёлый и жизнерадостный! Но у Гоголя есть и другой памятник - в сквере на Арбате, более отражающий его внутреннее состояние. Так и у моего деда есть памятник в Тбилиси в районе Ортачала. Там дед сидит в кресле, у него задумчивый и сосредоточенный вид. На мой взгляд, конечно, этот памятник больше похож на реального Дмитрия Гулиа. Кстати, памятник цел, и слухи о том, что его снесли грузины во время грузино-абхазской войны, не обоснованы.
      Я помню 'дедушку Дмитрия', когда он по утрам вставал с постели и, надев пижаму, выходил со своей любимой палкой на застеклённую веранду, где мы обычно обедали. Эта веранда играла роль холла, где кто-нибудь постоянно находился. Усы у деда утром хаотично торчали в разные стороны, и если он был в плохом настроении, то громко говорил: 'Кхм!' и, палкой или ногами, расталкивал стулья, попадающиеся на его пути. Он шёл к своему любимому плетёному креслу на открытой части веранды, где виноградник особенно густо обвивал перила, и казалось, что кресло подвешено на виноградной лозе. Там, в этом кресле, дед сидел часами.
      Если же настроение деда с утра было хорошим, то он, проходя по веранде, затягивал абхазскую песню:
      - 'Оу райда, сиуа райда, оу!' - и так далее, или другую:
      - 'Оре раша, раша орера, оу!' - с соответствующим продолжением (если, конечно, я правильно передал эти звуки в русской транскрипции).
      Или, указывая на сливочное масло, которое обычно стояло в маслёнке на холодильнике, спрашивал бабушку:
      - Лёля, это масло или сало?
      - Масло, Дыма, масло! - начиная сердиться, отвечала бабушка. Она звук 'и' произносила твёрдо, и получалось что-то вроде: 'Дыма'.
      - А где сало? - тем же тоном спрашивал дедушка.
      - Нэту у нас сала, Дыма, нэту! - заводилась бабушка.
      - Кхм! - произносил дед и шёл дальше.
      Эти вопросы я слышал каждый день. Видимо, дедушка их задавал автоматически, думая совершенно о другом. А если он видел на веранде меня, то заходил, с его точки зрения, незаметно сбоку, и быстро ухватывал меня за шею крючковатой рукояткой своей палки. Затем притягивал меня этим 'крючком' к себе и, делая страшные глаза, произносил армянские слова: 'Инч хабарес? Глхт котрац?' (Искажённо по-армянски: 'В чём дело? Голову разбил?'). Мне кажется, что он и не вникал в суть произносимого. Ему или нравилась, или, может, его раздражала сама музыка этих фраз; согласитесь, она необычна!
      Утром каждый день приходила медсестра делать ему укол инсулина. Он очень неохотно соглашался на укол, постоянно повторяя: 'Кхм!'. А если было больно, то громко причитал: 'Ай-яй-яй, ай-яй-яй!'.
      Дед очень не любил своей диабетической диеты, и когда представлялась возможность, хватал запрещённый ему продукт, допустим, солёный огурец, и пытался улизнуть от бабушки, по дороге съедая этот огурец.
      Однажды я увидел деда, когда ему впервые показали электрическую бритву. Он, сидя за столом перед зеркалом, долго рассматривал её, то включая, то выключая, и приговаривал: 'Придумают же такое, надо же!'.
      Обеды в доме готовились или на дровяной печке или на электроплитке. Газа, разумеется, не было и в помине. И вот электроплитка как-то раз перегорает. В сороковых-пятидесятых годах спирали у плиток были открытыми, их свободно можно было вынимать. Перегоревшую плитку обычно выбрасывали и покупали новую. Починять их никто не умел. А я взял и соединил концы перегоревшей спирали, ещё и, как следует, укоротив её. Спираль, естественно, накалилась на славу. И вот я слышу как-то вечером разговор деда с бабушкой.
      - Лёля, ты знаешь наш Нурик - гений!
      - Почему, Дыма?
      - Плитка сгорела, а он починил её так, что она теперь огнём горит! Ты понимаешь, Лёля, на фабрике не могли так сделать, а ребёнок починил - и огнём горит!
      Моей маме дедушка на полном серьёзе рассказывал, что воробей, который сейчас сидит на ветке - это его знакомый воробей.
       - Ты понимаешь, Марго, я поехал отдыхать в Кисловодск, гляжу, а мой воробей за мной прилетел и сидит на ветке возле меня!
      Мама, конечно же, соглашались с ним и ахала от удивления.
      Я помню деда на праздновании его юбилея в Тбилиси в 1954 году, когда ему исполнилось 80 лет. Чествование происходило в театре Руставели - главном театре Тбилиси. Один из докладчиков, как и все, поздравил деда с юбилеем, а потом и говорит:
      - Дмитрий Иосифович, вам уже 80 лет, а вы всё работаете и работаете! Пожалейте себя, отдохните, поживите в своё удовольствие!
      Как только дед услышал эти слова, то тут же без спроса и регламента, вышел из президиума на трибуну к микрофону и громко сказал:
      - Кхм! Если вы услышите, что Гулиа перестал работать, то знайте, что Гулиа умер! Не прекращу я работать, и не надейтесь! - он гневно стучал палкой по полу, и стук этот громоподобно усиливался микрофоном.
      Мы часто путешествовали на автомобиле по Абхазии с дедом, тётей Татьяной (Татусей), и моим двоюродным братом Димой, который младше меня на 4 года. Дедушка знал много абхазских легенд, притч, поверий и т.д.
      Проезжая как-то по шоссе между Гудаутами и Гагрой, он обратил внимание на плоский камень-островок, находящийся довольно далеко от берега. Каждая волна покрывала этот камень водой, и затем, когда она отходила, камень снова обнажался. Таким образом, камень этот, как бы, то тонул, то выплывал. Этот камень-остров имел своё название по-абхазски, что-то вроде 'Камень Ахыц' (опять я могу ошибаться в транскрипции!). И дедушка сказал, что есть в Абхазии проклятие (а там любят проклинаться, мамалыгой их не корми!), которое переводится на русский язык так: 'Чтобы тебе оказаться на камне Ахыц!' То есть, чтобы тебе постоянно тонуть и выплывать!
      Какие-то легенды постоянно повторяют экскурсоводы по Абхазии, эти легенды уже успели набить оскомину. Например, про озеро Рица: что горы вокруг озера - это братья, сама Рица - сестра, а река Юпшара (страшная река в страшном ущелье, избави Бог даже во сне увидеть!) - это разбойник, который похитил Рицу. Но нужна богатая фантазия, чтобы эти все метаморфозы представить себе. А про камень Ахыц никто из экскурсоводов не рассказывает - а холодок по коже проходит. Не дай Бог очутиться на этом камне зимой, да ещё не умея плавать! Б-р-р!
      Или, проезжая мимо какого-то селения, дедушка улыбнулся и рассказал (рассказ в моём изложении):
      'В этом селении была корчма. Мой отец Урыс однажды остановился здесь, и у него ночью украли коня. Утром он созывает хозяев корчмы и заявляет им: 'Или верните мне коня, или я сделаю то, что сделал мой отец Тыкуа, когда тридцать лет назад, в этой же корчме у него тоже украли коня!' Что такого ужасного сделал Тыкуа, он не говорит, но клянётся-божится, что непременно сделает это. И как на грех, никто из стариков не помнит, чтобы тридцать лет назад на корчму обрушились какие-нибудь страшные несчастья. Но любопытство взяло верх над природной кавказской клейптофилией (не ищите в словарях, это слово я только что придумал - 'любовь к воровству' по-гречески!) и ему вернули коня. Но вежливо попросили рассказать-таки, что же сделал дед Дмитрия - Тыкуа, когда у него тридцать лет назад в этой корчме украли коня.
      - А ничего особенного, - ответил Урыс, вскакивая на своего коня, - просто взвалил седло себе на шею и ушёл пешком!
      Ну, всё, заканчиваю повествование, вспоминая слова дедушки, обращённые к молодым писателям Абхазии:
      - Пишите, пожалуйста, чуть короче. И чуть веселее :
      
       Летняя практика в ЦНИИСе
      
      
      Май и июнь прошли в хлопотах - теперь мне нужно было сдавать 'за двоих' - задания, курсовые работы и проекты, лабораторки - жена сидела с ребёнком. И надо было обеспечивать отличные оценки для нас двоих, иначе - прощай повышенная, да и вообще - стипендия! Постепенно у меня с женой появлялись разногласия по разным вопросам, и её любимым ответом на мои доводы были слова: 'Хорошо, тогда я брошу учёбу!'. Или поступком - например, разорванным курсовым проектом. Проект-то был её, но делал-то его - я! Почему-то я считал, что брак - это на всю жизнь, и жена обязательно должна соответствовать мужу по образованию, эрудиции, спортивным и учёным званиям и т.д. Поэтому я и поднимал 'уровень' жены во всех отношениях, преимущественно насильно. Насильно заставлял учить предметы, насильно выводил на пробежки, насильно учил английскому языку (немецкий, который она учила в группе, я считал неперспективным).
      Бабушка рассказывала, что это обучение моей жены английскому языку напоминало ей то, как её брат - 'дядя Саша', ставший в нашей семье 'притчей во языцех', обучал свою мегрелку-жену - Надежду Гвитиевну Топурия, русскому языку.
      Легендарный дядя Саша, служивший при царе в полицейском управлении детективом, прославился тем, что упустил уже пойманного им большевика-террориста Камо. Дядя Саша выследил Камо и преследовал его по бывшей Кирочной улице (там раньше была немецкая кирха) в Тбилиси. Камо, почувствовав 'хвост', зашёл в часовню, где были выставлены гробы с покойниками для последующего отпевания. Дядя Саша панически боялся мертвецов, но по долгу службы зашёл туда за Камо. Тот стал истово молиться, дядя Саша, стоя в полутёмной часовне рядом с Камо, последовал его примеру. И вдруг, Камо медленно поворачивает к дяде Саше своё лицо, на котором изобразил страшнейшую гримасу. Камо был мастер по таким 'прикидам', он несколько лет успешно изображал из себя сумасшедшего. Дядя Саша был очень нервным и возбудимым человеком; увидев страшную 'рожу' Камо, да ещё в часовне с гробами, он истошно закричал и выбежал вон. Когда же детектив опомнился от ужаса и бросился обратно, Камо и след простыл. Всё сыскное отделение полиции смеялось над этим происшествием.
      Дядя Саша женился несколько раз и всё как-то случайно. Когда бабушка спросила брата, почему он женился на мегрелке из деревни, которая не то, что русского, грузинского языка не знала, да к тому же была старше него на 5 лет, тот отвечал:
      - А кто же ещё жениться на такой?
      'Тётя Надя' пережила своего молодого мужа лет на 60 и умерла 105 лет от роду, воспитав четверых детей от дяди Саши, дала им всем высшее образование.
      Но возвратимся к тому, как дядя Саша всё-таки учил свою мегрелку-жену русскому языку. Будучи полицейским, он привязывал жену к дереву, и начинал обучение русскому языку почему-то со слова 'врач'. Ну, какой мегрел сможет произнести слово 'врач'? Да он язык сломает при этом! Поэтому тётя Надя произносила это слово как 'рача'.
      - Ах, 'рача', мегрельская рожа, я покажу тебе 'рачу'! - орал дядя Саша и кидал в жену всеми попавшимися под руку предметами: яблоками, бутылками, тарелками, табуретом :
      - А ну, скажи, как положено - 'врач'!
      - 'Рача!' - упрямо повторяла тётя Надя.
      Не выдержав преподавательского труда, дядя Саша сбежал от тёти Нади к некоей Нюрке, с которой уехал куда-то в глубинку России, где и сгинул :
      Но я был прирождённым преподавателем - я выучил таки жену английскому лучше, чем она знала немецкий, который изучала и в школе, и в ВУЗе. Я просто прекратил говорить с ней по-русски: Но нервы-то тратились, и я всё чаще стремился уйти из дома куда-нибудь подальше. Мечтал, конечно, о Москве, о Насте - днём, и ночью - во снах. Иногда называл жену Настей, ну и получал за это. Никому не советую жениться на силовых спортсменках - штангистках, боксёрках и тому подобных. Напомню, что Лиля была спортивной гимнасткой, а это тоже очень даже силовой вид спорта!
      Но один важный вывод я при этом сделал - если одновременно 'встречаешься' с несколькими дамами, то позаботься, чтобы их звали одинаково. Это же так легко сделать! Ну, не выбирай себе в подруги Гертруду, Степаниду или Домну, а - Машу, Настю, Олю или Тамару. Кстати, забегая вперёд, доложу, что в годы моего сексуального расцвета имя 'Тамара' было очень даже популярно. И я избрал его в качестве эталонного. Многие годы подряд у меня были одни только Тамары, и параллельно и последовательно. Друзья даже прозвали меня 'Тамароведом'. Я даже и сейчас обвенчан с Тамарой.
      Но это всё пришло гораздо позже, а пока наступила летняя сессия, после которой - летняя производственная практика в ЦНИИСе. И хотя ребят нашей специальности и так на практику направляли в ЦНИИС, я, не рассчитывая на случай, запасся соответствующим письмом оттуда. Жена же осталась на практике в Тбилиси, поближе к дому.
      Но, наконец, прошла сессия, всё сдано на 'отлично', и я еду в Москву! Со мной вместе едут студенты - мои целинные приятели - 'старик' Серож Калашян, комсорг Левон Абрамян, весёлый парень-музыкант Толик Лукьянов, 'Крисли' Сехниашвили - сын проректора, проводившего со мной собеседование. Все мы направлены на летнюю практику в ЦНИИС, и нас впятером поселяют в знакомое общежитие МИИТа в большую комнату на 2-м этаже.
      Я в Тбилиси тайком откладывал деньги в 'заначку', и по дороге в общежитие зашёл в ювелирный отдел Марьинского Мосторга и купил для Насти обручальное кольцо.
      Я едва дождался вечера и, увидев с улицы, что в заветной комнате зажёгся свет, бегом взлетел на четвёртый этаж и, еле сдерживая удары сердца, постучал в эту заветную комнату. Крик: 'Да!'. Открываю дверь - Настя с Зиной сидят вдвоём и пьют чай с баранками.
      Увидев меня, девушки и не приподнялись со своих мест, только как-то странно переглянулись. Зина со словами 'третий лишний' выпорхнула в коридор, а я, поцеловав Настю, сел на её место. Меня удивило, насколько холодной была наша встреча. 'Стыдится Зины, наверное', - подумал я и протянул Насте коробку с кольцом.
      - Что это? - недоверчиво спросила она, - но раскрыв коробку даже ахнула. Она быстро примерила кольцо, потом сняла его, посмотрела на внутреннюю сторону, убедилась, что оно золотое, и снова надела его, любуясь обновкой.
      - Оно моё? - как-то загадочно спросила Настя, и, получив утвердительный ответ, сказала, - мне оно так нравится, я не верну его тебе! - и продолжила, - ты знаешь, я тебе изменила! Густо покраснев и потупив, как обычно, глаза, она продолжила: - я познакомилась с парнем, который неженат, который никуда не уезжает и который меня любит! Конечно, кольца золотые он мне не дарит, - и Настя снова залюбовалась колечком на руке, - парень он простой, не спортсмен, не изобретатель, но мне он нравится. Настя в упор посмотрела мне в глаза, - и я хочу остаться с ним! Ты меня понял? - спросила Настя, видя, что я продолжаю улыбаться, - ты ведь не бросишь из-за меня жену, а я не хочу жить одна. С Сашей я всё-таки разведусь, вот и выйду замуж за Шурика! А ты езжай к своей жене, - вдруг распаляясь, стала повышать голос Настя.
      - Ничего не понимая, я встал и вышел из комнаты. У самых дверей стояла Зина и 'переживала'. Она взяла меня за руки и, волнуясь, рассказала то, о чём я уже упоминал ранее. Зина повторила, что она уже 'свободная женщина', и что я ей нравлюсь.
      - Зина, ты тоже мне нравишься, но ведь Настю я люблю, ты знаешь, что это такое? - шептал я ей, роняя слёзы. Зина, видя мои слёзы, заплакала сама.
      - Хорошо, тогда я скажу тебе всё, - вдруг решилась она, - Настя не любит Шурика, а ты ей очень по сердцу, может она даже любит тебя. Но он свободен, понимаешь, и намекает, что если Настя разведётся, то он женится на ней! Вот она и не знает, как поступать! Лучше синица в руках: Если ты пообещаешь, что разведёшься, то Настя снова будет твоей! - Видя, что я замотал головой, Зина резко сказала: 'А ты соври, ты что, с неба свалился? Соври, как все мужики! Этот Шурик - никчёмность, я его терпеть не могу! Зря я вам с Настей воду замутила, хотела тебя закадрить, а ты какой-то несовременный - заладил своё: 'люблю да люблю!' Решай - я тебе всё рассказала! - и Зина, пожав мне запястья, зашла в комнату.
      Я не знал, куда и деваться. Стоять здесь перед закрытой дверью было бессмысленно. Идти к себе в комнату и веселиться вместе с ребятами - не хотелось. Что-то надо было решать, но что - непонятно. Я чувствовал, что теряю что-то важное в жизни, но как поступать - не представлял себе.
      Жизнь опять оказалась 'богаче планов' - к дверям заветной комнаты подошёл нетвёрдой походкой худенький парень. Стукнув в дверь, он смело открыл её и вошёл. Я понял, что это был Шурик, мой соперник. Кровь прилила мне в голову, но войти в комнату я не решился. Но дверь опять открылась и из комнаты резко вышла Зина. Увидев меня, она за руку, почти насильно, затащила меня внутрь и сказала Насте:
      - Разберитесь тут втроём, а я погуляю!
      Настя сидела за столом, Шурик, развалился на её койке. Было видно, что он 'подшофе'. Невыразительное угреватое лицо, русые вьющиеся волосы с 'чубчиком'. Соперник уставился на меня светлыми водянистыми глазами и молчал. Настя сидела, по обыкновению опустив глаза. Я сел на стул Зины и понял, что разговор надо начинать мне.
      - Я так понимаю, что Шурик знает, кто я такой, кем прихожусь Насте, да и я знаю про ваши дела. Я люблю Настю, и хотел бы прожить с ней всю жизнь, - Настя подняла глаза и посмотрела мне в лицо, - но и я, и Настя сейчас находимся в браке с другими людьми. Но брак - государственный, а не церковный - дело наживное. Его заключают и расторгают, если на это есть серьёзная причина.
      - А мне и разводиться не надо, - с вызовом вымолвил Шурик, захочу - хоть завтра женюсь!
      - Не женишься ты завтра, Шурик, ещё Насте надо разводится, а Саша может развода и не дать. Армия - не причина для развода! Поэтому я, как человек не чужой в этой компании, хочу поставить вопрос так - с кем из нас хотела бы остаться Настя, если считать, что мы все - свободны, и оба хотим жениться на Насте.
      - А ты не москвич, ты не можешь жить здесь! - сдуру брякнул Шурик.
      - И Сасово - не Москва, а к тому же, если я женюсь на Насте, то могу жить там, где живёт моя жена!
      - Я не позволю! - в Шурике вдруг заговорил пьяный мужчина, - я убью тебя, и все дела!
       - Руки коротки! - вдруг в сердцах сказала Шурику Настя. Я понял, что Настя склоняется в мою сторону.
      - А что, Шурик, ты смелый и решительный человек, но готов ли ты действительно убить меня, рискуя, что и я буду обороняться? - остроумный план уже созрел в моей голове, - ведь я человек неслабый, и потом - грузин, а мы грузины, с финками ходим!
      Шурик вскочил с кровати и замахал руками.
      - Было бы старое время, я вызвал бы тебя на дуэль и убил бы как собаку! - махая перед собой руками, разглагольствовал Шурик, - да в тюрьму из-за такого чмура идти неохота!
      Настя смотрела на Шурика с нескрываемым презреньем.
       Я встал и серьёзно спросил Шурика:
      - Выходит, если бы у тебя была возможность убить меня так, чтобы про это никто никогда не узнал, но с равным риском, что убью тебя я, ты пошёл бы на это? - завлекал я Шурика в хитрые сети, но он не понимал этого.
      - Конечно, но всё равно - убью тебя я! - как-то быстро согласился Шурик.
      - Всё, - подытожил я, - завтра я хочу предложить способ как одному из нас остаться вдвоём с Настей, и чтобы всё было тихо и по закону. Настя, это и тебя касается, попроси, пожалуйста, Зину пойти погулять часа два, с семи до девяти вечера, а я зайду сюда ровно в семь! - и я, вежливо поклонившись, вышел.
      - Лишь бы не сорвалось, лишь бы Шурик не передумал! - лихорадочно думал я, идя в комнату к ребятам.
       Когда я зашёл к ним, выпивка 'за приезд' уже кончилась. Но у меня в чемодане, разумеется, была бутылочка отменной чачи. Ребята восприняли её с энтузиазмом, я налил чачи и предложил тост:
      - За успех безнадёжного дела!
      Все выпили и похвалили мой тост - они такого не слыхали раньше. Я сейчас уже не помню, знал ли я его раньше, или экспромтом придумал, но предложил такой тост в своей жизни впервые. Я-то уж знал, какое 'безнадёжное дело' меня ожидало и очень уж хотелось его осуществить!
      
       Японская дуэль
      
      Назавтра с утра я поехал в ЦНИИС чисто с формальной целью - отметился, зашёл к моим благодетелям - Фёдорову и Недорезову (к счастью, оба оказались в Москве). Заглянул я и на Опытный завод, убедился, что комплект чертежей готов и нужен только наряд-заказ из института на изготовление деталей. Договорившись о том, что серьёзные дела начнутся завтра, я ушёл из ЦНИИСа пораньше.
      Я походил по аптекам, приобрёл кое-что, затем купил бутылку 'Старки', бутылку шампанского и пошёл домой - в общежитие. Там я немного 'поколдовал' в одиночестве в пустой комнате, а потом прилёг отдохнуть. К семи часам вечера я цивильно оделся, взял с собой портфель и, не торопясь, поднялся в знакомую - 'заветную' комнату. Там уже сидели за столом Настя и Шурик, лица у них были серьёзные.
      - Слава Богу, - подумал я, - они всё восприняли всерьёз!
      Я спокойно, с достоинством зашёл, и попросил Настю запереть дверь на ключ, что она и сделала. Затем поставил на стол бутылку 'Старки' и предложил выпить за любовь, что и было выполнено с охотой.
      - Здесь присутствуют два человека, которые любят одну и ту же женщину, - дипломатично начал я, - но остаться с ней может только один (не современно как-то, но происходило-то это в 1960 году!). Другой должен уйти, и я предлагаю сделать это по-японски.
      Я попросил у Насти блюдечко, достал из кармана пробирку и выкатил из неё на блюдечко две серо-белые горошины.
      - Одна из горошин - адреналин, другая - 'плацебо', или только наполнитель, сахар, если угодно - начал пояснять я. - Если принять горошину адреналина, а это очень большая доза, но только обязательно нужно проглотить её, а не удерживать во рту, - медленно и выразительно говорил я, чтобы 'наживка' была заглотана, - то минут через пять кровяное давление поднимется до невероятных величин и сосуды мозга лопнут, не выдержав его. Человек сначала чувствует тяжесть в голове, потом он ощущает там удары сердца, как молотком по наковальне, ну, а потом - летальный исход. Сразу и без мучений. Кому же попадёт горошина из сахара - тот - счастливец, он и будет мужем Насти. Через час-полтора адреналин в организме умершего разложится на уксусную кислоту и углекислый газ и никакой анализ не покажет его. Кстати, надпочечные железы у человека сами вырабатывают адреналин, так что сосуды мозга могли лопнуть, например, от стресса, вызвавшего выброс натурального адреналина. Таким образом отвечать никто не будет - оставшийся в живых через часик-другой вызывает скорую помощь, дескать, человеку стало плохо, думали - просто заснул, а он - навеки!
      Я методично вешал Насте и Шурику 'лапшу на уши', но лапша-то таковой была лишь наполовину. Человек без специального медицинского образования, даже достаточно эрудированный, мог всё воспринять серьёзно и вполне поверить легенде. Серьёзный врач или биохимик, конечно же, обнаружил бы ляпсусы, в основном, намеренные, в моих разговорах.
      На самом деле обе горошины были изготовлены из нескольких толчёных таблеток нитроглицерина, свободно продаваемого в аптеках, и клея. Те, кто пользуется или пользовался нитроглицерином, знает, какие неприятные ощущения вызывает даже одна таблетка в голове - кажется, что она должна разорваться от сильнейшей пульсации крови. Но вреда от этого лекарства нет никакого. Таблетки сладковатые на вкус и действительно, они почти целиком состоят из сахара - нитроглицерина там крохи.
      Я прогнозировал поведение Шурика, следующим образом. Мы одновременно берём по горошине в рот, я тут же глотаю её, и показываю пустой рот. Проглоченный нитроглицерин хоть и действует, но гораздо слабее, чем спрятанный под языком или за щекой. Шурик осторожно пробует горошину на язык, чувствует сладость и полагает, что ему попалась 'плацебо'. На всякий случай, он не глотает горошину, а прячет её под язык, чтобы она не была видна при открывании рта. И тут-то нитроглицерин ударит по Шурику во всю мощь трёх таблеток, слепленных в горошину. Минуты через три, когда горошина рассосётся и выплюнуть её уже будет нельзя, начинаются 'удары кувалдой' по голове и сильнейший страх смерти для непосвящённого. А дальше я предполагал действовать по обстоятельствам.
      Всё произошло так, как и планировалось. Настя, казалось, была шокирована происходящим настолько, что раскрыв рот и вытаращив глаза, она просто молча наблюдала за происходящим. 'Старка' придала Шурику уверенность - после того, как я, морщась, как бы от неприятного вкуса горошины, проглотил ее, он, прикоснувшись языком к ней, тут же запрятал горошину под язык и открыл рот для проверки. Я долго заглядывал ему в горло, но потом признал, что всё честно.
      Мы с Шуриком уставились друг на друга, ожидая исхода, а Настя - со страхом смотрела то на одного, то на другого. И тут я со злорадством увидел, как расширяются от ужаса глаза Шурика. Он хватается за голову, вскакивает с места и начинает метаться по комнате.
      - Я, кажется, съел эту гадость! - стуча зубами, говорит он мне, - что, я умру сейчас? А если я откажусь от неё, - он пальцем указывает на Настю, - ты можешь спасти меня? Ну, сделай же что-нибудь!
      Я понял, что 'кувалда' заколотила Шурика по голове. Он начал плеваться, совал два пальца в рот, пытаясь вызвать рвоту, но ничего не получалось. Он рухнул на колени передо мной и обнял меня за ноги.
      - Помоги, умоляю, у тебя должно быть лекарство! Рабом твоим буду всю жизнь, спаси! - Шурик бился в истерике. Вслед за ним рухнула на колени Настя и принялась умолять меня спасти Шурика, целовала мне колени и гладила по бёдрам.
      - Не помер бы от испуга, - подумал я, - бывает и так!
      - Ну, хорошо, - произнёс я, вставая, - ты проиграл! - театральным жестом я указал пальцем на поверженного и плачущего Шурика. - Так неужели тебе захочется жить, если я заберу себе Настю?
      - Да, да, захочется, забирай её себе, только спаси меня как-нибудь! - причитал Шурик. Опасаясь, что действие нитроглицерина может закончиться, я быстро спросил у Насти:
      - Так ты - моя?
      Она быстро закивала, не в силах произнести слова от страха. Тогда я достал из портфеля огромную трёхграммовую таблетку чистой аскорбинки для витаминизации пищи и протянул её Шурику.
      - Грызи и глотай её быстрее - может ты и спасёшься!
       Обезумевший Шурик с хрустом принялся жевать эту кислейшую в мире таблетку и, икая, заглатывал кашицу аскорбиновой кислоты. Я велел ему прилечь на кровать Зины (чтобы вдруг его не вырвало на теперь уже 'нашу' постель!), и глубоко дышать. Он дышал и часто икал от ужасной кислятины. Настя продолжала стоять на коленях, сжимая себе виски руками, как будто голова должна была расколоться у неё самой. Зрелище было незабываемое, Станиславский рыдал бы от восторга!
      Постепенно Шурику стало лучше, я налил ему 'Старки' и он, шатаясь, вышел из комнаты. Вся сцена японский дуэли заняла около получаса. У нас с Настей осталось почти полтора часа до прихода Зины.
       Я поставил на стол шампанское, мы выпили его гранёными стаканами; я слышал, как зубы Насти лязгали по стеклу - её охватила нервическая дрожь. Я приказал ей раздеться и лечь, чему она повиновалась, как зомби. Степенно, как хозяин, раздевшись, я потушил свет и лёг с Настей. Зубы её продолжали стучать, пока я своими поцелуями не укротил эту дрожь.
       И совсем несвоевременно я стал размышлять о том, правильно ли я поступил, так жестоко разыграв Шурика и Настю. Но потом решил, что если даже поступил я неправильно, то, по крайней мере, на всю жизнь запомню эту маленькую, но насыщенную действием пьесу.
      А потом думать о чём-то постороннем стало недосуг, 'всё стало вокруг голубым и прекрасным'. До прихода Зины мы успели привести в порядок себя, постели и комнату.
      - Шурик покинул нас, - грустно сообщил я вошедшей Зине. Она испытующе посмотрела на Настю и поняла, что та не в себе. Я поцеловал Настю, потом Зину и, довольный, пошёл спать к себе.
      Утром я зашёл к своему старому знакомому Немцову и 'снял' у него по-дешёвке отдельную комнату в дальнем краю общежития. Студенты почти все разъехались, а новой Спартакиады не намечалось - свободных комнат было навалом. Мы с Настей 'переселились' туда. Зина так и не могла понять, в чём было дело. Она решила, что я обещал жениться на Насте, и та 'бортанула' Шурика. Потом Зина сообщила Насте, что Шурик срочно 'снялся' с общежития и уехал к себе в Сасово. Якобы, для 'поправки здоровья'.
      
       Дела заводские
      
      Благодаря заботам Фёдорова наряд-заказ был 'выбит' и направлен на Опытный завод. Фёдоров лично попросил директора Нифонотова провести изготовление деталей поскорее, пока я в Москве. Но чертежи - это планы, а жизнь - гораздо богаче всяческих планов.
      Редуктор, который я по неопытности заложил в чертежи, достать было невозможно, решили закладывать в проект то, что сможем достать. С помощью дяди и его друга - главного инженера Московского метростроя Фёдора Фёдоровича Плюща, удалось получить (бесплатно!) два редуктора РМ-350 и перевезти их на Опытный завод.
      Потом оказалось, что таких крупных зубчатых колёс, которые заложены в проекте, нарезать на заводе нельзя. И мы (а мы - это я и старшие инженеры Перепонов и Бондарович, которых дал мне в помощь Фёдоров. Кстати Бондарович, или просто Боря, сейчас зам. директора ЦНИИС) перелазили все свалки, все заводы, на которые смогли пробраться, в поисках нужных зубчаток. Наконец повезло - на заводе 'Серп и Молот' на свалке утиля мы обнаружили огромную старую лебёдку, как раз с такими колёсами! Радостные, заготовив письмо из ЦНИИСа, мы с Перепоновым бросились на приём к зам.директора завода по фамилии Григорьев. Тот внимательно выслушал наш сбивчивый рассказ о маховичном толкателе к скреперу, и о том, что на складе утиля завода имеются чрезвычайно нужные нам зубчатки. Показывая письмо института, мы просили передать нам эти колёса, конечно же, с оплатой, как за утиль. Григорьев поднял трубку телефона и позвонил, как мы поняли, начальнику этого склада. Обматюгав его, Григорьев потребовал, чтобы он немедленно отправил под пресс и в переплавку залежавшийся на складе утиль и не пускал на территорию склада всяких сумасшедших изобретателей.
      Меня поразило коварство этого Григорьева, я вскочил, намереваясь напасть на него, но Перепонов удержал меня, схватил письмо из ЦНИИСа и, извинившись, вытащил меня вон из кабинета.
      - Мы где живём, ты знаешь? - тараща глаза, спрашивал меня Перепонов, и сам отвечал - в СССР. То, что нельзя взять законно, у нас воруют!
      Мы быстро, пока не отреагировал начальник склада, прошли обратно на этот огромный двор, забросанный железками, нашли нашу лебёдку и отвинтили две зубчатки, весом килограммов по 30 каждая. Гаечный ключ, к счастью, у нас был с собой. Потом подсунули эти колёса под помятые временем и транспортом складские ворота, в щель, в которую потом выползли и сами. Подогнали наш ЦНИИСовский грузовик, на котором мы прибыли на 'Серп и Молот', погрузили в кузов ворованные колёса и благополучно уехали на Опытный завод.
      Теперь, когда я проезжаю на электричке мимо завода 'Серп и Молот', а делаю я это часто по дороге на дачу, то показываю этому зданию огромный нос, и тихо говорю: 'Привет Григорьеву!' Пассажиры думают, что я - ненормальный ветеран прославленного завода.
      Основная проблема была с маховиком - из чего его делать? Диаметром около метра, в полтонны весом - эту деталь можно было достать только готовой. Вначале у меня была пагубная идея снять маховик с большой камнедробилки. Но там этот маховик - чугунный, его могло, да и не только могло, а обязательно разорвало бы при раскрутке.
      Признаюсь в том, что студентом, даже будучи отличником, я совершенно не понимал, почему при вращении маховик может разорваться. То есть был не только невеждой в этом вопросе, но и просто опасным невеждой. Удивительно и то, что, едва поняв, какие именно силы всё-таки разрывают маховик при вращении, я придумал метод прочностно-энергетического расчёта маховиков, которым с 60-х годов прошлого века, пользуются в мире все, кому надо считать маховики. Сначала хоть ссылались на мои статьи и книги по этому вопросу, а потом, решив, наверное, что автор почти за полвека отошёл в небытие, перестали делать и это. Считаем же мы, например, валы на прочность, а кто придумал эти формулы - не знаем. Однако, не сами же собой они возникли? Но так как автор расчёта маховиков был очень молод, то и через полвека он не очень-то и стар, и обижается, когда его формулами пользуются как своими, без ссылок.
      Но тогда, ещё до создания метода расчёта, я заложил в проект чугунный маховик, который, разорвавшись, уничтожил бы не только саму идею, но и кое-кого из присутствующих. Спас положение тот же Нифонтов. Назвав 'кошку кошкой', он сказал мне, что не гоже из чугуна делать скоростные маховики, что 'трещинка пойдёт по ступичке и так дойдёт до края', разорвав маховик на три части, которые разлетятся на километры. Потом, уже участвуя в испытаниях маховиков на разрыв, я понял, насколько прав был старый практик Нифонтов. И вовремя принял решение делать маховик не из чугуна, а из прочнейшей стали, используя для него:колесо от железнодорожного вагона. Это - идеальный маховик, таким я пользуюсь и по сей день.
      Но где его взять, причём быстро? Используя 'метод Перепонова', мы посадили в кузов грузовика человек шесть ребят с завода, поехали в район вагоноремонтного завода им. Войтовича, что на шоссе Энтузиастов и подобрали пару-тройку 'плохо лежащих' колёс поновее. Вся трудность была в том, что каждое колесо весило 350 килограммов и для подъёма их вручную в кузов автомобиля пришлось попотеть и проявить смекалку. К тому же следить, чтобы нас не 'засёк' народный контроль. Но народу, видимо, было наплевать на колёса (которые, кстати, стоят очень дорого!). Собравшиеся вокруг нас представители народа помогали нам, кто советом, а кто и физически, похищать 'народные' колёса.
      Всё было перевезено на Опытный завод, и работа пошла. Я полагал, что должен был присутствовать при изготовлении каждой важной детали, но оказалось, что это только раздражает рабочих-станочников. Маховик из колеса должен был обтачивать на своём огромном токарном станке ДИП-500, пожилой и опытный токарь, еврей по национальности, Зяма Литгостер. Кто сейчас помнит, что такое 'ДИП'? Оказывается, это - 'догнать и перегнать', Америку, конечно же! Вот так и назывались почти все наши токарные станки - 'ДИП'.
      Дядя Зяма тут же прогнал меня от станка и сказал, что если я хочу помочь делу, то лучше сбегал бы в магазин за бутылкой. Пока я бегал, Зяма тайно от меня перевернул маховик, сняв его с прежней установки для удобства обработки, чем сбил центровку. Из-за этого пришлось потом отвозить маховик для балансировки в МИИТ, что оказалось ещё труднее, чем обточить его. Лучше бы я остался и настоял на обработке с одной установки! Поэтому я считаю, что авторский надзор за изготовлением очень желателен, если даже станочник стар, 'мудёр' и опытен!
      Но вот все детали готовы; наступило время сборки и монтажа их на скрепере. Шёл август, времени до отъезда осталось мало, я спешил. Сборку поручили опытному слесарю, лет сорока пяти - Сане Беляеву, ставшему потом моим приятелем (к сожалению, его давно нет с нами). У него было два помощника - Генка и Колька, которые Саню совсем не боялись и его приказов не выполняли. А Саня боялся бригадира Журавлёва - желчного и сердитого человека, к тому же требовательного.
      Я пытался давать Сане полезные советы по сборке, но он под смех своих подмастерьев, заявил мне, что яйца курицу не учат, и послал в магазин для ускорения работы. Решив, что водка действительно может ускорить работу, и, не учтя печального опыта с Зямой, я сбегал-таки и принёс две бутылки.
      Беляев был несказанно рад и заверил, что один узел будет собран уже сегодня. Удовлетворённый этим, я отошёл пообедать, а когда вернулся, застал у скрепера настоящее шоу. Санька Беляев, пьяный в дупель, сидел на табуретке перед скрепером, держа в одной руке зубило, а в другой - молоток. На голову его до самой шеи была надвинута старая соломенная шляпа. Ничего не видя, а возможно и не соображая, Саня отдавал распоряжения: 'Генка, твою мать! Колька, твою мать! Крутите гайки под редуктором, так вашу и растак, а то Журавлёву скажу!'
      При этом Саня делал нелепые движения молотком и зубилом, но инструмент не отпускал. Народ ржал, а Коля и Гена подначивали Беляева:
      - Саня, а ты покажи, как крутить, какой ключ брать? Мы же - бестолковые, не понимаем ни хрена!
      Вокруг скрепера стоял смех и мат-перемат. Я чуть ни плакал и решил, что установку так никогда и не соберут. Однако собрали, но, во-первых - не скоро, во-вторых - некачественно, а в третьих - хорошо, что вообще собрали, потому, что переделывали по несколько раз. Просто я переживал, так как ещё не знал наш отечественный стиль работы.
      
       Нескромный эксперимент и тайна комсорга
      
      Жили мы с Настей в нашей общежитейской комнате. Она на лето устроилась на подработку в тот же вычислительный центр на Проспекте мира. Вечером мы встречались, и, как законные супруги, шли в 'кафе-мороженое' или ужинали дома с портвейном.
      Почему-то мне так полюбились портвейны, что я лет до пятидесяти употреблял, в основном, только их. Портвейн для меня был сопряжён с любовью, причём любовью тайной, незаконной, а поэтому желанной. А потом тайная и незаконная любовь закончилась, и я, как законопослушный гражданин, перешёл на сухое вино. Водка и спирт приводили обычно к буйству, я их боялся, а коньяк, как мне казалось, пахнул клопами, и я его избегал. Я несколько раз в жизни сильно травился коньяком, выпивая его чрезмерно много. А коньяк, или виноградный самогон, настоянный на дубе - это яд (я говорю это вполне профессионально!), и он не прощает перебора. Поэтому к коньяку у меня идиосинкразия (русский язык надо знать!), и если есть что-нибудь другое, то я коньяк не пью.
      В конце августа, когда студенты уже стали приезжать после каникул и заполнять общежитие, мы с Настей лишились нашей комнатушки. Часто просить Зину о 'прогулке' было неудобно, да и потом мы с Настей уже привыкли оставаться вместе ночами. Поэтому Настя решила на пару-тройку дней уехать в Иваново, навестить свою маму, которая там жила. К тому же у неё наступили 'особые дни' и все обстоятельства были за поездку.
      Я снова переселился в свою большую комнату к ребятам, грустил вечерами, не зная, куда себя девать. Заводить какие-либо знакомства было ни к чему, и я принимал участие в коллективных выпивках по вечерам среди своих в нашей же комнате. Естественно, разговоры у нас в мужском коллективе были скоромные, мы обсуждали животрепещущие проблемы сексуального характера и сопутствующие вопросы. По прежним целинным воспоминаниям ребята знали, что я 'самосовершенствовался' по индийской методике, повышая геометрию и силовые характеристики того, что я назвал 'хвостиком'. И как-то сам по себе возник спор, может ли мужчина подвесить на этом 'хвостике' ведро с водой. Нет не так, как вы подумали - завязать 'хвостик' узлом на ручке ведра и подвесить его, как на верёвочке - так, оказывается, нельзя, и об этом известно ещё со времён целины.
      Был 'у нас на целине' шофёр - Васька Пробейголова, весёлый парень, любимой поговоркой которого была: 'Всё можно, только 'хвостик' узлом завязать нельзя!'. Мне запала в душу эта присказка и я, как человек склонный к исследованиям, решил подтвердить или опровергнуть этот тезис.
      Теоретические расчёты и многочисленные эксперименты (фу, как вам не совестно даже подумать такое! Конечно же, эксперименты на толстых верёвках и резиновых шлангах!) показали, что завязать даже самый простой (не 'морской' или 'двойной'!) узел можно только тогда, когда длина абсолютно гибкого цилиндра раз в 10 превышает его толщину. Но даже самые элементарные анатомические познания свидетельствуют о том, что такого соотношения для рассматриваемого предмета не бывает. Кроме того, в предложении об 'абсолютной гибкости' цилиндра есть определённая натяжка, которая ещё более усугубляет выведенное соотношение. Поэтому 'гипотеза Пробейголовы' оказалась однозначно справедливой.
      Стало быть, речь идёт о подвешивании ведра, не как на верёвке, а как на кронштейне, или если использовать отечественные термины - на рычаге, болте, костыле и т.п., укреплённом в стене под небольшим углом (около 20®) к горизонту. Тут возникает новый вопрос, а на каком расстоянии от 'заделки' надо подвешивать это ведро? Ведь из сопромата известно, что момент растёт по мере удаления точки подвеса от заделки. Чувствуя, что дело идёт к эксперименту, спору на этот счёт, и тому, что мне никак не остаться в стороне от этого спора, я естественно, высказал мнение, что подвес должен осуществляться именно в точке заделки. Там теоретически изгибающий момент равен нулю и действует только перерезывающая сила. Иначе задача становится неопределённой, решение которой будет зависеть от выбора точки подвеса.
      Мои предчувствия не обманули меня. Мы заключили пари - я против 'старика' Калашяна - подвешу ли я, будем называть так, на своём 'кронштейне' ведро воды в точке 'заделки' этого кронштейна, с выдержкой в две секунды. Как в соревнованиях по штанге. Приз - две бутылки водки с распитием в нашем же коллективе. Комсорг Абрамян взял из комсомольской копилки, куда он складывал взносы, шестьдесят рублей, а Толик Лукьянов быстро принёс на эти деньги две бутылки водки и буханку чёрного хлеба на закуску.
      Пока шли приготовления, Левон и Крисли принесли из общественной кухни оцинкованное ведро с надписью масляной краской 'кухня', наполненное водой по каёмочку, после чего Левон куда-то изчез. Серож Калашян поставил две настольные лампы на тумбочки близ окна, осветив место предполагаемого эксперимента. Согласно условиям эксперимента, руки - у меня за спиной, а Крисли показывает мне фотографию эротического содержания из журнала 'Плейбой'. Помню, это была фотография обнажённой Брижжит Бардо конца 50-х годов в коленно-локтевом положении, вид сбоку-сзади, голова повёрнута в профиль к фотоаппарату. Мне очень нравилась Брижжит Бардо, а особенно эта фотография; я уже два дня не встречался с Настей, и результат не заставляет себя ждать. Затем Толик наносит ручкой метку, куда вешать ведро, и Крисли с Серожем осторожно, без динамики вешают ведро. Считают: 'двадцать один, двадцать два', отмеривая секунды взмахами руки, и снимают ведро.
      Всё так и произошло; ведро, к счастью, не упало; его сняли, торжественно поставили на стол, за которым мы и распили выигранные бутылки. Рассчитаться с Левоном Абрамяном - комсоргом, должен был Серож Калашян - 'старик'. Меня несколько смутило отсутствие комсорга при эксперименте и распитии, но Серож сказал, что комсоргу на таких сомнительных экспериментах, а особенно на распитии, присутствовать нежелательно. Меня это только обрадовало - делить две бутылки на четверых - понятно и привычно, а вот как мы поделили бы эти же две бутылки на пятерых - сложно сказать!
      Всё было путём - поспорил, выиграл, выпил, но тайна исчезновения Левона всё-таки осталась. А ведь всё тайное рано или поздно становится явным! Тайна исчезновения комсорга Левона Абрамяна открылась только через двадцать три года - в 1983 году.
      Я, уже сорокатрёхлетний профессор, доктор наук, еду с циклом лекций от общества 'Знание' по стране, конкретно - на юг России. И вот в городе Ростове-на-Дону мне забронировали в центральной гостинице 'Московская' на главной улице Ростова, носившей славное имя Энгельса (теперь - Большая Садовая), трёхкомнатный номер-'люкс'. Я читал лекцию в конце рабочего дня на каком-то транспортном предприятии. Чемодан свой, конечно же, с выпивкой на вечер, я оставил в номере, а на лекцию отправился налегке.
      Лекция была в актовом зале предприятия, прошла она, как обычно, с успехом, было много празднично одетых людей, задавали вопросы по теме и не совсем, и я уже, собрав свой нехитрый реквизит, намеревался выходить из зала, как ко мне вдруг подошла стройная симпатичная женщина лет сорока.
       - Профессор, можно мне задать вопрос не совсем по теме? - слегка зардевшись, спросила она, - не жили ли вы в 60-м году в общежитии МИИТа на Вышеславцевом?
      Я с интересом посмотрел на неё, понял, что не ошибся в оценке её внешних данных - румянец ещё более украшал её, - и ответил еврейским вопросом на вопрос:
      - А что?
      - Знаете, - она зарделась ещё больше, - дело, конечно, прошлое, люди мы уже взрослые, но я видела, как вы ведро с водой подвешивали : на этом, ну вы понимаете, на чём?
      Я поглядел на даму с таким выражением лица, которое, будь рядом Станиславский, обязательно вошло бы в каталог мимики. Вроде баб в комнате тогда не было, это что - мистика или розыгрыш?
      - Я всё объясню, - продолжала дама, - как-то вечером стучит к нам в комнату на женском этаже ваш комсорг и быстро сообщает, что если кто хочет видеть, как 'грузин' будет ведро подвешивать, ну, сами понимаете, на чём, то быстро - в Ленинскую комнату! Свет не зажигать, по десять рублей - скинуться! Смотреть в окно напротив! И побежал дальше звать зрителей. Набилось в Ленинской комнате человек двадцать, и всё было очень прекрасно видно - вы, наверное, специально подошли к окну и хорошо осветили нужное место!
      - Вот она, тайна комсорга! Вот какие они - все комсомольцы и коммунисты - коварные и корыстные сволочи! Ославили меня на всю страну, да ещё 200 рублей прикарманили! Заработали на мне, вернее на моей части тела! На два рыла, наверное, договорились поделить со 'стариком'!
      Видя моё искреннее смущение, дама взяла мою ладонь в свои руки и, уже не смущаясь, спросила:
      - Скажите, профессор, а вы могли бы повторить этот опыт теперь, ну, скажем, сегодня? Без комсорга, разумеется?
      Прямой и открытый взгляд дамы привёл меня в чувство.
      - Сегодня? Повторить? Без комсорга? Да с большим удовольствием! - принял я вызов дамы, взял её под руку и вышел с ней на улицу.
      Вскоре мы уже были в моём 'люксе' на улице Энгельса. Но все попытки найти в номере ведро не увенчались успехом. Пришлось прикладывать, как говорят в сопромате, другие 'эквивалентные' нагрузки. Но мы, как инженеры, справились.
      Администрация гостиницы уважала посетителей 'люксов' и даже не послала к нам проверяльщицу к 11 вечера. И заготовленная красная 'десятка' на этот случай, так и осталась лежать у меня в кармане.
      Утром мы распрощались, поблагодарили друг друга за отлично проведённую ночь, и, не обмениваясь адресами и телефонами, расстались. Я поехал объезжать дальше юг России с лекциями :
      
       Конец любви
      
      Наступил конец августа - время уезжать домой в Тбилиси. Я видел, с какой охотой готовились ребята к отъезду, и мне становилось ещё тяжелее. Не хотел я уезжать домой, хотя там была моя семья, мой институт. Я успел так полюбить Москву, её людей, здешний менталитет, лёгкость в отношениях, и многое другое, чего не было в Тбилиси. Включая ЦНИИС и моего железного 'мамонта'. Была здесь в Москве и Настя, но именно перед отъездом я её и лишился. Не подумайте, как говорится, дурного, с нею ничего страшного не случилось, скорее наоборот.
      Для меня осталось тайной, действительно ли Настя поехала к маме в Иваново, или в Рязанскую область, в город Сасово. Но, прождав Настю три, потом четыре и пять дней, я поднялся на четвёртый этаж, спросить у Зины, не в курсе ли она дел Насти.
      Было часов семь вечера, я вернулся с Опытного завода весь расстроенный безалаберностью моих 'мастеров'. Стучу в дверь и вдруг слышу голос Насти: 'Да!'. Распахиваю дверь и вижу Настю и Шурика, сидящих на Настиной кровати в обнимку. Я не поверил глазам - как так, я же победил в японской дуэли! Не вставая с койки, Настя тихо, но жёстко сказала мне:
      - Уходи и не приходи сюда больше! Между нами всё кончено! Мы с Шуриком любим друг друга и не хотим тебя видеть! - Настя больше не опускала глаз, как обычно, а смотрела прямо и решительно. Я заметил, что кольца на её руке не было.
      Убитый случившимся, я вышел вон и поплёлся к себе. Ребята отмечали завтрашний отъезд домой. Я выпил с ними и, не выдержав, всё рассказал им. Конечно же, о моем 'романе' с Настей знало почти всё общежитие, не то, что свои ребята. Эмоциональный Крисли вскочил с места и вскричал:
      - На твоём месте я бы избил этого Шурика, да и Настю тоже! Вот суки!
      'Старик' Калашян был противоположного мнения.
      - Тебе завтра уезжать, ну побьёшь ты их и уедешь, а они снова встретятся! Плюй на это и езжай домой, у тебя же жена там!
      Но выпитая водка не давала покоя. Я подал знак Крисли, чтобы он вышел со мной. Вместе мы поднялись на четвёртый этаж, и я громко постучал в комнату. Никакого ответа. Я прислушался - за дверью послышалось шевеленье. Нажал на дверь - она не подаётся. Я начал дубасить в неё ногами, но тут же вышли соседи напротив - две знакомые девочки, и сурово пригрозили, что они вызовут милицию. Все против меня!
      И вдруг мне в голову пришла пьяная мысль - залезть в комнату через окно. Комната Насти была крайней, за ней шёл тупичок коридора, оканчивающийся окном. Мы с Крисли подошли к окну, я высунулся и оценил ситуацию. Окна в комнате Насти были открыты, карниз под окнами был широким, но, к сожалению, чуть покатым наружу. Под окнами располагалась палатка для приёма стеклотары.
      Я решился. Вылез в окно, держась за руку Крисли, не отпуская её, ухватился за подоконник Насти, и только после этого отпустил руку. И вдруг я вижу Настю - она соскакивает с кровати, подбегает к окну и со всей силы пытается его захлопнуть. Лицо её перекосилось от страха, она всё давит и давит на окно, расплющивая мне пальцы. Я посмотрел вниз - высота огромная, я представил себе, как загрохочет разбитая стеклотара, если я упаду вниз и пробью хилую пластиковую крышу палатки. А Настя всё давит и давит на окно.
      - Перестань давить, я уйду! - крикнул ей я. Она приоткрыла окно, но держала его обеими руками, чтобы снова захлопнуть, если я попытаюсь залезть внутрь. Шурика видно не было, забился в угол, наверное, чмур поганый!
      Я оторвал окровавленные пальцы от подоконника и, балансируя на карнизе, схватил протянутую мне руку Крисли. Кое-как влез в окно, и, неуклюже перевалившись, растянувшись на полу. Вставая, заметил, что всю эту позорную сцену наблюдали девочки из комнаты напротив. Я шуганул их, они тут же захлопнули дверь, и мы с Крисли шатаясь, пошли к себе. Я не удержался, чтобы не пнуть ногой дверь Насти и не плюнуть на неё.
      Вот как закончилась наша любовь! Говорил же я ночью на берегу Москвы-реки, что всё кончится, и кончится плохо. А Настя, помню, целовала меня, утирала слёзы и настаивала:
       - Успокойся, миленький, не плачь, у нас всё-всё будет хорошо! Вот увидишь!
      - - Вот и увидел! - я посмотрел на свои окровавленные с содранной кожей пальцы и решил - всё равно хорошо, что не грохнулся с четвёртого этажа на палатку со стеклотарой!
      - Удивительное, мистическое совпадение - лет через десять после этого, мой знакомый парень с нашего двора в Тбилиси, внук домоуправа Тамары Ивановны, поступивший учиться в МИИТ и живший в том же общежитии, сорвался и упал как раз с того же карниза, совершая тот же путь из окна, что и я. Но совсем не с той же целью - он выпил с товарищами, а закуски не хватило. А из окна комнаты, которую когда-то занимали Настя с Зиной, свешивалась авоська, набитая всякими вкусными вещами. Правда, было не лето, а холодное время года, и удержаться на карнизе было труднее. Парень разбился насмерть - палатку, которая могла смягчить удар, к тому времени уже убрали. Получило-таки окно-убийца свою жертву из Тбилиси, из того же самого двора!
      Нет худа без добра - тем более с легким сердцем я уехал домой с приятелями, и, выпивая с ними по дороге, со смехом вспоминал моё приключение. Только Крисли мрачнел и приговаривал, качая головой:
      - Окно захлопывала, сука! Наша грузинка никогда бы так не сделала!
      Я молчал и поддакивал, а сам вспоминал, что грузинка Медея (правда, древняя грузинка!) не пожалела даже своих детей, зарезала их, чтобы досадить своему любовнику Ясону! Попался бы ей этот Ясон на карнизе, она бы ему и шею прихлопнула, а не только пальцы!
      В Тбилиси я окунулся в привычный мир семьи, учёбы и спорта. Настроение подавленное, на душе - пустота. Интересно, что любовь к Насте исчезла мгновенно. Вылезал я из окна на карниз пылко и страстно влюблённым, а залезал обратно и растянулся на полу - уже нормальным человеком. Уже так не ждал поездки в Москву, хотя идеей своей горел, как и раньше.
      А к лету следующего 1961 года всё 'устаканилось' в моей душе, и я снова официально отправился на производственную практику в ЦНИИС, опять же, по вызову. В общежитие МИИТа я даже не стал заходить, чтобы случайно не встретить Настю под ручку с дебилом-Шуриком. Явился сразу же к своим благодетелям Фёдорову и Недорезову, и они устроили меня в рабочее общежитие ЦНИИС, которое народ называл 'Пожарка'.
      Эх, 'Пожарка'! Она мне и сейчас по ночам снится! Сколько с ней связано - три года, проведённых в ней были самыми концентрированными по впечатлениям, полученным от жизни. Там я понял цену человеческим отношениям, познакомился с самыми различными судьбами, узнал дружбу и любовь, сам предал и то и другое, наконец, сделал первые шаги в науке - не за ручку, а самостоятельно, падая, расшибаясь и поднимаясь снова!
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       Часть 3. Наука и жизнь
      
       'Пожарка'
      
       Вот и окончились 'мои университеты', но юность еще и не думала заканчиваться. Ведь согласно современным понятиям, юность - это период между отрочеством и зрелостью. А когда наступает зрелость? У иных она и вообще никогда не наступает - и живет такой человек всю жизнь 'незрелым'. Судя по всему, меня тоже пока было рановато считать зрелым. Зрелые люди солидны и таких 'выкрутасов', как я, не выделывают.
      Так что, остается юность, и не так уж она и плоха! Но наступила пора как-то реализовывать знания, полученные в 'университетах' - знания в науке, общении с друзьями и коллегами, противоположным полом, а проще говоря - в любви. И лучше всего эти знания реализовывать, живя не под крылышком у родителей, а в общежитии, обыкновенном рабочем общежитии 60 -х годов прошлого века, и не в самой столице, а в провинциальном подмосковном городке Бабушкине. А что касается науки - то и здесь мне повезет - я поступлю в аспирантуру, где реализую свои научные знания. Таким образом, учась в аспирантуре и живя в рабочем общежитии, я убью сразу двух зайцев - постигну и науку и жизнь. Исходя из этого, новую часть моего повествования я так и назвал - 'наука и жизнь', несколько опасаясь, что известный журнал того же наименования сочтет это 'заимствованием'.
       'Пожарка' - это общежитие, под которое приспособили здание бывшей пожарной части, даже с каланчой. Первый этаж был занят всевозможными бухгалтериями и канцеляриями, а второй этаж - рабочее общежитие. Коридорная система - справа четыре комнаты и туалет, а слева - пять комнат. В самом начале коридора у входа с лестницы - кухня с угольной печью, которая весь день топилась. На ней грелся бак с водой, и семейные готовили на ней еду. По утрам с 7 часов приходила сильная, костлявая и крикливая уборщица Маша, которая мыла полы во всех комнатах, кроме семейных.
      Комендантом общежития была 'диктаторша' Татьяна Павловна Мазина - моя будущая смертельная 'врагиня'.
      Вот в это самое общежитие по указанию Фёдорова привела меня Мазина, выдала бельё, выделила койку в предпоследней комнате слева, где проживали два пенсионера - Баранов Серафим Иванович, 1905 года рождения, и Рябоконь Дмитрий Лукьянович, 1900 года рождения. Третью койку занимал мужик, который в общежитии был только прописан, а жил у своей 'бабы', четвёртую же койку выделили мне.
      Мазина успела предупредить меня, что в этой комнате происходит постоянная пьянка, и чтобы я поберёгся. Когда я зашёл в комнату, было часов 11 утра. Один из жильцов - 'визави' с моей койкой - лежал, покрытый до шеи простынёй, так что была видна одна лысая голова; второй же - в глубокой задумчивости сидел у окна.
      Я положил бельё на койку и поздоровался. Сидящий у окна встал, пошатываясь, подошёл ко мне, церемонно протянул руку и представился: 'Баранов Серафим Иванович - 'дядя Сима' - восемьдесят седьмой апостол Бахуса!' Я не понял и поинтересовался, официальная ли это его должность, или общественная? 'Официальная!' - строго заявил дядя Сима, но лежащий гражданин заулыбался, замахал руками и простонародным говорком сообщил:
      - Врёт всё он, никакой он не апостол, а пенсионер обычный! Шутник только, ты сам скоро поймёшь! А я - Дмитрий Лукьянович, но рабочие зовут меня просто 'Лукьяныч'.
      - Ты с Лукьянычем будь осторожен, он полицаем работал у немцев, это - старый бродяга! - и дядя Сима, неожиданно резво подбежав к кровати Лукьяныча, сдёрнул с него простыню. Лукьяныч, оказавшийся под простынёй совершенно одетым, вскочил и, указывая на дядю Симу обеими руками, забубнил:
      - - Вот дурной, пенсионер - а дурной, ну скажи, какой я полицай, ведь война давно кончилась, я пенсию получаю, живу с рабочими - какой же я полицай?
      - Дядя Сима схватил Лукьяныча за толстые щёки и затряс его голову так, что чуть не снёс её с шеи.
      - Вот дурной, - что рабочий, - и Лукьяныч указал на меня, - подумает, а подумает, что ты с Кащенки!
       Тут они схватились врукопашную, но я растащил их, и высказал, как потом оказалось, идиотскую мысль:
      - Вы, наверное, не завтракали, может я забегу в магазин за тортом, чаю попьём!
      Оба моих будущих 'сожителя' весело расхохотались. Серафим подошёл ко мне и спросил: 'Как вас по имени - отчеству?'
      - Нурбей Владимирович! - простодушно отвечал я.
      - Ну, вот что, Нурий Вольдемарович, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! - дядя Сима выложил из кармана смятый рубль и сказал: - добавь что-нибудь и принеси-ка лучше бутылку!
       Я от рубля отказался, сбегал в магазин ('Пожарка' располагалась точно напротив Опытного завода, а магазин был рядом) и принёс две бутылки 'Особой' по 2,87.
       Для тех, кто не шибко помнит историю родной страны, напоминаю, что в 1961 году рубль стал сразу в 10 раз дороже. И тут же появились анекдоты на эту тему, вот один из них: 'Что можно было купить на старый рубль? Шиш! А что можно теперь купить на новый? В десять раз больше!'
       Оба 'сожителя' необычайно оживились - не ожидали, что я принесу сразу две бутылки хорошей водки. Лукьяныч достал из-под кровати кочан капусты, дядя Сима сбегал к семейным и принёс полбуханки чёрного хлеба, а также поставил на стол кастрюлю ухи, коробочку с рафинадом и интеллигентскими щипчиками, расставил три гранёных стакана.
      Наливал дядя Сима необычно - пока хватало водки, он наполнял стакан с мениском. Брать надо было очень осторожно, чтобы не пролить.
      - Пусть на дне наших стаканов останется столько капель, сколько мы желаем друг другу зла! - провозгласил восемьдесят седьмой апостол Бахуса и выпил стакан до дна. Мы последовали его примеру. Закусывали нарезанной капустой, ухой, хлебом и четвертушечками рафинада. Остаток дневного времени прошёл за пьяными разговорами.
      Учитывая, что дядя Сима и Лукьяныч - персонажы, оказавшие на моё мировоззрение серьёзное влияние, коротенько расскажу об их прошлом. Дядя Сима - в прошлом заведующий лабораторией ЦНИИС, понемножку спился, психически заболел, прошёл курс лечения в больнице им. Кащенко, после чего был отправлен на пенсию по здоровью - 450 рублей. У него никогда не было семьи, видимо, не было и квартиры. Он так и остался жить в общежитии.
      Лукьяныч жил на Украине, во время оккупации действительно пошёл в полицаи; после войны отсидел, сколько за это положено, и был отправлен на строительные работы в Москву. Потом получил пенсию - 265 рублей. Подрабатывал сторожем на складе. Жил в общежитии, и хотя ему предлагали комнату в коммуналке, отказывался. 'С рабочими веселее!' - было его доводом. Всех жителей общежития он называл почему-то рабочими.
      Иногда, не чаще чем в две недели раз, Лукьяныча навещала его 'пассия' - Шурка, совершенно спившаяся дама лет тридцати пяти. Она жила с дочерью лет десяти. Где-то работала и на этой работе потеряла пальцы на одной руке. Лукьяныч очень дорожил Шуркой и обычно покупал ей 'Столичную', а себе - 'Перцовую'. Выпивали, пели немного, и на ночь она оставалась с ним на узенькой общежитейской кровати. Вся их любовь и переговоры при этом, происходили в метре от меня:
      'Шурка, давай!' 'Отстань Митя, ты старый и противный!' 'А как 'Столичную' пить - не противный?' 'Не приду к тебе больше!' и т.д. Но всё кончалось ритмичными поскрипываниями и посапываниями: Утром, часов в 7, до прихода уборщицы Маши, Шурка уходила.
      Жизнь дядя Симы и Лукьяныча, а теперь и моя, в общежитии протекала так. В тёплое время года дядя Сима поутру закидывал в Яузу (она протекала рядом с домом), бредень и вытаскивал немного мелкой рыбёшки. Из неё варили уху. Зимой он починял часы, в основном, будильники, и на полученные деньги покупал дешёвые продукты. Лукьяныч подрабатывал сторожем на овощных складах, воровал оттуда картофель, капусту и прочие овощи. Вы спросите - а где же водка, где самый насущный и самый дорогой продукт каждодневного потребления? Сейчас вы всё поймёте.
      В пять часов вечера заканчивалась работа на Опытном заводе ЦНИИС, да и в самом огромном ЦНИИСе. Дядя Сима к этому времени подогревал кастрюлю с ухой и варёный картофель в мундирах, Лукьяныч резал капусту, и всё это добро ставилось на стол.
      Не проходило и пятнадцати минут после окончания работы, как появлялись первые посетители. Они несли с собой бутылки, а жаждали стаканов, называемых 'мерками', закуски и человеческого общения. Контингент был самый различный - от доктора наук, старшего научного сотрудника (по кличке 'профессор Фул'), и главного инженера Опытного завода, до простых рабочих и вообще ханыг без определённых занятий. У многих были семьи, благополучные и не очень, а у иных - ничего.
      Один из таких - у кого 'ничего' - Николай ('Колька') Ежов, до войны имел жену, работавшую научным сотрудником в ЦНИИСе. На войне он был лётчиком-истребителем, имел много орденов и медалей. Живым вернулся к жене, которая уже имела любовника. Она и перехитрила Кольку - развелась с ним и спихнула в общежитие, якобы для того, чтобы он получил квартиру, а потом, снова женившись на бывшей жене, объединился с ней. Но бывшая жена захлопнула перед бывшим мужем дверь новой квартиры, лишь только он затащил туда последнюю вещь при переезде. Колька так и остался в общаге, спился и стал нашим посетителем.
      Люди приходили, торопливо вытаскивали бутылку, Серафим разливал её - гостю, себе и, понемногу Лукьянычу и мне. Гость выпивал, закусывал, разговаривал с Серафимом о жизни, со мной о науке, о Грузии, перебрасывался парой шуток с Лукьянычем и спешил домой. Были и такие, которые долго не уходили и норовили выпить 'дозу' у следующего посетителя. Но таких дядя Сима не любил и спускал их с лестницы - всё равно завтра они были нашими. Иногда посетители валились с ног; их Серафим складывал на полу в комнате, а когда те просыпались - выпроваживал вон.
      Часам к восьми-девяти посетители кончались, Серафим прибирал в комнате, мы чуть-чуть добавляли из оставшегося от гостей и ложились спать. Утром Серафим опохмелялся и шёл ловить рыбу. Лукьяныч и я не опохмелялись - первый оставался в постели до полудня, а второй - бежал на Опытный завод собирать свой скрепер.
      Так и жили. По выходным гостей не было, и мы с дядей Симой с утра шли гулять на Яузу - там был небольшой парк, состоящий из двух аллей - 'аллеи вздохов', где гуляли влюблённые, и 'аллеи пьяных' - где выпивали. По какой аллее гуляли мы - понятно. Почти всегда к нам присоединялся сосед по общежитию - Володя Ломов. Он жил с женой Таней и годовалым сыном Игорьком напротив нашей комнаты через коридор. Володя говорил, что он - старший научный сотрудник, кандидат наук, работает специалистом по тепловозам. Он называл несколько книг по тепловозам, где он был автором. Володя сильно заикался, и это звучало так:
      - А вот, знаешь, есть учебник по тепловозам, а вот, авторы, значит - Петров, Чернышов и Ломов, а ведь писал-то я, и вот, я - последний автор, а они - первые!
      Своё неважное материальное положение, отсутствие квартиры и последнее место в авторстве книг Володя объяснял исключительно своей скромностью и любовью к науке:
      - А вот, мне ничего, кроме науки, не нужно! Танька ругается, а я ей говорю, а вот, тебе меня не понять - ты темнота, а мне главное - наука!
      Я согласно кивал, потому что поддерживал Володю в его убеждениях. Серафим не любил, когда Володя говорил о науке, он требовал краткости и определённости - выпил, иди домой, или неси новую бутылку!
      Работа на Опытном заводе, состоящая, в основном, в принуждении моих приятелей-слесарей к работе, требовала больших сил и нервов. Кончалось, обычно, всё тем, что я сам брал в руки ключ, зубило, молоток или другой инструмент и работал под советы моих приятелей. Не доверяли мне только сварку - её имел право делать лишь специалист.
      К концу лета устройство было почти собрано и установлено в задней части скрепера. Резиновые колёса мы сняли, а вместо них установили огромные стальные барабаны с зубцами, какие были на тракторах 20-х годов, 'Фордзонах', например. С такими колёсами тяга развивалась побольше, чем с резиновыми. Эти стальные колёса соединялись открытыми зубчатками и редукторами с маховиком, установленным на огромных подшипниках. Но колёса были соединены с маховиком не постоянно - две дисковые электромагнитные муфты могли по желанию соединять и разъединять их.
      Работать скрепер с моим устройством должен был так. По дороге к 'забою' тракторист включал муфты, и маховик на холостом ходу скрепера разгонялся от колёс до 3000-3500 оборотов в минуту. Затем муфты отключались, и маховик вращался вхолостую. Когда скрепер входил в 'забой' и нужно было резать грунт, набирая его в ковш, трактор делал это сперва 'своими силами'. Ковш медленно наполнялся менее, чем на треть, а трактор начинал 'глохнуть'. Тут-то и включал тракторист муфты. Задние колёса начинали вращаться от маховика и давали сперва 5-6, а по мере наполнения ковша грунтом, и до 10 тонн дополнительной тяги. Ковш быстро заполнялся 'с шапкой' и муфты отключались. Маховик, отдав энергию, медленно вращался вхолостую. А потом - опять разгон, вход в 'забой', копание, набор ковша с помощью маховика. И так всю смену!
      Конец августа. Скрепер практически собран, можно работать, но тут возникает целый ряд проблем. Где работать - во дворе Опытного завода? Мы находимся в Москве, тут скреперами особенно не покопаешь. Нужен простор и : разрешение на работы! Вокруг Москвы - или поля, засеянные чем-нибудь, леса, или дачи; все земли задействованы. Если поработает скрепер, он оставит после себя котлован, или, по крайней мере, длинную ложбину - а кому это нужно?
      Второе - мы не просто поработать хотим, а провести исследовательскую работу. Нужны датчики - оборотов маховика, оборотов колеса, объёма и веса грунта в ковше, силы тяги - отдельно трактора и отдельно стальных колёс от маховика. Записывать показания этих датчиков нужно на осциллографе, с ним нужна связь. Одним словом, нужна полевая лаборатория. По ходу скрепера нужно брать пробы грунта, покрывать их расплавленным парафином, чтобы не изменилась влажность, постоянно измерять прочность грунта так называемым 'ударником ДОРНИИ' и многое другое. Поэтому было принято решение начать испытания скрепера следующим летом, а весной - оснастить машину датчиками и другим исследовательским оборудованием. Если бы мы начали это делать сейчас же, то закончили бы в октябре-ноябре, а в эти месяцы скрепер не работает - мокро, а на мокром и липком грунте копать нельзя. Тем более, нельзя работать зимой, когда промёрзший грунт твёрже бетона.
      Мы потягали скрепер взад-вперёд по двору завода и убедились, что маховик приводит колёса, а те, в свою очередь, разгоняют маховик. Затем затащили скрепер подальше, чтобы не мешал, отцепили трактор (если быть точнее - бульдозер на базе трактора С-80), и оставили скрепер с моим устройством зимовать под снегом. Я простодушно думал, что его хоть под крышу заведут - заржавеет ведь, сложное оборудование - открытые зубчатки, муфты, валы - но это были лишь мечты. Я набросил на устройство толь, полиэтиленовые мешки, брезент, надеясь предохранить его от сырости.
      В конце августа, когда мне нужно было снова уезжать, я попрощался со скрепером, обняв его за колёса, попрощался с дядей Симой, Лукьянычем и Володей, пообещав привезти из Тбилиси чачи. Попрощался с моими благодетелями, которые были довольны, что скрепер хоть всё-таки собрали. Опять мне не хотелось уезжать, хотя любви больше в Москве у меня не было, если не считать неодушевлённый скрепер, конечно. Но именно этот неодушевлённый предмет, который был для меня 'живее всех живых', мне не хотелось оставлять одиноко мёрзнуть под снегом!
      А осенью произошло событие, которое совершенно подорвало моё, и без того пошатнувшееся после расстрела в Тбилиси, отношение к советской власти. В ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года, по решению хрущёвского 22 съезда партии, из Мавзолея было вынесено тело Сталина. Спороли ему на кителе генералиссимуса (форма, которую он так никогда и не надел в жизни!) золотые пуговицы, пришили латунные и похоронили под кремлёвской стеной.
      Я, конечно, был этим событием взбешён, строчил ответы Евтушенко на его гадкий стишок 'Наследники Сталина', написанный по заказу газеты 'Правда'. Ишь, какой 'коммунист-правдист' отыскался! Всю жизнь был диссидентом, а тут захотелось подлизнуть партии анус да поглубже! Вот и получил от Никиты Сергеевича его большевистскую благодарность! А сейчас я очень доволен, что тело моего любимого вождя, православного человека с церковным образованием, восстановившего патриархат и возобновившего нормальный диалог с церковью, не выставлено напоказ, как в витрине магазина! Вот лежит один, достойный этого бесстыдного эксгибиционизма (русский язык надо знать!), и душа его неприкаянная носится, не даёт нам стать нормальным народом, и хватит! Может, наступит день, когда мы закопаем эту мумию, признаем, что столько лет дурили людей по-чёрному, и станем нормальным народом, как, например, немцы! Но пока этого дня не видно!
      И мне так захотелось смыться куда-нибудь за рубеж, настолько опротивел этот хрущёвский 'волюнтаризм' и одурение страны, так хорошо показанные в потрясающем фильме 'Тридцать три', что я даже стал искать такую возможность. Но не нашёл, может быть и к счастью!
      
       Пьём по критерию и по меркам
      
      И вот я снова в Москве, на сей раз надолго - на преддипломной практике - это весь весенний семестр! Бегу сразу на Опытный завод проведать моего 'мамонта'. 'Мамонт', как и подобает северному чудовищу, весь в снегу; вокруг него разбросаны куски толя и полиэтилена, брезента нет - или ветром сдуло, или, что вероятнее, спёрли. Все металлические части в ржавчине и грязи; я как мог, счистил снег и прикрыл механизм, чем нашёл.
      Перейдя дорогу - улицу Ивовую, зашёл в 'Пожарку'. Серафим, Лукьяныч и моя койка - на месте, никого не подселили. Затем зашёл в лабораторию. Фёдоров был в командировке, а Игорь Недорезов, исполнявший его обязанности, встретил меня очень радушно. Между нами начало завязываться нечто тёплое, перешедшее потом в многолетнюю дружбу. Игорь Андреевич официально объявил мне, что он временно на период практики, оформляет меня на работу в качестве старшего мастера, и теперь я не только буду получать зарплату, но и законно занимать койко-место в 'Пожарке'. Я отдал честь и отрапортовал: 'Служу ЦНИИСу!'.
      Началось оснащение скрепера датчиками и измерительной аппаратурой. На очищенную и обезжиренную поверхность осей скрепера десятками наклеивались тензодатчики - основные и компенсирующие; на колёса и маховик устанавливались датчики оборотов. Колёса крутились медленно и на них мы ставили обычные 'чиркалки', а на маховик - тахогенератор с ремённым приводом. На дышло поставили специальную месдозу для измерения силы тяги. До самого июня шло это оснащение скрепера.
      А жизнь в 'Пожарке' протекала своим чередом. Правда, были и изменения. Мазина пожаловалась в ЦНИИС на наших многочисленных посетителей, и новый заместитель директора по хозяйственно-административной части (мы называли кратко - 'зампохач') Чусов, поставил на входе в 'Пожарку' дежурного. Поток посетителей резко упал, остались лишь самые верные, или кому терять реноме было уже не опасно. Возник винно-водочный дефицит, который надо было как-то пополнять.
      Прежде всего, я как человек учёный, особенно в глазах 'рабочих' т.е. жителей общежития, решил уточнить, какой же напиток покупать наиболее выгодно. По этому поводу в общежитии шли нескончаемые споры - Лукьяныч говорил, что выгоднее всего 'Перцовка' за 2,20, хотя она и 30 градусов, слесарь Жора утверждал, что выгоднее всего сорокоградусная водка типа 'Калгановка', 'Зубровка' или 'Горный дубняк' по 2,65. Володя Ломов, как 'кандидат наук', утверждал, что выгоднее всего армянский портвейн 'Лучший' по 2,30, но объёмом 0,75 и крепостью 18 градусов. Серафим Иванович смотрел на эти споры скептически и считал их беспочвенными, так как нет объективного критерия выгодности.
      И я, поработав головой, вывел этот критерий - им оказался 'грамм-градус-копейка', который в 'Пожарке' в мою честь назвали 'Гул'-ом. Чтобы получить этот критерий, надо было массу напитка в граммах умножить на его крепость в градусах и поделить на стоимость в копейках. Чем выше значение критерия, тем выгоднее покупать напиток.
      Расчёты показали удивительные вещи. Взятая за эталон 'Московская Особая' за 2,87, имела критерий 500х40: 287, т.е. почти 70 Гул'ов; 'Горный дубняк', 'Зубровка', 'Калгановка' - 75 Гул'ов; 'Перцовка' - 68 Гул'ов, то есть она невыгоднее даже 'Особой'! Портвейны 'Альб де Десерт', 'Альб де Масе' и 'Анапа' (500х17:127) - 67 Гул'ов, т.е. эти дешёвые портвейны - невыгодны, это сенсация! Володин выбор - портвейн 'Лучший', оказался совсем не лучшим, а пожалуй, худшим - 58 Гул'ов. Но чемпионом оказался красный молдавский портвейн 'Буджакский' (750х19:167) - аж 85 Гул'ов! Тогда ещё не было таких шедевров, как 'Солнцедар' или плодово-выгодное 'Биле Мицне', которое ещё называли, наверное, из-за вкуса, 'Биомицином'; появились они лет через десять. Но, уверяю вас, выше 'Буджанского' им бы не возвыситься!
      Протестировали даже пиво - самое дешёвое разливное-бочковое 'Жигулёвское', оказалось по Гул'ам равным 'Буджакскому'. Стало быть, пить пиво за 22 копейки кружка - выгодно. Но сколько же его надо выпить? И потом, разливное пиво явно разбавлено, да его и недоливают. А бутылочное имело всего 50 Гул'ов, т.е. было явно невыгодным!
      Введение нового критерия произвело такой переполох в умах 'рабочих', что некоторые из них почти свихнулись (по современному - у них 'крыша съехала') - рушились их представления о самом главном в жизни. Слесарь Жора даже порывался избить меня за этот критерий. Но я заметил ему, что изобьёт он меня или даже убьёт, критерий всё равно останется! Все уже знают о нем и будут вычислять даже без меня. На что Жора высказал великую мысль, достойную нашего менталитета:
      - Вас - учёных ещё до рождения убивать надо, чтобы не успели нагадить народу!
      Но инициатива наказуема, и из-за моего критерия больше всех пострадал я сам. Убедившись, что красный портвейн 'Буджакский' - самый выгодный, и опасаясь, что его могут раскупить, я на весь свой аванс старшего мастера, накупил этого вина и запрятал в платяной шкаф. Бутылок 20 притащил, не меньше, по 85 Гул'ов - думал, хватит на месячишко. Но 'гул' шёл по общежитию всего один день, гульбище и гулянка тоже. Вот сколько хороших слов происходят от моей фамилии! Вылакали соседи по общаге мой 'выгодный' портвейн одномоментно, и я сам угощал им 'рабочих', после того, как 'пропустил' бутылки две сам. Пили за новый критерий, за великого учёного-спиртоведа, за Молдавию - родину самого выгодного вина. На халяву, говорят, и уксус сладок! Выпили столько, что и тошнило многих красным. Сперва испугались, думали, что кровь горлом пошла. Но потом вспомнили, что пили красное, и успокоились.
      Я же сделал для себя важный вывод - нельзя покупать сразу много спиртного, а только по мере расходования. Вы видели когда-нибудь, чтобы ханыги-алкаши, которые тусуются возле винных магазинов, сразу покупали бы много? Нет, они роются по карманам, достают мелочь, считают, роняют монеты на снег, потом набирают нужную сумму и покупают бутылку. Выпьют на троих и начинают снова шарить по карманам, и ведь наскребают-таки! И так по нескольку раз! Значит, деньги у них исходно были, ведь не выросли же они сами в карманах. Но не купили они, к примеру, сразу три бутылки, чтобы не разливать по капле каждую по трём стаканам, а гордо и независимо выпить из горла каждый - свою! Ханыги - люди опытные, они-то в своём деле соображают!
      И ещё одно полезное нововведение было сделано в питейную практику нашей комнаты. На сей раз - секретное. Так как число наших посетителей с бутылками резко уменьшилось, то нужно было подумывать об увеличении 'налога' с посетителей. Для этого я принёс из лаборатории стеклянную мензурку, на которую нанёс стеклографом чёрточки с надписями: 'на двоих', 'на троих', 'на четверых' и т.д.
      Допустим, приходят к Серафиму или ко мне двое с бутылкой. Договариваемся делить 'на троих': переливаем в стакан одному - раз, потом другому - два, а остаток - себе в железную кружку. Но чёрточки-то я провёл чуть ниже реальных значений объёмов, поэтому остаток оказывался больше, чем по расчету. Особенно большой выигрыш был, когда приходилось делить бутылку на много доз. Свою кружку делящий до конца не выпивал, а сливал в 'общак' - на 'чёрный день'.
      Особенно хорошо это получалось у дяди Симы. Он на корню пресекал всякое недоверие посетителей, а если те артачились, привычно спускал их с лестницы. Так что, на ухудшение условий существования мы отвечали привычкой русской смекалкой и сноровкой.
      
      
      
      
       О выгодах спорта и споров
      
      Но, тем не менее, о новых пополнениях спиртного думать было нужно, что мы всё свободное время и делали. Помог, как обычно, случай. Как-то заказал Серафиму починить свой будильник начальник конструкторского бюро ЦНИИС Фёдор Иванович Зайцев - фигура колоритная. Участник войны, 1909 года рождения, с орденами и медалями, он имел высокий рост и ещё более высокий вес - явно выше центнера. Ходил он, гордо выпятив грудь, имея на это все основания - начальник КБ, фронтовик и самый сильный человек нашего институтского городка. 52 года - расцвет мужской силы, он был завидным женихом, но таким и остался, потому, что хоть и любил женщин, но жениться и терять свободу не хотел.
      Меня заинтересовало, почему он считался самым сильным человеком в городке. На это Серафим пояснил, что у него дома есть тяжёлая штанга, и он её, к ужасу соседей (квартира у него была коммунальная), иногда поднимает. Ужасало соседей не то, что он её поднимал, а то, что она иногда падала, сотрясая весь дом до фундамента. Узнав про штангу, я потерял покой и упросил Серафима 'свести' меня с Зайцевым, желательно у него дома. Случай такой представился - Серафим договорился занести готовый будильник Зайцеву прямо на дом.
      Пошли втроём - Серафим, Володя Ломов и я. Зайцев был явно недоволен большим количеством гостей. Так бутылку - плату за будильник - распили бы вдвоём, а так - волей-неволей приходилось делиться. Серафим познакомил меня с Зайцевым, я рассказал ему, чем занимаюсь в ЦНИИСе. Зайцев слышал про 'чудо-скрепер' и сразу зауважал меня, как изобретателя.
      Но душа моя рвалась к штанге и я, наконец, увидел её. В углу комнаты лежал самодельный спортивный снаряд, достаточно профессионально изготовленный. Фёдор Иванович, заметив мой интерес, рассказал, что сконструировал штангу сам, изготовили её на Опытном заводе, и весит она до 105 килограммов.
      - Но поднимаю я килограммов пятьдесят-шестьдесят, - пояснил Зайцев, - а больше боюсь: упадёт. Соседи загрызут!
       По дороге я намекнул Серафиму, что хочу 'сразиться' по штанге с Зайцевым на бутылку. Серафим не одобрил моего намерения - он не знал про моё спортивное прошлое, а фигура Зайцева внушала ему уважение. Но ради бутылки (безразлично с чьей она будет стороны!) он решил подыграть мне.
      Я подошёл к штанге - там было килограммов пятьдесят, неумело подобрал её с пола. Сказал, что она лёгкая, и её поднять - раз плюнуть. Зайцев подошёл к штанге, важно поднял её на грудь и выжал. Я понял, что больше шестидесяти ему не поднять, и стал рваться в бой.
      - Молодой человек, вы можете получить грыжу, ведь вы никогда не поднимали штанги, - убеждал меня Зайцев, - да и по фигуре вы худенький, субтильный :
      - Это я-то 'субтильный'? - рассвирепел я и предложил Зайцеву обидный спор на бутылку - кто больше выжмет. При этом вытащил из кармана трёхрублёвку и выложил её на стол. Зайцев покачал головой и осудил меня за такую безрассудность - спорить на жим, с ним, с самим Зайцевым - самым сильным человеком городка? Недальновидно! Но вызов принял. Немалую роль сыграл здесь Серафим, подзадоривший Зайцева, что какой-то 'субтильный' мальчишка смеет спорить с ним, самим Зайцевым :
       Он выжал пятьдесят пять килограммов, затем взял на грудь шестьдесят, но выжать не смог. Он мял себе мышцы на руках, сетовал, что 'пошёл на вес' без разминки, что дал втянуть себя в авантюру. Он даже не ожидал, что я подойду к шестидесяти килограммам, и пытался не позволить мне это сделать. Бедный Фёдор Иванович боялся, что вес меня 'сломает'. Серафим и Володя взялись меня страховать, и Зайцев уступил.
       Я, призвав всю свою фантазию, как можно только непрофессиональнее взвалил штангу себе на грудь, и, боясь рассмеяться, с колоссальным трудом выжал её. Зайцев был поражён. Этого он никак не ожидал.
      - Чем вы берёте вес? - Зайцев недоумённо пожимал плечами, - ведь у вас же нет мышц! И он попытался пощупать мои бицепсы с трицепсами, но я уклонился, опасаясь разоблачения.
      - Не люблю, когда мужиков лапают, не принято у нас на Кавказе! - соврал я. Что принято на Кавказе, я уже хорошо знал!
      Зайцев выложил свой трояк, Володя побежал в магазин, прихватив и мою бумажку. Протесты не помогли - 'за подыгрывание и страховку' - шепнул Володя, и через несколько минут уже прибежал обратно с двумя бутылками 'Старки'. Двадцать четыре копейки он добавил от себя! Невероятная щедрость!
      Трёх бутылок - одной - за будильник, другой - выигранной и третьей - за 'страховку', вполне хватило для дружеского застолья. Фёдор Иванович любил закуски, и они у него всегда водились - сыр, колбаса, икра баклажанная, 'Лечо' - всё это для нас было лакомством.
      - Чем вы берёте такой вес? - повторял Зайцев мне свой вопрос, и я отвечал ему:
      - Головой надо работать, головой! - отвечал я и постукивал себя по лбу. Все смеялись.
      Подвыпив, Зайцев обещал потренироваться и взять у меня реванш. Он сказал, что не уступит своё звание 'самого сильного человека городка' субтильному, хоть и умному юноше. Я понял, что ещё несколько бутылок, причём с хорошей закуской - наши!
      Замечательная русская черта - отыгрываться. Как говорится в пословице: 'Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался'. Так вот, многоопытный Зайцев несколько раз присылал мне вызовы на поединок, и я всегда выигрывал с минимальным перевесом, выжимал решающий вес с таким трудом, с такими мучениями, что под конец не выдержал. Когда количество побед перевалило за пять, мне стало стыдно, и, невзирая на протесты Серафима и Володи, я набрал на штангу полный вес - 105 килограммов, взял на грудь и с лёгким толчком сделал 'швунг'. Неспециалист не отличит его от жима, и 'самый сильный человек городка' был повержен - физически, а главное - морально.
      Он никак не мог представить себе, что я - мастер спорта по штанге, почти кандидат на мировой рекорд в жиме. Да я и не рекламировал себя ни ему, ни Серафиму. Пусть думают, что я 'головой работаю', применяю какую-то неведомую теорию для поднятия тяжестей.
      Больше Зайцева побеждать было нельзя, но я снял эскизы с его штанги и, пользуясь связями Серафима, Зайцева и своими, изготовил на Опытном заводе ещё одну штангу. Для наших целей - оздоровления пьющего мужского населения 'Пожарки'.
      Штангу поставили в нашей комнате, и пошли соревнования с мужским населением общежития. Никто в мою силу не верил, шли сплошные отыгрывания и реванши. Слесарь Жора отыгрывался аж семь раз, но так ничего и не понял. Я просто отказался больше с ним соревноваться - посоветовал тренироваться. Раскрыть свои возможности перед всем обманутым общежитием было бы слишком опасно - побьют ведь!
      Скоро весь 'бюджет надувательства' в общежитии закончился, и мы принялись искать 'внешнюю клиентуру'. Её, в основном, поставлял Серафим. Где-то по своим старым каналам связи, он выискивал слегка подвыпивших, здоровых телом мужиков и затаскивал их под тем или иным предлогом в 'Пожарку'. А там - штанга, якобы оставшаяся от четвёртого жильца в комнате. Серафим имитировал страстное желание поднять хоть какой-то вес, но у него не получалось. 'Здоровые телом' мужики авторитетно показывали ему, как это надо делать, а я, обычно лёжа на своей койке, оценивал силовые возможности мужиков. После чего вставал и, якобы с подпития, предлагал поднять одной рукой столько же, сколько поднимет 'здоровый телом' мужик - двумя. Предложение, надо сказать, обидное, особенно от 'субтильного' юноши. Меня пытались отговорить, советовали лучше поиграть в шахматы, но я распалялся всё больше. Серафим и Лукьяныч подыгрывали мне, и спор завязывался.
      Я и 'здоровый телом' выкладывали по трояку. Серафим накрывал деньги шляпой, и начинались силовые упражнения. Мужики обычно поднимали пятьдесят, от силы шестьдесят килограммов, а я знал, что могу свободно вытолкнуть правой рукой 65-70 килограммов. И это - немного, рекорды в моём же полулёгком весе доходили до 100 килограммов. Правда, это движение уже не входило в троеборье; раньше существовало 'пятиборье' - с рывком и толчком одной рукой, но его в 50-х годах отменили.
      Так или иначе, я побеждал в споре, причём 'рекордный' вес поднимал с имитацией невероятного труда и напряжения. Ошарашенный 'здоровый телом' мужик проигрывал, но делал всё возможное, чтобы, во-первых, отыграться, а во-вторых - вовлечь в спор других своих знакомых. Знакомые здоровяки, по идее проигравшего, могли или выиграть, или проиграть мне, а 'доза' от поставленной водки всё равно доставалась 'посреднику'. Выигрывал, конечно же, я, потому что профессионалов среди приглашённых не бывало.
      А если бы такой вдруг появился, я бы его сразу же 'вычислил' и не стал бы спорить, сославшись, например, на болезнь. Но постепенно иссякли и эти 'клиенты', ведь городок наш был так мал. Я вёл учёт выигранным бутылкам, 'чиркая' острым напильником по грифу штанги после каждого выигрыша. 'Зарубок' на грифе оказалось 173!
      Надо было подумывать о других способах изымания выпивки с населения. И новое решение было найдено.
      Тогда в начале 60-х годов магнитофоны были ещё в новинку, особенно среди не шибко 'современного' населения нашего общежития и городка в целом. Я купил недорого в комиссионном магазине магнитофон 'Днепр' и быстро приспособил его для изымания бутылок с населения.
      Магнитофон был спрятан в тумбочке, а микрофон закамуфлирован в настольной лампе. Одновременно с включением этой лампы, включался и магнитофон, настроенный на запись. Когда приходил очередной солидный 'клиент' к Серафиму на выпивку, я ввязывался в разговор и предлагал очередной анекдот про Хрущёва (тогда эти анекдоты ходили сотнями). Например, что купил Хрущёв на базаре поросёнка и несёт домой, завернув в детское одеяльце, чтобы скрыть покупку. Встречается знакомая, спрашивает, что в руках. А Хрущёв отвечает: 'Это сынок родился, несу с роддома домой!'. Знакомая откидывает край одеяльца и говорит: 'Весь в папу!' Ха-ха-ха!
      'Клиент' тоже вспоминает анекдот про Хрущёва, например, что на обеде у индийского премьер-министра Неру, Хрущёв украл серебряную ложку и спрятал в карман. А Булганин (с которым Хрущёв первое время всегда ездил вместе), заметив это, говорит: 'Господа, я покажу вам русский фокус. Вот я беру со стола и кладу себе в карман серебряную ложку, фокус-покус, и достаю её из кармана Никиты Сергеевича!' Ха-ха-ха!
      Но перед анекдотом 'клиента' я успеваю включить лампу на тумбочке, и весь текст записывался на ленте магнитофона. Отогнав ленту обратно, я даю 'клиенту' возможность выслушать его анекдот. 'Клиент' сереет лицом и просит: 'Сотри!'. Серафим смотрит на часы и деловито предлагает: 'до закрытия магазина осталось больше часа. Давай, беги за бутылкой, а потом сотрём вместе'. 'Клиент' сорвавшись с места, убегал и вскоре прибегал обратно с бутылкой, а нередко и с другим 'клиентом-анекдотистом'. Если сам 'вляпался', то почему бы и не подставить другого. Выпивать-то всё равно вместе! Сейчас трудно представить себе, что за подобный анекдот можно было запросто 'вылететь' с работы, а коммунисту - из партии тоже.
      Но постепенно стала исчезать и эта клиентура. К нам в комнату стали опасаться заходить. Но мы не 'потерялись' и на этот раз. Прихватив бутылку, мы с Серафимом заходили куда-нибудь в чужую компанию, 'на огонёк'. Послушаем у дверей, если в комнате громкие полупьяные разговоры, мы стучим в дверь - просим спички там, или соли. Хозяева наливают, мы вынимаем свою бутылку и пошло-поехало. А потом я начинаю показывать фокусы. Например, разворачиваю платок и прошу положить на его середину сложенную в несколько раз трёхрублёвку. Засучив рукава, я под пристальными взглядами компании, сворачиваю платок 'котомкой', на дне которого лежит денежка, и предлагаю пощупать, там ли она. Все щупают, засовывая руку в 'котомку', и подтверждают, что, дескать, денежка там. Последним, засовывает руку Серафим, долго копается, придирчиво ищет бумажку, сперва не находит её, но потом вынужденно соглашается, что она там. При этом, конечно же, незаметно забирает её себе в кулак.
      - Фокус-покус! - и я, встряхивая платком, показываю, что он пуст. Пьяная компания взволнована, она просит повторить фокус. Они следят за моими руками, чуть ли ни придерживая их своими. Больше всех обвиняет меня в шулерстве Серафим - он долго копается, никак не может найти бумажку в платке, гневно сердится на меня, но чуть ли ни с посторонней помощью, находит её и, конечно же, забирает. 'Фокус-покус!' - и платок снова пуст. Мне проверяют карманы, залезают, чуть ли ни в трусы, но трёшки-то у меня нет!
       Или ещё один, более интеллектуальный фокус. Вроде, я могу по отпечатку пальцев тут же найти 'хозяина' этих отпечатков. Но тоже за трояк.
      Делалось это так. На небольшое зеркальце клалась трёхрублёвка, и кто-нибудь из присутствующих должен был взять её, оставив на зеркальце отпечаток любого пальца. Меня, конечно, на это время выводили из комнаты и следили, чтобы я не подглядывал. Когда дело было сделано, меня вызывали, я быстро глядел на отпечаток и тут же стирал его платком. Потом каждому из присутствующих предлагал оставить свой отпечаток, но так, чтобы он не налезал на чужой. Потом рассматривал эти отпечатки 'оптом' и указывал на того, кто взял трояк. Однажды в такой компании случайно присутствовал следователь-криминалист, так он чуть с ума не сошёл. Говорил, что я - уникум, что меня надо брать в МУР и платить бешеные деньги за такое мастерство.
      Но скромно признаюсь, что в дактилоскопии я был совершенным профаном, просто Серафим, оставляя свой отпечаток на зеркале, указывал пальцем на того, кто взял трояк :
      
       Из ВУЗа - в аспирантуру
      
      В конце мая мне пришлось оставить мой приятнейший научно-питейный образ жизни, так гармонично сочетавший науку, спорт, шулерство и пьянство, и отправиться в Тбилиси на защиту дипломного проекта. Кое-какие чертежи я взял с Опытного завода, кое-что доделал, а самое главное - изготовил действующую модель скрепера. Из механизма больших настенных часов я приготовил редуктор, тихоходный вал соединил с осью колёс от игрушечного грузовика, а быстроходный - оставил свободным. На него я надевал крыльчатку, если имитировал обычную машину, и свинцовый диск, если имитировал мой привод с маховиком. Осталось спаять из белой жести ковш скрепера и другую 'фурнитуру', чтобы сделать модель похожей на оригинал.
      И вот, на защите диплома, рассказав про скрепер по чертежам, я ставлю на стол модель скрепера, а перед ней на другом конце стола - пятикилограммовую гирю от домашних весов. Завожу ключом пружинку, ставлю на быстроходный вал крыльчатку, и отпускаю машину. Скрепер с тихим урчаньем двигается к гире, но, упёршись в неё, останавливается, как и было намечено. А теперь, снова отведя модель на исходную позицию и заведя пружину, я ставлю на быстроходный вал свинцовый маховик. Почувствовав свободу, игрушечный скрепер сперва движется медленно, разгоняя быстроходным валом маховик, а затем уверенно 'прёт' на гирю. Упёршись в неё носовой частью, скрепер, влекомый разогнанным маховиком, весь как-то собирается, тужится, и пробуксовывая колёсами, медленно тащит перед собой гирю. Доведя её до края стола, скрепер, не задумываясь, сталкивает с грохотом гирю на пол.
      В аудитории аплодируют - принцип работы маховичного устройства поняли все, включая председателя экзаменационной комиссии, который обычно тихо спал на защитах. Разумеется, оценка диплома была отличной. Жена получила такую же оценку; тема её диплома была такой же, что и у меня - вариант маховичного толкателя к тому же скреперу.
      В те годы после окончания ВУЗа следовало идти работать по 'направлению'. Раз проучился бесплатно - иди работать, куда направят - в любой район нашего большого Союза, хоть на Чукотку.
      Известен анекдотичный случай распределения на мехмате МГУ. Выпускники - мехматовцы, обычно называемые механиками, в обыденном понятии - чистые математики. И распределили их по институтам Академии наук. А тут в МГУ явился с визитом Хрущёв и заявил, что механики должны работать механизаторами в колхозах, а не 'греться' в московских институтах. И весь выпуск 'механиков' был направлен в колхозы. А выпускники - молотилки от веялки отличить не могут, для них самое 'приземлённое' в механике - это уравнения Лагранжа 2-го рода.
      Так вот, жена моя получила свободное распределение (из-за малолетнего ребёнка), а меня направили в марганцовую шахту Чиатурского района в болотистой глуши Западной Грузии. На этих вреднейших шахтах только зеки и работали. Там после пяти лет работы - эмфизема лёгких и хана тебе (кто не понимает слово 'хана', поясняю - это абзац, амба и т.д. до буквы 'я', русский язык богат синонимами!). А тупые дети артельщиков, заплатив взятки, получали направления в Москву, Ригу, Ленинград, Киев, разве только не в Рио-де Жанейро.
      Но жена, походив в Министерство образования Грузинской ССР, добилась-таки моего 'освобождения' от шахты, и я отправился в Москву сдавать экзамены в аспирантуру, как об этом я договорился с моими благодетелями Фёдоровым и Недорезовым. Скрепер-то надо было доделывать, денег было ухлопано много:
      И вот в начале сентября я снова в Москве. Благодаря опубликованным трудам - авторскому свидетельству, статье в журнале, и ходатайству благодетелей, мне разрешили поступать в аспирантуру без обязательного стажа работы в течение двух лет.
       Советская власть считала, что молодой специалист после окончания ВУЗа должен проработать 2 года в колхозе механизатором, или на Красном Богатыре мастером цеха, забыть всю науку, кроме мата, а потом спокойно поступать в аспирантуру - научный успех будет обеспечен! Ну, а мне - в порядке исключения, разрешили-таки учиться дальше.
      Что ж, сдал я специальность; экзамены принимали сами Фёдоров и Недорезов, вопросы задавали про скрепер, а я серьёзно на них отвечал, благо чувствовал я скрепер всеми частями своего тела, более всего спиной - тяжеловаты были его детали, особенно дышло!
      Английский сдал легко и непринуждённо - сказались занятия, которые я давал жене. А вот с историей КПСС, которую тоже надо было сдавать при поступлении в аспирантуру, вышла заминка.
       Не буду обсуждать, на какого хрена история отдельно взятой партии аспиранту технической специальности, а скажу только, что у меня тогда начал завязываться роман с девушкой по имени Валя. И мы с большой компанией товарищей затеяли поход в лес на субботу-воскресенье с ночёвкой в палатках. Валька должна была идти со мной 'в паре'.
      Но что-то изменилось, я так и не понял что, и вместо одной Вальки, в поход пошла другая - её подруга. Подошла так просто ко мне и говорит: 'Я вместо Вальки такой-то, зовут меня тоже Валей, не ошибёшься'. Критический осмотр показал, что вторая Валька была существенно хуже первой, но выбирать не приходилось, и я согласился на замену. Тем более, выпивки брали с собой достаточно. Взял я с собой и толстый синий фолиант - историю КПСС, будь она неладна - в понедельник с утра назначен последний экзамен.
      Весело так гуляли, выпили малость, нашли под вечер полянку, разбили палатки. Мы с Валей любовно ставили наше 'гнёздышко', укладывали в нём два матраса, подмигивая друг другу, дескать, два может и не понадобится. На полянке горел большой костёр, мы выпили, закусили, пожелали друг другу спокойной ночи; Валя заранее залезла в палатку стелить постели, я же задержался минут на десять с ребятами - надо же было допить, что оставалось - водка-то до утра выдохнется!
      Залезаю, как хозяин, в палатку, а там на 'моём' матрасе лежит какой-то тип, которого я и не замечал раньше. Рослый мальчик лет пятнадцати, чей-то сынок, почему-то лёг не со своими родителями, а полез в палатку к Вальке. На мой недоумённый взгляд она ответила, что мальчику спать негде, и она пустила его 'к нам'. Ещё Валька заметила, что мы поместимся и втроём, а мальчика (который был повыше меня!) положим в середине.
      Я заключил, что всё происходит к лучшему. Молча достал том Истории КПСС и сел к костру. Всю ночь я пробыл дежурным у костра, бросая палки (в костёр, разумеется!) и 'запоем' читал про историю 'нашей любимой партии'. Утром я немного поспал в палатке, свободной от Вальки и 'недоросля', и опять продолжил чтение моего 'бестселлера'.
      Валька снова липла ко мне, но я молча отстранил её, благо поутру я ещё раз её осмотрел попристальнее и покритичнее. Нет, спасибо недорослю, иначе бы я себя совершенно перестал бы уважать! Да и столько водки у нас не нашлось бы! Роль этой второй Вальки в походе я до сих пор так и не понял; пусть это так и останется малоинтересной загадкой навсегда. Днём мы возвратились к себе в городок. Я окончательно дочитал учебник и понял, что без ночного бдения, я его бы так и не осилил.
      На экзамене я получил по истории КПСС 'четвёрку', первую за пять лет учёбы. Преподаватель, толстенький весельчак, всё время пытался узнавать моё собственное мнение о событиях в истории партии. А на мои ответы давал язвительные комментарии: 'Ваше мнение совпадает с точкой зрения фракции меньшевиков', 'так думали оппортунисты', и т.д. Я не выдержал и напрямую спросил, что он собирается мне поставить.
      - 'Хорошо', наверное, - нерешительно ответил преподаватель, - с тройкой, а тем более с двойкой вас не возьмут в аспирантуру!
       Молодец - хоть и коммунист, но оказался порядочным человеком!
      Да что я ополчился так против коммунистов? Мой кумир - Сталин, был коммунистом, талантливейший организатор, спасший страну от атомной агрессии США - нарком Берия, внучатым племянником которому я прихожусь, тоже был коммунистом. Мои благодетели - Фёдоров и Недорезов - тоже были коммунистами, причём Фёдоров уже потом долгое время был парторгом ЦНИИСа. Мои отец и мать были коммунистами. Комендант общежития МИИТа - взяточник Немцов - тоже коммунист, причём убеждённый, мы как-то беседовали с ним об этом. Парторги институтов, где я работал, тоже были приятными людьми и собутыльниками - часто моими друзьями. Так что грех ругать всех коммунистов подряд, они все поодиночке, в общем - люди нормальные, а вот когда вместе соберутся и голосовать начнут - нет хуже сволочей!
      В результате я получил две 'пятёрки' и одну 'четвёрку', и был принят в аспирантуру. Учёба начиналась с января уже 1963 года, так что оставалось месяца три для устройства на работу. И мне надо было срочно уезжать в Тбилиси и устраиваться на постоянную работу с окладом не менее 100 рублей в месяц. Поясню, почему.
      Так как меня приняли в аспирантуру в виде исключения без трудового стажа, стипендию мне, вроде бы, и не полагалось выплачивать. В Положении об аспирантуре было сказано, что стипендия назначалась в размерах последней заработной платы, но не свыше 100 рублей в месяц. А так как я ещё нигде постоянно не работал, то и последняя зарплата равна нулю рублей. А в Москве я не мог устроиться на работу, нужна 'прописка', а у меня была только тбилисская. Надеюсь, что слово 'прописка' ещё знакомо бывшим советским людям?
      Итак, я уже в Тбилиси и лихорадочно ищу работу. Кинулся на знакомую табачную фабрику, но получил 'от ворот поворот'. Им ещё нового 'останова' не хватало! И я устроился по объявлению 'Организации требуются инженеры-конструкторы' на почтовый ящик ? 66.
      
       В почтовом ящике
      
      Не подумайте, что это какое-нибудь почтовое отделение, где нужно стоять с высунутым языком, ожидая, что кто-нибудь захочет приклеить марку и воспользуется его влажной поверхностью. Нет, это была серьёзная военная организация, где разрабатывались телетайпы для армии. А чтобы не выдавать секрета, организация называлась 'Почтовый ящик'. Таких 'ящиков' по стране были тысячи, и все знали, чем в них занимаются. Спросишь, бывало: 'Как пройти к почтовому ящику ?31?' А тебе отвечают: 'Это что, к авиазаводу?' И т.д.
      Начальник отдела, куда я устраивался, по фамилии Мхитаров, хитрый армянин, тщательно выведывал у меня, почему я не поехал по распределению. Ответ выглядел убедительно: 'А кому охота в марганцовую шахту лезть?'. Диплом был 'красный' - с отличием, и Мхитаров взял меня, но осторожно назначил зарплату всего в 80 рублей.
       'Проявишь себя - повысим!' - резюмировал он.
      Я соглашался - выбора-то не было! 80 рублей - это около 25 бутылок водки, то есть что-то около 80 долларов получалось по покупательной способности. Но мне нужно было 100 рублей, и я начал 'проявлять себя', хотя мне и предложили месячишко осмотреться и привыкнуть.
      Я спустился в цех и осмотрел производство, поговорил с мастерами. Узнал у Мхитарова о недостатках изделия. Тот стал перечислять их, но потом пытливо посмотрел на меня и спросил:
       'Хочешь задачу, которую никто не может решить, даже я сам? Решишь, тут же на сто рублей переведу. Не можем аппарат на госиспытания выставить из-за этого!'.
      И он рассказал мне о самом крупном пороке тбилисского телетайпа. Дело в том, что телетайп печатал по принципу печатной машинки, там так же протягивалась красящая лента, причём протягивалась она ненормально быстро. Привод был от единственного торчащего поблизости вала, на который был насажен кулачок-эксцентрик, как на распределительном валу автомобильного двигателя, если так понятнее. А толкал этот кулачок рычаг с маленьким роликом, раза в три меньше по размерам, чем сам кулачок. Толкнёт - лента протянется; но толкал-то он очень часто, так как вал вращался быстро. А понизить его обороты не было никакой возможности - не ставить же редуктор, там места не было вообще никакого. Да и новых деталей не добавишь - их номенклатуру нельзя увеличивать. Вот как хочешь, так и крутись, а обеспечь скорость протяжки ленты в 2-3 раза медленнее, не добавляя ничего! 'Это задачка потруднее теоремы Ферма!' - глубокомысленно заметил Мхитаров.
      У меня мелькнула остроумная идея, но я всё-таки переспросил Мхитарова:
      - Точно дадите сто рублей в месяц, если докажу эту теорему Ферма?
      - Честное слово, при свидетелях говорю! - и он, подозвав к себе ведущего конструктора Хагагордяна и старшего инженера Тертеряна, ещё раз пообещал мне прибавку при них.
      Надо сказать, что в отделе, где начальником был Мхитаров, инженеры были все армяне. Не всем это нравилось, например, начальнику предприятия - грузину Нижарадзе, да и самим работникам это было не по душе. Нет, не то, что все вокруг были армяне, а то, что они сами были этой национальности.
      Дело в том, что родившиеся и выросшие в Тбилиси армяне (а их было более половины всего населения Тбилиси тех годов) считали себя грузинами, но фамилия-то выдавала их происхождение. Сколько я знал людей по фамилии Мхитаришвили, Тертерашвили, Саакашвили и других, фамилии которых имели армянский корень и грузинское окончание. Тот же Мхитаров - это Мхитарян, но переделанный под русского, если переделывать под грузина - будет Мхитаришвили. Фамилия Саакашвили (да простит меня нынешний грузинский президент!) - от армянского имени Саак, Саакян - в исходном армянском варианте; эта фамилия так же распространена в Армении, как у нас - Иванов. Тертерян - от армянского слова 'Тертер' - 'священник'; фамилия Тертерашвили нереальна, как, например, 'Рабинов'. Рабин, раввин - это еврейский священник, русское окончание 'ов' к нему так же нелепо, как и грузинское 'швили' к армянскому священнику - 'тертеру'.
      Наш старший инженер Тертерян, как выпивал, плакал и жаловался, что жить не может с такой фамилией - даже грузинское окончание не поможет!
       - А ты женись на грузинке и возьми её фамилию, так ведь разрешено! - как-то посоветовал ему я.
      Бедный Тертерян был поражён лёгкостью разрешения этой проблемы. Он даже поцеловал меня за мудрый совет и налил стакан водки. Так вот, я представил Мхитарову такое доказательство 'теоремы Ферма', что он тоже расцеловал меня, правда, стакана не налил. Но тут же попросил написать меня заявление о прибавке зарплаты и завизировал его.
      В чём же заключалось доказательство 'теоремы Ферма'? Я просто переставил местами кулачок и ролик: маленький ролик я надел на приводной вал, а кулачок - на рычаг. Ролик должен был сделать около трёх оборотов, пока кулачок обернётся один раз и толкнёт рычаг, протягивающий ленту. Скорость ленты убавилась втрое. Такого решения, когда ведущим является ролик, а ведомым - кулачок, не описано ни в каких справочниках - вот конструкторы и не знали, как поступать.
      Новый вариант лентопротяжки был тут же изготовлен, и телетайп пошёл на госиспытания в модернезированном виде. А Мхитаров ещё раз сделал мне доброе дело, выручил в серьёзной ситуации.
      Как-то мне понадобились латунные прутки определённого диаметра, но я нигде их не мог достать. А на работе, то есть в п/я 66, такие были. Вынести что-нибудь из военной организации - уголовное дело. Но я решился - просунул себе в брюки и под пиджак два прутка, концы вставил под носки в туфли и пошёл в конце рабочего дня на проходную. Шёл, правда, не очень нормально - ноги-то не сгибались! И вот меня по дороге догоняет Мхитаров, дружески берёт под руку и чувствует - под пиджаком пруток. Пощупал с другого бока - другой пруток.
      - Ты что, в тюрьму захотел? - бледнея, спросил меня Мхитаров, но так как дело было уже в проходной и нас толкали сзади, взял меня за локоть и, подталкивая, провёл через проходную.
       Его знали все вахтёры и отдали под козырёк. Уже на улице Мхитаров серьёзно предупредил меня, чтобы это было в последний раз. По крайней мере, в данной организации.
      Кроме лентопротяжки я сделал ещё несколько более мелких усовершенствований в конструкцию телетайпа - уменьшил размеры фрикционной муфты, перенёс в удобное место стробоскопические метки для определения скорости её вращения, не буду перечислять больше, так что разницу в окладе, я, думаю, окупил.
      Но после достижения своей цели - ста рублей в месяц, охота к работе прошла. И я стал делать другие изобретения, за которые Мхитаров меня бы не похвалил. Прежде всего, я изобрёл 'мхитароскоп'. В бюро, где я сидел, было ещё человек пятнадцать конструкторов среднего звена. Работать они не очень любили, но в картишки перекинуться на работе, были непрочь. А женщины предпочитали вязать спицами. Я же делал эскизы не совсем относящиеся к телетайпу, а скорее к скреперу. Но хитрый Мхитаров обычно тихо крался по коридору, а затем стремглав врывался в дверь нашего бюро, ловя нерадивых сотрудников за посторонними занятиями. Выставить же дежурного за дверь мы не могли - нас тут же разоблачили бы.
      Но под потолком бюро было маленькое вентиляционное отверстие, куда я вставил старое зеркало заднего вида от автомобиля, без металлической оправы, разумеется. Выделялся дежурный, который из комнаты снизу смотрел в зеркало, названное 'мхитароскопом', и видел всё, что происходило в коридоре.
      Забавно было наблюдать, как Мхитаров на цыпочках крался вдоль коридора, а потом врывался в комнату, где все были заняты своими прямыми делами. Дошло до того, что он вызвал меня к себе в кабинет и расспросил, что бы такое могло значить. И я, не смущаясь, поведал ему, что предупредил сотрудников, которые занимались посторонними делами: дескать, я всё расскажу Мхитарову, так как многим обязан ему и, кроме того, болею за свою организацию.
      Мхитаров как-то недоверчиво посмотрел на меня, похлопал по плечу, и сказал:
      - Скоро у нас в бюро появится новый ведущий инженер!
      - Благодарю за доверие, - отвечал я, скромно потупясь.
      Наступил декабрь, скоро мне нужно было увольняться и ехать в Москву в аспирантуру. Мне было стыдно перед Мхитаровым, но я успокаивал себя тем, что кое-что всё-таки сделал для предприятия. И для трудящихся - изобрёл 'мхитароскоп'.
      Но ещё одно полезное для трудящихся дело я успел-таки сделать в п/я 66. Кто не знает, что такое табельная система пропусков, поясню, что в проходной у нас висел плоский ящик с пронумерованными крючками в нём. Приходя на работу, мы вешали свой табельный номерок на нужный крючок и проходили. А в 8 часов утра ящик запирался сетчатой крышкой на замок. Раньше в крышке было стекло, но его разбили, пришлось заменить металлической сеткой, через которую было видно, чьи крючки пустые. Но опоздавшие отгибали крышку и всё-таки вешали свои номерки, несмотря на истошные крики табельщицы Этери.
      И вот, наступил чёрный день для трудящихся п/я 66. В проходной установили автомат, куда мы должны были совать специальные картонки, и он на них проставлял время: если до 8 часов - синими чернилами, а опоздавшим - красными. После этого трудящийся проходил во внутренний двор проходной.
      Народ взвыл - обмануть или уговорить автомат было невозможно. И народ, в лице своего представителя Тертеряна, обратился ко мне, как к народному умельцу, с просьбой - испортить автомат. Проходя через него, я заметил, что сверху на коробе автомата имеются вентиляционные отверстия, видимо, для охлаждения электрической аппаратуры.
      План был готов. Наутро в проходной стихийно возник затор - у кого-то застревала карточка или не нравилось время, пробитое на ней, но так или иначе Этери была втянута в полемику с сотрудниками нашего бюро. А тем временем я незаметно залил в вентиляционные отверстия пузырёк серной кислоты, не забыв вытереть тряпкой пролитые капли. Дело было сделано - автомат перестал работать навсегда!
      А под самый Новый Год я сильно простудился и заболел. Мне дали бюллетень, и моё заявление об уходе с работы в связи с поступлением в аспирантуру отнесла в отдел кадров жена, вместе с копией извещения о поступлении. С работы меня освободили, и у меня на руках была трудовая книжка со справкой о размере получаемой зарплаты.
      Ребята из бюро рассказывали мне, что Мхитаров в связи с моим уходом устроил собрание в бюро и сказал, что надо внимательнее присматриваться к поступающим на работу - для чего они идут работать в наш почтовый ящик. И всё возмущался:
      - Надо же - абхаз, а нас, армян, перехитрил!
      
       Влюблённый грузчик
      
      К середине января 1963 года я снова в моей любимой 'Пожарке', но уже в другой комнате - вместе с тремя аспирантами. Так получилось, и видимо не случайно, что мы все четверо оказались выпускниками одного и того же института в Тбилиси, только мои коллеги были старше меня. Вадим Корольков был самым старшим - ему было под тридцать пять - предельный возраст для поступления в дневную аспирантуру; двое других - Володя Кафка и Хазрет Шазо (кабардинец по-национальности) - помоложе, но тоже существенно старше меня. Ведь я поступал без трудового стажа!
      Нам было что вспомнить - Тбилиси, институт, преподавателей; в случае чего мы могли поговорить и по-грузински. К слову замечу, что аспирант следующего года приёма - Саша Лисицын, тоже был выпускником нашего института; он быстро стал директором крупнейшего научно-исследовательского института ВНИИЖТа, при котором и была наша аспирантура. К сожалению, его уже нет с нами.
      С моими друзьями - Серафимом, Володей Ломовым, Лукьянычем, я связи не терял, часто заходил к ним в гости. Штангу я перетащил в свою новую комнату, но обыграть кого-нибудь уже почти не удавалось - все обо всём были наслышаны. Я продолжел по утрам ходить на Опытный завод, а потом в лабораторию. Кроме того, посещал занятия по английскому языку и философии, необходимые для сдачи кандидатского минимума.
      С выпивкой дела стали похуже. Коллеги-аспиранты были по моим понятиям трезвенниками, а в комнату Серафима каждый раз заходить было неудобно. Зато я сблизился с Володей Ломовым, тоже не дураком выпить, а, к тому же, каждый вечер мы ходили 'кадрить' девушек в парк города Бабушкина.
      Ездили мы на электричке - 'трёхвагонке', которую уже ликвидировали. Она соединяла станции Лосиноостровская и Бескудниково. Нам со станции Институт Пути до Лосинки ехать было недалёко - всего четыре километра, но поезд тащился минут десять, с промежуточной станцией Дзержинская, которую называли обычно Облаевкой, потому, что там поезд облаивали десятки, если не сотни, бродячих собак.
      Успехов на женском фронте у нас почти не было, потому, что мы перед заходом в парк обычно 'брали на грудь', и дело кончалось либо дракой у танцплощадки, либо сном на скамейке с последующим ночным возвращением домой 'по шпалам'. Володя жил в своей комнате с женой Таней и маленьким сыном Игорьком. Таня не жаловала меня, как очередного друга-алкаша её мужа. К тому же мы тащили из дома закуску, которой нам обычно нехватало.
      И вдруг мне неожиданно повезло. Утром, идя на Опытный завод, я всегда проходил мимо магазина типа сельмага, где продавалось почти всё - начиная от водки и заканчивая посудой и телогрейками. И однажды вижу - внизу у магазина стоит грузовик ГАЗ-51, гружёный ящиками с водкой и консервами, а вокруг него бегает запыхавшаяся молодая женщина. Она рванулась ко мне и просит:
      - Парень, помоги разгрузить машину, хорошо заплачу, грузчик запил, собака!
      Я никуда не спешил и перетащил ящики в магазин. Женщина, оказавшаяся директором магазина - Валей, как она сама представилась, дала мне за это две бутылки 'Московской особой', и попросила иногда помогать ей. Раза два в неделю по утрам приходит машина и каждый раз - трудности с разгрузкой - грузчика не найдёшь. На полную ставку брать - работы не найдётся, а на эпизодическую никто не соглашается.
      Я подумал и согласился. 'За' было несколько доводов - во-первых, труда мне это не составляло, и я никуда особенно не спешил по утрам. Во-вторых - две бутылки водки бесплатно на улице не валяются. А ещё эта Валя мне понравилась - интересная крепышка-блондинка, смотрит прямо в глаза, да и говорит без экивоков. Называет кошку кошкой, как говорит директор Нифонтов.
      Валя попросила меня только отдавать ей бутылочный 'бой', желательно с пробкой; пробки в ту пору были алюминиевыми колпачками.
      - Ты пробку-то не срывай, а покрути немного и она сама спадёт. А потом, как выпил, разбей бутылку, а пробку надень на горлышко и завальцуй хоть ключом или ножичком! - учила она меня. - А я спишу бутылки как транспортный 'бой'. И тебе будет хорошо - и мне!
      Как-то Валя спросила меня, почему я живу в 'Пожарке' и чем, вообще, занимаюсь. Я и объяснил ей, как мог, что учусь, дескать, в аспирантуре, науку делаю, а через три года защищу диссертацию и буду кандидатом наук.
      - Врёшь ты всё, - прямо заявила Валя, - если ты учёный, то почему ладони как у слесаря, да и сила такая, что машину за десять минут разгружаешь?
      - Да потому, что я - спортсмен-штангист, повезло вам с грузчиком! - смеясь, ответил я.
      - И сколько ты будешь получать, когда защитишь свою диссертацию? - без обиняков спросила Валя.
      - Ну, смотря, кем работать буду. Заведующий лабораторией, например, в ЦНИИСе четыреста рублей получает.
      Валя аж присвистнула, заметив, что эта зарплата побольше, чем у министра, опять обвинив меня во лжи.
      - Валя, - говорю я ей, - телефон у вас в кабинете, наверное, есть, позвоните в отдел кадров ЦНИИСа и спросите, кем числится у них Гулиа и сколько получает кандидат наук!
      - Слушай, Гулия (с ударением на 'я'), - как-то вдруг задумчиво проговорила Валя, зашёл бы ты ко мне в магазин после работы, часов в восемь. У меня кое-какие шмотки есть, отдам по своей цене! - она показала мне окошечко с решёткой, куда надо постучать, чтобы она вышла и открыла магазин.
      - Мы до семи работаем, но тут до полвосьмого продавцы крутятся, а к восьми никого не будет. Заходи!
      Я еле дождался этих восьми часов, и парадно одетый, даже в галстуке, постучал в окошечко. Занавеска приоткрылась, мелькнуло Валино лицо, и занавеска прикрылась снова. Я пошёл к входу в магазин. Валя отперла замки изнутри, пустила меня и замкнула двери снова. Она была красиво приодета, накрашена и сильно надушена. Запах духов меня всегда брал за живое, а сейчас - в пустом тёмном магазине с красивой женщиной рядом - особенно.
      Валя провела меня в подсобку в подвальном этаже. Открыла обитую оцинкованным железом дверь и зажгла свет. Комнатка напоминала склад - на полу стояли ящики с дефицитными напитками - коньяком, 'Охотничей' водкой, 'Московской особой' 8-го цеха (так называемой 'Кремлёвской'), баночками икры, крабами, печенью трески. Из фруктов я заметил ананасы и плоды манго. На стенах висели дублёнки, и в полиэтиленовых мешочках - меховые шапки. Я смотрел на всё это, как в музее.
      Валя подала мне синтетический (кажется трикотиновый) пуловер красного цвета и белую нейлоновую рубашку. Это в магазинах найти было трудно.
      - Деньги после отдашь, когда примеришь, - заявила она, - а сейчас давай обмоем и твои обновки, и знакомство. Ведь ты меня до сих пор на 'вы' называешь! Что я - старуха, что ли? Мне всего двадцать пять лет!
      Я попытался, было, сказать, что не привык 'тыкать' директорам, что я исправлюсь, но она открыла уже початую бутылку коньяка и разлила по рюмкам.
      - Давай выпьем на 'брудершафт', чтобы мы были друг с другом на 'ты'! И даже тогда, когда ты будешь кандидатом наук, - добавила она. Мы чокнулись, скрестились руками и выпили. Потом, как положено, поцеловались. Я заметил, что поцелуй её, был отнюдь не дружеским. Мы выпили ещё, и ещё раз на брудершафт, сильно задержавшись в поцелуе. Я обнял Валю и, заметив в углу комнаты какие-то ткани на полу, поволок её туда.
      - Ты что, ты что, - смеясь, говорила Валя - туда нельзя, ты же меня изваляешь всю - это мешки!
      Валя быстро освободилась из моих объятий, погасила большой свет, оставив лампочку аварийного освещения. Потом, взяв меня за руку, подвела к письменному столу у стены, стала лицом к нему и наклонилась, положив локти на стол. Я стоял позади неё, ничего не понимая. Тогда она, тихо похохатывая, задрала себе юбку сзади и приспустила трусы.
      - Теперь догадался? - проворковала она, обернувшись.
      К своему стыду, догадался я только сейчас. Мой небольшой опыт сексуальной жизни не включал в себя такой удобной, естественной и практичной позы. В какой-то из 'самиздатовских' книг по сексу ещё в детстве я прочёл, что единственно правильной позой при совокуплении является такая, когда 'женщина лежит на спине, а мужчина - на ней, обернувшись к ней лицом. Все остальные позы - скотские и содомические'. Ну, жена - ладно, она девушкой была, это я её должен был учить, но Настя - неужели она тоже не знала этих милых, прекрасных и удобных 'содомических' поз! Темнота, я темнота - двенадцать часов ночи - как любил говорить Лукьяныч!
      Валя оказалась женщиной, что надо. Да, до директоров всем нам только расти и расти! Так просто директорами, особенно магазинов не становятся! Тут нужна сноровка, ум, и главное - решительность и самостоятельность. Слюнтяи и интеллигенты директорами магазинов не бывают!
      Я пребывал наверху блаженства. Такая умная, в меру страстная и удобная женщина мне встретилась впервые. С ней было легко; что-то решать, предпринимать и думать было не обязательно. Тебе всегда выдавалась самая правильная в мире инструкция, как поступать.
      Две секунды, два движения - и Валя снова одета и в порядке. Даже я отстал в приведении себя в нормальный вид.
      - В девять машина придёт, тебе уходить надо, - целуя меня, прошептала Валя, - я тебя выпущу. - Шмотки не забудь, - напомнила она, и вывела меня за дверь магазина. - Я тебя позову сама! - напоследок сказала Валя.
      Я зашёл за угол 'Пожарки' и стал наблюдать за входом в магазин. В девять часов, действительно, приехала машина - ГАЗик, который тогда называли 'козлом', с военными номерами. Валя вынесла из магазина две полные тяжёлые сумки и передала их кому-то в машине. Затем села рядом с водителем и 'козёл' отъехал.
      Два раза в неделю Валя по утрам звала меня на разгрузку машины. Те же два-три бутылки в обмен на 'бой'. Никакого намёка на былую близость - я с ней опять на 'вы'. Только перед расставанием, передавая бутылки, Валя одними губами шептала: 'В восемь постучишь в окошко!', и тут же заходила в магазин. Так продолжалось до самой весны, до таяния снегов, прилёта птиц, цветения подснежников, фиалок, ландышей и сирени. И в одну из интимных встреч в подсобке, когда у нас оставалось до девяти ещё полчаса, Валя затеяла неожиданный разговор.
      - Ты, я вижу, человек неженатый, - она хихикнула, - кольца нет, да и опыта тоже никакого. А ведь рано или поздно жениться-то надо! Я тоже - незамужняя, никто пока замуж не позвал. Да и я себя на помойке-то не нашла, за всякого охломона не пойду. А вот ты мне - по сердцу пришёлся! Ты - не наглый, умный, что тебе говоришь, то ты и делаешь! Не глядишь, чего-бы хапнуть на халяву! Мы были бы отличной семьёй - всем на зависть. Ну, будешь ты получать свои четыреста - но ведь и всё. А у меня всегда будет ещё 'кое-что', и не меньше. Вот так будем жить - и Валя оттопырила вверх большой палец сжатой в кулак левой руки, а пальцами правой сделала такое движение, как будто посыпает солью кончик этого оттопыренного пальца.
      Я такой жест видел впервые, видимо он означал, 'очень, очень, хорошо!'.
      - Что скажешь? - Валя вопросительно посмотрела на меня.
      Что мне было ей сказать? Я блудливо водил глазами 'долу', не в силах взглянуть ей прямо в лицо, как это делала она, и говорил, что надо бы закончить учёбу, защитить диссертацию, а какой я сейчас жених со ста рублями в месяц?
      - Всё понятно! - сказала Валя и выпроводила меня из магазина, как обычно.
      Но тщетно я ждал по утрам её озорного крика: - Гулия, Гулия! - она не звала меня больше. Я проследил, кто же разгружает ей машину по утрам, и увидел большого полного 'дядю' в кепке. Видел я, как она передала ему две бутылки водки, и он ушёл. А вечером машина пришла уже не в девять, а в восемь часов. Водитель заглушил двигатель, погасил огни, и, заперев дверцу, постучал в заветное окошко в магазине. Через минуту Валя отперла двери, пустила его внутрь, и, оглянувшись по сторонам, заперла двери снова.
      Я постоял немного и пошёл к себе в комнату.
      - Что-то ты сегодня рановатого, да и грустный какой-то! - оторвавшись от работы, подозрительно проговорил Вадим. Я только вздохнул в ответ, и пошёл в комнату Серафима, где раздавались громкие пьяные разговоры. Шел апрель - пора любви, а я снова один!
      
      
       Невинные развлечения
      
      Жизнь в общежитии шла своим чередом. Напротив 'Пожарки' через переулок (рядом с Валиным магазином) освободилось маленькое одноэтажное здание, и туда решили переселить аспирантов и научных сотрудников ЦНИИС, оставив в 'Пожарке' только рабочих и, частично, инженеров. Но и я, и Вадим отказались переезжать, и нам оставили комнату на двоих.
      Освободилась всего одна комната, куда заселили молодого инженера Валерку Кривого (это его фамилия), и странного типа по имени Иван Семёнович (иначе его пока никто не называл). Ивану Семёновичу было лет сорок, он был маленького роста с большой треугольной головой и тонкой, с запястье толщиной, шеей. Глаза у Ивана Семёновича были белые, водянистые и выпученные, как у рака, зато голос был зычный и басовитый. Он когда-то безуспешно учился в аспирантуре и остался работать инженером. С ним часто случались анекдотические происшествия, и после одного из них он получил прозвище, заменившее ему имя.
       Почему-то Иван Семёнович часто ходил в бывшую Ленинскую библиотеку что-то читать. И рассказал нам, за рюмкой, конечно, что в него там влюбилась красавица - дочь директора этой библиотеки.
      - А разве в меня можно не влюбиться, - на полном серьёзе говорил он нам, - у меня такая эрудиция, такая интеллигентная внешность, такие умные глаза :
      - Про глаза молчал бы, казёл! - заметил ему слесарь Жора, взбешённый самодовольством Ивана Семёновича.
      И вот захотела эта дочка познакомить свою маму, со слов Ивана Семёновича, как раз директора знаменитой библиотеки, с нашим героем.
      - Я гордо так независимо захожу в кабинет директора, представляюсь ей, - рассказывает Иван Семёнович, - а она как глянет на меня, и, чуть не падая со стула, говорит: 'Да вы же монстр, Иван Семёнович!'.
      - Теперь вы знаете, кто я - я монстр, монстр! - гордо кричал Иван Семёнович, расплёскивая вино из рюмки.
      - Казёл ты, а не монстр! - обиженно сказал Жора и, плюнув на пол, вышел из комнаты.
      Тогда слово 'монстр' было всем в новинку. Иван Семёнович понял его как 'донжуан, супермен', и страшно гордился, повторяя каждому и всякому: 'Я - монстр, монстр!'.
      Мы с Валеркой Кривым специально взяли из библиотеки том какого-то словаря и дали всем прочесть: 'Монстр - урод, чудовище', и что-то там ещё. Написали это крупно на листе бумаги, дали ссылку на словарь и повесили на стенку. Иван Семёнович прочёл это объявление, погрустнел, и что-то в нём надломилось. Он перестал горлопанить своим обычно бравурным голосом, начал изъясняться тихо и как-то виновато. Но прозвище 'Ванька-монстр' к нему прилипло навечно, а 'Иван-Семёныча' забыли напрочь :
       Так вот, этот 'Ванька-монстр' приводил иногда в свою с Валеркой комнату, донельзя падших, пьяных и старых проституток с Казанского вокзала. Видимо, обычные женщины, кроме разве только дочек директоров государственных библиотек, брезговали им. Валерке приходилось выходить погулять, это ему не нравилось, да и вшей, по-научному - педикулёза, боялся. И придумали мы с ним, как проучить нашего 'монстрика'.
      Мой магнитофон 'Днепр', который уже долго простаивал без дела, сыграл здесь свою роль. Валерка поставил его под кровать Ваньки-монстра, когда он привёл очередное страшилище с Казанского. Дескать, переодеться надо перед 'прогулкой' и тому подобное. И включил магнитофон на запись на малой скорости, чтобы надольше хватило.
      Через час 'монстр' обычно выпроваживал свою 'пассию', провожая её до автобуса. Мы же перетаскивали магнитофон ко мне в комнату и монтировали одну продолжительную запись. Потом носили магнитофон с этой записью по комнатам, где народ выпивал, и нам за это наливали тоже.
       - Ты моя первая любовь, ты моё первое чувство! - отчётливо можно было разобрать басок Ваньки-монстра.
      - Мм-хррр-мать! - слышался ответ его 'пассии'.
      Народ хохотал до колик. А как-то и сам Ванька-монстр услышал эту запись. Вскоре после этого он переселился в другое общежитие, а потом женился на совсем старой татарке, но и она его бросила. Потом следы его затерялись совсем.
      С Ваньки-монстра мы переключились на местного полусумашедшего по прозвищу 'Фидель Кастро'. У него было ещё одно прозвище, но об этом в своё время. Фидель Кастро ходил в кирзовых сапогах, носил военные френч и брюки, а также большую бороду, отчего и получил своё прозвище. Он часами просиживал в столовой ЦНИИС, беря бесплатно стакан за стаканом несладкого чая. Возьмёт в рот глоток чая и полощет, полощет им зубы, уставившись неподвижным взглядом куда-нибудь в стенку, и потом уже проглотит:
      'Вождю кубинской революции' было под тридцать лет, родом он был из деревни Медведково. В те годы в пяти минутах ходьбы от нашего современного городка была настоящая деревня, с печным отоплением деревянных домов, выгребными ямами и прочими атрибутами деревенской жизни где-то в глубинке. Даже остановка автобуса ?61 у нашего городка по-старинке называлась 'деревня Медведково'.
      Успехом у девок наш Фидель не пользовался по причине слабого ума, хотя он и сочинял стишки. Вот один из них:
       Цветёт сирень, идёт весна,
       и молодёжи не до сна!
      
      
       Сам слышал, как он его на улице зевакам декламировал.
      И вот Фидель стал присматриваться к деревенским козочкам, причём пользовался он, в отличие от девок, у них успехом. Выдумал он и свою технологию секса с ними, он рассказывал о ней так:
      - Ставишь сапоги на землю носками к себе, а козу-то задними ногами - в голенища, сам наступаешь на носки, чтобы коза-то ножками не сучила, а руками - за рога: До чего ж хорошо, до чего ж хорошо! - эмоционально вспоминал Фидель.
      Но однажды вышел прокол. То ли напугал козу кто-то, то ли очень уж захорошело Фиделю, но 'склещился' он с козой как-то раз. Что там произошло по медицинской линии - не знаю, но расцепиться не могут, как собаки после полового акта. Коза орёт, Фидель матюгается, народ вокруг хохочет. Наконец, вызвали скорую помощь и увезли их, накрыв брезентом. Потом появились-таки опять в деревне и Фидель и коза. Только Фидель с этого дня для жителей деревни утратил своё революционное имя и стал 'Козьим ё:', как бы покультурнее выразиться, 'хахалем', одним словам. Ну, а в городке, где жили люди поинтеллигентней, продолжали его звать Фиделем, хотя новое прозвище знали все.
      А на соседней улице жила дебильная девушка лет двадцати. Не знаю уж точно степени её дебильности - олигофрения ли, или полный идиотизм ли, но телом она была дородна, играла с малыми детьми, всегда была перевозбуждена и громко кричала. И решили мы подарить счастье секса и ей и бедному 'козодою' Фиделю. Инициатором затеи был Серафим.
       Заранее пригласили Фиделя, налили ему стакан и дали подробный инструктаж поведения. Затем конфетами подманили девку и завели её в комнату, где сидел бородатый Фидель, которого она уже должна была знать. Рыбак-то рыбака видит издалека! Разговорили их, тихо вышли из комнаты и заперли дверь. Стоим под дверью, хихикаем, строим догадки.
       Минут через десять в дверь изнутри начали долбать, что коза копытами. Отперли дверь, оттуда с рёвом выбежала девка, а за нею вышел довольный улыбающийся Фидель - он же козий угодник:
      - До чего же хорошо, до чего же хорошо! - не перестовал повторять молодой любовник, уходя, повидимому, в столовую полоскать зубы чаем:
      Мы решили, что из этой парочки, в принципе, вышла бы неплохая советская семья, но уж очень трудна и неблагодарна была бы роль сватов:
      И ещё одна шалость, на сей раз совершенно невинная и ненаказуемая. В ЦНИИСе я подружился с одним бывшим аспирантом, который потом каким-то образом женился на англичанке и уехал за кордон. Имущество своё он распродал, но оставалось у него нечто такое, что и выбрасывать было жалко и продавать опасно. А это 'нечто' было надувной резиновой бабой, нивесть как попавшей из-за кордона к моему другу. Сам хозяин говорил, что его знакомый - дипломат привёз для смеха и подарил ему. Муляж женщины верой-правдой служил ему женой вплоть до законного брака с англичанкой, а теперь надлежало им расстаться. Ну, хозяин и подарил её мне, будучи уверен, что я не разболтаю секрета, по крайней мере, до его отъезда.
      - Дарю, - говорит, - именно тебе, потому, что уверен - ты как джентельмен не будешь над ней издеваться, а используешь по делу, честно и без особого разврату:
      Чтож, я обещал, что особого разврата не будет, сложил бабу, завернул её в куртку и принёс домой. Спросят: откуда - что я скажу? Да и потом пойдёт слух по аспирантуре - ещё выгонят. Поэтому пользовался я моей бабой только когда был уверен, что Вадим ушёл надолго. Кроме уборщицы, никто комнату отпирать не мог. Да и уборщица Маша уже относилась ко мне иначе.
      Должен сказать, что у меня был старый большой пневматический пистолет, которым я иногда забавлялся. Позже я его переделал под однозарядный мелкокалиберный, а ещё позже продал Вадиму. А пока он у меня лежал в тумбе.
       Как-то я забыл его спрятать на ночь, и он остался лежать на моей тумбочке. А тут с утра заходит крикливая Маша и начинает шуровать шваброй по ножкам кроватей. Я лежу, притворяюсь крепко спящим. Маша заметила пистолет, перестала махать шваброй, спрашивает у Вадима, что, дескать, это? Она уважала Вадима, считалась с ним, так как он был уже 'в годах' и не такой охломон, как я. И тут Вадим проявил талант артиста.
      - Тсс, Маша! - он приставил палец к губам, - подойди сюда, тебе лучше знать обо всём, чтобы не проколоться. Как ты думаешь, кто он такой? Почему ему всё с рук сходит? Почему его ЦНИИСовское начальство само сюда подселило? Так знай, что он - оперативный сотрудник КГБ, капитан, но в штатском. Он слушает, кто что говорит и записывает. Магнитофон у него видела? То-то же! А вчера он ночью с задания пришёл, уставший, говорит, что пару шпионов пристрелить пришлось. Почистил, смазал пистолет, и вот забыл на тумбочке. Принял снотворное, так до полудня спать будет. Ты Маша, по утрам лучше дёргай за дверь, если открыта - заходи, убирай, а если заперта, лучше не беспокой его, пусть отдыхает. Чего тебе хорошую работу терять? Вот Володя и Хазрет узнали про всё и тут же смотались. А я - его старый друг, он меня не трогает:
      Спасибо Вадиму, теперь Маша не шваркает шваброй по ножкам кроватей, не заходит утром, пока я сплю, да и здороваться стала совсем по-другому - с поклоном. А я, как ни в чём не бывало, нет, нет, да и спрошу её:
      - Ну, как, Маша, что говорят в конторе? Жрать-то ведь нечего, ничего не купишь в магазинах, не так ли? И сверлю её глазами.
      - Нет, что вы (на 'вы' перешла, подхалимка!), это всё временные трудности, мы властям нашим верим и любим их!
      Да и Вадим остался не в накладе - он тоже любил по утрам поспать.
      Итак, возвращаюсь к моей надувной подруге, которую назвал я ласковым именем 'Муся'. Сперва я пользовался ею просто из любопытства. Надувал её то сильнее, то слабее, исследовал все её явные и скрытые возможности. Надо отдать должное создателям этой прелести - потрудились они наславу и знание вопроса проявили изрядное.
      Теперь продают каких-то надувных уродин - от взгляда на них импотентом можно заделаться. А моя Муся была красавицей - всё было продумано, всё было натурально - ни швов не видно, ни клапанов. Максимум натуральности - каждый пальчик отдельно, кожа - бархатистая, как настоящая. Краски, правда, кое-где пооблезли, на сосках, например. Чувствовалось, что они раньше были коричневыми, а теперь облезли до белизны. Сосал, что ли, их её бывший 'муж'? Ротик приоткрыт чуть-чуть, не разинут настеж, как у современных чучел. И зубки белые (мягкие, правда!), чуть-чуть виднеются. Глазки полузакрыты, не смотрят нагло прямо в рот! Ну, прямо не кукла, а Мона-Лиза!
      Постепенно я стал чувствовать к Мусе привязанность, разговаривал с ней, а за лето успел даже полюбить её. Да, да, как настоящую женщину. Даже лучше - молчаливую, скромную, покорную, верную! Возвращаясь домой, я тут же нащупывал её в тумбочке. Надувая, придирчиво осматривал её и принюхивался - не прикасался ли к ней кто другой. Понемногу я прекратил заниматься с Мусей излишествами, ну разве только по сильной пьяни. Нежно целовал её после надувания, ласкал, как живую бабу.
      Наступила на меня болезнь, называемая 'пигмалионизмом', по имени скульптора Пигмалиона, влюбишегося в своё создание. Да я уже и на живых-то баб перестал смотреть, быстрее бы домой, к моей родной Мусе. Теперь я понял, почему сейчас таких уродин надувных выпускают - чтобы не влюблялись!
      Чувствую, что крыша моя едет, причём с ускорением. Подарить Мусю другому - никогда! Чтобы её коснулась рука, или (о, ужас!), какая-нибудь другая часть тела чужого человека!
      И решил я её 'убить'. Пусть ни мне, ни другому! А оставаться с ней - тоже невозможно, с ума схожу, в натуре! Надул я её, поцеловал во все любимые места, попросил прощения, и ножом кухонным - пырь, пырь! Муся засвистела, задёргалась, сникла и опала. Я завернул её в газеты, и, озираясь, как натуральный убийца, вынес 'тело' на кухню. Там никого не было, угольная печь пылала.
      'Крематорий!' - грустно улыбнулся я и засунул свёрнутое тельце убитой Муси в дверцу печи. Печь заполыхала, разнёсся запах горелой резины. В моей душе творилось что-то ненормальное - я плакал, как по человеку, а ведь, по сути, горела-то резиновая камера.
      А скульптура Галатеи - не кусок камня ли? А человек - не химические ли элементы, собранные в известной пропорции? Если же главное - душа, то почему она не может быть в статуе, картине, кукле? Так как в то время я был гораздо менее подкован в этих вопросах, чем сейчас, то не нашёл ничего лучшего, чем пойти в магазин, купить бутылку и нажраться - напиться, то есть.
      Магия Муси прошла быстро, но даже сейчас, когда вспоминаю эти 'пырь, пырь!' ножом, этот сист воздуха и полузакрытые, укоризненные глаза Муси, волосы на теле шевелятся.
      
      
      
       Неудачные испытания и удачная встреча
      
      К лету ЦНИИСу удалось договориться с Лосиноостровским кирпичным заводом, что был на территории современного района Медведково, об испытаниях на его территории нашего скрепера. Грунт был глинистый, он должен был заполнять ковш толстой 'сливной' стружкой.
      Заказав тягач с трейлером, мы вывезли на полигон скрепер вместе с бульдозером. Выгрузили в 'чистом поле', вернее глиняном карьере, проверили лебёдки, дёрнули разок - маховик крутится, и оставили, прикрыв датчики и провода к ним картонками. К датчикам, а их было не менее двадцати, шли разноцветные тонкие провода, которые с одной стороны припаивались к тоненьким выходным концам датчиков, а с другой стороны - к клеммам крупного разъёма типа 'мама-папа'. Проводки по дороге к центральному пульту сплетались в толстую разноцветную 'косу', на конце которой находилась часть разъёма 'мама'. 'Папа' находился на той части пульта, где были осцилограф, усилитель, перьевые самописцы, и другие приборы. Эту часть мы не привозили, она была в передвижной полевой лаборатории, иначе говоря, в будке специального автомобиля.
      И вот назавтра мы с прибористами и трактористами едем к нашему 'мамонту', чтобы начать его испытания, и видим картину, от которой меня чуть кондратий не хватил. Прежде всего, отсутствовал бульдозер - его, попросту, украли. Бульдозер - дефицитная машина, его могли увезти в область, и там работать, как на своём. Ищи-свищи тогда! Подойдя к скреперу, мы увидели, что толстая разноцветная 'коса' валяется вместе с 'мамой' на земле, вытянутая каким-то паразитом и вандалом из датчиков. Все кропотливо припаянные концы оборваны, и снова припаять к ним ничего нельзя - нужно клеить новые датчики. Одним словом - амба, абзац и т.д., до ханы - конец, одним словом. Конец всем трудам и испытаниям, этим летом, по крайней мере.
      Траурной процессией мы возвращались в ЦНИИС. У Фёдорова аж желваки по скулам заходили от ярости.
      - Сволочи! - мрачно процедил он
       - Кто? - упавшим голосом спросил я, думая, что это и про меня. Я готов был заплакать.
      - Да нет, Нурибей (так меня почему-то называли Фёдоров и Недорезов), не вы, а эти вандалы - сволочи, попались бы они мне:
       - Достукался, горец! - ядовито прошипел мне зам. начальника отделения - 'завхоз' Пшерадовский Казимир Янович, - будем открывать уголовное дельце! Это он пугал меня - я потом узнал, что он был не таким уж вредным мужиком, но 'завхоз' - должность обязывает быть таким, иначе всё разворуют.
      К счастью, бульдозер через неделю нашёлся, его 'похитили' работники кирпичного завода, чтобы выполнить план по глине. А чего машине простаивать без дела? Косу вытянули тоже они, просто из любопытства. Так из любопытства разбойники режут людям животы - посмотреть, что там внутри!
      Наконец без энтузиазма и веселья, мы перетащили скрепер с бульдозером обратно на Опытный завод для доработки, но никто не горел желанием её начинать. К тому же пошли затяжные дожди, так и перешедшие в снег. Скрепер был брошен на дворе завода, и о нём забыли.
      - Придётся, Нурибей, осень и зиму затратить на теорию, - успокоил меня Фёдоров, - а весной начнём снова шевелиться со скрепером.
      И я взялся за теорию. Я ходил в Государственную публичную научно-техническую библиотеку (ГПНТБ), что на Кузнецком мосту. Там был свободный доступ к технической литературе и я, по примеру великого Эдисона, стал читать книги 'метрами'. Начал с буквы 'А' - авиация, автоматические устройства, автомобили, и так до 'Я' - ядерный реактор и яшма - её отделка, и т.д.
       Я ходил в библиотеку каждое утро, как когда-то в почтовый ящик 66, и просматривал, отрывочно конспектируя, почти по четверти метра книг ежедневно. Учитывая, что общая длина полок свободного доступа была около пятидесяти метров, и что некоторые книги я всё-таки пропускал, к весне я стал совершенно иным человеком в плане технической эрудиции.
      На этом чтении 'метрами' я, наверное, и надорвал свою память, которой сейчас нет совершенно - я каждый раз забываю номер своего домашнего телефона, не говоря уже о мобильнике (не понимаю даже, как его вообще можно запомнить!).
      Но тогда я стал настоящей ходячей технической энциклопедией. Скажу больше - если кто-нибудь думает, что читать метрами - это скучно, то он здорово ошибается. Скучно изучать, допустим, один и тот же предмет постоянно. А, изучив авиацию, перейти к автоматике, а затем к автомобилям - это же здорово! Каждый день - несколько новых тем, причём, начиная каждую, узнаёшь каким же ты был невеждой в этом вопросе ещё вчера! Всем молодым людям советую читать книги метрами, заручившись знакомством в какой-нибудь хорошей библиотеке. Результатом будете довольны! В частности, именно в этот период я пришёл к идее супермаховика, изобрёл дискретный вариатор и разработал прочностно-энергетический расчёт маховиков, которым горжусь до сих пор.
      Разработал-то я его почти в юности, а сейчас, когда читаю о нём лекцию студентам, повторяя её каждый год уже более трети века, регулярно сбиваюсь и начинаю рыться в конспектах. Сердобольные студенты подсказывают мне вывод формул и участливо ругают 'учёного гуся', создавшего такие трудные выводы. Только к экзаменам, узнав из учебника, кто был этим 'учёным гусем', удивляются, как можно забыть собственные же выводы.
      - Попейте с моё! - так и хочется ответить им, но я всё ссылаюсь на возраст.
      Не повезло мне этим летом в испытаниях - повезло в любви. Возвращаясь из библиотеки, я встретился в самом центре Москвы - на Кузнецком мосту, с яркой и бросающейся в глаза девушкой. Она была в брючках, почти мужском пиджаке с галстуком, небрежно повязанном на тонкой шейке, берете, нахлобученом на бок. Она на ходу ела мороженое, держа его в одной руке, а в другой - достаточно тяжёлый портфель. Мороженое капало, и девушка едва уворачивалась, чтоб не запачкать костюм.
      - Can I help you? ('Могу я помочь вам?') - желая показаться джентельменом, высказал я, а мне в ответ посыпался целый каскад английских фраз, и девушка передала мне свой портфель. Оказывается, я напоролся на преподавательницу английского языка с филологического факультета (филфака) МГУ, что на Моховой. И хотел поразить её моей английской фразой!
       Она шла как раз на работу, и я проводил её. Мы прошли мимо Большого театра, перешли Пушкинскую (Б.Дмитровку), затем Горького (Тверскую), вышли на Манежную площадь, на Моховую, и оказались у филфака. Я спросил, наконец, у девушки, как её зовут, а она вытянула ко мне шею, сделала страшные глаза и сказала:
      - Царица Тамара! - после чего взяла у меня портфель и исчезла за дверьми здания. Ни телефона, ни встречи!
      - Ну, ничего, - думаю я, - если она идёт к занятиям, то в это же время я её встречу, если не завтра, то, по крайней мере, ровно через неделю.
      Вызывающий внешний вид, свобода поведения, английский с оттенком 'американизмов' - да ещё в начале 60-х годов - всё это поразило меня. И имя Тамара. Какая-то новая музыка этого имени затронула мне душу. Когда посторонняя женщина Тамара - наш управдом в Тбилиси, например, это одно. А когда твоя новая знакомая - Тамара, да ещё царица - это 'совсем другая разница'! Итак, сегодня вечером я выпью за знакомство с Тамарой!
      
       Роковой клуб мукомола
      
      
      Однако, сколько я ни просиживал на скамеечке в скверике у входа в здание филфака, Тамару я никак не мог подловить. А заходить внутрь, и расспрашивать мне было неудобно - ни фамилии её не знаю, ни должности. Настроение - аховое.
      Шёл апрель - пора любви, а с женским вопросом у меня полный аут. Поэтому мы с моим другом Володей Ломовым решили искать что-нибудь попроще и зачастили на танцплощадку в парке у станции Лосиноостровская, а попросту - Лосинке. Танцоры мы с Володей были неважные, поэтому в основном кадрили подруг у входа на танцплощадку, периодически бегая к магазину за настроением. Как-то нам подвезло, и мы познакомились с двумя подругами - Мариной и Милой, которым, как нам показалось, тоже было 'уж замуж невтерпёж'. Бутылка прибавила нам всем энтузиазма, и вот мы уже мчим на родной 'трехвагонке' в нашу Пожарку. Дело в том, что мои соседи по комнате разъехались по своим домам на майские праздники, и помещение было свободно. Мы забежали по дороге в магазин и скоро набрались до приличной кондиции. Дальнейшее я помню плохо, но вспоминаю, что Володя выбрал Милу, а я - Марину, мы о чем-то горячо поспорили и Марина почему-то ткнула моим же ножом меня:туда, одним словом в причинное место. Зачем она это сделала - не помню, наверное, я брал ее 'на слабо' - ткнет или побоится. Вот и не побоялась, правда ранку продырявила махонькую. Залили йодом и продолжили пьянку. Мила вскоре забрала с собой Володю, и мы остались одни.
      Как ночь провели - могу только догадываться. Ранка кровоточила, говоря по медицински, болевой синдром не дал особенно сосредоточиться на сексе. Заснули только под утро, но крепко. А затем решили продолжить встречу уже у Марины, где-то в Подлипках. Еле добрались - сперва на 'трехвагонке' до Лосинки, а затем с пересадкой в Мытищах - до Подлипок. Зашли в какой-то барак типа общежития, не успели распить и бутылки, как ввалились местные ребята, и пошла свалка. Обиднее всего то, что меня же и избили, видимо, сломали ребро, и меня же забрала местная, кажется станционная милиция. Я, наверное, возражал, и они добавили мне тумаков. Я только и кричал, чтобы по ребрам не били. Ночь я просидел в КПЗ, а утром меня отпустили, слава Богу, без последствий, а то могли бы выгнать из аспирантуры. Несколько дней, я то лежал, то ходил перетянутый полотенцем - болел правый бок. К врачу так и не обратился - недосуг было. Хотелось любви и мы с Володей, которого, оказывается, 'бортанула' его Мила, решили добиваться этой любви всеми силами.
      И вот мы как-то вечером, разгуливая близ нашего родного Ярославского вокзала и периодически выпивая портвейн в закоулках, попали под дождь. Дождь был холодный и противный, и мы, взяв ещё бутылку, нашли спасение в клубе работников мукомольной промышленности, или чего-то вроде этого, а в народе - просто клубе мукомола. В кинозале клуба шёл какой-то мультфильм и мы, купив дешёвые билеты, сели на свои места в полупустом зале и продолжали попивать портвейн из горлышка под мельтешение мультперсонажей.
      Вдруг, откуда не возьмись (судьба, наверное!), на стул впереди Володи, в темноте села некая опоздавшая полная девушка в сером плаще. А Володя-то успел вытянуть ноги и положить их на передний стул, так что девушка села, как раз на ноги Володи, хотя места рядом и были свободны. Крики и ругань Володи заглушили блекотанье мультипликационных зайцев и уточек, девушка пыталась отвечать, но на другое место не переходила. В результате, совершенно пьяного Володю вывели работники клуба, а я, притаившись, остался и просидел до конца фильма.
      Дождь на улице прошёл и, выйдя наружу, я тотчас же отыскал полную девушку в сером плаще, из-за которой вывели моего друга. Догнав её, я вступил в разговор.
      - Девушка, вот из-за вас моего друга выгнали из зала, а он так хотел посмотреть этот фильм!
      - А пусть он ноги на чужие места не протягивает, мультфильм, ему, видите ли, посмотреть надо! Место для выпивки искал и всё! А я от дождя спасалась:
      Так, слово за слово, мы познакомились. Жила девушка рядом, в большом доме на Верхне-Красносельской улице. За время, пока я провожал её до дома, она беспрерывно разговаривала, почти не давая мне вставить слова. Похожа она была на совушку - круглое лицо, большие круглые очень светлые глаза, светлые волосы, комплекция - полноватая. Сказала, что работает замом главного бухгалтера где-то на заводе, хорошо зарабатывает, незамужем, и если у меня к ней серьёзные намерения, то мы можем начать встречаться. И зовут её Аней.
      Я всё напрашивался к ней в гости, но Аня подобные претензии пресекла, заявив, что мы ещё недостаточно знакомы для таких визитов на ночь. Но телефон оставила.
      Домой я возвращался по шпалам, так как последняя трёхвагонка уже ушла. Дождь возобновился, я пришёл в общежитие поздно и весь промокший, чем вызвал ворчание уже спавшего соседа Вадима. Я понял, что познакомился с Аней зря, так как она мне не понравилась, и я решил найти Тамару во что бы то ни стало. Поэтому стал предлагать кандидатуру Ани (за бутылку, конечно!) прежде всего, Вадиму, у которого 'дамы' не было. Но он, узнав, что Аня очень разговорчива, знакомиться отказался. Но Володя Ломов, которому я предложил это знакомство, тут же согласился.
      - Вот, а вот я, и врежу ей, значит, за то, что она ноги мне отдавила! - оживился Володя, - а что разговорчивая, то это вот, надо, значит, чтобы её слушали, а я слушать-то, значит, и не буду! Замуж хочет - вот сучка, надо же, и получает хорошо - вот здорово! Женюсь и всё! - громко рассуждал Володя. - Танька со мной, значит, разводится, сучка. Она ещё увидит, как жить без мужа, - Володя явно нервничал.
      Я внимательно посмотрел на него, вспомнил Таню с её соблазнительными формами, и сообразил, что такая перспектива мне на руку. Я замечал заинтересованные взгляды Тани, обращённые на меня во время случайных встреч, и понял, что не будь у неё мужа - моего друга, между нами могли бы завязаться тёплые отношения.
      Володя этим же вечером при мне позвонил Ане, напомнил ей, что с ней говорит 'а вот, человек с отдавленными ею же, понимаешь, ногами:', что я заболел, и, передав ему телефон Ани, попросил развлечь её на время моей болезни. Аня сразу же согласилась на встречу ('вот сучка!' - отвернувшись от трубки, комментировал мне её поведение Володя), он приоделся и пошёл к ней, а домой на ночь уже не вернулся.
       А назавтра он сообщил мне, что в первый же вечер предложил руку и сердце Ане. И остался на ночь, как жених.
       - Она богата, как тысяча чертей, понимаешь, - делился со мной Володя, - нет, если ты жалеешь, что передал её мне - бери обратно. А так - вот Танька, я вижу, что она тебе нравится, можешь подменить меня - не обижусь! Всё равно скоро развод!
      - И Аня так быстро согласилась? - удивился я, - она же тебя не знает совсем?
      - А чем я плох? - улыбался Володя, - и собой хорош, и вот, опять же, кандидат наук:
      Но 'кандидатство' его с треском провалилось. Как-то при очередной пьянке в присутствии дяди Симы, я спросил у Володи какой-то специфический вопрос по тепловозам - по их электроприводу. Я увидел, как дядя Сима пытался перевести разговор в другое русло, но Володя успел ответить:
      - А вот, если рогалики-то опустить, почему бы и нет:
      - Какие рогалики, ты что - пантограф имеешь в виду? - изумлённо переспросил я.
      - Да, а вот у нас - специалистов, он попросту рогаликом называется, - бормотал Володя.
      - Какой рогалик у тепловоза, ты что рехнулся? - возмутился я, - у тепловоза свой двигатель, он не питается от сети!
       Серафим скорчил гримасу и принялся выталкивать Володю в дверь. Но я не отставал:
      - Погоди, погоди, ты же автор учебника по тепловозам, кандидат наук!
      Володя, приговаривая только: 'А вот!' - вылетел в дверь, а я возмущённо спросил у дяди Симы:
      - Так кем же работает Володя?
      Серафим выразил на лице крайнюю степень досады и тихо прошептал мне:
      - Лаборант он, восемь классов окончил, а техникум - техникум не сумел! Какой он к чёрту - кандидат наук! Болтун!
      Володя с 'грохотом' свалился в моих глазах с высоченного пьедестала, и я стал кое-что понимать. Почему они с Таней так бедно живут, хотя Таня сама - крановщица, получает немало. Почему с ним в общежитии почти не считались соседи, даже слесарь Жора держался с ним этаким начальником. Почему, наконец, Таня так легко пошла на развод с ним. Оказывается, он врун и пустомеля с красивой внешностью. А я-то так внимательно прислушивался к его советам! Хорошего же женишка я 'подсуропил' Ане - она, небось, всей его болтовне поверила!
      Но хоть мне и нравилась Таня, а Тамару я решил, во что бы то ни стало разыскать. Найду, получится у нас любовь - хорошо. Не выйдет с Тамарой - через коридор комната Тани, сама же все вечера на кухне топчется - подходи, заговаривай, кадрись!
      
       Царица Тамара
      
      Я гладко побрился, приоделся, надел галстук и после работы в бибилиотеке, со страхом зашёл в здание университета на Моховой и спросил у ребят, где филфак. Узнав, что он на втором этаже, я поднялся и стал заглядывать по аудиториям. Меня окликнула проходящая мимо седая, очень интеллигентного вида пожилая женщина с властным взглядом.
      - Вы ищете кого-нибудь, молодой человек?
      - Да, - смутился я, - ищу преподавательницу английского по имени Тамара.
      - Фамилия-то хоть её вам известна? - спросила дама.
      - Нет, но она такая, экстравагантного вида, одним словом, - пробормотал я, - и попытался жестами изобразить манеры моей знакомой.
      - - Ах, всё понятно, - рассмеялась дама, - это, наверняка, Томочка Грубер! Больше таких, - и она повторила мои жесты, - у нас нет.
      - Дама повела меня по коридорам, заглядывая в аудитории. Заглянув в одну маленькую комнатку, где сидело-то всего человек пять, она поздоровалась с преподавателем, и, прикрыв дверь, сказала мне:
      - Вот здесь та, кого вы ищете. Подождите звонка и встречайтесь. Но Тамара отпустила студентов ещё до звонка.
      - Господи, это вы? - изумилась она, - как же вы меня нашли? Неужели вы зашли к Ахмановой и стали обо мне спрашивать?
      Я решил разыгрывать из себя влюблённого с первого взгляда юношу и говорить соответствующие фразы. А дама, которая искала для меня Тамару, оказалась деканом - Ольгой Сергеевной Ахмановой, или 'Ахманихой', как её прозвали студенты и молодые преподаватели. Ахманова - составитель и редактор английских словарей, многие из которых мне были хорошо известны.
      Мне показалось, что Тамаре очень льстило моё романтическое поведение. Занятия её закончились, и неожиданно она предложила проводить её. Одета Тамара была уже по-другому, но тоже достаточно экстравагантно. Зелёный длинный плащ, зелёный же берет, красные туфли на высоких каблуках. Я заметил, что у неё зелёные глаза и очень тёмные волосы, может даже крашеные. Она разговаривала достаточно громко и как-то восторженно.
      Мы подошли к дому рядом с аптекой на улице Арбат.
      - Здесь живут мои родители - пояснила Тамара, - а знаешь что (мы быстро перешли на 'ты'), зайдём на минутку, я тебя с ними познакомлю, и тут же выйдем. Я кое-что передам маме, и все дела. Только можно я буду тебя называть 'Ник', а то имя у тебя какое-то вычурное.
      - Не съедят же меня её родители, - подумал я и согласился.
      Мы зашли в дом с шикарным старинным подъездом, поднялись на второй этаж, и Тамара позвонила. Дверь открыла моложавая женщина, очень похожая на Тамару, только полнее. Она удивлённо посмотрела на меня, а Тамара сразу же представила меня: - это Ник, племянник нашего декана Ахмановой, мы идём по университетским делам, но решили по дороге зайти к вам.
      Я зашёл в квартиру и поразился её роскоши, я раньше в таких квартирах не бывал. Даже прекрасная квартира моего дяди - известного писателя, не была так богато и со вкусом обставлена. Неожиданно в холл зашёл мужчина в клетчатом пиджаке (оказавшемся пижамой) и галстуке. Он поцеловал Тамару и пожал мне руку, представившись: - Грубер!
       Я назвал свою фамилию; Грубер наморщил лоб и сказал: - Где-то слышал, ваша фамилия мне знакома!
      Потом я узнал, что отец Тамары был начальником Главного управления какого-то военного министерства. Взгляд у него был, я бы сказал, сверлящим. Он посмотрел на меня ещё раз и вспомнил: - Друг моего коллеги профессора Севрука имеет такую фамилию - Гулиа.
      Я заулыбался и пояснил: - Доменик Доменикович Севрук - большой друг моего дяди, и я сам хорошо знаком с профессором, даже бывал у него дома в Химках.
      То, что я близко знаю Севрука - фактически одного из заместителей знаменитого Королёва, человека чрезвычайно влиятельного, произвело на Грубера самое положительное впечатление. Он заулыбался, серые глаза его стали тёплыми, но он всё-таки спросил:
      - А вы дома у него были по делу или просто так?
      - Я докладывал ему мои предложения по бортовому источнику питания на основе супермаховиков - не соврал я.
      - А вы знаете, что французы:- осторожно начал он.
      - - Фирма Аэроспасьяль, - продолжил я мысль, - но там супермаховик другого типа.
       Сказалось-таки чтение книг метрами, я стал настоящим всезнайкой! Грубер был поражён, мама Тамары - Марина Георгиевна тоже.
      - Вот, молодёжь нынешняя, совсем не туда смотрит, не тем занимается, но хорошо, что есть такие молодые люди, как вы, Ник, которые занимаются делами и прославят нашу Родину! - с этими словами Грубер налил в маленькие рюмочки виски и, чокнувшись со мной и своей женой, выпил. Тамаре не налил - отцом он был строгим.
      Мы распрощались и ушли. Тамара была в восхищении - её отец, столь критично относящийся к молодёжи, оказался довольным мною. А уж мама - так всё вокруг меня и носилась.
      - Вот с каким парнем меня судьба свела, - задумчиво произнесла она, всё так нереально, так в жизни не бывает. К чему бы это? - Тамара чего-то не договаривала.
      Так мы дошли до площади Революции и, почему-то, завернули направо, на лестницу, которая перешла в узкий проход. Я решил, что мы выходим на Никольскую улицу (бывш. 25 Октября), но прямо посреди прохода, Тамара остановилась и сказала:
      - Мы пришли, здесь я живу, - и показала на дом слева, прямо напротив мастерской по изготовлению ключей.
       Я никогда не думал, что в этом узком проходе может быть жилой дом, ведь это почти Кремль!
      - Чтож, раз довёл до дому, так заходи - гостем будешь! - пригласила Тамара. Мы поднялись на второй этаж, нависавший над самым проходом. Люди проходили прямо под квартирой, их всех можно было рассмотреть в лицо.
       Тамара задёрнула окно плотной портьерой и только после этого зажгла свет. Квартира была маленькой, но двухкомнатной, со странной планировкой. Повидимому, она перепланировалась под контуры старого дома. Мебели было мало, зато стены увешаны картинами, большей частью любительскими. Полка с книгами, в основном, на английском языке, виднелись и словари. Диван-кровать и рядом - модный тогда торшер. Прихожей почти не было. Тамара отнесла наши плащи в большую кладовку, примыкающую к спальне.
      - Квартиру снимает для меня отец, чтобы я не мельтешила перед ним и не мешала работать. Да и маме так удобнее. Плохо только, что у неё есть ключ от этой квартиры, и она может прийти когда угодно.
      Тамара зашла на кухню, принесла бутылку мадеры и яблоки. Стаканы почему-то поставила чайные в подстаканниках. Видно было, что она 'не в своей тарелке'. Я тоже сидел напряжённо, не зная 'программы' вечера. А ведь было уже около десяти часов.
      Тамара налила вина в стаканы, чокнулась со мной подстаканником и выпила. Я очень любил, да и сейчас люблю мадеру - крепкое, чаще всего девятнадцатиградусное вино с уверенным, надёжным вкусом. Выпили и молча смотрим друг на друга.
      - - Ник, знаешь, я ведь замуж выхожу, - вдруг напряжённо произнесла Тамара и криво улыбнулась. Но жениха своего не люблю, хотя он и очень правильный человек. Он - холодный, и глаза у него, как у рыбы. Ему тридцать пять лет, он - старший научный сотрудник, работает в 'закрытом' институте. Даже не знаю, чем он занимается. Познакомились у подруги на дне рождения, он меня проводил до дома. Не вошёл, хотя я его и приглашала. Потом встретились, пошли в театр. А по дороге из театра он сделал мне предложение. Я даже привела его к родителям познакомить. Маме он вроде бы понравился, но отцу - нет. 'Неживой он какой-то', - только и сказал отец. А отец хорошо знает жизнь и разбирается в людях.
       Я вспомнил сверлящий взгляд 'патера Грубера' поначалу, и тёплый, восхищённый - потом, и подумал, что 'патер' не так уж и хорошо разбирается в людях. Почему-то мне захотелось его так называть - 'патер Грубер'!
      - А ведь ты ему так понравился, с первого взгляда! - казалось, с сожалением сказала Тамара, - и мне тоже, с трудом выдавила она, - и тоже с первого взгляда.'Can I hеlp you?' - только успел сказать ты, а я уже любила тебя. Специально не дала тебе телефона, ни к чему это, думаю, расстались - вот хорошо, ничего не будет смущать меня перед замужеством. И - на тебе - разыскал! Что же мне теперь делать? - Тамара уже выпила стакана полтора мадеры и, грустно улыбаясь, смотрела мне в глаза.
      - Димой его зовут, - предвосхитила она мой вопрос, - сюда он никогда не заходил. Живёт с мамой в Черёмушках, хочет, чтобы я туда переехала после замужества. А эту квартирку, которую я так люблю, советует оставить, перестать снимать, то есть. Близки мы с ним не были - только после замужества это положено, говорит. А вдруг - он или я - ненормальные, что тогда? Заявление уже подали, свадьба через две недели, в ресторане 'Прага' хотим отметить. Дима уже договаривается об этом.
      Я сидел, не в состоянии вставить ни слова. Только подливал себе мадеру из бутылки.
      - Я тебя понимаю, - так же грустно продолжала Тамара, - может быть ты меня и любишь, как говоришь, но ты был бы ненастоящим, фальшивым мужиком, если бы сказал: 'Тамара, бросай Диму, выходи за меня!'. Во-первых, ты совсем не знаешь меня, может я и ненормальная. Во-вторых, ты живёшь на стипендию в сто рублей, а я получаю ещё меньше - ведь я работаю на полставки. Что, будем сидеть на шее у 'патера', как ты его называешь? Стыдно. Хотя, я чувствую, он был бы рад этому, денег у него хватает. Но ты гордый, и не пойдёшь на это. Грузчиком ты работать не будешь, ты слишком любишь свою науку, да и много грузчиком не заработаешь.
      Я вспомнил, как работал грузчиком у Вали. Хорошо, что Тамара знает только о моей аспирантуре и о спорте, а больше ни о чём. Особенно о моей семье в Тбилиси. А то бы не сидеть мне здесь!
      - А сделаю я вот что! - решительно сказала Тамара, подошла к дивану-кровати и начала стелить её, - сделаю я тебя своим любовником, и не буду чувствовать себя жертвой. Почему я должна потерять человека, которого так сразу полюбила, которого судьба мне так неожиданно подарила! Но и мужа иметь, в принципе, нужно, тем более, что он - правильный и хороший человек. Ну, давай, допивай свой стакан, и, как говорят 'у койку!'.
      Я не дал себя дважды уговаривать. Не знаю, нужно ли описывать эту нашу ночь в самом центре Москвы, в самой уютной квартирке, с самой экстравагантной женщиной в моей жизни.
       Надо ли описывать моё состояние в эту ночь? И вот вдруг, просыпаюсь я в середине ночи, смотрю на чудесный профиль едва знакомой любимой девушки, на странные тени на потолке комнаты и слышу голос. В этом загадочном месте - сердце Москвы, смотрю я на потолок, на гуляющие по нему загадочные тени и слышу далёкий громкий голос как бы из-за окна, то есть почти с Красной Площади:
       - Тамара - это твоя судьба!
       Я гляжу на профиль Тамары рядом со мной - она крепко спит и, видимо, голоса этого не слышит. Тогда я (видимо, в силу своей дотошности) тихо переспрашиваю: 'Вот эта Тамара, что рядом - моя судьба?' Голос медленно, как Фантомас, рассмеялся и добавил: 'Нет, это твоя первая Тамара, но у тебя их будет достаточно!'
       Я поразмыслил и логически пришёл к выводу, что если моя судьба - не эта, первая Тамара, то таковой может быть только последняя. Потому, что, найдя свою судьбу, я остановлюсь именно на этой, последней Тамаре. И, как настырный студент, переспрашиваю Голос: 'Тогда получается, что моя судьба - последняя Тамара?' И Голос, как мне показалось, уже раздражённо, ответил: 'Нет, последняя твоя Тамара будет нести корону над головой той, что была до неё!' Я понял, что Голос больше не желает общаться со мной. Тамара 'первая', которая, оказывается, - не моя судьба, тихо спала рядом со мной, не подозревая, какую задачку задал мне Голос.
      Не так уж велик мой опыт сексуальной жизни, скорее очень уж мал, но мне показалось, что Тамара - необыкновенная женщина, ненормальная, как она сама выражалась. Она, если и удовлетворялась любовью, то на очень короткий период, и требовала постоянных повторов. Желание у неё было постоянно, и сил для неё нужно было иметь много.
      Мы стали встречаться почти каждый день, в основном, у неё. Но, несмотря на осеннюю погоду, мы могли экстренно, прямо после университета выехать в парк или ближайший пригород и там 'пристроиться' друг к другу. У Тамары была ещё одна, на сей раз физиологическая особенность - мы могли свободно заниматься нашими делами, просто стоя лицом друг к другу. Запахнёмся в широкий плащ или пальто, обнимемся и легко, особенно, если на ней были юбка или платье, 'любили' друг друга. Никому и в голову не могло прийти ничего криминального, если только не присматриваться.
      Однажды сильный дождь застал нас у Ярославского вокзала, откуда мы хотели отъехать в пригород на электричке, всё для тех же целей. Народу набилось под каменной крышей входа в метро - тьма. Мы со всех сторон оказались сдавлены народом. А Тамаре - невтерпёж. Чтож, обнялись мы, запахнул я её в свой широкий плащ, и занялись 'делом'. Люди вокруг сами толкали нас, сообщая необходимые движения. Ну, ойкнула она подконец, как будто кто-то на ногу наступил, и все дела.
      Даже в 'альма-матер', родном университете в ложе тёмного актового зала, и то пробовали. В пустой курилке того же университета - то же самое.
      - Ну и сняли же мы с тобой стружку! - любила говорить после очередного подвига Тамара.
      Однажды мы заскочили под вечер в парк Горького, ищем укромное местечко, взяли круто налево к Ленинскому проспекту и увидели прямо в парке пустое, уединённое здание, отгороженное забором без дверей. Мы - шмыг туда, и уже было, пристроились, как в глаза бросилась надпись: 'Морг'. Мы - стремглав оттуда. Видимо, это здание относилось к градским больницам, что были неподалёку, но как могло оказаться, что такое специфическое здание никак не отгорожено от парка - непонятно!
      Наступил день свадьбы. Тамара сказала, что видимо, после ресторана она поедет к Диме домой, но жить там не будет. Попытается уговорить его, что будет приезжать сюда несколько раз в неделю. Дескать, пишет диссертацию, и пару-тройку дней в неделю ей нужно побыть в одиночестве для работы. И действительно, Тамара на кафедре была оформлена соискателем у Ахмановой.
      Это было в конце октября. Я не знал, куда девать себя. Вадим уехал по делам в Тбилиси, и я был в комнате один. Я ходил по комнате общежития, по коридору. Водка была, но пить почему-то не мог - не лезла в горло. Я знал, что Тамара любит меня, но ведь спать-то в первую брачную ночь она будет с Димой, то есть с мужем. Я отчётливо представлял себе весь этот процесс, и мне было не по себе.
      В комнатах общежития шла обычная пьянка. Неожиданно, вваливается в комнату мой приятель Толя Кириллов (сыгравший роковую роль в гибели дяди Симы через несколько лет, и сам погибший вскоре), выпивший, с красивой молоденькой девушкой под руку. Девушка была яркой блондинкой в красном коротеньком пальтишке, отороченном белым мехом - настоящая Снегурочка.
      - Познакомься - Кастуся! - представил её Толя, - а это - наш будущий профессор, а, кроме того - самый сильный человек городка, и он постукал меня в грудь кулаком. А затем отозвал в сторону и попросил: 'Будь другом, пусти в комнату на полчасика! Я знаю, что Вадим в командировке - ты один, пусти!'.
      Я пустил 'влюблённых' на мою койку, а сам сел на стол для глажки в коридоре. Нет-нет, но надеялся, что зазвонит телефон в торце коридора, и я услышу голос Тамары. Ну, просто так, может спросит, - живой ли ты ещё? Или - 'Люблю только тебя! Завтра увидимся!' Но телефон хоть и звонил, но всё пьяным голосом, и всё не про мою честь.
      Наконец, Толя вышел из комнаты, закурил и тихо говорит мне: 'Заходи, Кастуся ждёт тебя. Понравился ты ей. Необычный парень, говорит, непохожий на вас всех. Позови, - говорит, - хочу с ним быть!'.
       Я улыбнулся Толе и покачал головой. Тот посмотрел на меня, как на идиота.
      - Не могу, Толя, Конечно, мне она очень понравилась, но я люблю другую! Пусть не обижается!
      А сейчас я думаю - жаль, наверное, что не зашёл к красивой Кастусе. Тем более - 'угощали'!
      Прошёл день, звонка нет. У Тамары в квартире телефона не было. Я оделся и поехал в центр. Был поздний вечер, когда я подошёл к проходу со стороны Никольской. Зайдя в проход, я увидел задёрнутые шторы на окне, а сквозь щели - лучи света. Дома кто-то был. Зайти? А вдруг она с мужем? Притвориться, что ошибся квартирой? Не навредить бы! Я простоял всю ночь в проходе под окном. Попрыгаю, согреюсь немного, и стою, не отводя глаз от окна.
      Как милиция не взяла меня - не знаю. Но ни один милиционер не встретился. А тёмных углов в проходе было тогда - полно! Свет в комнате погас часов в двенадцать. Часов в семь утра стало с трудом светать. Я, не отрываясь, смотрел в окно. Димы я в лицо не знал, он меня - тем более, так что встретить его я не боялся.
      Девять часов утра. Штора распахивается, и я вижу Тамару в халатике. А главное, и она видит меня, почти превратившегося в барельеф. Она машет руками, заходи мол, скорее! Я, как голодный кот на кормёжку, взбежал по лестнице и вошёл в открытую дверь.
      - Ёлки-палки, откуда ты здесь? - удивлялась ещё не отшедшая ото сна Тамара.
      - Я с вечера стою под твоим окном! - почти потеряв голос, отвечаю я.
       - Бедный Ромео! - Тамара приласкала меня, угостила уже разрезанным ананасом и налила ликёра 'Роза' в рюмочку. Я жадно накинулся на фрукту, выпил ликёра и много стаканов воды. Затем опять ликёра. Тамара рассказала, что бракосочетание и свадьба прошли нормально. Что она первую ночь провела в квартире Димы в Черёмушках на улице Гаррибальди.
       - Вы трахались? - давясь ананасом, прохрипел я.
      Тамара зарделась.
      - Давай договоримся, о некоторых вещах не спрашивать! Не твоё дело! Он мне муж, в конце концов! А ты кто?
      Я почувствовал, что вся, какая ещё у меня осталась, кровь, прилила к голове и в глаза. Ярость затмила зрение, и, пережёвывая обжигающий губы ананас, я потянулся к ножу, которым этот ананас резали. Нож был с острым концом и с деревянной рукояткой. Я замер, капли ананасового сока капали из полуоткрытого рта, правая рука остановилась на полдороге к ножу. Тамара всё поняла и застыла на месте. Она поступила правильно. Если бы она кинулась убегать или, наоборот бросилась на меня, чтобы защититься, я обязательно зарезал бы её. Бессоная, сумашедшая ночь, вся в дурных мыслях, нарушила стабильность моей и без того слабой психики.
      Я с минуту сидел так, потом медленно убрал руку назад и прикрыл рот. Выпил ликёру ещё, и просто сказал Тамаре: 'Ложись!' Она покорно и быстро исполнила просьбу. Но сколько мы ни мучились, ничего не вышло. Первый раз в жизни я потерпел фиаско. И хоть очень, невообразимо хотелось спать, я собрал все оставшиеся силы и стал собираться домой.
      - Сегодня я тоже буду ночевать здесь, я взяла у мужа 'отгул' на два дня, - быстро сообщила мне Тамара, - приходи вечером, прямо звони в дверь.
      К одиннадцати часам я был в общежитии, заперся в комнате, спал до семи вечера, потом поел, что нашёл, и поехал к Тамаре. Всё прошло без приключений, дома была она одна, мы немедленно бросились в постель и неистово занялись тем, к чему так стремились оба. Ночь прошла достойно, мы подошли к своим лучшим результатам. Часам к шести мы забылись и заснули. А в восемь часов нас разбудили частые звонки в дверь.
      - Это Дима, мы пропали! - причитала Тамара, засталкивая меня в чулан и забрасывая туда мою одежду. Я едва успел надеть там, в темноте, трусы. Тут дверь открыли ключами, и по голосам я понял, что пришла Марина Георгиевна.
      - Где Ник? - кричала она, - я выследила его, он вечером зашёл к тебе, я не спала всю ночь, а сейчас проверю квартиру. Он здесь, я это чувствую! Распахнулась дверь в ванную, туалет, и, наконец, дверь чулана. Чуть не падая от сердечной недостаточности, я поздоровался с обомлевшей мамашей.
      - Good morning, mammy! - и сделал попытку улыбнуться.
      - Волк! Ник, вы - волк! (хорошо хоть, что не 'монстр'!) - Вы забрались в наш дом, чтобы погубить нас! - патетически восклицала Марина Георгиевна. Если бы папа узнал об этом, он бы умер от огорчения!
      Я с ужасом представил себе разъярённого 'патера Грубера' и порадовался, что навестил нас не он. Я уныло вышел из чулана и стал одеваться.
      - Ты хоть отвернулась бы! - заметила, внимательно смотрящей на меня маме, Тамара, но получила пощёчину.
      Одевшись, я сел за стол, где уже сидели мать с дочерью.
      - Чай подавать? - съязвила Тамара, но мама сухо сказала: 'Да'.
      - Что будем делать? - деловито спросила Марина Георгиевна, прихлёбывая чайку, - я, конечно же, всё скажу Диме.
      - Ты не такая дура, - не боясь пощёчины, скзала Тамара, - ты не сделаешь вреда своей дочери.
      - Хорошо, - неожиданно согласилась Марина Георгиевна, - но могу ли я быть уверена, что вы больше встречаться не будете?
      - Нет! - тихо, но уверенно, сказал я. - Но сюда я больше не приду. Даю слово. Иначе меня здесь от страха кондратий хватит.
      Марина Георгиевна неожиданно рассмеялась. - Спасибо скажи, - она обратилась ко мне на 'ты', что я хоть в дверь позвонила, - а то бы бегали голыми, как в дурдоме, - нервически хохотала Тамарина мама.
      - А честнее - всё сказать Диме, развестись с ним, и пожениться вам по-человечески. Тогда валяйтесь в постели по-закону, хоть весь день! - добавила она.
      Мы вышли из дома втроём, как порядочная семья. Я обогнал женщин со стороны Тамары, быстро поцеловал её в щёчку и шепнул: 'Звони!'
      Мы продолжали встречаться, но уже не так комфортно. На природе было холодно. Иногда я упрашивал Вадима не приходить, допустим, часов до шести вечера.
      - На мою кровать не ложитесь! - мрачно предупреждал каждый раз он и уходил.
      Чтобы не было разговоров, Тамара надевала свой 'мужской' костюм, я сворачивал её женское пальто, клал в сумку, и давал ей свои пальто с шапкой, а сам шёл в плаще. Так мы заходили в 'Пожарку', а в запертой комнате уже разбирались, кто мужчина, а кто женщина.
      Как-то при выходе из общежития нас встретили мои приятели, видные ребята. Мы разговорились, и Тамара, забыв, что она 'мужчина', стала кокетничать перед ними. Ребята удивлённо посмотрели на неё, а потом заметили мне: 'Ты что, на педиков переключился?'
       Шла середина декабря. Как-то договорившись с Вадимом, я уже подходил к 'Пожарке' с Тамарой в моём пальто. Я увидел, что у окна нашей комнаты стоит Вадим и смотрит на улицу. Увидев нас, он жестами приказал нам остановиться. Мы так и сделали. Вадим быстро сбежал вниз и, поздоровавшись с Тамарой, коротко сказал мне по-грузински: - Шени цоли мовида! (Твоя жена приехала!).
      Я почти в шоке повернулся на 180 градусов и кинулся бежать прочь. Ничего не понимая, Тамара бросилась за мной. Совершенно ничего не понимая, за нами с лаем бросилась знакомая дворовая собака. Наконец, отбежав метров на сто, я отдышался и смог ответить на настойчивые вопросы Тамары.
      - Я виноват перед тобой - я женат. Жена приехала и находится сейчас в моей комнате. Это мне сказал по-грузински Вадим!
      Тамара быстро отвесила мне пощёчину, а я почему-то сказал ей 'спасибо'. Она пошла к остановке автобуса, а я - в 'Пожарку' к жене. Вскоре жена увезла меня в Тбилиси на встречу Нового года, но до этого ещё произошли события, достаточно новые для меня.
      В феврале, когда я приехал обратно, зашёл на филфак и застал прямо в коридоре Тамару, разговаривавшую с двумя очень красивыми девушками. Мы кивнули друг другу, и я стал ждать конца разговора. Наконец девушки ушли, а Тамара сказала мне: 'Та, которая блондинка - это Белла, у которой мы познакомились с Димой; та, которая с тёмными волосами - это Галя, внучка твоего любимого Сталина'. Видя, что я встрепенулся, Тамара заметила: 'Я не позволю тебе, жалкому женатику, даже подойти к хорошей девушке. Забудь!'.
      А затем, взглянув мне в глаза, Тамара продолжила: - Ты, как скорпион при пожаре, ужалил сам себя, и теперь тебе - конец. В моих глазах, по крайней мере. Встреч больше не будет! А сейчас пойдём в 'Москву' на 15 этаж и отметим наш развод!
      Мы поднялись туда; в кафе 'Огни Москвы', почти не было посетителей. Мы пили портвейн '777'. Я уверял Тамару, что 'безумно' люблю её, и даже делал попытки перелезть через ограду на балконе, чтобы броситься вниз (сетки на балконе тогда не было). Но Тамара сказала: 'Бросайся, если хочешь, чтобы я поверила тебе, что ты любишь меня 'без ума'!'
      Я был повержен. Тогда я взял ручку и написал Тамаре на салфетке прощальное стихотворение, которое сочинил заранее, предчувствуя наше расставание.
      Стихотворение было в стиле Руставели:
      
       Я уйду по доброй воле,
       Осознав своё паденье,
       Я тебе не нужен боле -
       Не помогут ухищренья!
      
       Тщетно я спасти пытаюсь
       Чувство, мёртвое от яда -
       Что погибло, не рождаясь,
       То спасать уже не надо!
      
       Я ж уйду по доброй воле,
       Буду маяться по свету,
       И на крик душевной боли
       Не найду ни в ком ответу!
      
      Тамара прочла стихотворение, оно ей понравилось; она заметила, что оно похоже на стихи Шота Руставели.
      - Чтож, Шотик, попрощайся со своей любимой царицей Тамарой и больше на моём пути не попадайся!
       Мы поцеловались и разошлись.
      
      
       Белая горячка и голодные пиры
      
      Как я уже говорил, в середине декабря жена увезла меня в Тбилиси. Во-первых, Новый Год приближался, и она хотела встретить его со мной. А во-вторых, обнаружилась причина и посущественней.
      Дело в том, что 'разоблачение' меня в квартире Тамары, а главное - внезапный приезд жены и мой позорный разрыв с любимой женщиной, так подействовали на мою психику, что я перестал спать. Вадим милостиво уступил нам комнату, перебравшись в другое - 'культурное' общежитие, куда ранее перешли жить наши аспиранты, где так и остался в дальнейшем.
      Но, несмотря на комфорт, сон ко мне не шёл. Я был слишком возбуждён, в голову лезли нездоровые мысли; я лежал с открытыми глазами и мучился. Потом решил встать и хоть почитать что-нибудь. Выпил кофе, чтобы взбодриться и позаниматься 'теорией' до утра.
      День прошел как-то сумбурно - я с утра сбегал за выпивкой, познакомил жену с Серафимом и Лукьянычем; мы погуляли немного по заснеженному городку, а вечером выпили снова. Чтобы заснуть, я выпил, как следует. Но сон снова не шёл ко мне.
      Тогда я поднажал на кофе, чтобы добиться какой-нибудь определённости. Но так как после кофе я протрезвел полностью, то опять принялся за водку. И к своему ужасу заметил, что не пьянею. Я выпил всё, что было, но в голове - хрустальная чистота. И я стал понимать, что это всё не просто так, а меня травят. Подсыпают, подливают мне в кофе и в водку какую-то отраву, а потом исчезают. Выбегают из комнаты, как тени и ходят под окном. Ждут, когда я отвернусь или выйду в туалет, чтобы снова забежать ко мне и сделать подлость. Ну, погодите, я вам покажу!
      Был уже восьмой час утра. В окно было видно, как по снегу в сумерках пробежали какие-то серые тени; они иногда оборачивались и злобно скалились на меня.
      - Обложили кругом, сволочи! - подумал я, и осторожно, чтобы не разбудить жену, достал из тумбочки огромный воздушный пистолет, уже переделанный на гладкоствольный мелкокалиберный. Положив на подоконник коробку с патронами, я вставил один из них в ствол, закрыл затвор и, открыв окно, прицелился в одну из теней на улице. Гулко прозвучал выстрел. Тень молча рванулась и исчезла. Я перезарядил пистолет и выстрелил в другую тень, которая тоже безмолвно ускользнула.
      - Вот, гады, пуля не берёт - значит нечистые! - мелькнуло в голове, - что же делать? Обернувшись, я увидел бледное лицо жены позади себя, а в глубине комнаты, прямо на нашей кровати, я заметил нечто такое, чего не могу забыть и по сей день. Это нечто (или некто) был коротышкой, похожим на большое толстое полено, стоявшее на кровати в изголовьи. Полено было как-бы обтянуто чёрной замшей, мягкой и нежной, а в верхней части его горели зелёным фосфористым светом большие глаза. Глаза были спокойными и уверенными, и сам 'он' стоял твёрдо, как забетонированный столб.
      - А вот и 'главный'! - покрывшись холодным потом, подумал я, и, глядя 'главному' в глаза, не раздумывая, выстрелил в него. 'Главный' и не пошевелился.
      Тогда я в ужасе швырнул в него пистолет и со зверинным рёвом кинулся на него. Я кусал его, рвал его на части, а он спокойно и уверенно продолжал смотреть мне в глаза. В комнате вдруг зажгли свет, и я почувствовал, что меня крепко держат за руки. Я рванулся, куснул кого-то, а потом вдруг увидел, что меня держат соседи по общежитию. Лиля трясла меня за плечи и что-то кричала, вся в слезах.
      Увидев, что я пришёл в себя, меня отпустили. Я сел на кровать и оглянулся на изголовье. Там было пусто.
      - А где Главный? - спросил я
      Меня снова схватили. Так продержали меня, уже сколько, не помню. Кто-то успел вызвать скорую помощь, как я понял, с психиатрическим уклоном. В комнату вошли два здоровых мужика в белых халатах, сделали мне укол в вену. Я не сопротивлялся, так как начал понимать неадекватность своего поведения. Вкололи мне, как я узнал позже, аминазин.
      С этим препаратом я ещё встретился и гораздо позже, но действие его я никогда не забуду. При полном сознании, я почти не мог шевелиться. Состояние было, как у животного, тигра, там, или медведя, в которого стрельнули обездвиживающей пулей; по крайней мере, как это показывали по телевизору.
      Мужики подхватили меня под руки и снесли вниз. Усадили, вернее, уложили в машину типа УАЗика, жену посадили рядом, и мы поехали. Минут через сорок (я понял, что мы ехали не в Москву, а в пригород), меня выволокли и затащили в красное кирпичное двухэтажное здание. Немного посидели в коридоре и завели в комнату врача.
       К тому времени я уже соображать начал хорошо, но двигался с трудом. С врачом старался говорить с юмором: перепили, дескать, вот я и решил попугать друзей игрушечным пистолетом. А соседи приняли всерьёз, ворвались в комнату, схватили и ребят этих вызвали.
      - Ну, виноват, я, но не в тюрьму же сажать из-за этого! - заключил я.
      - За хулиганство можно и в тюрьму, - устало ответил врач и проверил мои реакции.
      - Что это мне вкололи ребята? - успел спросить я врача, - сильная вещь, первый раз встречаю!
      - Будешь буянить, встретишь ещё раз! - ответил врач, и взглянул в какую-то бумажку, сказал: 'Аминазин, три кубика двух с половиной процентного раствора с глюкозой - внутривенно!'.
       - А - а, ответил я, - запомню, может, пригодится!
      Меня отпустили под честное слово жены, что она первое время не оставит меня одного. Она ответила, что сегодня же отвезёт меня домой в Тбилиси.
      - Вот так будет лучше! - с облегчением сказал врач.
      Лиля остановила такси и отвезла меня в 'Пожарку'. Собрала вещи, и мы поехали на Курский вокзал. Долго стояли в очереди, но сумели-таки взять билеты на вечерний поезд на Тбилиси - продали разбронированные билеты. Стоили тогда билеты сущий пустяк, сейчас электрички дороже!
      Ехали в плацкартном вагоне, я преимущественно спал, отсыпаясь за две бессонные ночи.
      Про случай со мной договорились никому не говорить; я понял и хорошо запомнил, что же это такое - 'белая горячка', никому не советую, ею 'болеть'!
      Тбилиси встретил нас новогодними хлопотами. Надо сказать, что эти хлопоты были обоснованными - есть было нечего, а стало быть, и закусывать нечем на встрече Нового Года. В Москве особых изменений в продовольственном вопросе я не заметил, да мне было и не до этого - любовь не давала замечать ничего вокруг. А в Тбилиси я воочию увидел, что такое голод, да, да, голод, как, например, в 1946 году и ранее.
      В самом конце 1963 года, да и в первой половине следующего, продовольственные магазины были практически пусты. Особенно волновало народ отсутствие хлеба - в Грузии, да и вообще на Кавказе, хлеб едят килограммами - это вам не Германия! В остальном выручал рынок или 'базар' по-местному, но цены были заоблачными. Но хлеба и на базаре не было - продавали кукурузный 'мчади' (пресные лепёшки), но хлеба они населению не заменяли.
      Новый Год договорились встречать с однокурсниками на квартире у одного из товарищей. Вино, чачу, зелень, лобио, пхали (простите за неприличное название - это всего лишь зелёный кашеобразный острый салат), хули (ещё раз простите, но это сильно наперченный салат из варёной свёклы), и другие разносолы (не буду перечислять, чтобы больше не извиняться!) привезли из деревень. Кур (по-местному 'курей') и другое мясо купили на рынке ('базаре').
      Нам же с женой дали самое серьёзное задание - достать хлеб. Мы устроились в засаде у одной из булочных, по-местному 'пурни', и стали ждать машину с хлебом, которая должна была по 'секретным' сведениям подъехать вечером 31 декабря.
      Наконец, показалась машина. Вот где спорт-то пригодился. Расталкивая голодных людей локтями, я как гиббон, вскарабкался в кузов и стал кидать большие 'бублики' хлеба (а только такой и выпускался то время в Тбилиси) Лиле. Та нанизывала этот хлеб на руку, отражая попытки отнять, или хотя бы куснуть дефицитное лакомство. Вся операция заняла секунды, иначе бы Лилю с хлебом растерзала толпа. Я выскочил из кузова и по головам спустился на землю. Об оплате за хлеб не шло и речи.
      Редко такие приезды машин с хлебом оканчивались без летального исхода. Вот и на этот раз, как мы узнали позже, два пожилых человека были затоптаны насмерть в давке у машины.
      Это в годы-то Хрущёвской 'оттепели', после победы в Великой Отечественной войне, после изобилия 1952-56 годов, погибнуть в давке за хлебом перед самым Новым Годом! Нет, всё-таки 'боюсь я данайцев, даже дары приносящих!', как говорил старик Лаокоон перед тем, как его с семьёй задушили два питона. Поэтому и голосую теперь за кого угодно, только не за коммунистов!
      Чтож, встреча Нового 1964 Года прошла весело. Пили наиболее популярное в восточной Грузии вино 'Саперави', известное тем, что оно окрашивает в красный цвет даже стаканы. Виноград 'Саперави' в отличие от многих других сортов красного винограда, имеет окрашенную в красно-чёрный цвет мякоть. Ведь я не открою, наверное, секрета, если скажу, что не только розовое, но и многие сорта белого вина готовят из красного винограда. Но у тех сортов винограда только кожица - красная, а мякоть - белая или розовая.
      Пили также чачу, приготовленную перегонкой из отжатого винограда - шкурок, косточек - сброженных без сахара. Ели салаты с вышеупомянутыми неприличными названиями, без которых не обходится ни один грузинский стол. Острый перечный вкус этим салатам придаёт особая 'дьявольская' смесь, жертвой которой я когда-то чуть ни стал.
       Очищенные грецкие орехи перемалывают (хотя бы в мясорубке) с особым страшно горьким мелким перцем, похожим на черешню. По-болгарски он называется 'люта чушка', а по-грузински, как и обычный горький перец - 'цицаки'.
      За день-два этот перец 'выдавливает' из орехов масло, как уверяют специалисты, 'своей горечью'. Так вот, это масло капают, буквально одну каплю на блюдо пхали или хули, чтобы эти блюда европеец уже точно не смог бы съесть. Грузины там, абхазы, испанцы, и особенно корейцы, ещё смогут есть такие горькие салаты, а жители 'культурных' стран с умеренным климатом - 'ни в жисть'!
      Однажды я, по-ошибке, утром 'хватанул' глоток такого масла из стакана, приняв его за лимонад. Горло 'замкнулось' тут же, я задыхался, выпучив глаза. Хорошо, люди поняли, в чём дело, и залили мне в рот чачи - вода в таких случаях может только навредить.
      Были хорошие кавказские тосты - за Новый Год, за присутствующих, за хозяев, за родителей, детей, братьев и сестёр, других более дальних родственников, за их друзей и их 'кетилеби' (буквально - 'хороших', видимо, приятелей или тех, кто им приятен, что ли).
      В общем, доходили и до таких тостов, где буквально, признаются в вечной дружбе и любви к человеку, но при этом просят назвать своё имя, так как его просто ещё не знают.
      Мои 'патентованные' тосты 'за любовь до брака, в браке, после брака, вместо брака, и за любовь к трём апельсинам!', а также 'за успех безнадёжного дела!' понятны не были, восприняты они были с настороженным молчанием, и только уже при расставании один из гостей, спросил меня:
       - Зачэм пыт за дэло, катори безнадиожни?
      На что я ему ответил в его же манере:
      - А зачэм пыт за дэло, катори и бэз этого выгорит?
      - Пачему выгарит, пажар, что ли?
      Я кивнул, что действительно это тост про пожарных, захватил со стола, как старый еврей, 'кусок пирога для тёти Брони, которая не смогла прийти', и мы с женой уже под утро пошли домой.
      Моя поездка в Тбилиси была примечательна вот этой встречей Нового Года, и ещё тем, что 15 сентября этого же года родился мой младший сын Леван. Его мама ещё намучается со мной, будучи беременной, об этом я отдельно расскажу.
      Я ожидал, что мой сын станет учёным, спортсменом, писателем, поэтом, журналистом, художником или полицейским, наконец, повторит специальность кого-нибудь из родственников. Но если бы мне позволили назвать миллион специальностей, я бы назвал весь миллион, остановившись на специалисте по внеземным цивилизациям или переводчике с суахили, но не назвал бы его реальной специальности. А стал он:мастером по изготовлению бильярдных столов, этаким бильярдным Страдивари.
      Но я, с моей дотошностью, всё-таки отыскал его предка, который занимался почти тем же. Это был мой прадедушка - отец моей бабушки - Георгий Гигаури, мебельный фабрикант, несостоявшийся 'поставщик его императорского высочества'. Тот самый, которого так подвёл князь Ольденбург, забраковав его огромную партию мебели. Возможно, среди этой мебели были и бильярдные столы:
      В феврале я снова приехал в Москву и простился в кафе 'Огни Москвы' с Тамарой. А в конце апреля с двоюродным братом Димой поехал на празднование Пасхи в Рязань к родственникам. Это были родственники Марии Павловны - тёщи моего дяди, а следоватльно и наши.
      Рассказываю про это путешествие, чтобы показать, как голодала в 1963 -1964 годах вся Россия, а не только Грузия, которую, может статься, Хрущёв хотел наказать, как родину Сталина. Но за что же было наказывать родину Есенина, да и всю Россию, за исключением, пожалуй, только Москвы?
      Ничего не подозревая, мы с братом выехали в Рязань, не взяв с собой никаких припасов. Поселились в центральной гостинице и тут же познакомились с двумя девицами, тоже по их словам, приехавшими из Москвы на празднование Пасхи. Они остановились в номере этажом выше нас. Договорившись отметить встречу у нас в номере (чтобы не повторять московских ошибок с ресторанами и с игроками 'Динамо'), мы спустились в магазин, чтобы взять выпивку и закуску.
      В пустых магазинах на нас посмотрели, как на провокаторов. Мы кинулись в гостиничный ресторан и смогли взять там лишь несколько бутылок залежалого ликёра 'Роза', несколько порций 'мяса кита тушёного' и несколько кусков хлеба нарезанного, ярко жёлтого цвета, крошившегося в руках.
      И мы с девушками пили за знакомство липкий сладкий ликёр, заедали его пахнущим рыбой, несъедобным мясом кита (не путать с кетой!) и крошками жёлтого, похожего на кукурузную лепёшку, хлеба.
      Мы быстро захмелели. Девушка брата (а мы сразу же их 'поделили' - он выбрал себе полную, я - худенькую, поинтеллигентней!), быстро 'свалилась', и мы её положили спать на софу. 'Моя' оказалась выносливее и 'злее'. Мы допили всё, что было, а затем она попросила меня проводить её наверх, в их 'девичий' номер. Чтобы, по её словам, не устраивать 'групповухи'. Я и проводил мою подругу наверх. Её, конечно, вело, но номер открыть мы сумели. Она едва добежала до кровати, кинулась в неё, и вдруг: похвасталась, чем пила-закусывала.
      Признаюсь, что тогда я и сам был близок к этому. Я постоял над телом 'отрубившейся' девушки, несколько минут, соображая, исполнять ли мне свой мужской долг, или нет. Потом решил, что если бы мы только пили ликёр, я бы, пожалуй, этот долг исполнил бы. Но мясо кита, так напоминавшее старую говядину, притом пахнущую рыбой, живописными кусочками лежавшее на подушке в розовом ликёрном 'соусе', отбило у меня всякую мысль о сексе.
      Я вышел из номера, и, не заперев двери, бегом спустился вниз. Хорошо, что дверь была не заперта, и я успел в туалет. Поэтому я ни перед кем не успел похвастаться своей трапезой. Дима спал на своей кровати, подружка его - на софе. Я растолкал её и попросил пройти наверх, присмотреть за товаркой, чтобы та не задохнулась.
      Мы спали до вечера, а утром в субботу в канун Пасхи, собрались к родственникам. Перед уходом нас всё-таки навестили 'подружки' и попросили денег 'в долг'. Мы ответили, что-то вроде 'сами побираемся', и пошли встречать Пасху.
      Вот так мы вели себя в Страстную пятницу! Ничего про всё это я больше не скажу и говорить не хочу. Но одну мысль всё-таки выскажу - такому народу (как мы с братом, разумеется, никого больше я не имею в виду!) - так и надо! Такую жизнь, такого Хрущёва, таких баб, такую выпивку и такую закуску! Кушайте, как говориться, на здоровье, и не жалуйтесь!
      
       Противный Вася и приятная Таня
      
      Между приездом из Тбилиси и поезкой на Пасху в Рязань, как я уже гворил, произошла размолвка между мной и Тамарой. Или, короче, я получил по заслугам и опять остался 'холостым'. И, как я предполагал, наступило время заняться Таней - женой моего друга Володи.
      Но на этом пути мне встретились два обстоятельства - хорошее и плохое. За время моего пребывания в Тбилиси Таня, как и преполагалось, развелась с мужем - это хорошо. Володя так и жил у Ани и в общежити не появлялся.
      А плохо то, что 'свято место пусто не бывает' - у Тани завёлся ухажёр из числа 'салажат' - аспирантов нового призыва - некто Уткин. Он жил в комнате с Васей Жижкиным - инженером-исследователем с математическим уклоном, человеком очень высокомерным, моим вечным оппонентом. Мы с Жижкиным сходились только в одном - оба были не дураки выпить. Но в остальном - сплошной антагонизм.
      Вася был худ, немощен, хотя и задирист. Он ещё тогда терпеть не мог лиц кавказских национальностей, к которым причислял и меня. Ну, а лично меня он ненавидел не только из-за этого. Причины были, и о них я ещё расскажу. Вот из-за этой-то ненависти, он, этот Кощей-Вася, заметив, что я неравнодушен к Тане, а она ко мне, надумал опередить меня. Он успел познакомить Таню со своим 'сожителем' по комнате Уткиным (имя его я позабыл). Лично он сам не стал на моём пути, так как вероятность успеха была близка к нулю. Дамы его не жаловали из-за непонятности его разговоров с математической терминологией, 'теловычитания', и неимоверной заносчивости.
      Когда у меня появилась штанга, я, как и всем, предложил Васе поспорить со мной с хорошей форой в его пользу. Но тот отказался, мотивируя тем, что только тупые и умственно отсталые люди могут поднимать тяжести. А умные, дескать, занимаются соответствующими видами спорта, например, шахматами. У Васи был первый разряд по шахматам, а я не знал даже, да и сейчас не знаю названия фигур. Но в детстве мне как фокус кто-то показал так называемый 'детский мат', и я решил попытать счастья в споре с Васей.
      Вынесли шахматы, поставили на стол для глажки. Я, как неопытный, вытребовал себе право играть белыми. Мы стали расставлять фигуры, причём я механически повторял все действия Васи. Получилось, что короли у нас стояли по одной линии - видимо, так правильно. Я, помня, чему меня учили в детстве, сыграл: первый ход - обычный: пешка е2-е4. Жижкин - как и положено разрядникам, сыграл тоже королевской пешкой. Затем я вторым ходом выдвинул офицера или слона (не знаю, как он там правильно называется!) на с4. Жижкин выдвинул своего коня. Третьим ходом я выдвинул королеву (или ферзя) на h5. Вася задумался и почему-то выдвинул подальше своего правого офицера (или слона). Я заранее торжествовал - Вася был обречён, но пока не понимал этого.
      - Вася, - вкрадчиво спросил я, - а что я тебе буду должен, если проиграю?
      - У нас тариф единый - бутылка! - не задумываясь, выпалил Вася.
      - Тогда беги за бутылкой - ты проиграл! - громовым голосом провозгласил я и поразил ферзём (или королевой) его пешку f7, - мат тебе, Вася! Детский мат от тупого силовика, кавказца, первый раз взявшего в руки шахматы! Если не веришь, что тебе мат, я могу доказать это словесным матом, - скаламбурил я.
      Среди болельщиков стоял гомерический хохот. Жижкин сидел в шоке - он мог 'убить' моего ферзя королём, но становился под удар офицера! Такую досаду и ярость я видел у него впервые. Он побледнел и чуть не кинулся на меня с кулаками.
      - Вася, что я вижу, - с удивлением спросил я, - ты собираешься бить тупого силовика? И при этом надеешься, что ты не рассмешишь публику?
      - Гони трояк! - загудели болельщики.
      Жижкин забежал в свою комнату, выбросил оттуда скомканный трояк и тут же захлопнул дверь. Перворазряднику - и так попасться на детский мат!
      Кто-то из болельщиков сбегал за бутылкой, и мы пили её прямо на столе для глажки, выкрикивая оскорбления в адрес проигравшего, даже пинали его дверь ногами. Вдруг дверь рывком распахнулась и показался Жижикин. На нём не было лица, и на том чего не было, блестели слёзы ярости.
      - Реванш, я требую реванша! - орал он срывающимся голосом.
       - Во-первых, после детского мата реванша не бывает - это навсегда - посмотри правила. Во-вторых, потренируйся в шашки, а шахматы даже в руки не бери! Чмур позорный! - шикнул на него я, и Жижкин пропал.
      Прошло время, Жижкин успокоился и уже не требовал реванша. Но, тем не менее, постоянно говорил о превосходстве математики над другими науками.
      А как раз в то время - что-то с ранней весны 1964 года - на первом этаже нашей 'Пожарки' стали устанавливать большую вычислительную машину для ЦНИИС. Так как она должна была излучать сильное электромагнитное поле, от которого на втором этаже даже ножи вставали 'дыбом', то аспирантов до конца года должны были переселить в другие общежития, а старым и семейным - дать комнаты в квартирах.
      Так вот, уже зная о том, что машина может 'в лоб' решать самые сложные дифференциальные уравнения, я возражал Жижкину, что с появлением машин кончается время 'чистых' математиков, и их место займут прграммисты и операторы.
      Но он всё же настаивал на преимуществах математического ума и подкидывал нам 'технарям' задачки из 'Живой математики' Перельмана, которые я тут же решал, изучив в детстве эту книгу почти наизусть. И тогда я сам решил 'подкинуть' Васе на спор математическую игру, которую узнал от массовика-затейника в санатории в Новом Афоне ещё в 1948 году.
      Играют двое - один называет цифру, другой прибавляет к ней число от единицы до десяти и называет готовую сумму, затем это же делает первый и т.д. Тот, кто первым назовёт цифру 100 - выигрывает. Казалось бы - игра примитивная, да, оказалось, не совсем.
      Вася смекнул, что эта игра как раз для него, и согласился. Собрались вечерком на кухне, поспорили на бутылку. По трояку взяли с нас предварительно, чтобы потом вернуть выигравшему. Начали играть пока для ознакомления. Жижкин назвал число - 37; я говорю следующее - 45, и практически выигрываю, так как что бы ни прибавлял Жижкин к этому числу (от 1 до 10!), следующим я назову только 56, и т.д. - 67, 78, 89 - т.е. такую 'магическую цифру', где второе число было бы больше первого на единицу. А после 89 соперник мог назвать только число от 90 до 99 - и в любом случае я называю 100. Вася вынес из комнаты листок бумаги и быстро составил последовательность от обратного - 89, 78, 67 : и так до 12. Следовательно, кто первым назовёт 12, тот и выиграл. Он ещё раз проверил свои выкладки и смело сказал мне: - Начинай, но чтобы первое число было меньше десяти! - Вася боялся, что я сразу назову 'магическую цифру'.
      - Но такого в условии не было! - деланно возмутился я.
      - А тогда я спорить не буду! - твёрдо стоял на своём Вася, заглядывая в свою шпаргалку.
      - Тогда спор на две бутылки! - потребовал я, поддерживаемый болельщиками.
      - А хоть на сколько! - хвастливо заявил Вася, - всё равно побежишь в магазин ты. Я понял алгоритм твоей примитивной задачки!
       - Тогда слушайте все, - значительно произнёс я, - я называю цифру - 'единица'!
      Жижкин взглянул на свой лист и стал что-то лихорадочно вычислять. Потом густо покраснел и неуверенно сказал:
      - Единицу - нельзя!
      - Почему? - возмутились все, - разве это больше десяти?
      Жижкин швырнул в нас карандашом, скомкал бумажку, и, обозвав всех тупарями, чуть не плача забежал к себе в комнату, заперев за собой дверь.
      Народ явно не понимал в чём дело. Я подобрал бумажку, брошенную Васей, и прочёл по ней весь ряд чисел, которые надо было говорить: 89, 78, 67 и т.д. - до 12. То есть, каждое последнее число было меньше предыдущего на 11. А последнее число - 1, он проставить не догадался. Но если я назвал единицу, то, что бы ни прибавлял Жижкин, следующей я назову 12, и пошло-поехало до 100. Вот он и рассвирепел на свою же детскую ошибку.
      Мы стали трясти дверь и требовать: 'Васька, математик херов, давай вторую трёшку, а то дверь высадим! Ты же народу обещал!'
      Вася подсунул под дверь вторую трёшку, но пить с нами - 'тупарями' - отказался. Нам же лучше - больше останется! Естественно Жижкин возненавидел меня всеми фибрами своей математической души и назло мне познакомил Таню со своим соседом Уткиным.
      Уткин был полным невысоким парнем в очках, типичным школьным отличником, даже стриженым под 'полубокс'. Он по вечерам заходил в гости к Тане 'на чай', причём действительно на чай, выпивкой там и не пахло.
      Я 'подловил' Таню на кухне и завёл разговор - 'про это, да про то'. Она призналась, что Уткин - для неё как подружка, 'толку' от него нет, только время тянет. Я всё понял и пообещал зайти в гости вечером.
      Сказано - сделано, часов в 10 вечера, когда сын Тани Игорёк должен был уже спать, я положил в портфель бутылку модного тогда портвейна '777', свой огромный чёрный пистолет и постучал к Тане. Дверь была не заперта, и я вошёл. Таня с Уткиным сидели за столом и пили чай вприкуску. Я присел за стол со стороны Тани и поставил бутылку.
       - Мы не пьём! - серьёзно сказал Уткин и насупился.
      - А мы пьём! - неожиданно ответила Таня и засмеялась. Уткин откланялся и вышел.
      Мы весело разлили вино по стаканам и чокнулись. И вдруг в незапертую дверь просунулась круглая физиономия Уткина, проговорившая, что это невежливо врываться в чужую комнату, где люди беседуют:Точно, Жижкин накрутил ему хвоста и послал мешать нам. Тогда я расстегнул портфель и вынул чёрный пистолет, о котором в общежитии все знали и помнили ещё с моей белой горячки в декабре.
      Круглая физиономия исчезла, и я по-хозяйски запер дверь. Выпили, поговорили о жизни, о Володе, о нас двоих. Я погасил свет (чтобы в окно не заглядывали с улицы!) и стал валить Таню на кровать. В комнате стояли две узенькие общежитейские кровати, придвинутые друг к другу. На той, которая ближе к стене, уже спал Игорёк. Так что, валить надо было осторожно.
      На Тане был мой любимый бежевый сарафан, обтянутый до предела. Ни одна частичка ладного привлекательного тела Тани в нём не скрывалась. Я стал нащупывать молнию, чтобы расстегнуть её. Но это мне не удалось, а сарафан сидел, как влитый. Удалось лишь немного приподнять юбку, а под ней - конец всему! - были плавки обтянутые ещё сильнее сарафана, и застёжек никаких не нащупывалось. Тщетно я провозился, лёжа на бывшей жене друга, да ещё она и приговаривала, правда со смехом:
      - Уступи тут вам, всё общежитие будет завтра знать!
      Или:
      - Трахаться - смеяться, а аборт делать - плакать!
      Я понял, что сегодня не выйдет ничего, 'путём', по крайней мере, встал, поцеловал Таню и вышел.
      А назавтра Таня - была сама внимательность. Пригласила на утренний чай (действительно чай!), посидели, поговорили 'за жизнь'. Она подготовила Игорька в детский сад - мальчик ко мне хорошо относился, как к другу отца, и не хотел уходить. А, уходя с Игорьком, Таня тихо сказала мне:
      - Ты не обижайся, заходи вечером!
       Я не обиделся и зашёл. Таня была в халатике; он, правда, не шёл ей так, как сарафан, но был, видимо, уместнее на сегодня. Выпили, погасили свет, и я легко повалил Таню на кровать. Игорёк недовольно засопел и повернулся к стенке. Расстегнув халат, я стал искать рукой ненавистные плавки, но не находил их. 'В чём дело?' - не мог понять я. Жижкин был где-то прав - математик бы сразу догадался, а тупарь-силовик - нет. Плавок-то не было! Таня завлекательно похохатывала, пока я тщетно искал их. А потом!
      Потом было то, за что я привязался к Тане так, как к никому до неё. Кроме упругого, сильного, ладного тела, у неё был такой азарт, самозабвение, что-ли, врождённая любовь к мужику и мужскому телу, восхищение им в полном 'формате', что не 'упасть в любовь' (как говорят англичане) к Тане было просто нельзя.
      Игорёк просыпался несколько раз и сквозь сон недовольно ворчал:
      - Нурик, перестань толкать маму, зачем ты бьёшь её?
      На что мы шёпотом отвечали, что это ему только показалось, мы лежим мирно, и вообще, любим друг друга :
      
       В русской армии говорим по-русски
      
       В политехническом ВУЗе, который я закончил, была военная кафедра, где нас учили на сапёров, но лагерей мы не прошли - Хрущёв начал всеобщее разоружение страны. Так я и остался - не офицер, но и не солдат. А тут мною, как всегда невовремя, заинтересовался Московский военный комиссариат. Пришла повестка, и слова 'будете подвергнуты насильственному приводу', содержащиеся в ней, повергли меня в панику. Надо было спасать себя - 'спасаться'. Я запасся справкой из аспирантуры, но, не доверяя советским Вооружённым Силам, я решил не быть годным к службе в них ещё и по здоровью. И был прав, потому что, оказывается, забирали не на солдатскую, а на офицерскую службу, и аспирантура бы не помогла.
      Апеллировать я мог на глаза: левый - 1,5, правый - 3, но это было слишком мало, а, кроме этого, на кровяное давление. Когда я активно выступал как штангист, систолическое давление крови доходило у меня до 150 мм ртутного столба. Но это тоже не ахти сколько.
      Поэтому я, выбросив первую повестку, чуть не сказал 'стал ждать' - с ужасом стал ожидать вторую, а пока купил очки со стёклами минус 11 диоптрий и тонометр - аппарат для измерения давления.
      Очки в мнус 11 диоптрий я стал носить постоянно, пугая окружающих толстенными стёклами - решил привыкнуть к ним. Достал таблицу для проверки зрения - эту 'Ш Б, м н к :' и так далее до микроскопических букв, и выучил её наизусть. Изучил по медицинской энциклопедии проверку миопии (близорукости) по световому пятну на глазном дне.
      С тонометром ничего путного не выходило, пока я не понял принципа его действия. Надувная шина-подушка сжимает артерию, перекрывая кровь в артерии руки, а затем при выпускании воздуха, давление в шине снижается, пока кровь не сможет 'пробить' это давление. Тогда появляются первые 'тоны' в фонендоскопе и первые удары пульса на руке. А до этого я, к своему удивлению, обнаружил полное отсутствие пульса на руке, как будто сердце и не билось.
      - А зачем резиновая подушка, - подумал я, - когда у меня имеются достаточно сильные мышечные 'подушки' - мышцы-антагонисты: двуглавая и трёхглавая (бицепс и трицепс), которые при желании зажмут артерию так, что крови нипочём не пробиться.
      Я попробовал измерять себе давление без надувной резновой шины-подушки, невидимо 'включая' мышцы-антогонисты и пульс, а стало быть, и давление стало пропадать начисто. Таким образом, я мог снизить себе давление до любого, почти смертельного значения, например, до 50 на 30.
      Накачивает, скажем, врач шину, а я параллельно 'включаю' мышцы. Начинает врач выпускать воздух, а я - отпускать мыщцы так, что при 50 мм ртутного столба появляются первые удары, а при 30 мм - затухают. Человека с таким давлением надо не в армию отправлять, а в реанимацию.
      А глаза я натренировал так, что только при стёклах минус 11-12 диоптрий начинал едва видеть первую и вторую строчку выученной наизусть таблицы. Тогда врач пускал мне в зрачок свет и говорил: 'Смотрите вдаль'.
      - Хрена! - про себя отвечал ему я, и огромным усилием воли начинал рассматривать ободок лупы у самого моего носа. Глазные мышцы работали как мои трицепсы и делали хрусталик как можно более выпуклым. Пятно на сетчатке расплывалось - налицо сильнейшая миопия.
      А до осмотра я подготавливал врачей соответствующим анамнезом или беседой о хилости своего здоровья.
      - С каждым годом близорукость всё усиливается, книги у самого носа читаю! Вот что ученье со мной сделало! - это я окулисту.
      - Хожу как во сне, засыпаю на ходу, а если жарко или воздух спёрт - падаю в обморок! - симулировал я сильнейшую гипотонию терапевту.
      Врачам надоело со мной мучиться, и они признали меня негодным к военной службе. Выдали мне документы на руки и сказали: - 'Неси в военкомат сам!'.
      - А если я потеряю? - наивно спросил я.
      - Да ты скорее голову потеряешь, чем эти документы! Они для тебя дороже золота - это твоё освобождение от армии! - посмеялись врачи.
      Я донёс документы до военкомата в целости и сохранности. Только едва не валясь с ног - я не пропустил ни одной пивной по дороге до военкомата.
      Я не стал делать из моих методов секрета и научил им всех страждущих, которых считал достойными избежать военной службы. И эти мои методы помогли почти всем, кого я им обучил. Прослеживая будущее этих людей, я убедился, что не зря давал свои советы - избавясь от армии, они стали достойными, где-то даже известными людьми, приносящими пользу людям и без военной службы. А за советы - простите, но ведь тогда у нас была страна сплошных Советов!
      Но на три дня лагерной военной подготовки или 'сборов' меня всё-таки взяли. Вместе с такими же 'инвалидами', как и я. Эти три дня беспробудной пьянки забыть будет трудно. Помню только, что я, в очках со стёклами минус 11, постоянно спрашивал у офицера, обучавшего нас обращению с противогазом:
      - Товарищ майор, а очки куда надевать - поверх или подниз противогаза? У меня, видите ли, стёкла минус 11, я ничего без очков не вижу. А поверх - очки не лезут, подниз - не помещаются! Боюсь, я без очков по своим стрелять начну!
      Бедный майор потел и краснел, но ничего ответить не мог, кроме одного: 'В уставе не записано!'.
      Но я не отставал:
      - А если не записано, то, что мне - по своим, что ли, стрелять?
      Смеялись так, как на концертах Райкина, даже больше. Я не понимаю, почему такой 'выгодный' сюжет прошёл мимо наших юмористов?
      И ещё - в лагерях я поверил в принципиальность нашего офицерства. Дело в том, что там я познакомился с коллегой по 'сборам', армянином по-национальности. Он узнал, что наш командир - майор, тоже армянин. И решил уйти в город в увольнение без очереди.
      - Вот смотри, - говорил он мне, - я обращусь к нему по-армянски, и он отпустит меня.
      - Ахпер майор! - отдавая честь майору, заорал мой коллега по-армянски, что означало: 'Товарищ майор!'. Дальше должна была следовать просьба об увольнительной. Но майор не дал ему закончить. С невозмутимостью какого-нибудь индейца Виниту, и, не отдавая чести, он произнёс на ломаном русском языке (ибо другого он не знал!):
      - Руским хармим гаварим па руским! - что должно было означать: 'В русской армии говорим по-русски!'.
      Спасибо тебе, безвестный товарищ майор, за принципиальность, и за то, что не пустил своего изворотливого соотечественника в увольнение! Больше бы таких принципиальных офицеров в 'руским хармим'!
      Я с нетерпением ждал моего возвращения в 'Пожарку'. А вдруг Таня уйдёт куда-нибудь 'налево'. Я почему-то постоянно стал ревновать Таню, что раньше у меня замечалось только эпизодически, вспышками.
      Зная как она любит мужиков, я нет-нет, да и представлял её с другим. Мне трудно это вообразить себе сейчас, но говорю по памяти - это невыносимо! В этот раз всё окончилось благополучно, но были моменты, когда только чудом дело завершалось без кровопролития.
      У меня была своя комната (которую Вадим покинул ещё до нового года), а Игорька, видя такой расклад дела, забрала к себе Танина тётка Марина. По счастью она работала в том же детском саду, куда ходил мальчик. Мы были предоставлены себе и пользовались этим сполна.
      В тёплую погоду - это уже в мае-июне, ходили на пруд на Яузе, что был в сотне метров от дома. Купались, выпивали, наслаждались созерцанием друг друга в купальных костюмах. Потом бежали домой, запирались на полчасика, и передохнув - снова на пруд.
      Иногда почему-то Таня уводила меня не домой, а в заброшенный яблоневый сад неподалёку, над Яузой. Мы стелили там наш половичок и занимались тем же, что и дома. Таня смотрела своими светло-голубыми глазами в небо, они сливались по цвету с весенним небосводом, и улыбаясь, пела песню яблоне, что росла над нами, признаваясь ей в любви: Неужели это действительно было когда-то?
      Я был бы неблагодарным, человеком, если бы не упомянул об успехах ещё на одном фронте, пожалуй, важнейшем - научном. За февраль-март-апрель мы подготовили скрепер к испытаниям снова. 'Косу' и все мало-мальски заметные и ценные вещи сделали съёмными, датчики закамуфлировали грязными бинтами на клею. Бульдозер чаще всего отгоняли домой - до полигона было километров пять-семь, и бульдозер проходил их своим ходом меньше, чем за час. В середине мая мы начали серьёзные испытания.
      
       Испытания
      
      По утрам, часов в 9, мы - инженер-тензометрист Коля Шацкий, инженер по оборудованию Лёша Пономарёв, техник-тензометрист Володя Козлов, водитель Равиль Ралдугин и я, садились в автолабораторию и выезжали на полигон к скреперу. Чаще всего мы оставляли бульдозер в сцепке со скрепером, и тогда с нами вместе ехал тракторист - Юрий Маслов. Из всех поименованных я был самым младшим по возрасту, и самая тяжёлая физическая работа доставалась мне. Тем более, я был самым заинтересованным в испытаниях.
      В первый день мы, довольно быстро подключив все датчики к осциллографу, сделали пять-шесть ездок с копанием грунта.
      Скрепер шёл вхолостую, разгоняя маховик и волоча за собой кабель, шедший в автолабораторию. Мы постоянно перебрасывали кабель, чтобы тот не попал под гусеницы трактора. Затем скрепер становился на исходную позицию и по сигналу начинал копать. Ковш опускался, трактор тянул его, и срезаемый грунт медленно заполнял полость ковша. Когда сил трактора переставало хватать, задние колёса скрепера, приводимые от маховика, начинали толкать машину сзади - это было видно по проскальзыванию этих колёс.
      Наконец, заполненый ковш выглублялся, двигатель трактора убыстрял своё тарахтение, и скрепер отъезжал в сторону для разгрузки ковша. Задняя часть ковша поднималась, и грунт высыпался, разравниваясь ножами в передней части ковша.
      Всё прошло, как по-писаному, мы, довольные ворзвращались домой, везя несколько рулонов, записанных осциллографом на специальной фотографической бумаге. Это были самые главные документы испытаний. Проезжая мимо гастронома шофёр сбавил ход.
      - - Что, обмывать будем? - спросил меня старший по испытаниям - Лёша.
      - - Да ну, - окончим испытания, а затем оптом и обмоем, - ответил я, наученный горьким опытом заводских обмывок.
      Наутро, уже в автолаборатории ребята сообщили мне, что фотобумага с осциллограммами не проявилась. Они даже показывали мне рулоны снежно-белой бумаги без единой линии на ней.
      - - Лампа, что ли отключилась в осциллографе, не шлейфы же все вместе сорвались? - удивлялся Коля Шацкий.
      Я сделал для себя важный вывод - успешные испытания надо всегда обмывать с первого же дня. Мы стали заезжать в магазин прямо с утра, и все осциллограммы начали проявляться. Более того, ребята открыли мне секрет, как без всяких испытаний получить документ - осциллограмму.
      Тензодатчик наклеивается на металлическую линейку и через усилитель подключается к осциллографу. Автор, диссертант, в общем - человек, жаждущий документа, рисует на бумаге, какой график ему нужен и ставит бутылку. Любой из нас, а под конец своего обучения в аспирантуре я это делал бойче всех, берёт в руки линейку и, наблюдая за световым зайчиком от шлейфа, сгибая и разгибая эту линейку, строит в точности такой график, какой нужен диссертанту.
      Я лично так помог десяткам аспирантов, в основном, из южных республик. Но сам от такой помощи отказался - мои графики и так получались отличными.
       Кроме осциллограмм нужно было брать пробы грунта по ходу его среза ножом скрепера для последующего анализа в лаборатории. Не менее 20 проб с каждого забоя - срезанного участка грунта. Беда в том, что пробу эту, берущуюся забиваемой трубкой и называемую керном, нужно было парафинировать - опускать в расплавленный тут же в полевых условиях парафин, чтобы грунт не высох, т.е. сохранил исходную влажность.
      Когда я увидел этот керн - диаметром около 3-4 сантиметров и длиной сантиметров в 20, то ассоциативно представил себе, что нам нужно делать вместо этого нудного парафинирования. Мы сели в автолабораторию и поехали к ближайшей аптеке. Там я купил сто пачек презервативов, взяв чек при этом. Презервативы идеально накатывались на керн. Конец мы перевязывали ниткой, и наш керн надёжно предохранялся от высыхания. Трудозатраты уменьшились в десятки раз. Но появились и трудности.
      Первые - пустяковые - в аптеке. На третий или четвёртый день женщина-провизор отказалась отпускать мне презервативы.
      - Это какое-то жульничество, - жаловалась она заведующему. Продаёт он их, что ли? Ведь по сто пачек берёт - это двести штук, что он, за ночь, что ли, их всех использует?
      Но я возражал, что, дескать, я - грузин, человек темпераментный, да и на всю семью беру, так что нам этого скорее мало, чем много. Да и рвутся изделия, сами, небось, знаете, как. А чтобы доказать, что я не спекулирую презервативами, я надрывал пакетики, делая товар непродаваемым.
      Трудности посерьёзнее были в лаборатории, куда мы сдавали грунт на анализ. И хоть вынимать керн грунта из презерватива было несравнимо легче, чем очищать его от парафина, работницы лаборатории брали наши керны недоверчиво: а где, дескать, гарантия, что презервативы-то не использованые? Тогда я показывал сотню пустых пакетиков и чек от покупки сегодняшним днём - мы не успели бы использовать их при всей грузинской темпераментности.
      А третья трудность оказалась самой серьёзной. Чеки от покупки презервативов мы включили в отчёт по испытаниям в местной командировке и сдали в бухгалтерию с другими документами. Через несколько дней главный бухгалтер Архинчеев, пожилой мужчина чукотской внешности, доложил на техническом совете ЦНИИС, что он отказывается оплачивать по чекам за презервативы. 'Трамвайные билеты я оплачиваю, билеты в баню - тоже, мало ли что ещё я должен оплачивать, но презервативы - никогда! Чтобы за ихний разврат государство платило, я не допущу!' И никакие доводы не помогали. Ну и выписали нам премию за эти презервативы и за находчивость, и на этом презервативная эпопея закончилась.
      Сняли мы и фильм по испытаниям скрепера - полную часть - 10 минут на плёнке нормальной ширины. Не забудьте про этот фильм - я с его помощью произвёл социологический эксперимент.
      Мы испытывали скрепер целый июль. Сделали столько ездок, что осциллографной бумаги не хватило. А подконец выезжали просто для удовольствия - брали с собой выпивку, закуску, и устраивались на природе - в рабочее-то время. Тут было несколько курьёзов - чего только ни случается спьяну.
      Жара, солнце палит, просыпаюсь, чтобы выпить пива, и вижу - наш шофёр Ралдугин, прячась от солнца, заснул прямо под тяжеленным ножом-отвалом бульдозера. Ну, ослабни тормоз в лебёдке, или кто-нибудь по ошибке потянет не тот рычаг в кабине, - нож упадет, как в гильотине, и у нас сразу окажется два Ралдугина, но ни одного шофёра! Матюгаясь на весь полигон, я за ноги вытащил рассерженного Ралдугина из-под занесённого над ним тяжёлого ножа-отвала бульдозера.
      Опять же по-пьянке, мы разогнали трактор до недозволенной для маховика скорости и вдруг - резкий хлопок, и со свистом в разные стороны разлетаются осколки. Я уже подумал, что маховик, не приведи Бог, разорвало. А оказалось, что разорвало более слабые обоймы электромагнитных муфт сцепления. Не ранило и не убило никого, но осколки на четверть метра вошли в плотный грунт, ну а с неба падали этакими метеоритами, ещё минут десять.
      Чтож делать, пришлось муфты 'замонолитить' дубовыми клиньями и перевязать толстой проволокой. Теперь маховик был уже намертво связан с колёсами, и отсоединить его от них было нельзя.
      И вот, как-то разогнал Юра Маслов вовсю маховик на холостом ходу, думал отключить потом его от колёс, повернуть трактор и начать копанье в другую сторону. А впереди, метрах в двадцати - Московская кольцевая дорога, только что построенная, без ограждений, но уже с приличным транспортным потоком. А тракториста, то есть Юру Маслова, мы забыли предупредить, что муфты заблокированы. Выключает он муфты, а выключить не может. И толкает скрепер с разогнаным маховиком этот трактор вперёд прямо на Кольцевую дорогу. Пытается Юра тормозить или сворачивать - скрепер своей огромной тягой просто начинает поднимать зад трактора, грозя опрокинуть его через голову. Хорошо, что скорость была малая - с шаг человека. Юра выключает двигатель, спрыгивает с трактора и кричит нам:
      - Что, вашу мать, делать?
      Ребята - ко мне, тоже криком: - Что, профессор, твою мать, надо делать?
      - А хрен его знает, что делать, ума не приложу! - заглушая свист маховика, ору я.
      Скрепер, тем временем, преодолел подъём на кольцевую, и медленно так вытолкнул бульдозер до середины дороги. На дороге - переполох, образовалась пробка, водители с удивлением наблюдали, как прицепной скрепер, который никогда не имел своего двигателя, выталкивает впереди себя бульдозер с неработающим двигателем и без тракториста, на Московскую кольцевую дорогу.
      Наконец, наш скреперный 'поезд' остановился и медленно пополз назад. Хоть бульдозер и стоял уже на кольцевой, но сам тяжеленный скрепер был ещё на подъёме к дороге. И он, разгоняя маховик обратно, пополз назад, увлекая за собой задним ходом и бульдозер, Вот где бы киноаппарат, но его под руками не было!
      После этого случая мы сильно выпили, и я каким-то непостижимым образом оказался самым трезвым. Я уложил ребят в будке автолаборатории, запер её снаружи, чтобы они не повыпадали по дороге, сел за руль машины и поехал по буеракам домой. Я знал, что я 'хороший' водитель, но что до такой степени, не представлял себе. Бедные ребята стучали мне в кабину, но я не обращал внимания. Заезжая в ворота завода, я задел за них и ободрал весь правый бок будки.
      Я ожидал крупного мордобоя, но ребята выползли из будки на карачках и спокойно послали меня в магазин, при этом даже вежливо вручили сумку. Ралдугин стал осматривать ободранный бок машины, остальные сели обратно в будку и стали ждать меня. Я скоро вернулся, неся полную сумку.
      
       Ревность
      
      Таня работала крановщицей в три смены: неделю - в дневную, неделю - в вечернюю, и неделю в ночную смену. Завод, где она работала, я хорошо знал - он был недалеко от нашей 'Пожарки', я даже как-то бывал на самом заводе по делам.
      Таня часто рассказывала про свой цех, там изготовляли стеновые железобетонные панели для домов. Рассказывала о сотрудниках - злом и кляузном бригадире, начальнике цеха с непредсказуемым поведением, который, по словам Тани, пытался принудить её к сожительству. О добром пьянице-такелажнике с татарской фамилией, которую, я уже забыл, и другом такелажнике - Коле, который симпатизировал Тане. Она не могла скрыть, что нравился ей этот Коля, и постоянно рассказывала про него. Глаза её при этом глядели куда-то в бесконечность с нежностью и любовью.
      Я спрашивал Таню, какую роль играю я сам в её жизни. Она отвечала, что я - её любимый человек, любовник, если быть точной. А Коле она просто симпатизирует, и никакой близости между ними не было.
      Однажды, когда Таня ушла в ночную смену, меня одолела ревность - а вдруг она в перерыв или там, когда нет работы, находит в цеху укромное местечко (ночь ведь!) и трахается с этим Колей. Заснуть я не мог, выпил для храбрости, добавил ещё и - пошёл на Танин завод.
      Через проходную прошёл легко - ночью никто посторонний не ходит на завод. Вокруг была тьма и только вдали горело огнями высокое, этажа в три, производственное здание, и оттуда же раздавались звуки вибрирующих прессформ, крана, идущего по рельсам, его сигналов, воздуха вырывающегося под давлением.
      Я нетвёрдой походкой побрёл к зданию. По дороге мне встретился спешащий на выход человек, и я спросил у него, где цех стеновых панелей. Он указал мне на это же здание. Я нашёл дверь и вошёл в цех. Меня обдало сырым тёплым воздухом, запахом жидкого бетона, цементной пылью.
      Мостовой кран был только один - стало быть, на нём Таня. Если не обманула, конечно, что ушла в ночную смену, а не гулять с этим Колей. Я вышел на середину цеха, где в формах вибрировались ещё жидкие панели. Но крановщицы видно не было, кран сновал туда-сюда, а кто им управлял - Таня, или кто другой - неизвестно.
      Я заметил сидящего на какой-то тумбе маленького пожилого человечка, жующего что-то вроде плавленого сырка. Подойдя к нему, я спокойно спросил у него, кто сегодня на кране.
       - Танька, - тихо улыбаясь, ответил он.
      - А кто здесь такелажник Коля? - продолжал я свой 'допрос'.
      Я понял, что это тот добрый татарин, о котором рассказывала Таня. Человек поднялся, и, обняв меня за плечи, отвёл в сторону.
      - Я знаю, кто ты, Таня мне всё о себе рассказывает. Она любит тебя, но у тебя жена где-то на Юге. А Коля - это чепуха, дурость, это чтобы разозлить тебя. Я тебе покажу его, и ты всё поймёшь.
      Татарин свистнул, помахал рукой и тихо позвал: 'Колян!' К нам подошёл маленький, худенький мужичок в серой рваной майке. Лицо его было совершенно невыразительным, из носа текла жидкость, запёкшаяся в цементной пыли.
      - Вот это наш Колян, ты хотел его видеть! - всё улыбаясь, тихо сказал мне татарин.
      Я на секунду представил в своём воображении этого мужичка с Таней в интимном действе. И вдруг мгновенно, совершенно непроизвольно, я схватил Коляна за горло и сжал его так, что у него выпучились глаза.
      - Таньку не трожь, убью падлу! - не своим лексиконом заговорил я. Мужичок заголосил и стал вырываться от меня. Я схватил его за майку, которая тут же порвалась на куски. Колян шмыгнул между колонн и исчез. Татарин держал меня сзади. Я вырвался, схватил арматурину и стал ею размахивать.
      - Всех убью на хер! Где Таня? Устроили здесь притон! - мне показалось, что ко мне возвращается белая горячка, хотя выпил я мало.
      Вдруг, разъярённая как тигрица, Таня хватает меня за плечи и трясёт. Я не узнал её. В какой-то зелёной косынке, грязной робе, лицо в цементной пыли.
      - Позорить меня припёрся? - плача кричала Таня, - нажрался и сюда стал ходить, как Володя! Какие же вы все одинаковые, гады! Ну, увидел Колю, доволен?
      Она повернула меня к двери и толкнула в спину. - Уходи, добром прошу, утром поговорим! А сейчас уходи, не позорь меня!
      Вдруг подскочил плотный, властного вида мужик и стал орать на меня.
       - Это бригадир, - шепнул мне татарин, - уходи лучше, если не хочешь навредить Тане, уходи, пока не напорол беды!
      Я разъярился, повертел в руках арматурину, осмотрел цех бешеным взглядом и сказал, казалось бы, совершенно глупые слова, причём каким-то чужим, 'синтетическим' голосом:
      - Разрушить бы всё здесь, раскидать колонны, сорвать кран на хер!
      Потом повернулся и тихо ушёл домой. Завалился в койку и заснул. А утром проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечи, приговаривая:
      - Проснись, cоня-дрыхуня, хулиган, алкоголик!
      Надо мной было смеющееся лицо Тани - вымытое, накрашенное, надушенное. Она простила меня, она не поссорилась со мной!
      Я мгновенно ухватил её за талию мёртвой хваткой и подмял под себя.
       - Дверь запри! - только и успела пролепетать Таня, прежде, чем её губы вошли в мои. Двери я, разумеется, не запер. Даже потом, валялись на койке, отдыхая, и то дверь не заперли.
      - Ну, увидел Колю, успокоился? - только и спросила Таня. - А бригадир с меня месячную премию снял, чтобы хахалей больше на завод не приводила, - вздохнула Таня.
      Это было в конце апреля. На майские праздники цех не работал. А третьего мая Таня пошла на работу в утреннюю смену и вскоре же вернулась. Оказывается, пока не было людей, в цеху произошёл взрыв. То ли взорвался паровой котёл, из которого пропаривали бетон, то ли какой-то крупный ресивер со сжатым воздухом, но цех был на ремонте и всех отпустили.
      - Самое удивительное то, что мой кран сорвало с рельсов. Такое бывает только, если весь кран приподнимется, или хотя бы одна его сторона. Но что могло приподнять такую тяжесть? Неужто, от взрыва котла? - удивлялась Таня.
      Я вспомнил свои глупые слова ночью в цеху и поразился. Это уже в третий раз - десткий сад сгорел, на целине урожай накрылся, а теперь - взрыв в цеху, и главное - кран сорвался, как я об этом и сказал! Совпадение или закономерность?
      В июне, когда я все дни был на испытаниях, до меня дошли слухи, что вышел из тюрьмы бывший Танин любовник, 'гулявший' с ней ещё до Володи. Таня и про него мне рассказывала, какой он был сильный, волевой и красивый. Попал в тюрьму, выгородив друга. Таня очень страдала, потом вышла замуж за Володю. И теперь этот тип на воле, в нашем городке.
       Однажды я, возвращаясь домой, случайно увидел у магазина Таню с каким-то типом небольшого роста, чуть повыше её. То есть сантиметров на десять поменьше меня; это маловато для сильного красивого человека, каким мне представляла Таня своего бывшего любовника. Они что-то взволновано говорили друг другу, а потом пошли вдоль Вересковой улицы к ЦНИИСу.
      Я мигом забежал домой, зарядил пистолет, спрятал его за пояс, и побежал искать 'гадов'. Я заметил, что от ярости стал как-бы весить меньше - едва касаясь асфальта подошвами, я 'порхал' по дороге. Это мешало мне продвигаться быстро, так как обувь пробуксовывала. Я бегал по немощённым улочкам городка, заглядывая в каждый подъезд.
      Я представлял себе, что я сделаю, если поймаю их. Ему - пулю в лоб, а Таню: Я наступлю ей на одну ногу, а за вторую разорву изменницу на две части. Умом я понимал, что это не под силу человеку, но я так решил, и живыми они от меня не должны уйти!
      Обегав весь городок, я вернулся в 'Пожарку'. Заглянув в зеркало увидел, что у меня в глазах полопались сосуды и белки глаз стали красные, как у кролика. Я дёрнул дверь Тани, и она открылась. За столом, на котором стояла початая бутылка водки, сидела сама Таня, красивая молодая девица крепкого сложения и высокого роста, и тот тип, которого я видел у магазина.
      Таня схватила меня за руку и усадила за стол.
      - Это моя племянница Оля, только сегодня приехала из Мичуринска погостить у меня. А это - мой давний друг Витя, она замялась :
      - Тоже погостить приехал? - со скрытой яростью прошептал я, - так представь же и меня гостям, - посоветовал я.
      - Это мой большой друг: - начал Таня.
      - Не такой уж большой, но покрупнее некоторых, - я посмотрел на неказистую мелкую фигурку Виктора, его широкое лицо, на котором одна за другой менялись ужимки бывалого 'зека'. - А вообще, такой друг называется любовником, а если угодно сожителем, хахалем: - продолжать? - спросил я.
      Витька вскочил и, с ужимками павиана стал прыгать вокруг меня, заложив между пальцев лезвие безопасной бритвы. Я ухватился за спинку кровати, чтобы не упасть, и нанёс ногой сокрушительный удар в грудь бывшего 'зека'. Лёгкое тельце его было отброшено на стенку. От удара ногой в грудь и о стенку спиной, Витька свалился замертво. Мы бросились щупать ему пульс - удары были заметны, зеркало у рта мутнело. Жив, собака!
       - Я вызову скорую помощь! - крикнул я и побежал в коридор.
       - Не надо скорую! - прошептал Витька, обращаясь к Тане, - замотай мне грудь полотенцем, и я сам дойду домой.
      Мы вместе с девушками туго замотали его полотенцем и закололи конец английскими булавками. Видимо, были сломаны рёбра. Витька медленно побрел из комнаты, дошёл до двери, и, обернувшись ко мне, сказал:
      - А тебя я убью!
      Я подскочил к нему, чтобы сделать это первым, но девушки удержали меня.
      - Раньше в тюрьму загремишь, козёл вонючий! - орал я ему из объятий девушек, в полном смысле слова, не своим голосом, похожим на голос Буратино или робота из кинофильмов.
      Витька поковылял вон.
      Я принёс из моей комнаты портвейна, и мы выпили за всё сразу, в том числе и за приезд Оли, которая во все глаза, казалось восхищённо, смотрела на меня.
      - А мы с Витей тебя видели, как ты летал по улицам, глаза красные, морда свирепая! Ну, -говорю я Вите, - давай прятаться, а то поймает - убьёт обоих, он зверски силён , да и пистолет у него огромный! И мы спрятались в подъезде, а ты пролетел в двух шагах от нас: - лепетала Таня.
      Вдруг в дверь комнаты раздались удары ногами. Я кинулся открывать и тут же получил удар ногой в подбородок. За дверью стояли три приятеля Витьки, как потом сообщила мне Таня. Я был в нокдауне и мало что соображал.
      Зато Оля не растерялась. Она мгновенно скинула с ноги приличного размера туфлю на шпильке и нанесла молненосные удары этой шпилькой по головам нападавших. Враги залились кровью. Таня, видя это, оживилась, взяла в руки свою скалку, которую так не любил Володя, и 'добила' врагов. На шум из комнат повыскакивали соседи и добавили своё - они терпеть не могли 'бандита' Витьку и его дружков. Тела спустили с лестницы, как учил это делать Серафим.
      Некоторое время я носил с собой пистолет и нож для самообороны. Но примерно через неделю Таня сообщила мне, что звонила матери Виктора, и та поплакалась ей, сообщив, что её сына снова забрали, и снова несправедливо. Кто-то кого-то зарезал в драке, а Виктор оказался крайним:
      Мне снова стало не по себе из-за своего языка, но я легко пережил это, благо тень Виктора с бритвой преследовала меня все эти дни.
      
       Сплошные стуки в дверь
      
      Мы опять зажили спокойно - ночевали с Таней у меня в комнате, а Оля - в комнате Тани. Игорёк жил у Таниной тёти. Днём Оля ходила по московским магазинам, а вечером мы встречались, ужинали и выпивали втроём.
      Настало время Оле уезжать к себе в Мичуринск, остался один полный день - завтра, и полдня послезавтра. И Таня предложила мне поводить Олю по 'культурным' местам Москвы. Сама она не могла пойти с нами, так как работала в вечер и приходила домой ровно в полночь.
      Мы назначили встречу с Олей среди колонн Большого Театра в шесть вечера. Оля стояла у колонны, как мне показалось, смущённая и тихая. При встрече она поцеловала меня немного не по родственному, но я не придал этому значения. Мы походили по центру, зашли в кафе 'Артистическое', что напротив старого МХАТа (не знаю, сохранилось ли оно сейчас?), выпили немного. Оля, сославшись на усталость, попросилась домой. Я взял бутылку 'Хереса', который нравился нам обоим, остановил такси, и мы 'по-культурному' приехали в 'Пожарку'. Зашли ко мне в комнату и приготовили нехитрую закуску, кажется яичницу и апельсины. Таня была на работе, и мы решили её дождаться у меня.
      Но после выпитого хереса дожидаться Тани мы не стали. Озорные глаза Оли сами определили дальнейшее наше поведение. До прихода Тани оставалось три с лишним часа. Мы заперли дверь, оставив ключ в замке, выключили свет и, не раздеваясь, кинулись в койку. Я не ожидал от восемнадцатилетней провинциальной девушки таких профессиональных поцелуев. В темноте Оля стала ещё на порядок красивее и загадочнее, чем была. Мы начали скидывать с себя всё лишнее, что мешало нам узнать друг друга поближе, как вдруг - требовательный стук в дверь. Мы замерли - для Тани это слишком рано, а другие люди нас не волновали.
      - Нурик, открой, я знаю, что ты дома, дверь закрыта изнутри! - решительно сказала Таня, - а это был именно её голос. Для верности она постучала в дверь ещё раз.
      Делать было нечего. Мы включили свет, лихорадочно оделись, прибрали койку. Оля села за стол доедать яичницу. Я с ужасом открыл дверь, инстинктивно защищая лицо левой рукой. Таня спокойно вошла, села за стол.
      - Вы извините меня, что прервала ваш ужин, - тихо сказала она нам, - но я почувствовала себя неважно и вот пришла пораньше. Я хочу лечь, Оля пойди, пожалуста, в мою комнату - она открыта.
      Олю как ветром сдуло. Таня быстро разделась и легла. Казалось, её била лихорадка. Я снова запер дверь и, опять же, раздевшись, лёг на сей раз с Таней. Мне было ужасно стыдно, я даже потерял голос от смущенья.
      Таня ухватилась за меня так, как будто я проваливался в пропасть. Плача и улыбаясь одновременно, она ласкала меня, что-то приговаривая и целуя меня всюду. Понемногу смущение моё пропало, и наступила ещё одна незабываемая на всю жизнь ночь. Мне, как мужчине трудно понять, какие чувства овладели Таней. На её месте я бы, скорее, отругал и побил неверных мне близких людей, но ей, как русской женщине, конечно же, виднее.
      Наутро, как ни в чём не бывало, мы зашли к Оле и позавтракали с ней. Таня была весела и улыбчива, даже попросила Олю спеть что-нибудь. У Оли оказался красивый низкий и сильный голос, она спела песню, у которой я запомнил только начало:
      'Скоро осень, за окнами август:'
       Потом я слышал эту песню в исполнениии знаменитой Майи Кристаллинской, но тогда в словах песни мне почудился какой-то тайный смысл наших отношений. Плакали все - Таня навзрыд, а я тихо утирал слёзы. Оля пела, широко улыбаясь, но на глазах тоже блестели слёзы. Мы все втроём расцеловались, и Оля ушла, хотя на поезд было ещё рано. Она решила ещё раз заглянуть в московские магазины.
      Мы с Таней опять остались одни. Заглянув друг другу в лицо, снова заплакали - ну, прямо как в индийском сериале! Я понял, как я люблю Таню и как я обидел её. Мы заперли дверь и кинулись в койку. Рыча, как молодые тигрята, мы сбрасывали мешающие нам одежды, не заботясь об их целости. И почти в самый ответственный момент, - нате вам! - стук в дверь. Я готов был соскочить со всего, на чём лежал, но Таня, обняв меня за талию, не дала этого сделать. Ещё несколько секунд, может полминуты: и мы, уже удовлетворённые начали одеваться под непрекращающиеся стуки в дверь.
      - Едрёна вошь, так и склещиться недолго! - недовольно проворчала Таня и громко спросила: - кого чёрт носит?
      Всех мы ожидали - соседей, коменданта общежития Мазину, комиссию по нравственности, наконец, но только не это:
      - А вот, я могу зайти, чёрт возьми, а вот, в свою же комнату? Я в ней, можно сказать, ещё прописан!
      - Володя! - открыв дверь, и, глядя другу в глаза, прошептал я.
       Володю было не узнать. Гладко выбритый, в новом костюме из серого японского трико с заграничной авторучкой в верхнем кармане пиджака. Выражение лица - самодовольное.
      - Ах вы румяные какие, ети вашу мать, ночи не могли дождаться? - издевательски проговорил Володя.
      Я пошёл в свою комнату. Мысль моя после всех этих стуков в дверь работала вяло. Был какой-то выходной день, кажется воскресенье. На работу не пойдёшь, гулять не хотелось. Я боялся, что Володя изобьёт Таню, и сидел напряжённо, готовый прийти ей на помощь.
      И вдруг - крик и плач Тани, звон разбитой посуды. Я в секунду был у её комнаты. Володя стоял уже в дверях и пятился в коридор, а Таня орала благим матом и била свою же посуду. Володя пожал плечами и пошёл ко мне в комнату.
      Мы сели, Володя издевательски смотрит мне в глаза, и я не выдерживаю его взгляда.
      - Чтож, живём с женой друга, трахаем её, понимаешь, а вот, сына моего воспитываем:
      - Молчал бы лучше про сына, сам алименты чего не платишь? - Я знал, что Володя не платил алиментов, так как нигде не работал. - А потом - ты сам посоветовал мне жить с Таней, свидетели есть! Да и я тебе свою бабу - Аньку - уступил! - оправдывался я.
      Постепенно в комнату вошли, постучавшись, два-три соседа. Интересовались у Володи, как живёт, сколько получает.
      - На жизнь хватает, - хвастливо отвечал Володя, подмигнув мне. Он вынул из кармана пиджака красивый кожаный бумажник, отсчитал от пачки десятку и протянул её мне.
      - Сбегай за бутылкой по старой дружбе, - высокомерно сказал он.
      Я так посмотрел на него, что он отвёл глаза и протянул десятку гостям. Её тут же выхватил сосед - Юрка-электрик и помчался в магазин.
      - Жену, понимаешь, трахать могут, а сбегать за бутылкой - нет! - недовольно ворчал Володя.
      Юрка-электрик примчался мигом. Он накупил выпивки и закуски точно на десятку, чтобы не отдавать Володе сдачи.
      - Общежитейские привычки - быдло! - тихо ворчал Володя, раздосадованный такой 'точностью' Юрки.
      - А ты сам давно из этого быдла вышел, казёл? - чуть было не рассвирепел слесарь Жора, но вовремя осёкся, так как выпивка была за счёт Володи.
      Мы выпили, Володя не закусывал и быстро захмелел. Он встал, снял пиджак и, повесив его на спинку стула, предложил мне: 'Давай бороться!'
       Все посмотрели на него, как на сумасшедшего. Я покачал головой.
      - А тогда я предлагаю бороться за Таню, - буровил Володя, - ты победишь - ты трахнешь, ну, а я - то сейчас же пойду к ней в комнату, а вот, и трахну по старой памяти!
      Я подсёк ноги Володе и легонько толкнул в плечо. Он мешком свалился и ударился головой об батарею отопления. Увидев кровь, все поспешно вышли. Володя поднялся, собрал ладонью кровь с головы и размазал её мне на стенке над кроватью.
       - Это кровь твоего друга, запомни! - мрачно сказал он и вышел в коридор. Я выглянул туда и увидел, как он, шатаясь, побрёл к лестнице. Потом я узнал, что его подстерегли ребята, видевшие полный деньгами бумажник, избили и отняли бумажник, где кроме денег были и документы.
       А над кроватью у меня так и осталось размазанное и почерневшее пятно крови моего друга. К зиме нас всё равно всех отселили из 'Пожарки' и пятно больше не будоражило мне совесть.
      
      
       Летние страдания
      
      
      Мы закончили испытания скрепера и перевезли его снова на завод. Требовалось сделать кое-что по мелочи - основательно взвесить машину, определить развесовку по осям, измерить выбег, т.е. время холостого вращения маховика, найти сопротивление вращению колёс и т.д. Осциллограмм было свыше сотни, и их надо было расшифровать, обработать, построить графики, определить их достоверность и выразить математически. Кроме того, тогда было в моде математическое моделирование, и мои руководители решили провести и его.
      В начале августа ко мне в гости приехала жена. Так вот, дала телеграмму - дескать, еду, и приехала. Я встретил её на Курском вокзале и был поражён - Лиля была с достаточно большим круглым животом - беременна. Как же так - а посоветоваться с мужем не надо? Но дело уже сделано, так что - счастливое выражение на лице - и вперёд!
      В общежитии, где я жил в отдельной комнате, Лиле не понравилось
      - Пахнет женщиной! - тут же заметила она. Сдуру я пригласил вечером на ужин, посвящённый приезду жены, Серафима и Таню. Лиля знала о моём друге Володе, но не знала, что они с Таней развелись. Но когда мы выпили, всё выползло наружу. Таня, ни с того ни с сего, разревелась. Серафим стал её утешать, и Лиля всё поняла. Таня выскочила за дверь, я - за ней, догнал её в коридоре.
      - Таня, - трясу я её за плечи, - Таня, не надо сейчас так, я всё как-нибудь улажу!
      Таня повернулась ко мне заплаканным лицом и, улыбаясь сквозь слёзы, пропела:
      - Между нами решено -
       ты за дверь, а я - в окно!
      А Лиля вышла из комнаты и наблюдала эту сцену. Она тут же забежала обратно и тоже - в плач.
      - Я сейчас же уеду, я всё поняла - ты живёшь с этой Таней, женой друга! И как же тебе ни стыдно!
      Я 'успокаивал' Лилю, что Таня и Володя в разводе, но это ещё более огорчило её. Она рыдала и повторяла, что терпеть этого не будет и уедет сегодня же обратно в Тбилиси.
      Тут вмешался Серафим и предложил снять недорого 'квартирку' в Пушкино у его знакомого. Серафим созвонился со знакомым, и наутро мы встретились.
      Это был один из 'ханыг', приходивших к дяде Симе, когда ещё я жил у него в комнате. Мы с 'ханыгой' сели на трёхвагонку, доехали до Лосинки, пересели на электричку до Пушкино, доехали и достаточно долго шли пешком. На окраине Пушкино в сторону станции Заветы Ильича, стояло одинокое одноэтажное деревянное здание с забитыми окнами и дверями. Но одна из дверей не была заколочена, мы в неё и вошли. Маленькая комнатка с забитым окном, к счастью с электричеством. О воде и не помню. Дверь из комнаты ведущая куда-то внутрь - тоже заколочена. Лиля заранее взяла с собой постельное бельё и свои вещи. Мы заплатили какие-то небольшие деньги и остались там. Сам 'ханыга' проживал у сожительницы, где и был телефон.
      Лиля быстро подмела комнату, постелила постель, нарвала цветов у дома, поставила их в банку с водой. Казалось бы, живи - не хочу! Я сбегал в магазин за выпивкой, какую-то еду Лиля привезла с собой. Выпили, вернее, выпил я один, пошли погулять на речку. Достаточно близко протекала, кажется, Клязьма, с лодочной станцией неподалёку. Но вскоре Лиля устала, и мы вернулись.
      Таня не выходила у меня из головы; я попробовал ещё выпить, но получилось хуже, мне стало труднее сдерживать себя. Ничего, кроме Тани, не шло в голову. Было около семи вечера - лечь, что ли, спать? Но мысль о том, что я здесь - а она там, была для меня невыносима. Я почувствовал себя рабом, арестантом в тюрьме, пленным. Даже то, что жена - близкий человек, в таком положении и страдает - не останавливало меня.
      Сейчас мне удивительно это вспоминать, но я способен был на всё, даже на самое худшее (не буду даже говорить об этом!), чтобы оказаться рядом с Таней. Вот, что такое - любовь и страсть, 'амок' Цвейга! Вот какова природа страсти леди Макбет, булгаковской Фриды, и их многочисленных последовательниц и последователей! Любовь гони в дверь, а она влетит в окно!
      Лиля, видя мои мучения, вдруг предложила мне поехать и проведать Таню - а вдруг ей плохо, вдруг она плачет! Понимая, что поступаю подло, я тем не менеее, как был, так и сорвался с места и побежал. Потом, пробежав метров десять, вернулся, поцеловал жену, сказав 'спасибо', и что вернусь к ночи обязательно, стремглав побежал к станции.
      Как я оказался в 'Пожарке' - не помню, кажется, путь от Лосинки до Института Пути я пробежал по шпалам. Но сердце неслось впереди меня, шагов на двадцать-тридцать, я даже видел его контуры передо мной.
      Вот тут уж мне ни под каким видом никого нельзя было застать с Таней! Я гнал эту мысль, как опасную, а ведь всё было к тому. И сидеть бы мне вместо защиты диссертации, и нести грех на всю оставшуюся жизнь, если бы она ещё и осталась!
      К счастью, Таня была одна. Серафим рассказал ей, что пристроил нас в пустой комнате в Пушкино. И вдруг появляюсь я, тяжело дыша, не видя ничего перед собой, кроме Тани.
      - Как, ты оставил беременную жену, одну в этой глуши? - был первый её вопрос. - Поедем сейчас же туда!
       Но я замотал головой и поволок Таню к койке. К счастью, Игорёк опять был у Таниной тёти Марины. Она взяла его к себе на весь период расселения 'Пожарки'. Внизу уже работала вычислительная машина, и все говорили, что излучение её особенно опасно для детей.
       Когда я немного успокоился, было уже часов 11 вечера. Выходить так поздно было бесполезно - пока дойдём пешком до Лосинки, электрички перестанут ходить. Ночь прошла беспокойно, мучили мысли, и чтобы сбить их, я начинал нашу с Таней любовь снова и снова. Прекрасное средство для забвения - и мысли куда-то уходят и боль!
      Утром рано я собрался ехать обратно в Пушкино. Таня решительно заявила, что едет со мной. Потом она пояснила мне - мало ли что могло за ночь случиться с Лилей - одной в пустом доме и беременной к тому же. Вдвоём всё-таки легче.
      Когда мы приехали, а было около десяти утра, Лиля была уже одета (оказывается, она спать не ложилась, ждала меня и боялась выключить свет) и приведена в порядок. Неожиданно для меня, она встретила нас приветливо. Таня даже поцеловала её со словами: 'Слава богу, жива-здорова!'.
      Мы выпили чаю и пошли гулять на реку. Зашли на лодочную станцию, взяли лодку, Таня села на вёсла - она прекрасно гребла. Катаемся, поём песни хором, чуть ли ни: 'Парней так много холостых:' - с юмором и с подначками.
      Вдруг я увидел посреди реки большой прекрасный цветок водяной лилии. Таня подгребла к нему, и я сорвал его. Сорвал - и не знаю, кому давать - так и сижу с цветком в растерянности.
      - Дай ей, - она же твоя жена! - кивнула Таня на Лилю.
      - Нет, лучше дай Тане, - она же твоя любовница! - парировала та.
      - Тьфу, - сказал я и выбросил в воду невинно пострадавший цветок.
      После этого случая настроение упало, мы сдали лодку. Таня стала собираться домой. Я вызвался проводить её. Лиля отпустила. Мы приехали в 'Пожарку' часа в четыре. Настроение гадкое.
      - - Куда это всё нас приведёт - не знаю! - рассуждала вслух Таня, - уж хоть она беременной бы не была, тогда понятно, а так - чёрт знает что получается!
      - У Серафима в комнате 'пир' шёл горой. Я заглянул к нему, мне замахали руками - заходи, мол! Все старые знакомые. Я зашёл, выпил полстакана, запил пивом. И вдруг так 'захорошело', стало так легко, и ушли все, какие были, плохие мысли. Редко так сразу и, я бы сказал, эффективно, помогает водка человеку!
      Я сбегал в магазин, взял две бутылки и зашёл к Серафиму вместе с Таней. Дядя Сима любил Таню за её прямоту, трудолюбие, красоту, за то, что она не фыркала при виде пьяного человека. Да её и нельзя было не любить - я не знал человека из знакомых, который сказал бы о ней плохо.
      Нас посадили вместе - как жениха и невесту посреди стола, спиной к окну. Все чокались с нами и пили за нас. Даже кричали 'горько!'. И вдруг дверь тихо растворяется и появляется : Лиля.
      - Я вам тут не помешала? - спрашивает она скромно и проходит в комнату. Таня мгновенно вскочила и полезла в окно. Я - за ней, держать, второй этаж, всё-таки, и высокий. Все повскакивали с мест, ничего не понимая. Кое-кто бросился к Лиле с угрозами: кто такая, дескать, чего припёрлась?
       Серафим мгновенно подскочил к Лиле, обнял её, закрыв своим телом, и, обернувшись, вытаращив свои белые глаза, сказал грозно:
      - Она - моя! Это - моя прекрасная дама, и кто заденет её, будет драться со мной!
      - Так бы и сказал, а то входят тут без вызова:- раздались вялые возгласы и тут же стихли.
      Мы с Таней и Лилей вышли в коридор. Дамы заперли меня в Таниной комнате, а сами у дверей обсуждают мою судьбу.
       - Мне такой не нужен, - слышу я голос Лили, - бери его себе.
      - А мне на хрена такой, если тебе не нужен! - отвечала Таня.
      - Эй вы, договоритесь как нибудь, а то так я и вовсе один останусь! - кричал из запертой комнаты я.
      Дверь отперли, и эту ночь я провёл с Лилей в своей комнате. Несколько следующих дней мы провели, гуляя по знакомым. Дядя, к сожалению, летом в Москве не бывал, а то бы мы пошли к нему.
      Зашли в гости к Риве и дяде Федулу, нашим бывшим соседям, жившим теперь на Ломоносовском проспекте, остались у них на ночь. Неожиданно встретили на улице тоже тбилисского соседа - Стасика, который уже жил и работал рядом с Москвой - в Щербинке. Он с матерью - тётей Валей (это на которую чуть ни свалился пьяный Вова, висевший на бельевой веревке) снимали где-то в подмосквье дачу с яблоневым садом. Мы - к ним.
       А тут вскоре и мама моя приехала. Оказывается, тётя Валя уговорила её отдохнуть вместе с ней в подмосковье. Вот так неожиданно и оказались мы в компании наших близких тбилисских соседей. А я, сославшись на испытания, остался жить в 'Пожарке', иногда навещая их на даче. Но без ночёвки, ведь к восьми утра мне на завод, без опоздания!
      К сентябрю все разъехались, я проводил Лилю и маму, посадил в поезд, и обещал приехать, когда родится ребёнок. А этого можно было ожидать очень скоро.
      
       Великое переселение
      
      К первому сентября поступил приказ о переселении всех жильцов 'Пожарки'. В экстренном порядке всем постоянным жильцам дали по комнате, а аспирантов переселили на первый этаж бывшего здания поликлиники, где на втором этаже уже жила часть ранее переселённых жильцов 'Пожарки'. Почему-то туда же, но в отдельную комнату переселили и Фёдора Зайцева.
      Тайна переселения Фёдора Зайцева открылась не сразу. Но уж если мы заговорили о ней, то стоит рассказать в назидание холостым мужчинам.
      Фёдор иногда приводил в свою комнату (туда, где стояла штанга, и где был повержен первый силач городка) дамочек. Но так как он очень боялся соседей по коммуналке, то делал это тайно. Тайно запускал даму, убедившись, что соседи сидят по своим комнатам, и так же тайно выпускал. В туалет, если это было нужно, тоже отпускал гостью под своим строгим надзором.
      И вот однажды гостья перепила, что ли, или приболела, но не смогла уйти утром вместе с Фёдором, который спешил на работу. Фёдор и запер её в комнате, а когда пришёл на перерыве (ЦНИИС, как я уже говорил, был в двух шагах от нас всех, жителей городка), то с соблюдением конспирации выпустил невольную пленницу.
      Всё бы ничего, но через некоторое время - неделю или больше, Фёдор учуял в комнате запах канализации. Действительно, в стене проходила эта труба и, решив, что она течёт (ибо запах объективно стоял в комнате), начальство переселило Фёдора в другую комнату. Но злосчастный запах не исчезал, и я тому свидетель, ибо частенько поднимался к силачу потренироваться, да и выпить. Так Федора переселяли уже третий раз, и последним его пристанищем была комната, о которой я уже говорил. Тайна зловонных комнат разрешилась тогда, когда Фёдор случайно встретил на улице ту даму, которую как-то в целях конспирации запер у себя в первой комнате. Пожаловавшись ей на ситуацию с переездами, Фёдор признался в своём бессилии - запах устанавливается в любой комнате, куда бы он ни переезжал. А дама неожиданно спрашивает:
      - А фикус большой ты перевозишь с собой?
      Фёдор подтвердил, что его любимый старый фикус в большой деревянной кадке переезжает вместе с ним. Дама засмеялась и рассказала, что ещё в тот раз, когда Фёдор запер её в комнате, ей 'приспичило' в туалет по большой нужде. Комната заперта, делать нечего, она и вытащила фикус из кадки, справила туда нужду и снова посадила туда растение. Землицу утрамбовала, пригладила - всё в порядке. А запашок-то пошёл! И прочно устанавливался в том помещении, куда прибывал щедро унавоженный фикус!
      Фёдор достал фикус из кадки, сделал ему соответствующую 'санацию', и пить вино в его комнате стало значительно комфортнее! Но хватит о Фёдоре и его зловонном фикусе. Теперь - о более насущных вещах.
      Тане дали комнату на улице Ивовой в доме ? 6 на первом этаже. Это был огромный дом ещё сталинской постройки, самый большой дом городка в то время. В трёхкомнатной квартире проживала пожилая, интеллигентная пенсионерка - тётя Лиза, с двумя кошками - Апой и Сериком, и парень Серёга, который не пересыхал, хотя и работал где-то. И если тётя Лиза сразу прониклась ко мне симпатией, как интеллигент к ителлигенту, то для Серёги я был просто пустым местом, как, собственно, и он для меня.
      Кстати, Серёга скоро изчез с горизонта и вот как (холостяки - насторожитесь!). В гости к нему зачастила худая, жилистая и бойкая девица из далёкого подмосковного посёлка с гордым названием 'Вождь Пролетариата'. Звали её Катькой, но она называла себя 'Ксэ', т.е., видимо, кошкой. Серёгу она называла 'Псэ', т.е. пёсиком, собачкой. Справедливости ради, надо заметить, что Катька называла 'Ксэ' любую женщину, а 'Псэ' - любого мужчину. 'Такая Ксэ пошла, вся из себя!' - вот одна из её ходовых фраз.
      Ксэ регулярно поила Псэ самогоном, который привозила её маменька из глубинки, и угощала квашеной капустой, ведро которой она же привозила каждую неделю. Псэ даже бросил работу и пьянствовал целые дни. В благодарность Псэ ежедневно колошматил Ксэ, но та молча переносила побои. Наконец Псэ и Ксэ расписались законным браком, Ксэ прописалась в комнату Псэ, и следующие же побои были зафиксированы где надо. Псэ исчез с горизонта, как хулиган и тунеядец. Властная Ксэ тут же стала распространять своё влияние на Таню. 'Ксэ так сказала, Ксэ так велела:' Я пропускал всё это мимо ушей, но когда Таня вся в слезах объявила, что Ксэ хочет спать со мной, и более того, Таня дала на это согласие, я не выдержал. Я зашёл к этой Ксэ в гости, после чего она заявила Тане, что спать со мной она не будет, а будет только бодрствовать. 'Спи сама с твоим Псэ!' - разрешила Тане всесильная Ксэ.
      Из сказанного, наверное, стало ясно, что жил, или, по крайней мере, ночевал я у Тани, а занимался наукой, или конкретнее, писал диссертацию в моей новой 'резиденции' по улице Вересковой. Я требовал отдельную комнату, но злодейка Мазина ('комендантша') поселила меня вместе с Лукьянычем в маленькой комнате.
       - Ты и так живёшь у Ломовой, нечего тебе ещё комнату занимать! - решила мою судьбу коварная комендантша.
      - Мазина (не путать с Джульеттой Мазиной!), я всё свободное время потрачу на то, чтобы извести тебя, - пообещал я ей, - жаль только, что его у меня так мало!
      - Видала я таких! - отмахнулась Мазина, но погорячилась. 'Таких' она ещё не видала!
      Серафиму дали комнату в большом доме на площади Рижского вокзала - если смотреть на центр Москвы по проспекту Мира, то этот дом слева. Коммуналка была огромной, но своей обычной клиентуры Серафим в этом доме не нашёл. Мизерной пенсии хватало разве на скудную выпивку, но зато шикарной закуски у Серафима было навалом: цыплята варёные, жареные, тушёные: На поверку, правда, все эти цыплята оказались голубями, которых Серафим ловил из своего окна. На широком карнизе под его окном голуби так и кишели сотнями.
      А Лукьяныч не захотел уходить из общежития. 'С рабочими веселее' - ответил он комиссии, которая предоставляла ему комнату. Так он и остался в общежитии, став моим 'сожителем' по комнате. В той же квартире в соседней комнате жили - мой 'оппонент' Жижкин, Саид Асадуллин по прозвищу 'татарин' и рабочий Опытного завода Матвей (Мотя). А ещё одна комната, в которой стояла койка и шкаф, была резервной. Мазина заперла её и повесила пластилиновую пломбу на дверь.
      Ключ к замку я подобрал тут же и объявил эту комнату своей. Если кому-то на ночь нужно было приткнуться с девицей, то я за бутылку открывал комнату, снимал пломбу, а утром снова запирал дверь, припечатывая пластилиновую пломбу пробкой от принесённой бутылки (на ней было вытеснено название выпускающего её завода).
      Первым открытием в новой квартире был её погреб. Все стены большого погреба были уставлены стеллажами с пустыми бутылками - винными, водочными, пивными. Бутылки тогда можно было сдавать прямо в магазин, в обмен на спиртные напитки. Нам запаса бутылок хватило на неделю сплошной пьянки.
      Тогда в народе ходила притча: большая пьянка - это такая, когда за сданные пустые бутылки можно получить хотя бы одну бутылку водки. Грандиозная же пьянка - это такая, когда за сданные бутылки можно получить столько водки, что за сданные, в свою очередь, бутылки можно приобрести хотя бы одну бутылку водки. Вот и считайте, если хотите - бутылка водки стоила 2,87 рубля, бутылка пустая - 12 копеек. А в погребе у нас были тысячи бутылок, причём мы сдавали и те, которые оставались от выпитого: На этой проблеме математик Жижкин сломал себе голову, причём в буквальном смысле, свалившись по пьянке в тот же погреб, когда полез за бутылками.
      А в это время страну ожидало неожиданное и радостное событие. Как-то рано утром радио-репродуктор, который постоянно бухтел у нас в квартире, произнёс слова, от которых я проснулся и привстал с постели - ':здоровья:освободить Хрущёва Никиту Сергеевича:' от всех постов, одним словом.
       - Хрущёва скинули! - взревел я и пошёл будить всех.
       - Выключи радио, это враги народа мутят, сейчас придут и арестуют нас всех! - по привычке перепугался Лукьяныч, не по-наслышке знавший про аресты.
      Но мы уже по-быстрому оделись, захватили кошельки и - к магазину!
       Было 7 часов утра; магазин открывался в 8. У входа - море народа. Завмаг, пожилой и толстый еврей, уже стоял в домашней пижаме на верхней площадке лестницы, ведущей в магазин, и выступал, как на митинге:
      - Уверяю вас, что водки на всех хватит! Только соблюдайте спокойствие! Мы все рады мудрому решению Партии и Правительства, но громить магазин - не резон! Продавщицы и кассир уже на подходе, сейчас будем открывать!
      На работу вовремя почти никто не вышел, а если и вышли, то 'отмечали' прямо на рабочем месте.
       Через пару дней в магазинах появилось 'всё' - давно забытые народом копчёные колбасы, неведомые сыры, включая вонючий с зелёной плесенью 'Рокфор', бананы, ананасы, манго и финики. Откуда, что взялось? Говорили, что 'разбронировали' военные запасы. Но что, вонючий 'Рокфор' тоже на случай войны берегли?
      Все поносили Хрущёва, который довёл страну до голода и хвалили Брежнева, за считанные дни восстановившего изобилие. Народ ликовал, потекли рекой заявления о приёме в партию. Я злорадствовал свержению 'карлы злобного' - Хрущёва и повесил в нашей с Лукьянычем комнате большой цветной портрет Брежнева, из тех, что в изобилии появились в то время в магазинах. Мазина, увидев огромный портрет на стене, уже разинула, было, рот, но я вежливо переспросил её: 'Вы что-то хотите сказать, Татьяна Павловна?' Она с зубовным стуком захлопнула рот и молча удалилась под хохот жильцов общежития.
      А вскоре мне пришла телеграмма из Тбилиси о рождении второго сына, и я 15 сентября, не откладывая, выехал в Тбилиси. Благо билет у меня, как у железнодорожника (аспиранта головного железнодорожного института!) был бесплатным.
      
       Наука по-кавказски
      
      Когда я приехал в Тбилиси, жена уже вышла из роддома. Все удивлялись, как это - я живу в Москве, а жена рожает в Тбилиси. Я шутил, что семенной материал пересылал в письмах.
      Назвали сына Леонидом, в честь отца жены, погибшего на войне. По-грузински это имя звучит как 'Леван', так мы называем его и сейчас. Лиля с недавних пор работала в Академии Наук Грузии в Институте механики машин и полимерных материалов (да, да именно таким эклектическим названием обладал этот институт!), младшим научным сотрудником.
      Она посоветовала мне зайти туда и побеседовать с начальником её отдела кандидатом наук Гераклом Маникашвили. По мнению Лили, мне в этом институте было самое место. Если кто читал и помнит прекрасную книгу братьев Стругацких 'Понедельник начинается в субботу', то там был описан точно такой же институт.
      Институт был создан, видимо, как кормушка для детей и родственников 'уважаемых' людей из Академии Наук Грузии и других важных организаций. Директором института был пожилой и хилый, как телом, так и умом, Самсон (простите) Блиадзе. Но подлинным 'хозяином' института был вице-президент Академии Наук академик Тициан Тицианович Трили. Ну и имена же были у ведущих учёных института, подстать его названию!
      Трили уже давно был вице-президентом, и его могли переизбрать. Тогда для него уже было уготовано 'тёплое' местечко директора института, с которого не было никакого спроса за его продукцию. Перед каждым переизбранием в Академии Наук, директор - Самсончик, как его называли сотрудники, начинал жаловаться:
      - Ах, устал я, как я устал от этой директорской должности! Нет, кажется, я перейду на начальника отдела, там проще! Попытаюсь уговорить Тициана, чтобы отпустил меня!
      Но выборы проходили, Трили оставался на своём месте, а усталость Самсончика как рукой снимало - до следующих выборов, разумеется.
      Аббревиатура института была сложной: НИИММиПМ АН Грузинской ССР. Когда я спросил жену, как ухитряются произносить это название люди, и что же даёт науке этот институт, Лиля ответила.
      - Между нами - сотрудниками, наш институт называют НИИ Химических Удобрений и Ядохимикатов. Судя по аббревиатуре (которую я не решаюсь привести!), это же самое наш институт и даёт науке! Но если там появится такой человек как ты, то есть с передовыми, московскими знаниями, то он станет подлинным научным руководителем института!
      О, святая простота и наивность! Жить на Кавказе, и не понимать Востока! Рабы им нужны из России, в том числе и учёные рабы, а не руководители! 'Водить руками' или 'руко-водить' они и сами могут, даже с таким умишком, как у старого склеротика Самсончика Блиадзе. А вот трудолюбивые и умные рабы - они нужны всегда - пожалуйста!
      Здесь я выскажу свой взгляд на очень опасное заблуждение русских, а может быть и всех европейцев, в оценке людей с Востока, в том числе и кавказцев.
      Видя, в основном, не шибко высокий научный, а иногда, что греха таить, и культурный уровень этих людей, европейцы полагают, что эти люди убоги умом, бесхитростны, и рады будут служить образованной элите за скромное вознаграждение.
      Как бы не так! Даже если у кого-то из них нехватает культуры (нашей - европейской) и современных научных знаний, то не стоит заблуждаться насчёт их ума. Ум, особенно задний, вкупе со скрытностью, у них имеется, да побольше, чем у иных лиц с европейским менталитетом. Восточный человек осторожен, льстив с начальством, но стоит зазеваться - съест и начальника с потрохами. Не побрезгует ничем: нравственность - в сторону, один расчётец. Методы Макиавелли или Ленина, одним словом!
      Дело в том, что обмануть, не исполнить данного обещания, убить, если дело того стоит - это грех с нашей, европейской точки зрения. А для них важно, кого обмануть или убить - своего человека, или чужака - 'гяура'. Мы же сами, нередко, всю его недолгую жизнь ласкаем и холим поросёнка, даём ему имя, даже целуем его в пятачок, а потом вонзаем нож в сердце! Так вот такими же поросятами или чем-то вроде этого являются и европейцы для азиатов (конечно, очень приближённо и грубо говоря!), и нечего удивляться их поведению среди людей, которых они в полной мере и за людей-то не считают! Племена людоедов в Африке и Полинезии не видят ничего зазорного в поедании и своих сородичей, и иноземцев!
      А наивные европейцы думают, что они облагодетельствовали азиатов, приравняв их к себе. Те-то и не собираются 'приравниваться'! Отношения в точности напоминают лицемерное и лживое поведение вождей Карфагена, да и вообще его жителей, с римлянами. Должны пройти долгие годы совместного проживания и врастания культур друг в друга, чтобы менталитеты хоть как-то сблизились. Есть много примеров, касающихся грузин, армян, турок, китайцев, корейцев и других восточных людей, долго, поколениями проживших в России или Западной Европе, и полностью принявших менталитет этих стран.
      Но в Грузии тех лет, о которых я говорю, этим и не пахло. И хоть по фамилии я - житель Грузии, но по менталитету уже был практически русским. Я никогда не смог бы согласиться на подхалимаж, низкопоклонство, лесть, обман, лицемерие, вероломство, подкуп и прочие атрибуты кавказского менталитета. Поэтому мне не грозило стать там руководителем, а только покорным рабом или непокорным изгоем. Но в те годы ни я, ни моя жена не были достаточно умны и опытны, чтобы понимать это.
      Но, так или иначе, я вместе с Лилей пошёл в её институт - посмотреть, чем там занимаются, и поговорить с её 'шефом' Маникашвили. Благо и институт-то был метрах в трёхстах от дома - близ политехнического института, где мы учились.
      Четырёхэтажное небольшое здание, дворик, через который располагался двухэтажный производственный корпус с мастерскими, боксами, и лабораториями, на втором этаже которого находилась лаборатория Маникашвили..
       Первым делом я зашёл в мастерские, так как всегда питал большую слабость к 'железкам'. Вход был совершенно свободным, но в проходе толпились какие-то сомнительные личности, похожие на крестьян. Они что-то передавали мастерам и забирали от них.
      - Гири облегчают, - пояснила Лиля, - отбою от них нет! Наши мастерские только на базары и работают. Мы 'приписаны' к ближайшему - Сабурталинскому базару.
      Я заинтересовался 'облегчением' гирь. Торговец, он же крестьянин, передавал мастеру обычно целый набор гирь-разновесок, и говорил, на сколько их надо облегчить. Токарь зажимал в патроне гирю, высверливал в ней отверстие, а конец забивал металлической же пробкой, которую затирал вместе с гирей. Пробка сливалась с материалом гири и становилась незаметной. Но процентов на 5-10 гиря уменьшалась в весе. Продавец платил мастеру деньги и уходил довольный - 'надувать' покупателей. Деньги же делились между самим мастером и руководством разного ранга. Работа шла бойко, в охотку, без окриков и принуждений. Труд здесь был не обязанностью, а в радость!
      Мы пошли дальше. У одного из боксов толпилось несколько человек, среди которых Лиля узнала и директора - Самсончика Блиадзе. Маленького роста сутулый человечек с реденькими серыми волосами, стоял в самом центре толпы и что-то пояснял ей. Но толпа мотала головами и отказывалась понимать его:
      - Ар шеидзлеба, батоно Самсон! (нельзя, господин Самсон!).
       Мы протиснулись поближе и увидели следующее. В бокс для испытаний двигателей затаскивали стенд, имевший в своём составе весы с длинной линейкой, по которой перемещалась гиря, как у медицинских или товарных весов. Так вот эта длинная линейка не помещалась в боксе - упиралась в стену. Что делать? Вызвали директора Самсончика.
      Мудрый директор тотчас же нашёл решение - согнуть линейку под прямым углом, чтобы стенд поместился. Но пользователи стендом не соглашались - дескать, весы не будут показывать то, что надо. Директор настаивал на своём - ведь длина-то линейки останется прежней, в чём тогда дело? Ему пытались объяснить, что момент - произведение силы на кратчайшие растояния до оси - изменится. Но директор продолжал настаивать, повторяя, что длина линейки-то останется прежней.
      Мне показалось, что я попал либо на съёмки комедийного фильма, либо в дурдом. Я хотел вмешаться, но Лиля одёрнула меня: 'Не порть отношений с директором!'. Я посоветовал ей передать сотрудникам, чтобы они не отпускали своего директора в город одного - или потеряется, или улицу не сможет перейти с таким интеллектом.
      Мы поднялись на второй этаж в лаборатории. В нос ударил запах горелой пластмассы.
      - Это лаборатория полимерных материалов, - пояснила Лиля. Сейчас очень модны металлоорганические соединения, так вот они натирают напильником опилки свинца и текстолита, пытаясь их сплавить в тигле, чтобы получить металлоорганику. Свинец-то плавится, а текстолит - горит! Вот ничего и не выходит! Только вонь стоит! - жаловалась Лиля.
      Я окончательно понял, что нахожусь в дурдоме, только научной направленности. Сейчас выйдет из дверей Эйнштейн подручку с Аристотелем, а за ними - Галилей. Но вышел: Геракл, простите, Маникашвили, и, улыбаясь, провёл нас в свою лабораторию. Он, оказывается, наблюдал за нами из окна.
      - Чем они занимаются - стыдно сказать! - возмущался Геракл - маленький полный мужчина, постоянно потиравший себе ладони.
      Я хотел, было присоединиться к мнению 'батоно Геракла', но Лиля толкнула меня в бок - не критикуй никого - завтра будет известно всем!
      'Батоно' Геракл повёл меня по лаборатории, показывая, чем они занимаются. Две проблемы стояли перед лабораторией - измерение крутящих моментов и создание образца работающей волновой передачи. Чтож, проблемы, действительно, насущные, вроде металлоорганических соединений, смотря только, как их решать. Маникашвили подвёл меня к стенду. Там стояла коробка передач от грузового автомобиля, и задачей было измерить крутящий момент на первичном валу, который шёл от двигателя.
      - Это архиважная задача, - горячо убеждал Маникашвили, - её поставил шеф - батоно Тициан. Мы разрежем первичный вал, вставим туда мерную месдозу с датчиками, и будем снимать электрические сигналы с них, - пояснял Геракл устройство всем известного моментомера.
      - А как снимать сигналы с вращающегося вала - переспросил я Геракла, - ведь это самое трудное?
      - Ты попал в точку! - Геракл перешёл со мной на 'ты' и попросил обращаться к нему так же, - это очень трудно, нужны ртутные токосъёмники! А они опасны - это беда!
      Я вспомнил, что успел узнать об измерении моментов, когда читал книги метрами.
      - Батоно Геракл, - спокойно сказал я ему, - задача твоя решается очень просто. Не надо ничего резать, да и дел-то - с гулькин нос!
      - С чей нос? - озабочено переспросил Геракл, - Кто такой Гулька? Уж не ты ли сам себя так называешь? Но твой нос не так уж и мал!
      - Нет, батоно Геракл, это русская присказка, она означает, что чего-то мало, в данном случае дел. Гулька - это голубь!
       - Видишь, косозубые колёса на валах - они создают давление на подшипники, пропорциональные крутящему моменту. Подложи под подшипник неподвижную месдозу, хотя бы трубочку с маслом и снимай обычным манометром давление - это и будет крутящий момент!
      Геракл аж рот раскрыл от удивления и восторга.
      - Но нам на эту задачу пять лет финансирования выделили! Как же мы теперь скажем, что она так легко решается? Батоно Тициан убьёт меня!
      - Уважаемый Геракл, - пояснил я, - сперва разрежем вал, поставим месдозы, - пройдёт год; ещё год будем искать токосъёмники; ещё год - доказывать, что они неточны и опасны; один год уже прошел на размышления, а на пятый год выдадим уже готовую и испытанную 'новую' конструкцию!
       - Ты - гений! - вскричал Геракл. Как жаль, что Виктор Иванович Бут в Москве, он поехал по институтам узнавать про моментомеры. Вот он бы обрадовался!
      Виктор Иванович Бут - единственный русский в отделе - самый грамотный, но немолодой инженер, который вёл всю научную и конструкторскую работу. Он поехал вместе с заместителем директора Топурия в Москву, как раз по вопросам измерения моментов.
       А в это время директор Самсон Блиадзе, закончив, видимо, гнуть линейку у весов, зашёл в сопровождении свиты в отдел Геракла. Мы были в стороне, а директора навытяжку встретил заместитель Геракла - Гиви Перадзе.
      - Где Виктор Иванович Бут? - спросил его директор.
      - Топурия и Бут в Москве! - громовым голосом отрапортовал Гиви.
      Директора чуть не хватил удар:
      - Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? - выговаривал он Гиви (Гиви-то произнёс свою фразу не только громко, но и слитно!) - Ну, хорошо, может Топурия и критикуют в Москве, значит заслужил, но зачем выражаться так грубо?
      Мы с Гераклом задыхались от смеха.
       - Батоно Геракл, объясните ситуацию, где Виктор Иванович? - обратился к нему директор.
      - Я же сказал, что Топурия и Бут:- обиделся Гиви, плохо понимавший смысл сказанного им.
      - Молчи, Гиви, - перебил его Геракл, - дело в том, что Топурия взял с собой Виктора Ивановича в Москву в командировку. А Гиви лучше бы сказал это по-грузински, видите, как неприлично по-русски выходит. - Гиви, - продолжал Геракл, - но ты же мог сказать: 'Бут и Топурия в Москве!'.
      - Нет, начальника надо называть первым, подчинённого - вторым! - невозмутимо декларировал Гиви.
      Инцидент, лишний раз подтвердивший, что я нахожусь всё-таки в дурдоме, был исчерпан.
       Осталась вторая проблема отдела - волновая передача. Модель её была зажата в токарном станке, но дела с ней были ещё хуже, чем с моментомером.
      Дело в том, что волновая передача содержит так называемое гибкое колесо, в которое вставлен распирающий его кулачок-подшипник. Кулачок-подшипник быстро вращался, и если гибкое колесо было не так уж гибко, допустим, стенка колеса была излишне толста, то это колесо, попросту, ломалось за несколько минут. Как гвоздь, который начинают гнуть туда - сюда.
      Беда Геракла была в том, что колесо он взял излишне толстым - для прочности. Его делали из самых дорогих и прочных сталей, но проходило пять-шесть минут работы, и колесо, нагревшись почти докрасна от деформаций, лопалось. Этот вопрос даже рассматривали на Учёном Совете института и сделали Гераклу внушение. Год потратили на волновую передачу, а долговечность - всего шесть минут!
      Я, увидев, какой толщины колесо, от души пожалел бедный токарный станок, который вынужден был деформировать и ломать колесо, греясь сам от натуги. Толщина колеса была миллиметров пять.
      Я подозвал токаря - его звали Мурман, - и сказал Гераклу: - прикажи, пусть сточит четыре миллиметра и оставит только один!
      Геракл изумился: 'Тогда колесо сломается мгновенно!'
      Пришлось гнуть перед Гераклом гвоздь и лезвие бритвы. Гвоздь выдержал десять изгибов и сломался. Бритву можно было сгибать до турецкой Пасхи, т.е. до бесконечности.
      Геракл хоть сомневающимся голосом, но приказал Мурману: 'Точи!'
      Мурману было всё равно, он и сточил четыре миллиметра, оставив один. Вставили в колесо кулачок и включили станок. Геракл отошёл от станка и зажал почему-то уши. Но колесо и не думало ломаться. Как завороженные смотрели сотрудники лаборатории на то, что с треском ломалось уже через пять минут. Станок крутился полчаса, час - колесо даже не грелось!
      - Батоно Геракл, давайте на ночь оставим, пусть крутится! Я обещаю - год будет крутиться, не меньше! - посоветовал я.
      Геракл отвёл меня в сторону и тихо сказал на ухо:
       - Ты был прав с моментомером, и мы так же поступим с волновой передачей. Будем постепенно повышать её долговечность и к пятому году дойдём до нужного срока!
      
       Лучше - одним другом больше!
      
      Ещё не проведя даже испытаний скрепера, я понял, что использование маховика на этой машине - незаметная часть того, что может дать маховик в технике. Электростанции, например, работают и днём и ночью, а потребляется энергия, в основном, днём. Накопив энергию в большой маховик ночью, можно было бы использовать эту энергию днём. Но здесь нужен уж очень большой маховик.
      Но оказывается гораздо больше энергии, чем вырабатывают все электростанции мира, потребляют автомобили. Вот пишут и говорят о том, что, дескать, когда будет ёмкий накопитель энергии, тогда проблема массового электромобиля будет решена. Всё это обман и сплошное надувательство!
      Ну, будет ёмкий накопитель энергии, да он и есть уже - современные супермаховики накапливают полкиловатт-часа в каждом килограмме своей массы. Это больше, чем нужно для силовой установки автомобиля, а где электромобиль? Да дело в том, что будь электромобилей много, то их заряжать будет не от чего. Не хватит всех электростанций мира, даже если от них отключить все остальные потребители: сидеть в темноте и только заряжать электромобили.
      Поэтому в первую очередь надо научиться сокращать расход топлива на наших обычных автомобилях с двигателями. Как вы думаете, какую часть топлива полезно использует автомобиль? Или, выражаясь научно, чему равен КПД двигателя на автомобиле? Во всех учебниках написано, что этот КПД у бензиновых двигателей - 25%, а у дизельных - до 40%. А слабо проверить самому?
      Проедем в городе на той же 'Волге' 100 километров и израсходуем 12, а то и 14 литров топлива. А потом поделим реальный расход энергии, затраченной на перемещение массы около 1 тонны на колёсах на 100 километров пути, на количество энергии в израсходованном топливе и получим около 7%. Вот чему равен реальный КПД двигателя на автомобиле - он почти такой же, как у паровоза!
      Высокий КПД у двигателей - до 40%, а у так называемых топливных элементов - перспективных источников энергии - вообще до 70%, бывает только тогда, когда эти источники отдают энергию в самом эффективном, оптимальном режиме. Обычно же двигатель бывает сильно недогружен, ну часто ли вы полностью, до пола, нажимаете на педаль акселератора (в простонародье - 'газа')? А у топливных элементов - нооборот, чтобы развить мощность, например, для обгона, этими 'элементами' нужно заполнить весь кузов автомобиля.
      Автомобилю нужен накопитель, 'банк' энергии, который отбирал бы энергию от двигателя или топливных элементов при их максимальном КПД, а отдавал бы машине - по потребности. Но такой 'банк' уже есть - это супермаховик. Хватило бы супермаховика массой в десять килограммов, чтобы обеспечить таким 'банком' от легковушки до автобуса, но экономичного автомобиля с таким банком что-то пока не видно.
      Вот такие размышления привели меня тогда к выводу, который теперь уже ни для кого не является откровением. Такому экономичному автомобилю с 'гибридным' источником энергии (помесь двигателя с накопителем) нужна особая бесступенчатая трансмиссия - вариатор, связывающий колёса и маховик с двигателем.
      Мечта о таких автомобилях заставила меня заняться проблемой вариатора. И вскоре такой вариатор был придуман - не буду вдаваться в подробности его устройства - оно достаточно сложно. Как положено, я подал заявку на изобретение, и, уже не доверяя принципиальности 'эксперта от предприятия' решил проследить путь заявки. И вот судьба - заявка опять пришла во ВНИИСтройдормаш, но уже другому специалисту - тому самому Борисову, который применил маховик на экскаваторе. Помните, о нём упоминал Вайнштейн, когда поминал 'добрым словом' родной ВНИИСтройдормаш?
      И вот я, с тяжёлыми воспоминаниями о ВНИИСтройдормаше, поднимаюсь по винтовой лестнице в кабинет Сергея Михайловича Борисова - начальника отдела экскаваторов. И вместо глухого крючкотвора в огромных очках на носу бабы-Яги, меня приветствует высокий красивый человек славянской внешности с огромными серо-голубыми глазами. Сергей Михайлович, пристально всматриваясь в меня, ещё юношу-аспиранта, как будто чувствовал, что лет через тридцать я стану его преемником совсем в другом месте и на другой должности. Лет десять ещё мы будем ближайшими сотрудниками и хорошими друзьями, а через сорок лет я поцелую его в лоб, провожая в вечность. Но тогда Сергей Михайлович был в расцвете сил и творчества; он уверенно объявил мне, что ему нравится моё изобретение и он даст на него положительный отзыв.
       - Только одно мне непонятно, - удивлялся Борисов, - почему вы назвали своё изобретение 'мезан-привод'? Что вообще означает это 'мезан'?
       Я отвечал, что и для меня это название в новинку, и его придумали эксперты Комитета по изобретениям.
       А объяснялось всё по-русски просто. Буквы 'З' и 'Х' на машинке, да и на клавиатуре компьютеров, стоят рядом, и машинистки их часто путают. Однажды я вручил некому начальнику письмо, адресованное 'хам. директора', за что этот 'хам' чуть не спустил меня с лестницы. Видел я и письмо в Горисполком города Орехово-Зуево, где буква 'З' также была заменена на 'Х'.
      Так вот, оказывается, эксперты назвали моё изобретение 'Механ-привод', что должно было означать, повидимому, 'механический привод', а вышел этот загадочный 'мезан', напоминающий какой-то французский автомобиль.
      Получив авторское свидетельство на вариатор, я разыскал 'главного' учёного по автомобилям - профессора Бориса Семёновича Фалькевича, бывшего в то время заведующим кафедрой 'Автомобили' в Московском автомеханическом институте. Добившись аудиенции у известного учёного, я показал ему схему 'мезан-привода' и даже маленькую модель, которую я успел изготовить.
      - Изъящное решение! - констатировал Борис Семёнович и послал меня: нет, всего лишь на Ликинский автобусный завод, заключить договор на разработку вариатора для городского автобуса. Вместе со мной он послал туда молодого ассистента своей кафедры - Георгия Константиновича Мирзоева - будущего Главного Конструктора Волжского автозавода. Я понял, что Фалькевич видел меня после защиты диссертации преподавателем на своей кафедре.
      И кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы академик Тициан Трили не встретился бы со своим, как оказалось, другом - Борисом Фалькевичем, а тот не рассказал бы ему обо мне и моём изобретении. Трили, оказывается, уже слышал о моей 'феноменальной' изобретательности от небезызвестного Геракла Маникашвили и запланировал 'иметь' меня у себя в институте.
      И вот расстроенный Борис Семёнович рассказывает при встрече мне, что академик Тициан Трили, узнав о том, что мы сотрудничаем, задал ему риторический вопрос, переданный мне буквально:
      - Почему сей молодой человек, должен работать у тебя, а не у меня? У тебя в Москве и без него много талантливой молодёжи!
      Смущённый Борис Семёнович поведал мне, что академик Трили - очень влиятельный человек, да и его близкий друг. Отказать ему профессор Фалькевич не мог. Так я, как какой-нибудь скакун или борзой пёс, был передан от одного 'феодала' другому. Тем более позже, когда Маникашвили устроил мне встречу с Трили в его кабинете визе-президента АН Грузинской ССР, я увидел очень симпатичного, спортивного человека, лет пятидесяти, непохожего на всех этих Самсончиков и Гераклов. Чуствовалось, что он и на своём посту близок к науке, знает о том, что его институту пора менять стиль работы и руководство, да вот всё 'руки не доходят'. Вот переизберут его с этой должности, тогда:
      А что 'тогда', я так и не успел узнать, потому, что из смежной комнаты вдруг быстрой походкой вышел человек, появление которого заставило Тициана, да и меня, конечно, встать навытяжку. Этим человеком оказался Президент Академии, великий учёный-математик Николай Иванович Мусхелишвили. Я впервые в жизни увидел живого классика, равного, пожалуй, Ляпунову, Остроградскому или Гамильтону по значимости.
      Классик был в помятом костюме с помятым же галстуком на боку, и растёгнутыми верхними пуговицами рубашки. Рассказывали, что он был так рассеян, что однажды появился на работе в двух галстуках сразу.
      - Батоно Нико, - сказал Тициан, когда Президент передал ему стопку каких-то бумаг, - хочу представить вам молодого учёного Нурбея Гулиа, которого думаю взять к себе на работу.
       - Гулиа, Гулиа, - повторил классик, пожимая мне руку, - да это же писатели!
      - Да, батоно Нико, - подтвердил Трили, - это его дед и дядя писатели, я их хорошо знаю, но сам он - учёный, причём в моей области знаний. Сейчас он учится в аспирантуре в Москве, должен скоро защититься, а затем приедет на родину - в Грузию!
      - Это хорошо, - скороговоркой подтвердил батоно Нико, - хорошо, когда из Москвы - на родину, вообще - из Москвы - это хорошо! - и ретировался в свою комнату.
      Мы с Тицианом сели. Я достал статью, где писал о перспективных автомобильных проблемах, тех, о чём я рассказывал выше. Авторами были записаны академик Трили и я. Тициан внимательно прочёл статью, а потом, вычеркнув мою фамилию, написал: 'профессор Б.С. Фалькевич'. Улыбнувшись, он сказал мне фразу, которую я хорошо запомнил:
      - Лучше - одной статьёй меньше, а одним другом больше!
      Статья в рекордные сроки была опубликована в самом солидном журнале Академии Наук СССР.
      
       Разбитая дверь
      
      Я обещал потратить своё свободное время на борьбу с Мазиной и должен был выполнить своё обещание. Но всё, почти как у Тициана Трили, 'руки не доходили'. Но, наконец, дошли. И всё благодаря Васе Жижикину.
      Пока не началась знаменитая на весь городок моя свара с Мазиной, я тратил свободное время на всякие пустяки, шуточки. После каждой выпивки наш 'татарин' Саид Асадуллин показывал в общежитии номер, который, по его словам, исполнял в мире он один. Каждому, кто его исполнит, татарин обещал бутылку водки. Номер заключался в том, что Саид брал в руки ремень по ширине плеч, и перепрыгивал обеими ногами через этот ремень, согнувшись в три погибели и подсовывая ремень себе под ноги. Это только выглядит легко, а попробуйте сами! Самый здоровый из соседей - Мотя, и тот падал носом, когда пробовал, а Жижкин даже и не пытался.
      Желая выиграть у Саида, я начал тренироваться, падал, вставал и постигал мастерство.
       - Почему татарин может, а я с моими ногами штангиста - нет? Не бывать такому - решил я, - и научился прыгать. Причём не только вперёд, а что гораздо труднее - и назад.
      И в очередной раз, когда Саид заявил, что только он, единственный татарин на свете, может перепрыгнуть через пояс, я 'разозлился' и сказал:
      - Гони бутылку, сейчас я буду прыгать!
       - Гани бутылк, гани бутылк! Ты прыгни наперёд, а я - гани бутылк!
      Я лениво взял в руки пояс и легко перепрыгнул через него несколько раз вперёд, а потом и назад. Все ахнули. Саид, мгновенно отрезвев, погнал в магазин за бутылкой. Мы весело выпили, но показалось мало. Я и говорю уже подвыпившиму Саиду:
      - Татарин, а хочешь меняться - ты ставишь ещё одну бутылку водки, а я - бутылку десятилетнего коньяка из Тбилиси!
      Саид смекнул, что эта сделка выгодная, но всё-таки потребовал:
      - Покажи!
      - Ты что, своим не веришь, не поставлю - ты можешь свою бутылку и не открывать: и т.д. и т.п.
      Татарин побежал ещё за одной бутылкой, а я открыл подарочный набор 'Охотничий', который привёз из Тбилиси. Там были три маленькие бутылочки по 25 миллилитров (грамм) 10-летнего коньяка - точные копии обычных бутылок. Я достал одну из них, поставил на стол, и мы стали ждать прихода Саида. Тот забежал с бутылкой и уставился на это 'чудо' на столе.
      - Это не бутылк! - только и сказал он.
      - А что это - чашк, банк или кружк? - это и есть бутылк, только маленький, а размеры мы и не оговаривали! - убеждал я Саида. Ко мне присоединились и соседи, которые тоже убеждали Саида: 'Это бутылк, настоящий бутылк!'
      Добрый татарин не выдержал - открыл бутылку и разлил водку по стаканам. Для запаха мы добавили в каждый стакан по напёрстку коньяка, а красивую бутылочку Саид запрятал себе в тумбочку.
      - Чтобы помнил, как меня надули! - смеясь, сказал он.
      Назавтра выпить уже было нечего, я и вечером проглотил вторую бутылочку коньяка. А потом шальная мысль пришла мне в голову. Я втихую поставил эту пустую бутылочку рядом с первой в тумбочку Саида. А вскоре появился и слегка выпивший Саид.
      - Как ты меня вчера надул со своей бутылочкой коньяка! - вспомнил Саид.
      - Может и надул, но если быть честными, то бутылок коньяка было две! - убеждённо сказал я.
      - Один, один! - настаивал Саид, ища поддержку у соседей. Но они только воротили носы, не понимая, чью сторону выгоднее принимать.
      - Давай спорить на бутылку водки - предложил я, - что бутылок коньяка было две!
      - Давай! - вдруг согласился Саид, - я знаю, как доказать. Я спрятал пустой бутылк в тумбочка!
      Саид открыл тумбочку и достал: две пустые бутылки из-под коньяка. Жаль, что я не сфотографировал выражение лица Саида. Станиславский сказал бы, что это мимика 'высшей степени удивления'. Не меньшее удивление было и на лицах у соседей - они же видели вчера, что Саид прятал в тумбочку одну пустую бутылку. Но им маячила выпивка 'на халяву', и они признали, что бутылки было две.
      Саид побежал за водкой:
      Назавтра я выпил последнюю бутылку коньяка, а пустую, конечно же, сунул опять в тумбочку Саида. И когда вечером подвыпивший Саид пришёл домой, я сразу 'взял быка за рога'.
      - Ну, Саид, значит, выпили мы с тобой мои три бутылки коньяка:
      - Что? - перебил Саид, - какой три бутылк? - и он быстро открыл тумбочку, где красовались живописной группкой три цветастые бутылочки.
      - Сволочи! - возопил Саид, - надули меня всё-таки!
      - А вы, - он кивнул на соседей, - вместо того, чтобы сосед помогай, этот жулик, - и он показал на меня, - помогай!
      Хороший, добрый и бесхитростный парень был Саид. Был, потому, что нет уже его.
      Он получил квартиру в новом 'спальном' районе, где все дома одинаковые. Приходит выпивший, как ему показалось, к себе домой, пытается открыть дверь. А оттуда выходят жильцы и прогоняют его. Саид сидит на лестнице, соображает, осматривает дом - вроде его, и снова начинает рваться в квартиру. Теперь уже жильцы накостыляли ему бока, и Саид вышел наружу. Сел на крыльцо, а дело было зимой, и замёрз там. А дом его был рядом, как две капли воды похожий на тот злосчастный, куда рвался Саид:
      Теперь о Жижкине, который и инициировал мою обещанную свару с Мазиной. Вёл себя он нагло - заходил в мою комнату, пользовался моей электробритвой, и что хуже всего, выливал после этого на себя мой одеколон. Лукьяныч мне донёс на его безобразное поведение. Я и заменил одеколон во флаконе на уксусную эссенцию, которой клеил магнитофонную плёнку, а одеколон залил во флакон из-под эссенции.
      - Видишь, Лукьяныч, - предупредил я его, - это эссенция, смотри, не обожгись ненароком!
      И вот утром снова заходит наглый Жижкин и бреется моей бритвой. Хитрый Лукьяныч молчит. Но когда Вася налил полную ладонь эссенции вместо одеколона, Лукьяныч не выдержал:
      - Сенсация, Вася, это - сенсация! - крикнул он, перепутав незнакомое слово - 'эссенция', на столь же непонятное - 'сенсация'.
      И тут, действительно, произошла сенсация. Вася плеснул полную ладонь эссенции себе в лицо и успел растереть, полагая, что это жжёт одеколон. А потом, когда понял подмену, стал бегать по квартире с криком и пытаться смыть едкую жидкость. Но вода, как на грех, не шла из крана (и такое бывало подчас!), и наш Вася обливался из чайников на плите, вытирался полотенцами, а Лукьяныч не переставал вопить: 'Сенсация, сенсация!'.
      Наконец, разобрались, где сенсация, а где эссенция, а Вася неделю ходил с обожжёнными щеками и шеей.
      - - Не будет больше чужого добра трогать! - резюмировал Лукьяныч.
      - Но Жижкин продолжал вести себя непослушно. Привёл он как-то (первый раз, между прочим!) бабу, и стал требовать, чтобы я открыл ему запасную комнатку. А бутылку, положенную при этом, ставить отказался. Ну, я не открыл дверь, разумеется, и ушёл спать к Тане. Тогда он спьяну из последних своих силёнок, раздолбал ногами дверь. Замок вылетел, пломба сорвалась, но он вошёл в помещение. Положил туда свою даму (не иначе, как с вокзала привёл!), припер раздолбанную дверь снаружи шкафом, а сам, сдуру, пошёл спать на свою койку. Целомудренным, идиот, оказался. А утром - отпустил бабу спозаранку, чтобы Мазина не застала. Ушла баба от мужика недееспособного, но 'подарок' оставила. Фикуса, как у Фёдора, там не оказалось, и она сходила на газетку, свернула её и положила в шкаф.
      Утром Вася осознает, что наделал, и в истерику:
      - Всё! О, я - дурак, выгонят сейчас меня из общежития, что делать?
      А тут - уборщица Маша со шваброй. Увидила разбитую дверь, унюхала 'подарок' в шкафу - и к Мазиной. Я пришёл, когда уже разбирательство шло полным ходом. Вася стоял с 'подарком' в руках и плакал:
      - Татьяна Павловна, я пьяный был, перепутал свою комнату с этой!
      - А шкаф с толчком тоже спьяну перепутал, математик! - кричала Мазина. - Сейчас соберу комиссию, будем акт составлять! И с этими словами Мазина покинула помещение.
      - Вася, - говорю я ему, - поди, утопи подарок в толчке, или по-культурному, в унитазе, и у меня будет к тебе предложение!
      Жаль мне стало ничтожного Васю, а ещё больше хотелось досадить Мазиной. Вася выслушал предложение и пулей помчался в магазин за бутылкой.
       Я зашёл на Опытный завод (три минуты хода), взял белой нитрокраски, кисть и дюжину мелких гвоздей. Собрал разломанную в области замка дверь на гвозди и выкрасил всю дверь нитрокраской. Велел открыть все окна, и через десять минут от запаха ацетона не осталось и следа. Дверь была как новая, вернее, как старая - до поломки. Затем я снова восстановил пластилиновую пломбу и припечатал её, как обычно, пробкой от бутылки, что принёс Жижкин.
      А часов в 11, когда Мазина привела комиссию, дверь была в полном порядке. Мы - Лукьяныч, Саид (который сегодня работал в вечер), Жижкин и я, поздоровались с Мазиной, и с интересом стали наблюдать за поведением комиссии.
       - Что-нибудь потеряли Татьяна Павловна? - ехидно спросил я.
      - Где дверь? - не найдя ничего умнее, грозно спросила Мазина у Жижкина.
      - Вот она! - робко ответил Вася, глядя бесстыжими глазами прямо в лицо грозной 'комендантше'.
      - Но она была разнесена в клочья! И дерьмо - в шкафу!
      - Какие клочья, какое дерьмо? - выдвинулся вперёд Лукьяныч, - ты, Мазина, наверное, перепила с вечера! Я - пожилой человек, участник войны, старший здесь по годам, и такое слышать не хочу! - завёлся Лукьяныч, обращаясь к комиссии. Эту Мазину, наверное, пора в Кащенку забирать, может у неё белая горячка! Не нужно нам такой дурной комендантши! - заключил Лукьяныч и вытер руки о подол френча.
      - Ну, мы пойдём отсюда, - заключил председатель комиссии, - а вы, Татьяна Павловна, займитесь своими делами, пожалуйста!
      Мы заперли за гостями дверь, и я высказал гениальную мысль:
      - Мы выберем Лукьяныча 'руководителем общежития', а самому общежитию присвоим гордое имя Дм. Рябоконя - участника войны, незаметного её героя, защитника интересов трудящихся и жильцов общежития! И пусть тогда Мазина сюда сунется! Кто - за? Кто - против? Единогласно!
      
      
      
       Грандиозная свара с Мазиной
      
      Война Мазиной была объявлена. Вечером мы созвали полное собрание жильцов общежития и составили протокол. Он гласил:
      Собрание жильцов общежития по улице Вересковой 23 кв.1 - постановляет:
      1. Перейти на самоуправление общежития и избрать старшим (руководителем общежития), полномочным представлять общежитие перед административно-хозяйственной службой ЦНИИС, тов. Рябоконя Дмитрия Лукьяновича, 1900 г. рождения, пенсионера.
      2. Учитывая большие заслуги тов. Рябоконя Д.Л. в деле становления благоустройства и быта общежития, а также его героическое участие в ВОВ и послевоенном строительстве социализма в нашей стране, присвоить поименованному общежитию имя Дм. Рябоконя, и впредь именовать его: 'Мужское общежитие ЦНИИС им. Дм. Рябоконя'.
      3.Установить доску с соответствующей записью на дверях при входе в общежитие.
      4. Считать нецелесообразным участие коменданта общежитий ЦНИИС тов. Мазиной Т.П. в управлении делами мужского общежития ЦНИИС им. Дм. Рябоконя.
      Председатель собрания Дм. Рябоконь.
      Секретарь С. Асадуллин.
      Я отпечатал протокол на своей пишущей машинке 'Москва' в трёх экземплярах, один из которых отнесли в канцелярию зам. директора по АХЧ - Чусова, а другой подшили в дела общежития - в отдельную папку. Третий я взял себе на память, и он сейчас лежит передо мной.
      Я немедленно подобрал на Опытном заводе латунную доску приличного размера и бормашиной выгравировал на ней: 'Мужское общежитие им. Дм. Рябоконя'. Огромными винтами с гайками мы навечно прикрутили доску к входной двери и забили резьбу, чтобы развинтить было невозможно. Заодно сменили замок в двери, и Маша теперь вынуждена была звонить, когда шла убирать к нам.
      Мазина была в бешенстве, она пыталась поцарапать гвоздём нашу латунную доску, но Лукьяныч пригрозил ей уголовным делом за порчу имущества. Её ознакомили с протоколом собрания жильцов и сказали, что копия протокола находится в делах канцелярии АХЧ.
      - Рабочие постановили, что в твоих услугах, Мазина, мы больше не нуждаемся. А у нас, Мазина, в стране власть рабочих. Маша будет нам убирать и приносить бельё, а ты, Мазина, нам и даром не нужна! - строго сказал ей герой войны и труда Дм. Рябоконь и захлопнул перед ней дверь.
       Примерно через неделю пришла комиссия из трёх женщин, наверное, из АХЧ ЦНИИС. Вежливо поздоровавшись, они попросили разрешения поговорить с Дм. Рябоконем. Лукьяныч вытер руки о подол френча, надел фуражку без кокарды, и за руку поздоровался с каждой из женщин.
      Мы сели у нас в комнате, и я поставил перед собой машинку.
      - А это что? - удивилась одна из женщин.
      - А это я буду вести протокол, ведь вы, чай, не на чай пришли? - скаламбурил я.
      Дамы посерьёзнели.
      - Это мой секретарь, - пояснил Лукьяныч, - я ему поручил вести дела общежития. Он - учёный, почти профессор, его на мякине не проведёшь! - хихикнул наш руководитель общежития.
      - Не считаете ли вы, Дмитрий Лукьяныч, что называть общежитие вашим именем - это несколько нескромно? - начала одна из женщин.
      - Очень даже скромно! - уверенно отвечал Лукьяныч, - я - участник войны, ветеран, я кровь проливал за вас, а потом строил Москву - тоже для вас. Вот вы все в квартирах живёте, а я - не взял, хотя и предлагали. Я с рабочими хочу жить, я - очень скромный человек!
      - Дмитрий Лукьяныч - это образец советского человека, с которого мы должны строить свою жизнь. Вся его жизнь была отдана служению рабочим, простым советским людям. Поэтому он и заслужил ту честь, о которой вы говорите, - пояснил я. - Да и потом, велика ли честь - в общежитии-то всего пять человек живут, и все они беззаветно преданы своему руководителю. Включая его самого!
      - Товарищ Рябоконь, но ведь именами живых не принято ничего называть! Вот умрёте - и пусть вашим именем и называют! - продолжила другая дама.
      Лукьяныч панически боялся смерти и поднял крик: - Ты что это говоришь такое, ты что, с ума сошла, что ли? Ты хочешь, чтобы я умер? - смотрите, люди добрые, что эта ведьма сказала! Тебя Гитлер, что ли, послал сюда, он тоже хотел меня убить, но не вышло!
       Лукьяныч состроил кукиш и сунул даме под нос. - Накося, выкуси!
      Взбешённый Лукьяныч вскочил и вышел из комнаты.
      - Зачем вы взволновали старого больного фронтовика (чуть не добавил 'и полицая'!), - усовестил я даму, задавшую вопрос. А отвечу я вам так, - как называется школа, что по дороге в деревню Медведково? Имени Гагарина? Но Гагарин ведь - жив и здравствует! Называть ещё примеры?
      Комиссия встала и стала собираться, Лукьяныч из кухни попросил их не приходить больше, или, если придут, то задавать вопросы поумнее.
       Я понял, что это - проделки Мазиной. Но и я не оставался в долгу. Жила моя врагиня неподалёку на третьем этаже пятиэтажной хрущёвки. Я разузнал номер её дома, квартиры, и распечатал штук 50 коротких объявлений:
      'Куплю дорого собаку дворовой породы для охраны участка. Приводить по адресу: (адрес Мазиной с указанием этажа и квартиры)'.
      Объявления я расклеил возле магазинов и забегаловок. И десятки ханыг бросились отлавливать бродячих собак, чтобы отнести их к Мазиной, - вдруг на бутылку перепадёт! Ханыг, разумеется, гнали, но собак они уже обратно не вели, а бросали прямо у дверей. Лай, визг и вой брошеных собак был слышен даже в общежитии.
      Как-то Лукьяныч купил за рубль у какого-то несостоявшегося пьяного художника копию картины 'Даная' Рембранта. Картина была незакончена, но сама 'Даная' вышла наславу - если до этого не был импотентом, то, посмотрев на эту 'Данаю' - станешь обязательно. То ли у Лукьяныча вкус был особый, то ли он чрезмерно любил полных женщин, но он не уставал нахваливать свою 'Данаю'.
      - Ой, ты только посмотри, какая баба красивая, полная! А сиськи-то, сиськи - красота-то какая, что твои арбузы!
      Лукьяныч огромными гвоздями прибил картину над своей кроватью. Придя утром, Маша, буквально, ошалела от этой картины.
      - Ты, Митя, умом рехнулся, наверное, что это за уроду повесил? - укоряла она его.
      - Ты, Маша темнота - двенадцать часов ночи. Ты, видать, и школу не кончила! (сам Лукьяныч успел закончить только три класса сельской школы). - Вот рабочий, - Лукьяныч указал на меня, - среднее образование имеют, так они говорят, что картину эту нарисовал знаменитый художник Бремрат, ну тот, который Ленина рисовал! Эх, темнота, темнота, а ещё уборщицей у меня в общежитии работаешь! Стыдно!
      Маша, видать, донесла Мазиной, что Митя повесил 'фарнографию' на стену, и что лучше её сорвать. И на следующее утро, когда мы открыли дверь Маше, вместе с ней к нам ворвалась Мазина и с поросячим визгом кинулась срывать 'фарнографию'. Рябоконь ещё лежал на койке, так обезумевшая Мазина полезла прямо в сапогах на его постель. Митя, конечно, не преминул облапить её и полезть, по случаю, под юбку. Визг, крик и хохот слышен был, наверное, даже зам. директора по АХЧ тов. Чусову. Поглядев на ликвидацию 'Данаи' бывшей комендантшей Мазиной, я, кажется, понял, почему Мазина не смогла стерпеть существование этой картины, особенно на стене в общежитии.
      Дело было в том, что 'Даная' на этой картине была как две капли воды похожа на саму Мазину, разденься она и задери руку. Лицо и фигура - ну точно её! Может быть, Мазина служила натурщицей этому художнику, и это - Мазина, а вовсе не 'Даная'? Но написано было внизу: Рембрандт. Даная.
      На следующий день я отправил почтой письмо в газету 'Советский транспортник' - главную газету в нашем городке. На неё заставляли подписываться всех, кто работал в ЦНИИСе, а ещё бесплатно бросали в почтовые ящики. И через неделю в газете появилась статья, вот она лежит передо мной:
       'Усердие не по знаниям
      Я, Рябоконь Дмитрий Лукьянович, 1900 года рождения, участник ВОВ, пенсионер, являюсь любителем живописи. Отказывая себе во многом, я приобрёл копию картины великого Рембрандта 'Даная' и повесил на стене комнаты в общежитиии, где живу. Но бывший комендант, тов. Мазина Т.П., незаконно ворвавшись в мужское общежитие, и согнав меня, раздетого, с кровати, сорвала и уничтожила картину, обозвав её 'фарнографией' (наверное, имелась в виду 'порнография'). Прошу редакцию пояснить тов. Мазиной, что картина великого художника - не порнография! Ветеран ВОВ и труда - Дм. Рябоконь'.
      И далее шло нудное разъяснение какого-то кандидата искусствоведения, что многие не искушённые в искусстве люди, принимают шедевры мирового изобразительного искусства просто за демонстрацию обнажённой натуры: и.т.д. и т.п. Иначе говоря - позор малограмотной темноте и хулиганке Мазиной!
      Наутро после появления статьи, Мазина, плача, попросилась войти к нам. Мы открыли дверь, и к нам не вошла, а вползла несчастная, униженная, я бы сказал, 'опущенная' Даная-Мазина. Я даже подставил ей стул, так она была несчастна. Митя вытер 0 подол френча руки, надел фуражку и был готов к бою. Но Мазина обратилась ко мне, на сей раз на 'вы'.
       - Я знаю, что Рябоконь неграмотный, он писать не умеет, это всё вы написали! - она протянула мне газету, которую я не взял, - и 'куплю собаку дворовой породы' - тоже ваша затея! Я сдаюсь! - падая на колени и прижав руки с газетой к груди, простонала Мазина. Я не буду больше заходить к вам, творите, что хотите. Пусть будет общежитие имени этого идиота Рябоконя (Лукьяныч привстал, было, но сразу сел обратно - он был поражён поведением Мазиной - ведь она лет двадцать жестоко третировала жителей всех общежитий ЦНИИС!) - это тоже ваша затея! Но не трогайте меня больше, я недооценила вас! Вы - умный и жестокий негодяй!
      Я помог Татьяне Павловне встать с колен и усадил её на стул. Бледный Асадуллин принёс ей стакан воды. Испуганный Жижкин лёг в постель и притворился спящим.
      - Договорились, договорились, Татьяна Павловна! - быстро согласился я. - Вы помните, как еврейский танк дошёл до Берлина без потерь? Ведь на нём была надпись: 'Не троньте нас - не тронем вас!'. Будем мудрыми, как те евреи, и договоримся не задирать друг друга! Ну как, мир с умным негодяем? - и я протянул Мазиной руку. Она, с ненавистью глядя мне в глаза, прикоснулась к моей руке.
      - Ненависть - плохой союзник, - шепнул я Мазиной, провожая её к выходу, - она приносит больше вреда тому, кто ненавидит, чем тому, кого ненавидят. Поверьте мне, я же хоть и негодяй, но умный, как вы правильно заметили. Я, например, не испытываю к вам ненависти. Правда, и любви тоже!
      На этом мы и расстались. Позже, если мы и встречались, то только на улице. Я вежливо здоровался с ней, а она демонстративно отворачивалась. Темнота, как говорил Лукьяныч, - двенадцать часов ночи!
      
       Могилёвская эпопея
      
      К декабрю 1964 года моя диссертация была написана, и я доложил её на научно-техническом Совете лаборатории Фёдорова. Доклад Дмитрию Ивановичу не понравился. Я, действительно, полагая, что всё знаю, не отрепетировал доклад, волновался. К тому же, 'пробудился' неведомо откуда, мой грузинский акцент.
       - Знаете, Нурибей, вам нужно надеть бурку и папаху, прикинуться этаким диким горцем, и тогда такой доклад пройдёт! А для москвича такой доклад слабоват!
      Я понял свою ошибку, и после этого всегда репетирую каждый доклад, даже каждую лекцию. Иногда говорят, что экспромт покоряет слушателей. Так вот: самый лучший экспромт - это отрепетированный экспромт!
      Теперь надо было доложить работу в головном институте по землеройным машинам - проклятом ВНИИСтройдормаше, которому ничего нового не нужно.
      Мы с помощью молодых специалистов этого института - Малиновского, Гайцгори и Солнцевой, провели модное тогда математическое моделирование процесса копания грунта моим скрепером на аналоговых машинах. Моделирование показало полное подобие испытаниям, т.е. бесспорные преимущества новой машины. Я шёл на доклад совершенно спокойным.
      Но не тут-то было - я плохо знал институт, который Вайнштейн откровенно называл дерьмом. И вот после моего доклада об испытаниях, доклада Малиновского о результатах моделирования, выступил начальник отдела землеройных машин Андрей Яркин и осторожно, но непреклонно дал понять, что моя машина нашей советской промышленности не нужна. Испытаний недостаточно, математическое моделирование - как дышло, куда поворотишь, туда и вышло, да и кто сказал, что работать, как сейчас - с толкачом - это плохо? Пока скрепер ходит вхолостую, бульдозер-толкач подчистит грунт вокруг, подготовит забой.
      - И вообще, не надо быть наивными детьми, если бы использование маховиков на скреперах имело хоть малейшие перспективы, такие машины давно были бы в США! - завершил выступление Яркин.
      Чтож, таких машин действительно не было и, до сих пор нет в США. Но в США полно скреперов с двумя двигателями - на тягаче, как у нас, и сзади на скрепере, там, где у нас стоял маховик. США - богатая страна, она может позволить себе дополнительный двигатель в сотни киловатт. А маховик - в десятки раз дешевле, не расходует топлива, правда менее универсален. Но в то время новое запатентованное техническое решение (изобретение всё-таки признали!) было бы полезным. Время энергосберегающих технологий ещё впереди, и 'банку энергии' - маховику здесь будет принадлежать одна из первых ролей!
      Но докладом во ВНИИСтройдормаше Яркин буквально огорошил нас, представителей ЦНИИСа. Мы-то, согласовывая доклад, получили 'добро' от того же Яркина. К чему было это предательство, мы не понимали.
      Но тут, не выдержав, на трибуну выскочил Борис Вайнштейн. Яркин пытался, было, не давать ему слова, Вайнштейн же послал его подальше. Вайнштейн сказал, что он вначале не понял принципа действия новой машины, но теперь видит её бесспорные преимущества. А выступление Яркина вызвано 'окриком' руководства, полученным в последний момент. ВНИИСтройдормашу не нужны новые машины, институт не хочет новых разработок, ему и так хорошо.
      - Я советую не связываться с нашим институтом, который погубит любое новшество. Разрабатывайте её сами и внедряйте у себя в Министерстве! - так закончил выступление Вайнштейн. Мы ушли из ВНИИСтройдормаша 'не солоно хлебавши'.
      Но с Яркиным вышел курьёз. Мы с ним должны были защищать кандидатские диссертации практически одновременно. У Яркина была очень слабая работа, и Фёдоров решил дать ему резко отрицательный отзыв. Об этом он сообщил мне. А потом, засмеявшись, сказал:
      - Поговорите с этим конъюктурщиком и скажите, что его может спасти только блестящий отзыв на вашу работу. Тогда я как бы 'не замечу' его работы и не буду давать отзыва вообще. Я и не обязан это делать!
      Я позвонил Яркину и мы договорились о встрече. Я, не выбирая слов помягче, изложил ему суть дела. Назавтра же был готов именно блестящий отзыв Яркина на мою диссертацию, утверждённый руководством института.
      - Вот лицемеры,- подумал я, - но отзыв взял.
      Теперь нужно было думать об отзыве передовой организации, и такой мог быть завод, производящий скреперы. Один был далеко - в Челябинске, а другой ближе - в Белоруссии, в городе Могилёве - завод подъёмно-транспортного оборудования им. Кирова. Игорь Недорезов созвонился с этим заводом и получил согласие Главного Конструктора на рассмотрение моей работы. Мне надо было ехать в Могилёв.
      Железнодорожный билет, как я уже говорил, у меня был бесплатный, я взял с собой том моей диссертации и поехал в Могилёв. Предварительно созвонился с Главным Конструктором завода - Петром Идилевичем Ревзиным и договорился о встрече. Он обещал забронировать мне место в гостинице 'Днепровская'.
      Я благополучно доехал до Могилёва и уже узнавал на вокзале, как мне доехать до гостиницы, как вдруг меня тихо окликнули сзади: 'Наум!' Я обернулся - мне в лицо улыбалась женщина лет сорока с золотыми зубами. Она пристально всматривалась в меня, а потом извинилась, сказав, что обозналась.
      Одет я был несколько необычно, даже вызывающе. Пальто у меня было сине-зелёного цвета, сильно зауженное книзу и с большими 'липами'. Пуговицы, которые я выточил сам из латунного прутка, были крупными и вогнутыми, отчего они сияли, как фары. Кепочка из каракульчи и модные тогда мокасины довершали мой туалет.
      Гостиница находилась в центре Могилёва на улице Первомайской. Мне дали место в 'люксе', но на двоих; один жилец уже ночевал в номере. Меня удивило чрезвычайно вежливое поведение персонала гостиницы, причём именно со мной. Бесцеремонно разбудив моего соседа, горничная показала мне мою постель и, пожелав счастливого пребывания, ушла.
      Сосед мой оказался тоже москвичом, лет сорока, командированным на тот же завод, что и я. Он представился Мишей. Миша был каким-то неадекватным по поведению, нервным, что ли. Потом всё прояснилось - он ещё не выпил с утра.
      День был воскресный, нам можно было расслабиться. Мы взяли в магазине много дешёвого портвейна и оставили 'про запас' в номере. А сами зашли в гостиничный ресторан. К нам за столик подсел хорошо одетый человек, лет тридцати, по его словам - тоже москвич. Сказал, что он за рулём - он показал на чёрную 'Волгу' во дворе гостиницы, которая хорошо была видна из окна.
      Подошла официантка, которая тут же широко открыла глаза на меня; меню взял новый знакомый, который оказался тоже Мишей. Миша 'второй' заказал 'царские' закуски и дорогую выпивку. Сказал, что за деньги мы можем не беспокоиться, они у него есть.
      - Бизнесом занимаюсь! - улыбнулся Миша.
      Бизнесом тогда называлась спекуляция. Сейчас это слово используют с положительным оттенком, но тогда 'спекулянт' - это было приговором. Как впрочем, и 'проститутка', особенно валютная. Сейчас это - уважаемые люди, пример для подражания, а тогда - страшные отбросы общества.
      Миша даже позволил себе ущипнуть официантку за ягодицу, что было немедленно внесено в счёт. Мы весело беседовали, Миша-'второй' рассказывал о тонкостях своей профессии, о деньгах, которые он 'зарабатывал', о том, что у него по всей Белоруссии 'всё схвачено'. Но когда принесли счёт, он похлопал себя по карманам и вспомнил, что деньги оставил в номере, и уже решил пойти за ними. Но мы услужливо скинулись с Мишей-'первым' и заплатили. Миша-'второй' попросил, чтобы мы, если ещё раз пойдём в ресторан вместе, денег с собой не брали - он теперь будет платить за всё сам.
      Мы очень довольные таким знакомством, пригласили Мишу к нам в номер и допили весь имеющийся там портвейн. Вместо стаканов Миша предложил использовать вазы - так, дескать, делают настоящие джентльмены. Мне досталась хрустальная галетница, из которой я постоянно обливал свою рубашку. Допив портвейн, Миша пошёл отдыхать к себе в номер.
      Миша-'первый' же, возбуждённый выпитым, предложил мне 'снять девочек' у сквера. Место, как он сказал, хорошо ему известное из прошлых поездок в Могилёв. Миша нервно метался туда-сюда, возвращался ко мне (а я ждал его у входа в гостиницу), говорил, что 'всё хорошее' уже разобрано, хотя ещё и шести вечера нет, и т.д. Наконец, он вернулся в компании совсем юной девицы, с виду школьницы, и не по сезону легко одетого юноши еврейской внешности.
      Миша отвёл меня в сторону и спросил, согласен ли я, если девица будет одна на нас двоих? Я, ещё мало понимая в этом, кивнул головой, но переспросил: - и этот тоже нам на двоих?
      - Ты что, педик, что ли? - удивился Миша и пояснил, - это сутенёр её, Свердлов по фамилии. А может быть по кличке. Он очень бедный, даже пальто не имеет, просил подержать его в тёплом номере, пока мы с девицей управимся. Но я - первым буду, это же я её нашёл - идёт? Я согласился.
      Поднялись к нам на третий этаж; у Миши оказалась бутылка водки в заначке, выпили. Миша стал торговаться со Свердловым о цене за девицу; нам посоветовали выйти в другую комнату. Мы вышли и закрыли за собой дверь. Девушка была худенькая, бледная, почти прозрачная, лет семнадцати. Глаза светло-серые, почти белые.
      - - Олеся, - представилась она и поинтересовалась, - ты из Москвы?
      - Я кивнул.
      - Никогда в Москве не бывала, мечтаю туда приехать! У тебя есть где остановиться? Я утвердительно кивнул, не отдавая себе отчёта, и поцеловал девушку. Она весело засмеялась, показала на дверь и сказала:
      - Там меня уже продают, а ты хочешь - тайком и бесплатно?
      Я кивнул головой и поцеловал Олесю ещё раз. Заметил, что она не отвечает на поцелуй, кожа на руках и плечах её холодная и в пупырышках. Я уже, было, дал волю рукам, как вдруг дверь резко открылась, вошёл разъярённый Миша, схватил Олесю за руку и стал выталкивать её из комнаты. Сзади орал ругательства Свердлов. Оказывается, не договорились о цене - нас здорово обескровил Миша-бизнесмен.
       - Жмот! - кричал с лестницы Свердлов Мише, уводя за руку безразличную Олесю.
      - Сутенёр! - отвечал ему сверху Миша.
       - Всё - заключил Миша - обойдёмся без Свердловых! Сами найдём себе баб - пошли!
       И мы снова спустились на улицу.
      Миша кидался к каждой женщине, проходящей мимо, но получал отлуп. Наконец, 'клюнула' парочка женщин лет сорока, полных, видимо семейных. Одна из них, покрасивее, уговаривала вторую, очень уж деревенского вида:
      - Пойдём, Мария, они же не скушают нас! Пойдём у них коньяк там, конфеты: Мария дрожала крупной дрожью, как испуганная лошадь. Я впервые видел, как пожилая (с моей точки зрения) и полная женщина так вибрирует всем телом от страха.
      - Какой коньяк, какие конфеты? - прошептал я Мише на ухо.
      - Молчи! - только и ответил мне он.
      Наконец Мария согласилась, и мы пошли к гостинице. Но не вышло - ни с Марией, ни со второй. Путь нам преградила бойкая женщина тех же лет и комплекции с золотозубой улыбкой. И почему в Белоруссии все женщины 'носят' золотые зубы? Богатые, наверно!
      - Здравствуй, Наум! - недобро улыбалась женщина, освещая мне лицо блеском своих зубов, - давно не виделись? - и она подала мне руку, на которой нехватало двух пальцев - безымянного и мизинца. Давно по проституткам ходишь?
      Мария с подругой сорвались с места, как два испуганных бегемота, и исчезли.
      - Что же ты меня не узнаёшь? - продолжала ехидно спрашивать меня новая знакомая.
      А когда мы с Мишей попытались ретироваться, она подняля крик:
      - Люди добрые, помогите, я от него беременна, а он хочет скрыться! Держите их!
      Мы не успели скрыться, как подошёл милиционер.
      - Ваши документы?
      Паспорта и командировочные удостоверения у нас были с собой. Милиционер уже отпускал нас, но на крик безумной бабы собралась толпа.
      - Это Наум, это Наум из Витебска! - орала дурная баба, - опять он у нас, и ещё по нашим проституткам ходит! А я от него беременна!
      Толпа напирала. Видимо, этот Наум из Витебска здорово насолил ей. Я отступал, шаря стену гостиницы, нащупал спиной какую-то дверь, но она оказалась запертой. Я остановился. Вдруг дверь отворилась внутрь и я буквально провалился в неё.
      - Наум, скорее сюда! - услышал я женский голос, и меня втянули вовнутрь. Я, как испуганный кот, мигом взлетел к себе на третий этаж, скинул пальто и одетым полез под одеяло - скрываться от золотозубой беспалой и беременной женщины, милиции, толпы, всех:
      Минут через десять появился Миша. Он сорвал с меня одеяло и приказал: - Пошли в ресторан!
      Я покорно поплёлся за ним. Мы сосчитали последние деньги (я припрятал-таки заначку, что-то рублей пять) и отдали их официантке:
      - На все! - гордо сказал Миша, и тихо добавил, - что подешевле и покрепче!
      Как мы добрались до номера, я уже не помню. Проснулся я от того, что Миша 'на всю катушку' врубил радио-репродуктор. Я чуть не задушил его тогда - ещё восьми утра не было, голова раскалывалась. Всю ночь я убегал от беспалой и к тому же беременной бабы, а она догоняла меня и кусала золотыми зубами:
      - Пошли выставлять бизнесмена! - заявил Миша-'первый' поправляться-то надо, а деньги - все!
      Мы ткнулись в номер, который назвал наш богатый друг. Но он был занят другими. Чёрная 'Волга' стояла во дворе:
      - Здесь гад, не уйдёт! - проворчал Миша, и мы пошли к администратору.
      - Мы ищем своего друга, - скромно заявил Миша, - вот его 'Волга' стоит во дворе!
      - 'Волга' это директорская, - отвечала строгая администраторша, - а друг ваш, с которым вы вчера пьянствовали и безобразничали, сбежал вчера вечером, украв чужую одежду и деньги. Он жил на четвёртом этаже в общежитии.
      Мы остались практически без денег. Правда, я за номер заплатил до конца пребывания и билет у меня был бесплатный. Но перспектива голодной жизни, хотя бы и дня на два-три, меня не радовала. Сосед Миша позвонил в Москву и попросил выслать ему телеграфом денег. Я же решил денька два 'перекантоваться' так.
      Мы с Мишей стали часто принимать горячие ванны и пить много воды из-под крана - так, он уверял, переносить голод легче.
      Побывал я и на заводе. Мы с Ревзиным вместе составили отзыв, и он отдал его печатать. Подписать должен был его он сам, а утвердить - директор. Поэтому Ревзин посоветовал мне уезжать домой не раньше послезавтра. Я закомпостировал свой бесплатный билет на среду, за плацкартное место с меня никакой платы не взяли.
      На третий день голодовки я уже шатался, как привидение. Мы кляли жулика-бизнесмена всеми словами, которые знали, и теми, что выдумывали экспромтом. Миша клял ещё сутенёра Свердлова, а я - наглую золотозубую бабу, которая к тому же от меня, то есть от Наума, была, по её словам, беременна. И жалел, что Миша со Свердловым так скоротечно разругались. Если бы поторговались ещё с полчасика, я бы с Олесей успел управиться:
      Я прибыл на Могилёвский вокзал задолго до отхода поезда. Слонялся туда-сюда, но в отличие от того слона, от которого произошло слово 'слоняться', еды за это не получал. Известно, что слон, которого подарили царю Алексею Михайловичу, был отпущен на подножный корм, и целыми днями он 'слонялся' по Москве, получая за это от горожан еду и даже брагу, которую слоны любят и охотно пьют.
      Сытые, мы на многое не обращаем внимание. Я с негодованием наблюдал, как некая неряшливого вида дама обдирала шкурку с сардельки прежде, чем съесть её. Так половину фарша она выбросила вместе с этой шкуркой. Я чуть не подобрал и не доел эти шкурки, народу только было вокруг много!
      И вдруг - радостный возглас:
      - Наум, ты здесь? - улыбающаяся во весь рот толстая женщина с воротником из чернобурой лисицы и, опять же, золотой челюстью, протягивала ко мне ладони, усеянные разнокалиберными кольцами.
      - Нет, меня здесь нет, и вообще - я не Наум, а Махмут, оставьте только меня в покое! - завопил я и рванул на перрон.
      Позже, уже в наши дни, я в поезде 'Москва-Варшава' встретил женщину моих лет из Витебска. Название города пробудило у меня воспоминания о Науме, с которым меня постоянно путали в Могилёве. Женщина подтвердила, что давным-давно, лет сорок тому назад, действительно в Витебске 'блистал' вор в законе или 'авторитет' Наум. Она даже разок видела его.
      Кроме того, что он был достаточно дерзким человеком, он слыл любимцем женщин. Вся Белоруссия трепетала от его имени, а женщины восхищались им. Лет пятнадцать назад Наума, по словам моей попутчицы, убили.
      - Действительно, он чем-то был похож на вас, правда, я плохо представляю, каким вы были лет тридцать-сорок назад, - призналась мне попутчица.
      Доехал я до Москвы без приключений, за исключением того, что от чая и постели отказался. Проводник ворчал и не разрешал пользоваться матрацем. Но настала ночь, я всё равно постелил матрац и лёг на него одетым. А утром пораньше, снова скатал его и поставил рядом. Израсходовать заветную пятёрку я боялся - вдруг на штраф понадобится, или мало на что ещё:
       Билеты на метро и на электрички у меня тоже были бесплатные (хорошо, всё-таки, быть железнодорожником!), и я без расходов доехал до станции Институт пути.
      Выбегаю из трёхвагонки, бегу домой, и вдруг на площади, где раньше стоял Сталин и любили лежать лоси, вижу важного Зайцева, медленно шествующего на работу.
      - Фёдор Иванович! - кричу я, - дай в долг десятку, страсть как есть хочется! - и тут же коротко поведал ему историю моих могилёвских злоключений.
      Фёдор поразмыслил с минутку, а затем коротко сказав мне: 'Жди тут!', зашёл в институт. Через пять минут он весело вышел обратно. - Сообщил, что еду в местную командировку, - и добавил, - скорее, ко мне домой!
      Мы побежали к общежитию и поднялись на второй этаж, где была последняя комната Фёдора, уже не пахнущая фикусом и неудачной любовью. За мягким диваном ('кушеткой', как он называл) стояла батарея бутылок закупоренных пробками, или даже газетным катышком. Это была манера Фёдора попробовать или надкусить - и оставить 'на потом'.
      Мы выпили по полному, с мениском, стакану водки, но закусывать не стали, а помчались во двор. Там были заросли красной рябины, щедрые гроздья которой до сих пор не были склёваны птицами, и от долгих морозов лишившиеся горечи.
      Фёдор поднял меня за талию, как танцовщик танцовщицу, и я успел нарвать несколько ярких сладких гроздьев. Мы закусили рябиной 'только что с ветки' - это тоже была манера Фёдора, и побежали наверх закусывать основательнее. Во дворе стояла скамейка, на которой постоянно, без какого-либо перерыва, сидели местные старухи - с клюками и без, в очках и без оных.
      Старухи злобно проводили нас взглядами и что-то прошипели как гуси. Фёдор сделал, было, шага полтора вперёд, но вернулся. Он встал перед шипящими старухами, подбоченясь и выпятив богатырскую грудь, плавно переходящую в живот:
       - А ну-ка, Наполеоны, поучите, поучите нас, как жить надо! Ну, начинайте с левого фланга! И вдруг как гаркнет: - Подъём!
      Старухи послетали со скамейки, как куры с насеста. А скамейка представляла собой две доски, капитально скреплёные по краям скобами с двумя брёвнами-сваями, забитыми в землю. Мы взялись за края скамейки и - раз, два, три - огромной становой силой двух самых сильных мужиков городка приподняли её этак на полметра, вытащив на эту длину сваи из земли. Скамейка сразу стала на уровне груди старух, и посадить их туда теперь можно было разве только вильчатым погрузчиком. Группа старух, как стая разозлённых гусаков, злобно шипела на нас, но мы уже бегом поднимались по лестнице.
      Закусывали мы печенью трески, мёдом, который Фёдор налил в тарелку и накрошил туда хлеб, ветчиной и языковой колбасой, зельцем 'Московский' и копчёной треской, даже вонючим с плесенью сыром 'Рокфор', который Фёдор очень 'уважал'. Пили водку, ликёр 'Бенедиктин', кагор 'Араплы', который Фёдор очень даже жаловал, и красно-чёрное 'Саперави', причём мешали всё.
      К шести часам, когда Таня приходила с работы, я сбегал к ней (практически только перебежав через улицу) и привёл её с собой к Фёдору. Таня очень нравилась Зайцеву. Он, нет-нет, да и положит ей тайно от меня, ладонь на бедро, и, зажмурившись, прошепчет: 'Прелесть!', на что Таня, смеясь, хлопает его по рукам и кричит:
      - Прими клешни-то, Иваныч! А то пожалуюсь, кому надо!
      Фёдор тут же убирал 'клешни', таращил глаза и виновато наливал вина. Давно уж нет Фёдора, давно прошли эти прекрасные, беззаботные дни:
      По-науке сохраняется энергия, сохраняется масса вещества, никуда не девается даже молекула, даже атом, даже элементарная частица, даже фотон:А куда деваются счастливые и трагические минуты, героические и подлые поступки, куда делись 'и ты Брут:' Цезаря, и печальная улыбка Гаррибальди? Куда делась, наконец, моя сладкая как кагор 'Араплы' и такая же душистая, чувственная любовь к Тане, и её - ко мне? Ничтожный фотон воспоминаний - остался, а целая Вселенная - моей любви - исчезла? Быть такого не может!
      Но философия - философией, а после трёхдневной голодовки и последующих возлияний у Фёдора, я не выдержал и отключился. И Таня, подняв меня на руки, как ребёнка, снесла вниз со второго этажа, перенесла через улицу и подняла к себе на бельэтаж. Раздела и уложила спать с собой.
      Это был первый, и уже, наверное, последний раз в жизни, когда любимая женщина носила меня на руках!
      
       Защита
      
      Всю весну я готовил материалы к защите диссертации. Написал автореферат, после чего Учёный Совет официально утвердил оппонентов и день защиты - что-то в конце июня. В июле все массово уходили в отпуск, и уже кворума на Совете не соберёшь. Оппонентами утвердили известного учёного - доктора наук профессора Дмитрия Волкова и уже знакомого нам кандидата наук Бориса Вайнштейна. Отпечатали и разослали по списку адресов авторефераты, и я стал готовить плакаты к докладу. Двадцать - двадцать пять плакатов - это нешуточная работа месяца на полтора-два. Да ещё их надо было выполнить красиво - денег-то на художника не было.
      И вот ещё что я придумал. Где-то я слышал, или читал в газете под рубрикой 'их нравы', про двадцать пятый кадр. Сейчас все знают про него, даже используют при изучении иностранных языков, а тогда это было совсем в новинку.
      Писали, что некоторые 'недобросовестные западные фирмы' вставляют в киноленты, где в секунду проходит 24 кадра, этот 25-й кадр, например, с надписью: 'Пейте кока-колу!'. После чего все, кто просмотрят фильм с этими вставками, тут же гурьбой отправятся пить эту неведомую тогда кока-колу до полного мочеизнурения. При этом никто не осознает этого 25-го кадра, его просто невозможно заметить, но на подсознание он вроде-бы действует.
      А если помните, у меня имелся фильм - 10-ти минутка про испытания скрепера, который я хотел показать на защите диссертации. И начал меня точить червь экспериментаторства - дай-ка, вставлю в этот фильм через каждые 24 кадра ещё один - с надписью: 'Голосуй - за!' Но что бы я сам ни сделал с плёнкой, мимо киномеханика ведь это не пройдёт.
      Поэтому познакомился я с киномехаником, мрачным парнем по имени Лёша, и полушутя-полусерьёзно рассказал ему о моей затее. Лёша уже слышал про эти 'западние штучки' и заинтересовался. Мы выпили с ним за эксперимент, и он не только дал согласие на демонстрацию такого сборного фильма, но и обещал помочь.
      Я изготовил бумажный плакат с чёткой надписью: 'Голосуй - за!'. Затем Лёша снимал этот плакат киноаппаратом что-то около минуты. Кадров получилось больше, чем надо. А потом мы нарезали весь фильм на кусочки по 24 кадра и вклеивали 25-й кадр. Заняло это часа два, причём на это время мы заперли монтажную комнату и никого туда не пускали. Коробку с фильмом забрал я, а плакат и лишние кадры мы уничтожили. Я попросил Лёшу держать язык за зубами, и он ответил: 'Могила!', сделав жест, как будто зашивает себе губы иголкой с ниткой.
      Вот уже подходит июнь, я репетирую доклад и продаю по-дешевке своё сине-зелёное пальто - всё равно не пригодится! Я твёрдо наметил поле защиты ехать работать в Тбилиси под 'эгиду' (это такая мохнатая шкура, а в современном смысле - 'крыша') академика Трили. Пальто там или не нужно, или можно будет купить новое - у кандидата наук денег будет предостаточно (о, святая простота!).
      А тут на последнее заседание Совета поставили защиту какого-то приезжего руководителя из филиала ЦНИИСа, а мою защиту перенесли на сентябрь. - Ну, чтож, в сентябре тоже не холодно, - подумал я, и на месячишко уехал в Тбилиси проведать семью. А заодно встретиться с самим академиком Трили, и об этой встрече я уже говорил.
      В августе я опять был в Москве - готовил подзабытый доклад, а заодно продал Вадиму мой пистолет, чтобы вдруг по-пьяни не начать палить. И чтож, недели через две после этого я вижу - на улице близ общежития странную картину - бежит, вытаращив глаза, один наш аспирант - Галицкий, а за ним с моим пистолетом в руке - 'солидный человек' Вадим.
      Повидимому, у моего пистолета было какое-то неведомое свойство возбуждать у владельца желание пострелять. Я остановил бегущего аспиранта, закрыв его своим телом, схватил Вадима за руку с оружием и помирил их с помощью магазина. Нет, не оружейного магазина с патронами, а обыкновенного - с водкой.
      Но защита не состоялась и в сентябре - не все члены Совета вовремя вернулись из отпусков. Затем в октябре был ещё один фальстарт, и окончательно назначили защиту на 26 ноября.
      Мы с Таней, предчувствуя скорую разлуку, почти не расставались, периодически рыдая друг у друга на плече. Была такая безысходность, как будто мы - не свободные люди великой страны, а какие-нибудь римские или, ещё хуже, восточные рабы. Семья, конечно, это святое, но не до такой же степени! Да и Таня, видя бесперспективность своего 'бой френда', как сейчас говорят, дала бы ему от ворот-поворот, да нет:
      Потепенно становилось всё холоднее и холоднее. Я взял на опытном заводе телогрейку в которой работал в холодное время, но она была такая старая и замасленная, что к культурным людям, например, за отзывом или в библиотеку в ней не пойдёшь. А в начале ноября ударили 20-градусные морозы (это был 1965 год, можете свериться с лабораторией Михельсона!).
      Пришлось идти на поклон к дяде и он, увидев мою телогрейку, выдал мне (на время!) кожаную дублёную куртку, подаренную ему друзьями - лётчиками. Мна она так понравилась, что я даже надорвал её и заштопал, а потом сказал дяде - вроде, такую и отдавать неудобно. Так и присвоил её насовсем.
      Мокасины мои 'попросили каши', т.е. стала отваливаться подошва. Я вооружился шилом, очищенной медной проволокой, и так красиво подшил подошвы, что мне даже заказали пару такой обуви знакомые. Но теплее, правда, от этого мокасины не стали. Голову же спасала всё та же кепка из каракульчи, в которой я щеголял по Могилёву в качестве двойника донжуана-рецидивиста Наума.
       За неделю до защиты приехала Лиля и остановилась у дяди Жоры. Я же чаще бывал в общежитии, т.е. у Тани, и Лиля решила не третировать меня перед защитой.
      Итак, наступил день защиты - 26 ноября и в 1400 заседание Специализированного диссертационного Совета. А у меня и приличного костюма нет - одна заношенная куртка и красный пуловер, ещё от Вальки-директорши. Правда, белая нейлоновая рубашка в гардеробе присутствовала, но галстук был окончательно испорчен красным портвейном. Пришлось занимать костюм и галстук у коллег-аспирантов.
      Да, насчёт коллег-аспирантов. В аспирантуру поступила анонимка (как говорил Лукьяныч - 'онанимка'), что я хулиганю в общежитии, веду аморальный образ жизни и даже целюсь из пистолета в аспиранта Уткина. Уткина вызвали, он подтвердил, что я целился в него, но не выстрелил.
      Так или иначе, мне в характиристику (которая была обязательна при защите диссертации) всё это вписали. Подписал начальник аспирантуры и профорг, который меня даже не знал. А комсорг (помните Сашу Лисицына, который учился в том же ВУЗе, что и я, и который потом стал директором нашего огромного института - ВНИИЖТа?), подписывать отказался, дескать, нужно разобраться. Он встретился со мной и сказал, что эту характеристику не подпишет, а руководство не напишет хорошую. И поэтому, бери, говорит, другую характеристику в другом месте, где сможешь. Я - к Фёдорову, покаялся, так мол, и так. Он, сощурясь, посмотрел на меня и высказал своё мнение:
      - Ну и сволочи же у тебя друзья-аспиранты! Хорошо, если бы ты морду побил кому-нибудь, то это, может, так и надо было. Особенно автору анонимки! А то, что ты мог целиться из пистолета в аспиранта - не верю! Ты же мог запросто его побить, зачем же стрелять в него? Будет тебе характеристика!
      Писал характеристику Игорь Андреевич Недорезов. Писал вдохновенно и художественно. Дмитрий Иванович прочёл, высказал мнение, что с такой характеристикой не кандидатскую, а докторскую степень нужно присваивать, причём без защиты. Добавил от себя, что я 'успешно сочетаю научную деятельность со спортом'. В конце дня я имел на руках блестящую характеристику из ЦНИИСа, подписанную руководством и сдал её в Совет. А 'плохую' характеристику продолжал блокировать Саша Лисицын, не давая ей ходу.
      Итак, в 1400 - защита. Я принял 'на грудь' стакан портвейна для храбрости и пошёл в конференц-зал развешивать плакаты. Фильм отдал мрачному Лёше-киномеханику.
      Члены Совета, покашливая, собирались. Среди гостей был мой дядя со своей женой, Лиля, и, специально приехавший из Тбилиси, Геракл Маникашвили.
      По залу прошёл слух, что известный писатель Георгий Гулиа пришёл послушать защиту своего племянника. Члены Совета подходили к нему - поздороваться и выказать восхищение его произведениями. Это подняло мой, как сегодня скажут, 'рейтинг'.
       Я бодро и, главное, громко сделал доклад. На сей раз без кавказского акцента, даже со столичным 'шиком'. Да и работа была, говорят, неплохой, много публикаций, ну а скрепер мой все члены Советы, если не видели на Опытном заводе, то, по крайней мере, слышали 'реактивный' свист его раскрученного маховика.
      А в заключение я предложил членам Совета посмотреть фильм про испытания скрепера. Я нажал кнопку на пульте, в зале погас свет и пошёл фильм. Я так боялся, что лента оборвётся и остановится на кадре: 'Голосуй за!', но этого не случилось. Фильм я потом забрал у Лёши и уничтожил.
      Все члены Совета поступили так, как рекомендовал им сделать 25-й кадр, и после подсчёта голосов меня стали поздравлять. Банкет был назначен вечером того же дня в ресторане Будапешт. Деньги привезла из Тбилиси Лиля, да и дядя помог. Всё было путём, Лиля танцевала с Недорезовым и с моими коллегами по лаборатории. Она блистала своей причёской и танцевальным мастерством - гимнастка всё-таки! Я постарался не 'нажраться' и не устроить дебош. Короче говоря, всё было неправдоподобно культурно!
      Зато на следующий день была назначена пьянка в общежитии. Специально съездили на Рижскую за Серафимом, пригласили друзей во главе с Зайцевым, и жильцов общежития. Таню, к сожалению, пригласить было нельзя. Серафим тихо подошёл ко мне и грустно спросил на ушко:
      - Что, Таню по боку, да?
      Серафим знал, что я наметил отъезд в Тбилиси. Меня ошеломила такая постановка вопроса.
      - Почему 'по боку'? Я буду постоянно приезжать, мы любим друг друга:
      - Хорошо, хорошо, я пошутил! - засмеялся дядя Сима.
      Пьянка была серьёзная, за сданные бутылки можно было приобрести ещё пять бутылок водки. Фотографии запечатлели наши пьяные рожи, восстановленную 'Данаю' над постелью Лукьяныча, латунную доску с надписью 'Мужское общежитие им. Дм. Рябоконя':
       Я срочно оформлял документы Совета для ВАКа - нужно было успеть до новогодних праздников. К середине декабря всё было сдано в ВАК.
      Бесплатный билет мой ещё действовал до конца года, и Лиля купила билет только себе. Наступил день отъезда - поезд отправлялся вечером.
      Днём я купил цветов, вина, и зашёл попрощаться к Тане. Она лежала в постели похудевшая и осунувшаяся; глаза были в слезах, а подушка - мокрая. Я понимал, что поступаю как-то не так, а как нужно было поступать, никто мне не посоветовал. Бросить семью? Тогда плакали бы Лиля и дети. Бросить всех и смыться куда-нибудь на лесоповал? Нелогично. Продолжать этот 'марафон' долго было нельзя. Да и Лиля не могла оставаться в Москве - не было прописки.
      Я поцеловал плачущую Таню, сказал, что буду часто приезжать (кстати, я так и поступал потом - в месяц раз, да приезжал!), и с тяжёлым сердцем ушёл.
       Фёдоров и Недорезов негативно восприняли моё решение - уехать жить и работать в Тбилиси.
      - Немудрое решение! - констатировал Игорь Андреевич.
      - Нурибей, вам же будет там душно! - сказал своё слово Дмитрий Иванович, - вы же телом будете в Тбилиси, а душой в Москве! А в результате, вы обязательно снова вернётесь в Москву, только сделать это будет очень и очень непросто! Не вы первый, не вы последний!
      Мудрый человек - Дмитрий Иванович Фёдоров, он как в воду глядел!
      А пока, где-то счастливый, а где-то - с тревогой, что в чём-то допускаю ошибку, причём ошибку стратегическую, я уезжал с женой в 'солнечный Тбилиси'.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       Глава 4. Я вспоминаю солнечный Тбилиси:
      
      
       Тернистый путь к науке
      
      
      Зрелость сразу не наступает. У нормальных людей сначала бывает младенчество, затем детство, за ним - отрочество, а потом и юность, которую энциклопедический словарь трактует как период жизни между отрочеством и зрелостью.
      Так вот, обсудив вопрос своего перехода от юности к зрелости, я решил, что этот переход состоялся в конце декабря 1965 года. Таким образом, новый 1966 год я встретил уже не юношей, а зрелым мужем.
      'Созреть' мне позволили такие жизненные события, как учёба в институте, спорт, женитьба и рождение детей, 'поднятие' целины и увлечение наукой. Окончательно 'дозрел' я, переехав в Москву, поступив в аспирантуру и защитив кандидатскую диссертацию.
      Жизнь в общежитии, взаимоотношения с людьми различного возраста, общественного положения, мировоззрения, и даже пола, помогли мне, подобно швейцарскому сыру получить соответствующую зрелую кондицию и даже символические дырочки в сердце, оставленные любимыми женщинами.
      Одна из этих 'дырочек' - крупная, ещё живая, растущая и ноющая, оставлена была любовью к Тане, моей общежитейской подруге и бывшей жене моего лучшего приятеля. Но я, забыв, что любовь - не картошка, предпочёл сохранить семью и 'бросил' любимую женщину. Оставил я и любимую работу, любимую Москву, позволив жене увезти себя на 'малую родину' - в Тбилиси. Долг для меня - прежде всего! Перед 'малой родиной', перед семьёй, перед грузинской технической наукой, которая показалась мне несколько поотставшей и требующей моей помощи.
       Вот с такими благородными намерениями, втайне не веря в их серьёзность, я и прибыл в родной солнечный Тбилиси, как раз к встрече Нового 1966 года.
      'Солнечный' Тбилиси встретил меня моросящим холодным дождём, слякотью на улицах, сырым промозглым ветром, нетопленой коммунальной квартирой и протекающими потолками. Две керосинки, не столько согревающие, сколько 'одорирующие' (понятие, обратное 'дезодорированию') квартиру, двое маленьких детей, бабушка, мама и жена в двух комнатах коммуналки, а также старая безногая соседка в крошечной третьей комнате - всё это несколько подрывало мой патриотический порыв.
      Я уже не говорю о почти полном отсутствии 'в кране' воды, которую, в нашем случае, неизвестно, кто выпил. Речь идёт о холодной воде, так как горячей - в доме и отродясь не было.
      Коксовые батареи 'лимонадного' завода нещадно дымили, пачкая сохнущее на многочисленных верёвках бельё, которое так проблематично было стирать. Злополучное бельё проблематично было не только стирать, но и вывешивать. Чтобы дотянуться до верёвок, нужно было перевешиваться через дощатые перила, которые давно сгнили и трещали под натиском бёдер вешающих бельё женщин. Да, да, именно бёдер, а не животов, потому, что такой 'убийственно' малой высоты были эти проклятые перила. Я специально упоминаю эти, казалось бы, недостойные внимания перила, ибо они свою роковую роль в моей жизни ещё сыграют.
      Одним словом, энтузиазма у меня от приезда на малую родину изрядно поубавилось. Да ещё и такая 'мелочь' - я ещё в поезде понял, что без Тани жить просто не могу. Кому-то это покажется смешным и несерьёзным, но такая уже штука любовь, и на одном усилии воли тут долго не продержишься. Любовь гони в дверь, а она влетит в окно! Но я тешил себя тем, что, дескать, я уже кандидат наук, у меня будет много денег, и постепенно соберутся они на покупку кооперативной квартиры, а также на частые поездки в Москву к Тане.
      А главное - наука! Я помогу институту, который приглашал меня на работу, и благодарные соотечественники осыплют меня почестями. Вскоре я защищу докторскую диссертацию и мне поможет в этом мой новый 'гросс-шеф' академик Тициан Трили, человек огромного влияния: А уж с жизненными проблемами мне поможет справиться, как он это и обещал, просто 'шеф' - Геракл Маникашвили, который просил считать его другом и называть на 'ты'.
      А рядом будет семья - крепкая кавказская семья, которая поможет в трудностях и согреет в беде!
      - Ничего, перезимуем! - не очень-то веря себе, всё-таки решил я.
      И я, встретив Новый год в кругу семьи, уже 2-го января, который тогда был рабочим днём, явился в институт со сложным названием НИИММ ПМ АН ГССР (Научно-исследовательский институт Механики Машин и Полимерных Материалов Академии наук Грузинской ССР). Или, как его называли сами сотрудники - Научно-исследовательский Институт Химических Удобрений и Ядохимикатов (простите, что из этических соображений не могу привести его аббревиатуры!).
      Как-то в Москве, перед самым отъездом в Грузию, ко мне попала газета, кажется 'Литературка', со стихотворением поэта Рюрика Ивнева: 'Я вспоминаю солнечный Тбилиси:' Я не знаю, с чем связаны ностальгические воспоминания поэта - то ли он жил когда-то в Тбилиси, то ли просто приезжал туда погостить и попить вина. Но я благородно прослезился, прочтя этот стишок, и уже твёрдо и бесповоротно решил: 'Еду! Покидаю любимую, но не родную Москву, любимую, но не родную Таню, любимый, но расположенный не на Родной Земле ЦНИИС!'
      - Спасибо тебе, Рюрик, спасибо! Большое кавказское спасибо за окончательно совративший меня стишок! Больше я стихам не верю - проза, особенно жизненная, как-то надёжнее!
      Но эти мудрые мысли зрелого человека придут ко мне 'опосля'. А пока мы с женой, поддерживая друг друга за руки, карабкаемся по скользкой слякоти на горку над Курой напротив Цирка, где и располагался НИИММПМ.
      Летом-то туда взбираться - одно удовольствие - кругом зелень, цветы, птички: А зимой - хорошо, если, как обычно, грязь. Но если снег или гололёд - тогда хана! Нужно быть альпинистом, чтобы попасть в НИИММПМ по 'сокращёнке'. В обход, по цивильному пути, дорога туда километра на два длиннее.
      Я хорошо знал эту горку - ведь там были казармы, где жил мой друг Саша, к которому я часто ходил в гости. Семья Саши - отец, боевой майор Вениамин Яковлевич, или 'дядя Веня', участник Сталинградской битвы, мать - Мария Тихоновна, моложавая миловидная женщина, воевавшая вместе с мужем от Сталинграда до Берлина, и сам Саша, жила в одной комнате длинного двухэтажного здания казармы. В каждой комнате - по офицерской семье. Таких зданий было три, и на все эти три здания - один туалет, правда, большой, как кинотеатр. И такой же интересный - десятки 'очков' азиатских 'раковин' с двумя кирпичами по бокам дыры. Никаких перегородок в туалете, тут все равны! И пусть молодой лейтенант смотрит прямо в глаза сидящему визави седому майору, и пусть бойцы вспоминают минувшие дни. За что боролись и гибли они! - добавлю я от себя.
      Я наврал, конечно, что туалет был один. Это мужской - один, но был и ещё один - женский. Говорят, что этот последний был почище - не знаю, не захаживал! Но в мужской надо было ходить, надевая специальные 'туалетные' резиновые сапоги, которые потом мыли под краном перед входом в казарму. И из этого же крана женщины - жёны офицеров набирали воду в вёдра, которые потом заносили в дом.
      Но отопление было, уже за это спасибо властям солнечной Грузии! Летом благовония из туалетов достигали зданий НИИММПМ, ибо располагались они рядом с казармами. Но основная 'газовая' опасность для грузинской академической науки была не только и не столько в близости к казарменным туалетам. Вокруг академических зданий располагались жилища курдов, исторически избравших горку своим местожительством. Но это не курды потеснили академическую науку, а она - курдов, с доисторических (скажем - с довоенных) времён живших на этой горке без названия.
      Что представляли собой жилища курдов, станет понятно из такого кавказского анекдота. Армянское радио спрашивают, что это такое: 'дом перевернулся'? Ответ: 'это семье курдов дали квартиру на десятом этаже'. Курды (тогда, по крайней мере) жили либо в подвалах старых домов, либо строили этакие 'бидонвили' из досок, жести и других подручных материалов на пустующих заброшенных территориях. Такой 'бросовой' территорией была безымянная горка над Курой, напротив другой горки, на которой располагался цирк.
      Жили курды большими полигамными семьями и внешне чем-то напоминали цыган. Из окна лаборатории Геракла Маникашвили 'лоб в лоб' было видно жилище одной такой семьи, и мы часто снимали её быт на киноплёнку. Например, скандал в курдской семье: подрались две жены какого-то аксакала. На визг и крики жён вышел заспанный, солидного возраста муж в национальном кафтане, коричневых кожаных сапогах и пышных усах. Жёны - давай валяться перед ним в пыли и царапать себе лица, жалуясь, по-видимому, таким образом, каждая на свою обидчицу. Аксакал выслушал их внимательно, надавал обеим по шеям, и те, рыдая и подвывая, разошлись. Мир в семье был восстановлен.
      Курды работали в большинстве своём дворниками, а также носильщиками на вокзалах или при магазинах. В частности, у нас в доме дворником работал курд Михо. Каждое утро он подметал участок двора внутри нашего дома (между северным и южным полюсами нашего дома, напоминающего по форме подковообразный магнит) и кричал дурным голосом:
      - Кто дерьмо ел, шкурки бросал? (это, когда на дворе валялись выброшенные из окон шкурки от яблок, мандарин, гранатов и других фруктов).
      - Кто дерьмо ел, кости бросал? (это, когда валялись рыбьи, куриные, индюшачьи или бараньи кости).
      - Кто дерьмо курил, окурки бросал? (это, когда валялось слишком много окурков).
      Конечно же, вместо высококультурного слова 'дерьмо' Михо употреблял его народный синоним. Параллельно Михо работал носильщиком, хотя имел большую нелеченую грыжу, которую он любил всем демонстрировать.
       Воспользоваться услугами курда-носильщика было очень рискованно. Купит, например, интеллигентная женщина в магазине пианино, а как его до дома дотащить? Автомобилей тогда было мало, все грузовые машины были государственными, воспользоваться ими было очень трудно. А тут - подбегает курд и предлагает донести пианино до дома за три рубля (до реформы 1961 года за тридцать, соответственно). Хозяйка пианино соглашается, курд ловким приёмом обхватывает пианино ремнём, взваливает его себе на куртан (особый жёсткий мешочек на спине носильщика), и, переваливаясь на прямых ногах, легко тащит его по указанному маршруту. Но, оттащив всего на квартал, курд кладёт свою ношу на землю и отказывается нести дальше:
      - - Не могу, хозяйка-джан, тяжело очень, добавляй ещё три рубля, а то уйду! - и делает вид, что уходит, оставляя интеллигентную хозяйку один на один с неподъёмным пианино. Магазин, где можно было найти ещё носильщиков - далеко, отойдёшь от дорогой вещи - тут же сопрут и затащат в ближайший двор. Что делать, хозяйка соглашается добавить. Таких псевдоотказов за всю дорогу бывало обычно несколько, и курд 'выставлял' хозяйку на сумму, соизмеримую со стоимостью пианино.
      - Занимались курды и спекуляцией. Не на биржах, конечно, которых тогда и в помине не было, а так, в бытовом и справедливом смысле этого слова. Начнут 'давать' в магазине какой-нибудь дефицит (а тогда всё было дефицитом!), например, стулья. И тут же у магазина выстраивалась очередь в километр. А в очередь обязательно вставал какой-нибудь вездесущий курд. И тут же по своему 'телеграфу' он вызывал целую ораву курдов, которые пристраивались к нему. Вот и доставались все стулья курдам, а они тут же перепродавали их гражданам, которым этих стульев не хватило. Вот что такое настоящая спекуляция, а не то, что имеют в виду теперь, придавая этому слову позитивный, даже героический оттенок.
       Поэтому и существовал на Кавказе анекдот, имеющий общую структуру с такими известными 'перлами', как, например: 'Один русский - это водка, два русских - драка, трое русских - партсобрание'. И так про другие нации, а про курдов говорилось: 'Один курд - это ничего, два курда - совсем ничего, а три курда - очередь за стульями'.
      Одевались курды в те годы, а это почти полвека назад, в основном, на национальный манер. Особенно выделялись женщины, которые повязывали голову цветным платком, заплетая его наподобие тюрбана, кофточки носили цветные плюшевые. Множество юбок надевали друг на друга - брали цельные отрезы тканей, нанизывали на шнурок, как занавески и затягивали на талии. Верхние юбки были наиболее нарядные - из плюша и даже из панбархата. Русские женщины такие юбки называют 'татьянками'.
      Обувь и у женщин и у мужчин обычно изготовлялась из куска сыромятной кожи, стянутой шнурками, наподобие индейских мокасин; наиболее богатые курды носили мягкие обтянутые 'азиатские' сапоги - жёлтые, коричневые и чёрные.
      Сейчас, ориентируясь на телепередачи, можно заметить, что современные курды, проживающие в Европе, одеваются по европейски; тогда же, а тем более в Грузии, было иначе.
      Интересными были у курдов свадьбы. Где-нибудь в сёлах или маленьких городах они нанимали крупный грузовой автомобиль - 'студебеккер' какой-нибудь или ЗИС-5, и молодожёны вместе с гостями устраивались в открытом кузове. Какой курд не любит быстрой езды? Грузовик мчит по просёлочным дорогам, а в кузове курды отплясывают свой любимый 'кочарик'. Танцующие сцепляются друг с другом мизинцами, образуя вокруг новобрачных круг, и начинают вращаться туда-сюда, под заунывные однообразные звуки зурны.
      В Тбилиси же курды выбрали себе свадебным транспортом трамвай. Это куда удобнее грузовика - и ход плавней и крыша от дождя есть! Одна беда - 'кочарик' приходилось танцевать не по кругу, а растянувшись цепочкой вдоль вагона - от площадки до площадки. На одной площадке располагались 'зурначи' - музыканты, а на другой - молодожёны. Вот и колесил свадебный трамвай по городу, а в вагоне во всю шумели свадебные песни и пляски, на наш взгляд, правда, весьма заунывные.
      Надо сказать, что молодые курдянки (так рекомендует называть женщин этой национальности орфографический словарь), бывают весьма привлекательными, похожими на молодых цыганок.
      У нас в школе работала уборщицей миловидная молодая курдянка лет восемнадцати - нередкий персонаж моих эротических сновидений. Мы же, жестокие кавказские школьники, дразнили её 'курдянскими' словечками, смысла которых сами же не понимали:
      - Курэ варэ табике! - кричали мы и корчили ей рожи, а юная уборщица с перекошенным от злости лицом бегала за нами со шваброй.
      - Зоарэ варэ, бовэ таго! - тогда заклинали мы, и бедная девушка, схватившись за сердце, падала в полуобморочном состоянии на стул.
      Что означали эти слова, я так до сих пор и не знаю, но взяты они из лексикона самих курдов, часто устраивавших громкие перебранки между собой.
      Но какая же связь между институтом Академии Наук Грузии, куда я шёл устраиваться на работу, военными казармами и курдами, избравшими безымянную горку своим местожительством?
      А связь простая - органолептическая (русский язык надо знать!), а конкретно - обонятельная. Туалетов в жилищах курдов предусмотрено не было, а ходить в казарменные туалеты было далековато, да и в сыромятных мокасинах туда не зайдёшь, а резиновых сапог у курдов на этот случай не было. Вот и 'ходили' они по нужде прямо на безымянной горке, отойдя немного от входа в свои жилища. А если отойти немного от этих хижин, то получалось как раз у стен высоконаучного академического института, так что институт со сложным названием оказывался в сложном положении, в этаком 'дерьмовом кольце', через которое нашим сотрудникам приходилось каждый раз перепрыгивать, идучи на работу.
      Сейчас умудрённый жизненным опытом, я подумываю: что, может, простодушные курды таким своеобразным способом выказывали своё справедливое отношение к той науке, которая 'творилась' в стенах института? Но тогда по молодости да и по глупости, я не смог понять этой сермяжной правды древнего мудрого народа!
      
       В дерьмовом кольце
      
      И вот мы с женой с разбега перепрыгиваем через упомянутое выше дерьмовое кольцо и оказываемся на территории 'большой науки'.
      Геракл Маникашвили встретил нас очень приветливо. Лилю послал исполнять свои обязанности младшего научного сотрудника, а меня усадил за стол напротив себя. Предстояло оформление на работу, и я ожидал от Геракла 'вводную' - как не продешевить при переговорах с руководством. Всё-таки специалист из Москвы с защищённой диссертацией!
      Но Геракл начал 'гнуть' совсем другую линию.
       - Вот ты, блестящий московский специалист, приехал на работу, как тебе кажется, в провинцию. Ты ожидаешь, что тебя осыпят благами - ну, дадут большую зарплату и так далее. Но здесь Кавказ, - и Геракл придвинулся к моему уху, - территория большой кавказской чёрной зависти! Ты отличаешь белую зависть от чёрной? Белая зависть - это когда тебе хорошо и я стремлюсь, чтобы и мне было не хуже. А наша, кавказская, чёрная зависть - это если тебе хорошо, то я сделаю всё возможное, даже в ущерб себе, но чтобы тебе стало как можно хуже! Вот где мы живём! - патетически завершил свой монолог Геракл.
      Что-то совсем непохоже на те прелести, которые Геракл рисовал мне в Москве, когда уговаривал приехать сюда. И я впервые, с болью в сердце пожалел, что выписался из Москвы. Ведь можно было не выписываться, а устроиться сюда на работу временно, как когда-то в ЦНИИС. А коли выписался, то кранты - обратно не пропишут - нет оснований! Кто не знает, что такое московская прописка в то время, тот не знает ничего про нашу бывшую великую Родину - СССР!
      - Как же мне поступать? - с интересом спросил я Геракла.
      - Молодец, ты просто молодец, что спрашиваешь меня об этом! Ты действительно мог вообразить себя этаким заезжим витязем (Геракла потянуло на эпос!), и сказать руководству: 'Дайте мне всё по максимуму - иначе я не буду у вас работать!' И они оттолкнут тебя, - Геракл легонько толкнув меня в грудь растопыренными коротенькими, но толстыми пальцами, показал как 'они' будут делать это, - и всем скажут: 'Не имейте дела с этим гордым чужаком - он не отдавать приехал на родину, а забирать от неё'! Все отвернутся от тебя - ты останешься один, и даже я - твой друг, не смогу помочь тебе. Ведь Тбилиси - очень маленький город, здесь все уважаемые люди знакомы и доверяют друг другу! А московскую прописку ты уже потерял - назад тебе пути нет! - будто прочёл мои мысли Геракл.
      У меня внутри всё похолодело - я понял, как стратегически я 'лажанулся', а извечный русский вопрос: 'Что делать?', пока не давал вразумительного ответа. Зато другой, не менее русский вопрос: 'Кто виноват?', предполагал чёткий и однозначный ответ: 'Виноват только я - чудак на букву 'м'!'
      - Конечно, тебя есть родовая вотчина - Абхазия, где, как ты думаешь, тебя всюду возьмут, и квартиру дадут, и деньги большие. Но помни, что если Тбилиси - провинция, то Сухуми - провинция в квадрате, и законы там ещё более жестокие, чем здесь. Встретить и напоить тебя там могут, но места своего и денег своих никто тебе не отдаст! Да и нужно ли будет тебе это место - главного инженера чаеразвесочной фабрики, например? Академий наук и институтов механики там нет, и не будет никогда!
      Я вспомнил любимые слова Бориса Вайнштейна: 'Всё дерьмо, кроме мочи!', и понял, что внутри дерьмового кольца - тоже всё дерьмо, но дерьмо в квадрате - простите за тавтологию!
      Геракл продолжал забивать мне баки и дальше, он вошёл в раж, на углах его красных мясистых губ появилась пенистая слюна. Но я уже не слушал его, а, призвав всё своё холоднокровие, констатировал: проигрывать тоже надо уметь! Собрав все мысли и волю в кулак, я решил получить из создавшейся ситуации всё, что можно, по-максимому, а потом уж 'рвать когти' назад - в Россию! В Москву, конечно, уже не получится, но главное - в Россию, в любую точку этой любимой и доброй страны, которую я так глупо потерял!
      Наш разговор с Гераклом кончился тем, что я написал заявление с просьбой принять меня на работу в отдел мобильных машин (машинистки почти всегда печатали 'могильных машин', видно интуиция подсказывала им истину!), на должность младшего научного сотрудника. Геракл завизировал заявление, и я пошёл к руководству оформляться.
      Директор института - 'малахольный' Самсончик Блиадзе 'бюллетенил', и я зашёл к его заместителю по научной работе Авелю Габашвили. Заместитель директора с библейским именем и княжеской фамилией был похож на недовольного и невыспавшегося льва. Когда я зашёл к нему в кабинет, он приподнял гривастую голову от стола и грозно-вопросительно посмотрел на меня. Я представился ему и подал заявление. Авель закивал головой и пригласил меня присесть.
      - Так ты и есть тот московский 'гений', о котором здесь все болтают?
      Без ложной скромности я кивнул головой.
      - Я бы этого не сказал, - снова становясь похожим на недовольного льва, процедил Авель - оставить Москву, хороший институт, потерять прописку, и поступить на работу к этому идиоту Маникашвили? Это о хорошем уме не свидетельствует, скорее, об его отсутствии!
      - Где ты был раньше, Авель? - хотелось возопить мне, но я только согласно закивал головой.
      - К этому трепачу, сплетнику, пьянице, шантажисту, доносчику и дебилу, страдающему манией величия? - продолжил перечислять Авель достоинства Геракла, - ну, это должно повезти, чтобы так опростоволоситься:
      - А зачем вы такого на работу взяли? - осмелев, спросил я, в свою очередь, Авеля.
      Он улыбнулся страдальческой улыбкой и, немного помедлив, ответил:
       - Ты всё равно всё сам узнаешь, но так и быть, и я скажу. Мать этого дебила одно время занимала огромную, - и Авель поднял указательный палец высоко вверх, - должность. Не здесь, а у вас - в Москве. Вот она и обеспечила квартирами всех, кого надо, - Авель снова поднял палец кверху, только немного пониже, - здесь в Тбилиси, - и сделали они ему диссертацию, и приняли на работу начальником отдела: Нас не спросили!
      - А Тициан: - хотел, было, вставить я слово, но Авель перебил меня, рыча, как вконец рассерженный лев.
      - Что 'Тициан, Тициан'? Ты думаешь, Тициан - святой? Или он всегда был тем Тицианом, что сейчас? Ты полагаешь, на такую, как у него, должность из Тбилиси назначают? И это возможно без помощи из Москвы?
       Авель нахмурился и доверительно прошептал: - ты только пока не болтай, а через неделю тебе всё расскажут, только другие люди. Тогда болтай, сколько влезет! Мы, грузины, добро помним, только всему есть предел. Так что не думай, что твой шеф вечен. Выгоним его через пару лет, тогда будем искать другого начальника отдела. Умного, понятливого, тактичного, молодого, - и Авель быстро добавил, - но уважающего старших!
      И Авель не меняя выражения лица, подмигнул мне: - Гаиге? (Понял?) - по-грузински спросил он меня.
      - Диах, батоно Авел! ('Да, господин Авель!') - на высокопарном грузинском ответил я ему, чему тот, безусловно, был доволен.
      Авель подписал мне заявление, и главное, вселил надежду. Начальник отдела - это 400 рублей чистой зарплаты, а там - премии и другие льготы академического института. Командировки за рубеж, элитные путёвки: Я раскатал губы и понёсся в бухгалтерию, отдел кадров, канцелярию, и снова к Авелю - подписать приказ. Когда меня оформили, Лиля уже ушла домой - в отделе Геракла все разбредались после обеда, включая и начальника.
      - Вот стану начальником - это безобразие тут же пресеку! - успел подумать я, но сразу отогнал от себя эту несвоевременную мысль.
      Положили мне, как младшему научному сотруднику без учёной степени (для получения её требовалось ещё утверждение ВАК - Высшей Аттестационной Комиссии, от которой я ещё хлебну горя!) - 98 рублей, столько же, сколько получала Лиля.
      Чтобы подчеркнуть смехотворность этой суммы приведу популярную тогда блатную песенку:
       Получил получку я -
       Топай, топай,
       Девяносто два рубля -
       Кверху попой!
       Девяносто - на пропой -
       Топай, топай,
       Два жене принёс домой -
       Кверху попой!
       И так далее:
      Если учесть, что со времени написания этой песенки до моего оформления, инфляция съела минимум треть суммы, и то, что выражение 'попой' в песенке было представлено более жёстким синонимом, можно понять, что сумма в 98 рублей была смешной. Килограмм мяса в Тбилиси на рынке стоил 10 рублей (в магазинах его просто не было), мужской костюм - 300:500 рублей. Это уже в магазинах, а на заказ - много дороже. Жизнь в Тбилиси была не менее чем вдвое дороже московской. Только разве чачу и местные фрукты-овощи можно было купить дешевле.
      Таким образом, наша семья из шести человек с доходом 98 рублей (я) + 98 рублей (Лиля)+ 105 рублей (мама) + 36 рублей (пенсия бабушки), была обречена на голод. Мы спасались, продавая то, что осталось после войны и голода 45-47-х годов. Ковры, гобелены, паласы, ценные книги, уцелевший антиквариат - вот наши кормильцы. Помню, маме удалось продать фарфоровый барельеф Рихарда Вагнера, изготовленный ещё при жизни композитора за 150 рублей, и мы были просто счастливы. Потом, консультируясь у специалиста, я узнал, что стоимость этой вещи была на порядок большей.
      Возвращаясь из института домой, и, проходя через казармы, я встретил дядю Веню, моющего под краном свои резиновые сапоги после очередного похода в туалет. Мы поздоровались. Дядя Веня долго кашлял, пытаясь, видимо, 'выкашлять' осколок, засевший у него в лёгких ещё в Сталинграде. Но это у него опять не получилось.
      Мне не оставалось ничего другого, как рассказать ему, что я сегодня оформился на работу в НИИММПМ, и буду его соседом.
      - А сколько положили? - пытливо поинтересовался старый еврей.
      - 98 рублей! - уныло ответил я, но есть перспективы, - неуверенно добавил при этом.
      Дядя Веня некоторое время постоял в задумчивости, покашлял ещё, а потом жёстко сказал: - ты стоишь ровно столько, сколько тебе платят! И сколько мне ни пытались внушить обратное, весь опыт жизни убедил меня в правоте моих слов!
      Через несколько лет внезапно умрёт, сравнительно молодая ещё Мария Тихоновна, а старик Вениамин переедет в Израиль. Там он овладеет новой профессией - плетением корзин и станет зарабатывать столько, сколько ему не снилось в бытность майором. Наконец-то израненный героический старец, прошедший с победой от Сталинграда до Берлина, стал стоить теперь столько, сколько заслужил:
      
      
       Как Дмитрий Иванович поссорился с Николаем Григорьевичем
      
      Я защитил диссертацию 26 ноября 1965 года и успел до Нового Года отправить документы в ВАК для утверждения. ВАК или Высшая Аттестационная Комиссия была настоящей Тайной Канцелярией, а скорее Инквизицией для учёного люда. В нормальных странах учёные степени и звания присуждаются и присваиваются, соответственно, Советами университетов или иных научных центров. У нас же в СССР, а теперь и в России, на это должна дать 'добро' ВАК. Если ВАК 'заваливала' несколько диссертаций, защищённых в каком-нибудь Совете, то эта грозная ВАК разгоняла и Совет, как некогда большевики Учредительное Собрание.
      В чём же дело, почему наши учёные, в отличие от зарубежных, терпели над собой такой изуверский контроль? А потому, что зарубежные учёные, в основном, ничего от государства за свои учёные степени и звания не получали. Захотел назваться профессором, ну и называйся, если не боишься, что тебя засмеют коллеги. А у нас, в СССР, и в так называемых странах 'народной демократии', государство за учёные степени и звания очень даже доплачивало, поэтому и контроль за этим был драконовским.
      ВАК, состоявшая, в основном, из 'выслужившихся' учёных и чиновников, под зорким надзором Партии, решала - кому быть доктором или кандидатом наук, или доцентом с профессором, а кому - не быть. Ну, разумеется, учитывались все полученные характеристики, заявления и анонимки (или, как говаривал мой 'сожитель' по общежитию - Рябоконь Дмитрий Лукьянович - 'онанимки'). Так что у нас, да и в странах 'народной демократии', учёный особенно не разгуляется!
      Пару слов о странах 'народной демократии', может кто-нибудь даже и не помнит о таких. Я не буду говорить о том, что эти страны были созданы гением всех времён и народов, как буфер вокруг СССР. Не буду упоминать и о том, как мы наводили там порядок, если страны эти начинали чувствовать себя излишне независимыми, например, Польша, Венгрия или Чехословакия. Но скажу только, как можно было даже по названию страны определить, где больше демократии, а где меньше.
      Разумеется, все страны были 'республиками', что в переводе с латыни, попросту означает 'власть народа'. Некоторые из них были и 'демократическими', что по-гречески, тоже означает 'власть народа'. Ну, а очень уж одиозные страны назывались и республиками, и демократическими, а к тому же и народными. Тройная тавтология!
      Эти страны были самыми страшными - Корейская народно-демократическая республика, например. Там - не пикнешь! В Германской демократической республике, например, хоть и пикнешь, но о том пожалеешь! А в просто Народной республике Болгарии, например, пикай, сколько хочешь, но уж если очень надоешь - тогда только арестуют. А в стране, называемой 'Королевство Швеция', где республикой и не пахнет, тем более народной или демократической, хочешь - пикай, хочешь - ори лозунги, а хочешь - молчи в тряпочку! Никто тебя не тронет, только людям не вреди, пожалуйста!
      Да, есть что вспомнить! 'Блажен, кто мир сей посетил, в его минуты роковые!' - как сказал тоже гений всех времён, но преимущественно, одного - русского народа.
      Так вот, мне повезло и по кандидатской и по докторской диссертациям попасть под 'каток' ВАК, причём совершенно не по своей собственной вине или глупости. Хорошо, только, что этот 'каток' не успел переехать меня полностью, как того Рабиновича из анекдота, тело которого потом подсунули в квартиру его жены в щёлку под дверью. О докторской разговор ещё впереди, а по кандидатской у меня не было никаких страхов перед ВАК. Публикаций много, эксперимент - мощнейший, теорией - до сих пор пользуются, голосовали на Совете - единогласно! Так в чём же дело, какого рожна ещё этой ВАК было нужно?
      А всё дело оказалось в том, что мой научный руководитель Дмитрий Иванович Фёдоров поссорился с уважаемым экспертом ВАК, ведущим учёным по нашей специальности - профессором Николаем Григорьевичем Домбровским.
      Мой руководитель был фигурой неординарной - знаменитый спортсмен, учёный, изобретатель. А профессор Домбровский и вовсе эпатировал весь наш 'отраслевой' научный мир. Скандалист, страстный любитель женского пола, спортсмен-экстремал и многое, многое другое.
       Домбровский, несмотря на солидный возраст и очки с толстенными стёклами, был страстным мотоциклистом, как сейчас сказали бы - 'байкером'. Несколько раз он попадал в страшнейшие аварии, после которых его 'собирали по частям'. Но он снова выписывал новый гоночный мотоцикл из Чехословакии, и снова лавировал на нём между автомобилями на улицах Москвы.
      А что можно сказать о его прыжках с мотоциклом в море? Профессор выбирал где-нибудь в Крыму высокий утёс над морем, разгонялся по нему на мотоцикле и, описывая баллистическую кривую, падал в море. Мотоцикл тонул, а профессор, обычно, выплывал. Потом мотоцикл вытаскивали со дна морского водолазы, перебирали и отлаживали его специалисты, и профессор снова совершал свой смертельный прыжок.
      Вот таким был профессор Николай Домбровский, когда он руководил научной работой своего аспиранта - Дмитрия Фёдорова. А Фёдоров тогда изобрёл свой знаменитый полукруглый экскаваторный ковш и собирался делать на этом материале диссертацию. Проведя множество экспериментов, он отдал этот ценнейший материал своему научному руководителю на проверку и одобрение, а тот возьми, да и опубликуй этот материал под своим именем. Я читал эту огромную статью Домбровского, даже не зная ещё самого Фёдорова.
      После этого защита Фёдоровым этого материала стала невозможной, и он несколько лет потратил на написание совершенно новой диссертации по кулачковым каткам. От огорчения знаменитый спортсмен даже получил язву желудка.
      Диссертация была защищена, но с тех пор Фёдоров и Домбровский стали врагами. Ещё бы - бросить такую подлянку своему аспиранту, причём, наплевав на общественное мнение - ведь все вокруг всё знали.
      А я был первым аспирантом, защитившим диссертацию под руководством Фёдорова. Естественно, что её нашёл и взял к себе на рецензию эксперт - 'чёрный оппонент' ВАК Домбровский.
      А через некоторое время я получаю в Тбилиси вызов на экспертную комиссию ВАК по моей диссертации. Руководство НИИММПМ отпустило меня в командировку, но вместе с Гераклом Маникашвили. Ожидал я поездки с двойственным чувством - с одной стороны знал, что скоро увижу Таню, а с другой - понимал, что просто так в ВАК не вызывают.
      С Таней мы общались в эпистолярном жанре. Я писал ей многостраничные письма, где доминировала одна и та же тема. Не могу жить без неё, не могу находиться на таком расстоянии от неё, не могу представить её с кем-нибудь другим. Таня отвечала сдержанными письмами с подробным описанием своей жизни без меня. Другие мужчины в этих письмах не фигурировали. Я писал Тане домой, а она мне на Главпочтамт, до востребования. Почта тогда работала быстро, точно и надёжно.
      И вот мы с Гераклом, запасясь чачей и закуской, садимся в московский поезд, который отправлялся часов в 5 вечера, а прибывал в Москву через день утром, часов в 11.
      Отношения мои с Гераклом были по-кавказски изощрёнными. Мы изо всех сил корчили из себя друзей, часто выпивали вместе, в том числе и на работе. Но отзывались друг о друге соответственно: я - повторял мнение о нём Авеля Габашвили и говорил, что я с этим согласен; Геракл же отзывался обо мне, как о совершенно несамостоятельном человеке, нуждающемся в постоянной опеке и руководстве.
      К моему удовлетворению, Тициан Трили закрыл никому не нужную тематику отдела Геракла и дал единственную тему - разработку гибридного источника энергии автомобиля на основе моих разработок - супермаховиков и вариаторов. Академик Трили смотрел далеко, может быть даже излишне далеко, вперед.
      Работа эта нужна была Маникашвили для выполнения плана научных работ и приобретения научного веса, а мне - в качестве материала для докторской диссертации и апробации моих изобретений. И мы временно стали союзниками, прекрасно понимая, что это ненадолго:
      
       Полезное соседство
      
      Мы с Гераклом ехали в Москву, уютно устроившись в двухместном купе 'международного' вагона. В академическом институте нам оплачивали такой проезд. Мы открыли чачу, распаковали закуску, и принялись за знакомое дело. Часа через два после отхода поезда, когда состав уже шёл в горы и приближался к знаменитому Сурамскому тоннелю, мы были уже 'хороши', и нашего купе нам стало мало. Мы пошли знакомиться с соседями. И первым же делом познакомились с девушкой из соседнего купе, по имени Люба.
      Люба ехала одна в двухместном купе. Судя по тому, что к ней никого не подселяли, купе было оплачено целиком. Она была небольшого роста невзрачной девицей лет двадцати пяти. Невыразительное лицо с серой пористой кожей, неказистая фигурка - мы с Гераклом никогда не обратили бы на неё внимания, если бы не два обстоятельства. Первое - мы уже хорошенько выпили, а второе - было в её поведении что-то, влекущее к ней, какая-то скрытая власть над мужским самосознанием, природу которой мы не сразу распознали.
      Через пару минут мы уже сидели в купе Любы. У Геракла нашлась бутылка хорошего 'Киндзмареули' и вяленая хурма - для Любы, ну а мы сами продолжали угощаться чачей и холодными поджаренными купатами. Разговор начали мы, как водится, со знакомства. Коротко рассказали о себе, куда и зачем едем, а продолжила Люба. Говорила она медленно, смакуя свои фразы, а мы лишь иногда заинтересованно переспрашивали её.
      Я передаю рассказ Любы, как я его запомнил.
       - Вот вы, ребята всё пытаетесь меня удивить - Академия Наук, начальник отдела! Ну а мне, честно говоря, плевать на то, кто вы. Я как лифтёр в министерстве - и министров вожу, и рабочих, и никому не удивляюсь. Видела я всякого вашего брата - и артельщиков, и воров, и секретарей райкомов и обкомов: Может только вашего первого секретаря Мжаванадзе, ещё не видела, но не удивилась бы и ему тоже, если бы он сюда ввалился! Я - проститутка, и наезжаю к вам на работу в Грузию, в город Гори, где когда-то родился Сталин. Сама я из Ростова, у меня живут там муж и сынок пяти лет. Муж когда-то работал в НИИ техником, ну а потом я его освободила от работы - пусть за ребёнком смотрит. А денег я за нас двоих заработаю!
      Раньше я работала учительницей в младших классах, из нужды не вылезали. Муж 80 рублей получал техником в НИИ. Родился ребёнок - что делать, как жить? И вот подруга посоветовала поехать в город Гори к её хозяйке, вроде на отдых, а там видно будет. Она туда месяца на два ездит - подзаработает, и домой. Поиздержится - и снова в Гори. Там говорит, без денег не останешься, к тебе клиент, как на работу будет ходить.
       Собралась и поехала, рекомендательное письмо с собой от подруги взяла. Еле отыскала дом этой бабки, чуть не изнасиловали по дороге. Да, я знаю, что не красавица, но ведь им на Кавказе всё равно, какая ты. Лишь бы бабой была - раз, русской - два, и новой - три. Местные жёны к нам своих мужей и не ревнуют, вроде мы как куклы надувные, а не живые бабы.
      Ну, устроилась я на постой у бабки, и в тот же вечер - на тебе, клиент - милиционер участковый. С милицией ссориться не резон, запустила его в комнату, а он потом ещё и пятёрку даёт: - ты, говорит, меня вообще бесплатно должна обслуживать, но чтобы не думала, что я жадный!
      Ну и заработала живая газета и беспроволочный телефон: повалил клиент так, что очередь стала выстраиваться. Я спрашиваю, что жёны ваши вам не дают, что ли? Клиент рожу кривит, отмалчивается. А один рассказал анекдот, чтобы я, значит, поняла ситуацию.
      От некого грузина по фамилии Коридзе беременели все бабы в округе. Ну и доктор гинеколог всем аборты делал. А тут заявляется жена этого Коридзе и жалуется доктору на бесплодие. Доктор удивляется и велит позвать мужа. Приходит Коридзе, а доктор и говорит:
      - Слушай, Коридзе, от тебя по всей округе бабы беременеют, а свою собственную жену чего же не можешь забрюхатить?
      - Коридзе в нэволе нэ размножаются! - гневно ответил грузин и ушёл.
      Люба неожиданно засмеялась.
      - Был и у меня один по фамилии Коридзе - секретарь райкома. Приехал на 'Волге', забрал на 'Станок' - район такой, завёл в гостиницу. Старается, старается - ничего не выходит. А я смеюсь - что же ты, Коридзе, и на воле тоже не размножаешься? А какую гордую фамилию носишь - 'Орлов' по-русски! Но не орёл, не орёл!
      Вспылил Коридзе, даёт мне сто рублей и говорит: 'Всем скажешь, что Коридзе две палки не вынимая бросил, а то тут же уедешь назад к себе в Россию!'. Вот я всем так и говорила, а вам первым правду сказала.
      Моя такса была - 25 рублей, одной бумажкой. Что я, сдачи что ли, буду давать, ещё этого не хватало! Чай, не в магазин пришли! Ну, сосед, через улицу живёт, молодой, интересный такой - с него всего десятку брала.
      - У тебя же жена красавица, молодая, чего ко мне некрасивой ходишь? - спрашиваю. А он и отвечает: - нам всё равно, какая ты с лица и фигуры, главное - ты новая и русская. Какой же я 'важкаци', если у Любы ещё не побывал? Да меня в Гори все уважать перестанут и жена тоже! ('Важкаци' - это вроде нашего - 'мужик', 'молодец'; 'важи' - это отрок, 'каци' - мужчина. Получается что-то вроде 'молодой человек', но с оттенком силы и мужества. Грузины обращаются друг к другу - 'кацо', т.е. 'мужик'; отсюда их иногда уничижительно называют 'кацошками').
      - Люба, сколько же мужиков у тебя обычно бывало за день? - поинтересовался я, но тут же исправился, - за ночь?
      - Нет, ты правильно сказал, именно за день. Ночью я отдыхала, по ночам 'кацошки' спали с жёнами. А так, в среднем по пять-шесть кобелей за день бывало, иногда и больше подваливало, но это уже перебор! А что, продолжила Люба, - я как замуж вышла, то и с мужем первое время столько же раз трахалась, правда, за ночь. И всё бесплатно! А так, глядишь, в месяц тысячи по три-четыре набегает. Ты-то сколько сам за месяц получаешь?
      - Девяносто восемь! - скромно потупившись, ответил я.
      - Батюшки - светы! - изумилась Люба, - да у тебя месячной зарплаты и на четыре палки со мной не хватило бы! Как же ты живёшь вообще, страсть-то какая!
      Я почувствовал какую-то симпатию со стороны Любы, она ласково погладила меня по голове и по плечам.
      - Ишь ты, мускулистый какой, небось, физическим трудом подрабатываешь? - высказала свою догадку Люба. Я ничего не ответил ей.
      Близилась полночь, и я, опрокинув ещё стаканчик чачи, высказал то, о чём думал с самого прихода в купе к Любе.
      - Люба, ты едешь одна в купе, Ростов будет только завтра. Выбери одного из нас, и пусть он останется с тобой, а другой уйдёт! Я наполнил стакан Любы вином, наши с Гераклом - чачей.
      - С кем из нас ты чокнешься, тот останется, а другой выйдет!
      Мою страстную речь Геракл выслушал, потупив взор, как юная гимназистка.
      - Чувствует гад, кому выходить придётся, - злорадствовал я, - что ж, где-то должен быть победителем и я!
      Я нисколько не сомневался, что Люба чокнется со мной. Но она решительно подняла свой стакан, чокнулась со стаканом Геракла, который тот даже не поднял, и выпила.
      Я мигом отрезвел, поставил свой стакан на стол, и тут же вышел, хлопнув дверью. Ничего не понимая, я ошарашенно зашёл в туалет (ну, не писать же от огорчения в штанишки!) и, стоя у унитаза, мучительно думал.
      - Почему она предпочла Геракла? Он - старый, толстый и некрасивый! В чём же дело? Чего-то я совсем не понимаю! Какое-то извращенное восприятие мужиков у Любы? - лихорадочно перебирал я свои мысли, вспоминая главы про 'болезненные проявления полового влечения' из моей настольной книги 'Мужчина и женщина'.
      Стоять над унитазом пришлось довольно долго (чачи-то выпито было немало!) и, когда я, забыв от огорчения даже сполоснуть руки, снова зашёл к себе в купе, то увидел там: лежащего на своей постели Геракла.
      Я аж замотал головой от изумления. Да, чего-то я совсем не понимаю в жизни, наверное, мне действительно нужен руководитель и опекун, как об этом треплется всем этот мерзавец Геракл! Вытаращив глаза, я смотрел на лежащего Геракла, как на фантом или привидение.
      - Ты почему здесь, а не у Любы? Она же выбрала тебя! - сдавленным голосом спросил я у Геракла.
      Геракл присел на постель, пригласил сесть и меня, достал из сумки ещё одну поллитровку чачи.
      - Вот вы все думаете, что Маникашвили - идиот, Маникашвили - дебил. Но не в такой степени, как кричит всем об этом подлец Авель Габашвили. Мне сорок пять лет, и кое-что я в жизни понимаю!
      Геракл стал разливать чачу по стаканам.
       - Ты думаешь, почему она выбрала меня, а не тебя? Ты же был уверен, что она оставит тебя - ты же молодой, сильный, красивый? Да для неё все мы, кавказцы - кобели, 'кацошки', мы - лишь источник её наживы. А что она может получить от тебя - ты же сам сказал, сколько получаешь. К тому же ты молодой и красивый, ещё сам попросишь на бутылку, зная, какая она богатая. А с меня ей может и перепасть четвертной, чего же ночь терять без заработка? Мужу пригодится рубашку купить. Но у меня тоже есть гордость - не такое уж я дерьмо, как вы с Авелем думаете, вот я поблагодарил Любу и вышел!
       Мы отпили по полстакана, и я не выдержал. Резко открыв дверь, я вышел в коридор и стал стучать в купе к Любе.
      Удивительно, но она открыла. Впустив, пригласила меня присесть и предложила допить мой стакан чачи.
      - Не выливать же добро, оно денег стоит! - многозначительно добавила она, - а ты не такой богатый. Я знаю, зачем ты пришёл. Ты ещё молодой и глупый, прости меня за прямоту. Так выслушай меня, может это тебе пригодится. И без обид, пожалуйста.
      - Что ты, что твой начальник, что секретарь райкома - вы все нерусские мне безразличны, даже не противны, а именно безразличны. Вы, не мужчины - кавказцы, не люди, а кобели. Вы не уважаете женщину, вы ничего не понимаете в ней. Вам не нужна ни её красота, ни её душевные качества. Вам лишь бы 'отметиться', 'кинуть палку'. Поэтому и к вам такое отношение. - Не мотай головой, - резко сказала она, - ты же сам рассказывал, что у тебя любимая женщина в Москве, что она такая красивая, добрая и так любит тебя. Да и ты не можешь жить без неё! А напрашивался трахаться ко мне, некрасивой проститутке, которую первый раз в жизни видишь! Ну, не кобель ли ты после этого?
      - Допустим, оставила бы я тебя у себя. А что с тебя брать, кроме, прости меня, мочи на анализ? А с твоего начальника можно было бы и слупить чего-нибудь, не будь он таким хитрым! А теперь - иди к себе в купе и дай мне выспаться! Меня муж будет встречать, мне надо хорошо выглядеть! Я допил чачу и вышел не попрощавшись. Люба захлопнула за мной дверь и заперла её на замок.
      
       Московские мытарства
      
      Ростов мы с Гераклом проспали, хотя и договорились 'проводить' Любу и 'посмотреть в глаза' её мужу. Проснувшись поздно, мы снова принялись за прежнее, и допились до того, что начали целоваться. Я называл Геракла гением, а он меня - надеждой грузинской науки.
       - Не мешай мне делать тебе добро! - как обычно с пеной на углах губ, убеждал меня Геракл. - Кто я такой? - риторически спрашивал себя Геракл и сам же отвечал: я - утильсырьё! Я скоро уйду с моей должности, но я должен воспитать тебя достойным преемником! Иначе они - эти сволочи - растерзают, разорвут тебя на части! И не спасёт никто, даже я, если уйду с моей должности!
      Геракл, видимо, был 'помешан' на своей должности, тем более чувствовал, что 'они, эти сволочи', вскоре всё-таки спихнут его и назначат 'молодого, но уважающего старших'. И он хотел, чтобы у этого 'молодого' создалось впечатление, что именно он, Геракл, готовит его на своё место. Чего только не вообразишь себе по-пьяни!
      Я, целуя Геракла, благодарил его 'как брата' и корил себя за то, что думал о нём плохо, попав под влияние 'этих сволочей'. Подъезжая к Курску, мы допились почти до чёртиков и чудом не сошли с поезда, почему-то в поисках шампанского. В результате уже в Москве проводник так и не смог нас поднять. Поезд, простояв на Курском вокзале положенное время, уехал в тупик на Каланчёвку. Мы проспали в вагоне ещё часа два и только потом, бодая головами двери, стены, и другие препятствия, вышли из тупика на площадь Трёх вокзалов. В ближайшем магазине Геракл взял-таки бутылку шампанского и исполнил 'мечту идиота'. Мы откупорили её, и выпили из горла, обливаясь пеной. Была середина марта, в Москве на газонах лежал снег, а тротуары уже были в жидкой грязи.
      Таня работала днём и должна была прийти домой часов в пять вечера. Поэтому мы с Гераклом поехали в гостиницу 'Москва', где у него был 'блат' с администрацией. Он устроился в номер, и мы успели там ещё выпить. Затем, уже в шестом часу я, волнуясь, позвонил Тане и, наконец, услышал её голос. Голос был весёлым, она, конечно же, поняла, что я 'выпимши'. Я писал Тане, что еду с начальником, и она пригласила нас зайти к ней в гости вместе.
      Мы взяли 'что положено', поймали такси и вскоре были у знакомого до боли дома ? 6 по Ивовой улице. Таня весело встретила нас в подъезде, мы долго целовались, Геракл говорил, что завидует нам и так далее. Игорька дома не оказалось, он опять был у тётки Марины. Таня сказала, что специально оставила его там, зная о моём приезде.
      Я был рад видеть Таню такой весёлой и похорошевшей - ведь оставил я её плачущей, больной и отощавшей до предела. Геракл продолжал надоедать нам своей 'завистью', пока Таня, почесав в голове, ни пригласила знакомую - соседку по дому - Тосю. 'Она с водителями гуляет, чего бы ей с твоим начальником не гульнуть!' - шепнула мне Таня.
      Вскоре подошла и Тося - полненькая смешливая дамочка, чуть постарше нас с Таней, и мы дружно 'загудели'.
      Проснулся я в постели с Таней и узнал, что Геракл увёз Тосю к себе в гостиницу. Я с поспешностью бросился исполнять свой мужской долг, ещё не вполне веря в реальность происходящего.
      Да, Таня была той же, что и раньше. Можно было даже надеяться, что у неё за это время никого не было. Хотя, кто их, баб, знает! Я вспомнил, как чуть было ни изменил Тане с Любой. Ладно бы, просто изменил, а ведь мог и 'нехорошую' болезнь принести. Там, в Гори, если и слыхали про презервативы, а может, даже кто-нибудь и видел их 'живьём', то использовать всё равно никто бы не стал. Не джигитское это дело - резинками баловаться! Риск - благородное дело, да и потом в то далёкое время этот риск был не смертельным - СПИДа ещё и в помине не было!
      Что меня толкнуло на попытку секса с Любой? Ведь Таню я любил искренне, жестоко страдал без неё. Мечтал увидеть её и жил этой мечтой, особенно садясь в поезд. Отчётливо осознавал, что Люба некрасива, совсем не в моём вкусе, и она не скрывала, что пропустила через себя сотни, если не тысячи мужчин. До сих пор не могу понять, что сподвигнуло меня на моё предложение 'одному выйти'. Нет, наверное, это не только выпивка. Видно, права была опытная Люба, сравнившая нас с кобелями.
      В ВАК я был приглашён на 1700. Комиссия эта находилась в здании Министерства высшего и среднего специального образования СССР, что на улице Жданова (теперь - Рождественке). Как заканчивало работать Министерство, начинали работать секции ВАК. Я, показав приглашение, зашёл в помещение, нашёл нужную комнату, сел на свободный стул в коридоре и стал ждать вызова.
      Надо сказать, что днём я успел зайти в ЦНИИС к Фёдорову и Недорезову. Впервые увидев их после Грузии, я понял, насколько они близки и дороги мне. Люди смотрят прямо в глаза, от них не ждёшь фальши, лицемерия, обмана. Если нужно сказать правду - они говорят её, им бояться некого. Даже трудно предположить, что они относятся к тому же роду, что и люди на Кавказе. Или это так мне повезло с моими знакомыми - тут и там?
      Я рассказал Фёдорову о моём вызове в ВАК. Он сразу погрустнел, тихо проговорил: - Это козни Домбровского! - и продолжил, - Нурибей, ты должен знать, как он выглядит - это худой высокий, прямой старик с гривой седых волос. Он страшно близорук, носит очки с толстыми стёклами, постоянно щурится и держит бумажки, которые читает, у самого носа. Разговаривает очень эмоционально, умеет привлекать слушателей на свою сторону. Несмотря на умные речи, ни черта, - Дмитрий Иванович пристально посмотрел мне в глаза и повторил, - ни черта не понимает в науке! Уже не понимает, - поправился он, - наверное, раньше что-то и понимал. Он тут же будет хулить меня перед всеми, обвиняя во всех грехах, но ты соглашайся. - И, заметив, что я собираюсь возражать, повторил с металлическими нотками в голосе, - соглашайся, а то он впадёт в ярость. Я просто требую, чтобы ты соглашался, мне плевать на его мнение, а вреда он может принести много. Это очень опасный человек!
      Имея такое напутствие Фёдорова, я сидел на стуле у дверей комнаты секции 'Строительные и дорожные машины', и смотрел на входящих туда людей. Проходили какие-то полные дамы, пожилые мужчины в помятых костюмах и с шаркающей походкой. И вдруг - я увидел именно того, кого описал мне Фёдоров: высокий, прямой, элегантный пожилой человек с длинными седыми волосами, одетый в отглаженный, отлично сидящий на нём серый костюм. Человек быстрой походкой зашёл в дверь, но я успел заметить, что он держал под мышкой - это был хорошо знакомый том моей диссертации в тёмно-коричневом коленкоровом переплёте.
      - Домбровский! - с ужасом подумал я, и стал ждать вызова, как на Страшный суд.
      Наконец из двери высунулась строгая женщина в очках и позвала: 'Гулиа!' Я поднялся и вошёл. Меня пригласили сесть на стул возле стены. Передо мной стоял длинный стол, за которым сидели входившие в комнату немолодые люди, совершенно безразлично, без всякого интереса, глядевшие на меня. Так глядят даже не на вазу, не на унитаз, а так глядят на штепсель, радиатор водяного отопления, стул, наконец. Без тени каких-либо эмоций, ни положительных (ваза), ни отрицательных (немытый унитаз).
       - Слово предоставляется профессору Домбровскому Николаю Григорьевичу - эксперту по рассматриваемой работе.
      Эксперт - это 'чёрный оппонент ВАК', - успел подумать я, и Домбровский начал говорить.
      Говорил он быстро, читая по листку, который держал у самого носа. Речь, по сути дела, шла о том, что научный руководитель навязал диссертанту из пальца высосанную тему и заставил провести его весьма трудоёмкие исследования, включая сложный и опасный эксперимент. Ни малейшей пользы практике или науке из этой работы извлечь нельзя, это даром потраченный, огромный труд диссертанта! - заключил, уже не глядя в листок Домбровский.
       - Всё ясно! - донёсся до меня голос одного из присутствующих - старика в помятом костюме. Он взглянул на часы и спросил у строгой женщины в очках: - есть там ещё кто-нибудь?
      Строгая женщина покачала головой и сказала мне: - можете идти, наше решение вы получите по почте, у нас, как вы понимаете, ваш адрес есть!
      Я вышел из ВАК в похоронном настроении. Зашёл в магазин, взял бутылку дагестанского портвейна и пошёл к метро. По дороге я догнал парочку экспертов ВАК, которые только что рассматривали мой вопрос - полную даму и старика в помятом костюме. Они медленно ковыляли, обсуждая, как ни странно, мой вопрос. Я ожидал какого-то сочувствия, защиты, что ли, но вот что я услышал:
       - Странный человек этот Николай Григорьевич! Если диссертация ему не понравилась, зачем говорить о трудоёмких исследованиях? Ведь этим он затрудняет вынесение решения! - говорила полная дама.
      - Да что там размышлять, отклонить и всё! - парировал старик в помятом костюме, - будем ещё голову ломать над ерундой!
      Это был приговор! Я обогнал 'сладкую парочку' и зашёл в метро. Дома у Тани я застал Геракла с Тосей. Видимо, наш Ромео зашёл за Тосей, чтобы взять её с собой в 'Москву', а по дороге заглянули к Тане. Я рассказал о моём неудачном визите в ВАК. Таня была очень огорчена и даже сказала: - мне кажется, они тебя никогда не утвердят!
      А Геракл загадочно улыбнулся, потупив взгляд. Я же принял про себя решение позвонить Домбровскому и встретиться с ним.
      Хорошие вещи - вино и любимая, желанная женщина рядом! Обо всём печальном позабудешь, если они с тобой!
      Утром я доложил Фёдорову о моём посещении ВАК и обо всём, что там произошло. Дмитрий Иванович обречёно махнул рукой: - Плохо всё это, не знаю, что и посоветовать! Ведь этот чёрт не отлипнет, пока не утопит окончательно!
      Я взял у Фёдорова телефоны Домбровского - домашний и служебный, и, не откладывая в долгий ящик, позвонил ему на работу прямо из ЦНИИСа. Работал Николай Григорьевич заведующим кафедрой в Московском Инженерно-строительном институте.
      У меня поинтересовались, кто спрашивает Домбровского, и вскоре соединили. Я в чрезвычайно вежливых тонах попросил Домбровского о встрече, мотивируя тем, что живу далеко, и хотелось бы посоветоваться о дальнейших моих действиях. Домбровский говорил со мной довольно благосклонно, и предложил вечером зайти к нему домой, на Хавско-Шаболовский переулок. Я до сих пор помню в трубке его какое-то необычное, может быть даже польское произношение: - 'Хавско-Шаболовский!'.
      В назначенное время с точностью до секунды я позвонил в дверь Домбровского. Он открыл мне сам и проводил к себе в кабинет. Большая комната была вся в стопках книг, рукописей, папок, рулонах чертежей, нередко лежащих прямо на полу. Этакая лаборатория Лавуазье или Торричелли со старинного рисунка:
      Домбровский усадил меня в кресло и, с места в карьер, стал 'поливать' Фёдорова. Что у него нет ни одной здравой идеи, раз он подсунул мне такую 'тухлую' тему, что общего между маховиком и скрепером, до такого мог только полоумный додуматься:Я утвердительно кивал, выслушивая его 'комплименты' фактически в мой адрес.
      - Что же вы посоветуете мне делать? - наконец спросил я маститого учёного, который, как я понял, совершенно 'не сечёт' в науке (прав был Фёдоров!).
      - Да всё просто, - оптимистично заявил Домбровский, - вы делаете новую диссертацию на другую тему и с другим руководителем. Опыт у вас уже есть, всё будет быстро, могу посоветовать вам и тему и руководителя! Подумайте!
      Я поблагодарил Николая Григорьевича за помощь и попросил разрешения позвонить, как надумаю.
      Вечером я опять встретил Геракла и Тосю у Тани и рассказал им о визите к Домбровскому. Геракл улыбался ещё загадочней, но ни слова не вымолвил. Назавтра я снова был в ЦНИИСе, рассказал о визите в 'логово врага'. Фёдоров заметил, что в таком же тоне Домбровский предложил и ему заменить тему диссертации. А затем вдруг вспомнил, что утром позвонил в лабораторию один далёкий знакомый, работавший ранее в ЦНИИСе, а потом продвинувшийся по 'министерской линии'. Он почему-то спрашивал Гулиа и просил позвонить ему по оставленному номеру телефона.
       - Хочу сказать, что человек этот - с сомнительной репутацией, - осторожно предупредил меня Фёдоров, - как бы выразиться, ну, типа авантюриста, что ли. Сейчас работает, кажется, в Минвузе.
      По номеру оставленного телефона я понял, что это недалеко от ВАК - та же телефонная станция. Я тут же позвонил Семёну Натановичу (так он назвал себя в своём звонке в ЦНИИС), он оказался на месте.
      - Послушай, Гулиа - он сразу обратился ко мне запанибрата, - есть разговор, полезный для тебя. Я тебя помню по ЦНИИСу, ты там пьянствовал и хулиганил, мы тебя за это уважали! Давай встретимся в скверике перед Политехническим музеем. Сядь на скамейку, я тебя узнаю сам. Часам к трём, успеешь? Ладушки!
      Я заспешил на встречу к Семёну Натановичу, совершенно не представляя, кто это и что за полезный разговор меня ожидает. Не успел я присесть на скамейку, как ко мне подлетает мужчина лет сорока в расстёгнутой дублёнке и меховой шапке 'Иванушка-дурачок', весьма модной в то время.
      - Привет, Гулиа - с места в карьер обратился Натаныч ко мне, - говорят, что у тебя с ВАК отношения испортились. Знакомые ребята сказали - надо помочь, человек он неплохой, но попал в сети к этому старому пауку Домбровскому. Скажи, сколько ты будешь получать, если станешь кандидатом? - поинтересовался Натаныч.
      - Рублей триста, - неуверенно ответил я.
      - Ну, ладно, давай триста рублей, я передам их инспектору, он положит твою работу в стопку утверждённых. Маразматики проголосуют оптом за всё, и тогда твой Домбровский тебе уже не страшен. У нас - сила в коллективе!
      - Но у меня сейчас нет таких денег! - в ужасе пробормотал я.
      - Нет сегодня, будут завтра! - жизнерадостно заключил Натаныч, - итак, завтра в три часа здесь же!
      Я был в недоумении - где взять деньги. У Геракла - точно не будет таких с собой. Да ведь у меня есть в Москве дядя! - и я помчался к нему домой, не позвонив даже по телефону. Дядя оказался дома. Он подозрительно осмотрел меня, сказал, что в Москве без звонка не принято заявляться, и спросил, в чём дело.
      Я сбивчиво рассказал ему всё, как было, и попросил триста рублей взаймы. - Мне больше негде взять! - взмолился я.
      У дяди задёргался глаз.
      - На взятки - никогда! Попросил бы на жизнь, сказал бы, что голодаешь - дал бы. Но на авантюру, на взятку - не дам! Попадутся твои дружки, потянут тебя, а откуда деньги - от меня! И поехало-покатилось! Я ничего не слышал от тебя и не видел тебя сегодня! - закончил дядя, и я ушёл не солоно хлебавши.
      Я стал успокаивать себя, что всё равно ничем Натаныч уже помочь мне не сможет, только обдерут ещё на триста рублей. А дома всё рассказал Тане, благо Геракла с Тосей сегодня в гостях не было. Таня всё восприняла серьёзно.
      - Ты знаешь, у нас многое сейчас таким образом и делается. И я удивлена словам твоего дяди, что он жизни не знает, что ли? Я дам тебе эти триста рублей, у меня они на книжке, только обещай, что вернёшь, ладно? А то трудом всё заработала!
      Мы с Таней вышли из дома, перешли улицу и зашли в сберкассу. Народу не было, Таня быстро сняла с книжки нужную сумму и там же передала мне. Я опять понял, что многого не смыслю в жизни. В первую очередь я ожидал помощи от богатого дяди, но ошибся. Может быть, действительно надо было соврать, не говорить правды. Конечно же, дядя опасался за своё достаточно высокое положение в обществе и знал, что в случае чего, я и на суде правду скажу. Но от Тани, с которой у меня были даже не семейные, а любовные отношения, и которая сама нуждалась в деньгах, я такого поступка не ожидал. Да за любовь люди не то, что деньги, жизнь отдают! Но всё это для меня было в книжках, а чтобы в жизни - впервые! Я, конечно же, сразу переслал Тане деньги, как только вернулся в Тбилиси. Перезанял, у кого смог, и выслал.
      Назавтра я снова встретился с Натанычем на том же месте, в тот же час. Он снова спешил, взял деньги, не пересчитывая, а на прощанье сказал:
       - Что ж, старик, на это уйдёт месяца два, не меньше. К лету получишь извещение! Бывай! - и исчез как Коровьев или Азазелло, уже не помню, кто из них исчезал так внезапно.
      Когда я в последние годы вспоминал этого Натаныча, то понимал, что он очень уж похож лицом на кого-то из известных авантюристов. А недавно понял - на Березовского, молодого Березовского. Простите - уже Платона Еленина, ведь он поменял фамилию, как некогда Апфельбаум на Радомысльского! И чтож - всё, как в любимом мной Фаусте: вроде, Натаныч, являясь 'частью той силы, которая должна творить зло', в данном случае сотворила благо! Причём - обьективно!
      Постепенно прошла неделя, выделенная нам с Гераклом на пребывание в Москве. Мы подписали наши командировочные удостоверения в ЦНИИСе, устроили прощальный ужин в ресторане на знаменитом третьем этаже 'Москвы' и поехали на Курский вокзал. Таня с Тосей проводили нас, дождавшись отхода поезда, и идя за вагоном, махали нам руками.
      Прощаясь на вокзале, Таня отвела меня в сторону, и кроме слов любви, которые были взаимными, предупредила меня, чтобы я не трепался о делах с Натанычем никому, особенно Гераклу, даже по-пьянке.
       - Он очень плохой человек, я это нутром почувствовала, опасайся его и не сближайся с ним! - на прощанье сказала мне она.
      Итак, поезд отошёл, и мы с Гераклом принялись за наше любимое занятие - пьянку. Он утешал меня, что всё будет хорошо, что даже если всё будет не так, как хотелось бы, то у меня хоть есть жена и любимая женщина, а у него - Геракла, и этого нет.
      Жена Геракла неожиданно умерла от острого панкреатита в возрасте двадцати девяти лет. Это случилось ещё до моего поступления на работу в Тбилиси, во время последнего визита с посещением академика Трили и встречей с классиком - академиком Мусхелишвили. Я был на панихиде в доме Геракла и видел, как он убивался от горя. Жена была гораздо моложе Геракла, и он её очень любил. Мне показалось, что он слегка 'тронулся' после смерти жены, стал немного неадекватным.
      Весь следующий день Геракл посвятил заботам о моей дальнейшей жизни в Тбилиси и нашему взаимодействию в связи с создавшейся ситуацией.
      - Я понял, - начал Геракл, - что тебя никогда не утвердят кандидатом наук. У вас в Москве люди ещё более жестокие и беспощадные, чем у нас. У нас пожурят, укажут тебе на твоё место - и простят. А у вас, - Геракл сделал зверское лицо и клацнул зубами, - горло перегрызут! Домбровский не зря советовал тебе взять другого руководителя, конечно же, он имел в виду себя. Но Москва далеко, туда не наездишься. А эксперимент - тоже будешь ставить в Москве? Да и нужен ли тебе вообще научный руководитель? И да, и нет. С одной стороны - ты уже созревший учёный, и никакой руководитель тебе не нужен. Ну, а с другой стороны - ты ещё неопытный в политике, во взаимоотношениях с людьми. И тогда тебе нужен руководитель - такой как я - друг-руководитель! Ты будешь делать науку, а я буду принимать на себя удары 'этих сволочей'. Тронув тебя, они затронут меня, а значит, и самого Тициана! Мы быстро создаём гибридный двигатель и испытываем его, пишем диссертации - я докторскую, с твоей, конечно, помощью, а ты - кандидатскую, с помощью моей. Я буду ограждать тебя от нападок, принимая их на себя, ускорять изготовление механизмов. Как начальник отдела, я огражу тебя от всех посторонних дел, я скажу - не троньте его, он талант, пусть, когда захочет, тогда приходит на работу и делает там то, что захочет! А деньги будете приносить ему домой!
      Пена снова выступила на углах рта Геракла. Он был в экстазе.
       - Ну, а потом я защищаю докторскую диссертацию, а ты - через месяц - кандидатскую! Всё это в Грузии, где нас никто тронуть не сможет - мы под крылом у Тициана!
      - И тогда я скажу им, - я ухожу на научную работу, я стар для административной работы начальника отдела, вот, - и Геракл, указал на меня, - вот новый начальник отдела, который прославит грузинскую науку!
      Геракл в красноречии превзошёл сам себя. Он так и застыл в Цицироново-Демосфеновой позе с поднятой рукой, вытаращенными глазами и пеной на углах губ. Я замотал головой - чур, меня, чур! Не приснилось бы такое ночью, а то заикой навек останешься!
      - Спасибо тебе Геракл, спасибо! - думал я про себя. Знаю, как ты будешь руководить мной, знаю, как защитишь меня от 'этих сволочей'! Но также я знаю, как вести себя по приезду в Тбилиси, как лицемерить с тобой, исполняя необходимое для себя. Твоим же оружием добью я тебя! Одно только единит нас теперь - быстрейшее исполнение установки в металле и её испытания на автомобиле!
      
       Криминальные испытания
      
      Прибыв в Тбилиси, мы с Гераклом продемонстрировали нерушимое единство взглядов и действий. Геракл целиком направил единственного дееспособного сотрудника отдела - Виктора Ивановича Бута - на изготовление деталей 'гибрида', чертежи на который уже имелись, а остальным сотрудникам было велено исполнять все мои требования. Но если честный Виктор Иванович, соскучившись по настоящей работе, с душой взялся за дело, то все остальные попросту саботировали мои распоряжения. Жена по-прежнему уходила с работы после обеда, машинистка отказывалась печатать, а остальные сразу сделали вид, что не понимают по-русски.
      Но, честно говоря, они и не нужны были пока, а вся загвоздка оказалась в том, что мастерские, целиком и полностью занятые облегчением гирь, отказывались работать по делу. Бут препирался с начальником мастерских - Гришей:
       - Гриша, ты же коммунист, ты должен заставить своих подчинённых заниматься делом!
      - Виктор, ти что хочиш, чтобы я умэр прямо здэс, что ли? Они же скушают мэнэ, эсли дэнги не будэт! - Гриша намекал на саботаж станочников.
      Мы с Гераклом, демонстрируя братское единство, пожаловались Тициану Трили, и он по телефону потребовал от директора беспрекословного выполнения заказа.
      Самсончик Блиадзе самолично поговорил с Гришей, не вызывая его к себе, а спустившись к 'народу' в мастерскую. Стоя в кругу рабочих, где также был Гриша, Бут и я, Самсончик увещевал народ:
      - Гриша, вы же сознательные люди, нельзя жить только левой работой! Выполните этот приказ уважаемого Тициана, и если не будет новых приказов, то занимайтесь снова, чем хотите!
      Гриша, опустив голову, только поддакивал:
      - Диах, батоно Самсон! (Да, господин Самсон!)
      А когда Самсончик ушёл, Гриша начал орать на рабочих благим матом:
      - Ви что хатитэ, чтобы я турма сел? Хатитэ, чтобы я вигонал вас всэх на хэр? Нэ хатитэ, тогда дэлай этот пракляти заказ и здавай ему!
      - Надо ещё - прислали нам этого еврейского фрайера из Москвы! - вякнул на меня токарь Хайм Бесфамильный, но был отослан Гришей к соответствующей матери, и работа пошла.
      Мы с Бутом целые дни проводили в мастерской. Гиви, если его спрашивали, где я, по старой привычке отвечал: - Гулиа и Бут в мастерской! Ответ вызывал такой восторг у сотрудников, что вопрос этот задавался самыми разными людьми по несколько раз в день, и на него следовал один и тот же стандартный ответ - что со мной делают что-то неприличное в мастерской. Насилу я уговорил Гиви первым упоминать Бута, а потом уж и меня.
      Трудно поверить, но в месяц заказ был выполнен, благо ничего сложного, по правде говоря, в нём и не было. А за этот месяц мы с Гераклом, пользуясь его связями, прикатили из гаража Академии Наук новенький УАЗ-450 с двумя ведущими мостами. Передний мост оставили приводным от двигателя, а задний - соединили карданом с 'гибридом'. Сам 'гибрид' закрепили на месте снятого кузова автомобиля на раму, а рычаги ручного управления вывели вперёд. Так как водитель не мог одновременно управлять автомобилем и 'гибридом', то позади кабины закрепили кресло (спинкой вперёд), где должен был сидеть я и управлять 'гибридом'. Для безопасности меня пристёгивали к креслу ремнём.
      Геракл, почувствовав свою ненужность в период изготовления 'гибрида', перестал приходить на работу, изредка позванивая в отдел и получая стандартный ответ насчёт меня, Бута и мастерской. А в мае месяце он и вовсе решил уехать подлечиться в санаторий на месяц.
       - Никаких испытаний, пока я в отпуске! - предупредил он меня, уезжая.
       - Настал мой час! - решил я, и передал Буту, что меня вызывал академик Трили и приказал немедленно испытать автомобиль с 'гибридом'. Дескать, приезжает профессор Янте из ГДР, и ему надо показать нашу работу. Янте, действительно, должен был приехать, и я доложил Трили, что в принципе, автомобиль готов к демонстрации, и мы можем показать его немецкому профессору.
      За неделю до приезда Янте мы с Бутом оснастили автомобиль необходимыми приборами: так называемым 'пятым колесом' со всеми необходимыми датчиками движения автомобиля, и расходомером, измеряющим расход топлива в динамике. Потренировали опытного водителя с французским именем Жюль, понимающего только по-грузински, как нужно управлять этим необычным автомобилем. Это была умора смотреть, как не умеющие толком говорить по-грузински Бут и я, объясняли угрюмому, похожему на Бальзака, Жюлю, методы вождения автомобиля с совершенно новой силовой установкой. Но Жюль справился, и мы сделали несколько пробных ездок. При этом вели тщательную запись движения и расхода топлива на специальной вощёной бумаге острым пером, оставляющим белые линии-следы. И я не поверил себе - этот, буквально на коленке сделанный 'гибрид', экономил половину топлива, а грузовичок разгонялся резвее мощной легковушки! Мой пояс едва удерживал меня от выпадания с кресла при разгоне.
      И вот прекрасным майским днём, когда смрад дерьмого кольца вокруг института был окончательно забит одурманивающими запахами весенних цветов на кустах, окружающих весь институт, во двор въехал кортеж автомобилей во главе с 'Чайкой' академика Трили, где он сидел вместе с гостем - профессором Янте.
      Во дворе столпилось всё начальство института и все сотрудники, желающие посмотреть как на 'заграничного' профессора Янте, так и на автомобильное чудо московского оригинала Гулиа. Мы договорились с Жюлем, что автомобиль начинает трогаться с середины двора, разгоняется и выезжает на улицу, называемую улицей Зои Рухадзе. Затем, огибает институт и снова заезжает во двор, где и тормозит. Потом опять следует разгон и так далее. Я чувствовал себя как на соревнованиях по штанге: взвешивание прошло, разминка и: ожидание вызова главного судьи. А 'главный судья' - академик Трили подошёл ко мне и тихо спросил:
      - Всё будет в порядке?
      - Надеюсь, вернее уверен, батоно Тициан!
      - Не вижу Геракла, где он?
      - Отдыхает на море, батоно Тициан!
      - В такое ответственное время - отдыхает? - Тициан сдвинул брови, но тут же расправил их. - Готов начинать?
      - Да, - ответил я.
      Потом я сел в кресло и пристегнул ремень. Трили махнул рукой, и Жюль поехал. Обогнув институт, грузовичок набрал скорость около 60-ти километров в час и въехал на этой же скорости во двор. Я дёрнул за рычаг тормоза, и автомобиль через свой задний мост, кардан и мой дискретный вариатор за несколько секунд разогнал маховик до 6 тысяч оборотов в минуту, передав ему всю свою энергию движения. Машина остановилась. Затем я дёрнул рычаг хода, и вращение маховика обратным путём раскрутило задние колёса автомобиля. Тот, рванув с места, разогнался, как резвая легковушка. Заметьте, это всё без помощи двигателя, который был вообще выключен! Заслонка, висящая на выхлопной трубе, однозначно свидетельствовала об этом. Кто-кто, а Трили, Янте и все присутствующие автомобилисты понимали это прекрасно!
      Таких кругов мы сделали несколько, и когда Трили сказал: 'Хватит!', остановились. Янте быстро подошел к установке, расспросил об ее устройстве, особенно о новом вариаторе. Переводчик тщательно пояснил мой ответ. Я представил профессору показания расхода - по сравнению с эталонным кругом, расход топлива при движении с гибридом уменьшился вдвое. Янте восхищённо качал головой.
       - Вот какие работы мы проводим в нашей провинции! - гордо сказал ему Тициан, и переводчик перевёл это.
      Довольные гости пошли в особый кабинет, где уже был накрыт гостеприимный грузинский стол. Мы же с Виктором Ивановичем украдкой разлили спиртик, который нам периодически выдавали, разбавили водой и выпили 'за успех русской науки'. 'Криминальные' испытания были выиграны мной, настала пора переходить к конфронтации!
      
       Конфронтация
      
      
      Уехал отдыхать Хрущёв - и его за это время сняли; отдых Горбачёва в Фаросе тоже стоил ему карьеры. Таких примеров множество, но они никого не учат. Если ты сам слаб, а у тебя остаётся мощный конкурент, то хотя бы не уезжай на отдых в самое решающее время! Примеры конечно, солидные, но вот вам и более мелкий пример - зная, что автомобиль практически готов, испытай его, припиши себе все заслуги, а потом езжай себе хоть к такой-то матери!
      Но нет, не терпится слабым руководителям сунуть голову в уже смазанную мыльцем петельку, где останется только затянуть её! До приезда Геракла я провёл ещё несколько испытаний автомобиля с гибридной силовой установкой, составил акт испытаний, который подписали Бут, я, и водитель. Этот акт с удовольствием утвердил Авель Габашвили, в очередной раз обозвав Геракла идиотом.
      Перед самым приездом Геракла я вынул из установки некоторые штифты, нарушив центрацию валов, затянул некоторые гайки и, наоборот, ослабил другие, сделав установку неработоспособной. Когда мы встретились с Гераклом на работе, он уже знал об испытаниях - видимо доброхоты позвонили.
      - Как ты посмел проводить испытания без начальника отдела? - был первый его вопрос ко мне.
       - Уважаемый Геракл, ты с отдыха приехал или с зоны? Почему такой вздрюченный?
       - Как ты со мной разговариваешь? Что такое 'вздрюченный'?
      - Дрючить - это синоним слова 'трахать', а это, в свою очередь, синоним:
      - Да ты что, совсем распустился здесь без меня? - начал повышать голос Геракл.
      - Батоно Геракл, если не умеешь с людьми культурно говорить, иди овец паси. У тебя, кажется, предки мецхваре были! ('мецхваре' - по-грузински 'овечий пастух' - это не только профессия, но ещё прозвище тупого, малограмотного человека. Как-то Геракл обмолвился мне, что предки его пасли овец в Кахетии). Крики и визг Геракла собрали всех сотрудников отдела.
      - Я увольняю тебя! - кричал Геракл, делая рукой жест Юлия Цезаря.
      - Меня только директор уволить может, - спокойно ответил я, - как и тебя тоже. А на твои грубые слова я напишу начальству докладную!
      И я быстро настрочил докладную записку на имя заместителя директора по научной работе Авеля Габашвили, где жаловался на грубость и самоуправство со стороны начальника отдела Маникашвили в ответ на мою напряжённую работу в период его отдыха на море. Не теряя времени, я зашёл с этой запиской к Авелю и показал ему её. Тот внимательно прочёл докладную, пригласил меня присесть и поручил секретарше срочно вызвать к нему Маникашвили.
      Пока Геракл поднимался к Авелю, тот быстро расспросил меня по существу вопроса. Тяжело дыша, Геракл вошёл в кабинет заместителя директора.
      - Рашия сакме, батоно Геракл? ('В чём дело, господин Геракл?') Что ты такой злой с отдыха приехал? Вот Нурбей за тебя всю работу сделал, батони Тициан остался доволен, немецкий профессор тоже, а ты ещё ругаешь его, уволить хочешь?
      - Да нет, батоно Авель, никого я увольнять не хочу, просто с языка сорвалось, но я приказывал не испытывать автомобиль без меня:
      - А батони Тициан приказал показать машину в действии! Немецкие профессора ждать не будут, когда ты с моря приедешь! - громко, по начальственному, пояснил Гераклу Авель.
      - Батоно Авель, прошу освободить меня от работы в отделе Геракла: после таких слов перед всем коллективом, я не могу там больше работать! - твёрдо заявил я.
      - Хорошо, я подумаю, в какой отдел тебя перевести, а сейчас идите и успокойтесь! - выпроводил нас Авель.
       Я добился, чего хотел и весело шёл рядом с Гераклом. Тот аж лопался от злобы.
      - Иуда ты, а не друг, после этого! - громко уже во дворе при зеваках заявил мне Геракл.
      - Тамбовский волк тебе друг, а не я! - почти криком ответил я, провоцируя ссору при народе. Собралось во дворе уже почти пол-института, даже любопытные курды стали заглядывать: что это 'наука' так орёт друг на друга. Децибеллы нашей ругани всё нарастали, как вдруг Геракл использовал неспортивный приём.
      - Хорошо, пусть нас двоих уволят, я хоть шофёром устроюсь работать, а ты - слепой очкарик, тебя даже шофёром не возьмут! - сморозил явную глупость Геракл. Как говорят, 'на свою же голову'.
      Я рассвирепел, и вдруг наступило уже привычное для меня в этих случаях потемнение в глазах и головокружение. Почувствовав себя где-то в стороне и выше от толпы, я увидел Геракла в её центре. И я услышал исходящие от моей фигуры незнакомые слова, отчётливо сказанные чужим голосом:
      - Я уволюсь раньше тебя; тебя же уволят через три месяца после меня. Шофёром ты работать не сможешь, так как потеряешь глаз!
      Постепенно я вошёл в своё тело, народ вокруг нас безмолвствовал. Я повернулся и молча прошёл через расступившуюся толпу. Маникашвили, также молча, ушёл в другую сторону. Я вспомнил все предыдущие случаи с таким необычным моим состоянием. Детский сад, которому я посулил пожар - сгорел. На целине я пообещал снег и потерю урожая с увольнением за это Тугая - и это исполнилось. Разозлившись почему-то на Танин цех, я пожелал взрыва и схода крана с рельсов - так всё и вышло. Пообещал бывшему любовнику Тани - Витьке скорую тюрьму, и это сбылось! Это необычное состояние всегда сопровождалось чужим голосом и словами, головокружением и потемнением в глазах, а также иногда я начинал ощущать себя где-то в стороне от места событий и смотреть на происходящее со стороны.
      Назавтра я пришёл на работу вовремя, чтобы не было причин писать на меня докладную. Лиля дома ругала меня за ссору с Гераклом, но я отмалчивался и не рассказывал ей истинную подоплёку событий. Она всегда говорила со мной громко, и как человек говорящий громко, всегда слышала только себя. Моей хитрой интриги она не поняла бы и могла всё расстроить. Я зря старался - Геракл запил. Едва держась на ногах, он пришёл к обеду и заснул, положив голову на стол.
      Авель перевёл меня в отдел теории машин, руководил которым доктор наук профессор Хвингия Михаил Владимирович, настоящий учёный-теоретик из школы профессора С. Д. Пономарёва в МВТУ. Хвингия согласился взять меня на ту же должность вместе с тематикой. На её продолжении, именно с моим участием, настаивал академик Трили.
      С умным человеком всегда легко договориться (если, конечно, ты сам не дурак!) и мы поладили с Михаилом Владимировичем. С Гераклом мы вначале не здоровались, а потом, попав на какую-то общую пьянку, помирились.
      - Кто старое помянет, тому глаз вон, - вдруг сказал тогда Геракл и сам испугался своих слов. Да и мне стало как-то не по себе.
      - Какие глупые русские поговорки! - фыркнул Геракл.
       - И какие жестокие! - добавил я.
      В отделе Хвингия были интересные люди, из которых я особенно хорошо запомнил Аллочку Багдоеву - умную, высоконравственную и красивую девушку, за которой я пытался приударять, и парня - Валеру Сванидзе. Алла теперь - доктор наук, известная учёная, а Валера - кандидат наук, живёт в Москве, мы с ним дружим и иногда 'моржуемся' вместе зимой.
      А в начале июня мне пришла из ВАК открытка, что меня утвердили в учёной степени кандидата наук. Сыграл ли здесь свою противоестественную 'благую' роль двойник Мефистофеля-Березовского - Натаныч, или Домбровского совесть заела (что маловероятно!), но утвердила-таки меня эта страшная комиссия. А тут представилась командировка в Москву, и на сей раз, мы поехали вдвоём с моим новым начальником.
      Устроились в гостинице 'Урал' в двухместном номере. Я тут же побежал в Минвуз, и по паспорту получил мой диплом кандидата наук. Корочки покупать не стал - так носить удобнее и меньше места занимает.
      Таня снова работала в утро, я вечером созвонился с ней и уговорил её приехать к нам в гостиницу. К её приезду мы с Хвингией были уже хороши. Михаил Владимирович, человек очень строгих нравов, признался мне, что так сильно выпил впервые.
      Был уже первый час ночи, когда мы стали выяснять, как быть с Таней. Почему-то к нам не зашла 'проверяльщица' в 11 вечера, и мы потеряли счёт времени. К Тане было ехать уже поздно, да и я был сильно 'выпимши'. Мы с Таней стали ложиться вместе, но Хвингия запротестовал:
       - А если придут проверять, а ты лежишь с женщиной? - сурово спросил он и предложил лечь к нему в постель.
      - А если придут проверять, а я лежу с мужиком, это лучше? - парировал я.
      В результате, Хвингия заснул на своей постели, а мы с Таней на своей. Утром всё-таки нас заметили дежурные и пожурили. Но мне было всё равно, так как я ушёл жить к Тане, а Хвингия остался один. Ему очень понравилась Таня, и он назвал меня аморальным типом, за то, что я 'обманываю' и жену и Таню.
      Как мне рассказывали общие знакомые, Михаила Владимировича уже нет в живых. Он стал академиком Грузии, но жуликом так и не смог стать. Поэтому, в трудные для Грузии 90-е годы, он умер, почти, что от голода и недостатка лечения. Так, по крайней мере, мне рассказали, а как было взаправду, я и не знаю.
       Ну, а пока, вернувшись в Тбилиси с победой, я получил должность старшего научного сотрудника с зарплатой 210 рублей. Должность была пока установлена по директорскому приказу, а по конкурсу меня так и не выбрали. Но об этом отдельно.
      
       Международный съезд в Сухуми
      
      В июле 1966 года состоялся международный съезд по теории машин и механизмов в столице Абхазии - Сухуми. Героем съезда был его организатор и душа - академик Иван Иванович Артоболевский, фактический создатель этой науки. Открытие съезда проходило в красивом и по архитектуре, а особенно по местоположению, Институте Субтропиков. Он возвышался на горке, между морем и облаками, и Иван Иванович, стоя на возвышенном плацу, окружённый рукоплещущей толпой, поднимал руки над своей львиной головой, и, глядя в небо, потрясал ими. Поистине фантастическое зрелище - фигура Артоболевского с поднятыми руками, как бы повисала между небом и морем на фоне пальм, эвкалиптов и цветущих олеандр на горке. Это был звёздный час маститого учёного, всемирное признание созданной им науки, да ещё в месте, напоминающем древнегреческий Олипм.
      От нашего института на съезд поехало всё руководство во главе с академиком Трили, а также - Хвингия, Маникашвили и я. Я написал доклад по теории и испытаниям гибридной силовой установки, изготовил демонстрационные плакаты, но делать доклад поручили начальнику отдела - Маникашвили.
      Геракл, с пренебрежительным видом спросил у меня пару вопросов по плакатам, в частности, про длинную формулу с интегралом. Он любил шутить: 'В дифференциалах я ещё разбираюсь, а в интегралах - ни черта!'. Имелся в виду дифференциал автомобильный, а не математический, в чём, собственно, и состояла шутка. На плакате же был изображён так называемый эллиптический интеграл, и Геракл несколько раз повторил это название, чтобы не забыть.
      Я развесил плакаты совсем не в последовательности изложения доклада, причём плакат с эллиптическим интегралом повесил первым. В этом была моя маленькая шутка, превратившаяся в большой конфуз для Геракла.
      Доклады проходили в большом актовом зале. Трили хотел 'поразить' международную общественность эффектной теоретической работой, давшей и практический 'выход', что бывает нечасто. Авель Габашвили, Хвингия и я сели в первом ряду и приготовились слушать. Вёл собрание академик Трили, сидевший в Президиуме.
      Наконец объявили наш доклад и Маникашвили с пренебрежительной улыбкой маститого 'мэтра' вышел на трибуну. Вышел - и стушевался. Он не знал с чего начать. Долго топтался у плакатов, повернувшись спиной к залу, и, видимо, вспомнив что-то, обернулся к нам лицом, посеревшим от ужаса. Он обвёл указкой длинную формулу на плакате и прерывающимся голосом проговорил в микрофон: 'Эллиптический интеграл!'. Зал замер от неожиданности, и было слышно, как переводчик перевёл для кого-то эту фразу на английский.
       - Идиот! - уже без стеснения, громко проговорил сидевший со мной Авель. Он обменялся взглядами с обеспокоенным Тицианом в Президиуме и указал пальцем на меня.
       - Прошу прощения у уважаемого собрания, но ввиду недомогания докладчика, мы просим выступить молодого кандидата наук Нурбея Гулиа, автора устройства, о котором идёт речь в докладе! - сообщил в микрофон Трили, и Геракл, пошатываясь, сошёл с трибуны. Сел он, почему-то, на моё место. Было видно, как Авель отодвинулся от него, как от зачумленного.
      Я с удовольствием доложил о моём устройстве, упирая не столько на теорию, сколько на его практическую эффективность. Мне надо было, в первую очередь, дать его рекламу на заграницу. Но я зря старался. В зале присутствовали только теоретики, и основные вопросы ко мне были по методам составления и решения дифференциальных уравнений движения агрегата и по тому же злосчастному эллиптическому интегралу.
      - Ну, что, разметал бисер не перед тем контингентом? - проворчал Авель, когда я, потеснив Геракла, сел на своё место. Это же теоретики, им наплевать на твою экономию бензина. Лишь бы эллиптический интеграл решить побыстрее!
      Вечером должен был состояться, как нам его назвали 'а ля фуршет' в ресторане 'Амра', что по абхазски означает 'Солнце'. Ресторан располагался на бывшем причале, выходящем далеко в море. Академики и иностранцы были приглашены в особый зал с сидячими местами, а нас, включая и дирекцию института, запустили в общий зал.
      Я до сих пор побаиваюсь слова 'фуршет' после того, что довелось мне увидеть в ресторане 'Амра'. Солидные деды и тётки, уж не менее профессоров рангом, расталкивая друг друга, бросились к столу. Намётанным глазом мгновенно определялись самые дорогие напитки, в основном, марочные коньяки, разливались в стаканы, которые тут же залпом опустошались. О закуске речи не шло - нужно было сперва расправиться с дорогими напитками, которые закончились мгновенно. Потом уже стали уничтожаться закуски в той же последовательности - бутерброды с чёрной, потом с красной икрой, балык из сёмги, форели и так далее. Всякие там салаты и винегреты остались на потом, когда стали уже доставать бутылки, принесённые за пазухой.
      Мы, как зачарованные, смотрели на эту поспешно пьющую и жующую толпу учёных, как в фильме, прокрученном с повышенной скоростью. Нечто подобное я видел в фильмах с участием Чарли Чаплина. Пожилые люди, изголодавшиеся за годы индустриализации и коллективизации, войны, вечного 'дефицита', забыв все свои учёные степени и звания, накинулись на 'халявные' еду и питьё:
      Мы, не притронувшись ни к чему (да нам и не дала бы это сделать обезумевшая толпа!), пошли в соседний ресторанчик 'Диоскурия', где мы спокойно поужинали, вволю попив белого 'Псоу' и розового 'Лыхны' - абхазские сладковатые слабенькие вина.
      После окончания съезда нас - представителей Тбилиси и некоторых, уж не знаю по каким критериям выбранных, российских учёных, пригласили в дом, вернее во двор, кого-то из местных учёных. Там был накрыт настоящий абхазский стол с местным тамадой. Правда, его быстро сменил блестящий эрудит-учёный и писатель, сотрудник московского института Машиноведения (ИМАШ), профессор Арон Ефимович Кобринский. Позже Арон Ефимович уедет в Израиль и умрёт в США, а пока он, брызжа сверкающим юмором, провозглашал свои тосты.
      Юмор Кобринского был хоть и блестящим, но злым, и я, набравшись наглости, стал понемногу поддевать мэтра. Затем ко мне подсел профессор из Ленинграда Владимир Калинин, тоже посчитавший нужным 'повозражать' тамаде. К нам присоединился и Константин Васильевич Фролов, нынешний директор Института Машиноведения, вице-президент РАН, академик, а тогда ещё молодой кандидат наук, и мы втроём организовали 'оппозицию' Арону Ефимовичу.
      Но поистине 'смертельный' удар ему нанес, как ни удивительно, Авель Габашвили, тоже недовольный 'шуточками' Кобринского. Под конец ужина тамаде, по кавказскому обычаю, преподнесли голову жареного поросёнка, лежащего в центре стола. По обычаю же, тамада должен был поцеловать эту голову в пятачок. Странный, но общеизвестный обычай, и Арон ничего не мог поделать - пришлось еврею поцеловать поросячий пятачок. 'Мерзость это для вас!' - так поучал Моисей в своём пятикнижьи евреев общению со свинским родом. И когда, превозмогая 'мерзость', Арон всё-таки целовал поросёнка в пятачок, Авель громко выкрикнул: 'Горько!'.
      Арон отбросил поросячью голову, и, обернувшись в сторону выкрика, яростно спросил: 'Кто?'. Но в ответ раздались лишь аплодисменты и смех. Пришлось ему тоже улыбаться и превратить всё в шутку. Но обиженный Арон, потом долго спрашивал у всех знакомых, включая и меня: 'Ты крикнул 'горько?'. Ответ был, разумеется, отрицательным. А Авеля он и не спросил, так как был с ним незнаком.
      Ночевал я на даче у дяди в Агудзерах. Институт Субтропиков был как раз на полдороги между Сухуми и Агудзерами. А наше начальство - Тициан Трили, Авель Габашвили и Геракл Маникашвили ночевали на бывшей даче Сталина в Синопе. Демократичный Хвингия ночевал вместе с рядовыми участниками съезда на турбазе в Сухуми, а Самсончик Блиадзе сразу же уехал назад в Тбилиси, чтобы совсем не 'обезглавить' институт.
       Я восхищённо ходил по скрипучим полам дачи, тем самым полам, которых касались 'азиатские' сапоги самого Сталина. Дача была на горе, на самом верху знаменитого Синопского дендрария. Старый служащий дачи рассказывал нам, как Сталин приезжал сюда с Валерией Барсовой, с которой был близок последние годы жизни. Сталин, по привычке зарабатывался далеко за полночь, а Барсова в своей комнате с роялем, маялась на диване, не считая этичным лечь спать одной. А Сталин выходил к ней в комнату, и, указывая трубкой на диван, говорил своей Валерии:
      - А вы ложитесь, товарищ Барсова, ложитесь!
      Странно - называл любимую женщину на 'вы', да ещё это ужасное слово - 'товарищ'. Но и себя самого он тоже называл не 'я', а - 'товарищ Сталин', как бы разделяя себя физически и себя как Вождя. Да, великие люди редко бывали без странностей, если, конечно, верить рассказам этого старого служащего. Правда, он заверял, что сведения, уже после смерти Сталина, им были получены от охраны, денно и нощно незаметно наблюдавшей за вождём.
       Барсова (настоящая фамилия - Владимирова) была 1892 года рождения, то есть на 14 лет младше Сталина, если считать от реального его года рождения - 1878. Отец Сталина - беспутный пьяница-сапожник Бесарион Джугашвили - настоял на изменении даты рождения сына. Это было сделано, чтобы избежать сплетен по поводу того, что реальным его отцом был великий путешественник Н.М.Пржевальский, в 1977 году живший в Гори, практически вместе с матерью Сталина - Екатериной. Сам же Бесарион весь этот год находился на заработках в Тбилиси. Все знакомые и соседи знали, чьим сыном в действительности был маленький Сосо, но чтобы пресечь сплетни по этому поводу, дата рождения сына была 'сдвинута' на год вперед.
      Возвращаясь к Барсовой, замечу, что умерла она в 1967 году, на 14 лет же пережив вождя - близкого ей человека.
      
       Падение Геракла
      
      
      Вернувшись со съезда, Маникашвили решил показать перед всем институтом, что он и без меня будет успешно продолжать работу над гибридом. У меня был свой 'шпион' в отделе Мобильных машин - жена Лиля, которая по вечерам рассказывала мне о новых 'подвигах Геракла' - Геракла Маникашвили, разумеется, а не мифологического богатыря!
      Геракл устроил общее собрание сотрудников отдела, нацелил всех на работу по 'гибриду'. Всем сотрудникам, в том числе и моей жене, он поручил разработать новый механизм вариатора. Я позволю себе в двух словах описать этот очень простой механизм, и те изменения, которые Геракл собирался в него внести. Чтобы маразм моего бывшего начальника предстал бы во всём его величии.
      Мой вариатор, названный экспертами по ошибке машинистки 'мезан-приводом', представлял собой крупную магнитофонную кассету, в которой вместо пластмассовой ленты, была лента стальная. Из которой, например, делают лезвия безопасных бритв. Шириной она была 5 сантиметров, а диаметр мотков - до 30 сантиметров.
      Сперва с большим мотком соединялся маховик, а с малым - колёса автомобиля, через привод, разумеется. Лента быстро, секунд за пять, перематывалась с большого мотка на малый, разгоняя маховик примерно до 6-ти тысяч оборотов в минуту и доводя колёса автомобиля почти до остановки.
      А затем, для разгона автомобиля (внимание, вот в чём хитрость изобретателя!) кассета всего лишь переворачивалась на 180 градусов, так чтобы мотки оставались на своих местах, но намотка меняла бы направление. Тогда, маховик и колёса автомобиля соединялись с теми же мотками, но намотанными в другом направлении. Маховик быстро перематывал ленту снова с большого мотка на малый, тормозясь сам, и разгоняя автомобиль. Никаких подготовительных операций!
      Вот почему профессор Фалькевич назвал это 'изящным решением', а эксперты не смогли отыскать такого механизма во всей мировой патентной литературе. И выдали патент на это решение.
      Геракл решил 'обойти' мой патент и добиться того же эффекта другим способом, получив на это свой патент. После торможения автомобиля и разгона маховика, всю ленту, по его замыслу, нужно было перемотать назад, а затем снова вперёд, но наматывая уже в другом направлении. Но все, кто знает, как устроен магнитофон, понимают, что при перемотке ленту надо подтормаживать, иначе она просто хаотически размотается и будет вылезать наружу. Для этого Маникашвили поставил на оба мотка по тормозу.
      Больше года было затрачено на изготовление этого вариатора, который стал в три раза больше прежнего. Были сделаны мощные ремённые приводы от двигателя автомобиля, как на оба мотка ленты, так и на маховик. Последнее было вызвано тем, что он во время манипуляций с лентой сильно терял скорость. Хитрый Геракл намеревался 'исподтишка' разгонять маховик двигателем.
      Перед самым Новым 1968 годом приготовления были закончены, и Маникашвили решил продемонстрировать автомобиль с новым гибридом. Позвал Тициана Трили и всё руководство института. Любопытных набился целый двор.
      Испытывать автомобиль решили по прежней схеме - выезд со двора на улицу Зои Рухадзе, разгон автомобиля, торможение маховиком во дворе и во дворе же разгон автомобиля тем же маховиком. Словом, как полтора года назад в моих опытах перед Трили и Янте. Декабрь в Тбилиси был достаточно тёплым и сухим - ни снега, ни дождя. Инженеры, положите, пожалуйста, таблетку валидола под язык, сейчас я буду рассказывать, как сработало это чудо технической мысли!
      Рассказываю со слов жены, а также Хвингия, так как я в это время был уже далеко от Тбилиси. Я строил для вас, дорогие читатели, коммунизм в городе Тольятти на Волге - автомобильной столице России. Как я там оказался - сказ впереди, а пока - про испытания 'гибрида Маникашвили', прозванного научным людом института 'Гераклоидом'
      За рулём несчастного УАЗика, превращённого в 'Гераклоид' был всё тот же Жюль. В моём кресле прикреплённом к кабине задом наперёд, сидел: нет, не Маникашвили, ему начальственная солидность не позволяла этого сделать. Там восседал Виктор Иванович Бут - высокий жилистый старец с совершенно лысой блестящей головой на длинной шее. Внешне 'Гераклоид' напоминал огромную сноповязалку - во все стороны к механизму гибрида шли длинные мощные ремни, перекинутые через огромные шкивы со спицами. К креслу Бута шли уже не два рычага - торможения и разгона, а целых семь.
      Увидев это чудо, выехавшее на середину двора, народ загоготал, а Тициан Трили нахмурился и стал ждать исхода испытаний. Мне было непонятно, почему Геракл, достаточно взрослый и опытный человек, стал испытывать свой 'Гераклоид' на ходу, сразу перед академиком, руководством и народом. Нет бы, испытать заранее втихаря, а потом уже демонстрировать народу. Но, во-первых, в Грузии втихаря ничего не сделаешь, вокруг полно зевак. А во-вторых, Геракл был коммунистом, а коммунисты имеют порочную привычку все приурочивать к знаменательным датам. И Геракл спешил провести испытания к Новому Году, а не после него.
      Двигатель взревел и 'Гераклоид', разогнавшись, выехал со двора. Минуты две он объезжал здание под восхищённые крики живущих рядом с трассой курдов, и вот это чудо въезжает во двор. Бут дёргает рычаг торможения, и автомобиль действительно плавно остановился, разогнав, как положено, маховик. Народ зааплодировал.
      Но осталась ещё самая мелочь - разгон автомобиля, для чего собственно весь гибрид и создавался. Прежде чем дёрнуть рукоятку перемотки ленты, умный Бут крикнул народу: 'Всем уйти с плоскости вращения!'. Люди подогадливей, быстро отогнали народ с тех мест, куда могли полететь осколки в случае аварии; мудрое начальство само заранее отошло с этой опасной плоскости.
      Тогда Бут начал первую перемотку ленты. Двигатель автомобиля натужно ревел, перематывая сотни метров ленты; тормоз мотка сперва задымил, а под конец засветился тёмно-малиновым накалом. Шум стоял как в цеху на ткацкой фабрике. Остановив ленту, Бут начал её обратную перемотку. Снова завыл двигатель, захлопала лента, заскрежетал и накалился второй тормоз. Это значит, что стоять перед светофором, да и где угодно, автомобиль должен был не менее семи минут - столько времени нужно было для перевода механизма от положения торможения до разгона. В моём варианте переворот кассеты занимал всего около секунды. О расходе топлива на эти перемотки, я уже и не говорю, чтобы не прослезиться!
      Однако маховик за это время здорово замедлил своё вращение. 'Лихач' Бут решил подразогнать его, и дёрнул рычаг подразгона. Снова взвыл двигатель и маховик начал набирать обороты, что было заметно по всё увеличивающемуся его свисту. По-видимому, Бут перебрал оборотов, потому, что, когда он стал дёргать рычаг разгона автомобиля, моток соединился с маховиком, а привод автомобиля - нет. Зубья шестерён не входили в зацепление на такой скорости, трещали, а не сцеплялись. А моток ленты, соединённый с мощным маховиком, доведённым до семи-восьми тысяч оборотов в минуту, мгновенно перемотался вхолостую и, конечно же, вырвал конец ленты со второго вала.
       Вот тут-то началась настоящая пулемётная очередь! Оборванный конец ленты с бешено вращающегося мотка при каждом обороте ударялся о раму автомобиля и оторванным 'кинжалом', размером с лезвие большого кухонного ножа, летел в плоскости вращения мотка в стену института. Таких 'кинжалов' в секунду вылетало свыше ста штук (шесть тысяч оборотов в минуту - это сто оборотов в секунду; один оборот - один кинжал), и за несколько секунд весь моток ленты превратился в сотни кинжалов, воткнувшихся, как гвозди из строительного пистолета в штукатурку институтской стены. Народ с воем стал разбегаться - кто куда. Ситуация напоминала расстрел демонстрации 9 мая 1956 года - та же пулемётная очередь, те же вопли толпы. К счастью, всё обошлось без трупов - умный Бут успел предупредить народ.
      Сам Бут, услышав пулемётную очередь, молниеносно отстегнул ремень и, прикрывая лысую голову руками, ретировался прочь. Жюль, выскочив из кабины, метнулся в другую сторону. Несколько секунд ужаса - и всё стихло, слышен был только рокот и тихий свист маховика, израсходовавшего часть своей энергии на 'кинжалообразование'. Участок стены института, площадью с маленькую комнатку, напоминал огромную жёсткую металлическую щётку - он был густо утыкан 'кинжалами' - погуще в центре и пореже на окраинах. По этой картине можно было изучать кривую 'нормального распределения Гаусса'.
      Руководство, стоящее по обе стороны от Трили, ошалело глядело на него, как будто виновником 'торжества' был не Геракл, а именно он - Трили. Сам Геракл в шоке стоял с открытым ртом, глядя куда-то в пространство. Наконец, Трили пришёл в себя и взглянул на утыканную 'кинжалами' стену. На секунду он закрыл глаза ладонью, видимо представив себе людей, стоящих на этом месте. Это был бы конец всему, конец полный, 'амба', как говорят в народе! Резко повернувшись, Трили пошёл к входу в главное здание института. Руководство заспешило за ним.
      - Маникашвили и Бут - в кабинете Самсона! - с удовольствием скаламбурил Авель Габашвили, догоняя своих коллег.
      Все собрались в кабинете директора - Самсона Блиадзе. Трили сел в голове длинного стола, покрытого, как и положено, зелёной суконной скатертью. Над его головой висел портрет Ленина с открытым ртом сжимающего в вытянутой руке свою скомканную кепку, как задушенную птицу. Видимо, вождь произносил пламенную речь о необходимости отстрела реакционных учёных. Если таких, как Геракл Маникашвили, то вождь был, безусловно, прав.
      Я не скажу, что Трили был мрачнее тучи, не хочу использовать набивший оскомину штамп. Но, тем не менее, это было так. Батони Тициан подождал, пока все рассядутся по местам, и молча, сорвав свои очки с носа, швырнул их по столу туда, где на самом краю друг перед другом сидели бледные Маникашвили и Бут. Самсончик вскочил с места и засеменил к остановившимся в своём движении очкам; подобрав их, он осторожно понёс очки хозяину, и в поклоне подал их Трили. Тот молча взял очки и снова без разговоров зашвырнул их туда же. Самсончик бросился доставлять их обратно. Так очки проделали свой путь туда и обратно несколько раз.
      Кто-то вспомнил, что Трили так швырял очки ещё один раз - когда снимал начальника отдела, устроившего по-пьянке пожар в служебном помещении. Начальника сняли и отдали под суд - он 'достал' всех своими пьянками и безобразиями. Кого будут снимать сегодня - всем было ясно. Наконец к академику вернулся дар речи.
      - Ну что, батоно Геракл, доигрался? - задал риторический вопрос академик. - Выжил талантливого человека, так что он вообще уехал из Грузии, и мы его потеряли. За год ты не смог даже повторить его опыт, имея готовую установку! Чем ты думал, когда создавал этого урода? Ведь у тебя был целый отдел в подчинении!
      - Не было у меня никакого отдела, это не отдел, а сборище тупиц!
       - Ах, у тэбэ нэ было атдэла? И нэ будэт! - закричал Трили, от волнения не сдержав сильный грузинский акцент.
      - Пиши по собственному желанию, если не хочешь по статье! Уходи, куда хочешь, чтобы только ноги твоей у меня в институте не было! Говорят, ты хотел поработать шофёром? - съязвил Трили, - скатертью дорога!
      Геракл, встал из-за стола и вышел, хлопнув дверью. За ним нерешительно засеменил Бут. У двери он обернулся, поклонился и, сказав 'до свидания', вышел, тихо затворив за собой дверь.
      Я знал, что Геракл страдает придурью, но что до такой степени - не думал. Как же ещё оценить его поведение после ухода из института? Геракл, после изгнания из института, устроился мелким чиновником в Комитет по науке Грузии (был такой 'младший брат' Госкомитета СССР по науке и технике). И первым делом он вызвал с отчётом об академической науке : самого Трили! Это стало анекдотом - сотрудники института только и говорили друг другу: 'слышал новый анекдот - Маникашвили вызвал к себе Трили!'.
      И чтож, Трили пришёл и спокойно доложил об успехах академической науки. Но перед уходом на доклад, он позвонил своему другу, Председателю Комитета по науке и сказал: - Васо (Вано, Сандро и т.д.), дорогой, сделай так, чтобы этого идиота Маникашвили в твоём Комитете больше не было!
      И не стало Геракла в Комитете; но доклад Трили он выслушать всё же успел:
      
       Прощание с Тбилиси
      
       Лето в Тбилиси ужасное! В Ашхабаде из-за сухого воздуха жара в 50 градусов воспринимается легче, чем Тбилисские 'влажные' 35 градусов. Жена с детьми отдыхала в горном Коджори, я же сидя на работе, писал 'докторскую'.
       Я сидел перед вентилятором, периодически поливая его лопасти водой из бутылки, и когда шквал брызг прекращался, снова доставал рукопись и писал. За время пребывания в Тбилиси я проделал много теоретической работы - домой идти не хотелось, нередко я оставался в институте и на ночь. Договаривался со сторожем, забегал в магазин, брал бутылку портвейна, два плавленых сырка 'Дружба' и 'французскую' булку.
      Часов до 11 вечера я работал - писал теорию, обрабатывал материалы испытаний автомобиля - лент с записями от 'пятого колеса' и прибора 'путь-время-скорость' у меня было предостаточно. А в 11 я надувал резиновый матрац и такую же подушку, которые хранил у себя под столом, и гасил свет.
      В сумерках, нарушаемых только фарами проезжающих по улице Зои Рухадзе редких автомобилей и загадочным сиянием Луны, столь яркой на юге, я пил портвейн и закусывал. Налив стакан, я символически чокался с Таней, улыбающееся лицо которой вырисовывалось передо мной в лунном свете. И только проезжающий, подчас, автомобиль светом своих фар давал мне понять, что передо мной - пустота.
      Выпив вино и порядком захмелев (0,75 портвейна градусов по 18-19), я, улыбаясь, ложился на матрац и засыпал, прижимая к груди упругую надувную подушку, шёпотом повторяя: 'Таня, Таня!'
      К 9 часам утра, когда теоретически должны были приходить сотрудники, я уже был умыт и выбрит. С помощью кипятильника приготовлял себе чай и съедал остатки сыра и французской булки. Ни Хвингия, ни молодёжь, работающая в отделе, не знала о моём ночном пребывании. Лиле я говорил правду - что пишу докторскую, а дома кавказские шум и гам мне мешают. Но просил об этом не распространяться среди сотрудников.
       Иногда я после работы приходил домой и уж лучше бы этого не делал, хотя чему быть - того не миновать. Ведь оставались ещё субботы и воскресенья, когда я хоть и вынужденно, но должен был находиться дома. И вот в один из таких дней, когда я был дома, случилась беда.
      В квартире (в наших двух комнатах) стоял постоянный кавказский крик: то дети 'воевали' друг с другом, то не хотели есть, а их заставляли. Понять не могу, почему детей насильно заставляют есть, ведь еда эта идёт совсем не туда, куда надо. Неужели здоровый ребёнок позволит себе умереть с голоду? Да он живьём съест всё, что движется вокруг, но только если голоден. А если он сыт, а вокруг сырая, одуряющая жара, то полезет ли ему в рот бутерброд с толстым слоем масла и жирный сладкий гоголь-моголь?
      А у бабушки существовал свой метод принуждения детей к еде, который был испытан ещё на мне. Она с криком бросалась к хлипким и низким перилам веранды и делала вид, что бросается из окна вниз.
      - Кушай, или я выкинусь из окна! - кричала она, и, перегнувшись через перила, ждала, когда ребёнок, давясь, заглотает последнюю ложку или кусок ненавистной еды, и только после этого слезала с перил.
      Я в кошмарных снах видел эту имитацию прыжка в окно, да и сейчас нет-нет, да приснится такой сон. Я возненавидел лакейское слово 'кушать', взятое как будто из лексикона персонажей Зощенковских коммуналок.
      - Спасибо, я 'накушался'! - так и хочется ответить на случающееся иногда приглашение 'покушать'.
      Так вот однажды бабушка, в очередной раз заставляя своих правнуков 'покушать', слишком уж перевалилась через перила. Я с ужасом увидел, как ноги её оторвались от пола и повисли в воздухе. Уж лучше меня не было дома, или я замешкался бы, спасая её от падения! Всё случилось бы гораздо быстрее и без мучений! Но я мгновенно подскочил к перилам и втащил бабушку внутрь веранды. Разумеется, от ужаса всего происходящего, я сделал это довольно резко, и бабушка, упав на пол рядом с перилами, стала кричать, не давая до себя дотронуться.
      Скорая помощь забрала мою бабушку в больницу, а вскоре её привезли обратно и сказали, что таких больных там не держат. У неё перелом шейки бедра на фоне сильнейшего остеопороза, о котором никто ничего не знал, и ей оставалось только лежать до конца жизни. А конец этот, как заявил врач, наступит через несколько месяцев. Вот и говорю - уж лучше бы я не успел схватить её и стащить на веранду! Когда был бы больший грех с моей стороны - не знаю, но мучений для всех и для неё самой было бы меньше, если бы я не успел.
      Жить дома стало совсем невмоготу - ко всему имеющемуся, добавилась эта неизлечимая болезнь бабушки. А к тому же ещё долго болела, а потом и умерла наша безногая соседка Вера Николаевна. Мама нашла где-то закон, что если освобождается комната в коммуналке, и у проживающей там семьи есть право на улучшение жилищных условий (простите за эти мерзкие совдеповские термины!), то комната достаётся этой семье. Это подтвердил и адвокат, с которым мы посоветовались.
      А вскоре к нам пришёл в гости 'гонец' из райисполкома - за взяткой. Он без обиняков заявил нам, что если мы заплатим ему тысячу рублей (всего-то тысячу - заработок провинциальной проститутки Любы за неделю!), то комната достанется нам. А если нет, то тогда вселят жильцов. Таких денег у нас, при всём желании не было, и мы ответили отказом. 'Гонец', паскудно улыбнувшись, ушёл.
      Мы, не теряя времени, подали в суд. Взяли адвоката, который гарантировал выигрыш, то есть присуждение спорной комнаты нам.
      - Вас шесть человек, в том числе двое маленьких детей, один кандидат наук, и ещё лежачий больной - инвалид первой группы - это дело решиться автоматически!
      Но 'народный' суд отклонил наш иск. Мы подали кассацию в Верховный Суд Грузии. И Верховный Суд признал наше безусловное право. Судья сказал даже, что ему непонятно, почему районный суд отклонил иск - только один кандидат наук, по законам тех лет, имел право даже на неоплачиваемую дополнительную площадь 20 кв. м.
      - Поздравляем вас! - сказал мне судья, приходите завтра утром за решением суда.
      Вечером мы 'отметили' наш выигрыш, а утром я пошёл за решением. Но ни судья, ни делопроизводители, не захотели даже видеть меня. Наконец, ко мне вышел прокурор, который был вчера на суде.
       - Молодой человек, я вам сочувствую, но ничего не выходит! На суде был представитель Исполкома, а сегодня утром позвонили из Райкома Партии и сказали судье, чтобы он их квартирами не распоряжался. Если не хочет положить партбилет! Вот почему он к вам не вышел - ему нечего сказать! Всё утро он матюгался после этого звонка. Такие у нас права! - развёл руками прокурор.
      Я вышел из суда в мерзчайшем настроении. Пришёл домой и сообщил новость.
      - Спасибо Партии за это! - съязвил я маме, и она в первый раз мне ничего на это не ответила.
      Тогда мы нашли 'полувыход' из положения. После смерти моего деда Александра в 1963 году, его вдова - 'тётя' Нэлли осталась жить в их комнате. Так вот, эту комнату она сдала в Исполком, чтобы её переселили в освободившееся помещение в нашей квартире. И тётя Нелли до конца присматривала за бабушкой, до самой её смерти в июле 1967 года. Вот судьба - бабушка сосватала тётю Нелли за своего бывшего мужа, и у неё на руках умерли и мой дед, и моя бабушка!
      А весной 1967 года меня должны были избирать по конкурсу на старшего научного сотрудника, а я был оформлен лишь 'по приказу'. Я не придавал этому избранию никакого значения, полагая, что оно пройдёт автоматически. Но нет - в отдел после Учёного Совета пришёл Хвингия и сообщил мне, что моя кандидатура не прошла.
      - Что это означает? - поинтересовался я.
      - А то, что пока ты остаёшься работать по приказу, но в любое время тебя могут приказом же уволить. А если бы избрали по конкурсу, то пять лет тебя тронуть не могли.
      Но интересно то, что в конце декабря 1967 года избранного по конкурсу начальника отдела Геракла Маникашвили, как миленького, в одночасье уволили с работы по собственному желанию!
      И я благодарю судьбу, которая отнеслась так благосклонно ко мне, что устроила все 33 несчастья именно в Тбилиси: 'прокатили' с квартирой, не избрали по конкурсу. Казалось бы, судьба сама выталкивала меня из Тбилиси - уезжай, уезжай, тебе здесь не место! А я ещё чего-то раздумывал!
      Но решающий шаг в моём 'изгнании' из Тбилиси сделал сам академик Трили. К лету 1967 года я завершил-таки написание моей докторской диссертации. Под видом отчёта я оформил её отпечатку на машинке, изготовление фотографий и переплёт за счёт института. Получилось около 600 страниц - это был перебор, но в любой момент можно было 'лишние' страницы перевести в приложение.
      Печатных трудов в это время у меня было около ста. Была и теория, а главное - был эксперимент - скрепер из кандидатской диссертации и грузовик с гибридом. А, кроме того, именно в период работы в Тбилиси, мне удалось изготовить и успешно испытать в Москве в институте ЦНИИТмаш несколько супермаховиков. Заявку на это изобретение я подал ещё в мае 1964 года, опередив на несколько месяцев первую зарубежную заявку на супермаховик.
      Одним словом, это была полноценная законченная докторская диссертация, и я её принёс академику Трили в одно из его посещений института. Я положил этот толстенный фолиант перед академиком, и в изысканных выражениях попросил 'моего руководителя, столь много сделавшего для меня', найти время и просмотреть эту работу на предмет защиты её на Учёном Совете в Грузии. Я приоткрыл обложку и показал написанные на титуле слова 'Диссертация на соискание учёной степени доктора технических наук' и далее 'Научный консультант - академик Трили Т.Т.'
      Батони Тициан не дотронулся до фолианта. Я заметил, что он даже спрятал руки подальше, чтобы ненароком не притронуться к нему. Словно фолиант, как криминальные деньги, был припудрен специальным красителем (кажется, родамином), для обнаружения лица, взявшего их.
      - Зачем тебе докторская, ты ведь уже кандидат! - наивно улыбаясь, спросил Трили.
      Я захлопнул фолиант и положил его к себе в портфель. Всё! Мне в Грузии делать нечего, надо 'рвать когти', пока не поздно, пока не устроили какой-нибудь провокации, чтобы уволить по статье или сделать другую гадость.
       Среди 'гадостей', которые мне делали, уже была такая иезуитская штуковина, о которой сегодня молодёжь и подозревать не может. И которая была одним из 'шедевров' совдеповского давления на учёных, а в Грузии (подозреваю, что и в других местах с аналогичным менталитетом) этот 'шедевр' применяли и для пополнения списка трудов тупых научных начальников.
      Эта штуковина называлась 'акт экспертизы-рецензии'. Допустим, написал незрелый молодой или старый, но невнимательный научный сотрудник книгу, статью, заявку на изобретение. Но чтобы их подать, соответственно, в издательство, журнал или Комитет по делам Изобретений, нужен был упомянутый 'акт', о том, что материал не содержит государственных тайн и действительно принадлежит автору, то есть, не украден у другого лица. А подписывала этот акт комиссия во главе с кем-нибудь из руководства института, университета или другого предприятия, где работал автор.
      Так вот, почти все мои статьи и изобретения эта комиссия 'заворачивала', пока я не приписывал впереди кого-нибудь из руководства, как минимум, Геракла. Мне приходилось изыскивать невероятные приёмы, чтобы опубликовывать свои материалы. Не буду их описывать, они не будут адекватно восприняты нормальными современными людьми, а людям из прошлого они уже не пригодятся. Так что каждая моя статья или заявка на изобретение, сделанная в НИИММПМ, давались мне не только умом, но и 'кровью'.
      Поэтому в августе, когда похороны бабушки были уже позади, и наступил отпуск, я, забрав с собой свой фолиант, необходимые документы, сел на самолёт и полетел в город Тольятти - 'пробраз города коммунистического будущего', как писали о нём в газетах.
      Я нашёл в газете 'Молодёжь Грузии', рекламку, где писалось, что молодой Тольяттинский политехнический институт, заинтересованный в привлечении научно-педагогических кадров, принимает на работу с предоставлением квартир, лиц с учёными степенями и званиями.
      Тольятти - это город молодых, Тольятти - это будущая автомобильная столица страны, Тольятти - это великая русская река Волга, наконец. А главное, Тольятти - это Россия, где перед тем, как тебя соберутся давить, ты хоть успеешь пискнуть. А в Грузии - и пискнуть не успеешь! Это слова Михаила Владимировича Хвингия, человека долго жившего и в России и в Грузии, доктора наук, профессора. А профессорам надо верить!
      Из аэропорта Курумоч я на такси быстро добрался прямо до Тольяттинского политехнического института, который располагался рядом с автостанцией, на улице Белорусской в доме номер 14.
      Институт был открыт и я, разузнав, что где, поднялся в приёмную ректора. На моё счастье сам ректор оказался на месте. Я попросил секретаря доложить о посетителе - кандидате наук из Тбилиси, который хочет поступить в институт на работу. Ректор, грузный мужчина лет пятидесяти, сам, широко расставляя ноги, вышел из кабинета мне навстречу и пригласил войти, постоянно повторяя:
      - Милости прошу, милости прошу!
      Я успел прочесть на табличке, что ректора зовут Абрам Семёнович Рубинштейн. Это несколько озадачило меня - впервые мне встретился ректор российского вуза - явный и не закамуфлированный еврей. Дело было при Брежневе, и еврей - на такой высокой административной и педагогической должности - это что-то новое и необыкновенное.
      Я показал Абраму Семёновичу мой фолиант, который он перелистал с большим интересом.
      - Да это сплошная теоретическая механика! - заметил он, - знаете, - он почему-то перешёл почти на шёпот, - сейчас у меня кафедрой теоретической механики заведует человек вообще без учёной степени, он оформлен по приказу (мне это было знакомо!). Пол годика ознакомьтесь с педагогической работой на кафедре в должности доцента, - ведь вы никогда не работали в вузах, - а там - на заведующего! У нас в Тольятти всё быстро! - улыбнулся 'дядя Абраша', как я его сразу прозвал про себя. - Квартиру дадим возле соснового бора, в километре - пляж на Волге, в десяти минутах хода - институт! Зарплата хорошая, по НИСу можете подрабатывать - четыреста рублей, как минимум! Милости прошу!
      Ректор забронировал номер в гостинице, выделил мне автомобиль и приказал водителю показать мне город. Наутро была назначена новая встреча, где я должен был сделать окончательный выбор.
      Водитель первым делом свозил меня на пляж. Прекрасный песчаный пляж на Жигулёвском водохранилище - 'Жигулёвское море'. На той стороне живописные горы - Жигули. По пляжу бродят прекраснотелые загорелые блондинки-волжанки, от взгляда на которых вскипает кровь южанина. Затем стройплощадка нового автозавода. Огромная территория, где сотни копров забивают в песок железобетонные сваи. Здесь будет завод-гигант!
      И напоследок - институтские жилые дома, белокаменные девятиэтажки на самой опушке соснового бора. Сосны - хоть сейчас на мачты - прямые и высокие!
      Показав все эти прелести Тольятти, водитель завёз меня в гостиницу, где я без волокиты оформился в забронированный прекрасный номер. Я выпил заготовленный портвейн, закусил фруктами и принял горячую ванну. Из крана шла горячая вода - это тебе не Тбилиси, где и холодной-то не дождёшься!
      Утром я с удовольствием написал заявление с просьбой допустить меня к конкурсу на замещение вакантной должности доцента по кафедре 'Теоретическая механика'. Представил копию диплома кандидата наук.
       - С характеристикой заминка: - витиевато начал я, но 'дядя Абраша' перебил меня. - Не беспокойтесь, я всё понимаю! Ну, кто захочет, чтобы от него уходил хороший сотрудник - вот и не дают характеристику, - вздохнул ректор, - поэтому мы принимаем документы и без этого.
      Ректор с интересом рассмотрел мой паспорт, нашёл место, где фигурирует знаменитый 'пятый пункт', и облегчённо вздохнул: 'Слава богу!' Заметив мой интерес, он продолжил:
       - Слава богу, что вы не еврей, а ведь внешне так похожи! За каждого нового еврея мне делают кровопускание в Горкоме Партии. Устроили здесь синагогу, говорят! Действительно, у нас перебор евреев, а ведь на всё есть свои квоты. И чего они только сбегаются сюда - ума не приложу, может потому, что ректор - еврей? И 'дядя Абраша' хитро улыбнулся мне, даже подмигнув:
       Мы расстались почти по-дружески. Ректор обещал немедленно сообщить телеграммой результаты конкурса.
      - Милости прошу, милости прошу! - с этими словами он проводил меня до двери, энергично пожимая мне обе руки.
      А в сентябре мне пришла телеграмма из Тольятти: 'Вы избраны по конкурсу на вакантную должность доцента кафедры теоретической механики тчк сообщите приезд тчк проректор Подейко'.
      Надо было готовиться к отъезду. Ехать решил я один, а когда получу квартиру, 'выпишу' семью. На работе сказал, что еду строить автозавод в Тольятти, чтобы не подбросили 'подлянки' в Политехнический.
      Я подал заявление об увольнении с шестого октября - как раз в день моего рождения. На месяц меня имели право задержать на работе, но получилось всё иначе. Видимо, директор или Авель сообщили Трили, так как он срочно вызвал меня к себе в Президиум Академии. Я никогда не видел его таким сердитым.
       - Ты что дурака валяешь, корчишь из себя обиженного! - почти кричал на меня Трили. - Прикажу, как миленькие проведут тебя по конкурсу. Чего тебе здесь не хватает? Завод захотелось строить в этой России, на колбасе и водке жить?
      Я не совсем понял эту последнюю фразу - 'на колбасе и водке жить'. А здесь я что, на икре паюсной и на шампанском живу? Но я промолчал, и, улыбаясь, заметил, что решил участвовать в стройке коммунизма, и ему, Трили, как коммунисту, должно быть близко это и понятно. Трили аж рот раскрыл от моего лицемерия, но сказать ничего не решился. Мы попрощались, и я ушёл.
      В последний рабочий день 6 октября я пришёл на работу ровно в 9 утра, чтобы не было повода подловить меня за опоздание. Но я не узнал отдела. В большой комнате стоял празднично накрытый стол, на котором были расставлены грузинские яства и возвышался бочонок вина. Поражённый этим событием я спросил, по какому это поводу:
      - По твоему поводу! - был ответ Хвингия.
      Аллочка Багдоева, много лет спустя рассказала мне, что я, посмотрев на этот стол, покачал головой и философски заметил:
      - Эх, при жизни бы так!
      Но я сам этой моей реплики не помню. Потом я забрал трудовую книжку и другие документы, и снова пришёл в отдел. Были тосты за мой успех, за то чтобы 'обо мне было слышно', а Хвингия пожелал, чтобы в России мой 'писк' был бы услышан, если меня надумают-таки 'давить'.
      По грузинскому обычаю после поедания варёной телячьей лопатки - 'бечи', на этой плоской кости, как на доске, каждый написал своё пожелание. Я эту 'бечи' возил с собой повсюду, где пришлось жить, и часто рассматривал пожелания. Особенно понравилось мне: 'Помни Грузию - мать твою!' Кто писал, не знаю, но видимо, искренне.
      Что ж, буду помнить Грузию, вовек не забуду - твою мать!
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       Глава 5. Тольятти, Тольятти :
      
       Весёленькое начало
      
       Итак, я успел унести таки ноги с грозного Кавказа, где меня могли 'задавить' так, чтобы я и пискнуть не успел. Теперь я навек не забуду Грузию (твою мать!). А в городе 'коммунистического будущего' меня, конечно же, ждали с распростертыми объятиями, с отеческой заботой ректора - 'дяди Абраши'. И романтические волжанки подбрасывали в воздух свои чепчики в ожидании кавказского донжуана!
       'Размечтался, маразматик!' - пользуясь вульгарным лексиконом, констатирую я истинное положение вещей. В городе на Волге меня ждут обманы и разочарования, чуть не доведшие до суицида, предательства товарища и любимой женщины, собственные малодушие и слабость. Нет, были и приятные моменты, например, научные успехи, а особенно - любовь самой красивой и 'правильной' женщины в моей жизни. И это немалого стоит!
       Итак, я уже житель Тольятти - города 'коммунистического будущего'.
      - Тольятти, Тольятти, в тайге и на Арбате -
      Тебя я не забуду никогда!
      Это слова из гимна городу, сочинённые, кажется, сыном ректора Лёвой, моим будущим студентом-отличником и хорошим парнем. Действительно, Тольятти я не забуду никогда - почти три года, проведённые в этом городе, были ярким этапом моей жизни. Я впервые столкнулся с совершенной самостоятельностью в жизни. В Тбилиси была семья, с её мнением приходилось считаться, было много знакомых, родственников и товарищей. В конце концов, я первые лет двадцать моей жизни непрерывно прожил там, худо-бедно, но знал законы тамошней жизни, местный менталитет. В Москве рядом были мои благодетели - Фёдоров и Недорезов, уберегавшие меня от очень непродуманных поступков, была моя любимая Таня, наконец, там жил мой дядя.
      А здесь - всё ново! Начиная с самого города, который частично, построен на территории бывшего Ставрополя на Волге, большей частью затопленного Жигулёвским водохранилищем. Если переплывать водохранилище на катере, то под водой, как в сказочной Винетте, были видны затопленные дома и другие постройки. Мне казалось, что я видел даже затопленную церковь.
      В Тольятти постоянно дули ветры, часто несущие с собой пыль, и сторожилы шутили: 'Раньше был Ставропыль, а теперь - Пыльятти!'. Совершенно неожиданно может разразиться гроза с ураганными порывами ветра, страшными молниями и градом, а через полчаса - снова светит Солнце.
      Новое, странное название города, российского и не маленького, названного в честь итальянского коммуниста Пальмиро Тольятти. Может из-за того, что завод большей частью был куплен у итальянцев? Но ведь у итальянцев-капиталистов, а не голодранцев-коммунистов; вот и назвали бы, например, в честь основателя концерна 'Фиат' - Аньели. А то, ни с того, ни с сего - Тольятти! В Италии его почти никто не знает, а тут огромный город имени неизвестного дяди с трудновыговариваемой фамилией. Нет, пора переименовывать!
      Новым и совершенно неожиданным оказалось у меня и местожительство - поселили меня в отдельной комнате, как ни странно, женского студенческого общежития. В других общежитиях свободных комнат не оказалось. Комната моя была на втором этаже двухэтажного деревянного дома, так называемого барака. В коридоре, на кухне, в холле у телевизора - одни девицы. Вроде бы, это и хорошо, но это - студентки, а на студенток - табу!
      Заходил я на кафедру, познакомился с заведующим - пожилым человеком без учёной степени со странной фамилией - Стукачёв. Звали его Михаилом Ильичом. Остальные преподаватели тоже были без учёных степеней, кроме одного, прибывшего прямо к началу занятий - в конце августа.
      Прибыл он из Еревана и фамилию имел тоже странную - Поносян, Григорий Арамович. Панасян, Полосян, Погосян - слышал, а вот Поносян - нет. Может быть, при регистрации рождения где-нибудь в глубинке, ошиблись буквой. В школе, наверное, 'Поносом' дразнили. А может, по-армянски это очень благозвучная фамилия; 'Серун', например, (или 'Серум') - по-армянски это 'любовь', а по-нашему - чёрт знает что!
      Так этот Поносян имел степень кандидата наук, работал доцентом в каком-то ВУЗе Еревана, и как он признался мне, приехал из-за квартиры. Григорий Арамович был лет на пять старше меня, полный, сутулый, с грустными чёрными глазами, в которых отражалась вековая скорбь вечно угнетённого армянского народа.
       Он был очень обрадован, что я тоже с Кавказа: - родная душа, - говорит, - будет с кем поговорить! И тихо предупредил: - со Стукачёвым не откровенничай, он оправдывает свою фамилию!
      Стукачёв собрал лекторов кафедры и предложил поделиться со мной 'нагрузкой'. Лекторы мялись, не желая отдавать своих 'потоков', а поручить вести за кем-то из неостепенённых преподавателей семинары, кандидату наук было неэтично. А Поносян предложил вообще не загружать меня до весны, дескать, пусть новенький освоится, подготовит свой курс лекций, и так далее. На зарплате же это не отражалось - тогда все получали ставку, независимо от нагрузки.
      На том и порешили, и я был очень рад этому - не надо было готовиться к занятиям. Так и 'болтался' по общежитию, по городу, начал тренироваться в зале штанги при институте. Поносян жил в другом - преподавательском общежитии, расположенном далеко, а моё, фактически, было во дворе института.
       Но день ото дня мне становилось всё скучнее и скучнее. Ни одного приятеля, а главное - приятельницы! И начал я потихонечку попивать в одиночку, дальше - больше. Вот так, начиная с утра, наливал себе в стакан грамм сто водочки и шёл на кухню жарить яичницу. В столовую или ресторан в Тольятти тех лет не пробьёшься - километровые очереди. Сижу в своей келье, слушаю, как мимо моей комнаты ходят студентки, а шлёпанцы их - 'хлоп-хлоп' по голым пяткам. Я аж дверь запирал, чтобы ненароком не выскочить, не схватить какую-нибудь из тех 'голопятых', да затащить в комнату и изнасиловать. А там - хоть трава не расти! И наливал новую 'дозу' в стакан.
      Заканчивался октябрь, в Тольятти уже несколько раз шёл снежок, но таял. Дул ледяной пронизывающий ветер. Я надевал своё 'комиссарское' кожаное пальто, которое мне купила в Москве Таня.
      Последний раз я ехал в Тольятти через Москву. Пару дней провёл с Таней, рассказал ей об изменениях в моей жизни. Она, посмотрев, как я был одет, немедленно повела меня в комиссионный магазин и купила длинное чёрное кожаное пальто с меховой подстёжкой, которую можно было и снимать. Это пальто застёгивалось на металлические пуговицы, а кроме них был и широкий пояс с металлической же пряжкой. Купила она мне также чёрную меховую 'ушанку' с кожаным верхом и опускающимся передом, и чёрные кожаные же перчатки.
       - На Волге бывают сильнейшие морозы с ветром - дыхание Сибири! - пояснила Таня, - мигом в ледышку превратишься! Конечно же, деньги я выслал Тане сразу, как только получил 'подъёмные'. Когда я надевал всю эту 'кожу', то становился похож на комиссара времён гражданской войны. Пальто имело огромные холщёвые внутренние карманы, в каждом из которых помещалось по три поллитры. Находка, а не пальто! Пропал бы я без него, первой же зимой - холода зашкаливали за сорок три градуса, а при этом ещё и сильный ветер. Но наступления зимы я, возможно, и не дождался бы, не будь этого пальто, купленного мне любящей и любимой душой.
      Наконец выпал устойчивый снег. Из моего окна, выходящего на запад, открывался вид на шоссе и бескрайнее поле. Очередной день мой прошёл в тех же мучениях сексуальной и трудовой недостаточности, что и раньше. Часам к четырём я выпил настолько сильно, что заснул. Проснулся я на закате, чего не пожелаю даже врагу, даже Гераклу Маникашвили или Домбровскому (а их в те годы я считал главными своими врагами!). Народная мудрость говорит, что сон на закате приводит к страшнейшей депрессии при пробуждении.
      Так случилось и со мной. Меня разбудил луч заходящего за снежный горизонт огромного красного солнца. Я понял, что наступил вечер, а перспектив - никаких. Пить водку не хотелось, я был сыт ею по горло. Впереди - пустота, чёрная дыра, сплошная энтропия!
      Я привстал с постели, случайно потянув за собой простыню. Обнажился край грязно-серого матраса с огромной иссиня-чёрной печатью 'ТФКПИ'. Я догадался, что это 'Тольяттинский филиал Куйбышевского политехнического института' - матрас был старый, ещё тех времён, когда наш Политехнический был филиалом.
      - Ну и занесло же меня! - с ужасом подумал я и похолодел от этой мысли. - Москва, Тбилиси, теперь вот этот филиал: А дальше что? Дальше - ничего!
      Я резко поднял голову и оглядел верх комнаты. Над окном с видом на уже зашедшее солнце проходила труба водяного отопления. Я выдернул из моего пальто кожаный пояс, просунул его конец в пряжку, образовав подобие петли, и забрался на подоконник. С этой высоты я увидел самый верхний краешек заходящего за снежный горизонт Солнца.
      - Успеть, успеть! - забеспокоился я, и, лихорадочно стал завязывать узлом конец пояса на горячей железной трубе. - Успеть, пока не зашло! - бессвязно бормотал я, спешно просовывая голову в петлю. - Успеть! - как в бреду проговорил я, прыгая с подоконника.
      Рывок за шею, затем - темнота в глазах, и вот я уже ощущаю себя лежащим на полу с петлёй на шее. Я взглянул на трубу - на ней торчал, завязанный узлом конец пояса. Порвался, порвался Танин пояс, не дал мне повисеть вволю! Я встал на колени и повернул петлю на шее оборванным концом вперёд. Пояс лопнул по косому шву; было заметно, что он сшит из мелких кусочков кожи и играл лишь декоративную роль. Воспользуйся я брючным ремнём, вынули бы меня из петли ещё не скоро:
      Резкий стук в дверь прервал мои мысли; я, пошатываясь, подошёл к двери и отпер её ключом, торчащим из замка. В дверях стоял незнакомый молодой человек интеллигентной наружности.
      - Меня зовут Геной, я живу в комнате под вами. У вас падало на пол что-нибудь тяжёлое? Гена взглянул на мой оригинальный галстук, на оборванный кусок пояса на трубе и всё понял. Он вошёл в комнату и затворил за собой дверь.
       - Вы разрешите мне пригласить вас к нам на чай? Я живу с женой Леной и сейчас у нас в гостях ещё одна дама. Уверен, что вам сейчас необходимо развеяться. Только, пожалуйста, снимите этот ваш ужасный галстук!
      Глупо улыбаясь, я снял 'галстук', бросил его на койку и пошёл за Геной. По дороге Гена сообщил мне, что он меня знает - что я новый доцент с теоретической механики, и что дама, которая у них в гостях, тоже живёт в нашем общежитии - она доцент с кафедры химии.
      Мы зашли в комнату Гены, где за столом пили чай две женщины - одной лет двадцать, другой лет на десять больше. Я представился дамам и сказал, что у меня со стены свалилась тяжёлая полка с книгами и чуть было не зашибла меня.
      - Я - Лена, - сообщила молодая женщина, работаю на 'Иностранных языках', а это - и она кивнула на женщину постарше - Наташа Летунова, она работает вместе с моим мужем на 'Химии'.
      - Выпейте чаю! - предложила она.
      - А как насчёт водки, у меня есть бутылочка? - осторожно спросил я.
      Лена замотала головой, а Наташа заинтересованно посмотрела на меня огромными голубыми глазами и ответила неожиданной фразой:
      - С большим и толстым удовольствием!
       Голос у Наташи был низкий и хрипловатый. Мы встретились с ней взглядами, и я понял, что она - наш человек! Я сбегал наверх за бутылкой и 'мухой' спустился вниз. Лена достала из шкафа два яблока и нарезала их; поставила три рюмки - мне с Наташей и Гене, сама она не пила совсем.
      - Давайте выпьем мой любимый тост - за жизнь! - предложил я, - по-еврейски это звучит так - 'лехаим!'.
      Гена внимательно посмотрел на меня, хитро улыбнулся и пригубил рюмку. Наташа выпила залпом; я медленно и с удовольствием отхлёбывал водку - в голове у меня был ураган. Лена захлопала в ладоши и спросила, не еврей ли я (потом я узнал, что она сама - еврейка)?
      - Учусь этому! - загадочно ответил я.
      Гена весь вечер допивал свою рюмку, а остальное выпили мы с Наташей. По её реакции на знакомство со мной, я понял, что 'встретились два одиночества'. Она стала называть меня 'Нури', а я, её - 'Натой'. Вскоре она захотела спать и попросила проводить её; я заметил, что Наташу сильно 'вело'.
      Провожать оказалось недалеко - она жила на первом этаже в конце коридора. Наташа отперла дверь, и, отворив её, быстро протолкнула меня в комнату, видимо, чтобы не заметили студентки. Затем она заперла дверь уже изнутри, но свет зажигать не стала. Достаточно света проникало через два окна, завешанные газетами. Наташа без обиняков обняла меня за шею и поволокла к постели, которая уже была разобрана. Всё это казалось мне какой-то фантастикой или сном, но я решил, что так, видимо, это и должно быть - судьба!
       - Делай со мной, что хочешь, но только обещай, что не будешь звать меня замуж! - прошептала мне прямо в ухо Наташа, когда мы уже фактически выполняли супружеские обязанности.
      - Торжественно клянусь - не буду! - прерывисто дыша, обещал я.
      Интуитивно я почувствовал, что уже скоро Наташа собирается нарушить тишину, и прикрыл ей рот ладонью. Звуки получились сильно приглушёнными.
      - Проклятые студенты! - успела только, задыхаясь, прошептать Наташа, как ей пришлось 'глушить' уже меня.
      И вот мы как рыбы, вытащенные из воды, лёжа на спинах, пытаемся дышать, беззвучно открывая рты. Студенты, вернее, студентки не дремлют! Им интересно всё, чем занимаются их доценты! В голове моей всё постепенно 'устаканилось'.
      - Да, висеть бы мне сейчас с вываленным набок языком, не порвись пояс! - не давала мне покоя эта одна-единственная мысль. - Никаких суицидов больше, что бы ни случилось! - поклялся я сам себе. Заклялась, как говорят, свинья на помойку не ходить!
      
       Предательства
      
      
      Время от времени я заходил-таки на кафедру, чтобы сотрудники меня не забывали. Кроме преподавателей на кафедре работали три лаборанта - женщина-секретарь, жена доцента с соседней кафедры, а также двое мужчин - безногий ветеран войны Менадр Евстратович Олеандров (Поносян постоянно путал и называл его 'Олеандр Менандрович'), и молодой, чрезвычайно мрачный и молчаливый парень - Коля Мокин - пришедший только что после армии.
      Когда на кафедре было много сотрудников, я веселил их анекдотами, которых помнил множество. Народ хохотал, только один Коля Мокин сидел молчаливый и мрачный, даже не улыбался, хотя анекдоты внимательно выслушивал. Но вот я перешёл к анекдотам на армейскую тематику. Рассказываю один из них: 'Солдат, слушающий анекдот, смеётся три раза: когда рассказывают, когда поясняют, и когда доходит. Офицер смеётся два раза: когда поясняют и когда доходит. Генерал смеётся только один раз: когда поясняют - до него не доходит!'.
      Ну, все посмеялись, а Коля всё сидит мрачный, сдвинув густые брови, о чём-то думает. Прошло минут пять, все уже забыли об анекдоте, как вдруг стены кафедры сотряс громоподобный смех Коли, чего раньше от него никто и не слышал.
      - Ха, ха, ха! - громко смеялся Коля, а потом, закончив смеяться, отчётливо сказал: - Да, Нурбей Владимирович, вы не лишены чувства юмора!
      На этот раз стены кафедры сотряс коллективный гомерический смех всех сотрудников, длившийся так долго, что к нам в дверь стали заглядывать из коридора. Когда я уходил, Григорий Арамович, провожая меня до вестибюля, сказал напоследок:
      - Как весело с тобой, будто находишься в родном Ереване! Зашёл бы в гости, так хочется выпить с кавказским человеком!
      Мне и самому хотелось выпить с коллективом - Абросимовы (это Гена и Лена) почти не пили, а вдвоём с Наташей пьянствовать скучно, хотя мы и делали это каждый день. И я спросил у Поносяна, можно ли мне прийти с подругой из нашего же вуза, на что получил резко положительный ответ. Когда я сообщил Наташе, что мы приглашены к Поносяну в гости, она отнеслась к этому настороженно.
       - Ты хорошо его знаешь, ведь к выпивке у нас в институте особое отношение - почти сухой закон?
      Я слышал, что 'дядя Абраша' нетерпимо относится к пьянству, на партсобрании разбирали даже чьё-то 'персональное дело' за выпивку - об этом гласило объявление в вестибюле. Но мы ведь идём к кавказцу, почти к родственнику!
       Заложив три поллитровки в карман кожаного пальто, подпоясавшись отремонтированным поясом, и взяв под руку мою Наташу, я отправился в гости к Поносяну. Он жил, как я уже говорил, в преподавательском общежитии, но как оказалось, в одной комнате с другим доцентом, молодым и общительным Гавриловым с кафедры философии.
      Мы перезнакомились друг с другом, я вытащил три бутылки из одного кармана, что поразило хозяев, и мы начали выпивать. Почему-то Поносян после первой же рюмки пить отказался - привык, говорит, к вину, да и вообще сегодня печень побаливает. Наташу это опять же насторожило, но я шепнул её на ухо: - больше останется!
      Пили, в основном, я с Гавриловым, да и Наташа - чуть-чуть. Как поётся в песне, 'выпили мы пива, а потом - по сто, а затем начали - про это и про то!' Коснулись мы того, что в институте - одни евреи. Поносян заметил, что почти все заведующие кафедрами - евреи, что нам здесь ничего не светит; он сам, например, собирается получить квартиру и снова тут же вернуться в Ереван.
       - Так что, если ты собираешься получить кафедру, - забудь об этом, найдут какого-нибудь еврея! - доверительно сказал мне Поносян.
      - А как же Абрам обещал мне через полгодика? - возмутился я.
       - Да он всем обещает, и мне обещал то же самое! - признался Поносян.
      И тут меня понесло - я и так, и этак поносил ректора, а за ним и всех институтских евреев. Даже затронул ректорскую маму, чего, правда, сам не помню.
      - А какой он развратник - ты себе не представляешь! - добавил Поносян. - Был, понимаешь, в санатории в Кисловодске, да не один, а с молодой любовницей - вот с их кафедры, - и Гриша указал на Гаврилова. Тот засмеялся:
      - Ну и шутник же ты, Гриша, да ей ещё тридцати нет, не верю!
      - - У меня доказательства есть - фотографии! В том санатории мой двоюродный брат работает, вот он их и сфотографировал на память. А потом фотки эти мне передал, узнав, где я работаю. - Если будут обижать - покажешь, - говорит!
      - Но когда Гаврилов посерьёзнел, Гриша рассмеялся и превратил всё в шутку.
      Выпил я у Поносяна сильно - Наташа еле довела меня домой и положила спать в моей комнате - в таком состоянии я был ей бесполезен. Студенток мы не стеснялись, все уже были в курсе наших дел. Я спал часов до одиннадцати, пока в комнату ни постучала дежурная и ни сообщила, что меня срочно вызывают к ректору. Не предполагая ничего плохого, я быстро оделся и через полчаса был уже в приёмной. Ректору доложили, и я зашёл.
      - Разговор будет плохой, - сразу предупредил меня Абрам, - знайте, что у нас городок очень маленький, а институт ещё меньше! Вчера вы при сотрудниках института ругали меня матерно и ругали всех евреев - что плохого я или другие евреи вам сделали? Ведёте развратный образ жизни, пьянствуете - и это при студентах в общежитии. А нагрузки почему себе не взяли - так вы приобретаете преподавательский опыт? Я недоволен вами - немедленно исправляйтесь, если хотите вообще у нас работать!
      Вышел я от ректора так, как будто меня окатили - нет, не холодной водой, а ушатом дерьма. Кто донёс? Наташе же это самой не выгодно. Поносяну - тоже, ведь мы ректора ругали вместе. - Гаврилов! - мелькнула мысль, - он коммунист, на кафедре философии все коммунисты; он не ругал ни ректора, ни евреев. Как бы он не сказал ректору про фотографии, что у Гриши!
      Я немедленно разыскал Поносяна, для этого мне пришлось даже его вызвать с занятий, и рассказал ему о происшедшем.
      - Точно - Гаврилов! - поддакнул мне Григорий, - ведь они на кафедре философии все 'сексоты'. Секретные сотрудники - расшифровал он это слово, видя моё недоумение. А с фотографиями - это я пошутил, ты сам смотри - никому про это!
      Наташе я рассказал про визит к ректору уже после работы, она была очень раздосадована.
       - Ну, всё, теперь мы оба у начальства на крючке! Не хотела туда идти, чего ты и меня потащил? Теперь тебе никогда не получить кафедру, а мне - должности заместителя декана по воспитательной работе. Хотела подработать немного! Уверена - донёс Поносян! Морда у него отвратительная, не выпил ни капли, да и заинтересован он, чтобы ты кафедру не получил. Он на место заведующего кафедрой метит!
      Я решил, что и это логично, но прямых доказательств нет. Надо быть крайне осторожным со всеми, хотя чего уж осторожничать, когда всё потеряно! Я уже хотел, было отметить мою неудачу дома, но Наташа меня попросила:
      - Сделай мне приятное, зайди со мной к одному знакомому, он в соседнем доме живёт. Он - шофёр-таксист. Недавно он меня с Курумоча бесплатно довёз. Летала в Казань, ещё до знакомства с тобой, а по дороге назад у меня из кармана кошелёк спёрли, так он довёз меня бесплатно домой. Правда, я обещала занести ему деньги, даже паспорт показывала, где живу, оказалось, что мы соседи.
      - Посидим полчасика, выпьем, отдам ему деньги, поблагодарю, и домой пойдём. Только не вздумай ревновать - ему пятьдесят с лишним лет, мужлан такой малограмотный - сам увидишь!
      Взяли пару бутылок водки, Наташа перевела меня через двор, и позвонила в дверь, крыльцо, которого выходило почти на угол нашего дома. Дверь открыл хмурый мужик в тулупе, оказавшийся тем самым водителем.
      - Дмитрий Васильевич, вот я и нашла вас! А вы, наверное, решили, что я забыла про должок! - Наташа вошла в дом, ведя меня за собой. В комнате оказалось очень холодно - отопление было печное, а печь - нетопленой. Кроме холода в комнате был страшный беспорядок, бардак, что называется. На газете на столе - недоеденная селёдка и полкирпича чёрного хлеба. Мы, не снимая верхней одежды, присели за стол, я вынул бутылки. Хозяин оживился, сбегал куда-то, принёс охапку дров. Помимо стенной печи, в комнате стояла жестяная печка-буржуйка, дымовая труба от которой шла прямо в верхнюю часть стенной печи.
      Печка загудела, в комнате сразу же стало тепло. Мы сняли пальто и положили рядом с собой. Дмитрий Васильевич тоже снял свой тулуп и принёс из сеней пару селёдок, стал их чистить. Я заметил, что у него не хватает верхних фаланг нескольких пальцев на руке, а где эти фаланги имелись, был несмываемый 'траур' под ногтями. Всё это было так противно, что я только и стал дожидаться конца этого визита. Мы выпили по первой, мне после вчерашнего стало тошно, и я больше не притрагивался к водке. Наташа и шофёр продолжали пить; Наташа оживилась, стала отпускать какие-то сальные шуточки.
      Если хотите увидеть людей в самом гадком свете, то при коллективной пьянке сами воздержитесь, не пейте, и вам будет до тошноты противно смотреть на пьющих и слушать их бред. Если, конечно, они не английские лорды. Наташа и Дмитрий Васильевич лордами не были, и мне стало гадко. Я начал звать Наташу домой, мотивируя тем, что мне жарко (а в комнате действительно стало как в бане - тепло и сыро). Она посоветовала мне одеться и подождать во дворе.
      - Я за тобой - мухой! - заявила она и поцеловала меня в щёку.
      Я оделся и вышел. Подождал с четверть часа, разозлившись, вернулся назад. Но дверь оказалась запертой. Тогда я стал звонить, дверь, ворча, отворил Дмитрий Васильевич - босиком, в майке и кальсонах. Кинувшись в комнату, я увидел Наташу, лежащую в койке под одеялом; лицо у неё было багровым и в пятнах.
      - Дмитрий Васильевич, - прогнусавила она, - выгоните его, он мне надоел!
      - Ну, что, - спросил меня этот монстр в кальсонах, - сами уйдём, или сделаем, как они велели?
      Я повернулся и, не ощущая ничего, вышел во двор. Полная Луна сияла, как холодное Солнце, освещая снег. Вокруг была смертельная красота. Глубоко проваливаясь в сугробы, я шёл 'напрямки' к входу в общежитие и удивлялся, как это земля не разверзнется подо мной, и я не провалюсь в Тартарары. Что это всё означает - спасение моё из петли, внезапное любовное счастье, неожиданное предательство сотрудника, и конец карьеры? И далее - неслыханное по цинизму предательство любимой женщины! Не слишком ли частая смена декораций, дальше, как будто, некуда:
      Но я, как обычно, ошибся, дальше было куда: Зайдя в комнату Наташи (ключи были у меня), и погасив свет, я лёг в её постель. Постель не менялась, наверное, никогда; простыня была местами необычно накрахмаленной; в комнате стоял устойчивый запах застарелого секса. Понюхав подушку, глубоко втянув носом воздух, я почувствовал после прогулки по чистейшему и лунно-морозному воздуху, что от подушки приторно сладко запахло Наташей. Подумав немного, я снова сладострастно понюхал подушку и заснул, обняв и прижав её к лицу. Проснулся я от стука в дверь. Ключ был вставлен в замок и торчал с моей стороны.
      - Кто там? - ошалело спросил я и понял, что уже утро.
      - Нури, прости, это я! - жалобным баском пропела лисица-Наташа.
      Отворив дверь, я увидел несчастных, дрожащих с похмелья, Наташу и её монстра-приятеля. Они вошли, и Дмитрий Васильевич заспешил обратно.
      - Я проводил их, чтобы ничего по дороге с ними не случилось! Простите нас, чего по-пьянке не бывает! - стуча зубами, просипел Васильич.
      - Одну минуточку! - бросил я ему и приказал Наташе, - раздевайся, и - в койку!
      Она, дрожа от тремора, принялась быстро раздеваться, и я не отставал от неё. Раздевшись, она - худющая и сутулая, бессильно повалилась на койку. Я лёг на неё, покрыв своим телом, и тогда уже спросил ошеломлённого этим зрелищем Васильича.
      - Что, выйдешь сам, или помочь?
      Тот нелепо затопал сапогами, завертелся, видимо забыв, где выход и, наконец, вышел вон. Я запер за ним дверь и приступил к экзекуции Наташи:
      А через три дня:Чтобы было понятно, и в тоже время, чтобы обойтись без обыденщины, расскажу анекдот в тему, причём в двух сериях.
      Над Африкой, районом, где проживали дикие племена, разбился самолёт. Все погибли, осталась в живых одна стюардесса, которую взял своей очередной женой вождь местного племени. Конец первой серии.
      Вторая серия. Через три дня вождь собирает своих воинов и спрашивает их:
      - О, мои храбрые воины, помните, как в позапрошлом году крокодил откусил мне ногу, плакал ли я тогда?
      - О, великий вождь, ты не плакал тогда! - отвечали воины.
      - А когда в прошлом году тяжеленный бегемот наступил мне на живот, плакал ли я тогда?
      - О, великий вождь, ты не плакал и тогда! - отвечали воины.
      - А теперь я плачу, плачу, когда писаю!
      Теперь ясно, что со мной случилось через три дня? Если не ясно, то дополняю сказанное ещё одним анекдотом.
       - Всё течёт, всё меняется! - сказал философ.
      - Всё течёт, но ничего не меняется! - возразил больной одной неприличной болезнью, называемой 'гусарским насморком', 'путешественником', 'триппером', 'гонорреей' и мало ли ещё как:
      Одним словом, мне не хватило всех бед, которые со мной приключились, и я получил в наследство от Дмитрия Васильевича этот гусарский насморк, будь он неладен (и Васильич, и насморк!). Хотел, было, набить Натахе лицо, но пожалел - своя, всё-таки:
      
      
      
       Дальнейшие приключения
      
      И вдруг:Наконец, должно же нам хоть в чём-то повезти - Наташе объявили, что ей выделили квартиру и нужно срочно, за день или два заселяться. Квартира была двухкомнатной с одной проходной комнатой, совмещёнными удобствами и крохотной кухней в пятиэтажной 'хрущёбе' на последнем этаже. Но считалось, что и это отлично.
      Перевозить было практически нечего, вся обстановка в комнате была 'казённой', но была одна загвоздка. Наташа никак не могла найти слов, чтобы сказать мне об этой загвоздке. Но, наконец, нашла слова, и вот в чём оказалось дело.
      Будучи дамой ленивой, Наташа не выходила вечером, ночью и утром в туалет, который находился в конце коридора, и делала свои дела (естественно, не очень серьёзные!) в комнате в баночки. Баночки затем сливались в трёхлитровые баллоны из-под сока; они закупоривались полиэтиленовыми крышками и хранились под кроватью и в шкафу. Баллонов было таких около двадцати, и их надо было ликвидировать, чтобы 'сдать' комнату и получить разрешение на въезд в квартиру.
      Но как эти баллоны с желтоватой жидкостью пронести незаметно через весь коридор, чтобы пронырливые студентки ничего не заметили? Я на минутку задумался и нашёл-таки решение. Мне его подсказала загадка, которую я немедленно загадал Наташе.
      - Наташа, а у какой нации есть такая фамилия - Мачабели?
      - Да грузинская это фамилия, такой писатель был или артист, не знаю, - без энтузиазма ответила Наташа.
      - А фамилия Мачасини - это у какой нации?
       - Итальянская она, а в чём дело?
      - А дело, моя дорогая, в том, что была 'моча бели', а теперь будет 'моча сини', и ни один студент не догадается! Беги за чернилами!
      Наташа 'мухой' слетала в институт и принесла пузырьков десять синих чернил для авторучек с кафедры. Мы откупоривали баллоны, заливали туда пузырьки чернил, а потом несли баллоны с тёмно-синей жидкостью сливать в туалет. Студентки таращили глаза, но ничего понять не могли. Наташа сама призналась одной из них, что красила постельное бельё в синий цвет - так сейчас модно - а теперь сливает отработанную краску.
      Так или иначе, комнату мы сдали, положили жалкие пожитки Наташи в чемодан и принесли его в квартиру, которая была неподалёку. Вторым рейсом мы зашли в спортмагазин и купили надувной матрас с подушками. По дороге взяли выпивку и закуску. Отметили вселение, надули матрас и заснули. Ночью, потихоньку сталкивали друг друга с узенького матраса, так как вдвоём на него не помещались. Назавтра пришлось покупать ещё один.
      Начало моей 'течки' совпало с нашим вселением на новую квартиру. О том, чтобы лечить позорную болезнь в городском диспансере, даже и разговора не могло быть. Как говорил мне наш ректор, Тольятти - городок маленький, и назавтра всё 'интересненькое' будет известно повсеместно. Поэтому Наташа позвонила в родной город Казань и переговорила со своей знакомой медсестрой о нашей обоюдной проблеме.
       - Миллион бициллина в мышцу сейчас и сто тысяч - через месяц. По пачке тетрациклина и норсульфазола в день в течение недели. От выпивки в период лечения воздержаться! - пробубнила мне Наташа советы медсестры.
      Мы дружно посмеялись над последним советом 'учёной' медсестры, но шприц и пузырьки с бициллином купили. Уколов, естественно, никто из нас делать не умел, знали только, что их делают в ягодицу. Прокипятили шприц (тогда одноразовых не было!), положили его на блюдечко остывать, а сами для храбрости 'приняли'. От страха нас бил колотун, уколов мы оба очень боялись, тем более от таких непрофессиональных 'медиков'.
      Я раскрыл пузырёк с бициллином, это оказался порошок. Как же его колоть, если он порошок? Решили разбавить кипячёной водой. Высыпали два миллиона единиц бициллина на блюдце (а это оказались все десять пузырьков!), разбавили рюмкой воды и размешали ложкой. Получилась каша. Налить больше воды - тогда в шприц не поместится. А так - эта каша и не засасывается!
      Вынул я поршень из шприца и ложкой заложил туда кашеобразный бициллин. Затем вставил поршень, надел иглу и приказал Наташе: - Ложись! Да не так, перевернись на живот, я же укол делать буду, а не то, что ты подумала!
      Она заверещала, и, дрожа всем телом, стащила с себя трусы и легла на матрас лицом вниз.
      Резким движением я воткнул иглу в ягодицу и начал давить на поршень. Лекарство не шло через иглу! Наташа начала издавать стоны, совсем как при половом акте. Я пристыдил её: она замолкла, положив себе в рот пальцы и прикусив их. Взяв шприц левой рукой, я со всех сил надавил на поршень правой. Наташа взвизгнула, кончик шприца выскочил из иглы и лечебная 'каша' брызнула во все стороны. Мы все оказались, как в извёстке.
      Тогда я вынул иглу из ягодицы моей пациентки. Чтобы успокоиться, мы выпили ещё, и на сегодня опыты решили прекратить. Даже мыться от 'извёстки' не стали - отложили на утро. Легли сперва на один матрас, сделали 'дело', потом я перелёг на свой. Снились кошмары.
      А назавтра у меня был интересный день - доклад на расширенном Учёном Совете о моей диссертационной работе. Расскажу поподробнее. Желая реабилитировать себя, я как-то зашёл к ректору и попросил его устроить 'слушание' моей докторской диссертации на Учёном Совете института. Конечно, диссертационного (специализированного) Совета у нас не было, но, во-первых, я получил бы выписку об апробации работы, а во-вторых, общественность института узнала бы, что я не только пьяница и развратник, но и 'большой русский учёный'.
      А ректор предложил мне доложить работу на так называемом расширенном заседании Совета - в актовом зале с приглашением всех желающих. Фолиант мой отдали на рецензию 'внутреннему' оппоненту, заведующему кафедрой 'Теория машин и механизмов' - Жоресу Самойловичу Равве, наиболее 'продвинутому' учёному института в технических науках. Плакаты для доклада у меня были - частично из Грузии, а частично изготовленные здесь между выпивками.
      И вот мой доклад должен был состояться именно завтра в 1600, когда утренние занятия будут уже закончены. Крупное объявление было заранее вывешено в вестибюле. Наташа помогла мне собрать плакаты и донести их в двух рулонах до института - листов-то было около сорока.
      Но это была не основная трудность, я бы даже сказал, проблема. А проблема состояла в моей болезни, именно в том, что 'всё текло, но ничего не менялось'. Недостаточно опытная в этих делах Наташа, даже посоветовала мне воспользоваться презервативом, но я с гневом отверг эту глупую идею. Представляете себе, если эта штука, наполнившись, слетит со своего места и выпадет наружу через брюки прямо на пол! Это перед залом! Вот и будет причина устроить следующий суицид! Решил надеть несколько пар трусов, а сверху - тугие плавки и спортивные шаровары. Авось пронесёт!
      Мы с Колей Мокиным развесили плакаты по стенам, а тем временем народа собрался полный зал. Такого аншлага я не ожидал! В зале были представители даже кафедр, далёких от технических наук. Видел и моих коллег по залу штанги, даже видел ту даму с кафедры философии, которую Поносян связывал с отдыхом ректора в Кисловодске. А Лена Абросимова привела свою подругу с кафедры - Тамару, яркую красавицу с иссиня-чёрными волосами и голубыми глазами.
      Дело в том, что Тольятти тех лет был городком в глухой провинции, куда даже железная дорога не подходила. И любое событие, приезд даже самого 'замшелого' артиста из Москвы, вызывали громадный интерес и аншлаги.
      Помню, мы с Наташей еле достали билеты в наш Дом Культуры, где должен был выступать какой-то никому не известный певец из Москвы. Народ толпился даже в проходах, не говоря уже об откидных местах и балконе. Но мы сидели в первых рядах - билеты ведь взяли по блату. А певец-то вышел весь пьяненький, пускал петухов, а в довершении всего свалился в оркестровую яму. Мы его всем залом тащили оттуда, даже я участвовал в этом - помогал 'выкатывать' его из ямы снова на сцену. Дело-то для штангиста привычное!
      А тут, вроде, пока не пьян и петухов не пускаю, свой же сотрудник, и - 'большая наука'. Дурная слава о моей личной жизни только подогрела интерес публики.
      Первым выступил ректор. Он говорил о том, что наш институт становится всё более привлекательным для учёных со всей страны. И скоро у нас будут свои доктора наук, а один из будущих докторов наук, - и он указал на меня, - сделает сегодня нам сообщение о своей работе.
      Я был в ударе. Во-первых, нужно было реабилитировать себя в глазах общественности, да и перед ректором. Во-вторых, Наташа сидела в первых рядах, и мне хотелось показать себя и перед ней. А в-третьих, я неожиданно заметил, что всё время смотрю на подругу Лены Абросимовой - красавицу Тамару, просто не могу отвести от неё глаз, да и она смотрит на меня весело и заинтересованно.
      Говорить на публику я уже умел и любил. Не залезая в дебри, популярно рассказал о том, что хватит уже создавать машины, которые расходуют всё больше энергии, загрязняют атмосферу, увеличивают энтропию (слово 'энтропия' вызвало лёгкий вздох аудитории!). Скажут ли нам потомки 'спасибо', если мы ставим на автомобили тормоза, которые 'губят' энергию, с таким трудом выработанную двигателем, переводя её в тепло? А ведь эта энергия могла бы ещё не раз быть повторно использованной. Человечество сделало громадные шаги вперёд, когда научилось сохранять впрок - 'консервировать' пищу, 'консервировать' деньги в банках, и предстоит сделать ещё более значительный шаг, научившись 'консервировать' вырабатываемую энергию в накопителях. А пока мы 'уничтожаем' почти всю энергию прямо в момент её выработки! Затем я рассказывал о примерах использования накопленной энергии в моей работе - о супермаховиках, их магнитной подвеске, скрепере, гибриде на автомобиле и так далее.
       - Вот к таким работам, которые позволят сохранить и повторно использовать самое ценное, что есть у нас в жизни - энергию, я и отношу мою работу. Не снизить, поскольку это невозможно, а хотя бы замедлить рост 'царицы тьмы' - энтропии - вот цель, которую я поставил в моей скромной работе! - так закончил я выступление, которое почему-то вызвало в зале аплодисменты.
       Не привыкшая к научным докладам аудитория, отреагировала как на доклад о политике партии.
      - Прошу задавать вопросы! - провозгласил регламентную фразу ректор.
      Но желающих задать вопрос не было. Я позабыл, что докладчики обычно раздают знакомым листочки с вопросами, на которые заранее заготовлен 'хороший' ответ, и не предусмотрел этого. А вопросы должны быть обязательно. Положение спасла Наташа. Химик по образованию, она мало разбиралась в теме доклада. Но она спросила о химическом составе магнитов для подвески маховиков.
      - Больно они сильные у вас, что-то я о таких и не слыхала!
      Я с удовольствием ответил, что наука сейчас сделала большой прорыв в создании сплавов для постоянных магнитов, используя редкоземельные металлы. - Представьте себе, - говорю, - что есть сплавы для очень сильных магнитов, которые целиком состоят из неферромагнитных компонентов!
      - Фантастика! - своим низким голосом с места провозгласила Наташа.
      - Знал бы зал, в каком непрезентабельном положении я делаю этот доклад, и какова заслуга в этом той, что задала мне первый вопрос! - с содроганием подумал я, и почувствовал, что 'брони' моей хватит не более, чем на час.
      С лёгкой руки Наташи валом посыпались вопросы. Даже Тамара, подруга Лены, и та задала соответствующий её специальности, очень умный вопрос:
      - Вы не сказали, есть ли какие-нибудь аналоги вашей работы в зарубежной, в частности, английской литературе?
      Голос Тамары оказался очень высоким и нежным, он произвёл на меня весьма сексуальное впечатление.
      - Надо же, - подумал я, - брюнетка, а с таким нежным голосом! Точно, красит волосы! Но на вопрос ответил.
      Затем выступил оппонент Равва. Он, почему-то с глубоким вздохом, сказал, что это - почти готовая докторская диссертация. Тема - очень актуальная, есть и теория и эксперимент, а публикаций - море.
      - Надо, - говорит, - защищать работу 'по системе бикицер', и никаких гвоздей!
      Равва не смог даже здесь удержаться от своей любимой присказки: 'по системе бикицер', на которую живо отреагировала большая часть зала. 'Бикицер' - на идиш - это быстрее, скорее. Ректор 'дядя Абраша' закусил губу и неодобрительно покачал головой. Видимо, Равву ожидал разнос за его 'сионистское' высказывание.
      На этом мероприятие было закончено, зал опять аплодировал. Я с помощью Мокина собрал плакаты. Он отнёс их на кафедру, а я побежал домой менять 'броню'. Наташа заспешила на почту, звонить медсестре. Вскоре она пришла домой, поставила на стол бутылку водки и положила стопку пузырьков и ампул. Мы выпили по полстакана, и Наташа взяла слово:
      - Слушай меня внимательно, - и она достала бумажку с записанным на ней пояснением. - Каждый пузырёк порошка заливается ампулой новокаина, и, не снимая пробки, а через неё; точно так же раствор набирается в шприц! Понял, чтобы кашу на блюдце не устраивал!
       Меня поразило то, что, выходит, и уколов надо делать по пять каждому, так как в шприц больше одной ампулы не влезало. Но, что поделаешь, за удовольствие надо платить! Я залил новокаин в пузырьки и набрал первый шприц. Наташа от страха заметалась по комнате, а потом предложила лечь первым мне.
       - Ты уже колол первым, так вот что вышло! - привела она убедительный довод, и я лёг на матрас 'кверху попой'.
       За такие уколы, что делала Наташа, надо убивать не раздумывая. Она прикасалась иглой к коже, а затем, сопя носом и по-собачьи повизгивая, медленно заталкивала её в ягодицу. Потом несколько минут вливала содержимое шприца внутрь моего тела.
      - Мать твою, а побыстрее нельзя? - вскипел я.
      - Маму не трогай, а то и вообще не буду колоть!- парировала Наташа, и я пожалел о сказанном. Наташа ведь была круглой сиротой.
      'Я не мамкина дочь, я не папкина дочь,
      Меня курица снесла, я на улице росла!'
       Эту незатейливую песенку, часто пела выпившая Наташа, пританцовывая при этом.
      - Нури, пожалей меня! - обычно просила она после этой песенки, и я тащил её на матрас 'жалеть'.
      Я вытерпел все пять садистических уколов и приготовился колоть Наташу. Но не тут-то было! Она с визгом бросилась бегать по комнате, угрожая позвать соседей, если я не отстану. Увидев воочию, что такое укол, она наотрез отказалась колоться.
      Я решил сначала, что хрен с ней, а потом, подумал хорошенько, и понял, что тогда я не смогу 'спать' с ней - опять заражусь!
      В ярости я догнал Наташу и врезал ей в глаз. Она упала и молча закрыла лицо руками. Видать, доставалось раньше от мужиков! Я перевернул её и быстро вколол все пять уколов. Затем, мы допили бутылку и легли, как обычно, с последующим моим переходом с одного матраса на другой.
      
      
      
       Фрукты с неприличным названием
      
      Проснулся я в дурном расположении духа. Тело ломило, тошнило. Видимо, сказывалась огромная доза сильного антибиотика, да ещё под водку. А мы с Наташей, дипломированные учёные, поверили по телефону, да ещё кому - медсестре. Скажи она не миллион, а пять миллионов, так и вкололи бы все пять! Даже в энциклопедию не заглянули, или в справочник какой. Темнота - двенадцать часов ночи, а не доценты!
      Я посмотрел на спящую рядом на своём матрасе Наташу и заметил у неё огромный 'фингал' под глазом. Господи, да это же я её вчера 'учил'! А жива ли она вообще? Я потряс её за плечо, и она, сморщив нос, застонала:
       - Нури, мне так плохо, Нури, что ты вчера со мной сделал?
      - Что сделал, что сделал? Уколы сделал, а потом то, что обычно! Ты же сама говорила: 'делай со мной, что хочешь, только замуж не зови!' - вспомнил я. - А кстати, почему замуж не звать, ты что, обет безбрачия дала?
      - Да замужем я уже, потому и не надо ещё раз звать. Не разрешено у нас в СССР многомужество!
       - Вот тебе и 'новости дня'! - подумал я, и привстал с матраса. - А почему я до сих пор не знаю об этом?
      - Теперь и узнал, а раньше всё было недосуг рассказывать. Сам бы догадался - с чего мне вдруг двухкомнатную квартиру дали?
      - И где же твой муж - в тюрьме сидит?
      - Почти, - спокойно ответила Наташа, он - военный, майор, в Белоруссии служит, иногда наезжает. Я ему уже звонила, адрес сказала.
      Я, как ошпаренный, вскочил с матраса и стал спешно одеваться. А вдруг, как сейчас приедет, телефона-то в квартире нет, он и предупредить не успеет. Заявится с пистолетом, и поминай, как звали!
      - Да не бойся ты, трус, ещё импотентом заделаешься! - успокоила Наташа, - я ему сама раз в неделю звоню, если надумает приехать, сообщит.
       Наташа, пошатываясь, встала и пошла в наш совмещенный санузел. Оттуда раздался её протяжный жалобный стон. 'Фингал разглядела, не иначе' - решил я и оказался прав.
       - Как я на работу пойду, ты что позволяешь себе! - заявила она мне свои претензии.
      - Ты же сама заявила: 'делай со мной, что хочешь:' Я же замуж тебя не звал - а остальное всё можно!
      Мы договорились, что я попрошу Гену или Лену Абросимовых позвонить на кафедру химии и сказать, что Наташа заболела. А сам спустился вниз, взял пакет лекарств (тетрациклин с норсульфазолом), кое-что поесть и бутылку на вечер. Занёс всё это на треклятый пятый этаж без лифта и пошёл на кафедру забрать мои плакаты, а заодно узнать о реакции сотрудников на доклад. Но никто ничего не сказал - ни Михаил Ильич Стукачёв, ни Гриша Поносян, как будто ничего и не произошло. Все спешили по своим делам, я только успел напомнить Стукачёву, чтобы мне не забыли на весенний семестр нагрузку предусмотреть.
      Михаил Ильич как-то загадочно улыбнулся и ответил, что он поручил распределять нагрузку Поносяну, так чтобы я к нему и обращался. Эта новость заинтересовала меня, и я дождался Гришу с занятий. Отвёл его в сторону и спросил:
      - Это почему ты вместо 'Стукача' нагрузку распределяешь?
      Гриша как-то забегал глазами, а потом, посмотрев мне прямо в лицо, рассказал:
      - Ректору пришёл циркуляр из Министерства, что если на кафедрах имеются доценты, чтобы заведующими не держать неостепенённых и без звания. Ты ещё пока не имеешь аттестат доцента, да и не преподавал никогда в жизни! Вот ректор и принял решение назначить меня и.о. заведующего кафедрой вместо 'Стукача'. А будет объявлен конкурс - если хочешь, подавай на него, мне это место сто лет не нужно! Но я и тебе этого не советую, лучше получи квартиру - и снова в Тбилиси! Здесь жить нельзя - одни зеки и проходимцы!
      Насчёт зеков Гриша был прав - строительство завода осуществлялось именно их силами. Не проходило и дня, чтобы не разнёсся слух о каком-нибудь новом преступлении, совершённом зеком. Говорили, что зеки в Тольятти находятся 'на химии', я не очень понимал смысл этого слова, но постоянно дразнил Наташу, что она тоже 'на химии'.
      Да и по поводу проходимцев Григорий тоже был прав. Ну, кто приедет жить и работать в Тольятти, кроме тех редких, кого послала Партия или Комсомол'? Карьеристы, люди, скомпрометировавшие себя на прежнем месте, неудачники, квартирные 'махинаторы', наподобие Григория. Да он и не скрывал этого. А я чем лучше? Неудачник по прежней работе и местожительству. Идиот, променявший Москву на мифическую мафиозную 'родину'. Так что, кроме зеков и проходимцев, в Тольятти жили ещё и идиоты, уж один, по крайней мере, и это город не украшало!
      Я буду несправедлив по отношению к Тольятти, если не упомяну ещё об одной группе населения прибывавшего в этот город - это романтики. Мне бы очень хотелось и себя причислить к этой категории, но совесть не позволяла. А вот Абросимовы, например, романтики - им и квартира не светила, они были неостепенёнными. Подруга Лены - Тамара, как я понял, тоже была из их числа. Бросила Москву, уехала от зажиточных родителей строить новую жизнь и получить практику языка, напрямую общаясь с 'натуральными' иностранцами. Да за такую 'практику' светил срок!
      Я позвонил Лене и попросил сообщить 'на химию' про Наташу, и расстроенный предстоящим назначением Григория на 'моё' место, пришёл домой. Наташа была уже хороша - за день выпила почти всю бутылку, пришлось нести новую.
      Я все разговоры переводил на мужа Наташи. Оказалось, что его зовут Игорем, ему тридцать пять лет, служит он под моим 'любимым' Могилёвом. Насчёт пистолета Наташа ничего определённого не сказала, но припомнила, что видела кобуру с 'чем-то' у мужа в ящике стола.
      - Дался он тебе, - с досадой заметила Наташа, - ещё накликаешь!
      За всю свою жизнь я убедился, что слова, пожелания, мысли, проклятия и прочие 'нематериальные' субстанции, могут материализоваться, если страстно, пристально или со страхом, то есть весьма эмоционально о них думать или говорить. Чтобы материализовалось что-нибудь хорошее - я что-то не припомню, а вот проклятия и прочая гадость - пожалуйста! Пример не заставил себя долго ждать.
      Перед сном, уже, наклюкавшись, как следует, мы с Наташей решили принять ванну. Мы оба были худенькими и легко уместились туда вдвоём. Тёплая вода с пенным 'бадузаном' (тогда был такой шампунь для ванн), привела нас в восторг, и мы даже были близки к тому, чтобы прямо в воде заняться своим любимым делом. Наташа во всё горло пела: 'О, море в Гаграх:' и плескалась водой, как вдруг в дверь позвонили.
       - Это, наверное, соседи, - решила она и, накинув халатик прямо на мокрое тело, не раздумывая, открыла дверь.
      Я беззаботно плескался в ванной, и, услышав несколько коротких фраз, которыми перебросилась Наташа с человеком за дверью, не придал им значения. Наконец я услышал громко сказанную фразу Наташи: 'Ты пьян, убирайся отсюда!', и стук захлопнувшейся двери.
      Наташа показалась в ванной, опять голая, и вся в слезах: 'О, море в Гаграх:' - кричала она, перебивая плач, и попыталась, было, даже опять влезть в ванну, но, повернув ко мне заплаканное лицо с огромным фингалом под глазом, прорыдала:
      - Нури, мы пропали, это приехал Игорь!
      Я, как дрессированный дельфин, так и вылетел из ванны в воздух. Ещё в полёте, я услышал частые звонки и стук ногами в дверь. В панике я вбежал в комнату и стал дёргать дверь балкона. Но, во-первых, она намертво примёрзла, а во-вторых, я вспомнил, что это пятый этаж. С лихорадочной быстротой я стал одеваться, надел даже своё кожаное пальто со злосчастным поясом, шапку-ушанку и сел на стул, зажав уши руками, чтобы не слышать этих ужасных звонков в дверь. Припомнив случай, когда меня 'подловила' мать московской Тамары, я констатировал, что это были 'цветочки'. 'Ягодки', может быть даже свинцовые и выпущенные из огнестрельного оружия, придётся пожинать, видимо, сейчас.
      Наташа заперла дверь на цепочку, заметив при этом, что звонки прекратились. Я отпустил руки от ушей - звонков, действительно больше не было.
       - Ушёл, гад, - удовлетворённо констатировала Наташа, но преждевременно. Вдруг раздались стуки в пол, то есть в потолок нижней квартиры.
       - Он зашёл к Корнеевым, - поняла Наташа, - они открыли ему и впустили. Эти гады ненавидят меня, они уже жаловались на наши с тобой ночные 'концерты' (что-то не помню о чём это?), они всё расскажут и ему!
       Видимо, Игорь стучал шваброй по потолку. Неожиданно рассвирепев, Наташа стала в ответ топать ногами. Стуки затихли. Тогда Наташа, что-то вспомнив, отбила ногой в пол чёткий, знакомый большинству русских мотив: 'А иди ты на хер!'
      Посыл был понят, и в ответ в пол опять затарахтели. После полуночи стуки затихли, казалось, что всё устаканилось. Несмотря на призывы Наташи раздеться и бурной любовью выразить 'гадам' своё презрение, я так и сидел одетым часов до двух ночи на стуле, а потом так же одетым прилёг. В шесть часов утра я встал. Наташу разбудить мне так и не удалось, она не открывая глаз, стала пинаться ногами. Тогда я бесшумно открыл дверь и, выглянув на лестницу, посмотрел вниз - там было пусто. Тихо захлопнув дверь, я как кот, мягкими прыжками, в секунду спустился на два этажа. Начиная с третьего этажа, я шёл спокойно, а уж из подъезда вышел вальяжно, гордо, и не торопясь. Попробуй, докажи, откуда я! И подняв воротник пальто, я прогулочным шагом двинулся к общежитию.
      В дверь общежития пришлось стучать довольно долго - дежурная тётя Маша спала и никого не ожидала в гости полседьмого утра. Извинившись, я наврал: 'Только что из аэропорта!' - и прошёл к себе на второй этаж. Вот откуда меня уж никто не выгонит! Хорошо дома!
      Днём я несколько раз заходил на кафедру химии и всё-таки застал Наташу. Она была в огромных солнцезащитных очках, не очень-то скрывавших густо напудренный фингал. 'Дермаколов' тогда у нас ещё не было!
      - Всё о'кей! - жизнерадостно воскликнула она. - Утром он снова позвонил в дверь, и я открыла. Первым делом он спросил про фингал, а затем уже про то, почему я его не пустила. Я и ответила, что приняла его за пьяного, хотя и сама была выпивши. Он простил меня, и мы даже немного поддали с утра. Приехал он всего на один день, вечером уезжает. Заскочил сюда он нелегально, его послали в командировку в Свердловск поездом, а он быстро самолётом - и сюда. Боюсь, как бы не заразить его, придётся напоить до поросячьего визга, чтобы не приставал. Мы-то уже свои, зараза к заразе не пристаёт! - успокоила она меня.
      Мне ничего не оставалось, как принимать пачками тетрациклин с норсульфазолом. Весь вечер я просидел у Абросимовых, они никак не могли понять, почему я не у Наташи. Я придумывал всякие небылицы, - устал, дескать, надоело, надо же и у себя дома побыть. Лена хитро улыбнулась мне - подумала, наверное, что-то про 'критические' дни. Как будто мы по-пьянке их замечали!
      Гене пришла из Баку (его родины) посылка с фруктами, называемыми 'фей-хоа'. Я очень любил эти фрукты ещё по Грузии и ел их с удовольствием. Гена мне и надавал с собой этих, снаружи зелёных, а внутри красных, с сильным запахом йода фруктов, вкус которых описать трудно. Фрукты были уже немного перезрелые и мягкие, полежавшие, наверное, изрядно в ящике при пересылке.
      А поздно вечером в общежитие прибежала Наташа, заскочила к Абросимовым, где тут же и рассказала, что муж приезжал. Лена, укоризненно посмотрела на меня; Абросимовы ведь про мужа знали, в отличие от меня. Мы забрали 'фей-хоа' с собой, по дороге захватили выпивку, закуску и потопали на пятый этаж обмывать отъезд мужа.
      - Не дала ему! - хвасталась Наташа, - напоила в усмерть и он почти не приставал. А потом - в Курумоч!
      Мы постелили на матрасы чистые простыни и спешно легли 'спать'. Я изрядно задержался на матрасе Наташи и уже за полночь перебрался на свой.
      Утром, часов в семь, меня разбудили вздохи и причитания Наташи. Горел свет, Наташа стояла на коленях над своим матрасом и плакала, почему-то разглаживая простыню руками.
      Я вскочил и увидел, что простыня на том самом месте, как говорят, 'в эпицентре событий', была вся в каких-то багровых пятнах с фиолетовыми каёмками, пахнущими больницей.
      - Ты дала ему! - вскричал я, схватив даму за горло, - а меня опять обманула! Вот он тебя и заразил какой-то страшной болезнью, а самое худшее, что ты успела заразить и меня! Теперь бициллином не отделаешься!
      Наташа с рыданиями призналась, что, конечно же 'дала' ему, муж всё-таки, а обманула, чтобы не нервировать меня.
      - Что теперь делать, что теперь делать! - причитала несчастная обманщица в отчаянии. Да и я был недалёк от этого - не хватало только этой новой 'могилёвской' болезни, которую принёс из этого города 'наш муж' Игорь. До меня, кажется, стал доходить тайный и ужасный смысл названия этого города:
      Я снял простыню, чтобы посмотреть пятна 'на просвет' и обомлел: на матрасе лежали раздавленные в блин мои любимые фрукты - 'фей-хоа'! Видимо, вечером я их второпях положил на Наташин матрас, а она, не заметив зелёных фруктов на фоне зелёного же матраса, накрыла их простынёй. И тут мы их размолотили в блин в наших любовных схватках!
      - Наташа, а ведь бутылка с тебя! - сказал я плачущей леди загадочным тоном. Леди повернула ко мне удивлённое, заплаканное, с фингалом лицо, а я поднёс к её носу раздавленные фрукты с непривычными запахом и для русского уха названием.
      - Ети твою мать! - только и сумела произнести моя прекрасная леди.
      - Маму не трогай! - пригрозил я ей, и послал её, радостную, в магазин - за бутылкой.
      С тех пор непривычное для русского слуха название этой экзотической фрукты стало для меня ещё и неприличным:
      
       Счастливая новогодняя ночь
      
      Эффект двойной удачи - избавления от мужа и неизвестной болезни, поверг меня с Наташей в эйфорию, а она, в свою очередь, в загул. Мы и так вели не особенно скромный образ жизни, а теперь и вовсе перестали стыдиться общественности. Ходили на виду у всех в ресторан 'Утёс', имевший в городе дурную славу, и напивались там до чёртиков. А по ночам бегали в этот же 'Утёс', где у сторожихи Гали можно было купить пол-литра 'Российской' за 5 рублей (вместо 3,62 в магазине).
      Но неумолимо приближался Новый 1968 год. Про студентов мы (я то ничего, у меня занятий не было, а вот Наташа была задействована в учебном процессе!) совсем уже позабыли, как вдруг часов 9 утра в дверь квартиры зазвонили.
      Наташа вскочила с матраса и, подбежав к двери, грозно спросила: 'Кого носит в такую рань?'.
      Я не слышал, что ей ответили, но в комнату она вбежала резво и приказала: - Матрасы - в ту комнату, сам тоже! Забыла про зачёт, который назначен на 8 часов утра! Студенты припёрлись!
      Я 'мухой' оказался с нашими матрасами и подушками в маленькой комнате, туда же полетели пустые бутылки и остатки закуски, после чего дверь закрылась. По своеобразному гулу я понял, что в большую проходную комнату запустили группу. Платье и бельё Наташи валялись на её матрасе, и я понял, что она принимает студентов в тонком, старом и рваненьком халатике на голое тело! Хотя бы волосы в порядок привела, а то шиньон ведь на боку висит!
      - Все заполните зачётки, чтобы мне осталось только подписать! - услышал я голос Наташи, не пришедшей ещё в себя после вчерашнего. Студенты, сопя, принялись заполнять: 'Химия - Летунова - зачтено - 29.12.67', после чего доценту Летуновой, то есть Наташе оставалось только расписаться. Ведомость предусмотрительные студенты тоже принесли с собой. Наверное, лаборант помог, так бы не дали.
      За десять минут с группой было покончено. Студенты говорили 'спасибо', и по одному выходили на лестницу. Покончив с группой, Наташа, улыбаясь, вошла в маленькую комнату. Шиньон, как я и предвидел, был на боку. Наташа повалилась на матрас и покрылась нашим общежитейским ('реквизированным', т.е. украденным) одеялом с головой. Мы проспали ещё часика два, после чего отправились на улицу в поисках пива.
      В Тольятти, городе в Жигулях, где к историческому заводу, начавшему выпуск знаменитого 'Жигулёвского', ходил городской автобус ? 104, пива днём с огнём не отыщешь! Совдеповский парадокс, который я называю 'шахтинским синдромом'. Побывав как-то зимой в командировке в городе Шахты, где терриконы стоят прямо в городской черте, я замёрз в номере гостиницы. И на мой вопрос - в чём дело? - администратор ответил: 'Угля нет!' А уголь можно приносить прямо с улицы вёдрами!
      Но дело не в шахтинском синдроме, а в том, что я уже начинал спиваться и понимал это. Наташа - героиня! Я встретился с ней через четверть века после описываемых событий, и она была жива-здорова, даже продолжала работать доцентом. Правда, уже не в Тольятти. Но, как минимум, пара мужиков живших с ней после меня, померли от пьянства и такой жизни. Помер бы и я, если бы:
      Если бы ни прибежал, запыхавшись, утром 31 декабря к нам в 'берлогу' Гена Абросимов, и ни поставил бы меня в известность, что приехала моя жена и ждёт меня у Лены.
      - Я сказал, что ты в институте, и что я приведу тебя!
       - А я как, что я останусь на Новый Год одна! - захныкала Наташа.
       Гена сказал мне: 'Иди домой, а я с ней разберусь!'.
      Я 'по-армейски' быстренько оделся и трусцой побежал в общежитие. Лиля еле узнала меня. Кожаного пальто и шапки она не видела вообще, а, кроме того, я уже с неделю не брился и оброс симпатичной чёрной бородкой.
      - Это ты? - только и спросила изумлённая Лиля.
      - Бороду отпускаю! - ответил я, и, будучи человеком исключительно правдивым, так и поступил.
      Начиная с этого дня, я носил бороду в течение тридцати с лишним лет. Потом я сбрил её 'под ноль', как и волосы, хотя всегда носил длинную, до плеч, причёску. Так я почти в пятьдесят лет коренным образом изменил свой имидж. А что меня побудило к этому - расскажу после.
      Я привёл Лилю в мою комнату, и она, конечно же, сразу поняла, что комната нежилая. Всё покрыто слоем пыли, но были и другие, понятные только женщинам и разведчикам признаки. Вытряхнув простыню и одеяло, я после недолгих расспросов, положил жену отдыхать, а сам пошёл делать закупки к встрече Нового Года в комнате общежития.
      К вечеру в моей комнате уже был поставлен большой стол, составленный из моего столика, двух тумбочек и большого листа текстолита. Его покрыли бумажной скатертью, поставили пять приборов - что-то от Лены с Геной, а что-то купили. Было шампанское, вино из Грузии, коньяк и водка. Даже 'ёлка' - маленькая сосна, вырубленная мной в бору, метров за двести от общежития, тоже была.
      Деньги мне платили, по моему понятию, огромные - за что только, непонятно. Портят людей 'халявные', не заработанные ими деньги, вот и меня за пару месяцев без работы, эти деньги чуть не сгубили. Если бы их не было, то я разгружал бы уголь или перетаскивал мясные туши, а не бросился бы в пьянство и разврат.
      Но вернёмся к Новому Году: пять приборов - это для меня с Лилей, Гены с Леной и её пятнадцатилетней сестры, приехавшей из Саратова навестить родственников. Но пришлось поставить и шестой прибор - к Лене заявилась 'подшофе' Наташа и попросила не бросать её одну. Чтож, нас демонстративно познакомили Абросимовы - меня назвали Нурбеем Владимировичем, как положено - доцент с кафедры 'Теоретическая механика'. Наташа назвала себя, протянув руку для пожатия.
      Сели за стол, налили шампанского, маленький сетевой репродуктор верещал - то из Москвы, то из Куйбышева, то из Тольятти. Наконец, пробили куранты всё-таки из Москвы, мы весело чокнулись и выпили, я стал открывать штопором бутылки с вином. Наташу вдруг 'потянуло' на поэзию:
      - Воткнём же штопор в упругость пробки,
       Пусть взгляды женщин не будут робки!
       - продекламировала она, немножко гнусаво. И вдруг обратилась ко мне: 'Нури', - с просьбой налить там чего-то. Лиля мигом стрельнула в неё глазами, Лена толкнула ее под столом ногой.
       Я удивлённо спросил: - Вы меня?
      Та стала лепетать о том, что у неё в Казани был знакомый Нурбей, так его все называли Нури, и так далее: Но 'слежка' за нашим поведением уже началась. Всё это не скрылось от малолетней сестры Лены, которая с нескрываемым любопытством наблюдала за словами, многозначительными взглядами, толчками ногой, и другими полными тайного смысла действиями взрослых.
      И вдруг из репродуктора донеслась неизвестная доселе песня - 'С чего начинается Родина:' Надо сказать, что песня эта и на выдержанных людей производила сильное впечатление, а тут мы все выпившие, удалённые от любимой 'малой' родины. Кто от Москвы, кто от Тбилиси, кто от Казани, кто-то от Саратова, к тому же, некоторые были уже с изрядно подпорченными нервами. И, не выдержав нервного, и мало ещё какого напряжения, Наташа громко разрыдалась. Лена бросилась её успокаивать, а Лиля, всё поняв, бросилась энергично царапать мне лицо, успев порядком его изуродовать!
      Гена стал удерживать её за руки. Положение было критическое. Но 'спасла' его малолетняя сестра Лены. Вскочив со стула с заплаканным лицом, она патетически обратилась к присутствующим:
       - Послушайте, взрослые, я ничего не понимаю, объясните мне, пожалуйста, кто здесь кого любит?
      Этот слёзный детский призыв поставил нас на место: мы все дружно расхохотались и продолжили выпивать, простив всем всё и забыв обо всём, кроме Нового Года. Под утро пьяненькую Наташу забрали Гена с Леной. Как они улеглись там вчетвером - остаётся загадкой. Я предложил, правда, 'разбиться' на тройки, и оставить Наташу у нас, но не понимающая тольяттинских шуток Лиля, опять показала, было, когти:
      Наконец, проводив гостей, мы с женой улеглись на узенькой общежитейской кровати, и, согласно брачному кодексу, я должен был исполнить свои супружеские обязанности. Но я их всё не исполнял. На вопрос жены о причинах моего воздержания, я не скрывая, сообщил, что боюсь заразить её, не будучи уверен в своей 'стерильности'. Лиля пристально посмотрела на меня, и поняла, что перед ней стояла альтернатива - либо снова вцепиться мне в лицо, либо примириться с реальностью. Но, подумав, решила:
      - А, чёрт с ним, давай! - махнула она рукой, и я понял это, как руководство к действию.
       Назавтра я купил в аптеке ещё триста тысяч единиц бициллина, новокаин, шприц, и Лиля сама вколола мне лекарство, правда, несколько преждевременно.
      
      
       Тбилисские морозы
      
      Мы договорились вместе поехать в Тбилиси. Лиля рассказала мне про увольнение Геракла и высказала мысль, что надо бы встретиться с Трили, может он предложит мне отдел, освободившийся 'из-под' Геракла. На фоне моих неудач в Тольятти, я счёл это предложение дельным. Официально попросил отгул в счёт предстоящего отпуска, и до начала нового семестра - 7 февраля, я был свободен.
      Поехали мы через Москву поездом: было решено проверить меня на 'стерильность' в большом городе у платного врача. А такого я знал, по крайней мере, по табличке, вывешенной на бывшей улице Кирова (Мясницкой), напротив своеобразного здания ЦСУ, построенного по проекту великого Корбюзье. Табличка гласила - 'Д-р Альф, венерические заболевания'.
      Приехав в Москву, мы сразу же зашли на Мясницкую, и я, отпустив Лилю погулять, не без трепета зашёл к доктору. Альф принимал прямо в своей квартире, ассистировали ему две женщины - пожилая и молодая, думаю, что это были его жена и дочь. Очереди не было, и я сразу прошёл в кабинет. Доктор оказался худющим стариком лет под восемьдесят, почти слепым, но страшным матюгальщиком. Пациентов своих он называл на 'ты', и говорил с ними сплошным матом, видимо те лучшего обращения и не заслуживали.
      Я обрисовал ему симптомы моей болезни, но он прервал меня, как только я начал.
      - Всё ясно - гоноррея! Лечился ли как нибудь?
       Я, смакую подробности, описал, как мы сперва разводили бициллин водой из чайника на блюдечке, а получившуюся кашу пытались вколоть в 'мягкое место'. Ну, и как потом всё-таки вкололи миллион бициллина с новокаином, под обильный гарнир водки. Ну, и про заключительный укол в триста тысяч.
      Доктор Альф прерывал мой рассказ такими матерными восклицаниями, что в комнату даже заглянула пожилая женщина и спросила, всё ли у нас в порядке. Альф отдышался и констатировал: 'в общем, всё правильно, хотя могли оба и подохнуть!'
       - Завтра с ночи задержи мочу, а утром пораньше приезжай ко мне. Постарайся водку не пить или пить поменьше!
      Остановились мы с Лилей у дяди - он поместил нас в своей художественной мастерской, которую ему недавно выделили. Это была маленькая однокомнатная квартира гостиничного типа, без кухни, но с туалетом и умывальником. Там оказалось очень удобно, так как мы были одни.
      Водку я всё равно выпил, но, тем не менее, мочу задержал. Утром, часов в восемь, едва удерживаясь от 'протекания', я сел в такси и примчался к Альфу. На каждом ухабе, не в силах удержать, часть мочи я всё-таки терял. Сдерживаясь из последних сил, я поднялся-таки к Альфу и позвонил в квартиру. Дверь мне открыли, но к своему ужасу, я увидел в коридоре очередь из трёх человек. Понимая, что не удержу своей ноши, я попросил доложить, что пришёл больной с переполненным мочевым пузырём.
      Альф принял меня без очереди. Подвёл к умывальнику и приказал наполнить по очереди три пробирки - в начале, в середине, и в конце процесса. Кажется, до этого он сделал мне массаж предстательной железы, надев резиновый напаличник и приговаривая: 'Это моя работа!'.
      Альф выписал мне направление в лабораторию (которая почему-то оказалась на первом этаже прямо в доме, где жил доктор), сослепу переходя ручкой с бланка на клеёнчатую скатерть стола. А я в это время поинтересовался, почему он просит больных помочиться в умывальник, хотя рядом стоял унитаз.
      - Ты что, с деревни приехал? - Альф даже оторвался от писанины, - где ты видел, чтобы мужики в унитаз писали? Если есть умывальник, то мужик, если, конечно, он не дурной, всегда писает туда. Во-первых, не обмочит всё вокруг, а во-вторых, тут же подмоется, не отходя от 'кассы'!
      Альф вручил мне три пробирки, направление, взял деньги (не помню уже сколько, но немного), и сказал:
       - Если всё в порядке - иди домой и впредь веди себя умнее, если нет - зайдёшь ко мне снова!
      Ёжась от стыда, я понёс пробирки в лабораторию. Подойдя к окошечку, я не обнаружил там приёмщицы, и робко, жалобным голосом попросил позвать её.
      - Маня, тебя тут опять сифилитик от Альфа спрашивает! - с нескрываемым презрением прокричала, кажется, уборщица.
      Не торопясь и изобразив губами 'куриную гузку', Маня брезгливо приняла у меня пробирки и направление.
      - Завтра зайдите за результатом! - бросила она мне, и уже обращаясь к товаркам, продолжила - этот Альф совсем ослеп от старости - гляди, как он заполнил направление!
      Весь день я нервничал, даже пошли в кино, чтобы отвлечься, а вечером зашли к дяде. Я рассказал ему о том, какова жизнь в Тольятти, как там хорошо и перспективно. Чувствуя, что я привираю, дядя ворчливо спросил, ужалив меня в самое сердце:
       - Следующим, какой город будет - может Сыктывкар?
      Утром я, дрожа от нетерпения, зашёл в лабораторию и назвал свою фамилию, прибавив: 'от Альфа'.
      Маня вынесла результат анализа и передала бумажку мне в руки, как мне показалось, с уважением:
      - Гонококков не обнаружено! - доброжелательно сказала она. Я бережно принял от неё бумажку, вежливо поблагодарил, и, выпячивая грудь от гордости, вышел из лаборатории.
      - А ну, попробуйте назвать меня сифилитиком, и узнаете, что я ещё и мастер спорта по штанге! - бросал я немой вызов прохожим, но они бежали по своим делам, не обращая на меня никакого внимания. Справку же я заботливо сложил в паспорт, чтобы не потерять.
      Вечером того же дня мы выехали в Тбилиси. А, уже подъезжая туда, мы были поражены, как видами из окон, так и разговорами, о том, что в Восточной Грузии небывалые морозы. Ночью было 22 градуса, такого не помнит никто! В городе, где преимущественно печное отопление, а топлива-то и в помине нет! Это вам не Шахты, где уголь рассыпан по улицам, а в домах всё равно мороз!
      Воздушные линии электропередач, не рассчитанные на такие морозы, порвались от перенатяжения. Вода в трубах замёрзла и разорвала их. Дома температура в комнатах - минус 5 градусов!
       Я сбегал в керосиновую лавку и принёс два бидона керосина. Достали из подвала старую печку-'буржуйку', вывели трубу в вентиляционный люк, и топили 'буржуйку' керосином, сидя всё время перед печкой и заливая туда керосин кружкой по мере выгорания. Детей отправили к родителям жены - у них был собственный дом на окраине Тбилиси с печью и дровами.
      Днём я всё-таки сбегал к Трили на приём.
      - Ра гатсухебс, бичо? ('Что беспокоит, мальчик?') - псевдоласково спросил он меня при встрече.
      Я рассказал, что, приехав в Тбилиси на несколько дней, не мог не нанести визита вежливости своему учителю:
      Трили без интереса выслушал меня, задал для приличия ещё пару вопросов бытового плана, спросил про погоду в Тольятти. Я, не без ехидства, отвечал, что погода и температура там - такие же, как сейчас в Тбилиси. Но в домах почему-то тепло и идёт горячая вода.
      Так мы расстались и больше не виделись. Потом я узнал, что как Трили рассчитывал, так и вышло. На очередных выборах его забаллотировали в вице-президенты, и он, как и предполагал, вернулся в институт директором. 'Малахольный' Самсончик получил пинок под зад, Авель остался заместителем директора. Умер Тициан Тицианович вовремя, не дожив до войны, разрушения экономики и науки Грузии.
       Пару слов о моём приятеле Маникашвили. После того, как его уволили уже из Комитета по науке, он опять запил и загулял. Вот тут-то сбылась вторая часть моего проклятья, которое слышали десятки людей. Первая его часть, если помните, состояла в том, что Геракла выгонят с работы через три месяца после моего ухода из института - и это сбылось даже на десять дней раньше предсказанного. Вторая же часть заключалась в том, что Геракл должен 'потерять' один глаз после того, как его выгонят с работы.
      И вот, в пьяной драке во время загула, Геракл и 'потерял' один глаз. Ну, не в буквальном смысле слова 'потерял' - выпал он, скажем так, сам собой из глазницы, и поминай, как звали, а выбили ему его приятели-драчуны. Пришлось вставлять стеклянный. Научный коллектив НИИММПМ был в шоке - проклятия опального абхаза сбываются, надо спасать Геракла - бывший 'свой', всё-таки!
      И вот несколько человек из НИИММПМ приезжают в Тольятти (это уже поздней весной 1968 года). Находят меня в политехническом и зовут выпить - давно, мол, не виделись, приехали, дескать, по делам на строящийся завод и нашли тебя. А выражения лиц у всех - странные. Ну, пошёл я с ними в гостиницу, выпили немного, а они как хором вскричат:
      - Слуши, прасти Геракли, сними с него твои проклиати!
      И рассказали о последовательном исполнении проклятий. Я пытаюсь всё обратить в шутку - не выходит, они продолжают требовать: 'сними, да сними с него проклиати!'.
      Ну, тогда я, как бы всерьёз, сделав страшное лицо и подняв руку вверх, провозгласил: 'Снимаю моё проклятие! Больше Геракла не будут выгонять с работы, если только не на пенсию, и больше не будет он 'терять' своего, уже единственного глаза!'.
      Компания осталась довольной, и мы, выпив ещё, расстались.
      И, надо бы сказать о последней моей встрече с Гераклом, которая состоялась в середине 80-х годов в Сухуми.
      Я каждое лето навещал свою маму, которая в 80-х годах переехала жить в Сухуми. Помню, я очень тосковал и скучал в этом городе. Приятелей у меня там не было, подруг тоже. Вот и бродил вечерами по набережной Руставели, бесцельно рассматривая прохожих. И вдруг среди толпы я замечаю моего 'заклятого друга' Геракла. Весь седой, обрюзгший пожилой человек, но как я могу забыть его - он мой благодетель - из-за него я так удачно уехал из Грузии.
      Я уже жил и работал в Москве и благодаря участию в популярной телепередаче 'Это вы можете' меня узнавали не только на улицах Москвы, но и в неосвещённых общественных туалетах Сухума. Поясняю - захожу как-то в сухумский туалет, а там кромешная темнота. Ну, я и матюгнулся изощрённо, пытаясь пристроиться к стенке. А тут голос от кого-то, сидящего сбоку: 'Профессор Гулиа, передача 'Это вы можете', узнал по голосу!'. Я так и рванул из туалета, даже не выполнив до конца своего дела.
      - Батоно Геракл, - неуверенно позвал я, - ты ли это?
      Он узнал меня, несмотря на бороду, мы обнялись, и я пригласил его к себе домой - выпить за встречу. Жила мама почти прямо у моря, пять минут хода от набережной. Мы зашли ко мне, мама была хорошо знакома с Гераклом - мы часто выпивали у меня дома в Тбилиси. Она быстро организовала закуску, чача была, и мы выпили с Гераклом основательно. А он всё старался у меня выпытать, знаю ли я про то, что он одноглазый.
      - Посмотри мне в лицо, - говорит, - находишь ли ты в нём изменения?
      Глаз стеклянный так и смотрит вбок, но я делаю вид, что не замечаю этого.
      - Да поседел сильно, - говорю я, - а больше ничего не замечаю!
      Он начинает плести что-то про КГБ, дескать, охотились за ним, пытались убить - базу подводит под отсутствие глаза, стыдно ему, что глаз в пьяной драке выбили. Ну и решил я над ним подшутить по сценарию грузинского писателя Нодара Думбадзе.
      Мама постелила Гераклу постель в свободной комнате, он ложится, сильно выпивши, а я ему чашку с водой приношу.
      - Я не пью воды ночью! - гордо отказывается от чашки Геракл.
      - Да нет, батоно Геракл, это чтобы глаз положить! А то опять потеряешь и скажешь, что Нурбей виноват!
      Что с ним было - это и истерика и неистовство вместе! Я же поддаю ему под дых и приговариваю: 'Не делай гадости людям - глаза будут целее!' Поддаю по рёбрам: 'Не присваивай чужой работы - рёбра будут целее!' Наконец, положил его, побитого, на постель, и он заснул. Утром же я сделал вид обиженного:
      - Ну и драчун же ты, батоно Геракл! Никак не мог тебя спать уложить - то ты под дых мне дашь, то кулаком по рёбрам - раньше ты, выпивши, смирнее был. Пришлось тебя силой укладывать! А про глаз - ни слова! Поднялся бедный побитый Геракл с постели, налил я нам по рюмочке опохмелиться, и расстались мы. Даже не знаю, жив ли он сейчас или нет.
      В конце января я вылетел самолётом в Тольятти, твёрдо решив закончить беспутную жизнь и завоевать себе утерянное реноме. Поэтому с Наташей я и не встретился. По правде говоря, перестала она меня интересовать как женщина. Возвращаясь в Тольятти, я поймал себя на том, что всё чаще думаю о подруге Лены - 'иностранке' Тамаре. То ли потому, что у меня уже была 'англичанка' Тамара, и любовь с ней прекратилась на полпути, не получив логического завершения. То ли потому, что имя 'Тамара' уже начало производить на меня своё магическое действие, продолжающееся всю жизнь. То ли дали знать реальная красота и женственность Тамары, мимо которых пройти было уж никак нельзя:
      
       Встреча с идеалом
      
      На кафедре я переписал своё расписание занятий - у меня был огромный поток, что-то около восьми групп или двухсот человек автомобильного факультета и несколько групп семинаров. Седьмого февраля кончились студенческие каникулы и начались занятия. Я стал готовиться к лекциям и с ужасом понял, что не могу запомнить наизусть выводы всех формул. Поэтому я писал для себя сокращённый конспект с формулами, куда решил заглядывать во время чтения лекций.
      Меня вдохновлял при этом анекдотичный случай, происшедший в военном учебном заведении - Академии бронетанковых войск им. Сталина (теперь имени кого-то другого) в 50-х годах прошлого века. Вновь назначенный начальник академии, маршал бронетанковых войск Бабаджанян Амазасп Христофорович посещает лекции преподавателей. И один из них - опытный профессор (по академическим канонам - старший преподаватель), решил 'выпендриться' перед маршалом, и блестяще прочёл трудную лекцию, ни разу не заглядывая в конспект. После лекции его тут же вызвал маршал и учинил разнос:
      - Что написано в объявлении на аудитории: 'Лекцию читает преподаватель такой-то'. А вы что делали - говорили наизусть? Выговор вам за это, и на будущее приказываю - лекции читать, а не выдумывать отсебятины!
      Вот если кто-нибудь меня спросит, почему я заглядываю в конспект, то я ему и отвечу, что лекцию положено читать, а не говорить наизусть 'отсебятину'. Так, дескать, еще маршал Бабаджанян велел.
      Наташа, видимо, не знала о моём приезде и не объявлялась. Зато я попросил Лену познакомить меня с Тамарой: 'Хочу начать новую - культурную жизнь и общаться с культурными людьми!'. Лена напомнила мне о том, что я женат, но познакомить согласилась.
       - Тем более, что Тамара постоянно интересуется тобой и спрашивает про тебя. Твой 'союз' с Летуновой просто бесит её: - Такой человек, - говорит, - и связался с этой пьянчужкой!
      И вот однажды Лена находит меня на кафедре и радостно сообщает, что сегодня Тамара после занятий зайдёт к ней с Геной в гости. Я купил бутылку шампанского, подровнял перед зеркалом бороду, надел костюм с галстуком. Как раз сегодня было 23 февраля - мужской праздник, который пока ещё выходным не назначался. Лена дала мне условный знак - удар по батарее отопления, и я спустился вниз.
      Тамара уже сидела за столом и с любопытством глядела на меня. Я знал, что она преподаёт немецкий, и, поклонившись, сказал:
      - Гутэн абент! ('Добрый вечер!').
      Тамара широко раскрыв глаза, быстро спросила:
      - Шпрэхен зи дойч? ('Вы говорите по-немецки?').
      Я, улыбнувшис