Гулиа Нурбей Владимирович
Императив Любви (записки жизнелюба)

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 2, последний от 01/12/2009.
  • © Copyright Гулиа Нурбей Владимирович (gulia_nurbei@mail.ru)
  • Обновлено: 26/08/2009. 516k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Иллюстрации/приложения: 1 штук.
  • Оценка: 7.00*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Серьёзная, но юмористически изложенная, смесь приключений, любви, секса - традиционного и не очень, философии, теологии, бизнеса, и даже научной фантастики, рассказанная изрядно поднаторевшим во всех перечисленных вопросах автором - (жизнелюбом).

  •    ИМПЕРАТИВ ЛЮБВИ
      
       (записки жизнелюба)
      
      
       Аннотация
      
       Серьёзная, но юмористически изложенная, смесь приключений, любви, секса - традиционного и не очень, философии, теологии, бизнеса, и даже научной фантастики, рассказанная изрядно поднаторевшим во всех перечисленных вопросах автором - 'жизнелюбом'.
      
      
      
       Об этой книге
      
       Это произведение вполне можно было бы считать философским, судя хотя бы по его названию. Императив - это безусловное требование, в данном случае ставящее любовь выше всего остального в жизни. Любовь не биологическую, предназначенную только для размножения, но и не платоническую, далёкую от секса, как, например, любовь Петрарки к Лауре.
       Книга имеет подзаголовок - 'записки жизнелюба'. В данном случае - это записки реального 'жизнелюба' - доктора наук, профессора, литератора с явно выраженным сексуально-философским уклоном. Жизненный опыт автора - знатока не только любви в её разнообразных формах и секса в таком же 'ассортименте', но и естественных наук, а также философии, религий и теологии - позволил ему создать произведение, уникальное по жанру и охвату жизни.
       По своей сути - это повествование о молодых друзьях автора, ищущих главный смысл жизни в любви, в самом глубоком и интимном её смысле. И, несмотря на то, что они - вполне успешные в науке и бизнесе, материально обеспеченные люди, любовь они предпочитают всему остальному на свете. Любовь не всегда вполне традиционную, но вопреки устоявшимся заскорузлым мнениям, как это выясняется в ходе философского и теологического анализа, вполне нравственную и соответствующую современной морали.
       Герои книги - люди сильные, уверенные в своей правоте, подкрепленной философскими доводами их друга - ученого-'жизнелюба', делают решительный выбор в пользу любви - какой бы она ни показалась окружающим. Императив любви - вот главный закон, по которому живут эти люди, сея вокруг себя успех, радость и добро. Это - люди толерантного цивилизованного будущего, уверенно завоёвывающего весь просвещенный мир!
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       Нет сокровищ драгоценней,
       Чем сокровища любви!
       Вахтанг Шестой, царь и поэт грузинский,
       эмигрировавший в Россию
      
      
      
      
      
      
      
       К читателю
      
      Опять про любовь, да теперь ещё и про какой-то 'императив'! Не иначе, о сексе опять! Что, писать больше не о чем? Автор-то - учёный, доктор наук, профессор, академик даже - ну и писал бы о своей науке. Физике там, механике, машинах разных. А то - и он в секс подался! И ещё - записки 'жизнелюба'! Знаем мы этих жизнелюбов - на поверку все они оказываются старыми развратниками! - проворчит, наверное, критически настроенный читатель, скорее даже читательница, - да как такого к студентам только можно допускать!
      Пишу, дорогой читатель, пишу книги и о физике, и о механике, и о машинах. Может быть, они тебе и попадались, но ты, наверное, не обратил на них внимания. Но хочется и про любовь тоже, что поделаешь - все мы люди, все мы человеки. Грешил и я, бывало, получал за это по шее и от Бога и от людей, чаще всего грешивших вместе со мной, но выжил. Более того, стал моралистом, говорят, даже нудноватым. Одним словом - жизнелюбом, или как вы правильно заметили - старым развратником.
      Но не у всех так получается. Меня-то Бог вовремя останавливал, устраивая страшилки - то с негритянкой, то со спидофобией, о чём я уже писал в своих предыдущих книгах. Вот я и угомонился. Понял своевременно и правильно слова царя Вахтанга Шестого, упомянутого уже в эпиграфе: 'Все дела свои земные совершайте, люди, с Богом!'. А другим, совершавшим свои земные дела без Бога, Создатель почему-то даёт возможность погрешить вволю, уготавливая за это и наказание адекватное. Чаще всего ещё до Страшного Суда. Читали, небось, Достоевского 'Преступление и наказание'? Что, так и не смогли дочитать до конца, сон сморил?
      Так вот, отсюда и цель моей книги. Попытаться рассказать про любовь, про её императив, или безусловное требование, в основном, духовно-сексуального характера, да так, чтобы при чтении кофе литрами пить не приходилось. И сюжеты не из головы планировать, а брать из жизни - из своих знакомых и друзей, да и про себя, грешного, не забывать. 'Жизнь, товарищи, богаче всяческих планов!' - сказал как-то один из вождей нашего народа и, как всегда, оказался прав!
      А теперь ближе к сути дела. Что такое любовь, судари мои? Это, говоря, современным светским языком, чувство постоянного присутствия. А что же такое секс, сударыни мои? Ничего подобного, как вам ни стыдно! Это всего лишь совокупность психических реакций, переживаний и поступков, связанных с половой жизнью человека. А о чём вы подумали - это уже и есть грех! Так вот, секс бывает и праведным (со своим законным супругом, например, в благопристойной позиции и обязательно при погашенном освещении!) и грешным. А о грешном сексе так просто не скажешь, тут нужно искусство! И, к сожалению, считается, что этот грешный секс, является своего рода преступлением против нравственности и влечёт за собой наказание. Вернее, что по своей сути и парадоксально, он сам по себе - одновременно и преступление и наказание. Конечно, если 'автор' этого секса не животное, может даже такое милое, как кошечка или собачка, а человек, может даже и не такой нравственный, как Иммануил Кант. Вот и совокупляются эти кошечки и собачки со своими родителями и детишками, и в ус себе не дуют! А человек, даже матёрый преступник (если, конечно, он не из психушки!) не должен этого делать. По крайней мере, с полным удовольствием, без душевных мук и сомнений, которые сами по себе и являются образцовым наказанием! А если эти муки - всего лишь миф, то надо ли так убиваться, и не главнее ли и сильнее всего - сама любовь?
      Так вот, судари мои и сударыни, вкратце резюме или расшифровка замысла моего вам повествования, далеко, далеко не полная!
      И последнее. Мой дедушка - Дмитрий Гулиа - поэт, писатель, между прочим, создатель письменности абхазов, настоятельно советовал молодым писателям: 'Писать нужно чуть покороче. И чуть повеселее!' Клянусь, что я старался во всём следовать советам моего великого дедушки!
      Итак, начинаю повествование с истории, которую поведал мне главный герой книги, мой молодой друг Николай, или попросту Ник. Рассказ Ника должен прибавить вам настроения, столь необходимого для прочтения всей книги.
      
       Ваш - Жизнелюб
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       1. Праздник потерянной невинности
      
      
      Всё началось с того, что моя жена Вера Ивановна загорелась идеей заиметь домработницу. Я, конечно же, был против.
      - Прочти Зощенко: там в коммуналках жили, а прислугу всё ж таки имели! Чем мы хуже - квартира отдельная, четырёхкомнатная; маленькая комнатка, кстати, как раз для прислуги и предназначенная - есть. Это в которой мама-то жила, - пояснила мне жена, чтобы я вдруг не перепутал с моим кабинетом, спальней или зимним садом - гордостью Веры Ивановны.
      - Да на черта нам чужая баба дома, - возражал я, - мешаться будет под ногами! Если она пожилая - от старух-подруг спасу не будет, молодая - хахалей начнёт водить!
      - А вот и не начнет! - уверенно провозгласила жена, как-то озорно посмотрев на меня, - это я гарантирую! А девку я уже подобрала - молодая, только школу закончила, красивая, скромная! Из наших, тамбовских - Манина дочка Саша. Помнишь, когда мы там в пригородном лесу отдыхали, ты даже тогда за Машкой пытался приударить! Девка страсть как хочет в Москву, а тем более к нам - родня всё-таки, своя кровь!
      Я понял, что спорить с женой бесполезно, выиграть эти споры мне ещё никогда не удавалось. Вера была дочерью известного генерала, уже покойного, тоже из тамбовских. Квартиру ему ещё в советские времена дали в Москве - старинную, на Чистых Прудах, до революции, говорят, её тоже генерал занимал. А я приехал к жене примаком, теперь считается, что из-за границы, а тогда из Грузии, из её столицы Тбилиси. Учился в институте МИСИС в Москве, где и познакомился с Верой; затем аспирантура, докторантура... А теперь я - сорокалетний доктор наук, профессор, завкафедрой, консультант ряда зарубежных, да и наших родных - российских фирм. Деньги, вроде, есть, да я их и не вижу - всё перевёл на счёт жены, вот она хозяйством и занимается. Хотя какое там хозяйство - живём вдвоём, детей нет - Вера родить не может, а приёмных брать не хотим. Ем я что попало, пью, правда, разборчиво - ещё с грузинских времён привычка к хорошим винам осталась.
      Ещё, по меньшей мере, одна осталась у меня характерная грузинская привычка, хотя сам я русский, ну, может быть, на самую чуточку еврей - по носу, говорят, заметно. Вот эта-то характерная грузинская привычка и явилась, как выяснилось, затравкой всех этих затей с домработницей, но пока я об этом и не подозревал.
      Жена моя уже несколько лет нигде не работала, но занята была до чрезвычайности. Прежде всего - автомобиль. По роду моей научной деятельности я хорошо знал автомобили, и поэтому вполне обоснованно безумно их боялся. А Вера без автомобиля, или как она выражалась - 'машины', просто жить не могла. В её любимую баню - на машине, в косметические кабинеты - на машине, в спортзал - на машине. Не говоря уже о разных магазинах, рынках, подругах, даче и т.д. и т.п. Я не раз объяснял Вере, что называть автомобиль машиной - неинтеллигентно, ведь машина - она и стиральная, и швейная, и ушедшая в небытие пишущая, а привычнее всего машина - это станок, для самых технически развитых англо-говорящих стран, например.
      Но моя Вера была не тем человеком, которого можно переубедить - автомобиль так и остался машиной, а вопрос о домработнице был оперативно разрешён незадолго до моего отпуска, который я, хоть и урывками, но проводил на нашей подмосковной даче. И вот пока Вера с молоденькой Сашей собирали и упаковывали вещи для вывоза на дачу, я подробно рассмотрел нашу домработницу и, надо сказать, осмотром остался доволен.
      Стройная среднего роста девушка с правильными чертами лица, светло-голубыми глазами, белой кожей и толстой светло-русой косой до пояса, она представляла наиболее любимый мной тип русской женщины, генетически не затронутый нашествием Золотой Орды. Она деловито помогала Вере, стоя рядом со мной, но, почти не поднимая на меня взора, что мне было не так уж приятно. Я на любительском уровне занимался бодибилдингом, и мне очень льстило, когда хвалили мою фигуру. Но Саша так и не взглянула на меня, и я разочарованно ушёл к себе в кабинет.
      По прибытии на дачу Вера первым делом решила заняться своей любимой баней. Саша помогала ей, и банька быстро была готова. Дамы забрали с собой любимые Верины дубовые веники, и скоро послышались хлёсткие удары, сопровождаемые восхищёнными, почти сексуальными возгласами. Дамы, как минимум, Вера, угостились в баньке чаем с чем-то покрепче, и когда жена требовательно позвала меня в предбанник, зелёные глаза её так и горели озорством. Дамы, закутанные в полотенца, сидели на широкой покрытой белой простынёй тахте и пили что-то из широких пиал. Судя по недопитой бутылке коньяка на столе, состав напитка был предсказуем. Я сел напротив них и приготовился слушать. Вера с весёлым бесстыдством глядела мне прямо в глаза, а смущённая Саша сидела вся розовая с опущенными ресницами.
      - А теперь, Ника, - Вера так называла меня, - наступил твой черёд попариться. Саша - подруга моя - поможет тебе, похлещет веничком, она обещала во всём помогать мне, а не только в стирке и уборке!
      - Во всём, во всём? - задал я Саше провокационный вопрос, и она утвердительно кивнула, зардевшись и потупившись ещё сильнее.
      - А что, - завелась Вера, - сам рассказывал, как ты с твоим другом Сашей постоянно ходил в Германии в общую баню и тебе там очень нравилось. И даже говорил, что вы случайно заперлись там в отдельной душевой и вас отпирали работники бани. А уверена ли я в том, что Саша был твоим другом, а не подругой - имя-то обоеполое. Вот и она - Вера кивнула на подругу - тоже Саша, однако девочка! Да и с душевой вопрос - вовремя ли вас там отперли? - Вера заводилась всё больше, наверное, перебрала своего напитка.
      - Хорошо, - решился я, - я всегда выполняю то, что приказывает мне любимая жена, так что, Саша, нам не увернуться. Оправдаем же доверие нашей Веруни!
      Вера выпорхнула из предбанника, а я пересел на её место рядом с Сашей. Я подсунул руку под полотенце, которым была обмотана девушка, и обнял её за спину. Великолепная, изящно сужающаяся к талии, слегка прогнутая внутрь спина, плавно переходила двумя валиками поясничных мышц в выпуклые и расширяющиеся вбок мышцы ягодичные. Простите мне эти перечисления мышц и анатомических особенностей - но я ведь бодибилдер, хотя и любитель! А между упомянутыми упругими и гладкими ягодицами, снабжёнными в зоне крестца особыми премилыми ямочками (которые, говорят, Господь создал специально для постановки туда больших пальцев мужских рук в определённой позиции), поясничная ложбинка плавно сужаясь, превращалась в некое подобие ущелья - ущелья любви и страсти, я бы так выразился. И вот я, медленно скользя ладонью по Сашиной пояснице вниз, осторожно запускаю палец в это слегка влажное ущелье страсти, как Сашино 'Ой!' прервало моё движение, и я вынул руку.
      - Саша, это 'Ой!' - что означает: 'Ой, хорошо!' или 'Ой, плохо!'? - тихо спросил я.
      - Ой, хорошо! - едва слышно ответила Саша и наклонила голову, почти положив её на стол. Тогда я нежно взял её головку за виски и повернул лицом к себе. Саша пристально, почти не мигая, серьёзно смотрела мне в глаза. Я понял этот взгляд (доктор наук, всё-таки!), и сдвинул наши лица - нос к носу. Потёршись своим русско-еврейским носом о чудесный точёный мраморный носик Саши, я осторожно провёл кончиком языка по её губам, как бы пытаясь раздвинуть их. Саша, не переставая пристально и серьёзно смотреть мне в глаза, быстро раскрыла ротик и резко, но не больно куснула меня за кончик языка. А затем, помедлив маленько, лизнула меня в губы, ласково вынудив приоткрыть их. Сашин юркий язычок проник ко мне, если так можно выразиться, в 'предбанник' рта, и быстро, как маленькая мышка, обшарил все доступные поверхности. Тогда и я, грубо говоря, запустил свой, по сравнению с Сашиным, язычище, в её ротик, причём не ограничился одним его предбанником, правда, не достигая миндалин, во избежание известных негативных реакций. В какой-то момент я быстро отодвинул своё лицо от Сашиного и успел увидеть её ангельский остренький розовый язычок между идеальными фарфоровыми (в переносном, конечно, смысле!) зубками, в свою очередь обрамлёнными прелестными пухлыми юными устами. Я быстро прикрыл глаза, чтобы, с одной стороны, не потерять сознания от такого чудесного видения, а с другой - вдруг случайно и преждевременно не исчерпать свою мужскую силу.
      Посчитав, что сидя на тахте, мы ничего более толкового совершить не сможем, я стал осторожно и ласково валить Сашу на спину, одновременно распеленовывая её от полотенец. Меня порадовало то, что Саша, как могла, снизу помогала раздеваться и мне, стягивая что-то через голову, а кое-что и в обратном направлении. И, наконец, мы оказались лежащими на тахте в самой благопристойной позе, рекомендованной даже церковными литературными источниками - 'жена лежит на спине, а муж на ней, обернувшись к жене лицом'. Всё точно, всё корректно, ни к чему не подкопаешься! Но не радуйся, читатель, ничего из того, что ты сейчас предвкушаешь, не совершится. Вернее совершится, но далеко не сразу!
      Оказавшись в такой благопристойной позиции на моей Саше, я стал медленно сползать вниз, точнее не вниз, а в направлении от её головы к её ногам. Я нежно целовал и облизывал её подбородочек, запоминая языком каждый божественный его изгиб и переход к поистине шёлковой шейке. Как хороша молодость, именно та молодость, когда кожа переходит от отроческой шершавости, пупырчатости или сухости, к единственному её упруго-сексуальному состоянию, которое, к великому, великому сожалению, позже сменяется дряблостью, морщинистостью, а то и состоянием, простите, отваренной и вынутой из компота груши!
      Саша, кожа которой была именно в отмеченном молодом упруго-сексуальном состоянии, поднимала подбородочек кверху, вытягивая шейку, как ласковая киска, когда начинаешь почесывать ей это место. Я целовал Сашину шейку нежно и осторожно, прекрасно осознавая, какие метки может оставить там неосторожный поцелуй. Кончиком языка я отчётливо ощущал биение её пульса на её обеих carotis interna (сонных артериях внутренних - питающих кровью мозг), как sinistra (левой), так и dextra (правой), помещая кончик моего языка в углубления справа и слева от Сашиной гортани и слегка нажимая им на кожу. Подумать только, ведь если нажать на эти пульсирующие точки немного сильнее, то кровь перестанет поступать в мозг и человек в долю минуты потеряет сознание, а если не отпустить эти точки, то и жизнь. Такая смерть самая приятная из насильственных, но, несмотря на это - девушки и дамы, не позволяйте непроверенным и подозрительным лицам не только целовать, но и трогать области ваших сонных артерий, особенно внутренних, питающих мозг! Ещё раз прошу прощения за анатомизмы и латинизмы!
      Между тем, голова моя продвигалась всё ниже и ниже, и нос мой попал в очаровательную выемку в самом основании Сашиной шеи, где расположена таинственная вилочковая железа, иначе называемая тимусом, заведующая всем иммунитетом человека. Нежно поцеловав эту таинственную железу в очаровательной выемке, сексуально называемой ярёмной ямочкой, я обеспокоился некоторой припухлостью Сашиного тимуса. Но потом вспомнил, что именно в период полового созревания эта железа увеличивается почти вдвое, что придало мне ещё большее либидо.
      Я опустился ещё ниже, и губы мои оказались в одной из самых прекрасных на женском теле ложбинок - ложбинке между грудями. Оказавшись на мгновение в положении буриданова осла, я какой-то миг выбирал - к какой из грудей приступать раньше - к правой или левой, отметив про себя, что соски каждой из них - розовые и уже набухшие - привлекали меня почти одинаково одуряюще. Не желая разделить судьбу глупого буриданова создания, я сперва пытался соединить столь вожделенные соски вместе, чтобы насладиться ими одновременно. Но груди моей сладостной Дульцинеи - Саши оказались столь тугими, что, несмотря на их немалые размеры, приблизить соски друг к другу на достаточное для моего рта расстояние, без членовредительства оказалось невозможным. Поэтому, мысленно кинув жребий, я начал с правой.
      Если быть полностью честным, то эта грудь была правой по отношению ко мне, т.е. на стороне моей правой руки, ласково, но жадно ухватившей эту вожделенную часть Сашиного тела; для самой Саши эта грудь, естественно, была левой, той, которая поближе к сердцу. Положив ухо на эту прелестную грудку, я явственно ощущал быстрые, я бы сказал, тахикардически быстрые удары любимого сердечка. Но вскоре я оставил это занятие - я хоть и доктор, но не кардиолог же, а совсем по другой части. И потом, я, даже не будучи кардиологом, отлично понимал причину этой тахикардии.
      Поэтому, временно позабыв про кардиологию, я обхватил губами розовый пухлый и твёрдый сосок левой грудки моей юной фемины и начал методично и нежно его посасывать, причём совсем не с той целью, с которой делает это младенец.
      Здесь я немного отвлекусь, чтобы вспомнить поистине жестокие садистические случаи, когда взрослые мужики с сексуальным наслаждением сосали грудь женщин именно с той целью, с которой это делает младенец. В городе Тольятти, где я часто бывал, у меня были знакомые мужики, которые забавлялись тем, что за деньги предлагали проституткам делать себе коньячные уколы в молочные железы, а потом отсасывали этот коньяк, подобно тому, как младенец отсасывает молоко матери. С той только разницей, что большинство женщин, зарабатывавших деньги таким образом, параллельно зарабатывали и рак молочной железы.
      Но, чур меня и мою милую Сашу от чего-нибудь подобного! Покончив с левой, я приступил к правой её грудке, и хотя откуда-то знал или слышал, что у одной и той же женщины редко бывают совершенно одинаковые груди, не заметил между ними никакой разницы. Я переходил от правой к левой груди моей девушки достаточное количество раз, пока она не задышала часто-часто и не начала совершать совершенно определённые телодвижения и подтягивать меня на себя повыше. Но я хитро улыбнулся Саше и тихо прошептал: 'Потерпи, уже скоро!'
      Затем я опустился ещё ниже (не подумайте дурного - по телу Саши!), и оказался лицом к лицу, если можно так выразиться, с её пупком.
      Разные бывают пупки у женщин. Когда говорят о женских пупках, я постоянно вспоминаю о поселении на одном из северных российских островов под названием 'Дунькин пуп'. Это в тех же районах где Маточкин шар, Канин нос и прочие экзотические географические названия. Сказывают, что там жила некая красавица Дунька, обладавшая столь замечательным пупком, что в него вмещался целый штоф водки. В положении самой Дуньки лёжа, разумеется. Клали голую бедолагу-Дуньку купцы на стол на спину, она втягивала живот, и заливали они ей в пупок водку. А затем пристраивались поудобнее и отсасывали эту водку губами. В отличие от садистических уколов коньяком в молочные железы, никакого вреда весёлой красавице Дуньке эти опыты не приносили, ну а смеху было много. Могу уверить, что и удовольствия, потому что я не преминул, с согласия Саши, конечно, залить в её изящнейший, как у Венеры Милосской, пупочек чуточку коньяку из початой бутылки на столе (с напёрсток или два, не более!), и с превеликим удовольствием высосал его оттуда. Прелесть! Кто не ощущал этого - советую, попробуйте непременно!
      Но пришло время мне спускаться ещё ниже, а ведь ниже - у баб сами знаете что! Позвольте, позвольте, а что может там находиться плохого? Что может быть у молодой красивой девушки плохого вообще, а тем более там, где у неё расположено самое хорошее, самое сладкое и самое вожделенное место, для мужчины, по крайней мере? Но бывалые люди говорят, что к десерту надо приступать в самом конце еды, а до конца я ещё не дошёл.
      Что является геометрическим концом человека, девушки, к примеру, если начинать с головы? Видимо, ноги. Вот и я, соскальзывая лицом всё ниже и ниже по телу Саши, лишь на секунду задержался у самого заветного места, чтобы поцеловать нежнейшие и пахнущие самым сексуальным ароматом волоски, и заодно убедиться, что Саша - блондинка не крашеная, а самая что ни на есть натуральная! Задержавшись на секунду, я поскользил ещё вниз, целуя великолепной формы бёдра, а правильнее - четырёхглавые мышцы или квадрицепсы бедер (опять же, простите за анатомизмы!) моей Саши. А коленки! О них можно писать тома - о женских коленках! Кто-то говорит, что у женщин должны быть мужские коленки - они, дескать, красивее. Другие говорят, что коленки должны быть круглыми, третьи - что гладкими. Я же считаю, что женские коленки должны быть именно такими, как у Саши, и никакими другими - нежными, округлой формы, подвижными и гладкими!
      Ниже - голени и икры Артемиды; в пригородном лесу Саше приходилось, видно, немало побегать. А может, она и спортом занималась. А стопы у Саши - загляденье! Говорят, что стопы женщин - это более грубое повторение рук. Кисти рук и каждый пальчик у Саши - произведение античных мастеров, а стопы оказались ещё красивее. Ни одного изъяна, ни одной царапины или огрубелости. Принцесса на горошине, да и только!
      Я целовал каждый пальчик её ноги отдельно, и все вместе, как обычно целуют женщинам руки. 'Где Вы теперь, кто Вам целует пальцы?' - сказал что-то подобное поэт, но не уточнил, какие именно пальцы - рук или ног? Пытался я поцеловать её пальчики и со стороны подошвы, но Саша как ребёнок задёргала ножками и со смехом объявила, что ей щекотно.
      Всё - пора возвращаться обратно! Я ухватил Сашу за её стопы и положил их себе на шею. Она принялась ласкать меня пальцами ног, и эти ласки чуть не довели меня до преждевременного оргазма. Не снимая с шеи её ног, я повёл своё лицо выше и выше пока не оказался лицом к лицу с тем самым местом, которое считаю истинным и самым сладчайшим лицом у женщины. Не верьте поэту, сказавшему: 'Лицом к лицу лица не увидать!' Очень даже увидать, если захотеть! Лица у нас оказались открытыми друг другу навстречу - никаких преград, ничто не мешало нам соединиться друг с другом самыми нежными местами, совсем как в самом начале нашей прелюдии, когда я пытался языком раскрыть губки Саши. И сейчас тоже мне это удалось, да и попытки укусить меня за язык на сей раз, почему-то не последовало.
      Как здесь не вспомнить грубоватую загадку, которую так любил повторять мой друг и 'сожитель' по рабочему общежитию Серафим: 'Чего нет, не было, и не дай Бог, чтобы было?'. Ответ: 'Чтобы в этом самом месте росли зубы!'. Вот поэтому-то, наверное, и не последовало, на сей раз укуса, возможно и вожделенного мной! Мне едва удалось удержать себя от оргазма, вспоминая какие-нибудь жуткие истории из жизни. Например, когда я в детстве Тбилиси, придя домой ночью голодным, перекусил ореховым вареньем из банки, а утром разглядел, что это были засахаренные большие чёрные южные хрустящие тараканы, нашедшие смерть в банке с остатками варенья. Такие воспоминания отодвигали воспетый Пушкиным 'миг последних содроганий' у меня на минуту-другую. Но всему есть предел, да и Саша начала уже страдальчески стонать, дёргаться и тянуть меня за волосы вверх всё сильнее.
      Я решился и пополз вверх, до тех пор, пока наши губы, ну, чтобы было однозначнее и поэтичнее - уста, снова не сомкнулись. И в этот момент я почувствовал у себя эрекцию такой силы, каковой не было ещё никогда. Вы слышали когда-нибудь потрескивание сухой дубовой палки, когда её пытаются согнуть? Вот такое потрескивание слышали и я и Саша от предмета, несколько напоминавшего дубовую палку, даже без попыток его согнуть. Впечатление было такое, как будто там под давлением крови с треском лопались какие-то мелкие сосудики. Чтобы не рисковать, мы поспешно начали самый главный процесс, называемый по-латыни coitus, сразу же, как только услышали треск. Но не успели мы произвести даже одно функциональное движение, или по-научному 'фрикцию', как раздался треск уже посильнее, вроде как от рвущейся ткани. Да и Саша вдруг как-то странно и невпопад пискнула. Я попытался приостановить процесс, но она притянула меня к себе всем, чем могла - руками за поясницу, ногами, вернее пятками, за ягодицы и не позволила прекращать процесса.
      - Не бойся, это всё нормально, я же - девушка!
      - Боже мой, повезло, наконец, повезло! Вот я впервые и дефлорировал юную девушку на сороковом году жизни! - всё, я забылся, и 'на автомате' производил движения, обусловленные (простите за тавтологию!) безусловным рефлексом, инстинктом. Полагаю, что так же обстояли дела и у Саши - ведь у неё и вообще не было опыта этих движений! Под конец, когда я почувствовал, что 'миг последних содроганий' уже неминуем, я, задыхаясь, шепнул на ушко Саше что-то вроде:
      - Мне - что делать?
      Но Саша не отвечая, ещё сильнее прижала меня к себе уже описанными выше частями тела, и этот 'миг' наступил. Я, в отличие от Пушкина, 'мигом' его бы назвать не решился. Миг - это что-то меньше секунды, время за которое человек может успеть, разве только мигнуть. Здесь же содрогания длились подольше - почти половину минуты, если не больше - на часы не смотрел! Затем мы, 'высунув языки' и тяжело дыша, с минуту отдыхали, а тут вдруг наш отдых был прерван самым неожиданным образом.
      Внезапно настежь открылась дверь в предбанник, и на пороге показалась сияющая Вера, на голое тело которой был надет вышитый передник, а в руках 'сияющая Вера', держала поднос с тремя бокалами шампанского. Этакая булгаковская Гелла, только реальная, добрая и весёлая!
      Мы с Сашей малость ошалели, а я даже спросил у жены, как это она узнала, что мы свои дела уже закончили.
      Вера-Гелла на мой вопрос лишь захохотала и указала на неприметную бусинку на стене напротив тахты.
      - От техники отстаёшь, профессор! Сейчас такие у каждого подъезда есть!
      - Так ты всё видела! - возопили мы с Сашей.
      - Да, я всё видела, и я очень вами довольна, в первую очередь Ником! Не утратил, разбойник, квалификации! Давайте выпьем все втроем на тройной брудершафт и станем одной дружной семьёй!
      Мы с Сашей, продолжая быть ошалевшими, тем не менее, взяли бокалы, скрестили руки, выпили и поцеловались все трое друг с другом.
      - Этот план я долго вынашивала - начала свои признания Вера. - Долго меня донимала вредная грузинская привычка Ника - ненасытность в сексе. И вечером, и ночью, и утром, и днём по любому поводу, если вдруг одни остаёмся. Я не выдерживаю столько, вечером наливаю ему вина досыта, чтобы заснул, но у него всё ещё сильнее, да и дольше получается. Ночью спать хочется, а он опять ещё полчаса-час мучает меня. Утром - самый сильный сон, а он опять пристаёт. Саша, ты обещала помогать мне во всём, помоги, бога ради, и в этом! Возьми на себя хоть половину нагрузки, а лучше две трети - ты же молодая! Пусть у Ника будут две жены - и денег у него - вернее, у меня - достаточно, а силы мужской, у него, конечно, - особенно. А другим скажем, что это моя, а лучше - его младшая сестра, с Кавказа, например. Квартира у нас большая - всем хватит, тем более родным людям, как по кровному, так и по половому принципу. Да и вообще - сейчас, кажется, двойные браки регистрируют в том же Татарстане или где-нибудь ещё. Поедем в Казань, или в Эмираты, и зарегистрируемся! Детей у меня нет - так будут у Ника с Сашей - на здоровье! Только не очень-то увлекайтесь, не люблю, когда мелкотня под ногами мотается!
      - Вера Ивановна, - вдруг серьёзно спросила Саша, - а у нас когда кто с кем спать будет - узнавать по расписанию, что ли?
      - Какая я тебе 'Вера Ивановна'! Ты моя 'молочная сестричка', да и на брудершафт, что, зря пили? Вера, или лучше Верка, я для тебя! Уступаю тебе, спи с ним, когда хочешь, ну иногда, хоть раз в неделю, отдавай мне! А хотите - закажем широчайшую кровать на три персоны и поставим её в зимнем саду? И кто когда хочет и с кем хочет - пожалуйста, не вставая с койки!
      Я смотрю на мою Верку в переднике Геллы, на её ухоженное красивое родное лицо, на её ладную фигурку, тугие (без всякого силикона!) груди, пышные бёдра, тонкую талию, вспоминаю счастливо прожитые с ней годы, её весёлый непредсказуемый характер, царский подарок мне в лице Саши, и думаю - как же мне повезло с женой, почему у других такое столь редко встречается? И как отстали мы - дикий эгоистичный народ, по сравнению, например, со Швецией? Не переехать ли нам туда на ПМЖ? А лучше - устроим в своей родной Москве этакий небольшой филиальчик Швеции? Родим этакую новую, вернее даже - сверхновую семью! Бывают же звёзды 'сверхновые', почему и семье таковой не быть?
      Пока я обдумывал эти мои глобальные мысли, Вера с Сашей - одна в расшитом переднике на голом теле, другая - замотанная в полотенце, курсировали с подносами между домом и баней, занося шампанское, ананасы, шоколад и прочие яства для продолжения пирушки. Садясь за уже накрытый стол на нашу многострадальную тахту, Вера заметила на простыне розовые пятнышки.
      - Что это у тебя - особые дни, что ли, - запросто спросила она Сашу, но та только потупилась, совсем по провинциальному, даже по-деревенски.
      - Какие там дни особые - это Саша у нас особая! Девушка она, вернее, была ею совсем недавно. Это в наше-то грешное время! - ответил я за Сашу. - Ты-то сама мне невинной не досталась! - не удержался я, чтобы не упрекнуть свою благоверную, теперь уж первую.
      - Так давайте же выпьем за сегодняшний день, объявим его семейным праздником, и будем отмечать вместе с Сашей каждый год! И назовём его: 'Праздник потерянной невинности!' - восторженно предложила Вера.
      - Тогда давайте проголосуем, как на собраниях положено! - добавил я.
      - Кто 'за', кто 'против', кто 'воздержался'? Все 'за'? Принято единогласно! Саша - веди протокол!
       Вот так, в нашем предбаннике, под колокольный звон бокалов с шампанским, мы возвестили становление нового праздника, учреждённого нами!
      
      Вот какую прекрасную, волнующую кровь историю рассказал мне, приехав с дачи, сын моего покойного друга, а теперь и мой друг Ник, или Николай Борисович Якоби. Несмотря на то, что он был на два десятка лет моложе меня, обращались мы друг с другом на 'ты' и секретов друг от друга почти не держали.
      - Удивительно, - часто повторял мне Ник, - я товарищу, ровеснику своему, никогда не решился бы поведать то, что я без тени смущения рассказываю тебе!
      Но и я не имел секретов от Ника, вследствие чего он иногда начинал читать мне нотации о нравственности, а иногда, когда сердился, то и вовсе старым развратником называл. И делал он это так часто, что я и взаправду стал считать себя таковым, хотя всю жизнь мнил себя всего лишь жизнелюбом. Отсюда и подзаголовок книги: 'Записки жизнелюба'.
      - Не так уж я и стар, - возражал я ему обычно на 'старого развратника', но сейчас он меня своей историей разозлил. Зависть взяла, что скрывать!
      - Ты, молодой нравственник, - огрызнулся я - неужели ты считаешь этот свой поступок высокоморальным, достойным подражания, богоугодным?
      - Начну с последнего - с богоугодности, - парировал Ник. Бога нет, это вы, старцы его выдумали себе на утешение. И члены Госдумы, которые стоят с толстыми свечами в
      храмах по праздникам. А потом, что я кому плохого сделал? И девушке приятно, и жена довольна - пострадавших нет. Такого философа - Канта, знаешь? Вот он в своей этике развил идею об автономии морали. Дескать, утверждая свободу, человек выступает творцом собственного нравственного мира, он сам себе предписывает закон действий. Вот я и действовал по своим и очень неплохим законам!
      Я хорошо знал философию Канта, его 'категорический императив' и решительно возразил Нику.
      - Твой Кант оговаривал при этом, что 'нравственно человек поступает лишь тогда, когда возводит в закон своих поступков долг перед человеком и человечеством'. Так это, выходит - твой долг перед человечеством лишить девственности юное создание, которое тебе в дочери годится?
      Я понял, что мои слова 'в дочери годится' смутили Ника, он задумался, но не сдался и едко заметил, что окажись я на его месте, поступил бы так же, хотя девочка мне и вовсе во внучки годилась.
      - Это, смотря, сколько я выпил бы до этого, - отшутился я и продолжил. - А если ещё хочешь про твоего Канта, то не во всём и этот гигант прав был. Его критиковали - Гегель и даже твой однофамилец Якоби. Писатель и философ Фридрих Якоби доказывал на исторических примерах, что если что-то сегодня нравственно, то завтра может оказаться преступлением, и наоборот. Вспомни Павлика Морозова, хотя Якоби его и не застал. Смотри, чтобы твой высоконравственный поступок не превратился со временем в преступление!
      Сколько раз говорила мне третья жена Тамара, что у меня опасный язык: всё, что с него слетает, то и сбывается!
      Я тут же замолчал, потом перешёл на Гегеля, а, в конце концов, обратил всё в шутку:
      - Гегеля я не люблю и даже боюсь! Однажды, когда я сказал что-то обидное моей второй жене Оле, она схватила с полки тяжеленный том Гегеля 'Феноменология духа', и как даст мне им по голове! С тех пор я только подумаю о Гегеле, так сразу у меня нервный тик начинается! А Кантом меня ещё ни одна жена или подруга по голове не била. Поэтому, твоя взяла - я за Канта!
      Мы с Ником выпили за новоучреждённый 'праздник потерянной невинности' и мой молодой друг, продолжая ворчать на меня, ушёл к себе домой на Чистые Пруды.
      
      
      
       2. Ник
      
      
      Ника я знал ещё по Тбилиси - ведь я сам родом оттуда. Жил я на улице имени социал-демократки Клары Цеткин, бывшей Елизаветинской, а сейчас Бог знает кого. Какого-нибудь субъекта на 'швили' или 'дзе'. Но уж точно не на 'ин' или 'ов', а тем более не на 'ян' или на 'вич'. Нет, не думайте, что грузинских градоначальников испугала аббревиатура 'ВИЧ' - вирус иммунодефицита человека. На 'вич' часто оканчиваются еврейские фамилии - общеизвестная 'Абрамович', например.
      Мой дедушка по матери - граф Егоров, умеренный антисемит, очень любил анекдоты про 'бедного еврейчика Абрамовича', вечного бедолагу и неудачника, лузера, как сейчас говорят. Доживи дедушка до нашего капитализма, он бы помер ещё раз - от удивления: какими стали сегодняшние 'бедные еврейчики', тот же Абрамович, например.
      Евреи на 'вич' - это, в основном, белорусские, местечковые. Грузинские евреи, которых особенно много в Западной Грузии, имеют фамилии для чужака не очень отличающиеся от грузинских: Кацобашвили, Нанобашвили, или всем известная, Патаркацишвили ('друг' Бориса Березовского), например. А в переводе они означают: 'сын мужества', 'сын нежности', 'сын маленького человечка'. У натурального грузина таких 'слащавых' фамилий не бывает. А бывают еврейские фамилии, образованные от имён, например: Мошиашвили, Абрамишвили, Якобишвили - что в переводе 'сын Моше', 'сын Абрама', 'сын Якова'. Настоящий грузин сразу же опознает эти фамилии как еврейские. Грузинские евреи, в отличие от 'местечковых', бедными никогда не были. К тому же, они обычно очень воинственные, самолюбивые, задиристые, что ли. Игры в карты на золотые слитки, драки и поножовщина часто встречались в быту грузинских евреев, особенно, кутаисских. Оговорюсь: это касается того времени, когда я проживал в Грузии, т.е. до конца 50-х годов. Сейчас, может, они и стали натуральными агнцами, чего, правда, судя по громким делам олигархов с грузинско-еврейскими фамилиями, не скажешь.
      Ну да Бог с ними, с другими фамилиями, кроме упомянутой мною последней - Якобишвили. А всё потому, что такую фамилию носил отец главного героя книги Ника - Барух. Сам же Ник был записан в метрике 'Николоз' - аналог русского имени 'Николай'. Таким образом, наш Ник официально именовался как Николоз Барухович Якобишвили.
       Мать Ника - чисто русская женщина - Ольга Соколова была случайно заброшена в Грузию сразу после войны, что-то в 1946 году, ещё ребёнком. Вместе с бабушкой Ника, его маму, как и тысячи других русских, переселили в Грузию из их разгромленных войной городов и сёл. Устроились мать и дочь в Тбилиси в самостройном посёлке с подходящим названием 'Нахаловка'. А вскоре мать поступила на работу, на Тбилисскую табачную фабрику уборщицей, а через несколько лет устроила туда же свою дочь Ольгу. Красивая русская девушка покорила сердце молодого Баруха Якобишвили, который работал на той же фабрике конструктором. Жених наш был интеллигентен, в меру богат, и жил в собственном доме рядом с табачной фабрикой на той же улице.
      Эта улица, вернее её название, стоит того, чтобы о нём рассказать. Я полагаю, что жизнь, и не только жизнь, но и работа на улице с таким названием, еврею доставляли невыразимые моральные мучения. Раньше эта улица называлась по-другому, иначе евреи никогда бы не построили на ней свой дом. А потом советские городские власти переименовали эту улицу в честь известного грузинского народного музыканта. Фамилия этого музыканта для грузина была обычной, а для еврея, тем боле интеллигентного, знающего как русский язык, так и идиш, была невыносимой. Решусь назвать эту фамилию, и не только назвать, но и расшифровать её. Итак, фамилия музыканта была Поцхерашвили, и это было ужасно.
       Давайте разберёмся почему. Кто хоть отдалённо знает идиш, да впрочем, и почти каждый из нас, понимает, что означает первый слог этой фамилии. Слог 'Поц' - это нелитературное, но очень распространённое 'в народе' название, простите, мужского полового члена, пениса, по-медицински. Второй слог 'хер' - название буквы 'Х' в старорусском алфавите, но в народе это слово является точным переводом на русский слога первого. А конец слова 'швили' по-грузински означает 'сын'. Выходит фамилия музыканта переводится как 'дважды сын пениса', что, согласитесь обидно как для музыканта, возможно, не знавшего ни идиша, ни русского, так и для интеллигентного еврея, знавшего оба этих языка.
      Вообще, надо заметить, что грузинские фамилии часто шокируют русскоговорящих людей. Чего стоят, например, такие вполне благозвучные для грузина фамилии, как Блиадзе, Иобашвили, Сирадзе, Херхеулидзе и многие другие. Мой приятель по фамилии Хухуни защищал кандидатскую диссертацию в Ростове-на-Дону, так учёный секретарь совета - женщина отказалась произносить фамилию диссертанта.
      А вот противоположный пример. Помню, как в 50-х годах сорвался визит в Грузию известной итальянской киноактрисы Лючии Бозе из-за того, что её фамилия переводится на грузинский как ... ну, проститутка, но в грубой и короткой форме.
      Вот и переживал наш Барух за такое название родной ему улицы, и часто делился со мной своими переживаниями. А знакомы мы с Барухом или по-свойски Борисом были не только потому, что Тбилисская табачная фабрика, да и сама улица Поцхерашвили была рядом с домом, где я жил, и двором, где я играл в детстве.
       В 1957 году я поступил учиться в Грузинский политехнический институт (ГПИ) и тогда же познакомился с Борисом, молодым преподавателем-почасовиком, который учил нас черчению. Он-то и поставил передо мной задачу усовершенствования станка для набивания табаком папирос (не путать с сигаретами!). Я был круглым отличником, изобретательным малым, и задачу набивания папирос быстро решил. Небольшой приборчик тут же останавливал гильзанабивочный станок системы 'Элинсон', как только этот последний начинал совать табак мимо папиросы. Всё бы ничего, но мастера, обслуживающие эти станки, были страшно недовольны - табак, сунутый станком мимо папиросы, становился их добычей. Вечером мастера набивали этим 'левым' табаком новые папиросы, выносили их с фабрики и тут же продавали перекупщикам. 'Рекорд', 'Друг', 'Казбек', 'Герцеговина Флор' и другие экзотические папиросы, набитые 'левым' табаком, приносили мастерам немалый доход, которого с моим прибором они лишались. Бориса, как своего, они побили, меня, как постороннего перестали пускать на фабрику, и моя эпопея с папиросами была закончена. Но дружба с Борисом продолжалась.
      В 1958 году у Бориса и Оли родился сын Николоз, которого не без моей, как крёстного отца, помощи и содействия, тайно крестили по православному обычаю в Дидубийской церкви в Тбилиси. Благо, имя Николоз - грузинское, православное, а отчества в церкви не спрашивали. Воспитание Николоз получил чисто русское: по-грузински почти не говорил, учился в русской школе, читал книги только на русском. Да и внешность у него была, если не чисто русская, то североевропейская, 'нордическая', что ли. Он пошёл, видимо, в маму - был тёмно-русым, глаза - светло-карие, в Грузии называют такие 'таплиспери' - медового цвета. Нос - с небольшой горбинкой, кожа светлая.
      Когда я, в 1966 году, уже кандидатом наук, совершив кошмарную ошибку, уехал из Москвы, где жил и работал - 'спасать' грузинскую техническую науку, Нику было около восьми лет. За те два-три года, что я пробыл в Тбилиси, мы с Ником, можно сказать, подружились - он перенял от меня любовь к технике, изобретательству, а также к моему любимому виду спорта - тяжёлой атлетике, которой я тогда успешно занимался. После моего 'бегства' из Грузии от местного менталитета, а вернее - от сплошного мошенничества, пронизавшего тогда почти все слои грузинского общества, мы переписывались и с Борисом, а попозже, и с Ником. Отец поддерживал в Нике изобретательскую жилку и не противился его занятиям спортом - сперва штангой, а позже - бодибилдингом, начинавшим тогда становиться модным. Правда, назывался этот вид спорта тогда 'культуризмом'.
      В 1972 году Борис неожиданно погибает в автомобильной катастрофе, а мать Ника - Ольга, вскорости, выходит замуж за богатого и 'опасного' криминального бизнесмена-армянина. Месроп - так звали отчима Ника, был страшным антисемитом, и когда в 1974 году Нику должны были выдавать паспорт, Месроп не без помощи жены, настоял, чтобы тот поменял отчество и фамилию, а отчасти и имя, и стал Николаем Борисовичем Якоби, национальность - русский.
      - Борис Якоби, как я слышал, был великим русским учёным, - нарочито серьёзно говорил Нику 'дядя Месроп', - и пусть думают, что ты - его сын! Оля, ты подтвердишь, что до меня спала с великим русским учёным? - и 'дядя Месроп' аж заходился в гадком хохоте.
      Сам Ник, понимая, сколько хлопот принесёт ему в жизни еврейская национальность, да и, будучи по культуре и менталитету далёким от евреев, легко и охотно согласился на упомянутые изменения.
      Дело в том, что в тот период советской власти, в годы правления Брежнева, жизнь евреев была трудноватой. При Ленине практически все ведущие посты в Российском, а потом и Советском государстве заняли евреи. Свердлов - председатель правительства - еврей. Как и Троцкий (Бронштейн), Зиновьев (Апфельбаум), Каменев (Розенфельд), Урицкий, Володарский и т.д. и т.п. Сам Ленин по матери тоже был евреем (дедушка Ленина по матери был даже раввином!). А у евреев испокон века национальность передаётся именно по матери - иди, ищи там, кто настоящий отец, теста на ДНК тогда не было. А кто мать - яснее ясного! Один Сталин, пожалуй, точно не был евреем. Бронштейны, Розенфельды и Апфельбаумы насолили ему предостаточно, да и он перед ними в долгу не остался.
      А после войны, когда фашизм истребил много евреев, был перегиб в другую сторону. Почти всю науку, высшее образование, медицину, искусство - начисто 'приватизировали' евреи. А о торговле нечего было и говорить. Даже анекдот такой был, от имени некого еврея: 'Русские все тёплые местечки заняли - доменные цеха, литейки, котельные! А ты сиди и дрожи тут в палатке!'.
      При Хрущёве, который крестьянской хитростью воцарился на несколько лет после Сталина, было не до евреев. Распахивали пшеницу, сеяли кукурузу (хорошо, что не финики!), поднимали целину, создавали монстров под названием 'совнархозы', отправляли выпускников мехмата МГУ в колхозы механизаторами, громили искусство и диссидентов. К 1964 году страна была доведена буквально до голода, когда почти во всей стране (кроме Москвы) исчезли все продукты, включая хлеб. Народ был на грани голодных бунтов.
      Вот и сработал у Компартии инстинкт самосохранения, Хрущёв был отправлен на позорную пенсию, а 'паханом' сделали Брежнева. Надолго, почти на 20 лет. Лишившись царя-безумца, хозяйство страны стало медленно восстанавливаться, а вот на евреев почему-то ополчились. Негласно были введены квоты на присутствие евреев в науке, искусстве, медицине и других привилегированных областях деятельности. Поэтому евреи стали срочно перековываться на русских, а то и на другие, совершенно экзотические нации, на которые не было квот. Я самолично выкрадывал и правил (я это умел делать!) личные дела моих талантливых учеников-евреев, так, чтобы сделать из них русских или белорусов. После этого я мог взять их к себе в аспирантуру. Позже, правда, когда эти ученики, уже кандидаты и доктора наук, в 90-е годы начали эмигрировать в другие страны, они незлобно ворчали на меня за исправленную, а с их точки зрения испорченную биографию. Теперь-то им надо было снова срочно перековываться в евреев, а в этом я им помочь не хотел. Самых любимых евреев-учеников я убеждал креститься и становился им 'крёстным отцом' (православным, а не мафиозным!). Вот так они и эмигрировали в другие страны 'выкрестами'. Пусть помнят своего 'крёстного отца'!
      Кстати, о 'выкрестах'. Говорят, что один 'выкрест' двух обычных евреев стоит. Лишившись традиционных еврейских нравственных трудностей, обусловленных Моисеевыми законами - насчёт субботы, вранья, кражи, разврата и т.д. - выкресты добились карьерного роста гораздо быстрее обычных евреев. Тем более, если в 'пятом пункте' паспорта, где должна быть прописана национальность, стояло 'русский', или там 'грузин', 'осетин', 'чуваш', 'чукча', в общем, любая другая нееврейская национальность. Не ищите этого 'пятого пункта' в своих паспортах - с наступлением демократии его изъяли. Не ищите также слова 'национальность' в энциклопедических словарях (например, Большом Энциклопедическом Словаре) - его там нет. Потому, что никто не может толком разъяснить даже себе, не то, что другим, что это такое. Раса, нация, этнос, народность - понятно, а вот национальность - это что-то искусственное, выдуманное, видимо, для дискриминации народов.
       В 1976 году Ник по моему совету поступил в Грузинский политехнический институт (ГПИ) на механический факультет, где сам я учился лет 20 назад. А что ещё я ему мог посоветовать? Ведь я плохо представлял себе Тбилисские вузы. Ну, был там Университет, где лучшим факультетом считался физический, но, конечно же, не ровня аналогичному факультету МГУ. Был медицинский, педагогический, даже зооветеринарный институты - но это, вроде, не по нашей части. Был физкультурный, куда я когда-то хотел поступать - слава Богу, умные люди отговорили. Лучшим из институтов я считал ГПИ, а факультет - механический. Я хотел, чтобы Ник стал конструктором-автомобилистом и учился на автомобильной кафедре, которая тогда была достаточно сильной. По кавказским меркам, конечно.
      Несмотря на высокий конкурс (не такой, конечно, как при мне - 12 человек на место!), Ник успешно поступил в ГПИ. Учёба не казалась ему трудной, и он находил время для тренировок. Тогда он окончательно перестал заниматься штангой и перешёл на бодибилдинг, который тогда назывался не иначе, как 'культуризм'.
      Объясню, почему он это сделал, а заодно и выражу свой взгляд на то, почему в те годы многие талантливые спортсмены отошли от тяжёлой атлетики (штанги). Дело в том, что классическое троеборье, в котором соревновались штангисты, входили три основных движения: жим, рывок и толчок двумя руками. Жим развивал плечевой пояс, руки, грудь и вообще делал фигуру мужчины красивой и привлекательной. Недаром тогда многие выдающиеся штангисты, например, Томми Коно - мой спортивный кумир - были чемпионами мира и по красоте тела - 'Мистер Универсул'. Это привлекало спортсменов к штанге, и тогда она была у нас на высоте. Советские штангисты неизменно были лучшими в мире. Аркадий Воробьёв, Юрий Власов, Рафаэль Чимишкян, Трофим Ломакин - были непобедимы.
      Но в 1972 году отменяют жим. Да, были известные трудности с судейством - правила жима были очень строги. Но нужно было либерализировать правила, а не отменять жим. Если есть трудности с перхотью, то не отсекать же голову! Что же осталось в тяжёлой атлетике - рывок и толчок. Оба этих движения требуют практически только силы ног и спины. Вот и превратились красавцы-спортсмены в 'обрубки' с толстенными ногами и широченной талией. Кто пойдёт на такой 'уродующий' вид спорта? Так погибает этот классический, ведущий своё начало из Древней Греции спорт, как мне кажется, из-за отмены жима. Мне тяжело это говорить, я сам тогда по этой причине ушёл из спорта, да простят меня нынешние штангисты, но я уверен в том, что говорю.
      Вот и Ник, желая выглядеть сексуально привлекательным мужиком, перешёл на культуризм. Соревнований тогда в СССР по этому виду не проводилось - он считался буржуазным, но литература уже была. А тренировались в тех же залах тяжёлой атлетики, теми же снарядами и на тех же стендах. Вот теперь и я, бывший штангист, продолжаю три раза в неделю ходить в зал штанги, но занимаюсь бодибилдингом, сиречь культуризмом. Тяжёлой атлетикой в зале никто не занимается - часть спортсменов, как и я, занимается бодибилдингом, часть - пауэрлифтингом, чисто силовым видом спорта. А 'хилая' часть - рубится в пинг-понг, или настольный теннис. Не переношу этот вид спорта - мечутся вокруг стола, как ненормальные, кричат чего-то, матюгаются - как будто дело делают. Это граммовый-то шарик перебрасывают туда-сюда! Обмельчал народ, ему что полегче подавай! Скоро введут карманный бильярд, плевки в длину и высоту, пляжный хоккей на песке! Тьфу ты, прости Господи!
      Практичный Ник не зря перешёл на культуризм - он стал фигуристым, привлекательным для девушек. Да и лицом его Бог не обидел - вполне европейская физиономия, правда, несколько раздражающая чёрных волосатых мужчин-кавказцев своей интеллигентностью. А противоположному полу это как раз-то и нравилось. Вот и стали приглядываться к Нику девушки его группы - те, кто ещё не имели бой-френдов, те, кто уже имели, и даже те, кто ещё имели таковых.
      В результате в конце первого семестра образовался этакий любовный, я бы сказал - 'платонически-любовный' треугольник, где одним из углов был Ник. Другой угол занимала русская девушка Зоя, правда темноволосая и кареглазая, а третий угол - жгучая брюнетка-грузинка Манана со смуглой кожей, чёрными глазами и даже не едва заметными усиками. Что, говорят, является верным признаком гипер-, или, хотя бы, просто сексуальности. Вышеупомянутый треугольник не был равносторонним, и сторона между углом Ника и углом Зои была короче, чем между тем же углом Ника и углом Мананы. Кто помнит геометрию, поймёт, что Ник больше тянулся к Зое, чем к знойной Манане. Ту это задевало, и она прилагала все старанья и восточную хитрость, чтобы сделать сторону между их углами покороче. То есть 'отбить' его у Зои.
      Зоя была девушкой из простой русской семьи, училась она старательно и хорошо. Особенно удавалась ей математика, что бесило Манану, совершенно её не понимающую. Но зато у Мананы дядя был деканом и именно механического факультета, и прозвище у этого дяди-декана было 'Джага'. Кто из старшего поколения помнит знаменитый фильм Раджа Капура 'Бродяга', тот знает, что Джагой там звали ужасно свирепого бандита. Всё насчёт дяди-декана ясно?
      Зоя бой-френда не имела, да и по всей видимости, к этому не стремилась, но Ник ей приглянулся и она просто 'дружила' с ним. Да, да, не хихикайте, пожалуйста, умники и умницы, тогда было такое время, тёмное и глухое - сексом у нас в стране и не пахло. Мы строили для вас коммунизм, а вместо секса 'мальчуковая' часть населения занималась самоудовлетворением, а чем занималась другая часть - не знаю! Но к Манане это не относилось - усики, усики давали о себе знать!
      Поговаривали, что она встречалась с неким взрослым мужиком, богатым ('миллионис патрони' - хозяином миллиона по-грузински), но опасным. Недаром 'патрони' - 'хозяин' по-грузински, созвучно с 'патронами' по-русски! Но в группе никто его не видел, и судя по всем заметной тяге Мананы к Нику, отношения с 'миллионис патрони' были прерваны или исчерпаны.
      Конечно же, серьёзному, с русским менталитетом Нику, больше нравилась спокойная умная и надёжная Зоя, но пассивность с её стороны угнетала Ника. Уже пару-тройку месяцев дружили, и хоть бы один поцелуй! Отворачивалась и убегала! С Мананой поцелуев, правда, тоже не было, но избегал тесного общения с ней теперь Ник. Что-то подсознательное подсказывало ему не идти на сближение с Мананой. Что-то опасное было в её чёрных глазах, где зрачка не было видно на фоне, казалось, ещё более чёрной радужки, в её смуглой коже и чёрных курчавых волосах, и особенно - усиках! Ну, как вроде - негритянка. Некоторые белые любят их за неудержимую сексуальность, или за что-то другое, а другие - боятся, правда, сами не знают почему. Подсознание, Фрейд, одним словом! Манана не могла не чувствовать этого отчуждения Ника, это бесило её и она осознавала, что влюблялась в него всё больше и больше.
      Наступал новый 1977 год, а с ним и зачётно-экзаменационная сессия. Ник прилагал все усилия, чтобы встречать Новый год с Зоей, причём где - неизвестно. Домой привести её он не решался - 'папаша' Месроп мог всё опошлить, а к ней - приглашений не поступало. К тому же, еле-еле первое января сделали выходным днём, а второго - уже экзамены! Прилежная Зоя планировала вместо встречи Нового Года готовиться к экзамену - физика, всё-таки! А тут от Мананы поступило предложение - встретить Новый Год с её друзьями в Цхнети - пригороде Тбилиси, что-то вроде Тбилисской 'Рублёвки'. Там, вроде, все свои - молодые друзья, подруги, нет никаких родственников. Все старшие остаются в Тбилиси, а молодёжь поедет в Цхнети встречать Новый Год сепаратно. Ник никогда не был в Цхнети, но много слышал об этом 'элитном' месте, например, что дома там понастроили себе и академики и бандиты. Оказалось, что Манана приглашала Ника в дом Джаги, но сам дядя с семьёй никогда зимой в Цхнети не выезжал и позволил Манане с друзьями встретить Новый Год там.
      Ник был заинтригован приглашением Мананы, ему хотелось посмотреть на сказочное Цхнети, и, собственно, Манана не так уж плоха, да и дядю имеет 'нужного'. Мало ли чего! А Зоя - не мычит и не телится, да и вообще - не рыба и не мясо! А Манана - точно 'мясо', причём с кровью! Нику даже показалось, что Манана начала нравиться ему, а вернее и правильнее - начала возбуждать его. Подумать только, даже усики Мананы начали привлекать Ника, причём, с сексуальной стороны! Он даже представлял себе секс с Мананой, её поцелуи, как в губы, так и не только, и - усики, усики - возбуждающие, щекочущие усики!
      Что ж, к вечеру тридцать первого декабря, Ник и Манана встречаются, берут пару бутылок шампанского (там уже всё есть! - уверяла Манана), садятся на автобус (не на такси - студент Ник на стипендию жил!) и едут в Цхнети. Маленькая подробность - билет в Цхнети - пригород Тбилиси стоит те же пять копеек, что и по городу. Автобусов много, они почти пустые, современные комфортабельные. А по Тбилиси ездили старые, разваливающиеся монстры, и как шутили жители, с выхлопной трубой внутри салона! Да и все остальное в Цхнети было дешёвое и привилегированное - конечно же, для привилегированных людей, партийных функционеров, как сейчас называют - VIP-персон! А у бандитов денег было 'как грязи', их и высокие цены устраивали! Ну, да ладно, не в этом суть!
      Весело едут, весело подъезжают почти прямо к дому - двухэтажному особняку с гаражом в цоколе. Манана звонит в дверь, ей открывает мужчина лет сорока, красивый с ярко выраженной кавказской внешностью, приветливо по-грузински здоровается и приглашает наверх - на второй этаж. 'Гиви!' = представляется он Нику
      Наверху в зале за уже накрытым столом сидит женщина лет на пять-семь старше Ника с Мананой, крашеная блондинка с тёмными глазами. 'Этери!' - знакомится она с ними. Ника удивило и неприятно поразило то, что Гиви и Этери почти не говорили по-русски, а если и говорили, то с трудом. По их обращению друг с другом, даже неопытному Нику, стало заметно, что это малознакомые друг с другом люди. Гиви напоминал артельщика или другого тогдашнего 'бизнесмена', а Этери - мягко выражаясь, 'девушку по вызову'. Манана, казалось, давно знает Гиви, а Этери - может даже впервые в жизни видит его. Но разговаривали они друг с другом очень любезно, даже как-то приторно. Ник же мог говорить только с Мананой - по-грузински он не разговаривал вообще.
      Пошли 'золотые' тосты, которые по-грузински провозглашал Гиви, а переводила Нику Манана. За наступающий Новый Год, за присутствующих, за их родителей, за их друзей, за... За всё, кроме любви. Ник позволил себе вклиниться в тостотворчество и через Манану предложил тост за любовь - ведь здесь собрались люди любящие друг друга! Манана была несказанно рада этому тосту и даже быстро поцеловала Ника в губы за это. Усики Мананы приятно защекотали Ника и у него, несмотря на некоторую напряжённость обстановки, началось либидо. Гиви и Этери восторженно встретили перевод тоста, выполненный Мананой, а Гиви даже попытался поддержать Ника по-русски.
      - Да, да за лубов, супружески, верни лубов!
      Этери визгливо захохотала, поддержала тост за 'верни супружески лубов', и поцеловалась с Гиви долгим, видимо, супружеским поцелуем. После этого пары стали чокаться и пить друг с другом сепаратно. Этери быстро захмелела, Нику даже показалось, что в её речи появились грузинские матерные слова. Гиви поднял её на руки и со словами: 'Бодиши, мегобребо!' (Извините друзья), вынес её в другую комнату. Больше они до утра не появлялись.
      Манана и Ник тоже стали чаще чокаться бокалами, наконец, захмелели прилично, и стали говорить 'за жизнь'. Вернее, говорила преимущественно Манана. О том, как она сразу полюбила Ника за его красоту, силу, ум, что она во снах постоянно видит Ника, что Зоя недостойна такого красавца, да она и не любит его вообще. И что она - Манана, хочет быть с Ником как с мужчиной. Нику такая откровенность очень импонировала, он вежливо, но со страстью ответил Манане, что тоже мечтал бы соединиться с ней...
      И тут Манана, глядя прямо в глаза Нику, спрашивает:
      - А у тебя было что-нибудь с Зоей?
      Ник замотал головой, как лошадь, на которую напали слепни.
      - А вообще у тебя была когда-нибудь женщина или девушка? - не сводя влюблённых, как показалось Нику, глаз продолжала допрашивать Манана.
      - Да нет, ни женщины, ни девушки у меня не было! Нецелованный я! - гордо провозгласил Ник, - вот только с тобой одной и целовался!
      Манана буквально запрыгнула Нику на колени и стала жарко целовать его.
      - Как хорошо, какой ты молодец, ты - честный, не испорченный человек! Сейчас мало таких! (По своему опыту знаю! - чуть не проболталась Манана). Я так счастлива, что полюбила тебя!
      И тут начали бить часы по включённому радио, пробили положенное количество раз, а именно - двенадцать, после чего девочка по радио пропела:
      - Могилоцавт ахал целс! - и даже Ник понял, что это: 'Поздравляю с Новым Годом!'.
      Манана налила себе и Нику в бокалы шампанское, они выпили за Новый Год, за то, чтобы он был счастливым для них. Затем запили шампанское коньяком и Манана, сделав страшные глаза, набрала в рот глоток коньяка и в поцелуе передала его Нику тонкой, но сильной и упругой струйкой.
      - Так целовались у Мопассана влюблённые - я сама читала! - пояснила Манана.
      Упругая струйка коньяка усилила либидо Ника до предела, они выпили ещё, и Манана поволокла Ника в соседнюю комнату...
      Проснувшись, Ник долго не мог понять, где он находится и вообще, что с ним происходит. Полностью раздетый он лежал на широкой кровати под одеялом, а рядом - какая-то чёрная копна, похожая на маленькую курчавую собачонку, прикорнувшую на соседней подушке. Ник ухватил рукой за кудряшки, собачка резво развернулась, и Ник отчётливо узрел заспанное женское лицо.
       - Боже, да это Манана! - изумился Ник, - когда же это я успел с ней в койку завалиться? Последнее, что помнил Ник - это упругая струйка коньяка, выпущенная из тёмных полных губ Мананы прямо ему в рот. Несмотря на сильное похмелье, а может и благодаря ему, сильнейшее либидо охватило Ника, и он, отбросив в сторону 'телячьи нежности', страстно подмял под себя женщину. Ему было безразлично, кто эта женщина, как она оказалась рядом с ним. Если баба рядом, то она должна быть под ним! - этот безусловный рефлекс или императив, не знаю, какой термин здесь больше подходит, овладел Ником. Никто не обучал его ни телодвижениям, необходимым при этом, ни другим нюансам поведения, всё вышло автоматически и, видимо, правильно. Всё довольно быстро было завершено.
      - 'Мужик и ахнуть не успел, как на него медведь насел!' - почему-то вспомнил Ник басню Крылова и чуть не расхохотался сравнению. Его удивило только, что дама, по всей видимости, Манана, наряду с традиционными в происшедшем действе, восклицаниями и придыханиями, часто произносила слово 'больно'. По окончании действа Ник поинтересовался, где и отчего Манане 'больно'. Удивлённая и, кажется, даже где-то обиженная дама пояснила:
      - Как, ты даже не заметил, что я была девушкой? Ты своим 'орудием' всё порвал мне там и даже не обратил внимания на мои стоны и плач?
      - Прости, я думал, что тебе просто приятно, я слышал, что женщины стонут и плачут при этом! - смущённо оправдывался Ник. На самом деле, он, конечно же, ничего не помнил. - Прости меня, но я ведь вообще первый раз с женщиной занимаюсь сексом!
      - Не с женщиной, а с девушкой! - примирительно заметила Манана, - и не сексом, а любовью! Вот смотри, что ты наделал! - и бывшая девушка откинула одеяло.
      Взгляду Ника предстало этакое небольшое и неглубокое полувысохшее болотце из крови на простыне, примерно под тазовыми областями спавших на ней. Ник обомлел. Быстро взглянул на своё тело в причинном районе и увидел измазанные кровью внутренние части бёдер, и даже окровавленное основание полового члена.
      - Боже, да здесь не менее полулитра крови вылилось! Неужели при дефлорации так много вытекает? - удивился Ник. - Надо же, такую 'брешь' пробить в абсолютно пьяном виде, и даже не заметить этого!
      - Вот теперь мы с тобой вместе и одновременно потеряли свою невинность, это у нас в Грузии считается хорошим признаком - это целомудрие богоугодно! За свою жизнь двое влюблённых должны знать только друг друга и никого больше! Тогда их брак будет защищён небесами! - как-то заученно и высокопарно, казалось, декламировала Манана.
      - Какого брака, какими небесами? - испуганно вопрошал себя Ник, а у Мананы, спросил, где тут ванная или душ, чтобы помыться.
       - Что, набедокурил, а теперь хочешь смыть с себя грех? - жеманилась она, обнимая и целуя Ника.
      Вдруг в дверь постучали, и так как она была незаперта, в комнату вошёл с бокалом вина улыбающийся Гиви. За ним семенила тоже с бокалом, немного припухшая под глазами Этери. Увидев окровавленную простыню (глупая Манана, даже не успела запахнуть одеяло!), Гиви и Этери весело засмеялись и стали по-грузински поздравлять 'молодых' с Новым Годом, с новым счастье и с будущей счастливой жизнью. Гиви похлопал Ника по плечу и показал сжатый кулак с выставленным вверх большим пальцем. 'Хочаг, намдвили важкази хар!' - (Молодец, ты настоящий мужчина!') - торжественно провозгласил он и передал Нику бокал вина. Этери же передала свой бокал Манане. Ник с Мананой чокнулись, выпили вино и поцеловались.
      - Горько! - нескладным хором заголосили Гиви с Этери.
      Ник с Мананой стали вставать и попросили гостей выйти и дать им одеться. Гости услужливо попятились и, кланяясь, вышли, прикрыв дверь. 'Молодые', прикрывши 'срам', кто чем, вышли в холл, и далее проскользнули в ванную. Манана любовалась телом Ника, и это импонировало ему. Тело Мананы тоже понравилось Нику, но его покоробили её волосатые ноги, а особенно как бы поросший колючим густым кустарником лобок.
      Хозяева и гости, уже приведшие себя в порядок, сели за стол и стали завтракать, опять же с 'золотыми' тостами, преимущественно за 'молодых' и за их счастливую жизнь в браке. Надо сказать, Ника начали раздражать эти намёки на брак, который нужен был ему как собаке - пятая нога, попу - баян, волку - жилет. Продолжать дальше?
      В довершение всего, когда хозяева и гости ещё сидели за столом, в холл внезапно вошла интеллигентная женщина средних лет и остановилась у стола, с удивлённым и даже изумлённым выражением лица.
      - Познакомься Ник, это моя мама! - сорвавшись с места и подскочив к женщине, неуверенно сказала Манана.
      Ник поднялся и кивнул даме, она едва заметно ответила ему.
      - Аба, гамоди! (А ну, выйдем!) - жёстко приказала дама и вошла в спальню первая. За ней испуганно засеменила Манана.
      - Бельё-то не убрали, простыня - в крови! - с ужасом подумал Ник, но что-либо делать было уже поздно.
      Из спальни раздавался возмущённый голос дамы и жалкий лепет Мананы, всё по-грузински.
      - Строгий у неё мама, папа - лучше! - непонятно огорчил или успокоил Ника Гиви, - лучше мы с Этери пошёл, а то плохо будет! - и гости наши по-английски исчезли сперва в прихожую, а там Ник услышал только звук захлопнутой двери.
      Ник не знал, что ему предпринять. Уйти - неприлично, оставаться опасно. Ник нашёл лучший выход - налил в бокал коньяка и выпил. А вскоре дверь из спальни отворилась и в холл вышли мама с дочкой.
      - Где гости? - неожиданно обратилась дама к Нику.
      - Они попрощались и ушли! - испуганно ответил Ник.
      Дама страдальчески улыбнулась.
      - Мавры сделали своё дело, мавры могут уходить! - провозгласила непонятную фразу дама-мама, и добавила, - молодой человек, я вам очень сочувствую!
      После чего мама-дама или дама-мама гордо вышла и хлопнула дверью.
      - Она видела кровь? - испуганно спросил Ник.
      - Я не успела ничего убрать, она не должна была приходить, я предупредила её, что будут гости! - заметила Манана и тихо спросила, - останемся или уйдём? Больше сегодня никто не придёт!
      Ник взвесил всё и провозгласил свой вердикт:
      - Давай уедем - утром ведь экзамен по физике. - Если я не сдам на 'отлично', пропала моя стипендия!
      Ник с Мананой быстро собрались и уехали по домам. Дома Ник ещё раз вымылся под душем и даже принял ванну. А когда снимал трусы, заметил на них кровавое пятно - запачкал, видимо, когда прикрывался по дороге в ванную в Цхнети. Ник улыбнулся и решил сохранить эти трусики на память, ведь не так уж часто дефлорируешь девушек. Да и вдруг, не приведи Господь, случиться что, группу крови Мананы нужно будет узнать - будет образец!
      С тех пор Ник вынужден был прекратить дружбу с Зоей, объяснив ей, что сблизился на Новый Год с Мананой. Зоя даже всплакнула от огорчения.
      - Ты же сама отказалась встретить этот Новый Год со мной! - оправдывался Ник.
      Ник с Мананой стали регулярно встречаться - когда ехали в Цхнети, как раньше, но предупредив маму. Иногда ходили к подругам Мананы, в том числе и к Этери. К себе домой Ник Манану всё ещё боялся приводить. Манана часто заводила разговор о женитьбе, Ник по возможности, уводил разговор в сторону, но Манана настаивала. Лишил меня девственности, дескать, опозорил перед мамой, приятелями. В Грузии это - большой позор, после этого, обычно, замуж не берут.
      Подумал Ник, и решил соглашаться. Ну, не нравится баба, ничего, стерпится-слюбится. Да и потом не на всю же жизнь. Поживём до окончания института - разведёмся. Лишь бы детей не делать, но их Манана и сама не хочет до окончания вуза. Был как-то разговор об этом. К тому же Ник, действительно, виноват перед ней - дефлорировал по-пьянке. Все об этом узнали, теперь в Грузии на ней никто не женится, это так. Опять же, дядя деканом работает: разозлится - выгонит из института. А так - случись что, поможет, стипендию сохранит, в аспирантуру поступить поможет.
       Обещал Манане жениться после первого курса - сдадим, дескать, сессию и - в ЗАГС. А там - в элитный Цхнети, отдыхать как баре, правда, с нелюбимой бабой. Но, ничего: стерпится-слюбится!
      И так - пошло-поехало! Села Манана за одну парту или за один стол с Ником на занятиях, никуда его от себя не отпускала. Потом пропускать занятия стала, ссылаясь на показания врачей. Дескать, прекратились месячные, надо походить к врачам, обследоваться, уколы микрофолинчиком поделать. Тогда чтобы восстановить месячные, то есть сделать микроаборт, использовали лекарство 'микрофоллин форте'.
      Дома Ник ничего не говорил, даже матери, решил поставить в курс дела попозже, перед самой женитьбой. А периодическое отсутствие по ночам, объяснял ночёвкой у друзей. 'Папаша' Месроп даже рад был, если Ник не приходил домой.
       И однажды в мае, когда Манана в очередной раз не пришла на занятия, Ник с удивлением увидел у выхода из института... Этери. Да, да, крашеную блондинку Этери, которая вместе с красавчиком Гиви, присутствовала на встрече Нового Года в Цхнети. Но что она делает у института, может ждёт свою подругу Манану? Но Этери, увидев Ника, буквально бросилась к нему, как могла, объяснила по-русски, что им нужно поговорить. Зашли в кафе напротив входа в ГПИ, что у самого Дворца Спорта, заказали по бокалу вина и мороженому. Ник с интересом приготовился слушать Этери. Привожу речь Этери буквально.
      - Твой сучка Манана закадрил мой Гиви и спит с ним. Не спит, конечно, но секс делает с моим Гивико. Тебе изменяет твоя сучка с моим Гивико. Понал мэнэ? Я разозлился на Манана и хачу тебе правда сказат. Она тебе не целенкий достался, а праститутка настоящи. Хачу, гаварит мой приятел Ник захамутат на женитба, надо снова целенкий заделатся, ну как дэвочка. А я говорил Манана, как я сам надувал мужик, когда ещё жил в Баноджи. Я поил мужик вино и спал с ним, когда он пиани бил, а на простына кров курица наливал - как будто этот кров из мэнэ вылился, как из дэвочка. Так она тэбэ и сделал - этот сука Манана - курицин кров налила, а ти думаеш, она целенкий был? Манана ни один мужик не пропустит, а тэпэр с моим Гивико спит! Гивико тоже знает об этот обман, мы все смеялся над тобой, как над дурной мужик!
      - Боже, - думал Ник, слушая эту крашеную Этери, - все мои подозрения оправдываются! Но что же делать, как разоблачить Манану? А вдруг врёт эта крашеная красотка Этери?
       И вдруг Ник вспомнил, что у него остался образец крови из постели - пятно на трусиках. Но сможет ли специалист - врач или лаборант по анализу крови, определить - человеческая это кровь или куриная? Ник взял телефон Этери, и они решили действовать так: Ник попытается сделать анализ крови и определить её источник. Если кровь действительно куриная, то это подлый обман со стороны Мананы, кстати, не такой уж редкий случай в Грузии. Тогда Ник с Этери встречаются у неё дома, а она вызывает Манану, якобы, для личного разговора. А там появляется Ник и переводит разговор на нужную тему.
      Ник положил свои трусы в полиэтиленовый пакет и пошёл к врачу-гематологу на приём. Услышав дело Ника, гематолог - молодой мужчина с чувством юмора - сказал, что определить кровь ли это человека или животного - дело плёвое. Но официальное свидетельство он дать не может - это надо к криминалистам идти. А метод подмены крови - дело частое на Кавказе. Более хитрые дамы делают операцию по ушиванию влагалища, тогда и кровь - их собственная, и боль есть, и мужик чувствует треск и разрывы при половом акте. Тут уж нужен гинекологический осмотр, чтобы определить обман. А анализ крови - дело плёвое, - повторил врач, тебе это будет стоить бутылку коньяка 'ОС' или 'Енисели'. Или две 'Варцихе', - добавил врач-юморист.
      Что ж, кровь, как это и ожидалось, оказалась 'курицына'. Ник сдержал до поры свой гнев, и, договорившись с Этери, отправился к ней домой, взяв с собой бутылочку того же 'Варцихе', две из которых отдал врачу. Этери позвонила домой Манане; её, конечно же, там не было.
      - Наверное, этот сучка с моим Гивико гуляет! - заподозрила Этери и предложила Нику, - давай, и мы с тобой делай измена этой сука Манана!
       Мысль Этери была созвучна Нику, они раскупорили бутылочку и начали её понемножку опорожнять, не забывая позванивать Манане. Заговорщики чокались рюмками, повторяя один и тот же тост: 'За нашу любовь!'
      На половине бутылки Манана откликнулась. Этери по-грузински, взволнованным, но серьезным тоном, как понял Ник, вызвала её на переговоры. Она интригующе добавила при этом, что должен прийти человек, который её - Манану - интересует. От дома Мананы до Этери полчаса добираться - что на транспорте, что 'напрямки' - дворами - пешком.
      После разговора с Мананой, Ник с Этери быстро прыгнули в постель и, даже не вполне раздеваясь, с удовольствием 'изменили' Манане. Легкая, что по характеру, что по поведению, Этери понравилась Нику, а он ей - и подавно. 'Жаль только, - подумал Ник, - что Этери слегка 'стара' для него, да и по-русски плохо говорит, а то можно было бы встречаться с ней всерьёз!' Кстати, они почти так и поступили, и месяца два-три с удовольствием встречались у Этери. Потом неугомонная Этери решила в очередной раз стать 'девочкой' и облапошить очередного 'лоха' на женитьбе, и любовные встречи её с Ником прекратились.
      Этери только встала с койки и привела себя в порядок, как в дверь позвонила Манана. Этери встретила её в прихожей, а Ник остался в спальне - в майке и трусиках. Чистых - а испачканные куриной кровью он захватил с собой в пакете.
      Разговор в прихожей состоялся на грузинском, но Ник всё понял. Этери дала понять Манане, что всё знает про её с Гиви шашни, но готова простить ей это и передать Гиви насовсем, если та сделает ей одно одолжение. Манана заинтересованно поспешила узнать - какое, тем самым признав свои шашни с Гиви.
      - А пэрэдай мэнэ твой жэних Ник! - как смогла по-русски проговорила Этери.
      - Никогда! - твердо отрезала Манана, - у нас в июне свадьба!
       Тут Ник в майке и чистых трусиках выходит из спаленки, и, вертя в руках испачканные трусики, протягивает их пятном вперед Манане.
      - Здравствуй, петушиная невеста! - весело приветствовал её Ник. - Кровь-то у тебя оказалась куриная, потому ты только петуху в невесты и годишься! Нет, не тому 'петуху', что с зоны, тому невеста уже не нужна, а самому натуральному! - Ник, как крыльями, захлопал руками себя по бедрам, и очень натурально пропел: 'Киклико!' ('кукареку!' - по-грузински).
       - А подружка у тебя - ничего! - Ник похлопал Этери по попе, - да и почестнее тебя будет!
      Манана была ошарашена до потери голоса.
      - Невеста, давай по коньячку дернем! - предложил Ник, - я тебе его струйкой в поцелуе передам! - издевался Ник над бедной Мананой.
      -Ты очень пожалеешь обо всём, тебя выгонят из института! - обретя голос, взвизгнула Манана и, взбешенная, выбежала вон.
      Ник с Этери на радостях налили в рюмки свой 'Варцихе', выпили, и, грешным делом, повторили свой подвиг. Да нет, не тот, о котором вы подумали - просто выпили ещё по рюмке марочного коньяка, названного в честь легендарного грузинского пещерного города.
      Назавтра Манана на занятия не пришла, а после них Ника вызвал в свой кабинет декан Джага и, устало опустившись в кресло, предложил:
      - Пиши заявление об отчислении тебя из института по собственному желанию! На тебя такая жалоба пришла, что хоть в суд подавай! Прочёл - и теперь даже кушать не могу - противно! - и Джага протянул Нику лист бумаги, исписанный знакомым почерком со знакомыми орфографическими ошибками.
      - А хотите узнать, как было на самом деле? - осмелев, предложил Ник.
      - Давай, говори! - заинтересовался Джага.
      Ник взахлеб рассказывал, смакуя все подробности. Джага аж крякал при каждой пикантной подробности.
      - Жаль, хороший ты студент, да и юморист к тому же! - заключил Джага, - ладно, пиши 'по состоянию здоровья с правом последующего восстановления'. Больше ничего не могу сделать - Манана со свету сживет!
      И Ник расстался с Мананой, её дядей Джагой, и всем Грузинским политехническим институтом... А, может, по большому счету, это и к лучшему?
      Года полтора Ник прокантовался в Тбилиси, выполняя поручения своего бизнесмена-отчима, причём письма его ко мне становились всё отчаяннее и отчаяннее.
      Это сейчас спекулянтов начали называть бизнесменами. И даже само слово 'спекулянт' приобрело какой-то положительный оттенок. А в описываемые годы не было человека, более презираемого народом, чем 'спекуль', и не было ругательства более эффективного, особенно для женщин, чем 'спекулянтка'. Вот бранятся, например, две кавказские бабы, соседки, каждая со своей веранды через целую улицу или проход во дворе. 'Дура', 'грязнуха', 'чахотка', 'карова', 'свиня' (никакого мягкого знака, неприемлемого на Кавказе!). Дальше посильнее: 'бози', 'чатлахи', 'праститутка' (все три эти термина - одно и тоже на разных языках, используемых на Кавказе). И, наконец, какая-нибудь из баб со зловещим вороньим карканьем произносит поистине слово-заклинание: 'спекулянтка!'. И та, которую заклеймили так жестоко, падает в обморок на руки каркающих всякие проклятья соседей и родственниц. Ещё бы, спекуляция - это преступление, за которое 'давали' до 11 лет тюрьмы. И даже, если это обвинение было необоснованным, его слышали соседи, а среди них находились грамотные 'писарчуки', которые доводили все в письменной форме до организации (произношу, а сам по привычке дрожу от страха!), называемой ОБХСС. Боюсь соврать, но это, кажется, расшифровывалось так: 'Орган борьбы с хищением социалистической собственности'. Отсюда сильнейшее на Кавказе проклятье: 'Чтобы тобой ОБХСС заинтересовалось!'. Страшнее был, наверное, лишь НКВД - 'народный комиссариат внутренних дел', последним шефом которого был Л.П.Берия, между прочим, мой дальний родственник. А насчёт ОБХСС мне припомнился модный в то время анекдот:
      - Спит армянин и храпит: пох-х...пох-х...(по-армянски это 'деньги, деньги...'). Спит еврей и храпит: 'ОБХСС, ОБХСС...'. Комментарии нужны? Пожалуйста! У армянина его сон - сексуальный, а у еврея - криминальный.
      Так вот отчим Ника - спекулянт, причём опасный и вооружённый, этакий, спекулянтский 'пахан'. А поручения его Нику были, например, такие - съездить в Баку (это ночь пути на поезде), купить там по дешёвке браконьерскую икру, довезти её до Тбилиси и сдать перекупщикам. Этак килограммов под пятьдесят в больших полиэтиленовых пакетах, уложенных в непрозрачный большой мешок. Пятьдесят килограммов для культуриста - пушинка, но транспортной милиции боязно. А она, прекрасно понимая, что могут везти с собой пассажиры поезда 'Баку-Тбилиси', обыскивали вагоны на совесть и собирали с них немалые подати. Поганенькая работёнка была у Ника, особенно для интеллигентного юноши!
      А тут вдруг открылась ещё одна опасность. Из института Ник отчислился, а воинская повинность-то осталась. Или учись - или служи! И повестки из военкомата пошли одна за другой. Кинулся обратно в институт - а восстановиться можно только с сентября. А в армию призывают тут же - весной. Отчим, он же пахан, почесал у себя в затылке и сказал Нику:
      - Взятка давать очень дорогой будет! А ест адин хароши человек - знакомый. Может бэли билет сделат - министр по медицине он. Пагаварит тебе с ним надо будэт! - хитрая, недобрая улыбка появилась на порочной роже пахана.
      Сказано-сделано. Позвонил пахан своему знакомому и долго беседовал с ним по телефону на армянском. А потом дал Нику адрес и велел в воскресенье вечером поехать к нему домой - поговорить.
      - Толко оденся, - говорит, - пакултурнее, министр всё-таки, бэлио чисты наден...
      - А бельё-то при чём? - удивился Ник.
      - Не знаю, может пасматрэт тэбэ захочет, или послушат, - уклончиво ответил пахан, - врач же он, вернее - министр над врачами.
      Что ж, в воскресенье, около семи вечера, Ник позвонил в дверь частного особняка на Авлабаре. Авлабар - это особый район столицы Грузии, кто бывал в Тбилиси или смотрел постановку 'Ханума', тот слышал про этот район. Населён он почти исключительно армянами, хотя в самом начале Авлабара прямо на скале над Курой стоит старейший грузинский замок Метехи и конная статуя грузинского царя Вахтанга Горгасала (Волчьей Головы).
      Дверь открыл приветливый мужчина лет пятидесяти, представившись Арамом.
      - Месроп - мой школьный товарищ, - пояснил он, - потом наши пути разошлись. Он - сам знаешь, чем занимается, а я по медицинской части пошёл. До начальника отдела министерства дошёл! - и Арам значительно поднял вверх указательный палец. - О твоей проблеме знаю, мы без труда её решим, если будешь послушным!
      Слово 'послушным' насторожило Ника, но страх перед службой в армии пересилил настороженность.
      - А что я должен делать? - со страхом спросил Ник, ожидая, что ему поручат убить, или избить кого-нибудь, или ещё что-нибудь похуже. Например, стать 'мальчиком' для министра-гомосексуалиста - забава на Кавказе весьма распространённая. Но 'мальчик' обычно подбирался женственным, нежным, чего про силача-культуриста Ника с его мужественными чертами лица сказать было нельзя.
      - Да ничего особенного, - успокоил его улыбчивый Арам, - только то, что должен делать настоящий мужчина. С женщиной, - спохватился он, но добавил, - а не всё ли равно - с женщиной, мужчиной, козой, ишаком! Настоящему мужчине это должно быть всё равно! - Арам гаденько засмеялся и отечески похлопал Ника по плечу. - Наш замминистра, понимаешь, как тебе сказать - очень влиятельный человек, но он 'мужчина-женщина', - и Арам употребил кавказский термин, не обидный, а скорее, сочувственный, и означающий 'пассивный гомосексуалист'!
      У Ника немного отлегло от души. 'Хоть не меня, а я сам!' - подумал он, но тут же представил себе старика-уродца, которого он должен будет 'обслужить'. Ему-то уже 'это' с женщинами приходилось делать, в том числе и с усатыми, но не с козой же, ишаком, стариком...
      - Сколько хоть лет ему? - только и осталось спросить Нику, но Арам опередил его.
      - Он моложе меня, не урод, а скорее красивый, ну вроде, как дамочка, грузин, между прочим, - важно добавил Арам, - он здесь сейчас, я вас познакомлю, только будь с ним приветливым, ласковым, что ли. Он очень скромный человек и грубости не терпит - пояснил Арам и ещё раз обнадёжил Ника, - а белый билет он тебе запросто сделает, это ему - 'хеч'! (в вольном переводе: 'Как два пальца об асфальт!'). Вахтангом Николаевичем его зовут, называй его 'батоно Вахо', - пояснил Арам, - а про тебя он знает, что ты умный, красивый, сильный и, главное, интеллигентный. Он так не любит местных грубых дураков! - сочувственно добавил Арам.
      Выбора у Ника не было, и даже появилось скрытое предвкушение чего-то запретного, но интересного, секретного, и одновременно полезного для него. Он пожал протянутую руку Арама и пошёл за ним. Так идёт проститутка за сутенёром, когда тот пообещает богатого, щедрого и одновременно красивого и молодого клиента.
      Они прошли проходную комнату, отворили дверь и оказались в богато убранном в восточном стиле холле с накрытым столом посреди него. Перед столом стояли не стулья, как в Европе, а два роскошных мягких дивана, на одном из которых сидел мужчина в красивом жёлтом шёлковом халате. Увидев гостей, он нервно привстал и вышел навстречу, протянув Нику руки.
      - Вахо! - тихим срывающимся голосом произнёс тот, кого называли замминистра, внимательно выслушал ответное 'Ник' и пригласил вошедших, но как показалось Нику, только одного его, за стол рядом с собой.
      Арам засуетился, сказал, что его кто-то ждёт, и тихо исчез, прикрыв за собой дверь, из замка которой во внутреннюю сторону торчал ключ. Ник посмотрел в лицо своему соседу по дивану. Тот тихо сидел, опустив глаза в стол, и нервно теребил себе лацкан халата. У него было красивое холёное лицо человека лет сорока пяти, слегка полнеющего. Волнистые тёмные длинные с рыжинкой волосы и роскошные грузинские иссиня-чёрные усы ('Манане бы такие!'- подумал Ник). Тут он поднял глаза, и - что поразило Ника - у Вахо были длинные загнутые кверху чёрные ресницы над виновато улыбающимися, казалось, даже испуганными синими-синими глазами.
      - И это - замминистра! - почти с радостью подумал Ник, - каков же сам министр?
      А потом уже Ник узнал, что таким же, если не женственнее, был глава всесильного американского ЦРУ - знаменитый Эдгар Гувер. Сравнить только - замминистра здравоохранения Грузии и глава всемогущего ЦРУ! И ведь дела у ЦРУ шли неплохо, по нашим-то меркам. Выходит - сексуальная ориентация одно, а работа - совсем другое!
      Но Гувер-то 'гулял' со своим секретарём, а тут роль секретаря придётся исполнять Нику! И Ник с удивлением понял, что эта роль ему не только не противна, но и даже и желанна.
      Ник, разом почувствовал себя хозяином этого красивого 'бабо-мужика', и решительно спросил:
      - Что пить-то будем, батоно Вахо?
      Вахо в жёлтом халате засуетился и начал разливать по двум громадным бокалам замечательное душистое грузинское ликёрное вино 'Салхино'. Ник любил 'Салхино', но оно было слишком дорогим, и пил он его нечасто. Ему очень захотелось 'Салхино' и, как это ни странно, близости с этим удивительным человеком. Я уже рассказывал Нику о моей встрече с гомосексуалистом Мишей (столь неудачно для него закончившейся!), и что тот тоже любил пить и угощать своих 'клиентов' именно вином 'Салхино'. Что, 'Салхино' выпускают специально для гомосексуалистов, что ли?
      Они чокнулись и без тоста медленно выпили вино из своих громадных, почти по пол литра, бокалов, маленькими глотками, не отрывая глаз друг от друга. Пол литра - это ещё немного, грузинские роги, или 'канци', из которых пьют не прерываясь, бывают литра по два. Когда Ник допил свой бокал, голова его уже шла кругом. 'Салхино'-то вино неслабое!
      Вахо, как показалось Нику, помолодел лет на двадцать, усы его куда-то исчезли, а остались лишь ждущие красивые синие глаза под густыми женскими ресницами. Ник обнял Вахо за шею и прикоснулся губами к его губам. Вахо как-то мигом обмяк, лицо его оказалось ниже лица Ника, и он снизу страстно впился в его губы. Глаза Вахо закрылись, а Ник внимательно следил за поведением партнёра, переведя взгляд с его ресниц на губы, а там и на всё его тело. Вахо целовал Ника нетерпеливо, быстро, как бы боясь, что всё это сразу прервётся, как случайный сон. Поцелуи его не были поцелуями старого бывалого развратника с играми языком и прочим прибамбасами, а, скорее всего это были нежные поцелуи неопытной девушки, встретившейся после долгой разлуки со своим любимым. Наученный Ник, оторвавшись от губ Вахо, набрал в рот небольшой глоток 'Салхино', и снова прильнул к его губам, вспрыснув в них половину глотка сладкого до приторности, душистого вина. Так впрыскивал вино при поцелуе герой Мопассана своей Жанне, а Манана - Нику. Ник хорошо запомнил этот способ поцелуя, мечтая когда-нибудь воспроизвести его. И вот - воспроизвёл! И не абы с кем - с замминистра здравоохранения!
      Вахо не ожидал такого поцелуя. Он часто задышал и тело его начало совершать ритмические движения. Глаза его были стыдливо зажмурены. Вдруг Вахо высвободился из объятий Ника, бросился к дверям, запер их ключом и выключил свет. Затем, скинув халат, прыгнул на диван и быстро забрался под Ника. Снизу, как женщина, он начал лихорадочно срывать с Ника одежду, и Ник охотно помогал ему в этом. Когда их тела соприкоснулись уже без одежды, Вахо, постанывая, стал тереться грудью о грудь Ника, совсем как это делают страстные женщины.
      - Боже, да это ведь баба, натуральная баба, а не мужик! - подумал Ник, - баба в мужском обличии!
      Тогда познания о трансвеститах только проникали в Грузию, и Ник плохо всё это представлял себе. Не знал он, что делать дальше и сейчас. Но опытный Вахо помог ему. Он начал лицом медленно скользить вниз по телу Ника, целуя его в шею, живот, и спускаясь ещё ниже и ниже ...
      Ник ушёл от Вахо только утром. Они были уже давно знакомыми, близкими друг другу людьми. Ник принял ванну, Вахо ласково помыл его, влюблёно обцеловывая тело дорогого друга. Затем они позавтракали, но уже без вина, и за Вахо пришла служебная машина. Арама нигде не было видно. Ник так и не понял, чей же был этот дом, но водитель служебной машины Вахтанга Николаевича, видимо, хорошо знал его. Вахо, уже цивильно и со вкусом одетый, вручил Нику свою визитку и, поцеловав его, сказал:
      - Я люблю тебя, ты, наверное, понял это! Хочу с тобой видеться почаще, Арам будет звонить тебе. И ты звони мне - он ткнул пальцем в визитку, - хочешь на работу, хочешь домой. Я живу один. Просьбу твою я не забыл - предварил вопрос Ника Вахо, - всё будет сделано!
      Вахо взял Ника за руку, провёл из дома куда-то во двор и подвёл к калитке.
      - Ты прости меня - конспирация! Выйди, пожалуйста, минут через пять после меня и захлопни калитку. Люблю тебя! - закончил Вахо и исчез.
      Ник достал из кармана визитку и прочёл: 'Министерство здравоохранения Грузинской ССР. Авалиани Вахтанг Николаевич. Заместитель Министра'. Далее шли адрес и телефоны - служебные и домашний.
      - Князь, однако! - подумал Ник, взглянув на фамилию Вахо, - надо же - мой первый мужчина - князь, а не хухры-мухры какой-нибудь!
      Подождав ещё немного, Ник вышел на узкую авлабарскую улочку, захлопнул за собой калитку, и пошёл домой.
      Вахтанг Николаевич обещание своё исполнил, Ник получил освобождение от воинской службы по состоянию здоровья. Навсегда - так называемый 'белый билет'.
      Арам несколько раз звонил пахану Месропу, и Ник приезжал на Авлабар. Но встречи становились всё более одинаковыми и обыденными, поцелуи всё менее страстными. А месяца через три, перед самым летом, Арам позвонил Месропу и передал 'прощальный привет' от Вахтанга Николаевича. Дескать, уезжает он в длительную загранкомандировку, и чтобы Ник не искал его. А как приедет, он сам найдёт Ника. Может быть, это было и правдой. Но пахан Месроп, начавший было относиться к Нику с каким-то раболепством, что ли, или страхом, понял, что замминистра 'бросил' Ника, и совершенно обнаглел.
      Он открыто издевался над Ником, называл его 'педиком', давал обидные и оскорбительные поручения, и даже мама Ника - Оля не могла повлиять на своего мужа. Вот тут-то зачастил Ник со своими письмами и звонками ко мне в Москву. Я понял, что у Ника появились какие-то серьёзные проблемы и медлить было нельзя.
      В июне 1980 года я вызвал Ника в Москву и он тут же приехал. Честно рассказал мне обо всём, что происходило с ним в Тбилиси. Всё это в той или иной мере было мне знакомо, и я понял, что надо спасать парня - сына моего покойного друга, уже ставшего и моим младшим другом. В этот период я уже был в разводе второй раз. Ник ещё по Тбилиси был знаком с моей первой женой Лилей, познакомился и со второй женой Олей, с которой, несмотря на развод у меня сохранились тёплые дружеские и даже любовные отношения. Потом уже Оля уехала в США и поселилась во Флориде со своим новым бой-френдом. Я уже встречался и со своей будущей третьей женой Тамарой, да и с другими дамами, преимущественно, тоже Тамарами. Что ж, у каждого свои слабости!
      Ник на какое-то время поселился у меня и мои встречи с дамами происходили у него на глазах. Ничего, Ник уже был взрослым и 'бывалым'. Он уже называя меня не 'дядя Нурик', как раньше, а просто 'Нурбей', или иронично 'Тамаровед' с лёгкой руки моей первой жены Лили, а когда злился на меня, то просто - 'старый развратник'.
      - Попей с моё, - вздыхал я, - не таким станешь!
      Ник обещал 'попить' и обогнать меня не только в этом. Почему-то он был настолько уверен в своём блестящем будущем, что я стал опасаться за него.
      - 'Комплекс сверхполноценности', что-то не припоминаю такого у Фрейда, - размышлял я, - да ещё с таким прошлым, как у Ника, это просто нахальство какое-то!
      Но я твёрдо решил помогать Нику, хотя бы потому, что чутьём учёного и педагога почувствовал в нём большой потенциал - интерес к науке, изобретательству, философии, правда и к авантюрам тоже. Не почувствовал я в нём только осторожности, или скорее нравственного тормоза, присутствия Бога, что ли, или того долга - 'категорического императива', о котором писал Кант. Молодой волк, карьерист, атеист, нигилист, как их называли раньше. Что ж, это модно нынче! Но я постараюсь перевоспитать его, я же педагог с огромным стажем, не таких перевоспитывал!
       К 1980 году я уже доктор наук, профессор заведовал кафедрой в одном из технических вузов Москвы. Я посчитал, что уровень знаний Ника настолько высок, что он вполне мог бы учиться в Москве, где не только качество образования выше, но и отсутствуют или присутствуют в гораздо меньшей степени, отвратительные явления, характерные для Тбилиси тех лет.
      Ник, не без моей помощи, сугубо методического, конечно, плана, поступает на первый курс Московского института стали и сплавов (МИСИС). Я предложил ему и дальше жить у меня, но Ник благоразумно отказался, тем более ему было предоставлено место в общежитии. Я проводил Ника в общежитие, познакомился с его соседом-'сожителем' по комнате, представился ему, не забывая упомянуть и то, что я - мастер спорта по штанге, а Ник - мой ученик-культурист.
      - Чтобы больше уважал и побаивался! - рассудил я.
      Напоследок я рассказал ему анекдот времени моей юности про их 'институт стали', чем вызвал его весёлый смех. Вот этот анекдот:
      Во времена критики так называемого 'культа личности', развязанной Хрущёвым, всё, названное именем Сталина, переименовывали в 'имени Ленина'. Улицу Сталина - в улицу Ленина, площадь Сталина - в площадь Ленина, и так далее... Даже 'Институт стали' переименовали в 'Институт лени'!
      Сосед не сразу 'врубился' в смысл анекдота, а 'врубившись' долго смеялся и обещал рассказать своим друзьям.
      - Только учитесь не так, как учатся в 'институте лени'! - посоветовал я ребятам, и, попрощавшись, пошёл домой к своим Тамарам.
      
      
      
       3. Жизнелюб
      
      
      
      Вот, читатель, какая непростая юность была у главного героя книги - Ника. Не знаю, хорошо это или плохо, если ещё в юности молодой человек встречается со всякого рода отклонениями, особенно сексуального плана. Пожалуй, скорее хорошо, потому что психика юноши достаточно лабильна, она приспосабливается ко всякого рода отклонениям, 'переваривает' их, использует как живую вакцину, приобретая иммунитет к ним. Вот у меня, например, всё детство и юность, да и не только, были буквально заполнены этими отклонениями. Но ничего, выжил, и даже стал сильнее - и телом и духом. Как говорят в народе - нас 'имеют', а мы - крепчаем!
      Но позвольте, кто же всё-таки этот 'жизнелюб', от имени которого ведется повествование? Откуда он, чем он занимался и занимается, какие испытания и что за отклонения он перенес в юности 'и не только'? Или короче и по-современному: 'Ху из ху' этот мистер 'жизнелюб'?
      Полагаю, что на этот вопрос нужно ответить, иначе многое в дальнейшем повествовании будет непонятным. К тому же, этот ответ не потребует от меня особенных умственных усилий - ведь рассказывать придется про себя, свою жизнь, свои 'отклонения' и разные там нетрадиционности. А если меня почему-либо одолеет склероз, то нет ничего легче, чем выписать из своих же ранних писаний 'избранные места', как это когда-то сделал Гоголь и заработал за это гнев Белинского. А я прошу читателя быть ко мне потолерантнее, что ли, чем 'неистовый Виссарион' к Гоголю, и простить мне некоторые воспоминания, похожие на те, что читатель, возможно, уже встречал когда-то раньше.
      Жизнеописание принято начинать с самого рождения человека, но рождения своего, в отличие от Льва Толстого, я не помню. Между тем о моем появлении на свет рассказывали пикантные подробности.
       Дело в том, что большевики или коммунисты, точно не знаю, кто из них, после 'советизации' Грузии в 1921 году, 'уплотнили' нашу семью и поселили в одной из комнат купленной моим дедом Егоровым квартиры Грицко Харченко - веселого хохла, и его жену Тату - акушерку. Вот эта-то Тата и принимала роды у моей мамы в родильном отделении железнодорожной больницы в Тбилиси.
       Надо сказать, что уплотнили нас воистину по-большевистски: в трехкомнатной квартире перед войной жили бабушка со своей матерью и вторым мужем, мама с мужем и я, да и Тата с мужем - восемь человек. И когда на войне погибли все мужчины и умерла моя прабабушка, посчитали, что мы живем слишком просторно. Одинокой Тате дали комнату поменьше, а к нам подселили молодую еврейскую семью - милиционера Рубена Пааташвили и его жену Риву с сыном Бориком. Семья эта года через два распалась, и милиционер ушел, забрав с собой сына. Рива осталась одна.
       Тата нас не забывала и часто приходила в гости. Я хорошо помню полную хохотушку, не стесняющуюся в выражениях. Мне было лет десять, когда она рассказала мне историю моего рождения.
       - Мама твоя не хотела ребенка - война на носу, все об этом знали. Ну и решила она от тебя избавиться - прыгала с лестницы, мыла окна, делала гимнастику. Чтобы был выкидыш, одним словом...
       - Тата, как тебе ни стыдно, зачем ребенку это? - краснея, пыталась урезонить 'тетю Тату' мама.
       Но акушерка продолжала говорить, ей очень хотелось рассказать про пикантный конец истории:
       - Ну и родился ты задушенный - пуповина вокруг шеи обмоталась, сам синий и не дышишь, то есть - не кричишь. А хозяйство это у тебя, - и она ткнула меня пониже живота, - окрепло, как у взрослого. Это от удушья бывает, но чтобы так сильно, прямо как у мужика, я еще не видела. Ну, похлопала я тебя по попе, дала дыхание, и ты как заорешь! Это примета такая акушерская: у кого при рождении эрекция, тот таким кобелем вырастает...
       Тут уж мама вскочила с места и закричала:
       - Тата, прекрати сейчас же, что ты говоришь при ребенке, он этих глупостей пока не понимает!
       - Понимает, понимает, - успокоила тетя Тата маму, - десять лет ему, небось, вовсю ручками балуется. Ручками балуешься? - весело спросила она меня.
       - Какими ручками? - краснея, переспросил я ее, - фу, глупости какие говорите! - пробормотал я и выбежал из комнаты под оглушительный хохот тети Таты.
      Конечно, она была грубоватой женщиной, но про приметы акушерские знала все основательно...
       Войну я помню очень смутно. Я запомнил вечный голод, постоянно плачущих маму и бабушку (обе получили похоронки на мужей), черный бумажный радиорепродуктор, не выключающийся ни днем, ни ночью. Иногда были воздушные тревоги: репродуктор начинал завывать и все бежали в убежище - свой же подвал под домом, который на честном слове-то и держался. Я хватал моих плюшевых мишку и свинку и бежал куда и все. Я слышал треск выстрелов, говорили, что это стреляли зенитки. Иногда, очень редко, слышались далекие взрывы - это рвались то ли немецкие бомбы, то ли наши же зенитные снаряды.
       Запомнились и стоящие на улицах зенитные установки с четырьмя рупорами - звукоуловителями и прожекторами. Я слышал, что если поймают самолет в луч прожектора - хана ему, обязательно подстрелят.
       Мне говорили, что я был странным ребенком. Во-первых, постоянно мяукал по-кошачьи и лаял по-собачьи. Дружил с дворовыми кошками и собаками, разговаривал с ними. Метил, между прочим, свою территорию так же, как это делали собаки, и животные мои метки уважали. Понюхают и отходят к себе. Да и я их территорию не нарушал.
       Наш двор - это огромная, почти как стадион, поляна, заросшая бурьяном и усыпанная всяким мусором. Посреди двора в луже дерьма стоял деревянный туалет с выгребной ямой для тех, у кого не было туалета в квартире. Наш трехэтажный дом с верандами и ветхой железной лестницей черного хода стоял по одну сторону двора. По другую сторону - 'на том дворе' - находились самостройные бараки и даже каморки-'бидонвили' из досок и жести. Там жили 'страшные люди' - в основном беженцы, бродяги, одним словом - маргиналы, но попадались и вполне интеллигентные люди. Боковые части двора с одной стороны занимала глухая стена метров в пять высотой, а с другой стороны - кирпичное пятиэтажное здание знаменитого Тбилисского лимонадного завода с постоянно и сильно коптящими трубами. Вечерами с ветхого железного балкона, который держался только на перилах, я обычно тоскливо мяукал и лаял своим друзьям во двор, а те отвечали мне. У меня, кроме кошек и собак, друзей пока не было, и я очень тосковал по этой причине.
       Были попытки отдать меня в 'элитный' детский сад, где изучали немецкий язык. Но я тут же стал метить территорию, и нас попросили убраться, да побыстрее. Дома мне было строжайше запрещено мочиться под деревьями, на стены и т. д., так как это 'очень стыдно и неприлично'. Справлять свои нужды можно было только там, где тебя никто не видит, то есть в туалете, обязательно закрыв дверь. Лаять, мяукать и выражаться нецензурными словами (что я уже начал делать) - нельзя нигде ни под каким видом. Внушения эти сопровождались поркой, и я торжественно обещал не делать всего вышеперечисленного. Зря, конечно! Ведь, будучи педантом с детства, я неукоснительно соблюдал данное обещание, что приносило мне колоссальные неудобства в детстве.
       С осени решили отправить меня в обычный детский сад в старшую группу. Как назло, все русские группы были заняты и меня определили в грузинскую. Но я ни одного слова по-грузински не знал! 'Ерунда, - решила мама, - значит научишься! Знаешь русский, будешь знать и грузинский!'
       И тут я на себе узнал, что такое 'детская ксенофобия', да ещё кавказская! Сперва дети стали присматриваться ко мне: ни слова ни с кем не говорит - немой, что ли? Сидит или стоит на месте, ни с кем не играет. В туалет не ходит - кабинок там, естественно, не было, а я ведь слово дал. Попробовали толкнуть меня - адекватного ответа не было, ведь драться мне было тоже запрещено. К концу дня штаны мои на причинном месте потемнели - я не мог целый день терпеть малую нужду, а в туалет - путь заказан. Я стал избегать жидких блюд - супа, чая, молока, чтобы как-то снизить тягу в туалет. Вот так и сидел на скамейке целый день или стоял у решётчатого забора, за которым находилась территория русской группы. Слышать милые сердцу русские слова, видеть своих родных светловолосых и светлоглазых людей - единственное, что мне оставалось в этом проклятом детском саду.
       Постепенно злоба детей к чужаку всё нарастала. Мне стали подбрасывать в кашу тараканов, дождевых червей. Выливали суп, а иногда и писали на мой табурет за столом. Потом уже стали откровенно бить пощёчинами, плевали в лицо, не стесняясь. Я видел глаза детей, совершающих это, и до сих пор боюсь тёмных глаз, тёмных волос и лиц. Хотя по справедливости говоря, это в общем случае, необоснованно. Славянские дети тоже бывают вредные, но какое сравнение! Они никогда не подойдут к чужому ребёнку, не сделавшему им никакого зла, чтобы плюнуть в лицо. Разбить бы в кровь такому обидчику рыло, но нельзя, табу - слово дал! Я весь день следил, когда туалет окажется без посетителей, чтобы забежать туда и помочиться. Но это случалось так редко!
      Дети заметили эту мою странность и решили, что я - девочка, раз не могу зайти в туалет вместе с ними.
       - Гого, Гого! ('девочка, девочка') - звали они меня, подбегали, лапали за мягкие места и пытались отыскать отличительные от девочки части тела. Ещё бы - бороды и усов у меня ещё не было, женского бюста тоже, а детям так хотелось окончательно убедиться, что я - девочка. Теперь, как мне известно, и в детском саду и в школе группы общие, а тогда об этом и подумать нельзя было. И детские сады и школы были мужские и женские. По крайней мере, старшие группы детских садов были раздельные.
       Я был загнан в угол окончательно. Однажды я стоял, прислонившись к решётчатому забору, смотрел на бегающих русских ребят и плакал. Вдруг ко мне с той стороны забора подошёл крупный светловолосый парень и спросил: 'Ты чего плачешь, пацан, обижают, что ли?' Я кивнул и быстро, глотая слова, чтобы успеть высказаться, рассказал парню, что я не знаю грузинский, что меня из-за этого бьют, что я не могу больше здесь находиться.
       - Погоди немного, - сказал парень и убежал. Через минуту он был уже на территории грузинской группы, подошёл ко мне, взял за руку и повёл по двору. Вокруг столпились мои обидчики и, как зверьки, с любопытством смотрели, что будет.
       - Я - Коля, вы меня знаете. Это, - он указал на меня, - мой друг. Я набью морду любому, кто его обидит! Понятно, или сказать по-грузински?
       Дети закивали как болванчики, злобно глядя на меня. Я был восхищён речью шестилетнего Коли, но понял, что завтра мне придёт конец. Ведь здесь - целая группа злых, как хорьков, детей.
       Когда мама вела меня домой, я срывающимся голосом попросил:
       - Мама, не отправляй меня больше в этот детский сад, я не буду мешать дома, не буду спускаться во двор, не буду даже ходить по комнатам. Я буду неподвижно сидеть на стуле, чтобы не мешать, только не отправляй меня сюда больше!
       Но мама назвала всё это глупостями, сказала, чтобы я поскорее подружился с ребятами и выучился говорить по-грузински. Что-то оборвалось у меня в душе, положение было безвыходным. И вдруг я почувствовал какой-то переход в другую бытность, я стал видеть всё как-то со стороны. Вот идёт женщина и ведёт за руку сутулого печального ребёнка - это меня. Солнце перестало ярко светить, всё стало серым и блеклым, как бы неживым. Я почувствовал, что наступило время какого-то решения, что это время может тут же закончиться, что нужно спешить.
       И вдруг я тихо, но твёрдо проговорил совершенно чужими словами и голосом: 'Этот вертеп должен сегодня ночью сгореть!' Тут опять засияло солнце, я оказался на своём месте - за руку с мамой, она что-то говорила мне, но я не слушал. Я распрямился, мне стало легко, я не думал больше о проклятом детском саде. Мне потом мама сказала, что я весь вечер вёл себя спокойно и тихо улыбался.
       Утром я не умолял, как обычно, оставить меня дома; спокойно собрался, и мама повела меня за руку куда надо. Приближаясь к двухэтажному деревянному зданию детского сада, я даже не смотрел в его сторону, а улыбался про себя. Вдруг мама неожиданно остановилась и испуганно вскрикнула: 'Сгорел!'
       Я поднял глаза и увидел то, что уже представлял себе и лелеял в воображении. Мокрые обгоревшие брёвна, раскиданные по двору. Печь с высокой трубой, стоящая одиноким памятником пепелищу. Невысокая железная лестница в никуда. Отдельные люди, медленно бродившие по черным углям.
       - Сгорел, - повторила мама, - что же теперь делать?
       - Сгорел вертеп проклятый! - чужим голосом, улыбаясь, вымолвил я. Мама с ужасом посмотрела на меня и даже отпустила руку.
       - Откуда ты такие слова знаешь: 'вертеп'? Что это такое, где ты слышал это слово?
       Мама забежала во двор и о чём-то поговорила с бродившими там людьми, видимо работниками детского сада.
       - Пожар начался поздно вечером от короткого замыкания. Спавших детей успели вывести, так что никто не погиб!
       Вот так сбылось моё первое проклятье, хотя я тогда и не понял этого. Но понимание этого моего 'дара' я ещё хорошо осознаю в дальнейшем.
      'Дар' проклятий, как я понял в дальнейшем, реален и присущ лишь достаточно малому количеству людей. Из известных можно вспомнить великого актёра Михаила Царёва. Ему достаточно было сильно разозлиться на кого-нибудь и молча проклясть его, сопровождая свой посыл долгим пристальным взглядом, как проклинаемый был обречён. Человек этот обычно умирал в ближайшие дни от самых различных причин. У меня этот 'дар' проявлялся несколько иначе. Конечно же, и мне нужно было сильно разозлиться на обидчика. Тогда наступало какое-то особое состояние, я как бы начинал видеть всё, в том числе и себя, со стороны - сбоку и сверху. Картина виделась тусклой, блеклой, неживой. Голос мой становился чужим, искусственным, как у Буратино в мультфильмах, или как его представляли у роботов. Проклятия мои сбывались за разное время от суток до пары-другой месяцев. Я не сразу осознал опасность своих проклятий, но когда убедился в этом, то почти впал в панику. Ведь так можно в сердцах проклясть и близкого человека, а потом казнить себя всю жизнь.
      Я стал обращаться к экстрасенсам, в том числе и через печать. И вот известный экстрасенс Гончаров, по просьбе редакции газеты 'Оракул', ответил мне своей статьёй в газете. Оказывается, 'эффективно' можно проклясть только того человека, который действительно нанёс существенный ущерб или стал опасен для проклинающего. Если же шутя, по-пьянке, или иным несерьёзным образом сказать, например, 'чтоб ты сдох' человеку, который этого не заслуживает, то всё обойдётся. Гончаров объяснил это наличием некого 'ангела-хранителя', защищающего невинно обиженных людей. 'Ангелы-хранители' бывают различной силы - очень сильные могут убить обидчика буквально мгновенно, слабые могут и не затронуть его.
      Лично я этот феномен понимаю так: если человек грешен, виновен во многих несчастьях и бедах, то есть, он - плохой, заслуживающий кары, то его наказание от Бога неотвратимо. Проклятье человеку, достойному этого, является лишь катализатором, ускоряющим неизбежное наказание. Поэтому, хорошего, невинного человека проклинать бессмысленно и бесполезно - оно ему не повредит. А плохому - следует этого опасаться. Чувствуешь за собой грех, знаешь, что рыльце (а обычно - рыло!) - в пуху - веди себя тихо, скромно, вежливо. Никого не зли, особенно власти и людей с 'даром' проклятий.
      Вот олигархи, известное дело - плуты, а 'культурные' - вежливые, податливые, нежадные - пока держатся на плаву. А те, которые ведут себя вызывающе, нагло, злобно - пропадают. Кто насовсем, то есть прямо в ад, кто - в изгнание, кто - в тюрьму!
      Люди, не гневите Бога - дольше проживёте, даже если вы - порядочные гады!
      Удивительно только то, что в первом моём проклятии 'обидчиком' оказался неодушевлённый объект - детский сад, который благополучно сгорел. Это что-то новое в проклятьях. Сюда же относится и 'проклятый' цех, в котором, хорошо, что в отсутствии людей, взорвался паровой котёл. Цех простоял на ремонте целую неделю.
      Но ужаснее всего то, что если проклинаемый человек погибает в аварии - автомобильной, авиационной, то вместе с ним погибают и совершенно невинные люди! Как в том анекдоте, где для верующих, боящихся летать на самолётах, церковь выпустила рекламку: 'Не бойся летать - когда Богу будет угодно прийти за тобой, он придёт, где бы ты в это время ни находился!'. На что верующие ответили, что они бояться летать лишь потому, что Бог в полёте может прийти за лётчиком! Это совершенно непонятно - почему 'ангел-хранитель' позволяет погибнуть невинным людям. Воистину, неисповедимы пути Господни!
      Но на всякий случай, когда я начинаю на кого-нибудь распаляться, и рядом оказывается жена, то она с криком: 'Фу, фу!' ладонью затыкает мне рот. Это, конечно, вызывает недоумение и смех людей, видящих это, но мне-то не до смеха. Я только благодарю её за это!
       Мне еще не исполнилось и семи лет, когда в 1946 году меня отдали в тбилисскую 13-ю мужскую среднюю школу. Школьных принадлежностей тогда в магазинах не было. Мама сшила из брезента мне портфель; из листов старых студенческих работ, чистых с одной стороны (она принесла их из вуза, где работала), скрепками собрала тетради, налила в пузырек из-под лекарств чернила.
       А чернила приготовлялись так. Брали химические карандаши (таких, пожалуй, уже нет в продаже), оставшиеся еще с довоенного времени, вынимали из них грифель, толкли и растворяли его в воде. Перо обычно брали из довоенных запасов и прикручивали к деревянной палочке ниткой или проволокой. Мама преподавала в вузе черчение, и у нее были с довоенных времен особые, так называемые чертежные перья, вот ими я и писал.
       Меня мама или бабушка отводили в школу и приводили обратно. Самому переходить улицы не позволяли. Еще бы - по этим улицам курсировали с частотой в полчаса раз трамваи и троллейбусы, а также иногда проезжала такая экзотика, как танк, автомобиль или фаэтон. Иногда мама или бабушка запаздывали брать меня. Тогда я медленно, крадучись, шел по направлению к дому, нередко доходя до самих дворовых ворот. Но, как только видел спешащую ко мне маму или бабушку, стремглав бросался бежать назад к школе, не разбирая ни переходов, ни проходящих по улицам трамваев, троллейбусов и танков, а тем более, совершенно неопасных фаэтонов.
       Школа была старая, еще дореволюционной постройки с печным отоплением и, слава Богу, с раздельными кабинками в туалете. Матом тогда еще в младших классах не ругались и сильно не дрались. Поэтому и пребывание мое в школе тогда было, если не радостным, то хоть терпимым.
       Моего дедушку - отца матери - Александра Тарасовича Егорова, которого я называл 'дедушка Шура' (между прочим, великорусского шовиниста, графа в прошлом), просто умилял контингент нашего класса. Вообще мой дедушка был большим специалистом в национальном вопросе. Он считал, например, что все грузины - 'шарманщики и карманщики'. Опыт жизни, видимо, научил его этому! Про армян он говорил, что 'их сюда привезли в корзинах'. Когда-то давно, рассказывал он, армян свозили из горных армянских селений на строительство Тбилиси как 'гастарбайтеров'. Причем привозили на лошадях в больших корзинах - лошади были этими корзинами навьючены. Почему-то это считалось обидным. А что, их должны были вывозить из нищих горных селений на золотых каретах? Евреев дедушка вообще всерьез не воспринимал. Даже самый богатый еврей был для него просто 'бедный еврейчик'. Видимо, это было ошибкой и не только моего дедушки!
       Вторая жена дедушки Шуры была директором крупного военного предприятия, и жили они богато. Мы с мамой часто ходили к нему в гости - поесть вволю, да и поговорить, по-родственному, конечно. Дедушка любил беседовать со мной.
       - А ну, назови всех евреев в классе! - приказывал мне дедушка Шура.
      И я начинал перечислять:
       - Амосович, Винцкевич, Симхович, Лойцкер, Мовшович, Фишер, Пейсис... - и так фамилий десять-двенадцать.
       Дедушка кайфовал:
       - Мовшович, Фишер, - подумать только! Пейсис, какая прелесть, Пейсис - ведь нарочно не придумаешь - видимо, у всех его предков были пейсы!
       - А ну, назови теперь всех армян в классе! - теперь приказывал он.
       - Авакян, Джангарян, Погосян, Минасян, Похсранян...
       - Хватит, хватит, - стонал дедушка, - Похсранян - это шедевр! 'Пох' - это по-армянски - 'деньги', а 'сранян' - что это? Неужели 'Похсранян' переводится как 'Деньгокаков'? Ха, ха, ха, какая прелесть! - умилялся дедушка. - Послушай, Нурик, ну а русские в классе есть?
       - Есть, один только - Русанов Шурик - отличник!
       - Хорошо, есть хоть один, да еще отличник! А грузины есть? Ведь Тбилиси - Грузия все-таки!
       - Есть, двое - Гулиа и Гулиашвили!
       Дедушка хохотал до слез, - ничего себе ассортимент - Герц и Герцензон! Ха, ха, ха!
       Дело в том, что по иронии судьбы у нас в классе были именно две фамилии с одинаковыми грузинскими корнями - Гулиа (что по-грузински переводилось как 'сердце') и Гулиашвили ('сын сердца'). Дедушка, как полиглот и настоящий аристократ, кроме русского говорил еще по-немецки и по-французски, а также знал местные языки - грузинский и армянский, он перевел эти фамилии на немецкий лад. Получилось очень складно, ну просто как название фирмы: 'Герц и Герцензон'. Я - это Герц (сердце), а Герцензон (сын сердца) - Гулиашвили.
       Но не во всех школах Тбилиси был такой контингент. В элитных районах (проспект Руставели, площадь Берия и т. д.) в классе могли быть одни грузинские фамилии. А наш район был армяно-еврейским, вот и фамилии соответствующие.
       Но затем, к сожалению, меня почему-то перевели в 14-ю школу, где доминировал армянский контингент, жидко разбавленный грузинским. Еврея не было ни одного. Вот в этой-то школе, начиная класса с пятого, и начались мои неприятности. Туалеты в этой школе были кавказские или азиатские, то есть без кабинок; ученики дрались и ругались скверными словами. Я оказался там 'чужаком', и как когда-то в грузинском детском саду, сделался жертвой ксенофобии.
       Разумеется, я не мог поддерживать разговоры моих армяно-грузинских товарищей, выдержанных в бранных тонах; в школьные туалеты я ходить тоже не мог; не мог и адекватно отвечать на зуботычины и пощечины одноклассников. И постепенно начались мои, уже несколько забытые с детского сада, терзания. Меня называли бабой, гермафродитом, засранцем; плевали, писали и даже онанировали мне в портфель, пока я выходил из класса на перемену; не опасаясь возмездия, отвешивали пощечины. Одним словом, 'опускали' как могли. Когда кончались уроки, я стремглав убегал домой, так как брюки мои или были мокрыми, или готовы были стать таковыми. Азиатские туалеты, увы, мне были недоступны!
       А тут вдобавок со мной случилось то, что обычно и случается с мальчиком в отрочестве - я стал понемногу постигать половое влечение. К сожалению, это влечение, как почти у всех мальчиков, сводилось к самоудовлетворению. Ощущения были экзотическими! Я уже было решил, что умираю, только удивлялся, почему смерть так легка и сладостна. Заметил также, что при этом выделяется какая-то прозрачная клейкая жидкость, похожая на яичный белок.
       Немного отдохнув, я решил повторить опыт - страсть к исследованиям оказалась сильнее страха смерти. И опыт снова удался! Первое время я только и занимался тем, что повторял и повторял опыты, модифицируя их исполнение, и скоро дошел до общепринятого метода.
       Но тут меня взяло сомнение: все имеет свой конец, а вдруг запас этой жидкости тоже не безграничен в организме? Кончится жидкость, и в худшем случае - смерть, а в лучшем - прекращение этого восхитительного чувства. А без него жизнь уже казалась мне совсем ненужной!
       Надо сказать, что медицинские познания у меня в те годы (лет в девять-десять, точно не помню) были, мягко выражаясь, недостаточны. Я, например, полагал, что человек, как кувшин, наполнен кровью; проколешь кожу - вот кровь и выливается. Поэтому очень боялся переворачиваться вниз головой, чтобы кровь не вытекла из отверстий - рта, носа, ушей. И когда это все-таки иногда случалось, плотно закрывал рот и зажимал нос с ушами, чтобы не дать крови ходу.
       Интуитивно я пришел к выводу, что 'жидкость удовольствия' берется из тех двух маленьких шарообразных емкостей, которые находятся у основания 'хвостика', позвольте, уж, мне так называть соответствующий член. Называют же его так немцы - их 'шванц' и означает всего лишь 'хвостик'. Исследователь по натуре, я измерил пипеткой количество выделявшейся за один раз жидкости и проверил, сколько таких доз поместится, например, в ореховой скорлупе, близкой по размерам к упомянутым емкостям. Результат заставил меня побледнеть - судя по количеству проведенных 'опытов', жидкость должна была давно кончиться со всеми сопутствующими печальными последствиями. Однако этого не происходило - я был в недоумении, но опытов не бросал. Дойти до мысли, что в организме что-то могло вырабатываться - кровь, слюна, моча, сперма, наконец - я пока из-за возраста или 'упертости' не мог. Вот так под страхом смерти и продолжал сладостные опыты.
       В дальнейшем светило грузинской психиатрии - профессор с интересной фамилией Херхеулидзе развеял мои страхи и опасения насчет опасности 'самоудовлетворения'. За что я ему несказанно благодарен. Ниже я ещё расскажу о моем незабываемом посещении профессора-психиатра.
       Лет в десять я понял, что установка, данная мне мамой (не справлять нужды при посторонних, не матюгаться и не драться), нежизненна. Но по привычке придерживался ее. Посоветоваться с умным мужчиной у меня возможности не было, и я стал читать книги, чтобы в них найти ответы на интересующие меня вопросы.
       Первыми книгами у меня были: 'Про кошку Ниточку, собачку Петушка и девочку Машу' и 'Удивительные путешествия Нильса с дикими гусями'. Читал я не совсем обычно: прочитывая книгу по сорок и более раз, я выучивал ее наизусть. Эти две книги я мог цитировать наизусть, начиная с любой страницы. В 1949 году мне подарили отрывной календарь на 1950 год, и я его тоже выучил наизусть, причем почти не понимая содержания. Мои таланты показывали гостям; например, гость говорил: '15 сентября', а я наизусть, глядя в потолок, бубнил: 'И. М. Сеченов (1829-1905). Великий русский физиолог ...' и так до конца. Естественно, что такое 'физиолог', я не понимал и другого подобного тоже.
       Мне подарили политическую карту мира, и я выучил по ней все столицы государств. Хуже всего то, что я и сейчас помню названия государств и столиц так, как они именовались в 1950 году, и никак не могу привыкнуть к новым.
       У нас дома в Тбилиси была достаточно богатая библиотека (большевики и коммунисты ее не разграбили - книги им были ни к чему), и мне попался на глаза золоченый трехтомник 'Мужчина и женщина'. Его я освоил достаточно основательно, особенно второй том. Можно сказать, я учился читать по этой книге. Мне особенно понравилась глава 'Болезненные проявления полового влечения'. И если меня в школе обижали, я в ответ на грязные ругательства и поступки произносил странные слова: 'Ты - урнинг несчастный' (это если меня пытались 'лапать'), или: 'эксгибиционист вонючий!' (это если пытались помочиться в мой портфель). Естественно, одноклассники считали меня 'чокнутым', хотя я и был 'круглым' отличником, что их еще больше раздражало.
       Забегая вперед, скажу, что, несмотря на 'круглые' пятерки, медали я так и не получил: ни золотой, ни серебряной. Кому получать медали - давно уже было распределено классным руководителем и родительским советом. В то время был такой предмет 'Конституция СССР', вот по нему-то мне и влепили тройку. И главное, кто влепил - пожилой уважаемый преподаватель истории Александр Ильич Шуандер (не путать со Швондером, именно Шуандер!). Обычно он вызывал меня к доске на уроках по истории Грузии, когда ему самому нечего было сказать (предмет этот ввели недавно, и Шуандер не успел его выучить сам).
       Я, гордый тем, что меня будет слушать весь класс вместо преподавателя, взахлеб рассказывал весь урок. Например, про царя 'Деметре-самопожертвователя', который несколько лет затратил на поездку в Орду только для того, чтобы ему там отрубили голову, а Грузию - не трогали. Или про князя Дадиани, который, когда поймали его соучастников по заговору, раздели их и приковали к скале под палящим солнцем, пришел на место казни сам, разделся и лег рядом, хотя его никто не обвинял. В результате - отпустили всех!
       Но не вспомнил всего этого тов. Шуандер, когда я, уже в 11 классе, выучив Конституцию СССР наизусть (для меня это было тогда пустяком), пришел к нему пересдавать тройку. Коварный 'наймит' школьного руководства и родительского совета спросил меня про право гражданина СССР на свободное перемещение по стране. Я и объяснил ему, что, согласно Конституции, гражданин СССР имеет право перемещаться по стране, выбирая себе место для жизни и работы по своему усмотрению.
       - Значит, любой колхозник из Марнеули (село близ Тбилиси) может приехать в Тбилиси или в Москву, жить там и получить работу?
       Я прекрасно понимал, что его никто не отпустит из колхоза и не пустит в Тбилиси, а тем более в Москву, но не знал, что и говорить - правду или 'как надо'.
       - Вот ты и не владеешь вопросом! Как и любой гражданин СССР, колхозник из Марнеули, по нашей Конституции имеет право приехать жить и работать как в Тбилиси, так и в Москву! - дидактически заключил Шуандер, бесстыдно глядя на меня широко раскрытыми честными голубыми глазами. Хорошо еще, что двойку не поставил!
       Но, нет худа без добра. Когда я, окончив школу, поступал в Грузинский политехнический институт, то попал, как это тогда и было положено, на собеседование к проректору института, патриоту Грузии по фамилии Сехниашвили (в переводе на русский - 'Тезкин'). Тот развернул мой аттестат зрелости, и широкая улыбка расплылась на его лице.
       - Что, ты в чем-то не согласен с Конституцией СССР? - ласково спросил он меня, - а то все пятерки, пятерки, и только по Конституции - тройка!
       В ответ я только потупился, глупо улыбаясь.
       - Ничего, - сказал проректор, - мы тебя здесь научим понимать и любить нашу Конституцию, - он сделал ударение на слове 'нашу' и поставил галочку около моей фамилии в списке.
       Я сдал все пять вступительных экзаменов на высший балл. Я действительно хорошо готовился к экзаменам. И я поступил. А туда же без экзаменов пытались поступить и золотые медалисты из моего же класса, во всем согласные с Конституцией СССР, но не прошли. Не выдержали собеседования с проректором. Вот она - относительность добра, зла и справедливости, работавшая даже в тогдашней Грузии!
       Но до 11 класса еще надо было дожить, а пока я только переходил в 7 класс. Так вот, кроме упомянутого выше трехтомника 'Мужчина и женщина', а также 'Физиономики и хиромантии' Эжена Ледо, я читал Гете (Фауста даже в подстрочнике!), Вольтера, Тургенева, Чехова, Гаршина, Леонида Андреева, Горького. Любил Диккенса (мне так близок был его Дэвид Копперфилд!), 'Дон-Кихота' Сервантеса (который так понравился мне, что я нашел и изучил подробную биографию самого Сервантеса - она очень необычна!), 'Гаргантюа и Пантагрюэля' Рабле, Джорджа Филдинга, Жорж Санд, Эдгара По, Конан Дойла, Киплинга, Фейхтвангера и многое другое.
       Особое место занимали в моих книгах сказки - братьев Гримм, Гауфа, Перро, арабские сказки, в том числе 'Тысяча и одна ночь', грузинские и абхазские сказки, сказки народов мира, 'Мифы классической древности'. Не говоря уже о русских народных сказках в каком-то удивительном издании, где была 'непечатная' лексика. Вот эти-то книги, а не 'Как закалялась сталь', определили мое мировоззрение, достаточно несовременное, но проверенное веками.
       Что касается физического самоусовершенствования, то я и о нем не забывал. Дома у нас были старинные весы, а к ним разновески - гири от пятидесяти грамм до одного пуда, целый набор. И я регулярно тренировался с ними по найденным мной старинным методикам. Кроме того, я раздобыл и повесил на веранде гимнастические кольца, а в дверной проем просовывал сменный турник. Подтягивался я раз по пятьдесят, даже на одной руке - по два раза, и это уже к 13-14 годам. И вот такого-то 'супермена' били и оскорбляли одноклассники!
       Не забывал я и сексуальное совершенствование. Мне как-то попалась рукописная книга ('самиздат') - перевод якобы с индийского о развитии мужского 'хвостика'. Например, там было написано, как удлинить этот 'хвостик' до любого, приемлемого для жизненных ситуаций размера. Сейчас в средствах массовой информации взахлеб рекламируют то же самое, оправдывая справедливый тезис: 'Новое - это хорошо забытое старое'.
       Нужно было взять бамбуковую палку соответствующей толщины и длины, расщепить ее вдоль на две половинки, надеть на 'хвостик', предварительно растянув его, и скрепить в таком состоянии шнурком. Так нужно было держать, не снимая около месяца, потом, когда плоть вытягивалась, брать новую палку - подлиннее, и т. д. Написано было, что вытянуть 'хвостик' можно раза в два и более. А потом, когда он отрастет до нужной длины, можно придать 'хвостику' диаметр и силу. Для этого, оказывается, использовались камни различной тяжести (вот где пригодились разновески!), которые надо было привязывать к 'хвостику' и усилием воли поднимать их. По мере развития силы и диаметра вес камня увеличивался.
       Удивительные люди - индусы! Культ секса у них такой, как у нас сейчас культ денег! Но деньги - это, в общем-то, бумажки, игра, а 'хвостик' в полметра длиной и с шампанскую бутылку диаметром - это вещь! Но такие габариты показались мне излишними и неудобными для практической жизни, а вот рекомендованные максимальные в доверительной книге 'Мужчина и женщина' (специально не называю их - прочтите и сами узнаете!) - подошли бы! Дефицитный бамбук, конечно, был заменен картонной трубкой, неудобные камни - разновесками, и индийская методика себя полностью оправдала!
       В довершении самоподготовки я достал брошюрку 'Самоучитель по борьбе самбо' и как следует проштудировал ее. Мне удалось выучить только самые примитивные приемы: мои любимые 'удушающие' захваты, захваты рук с последующим их 'выламыванием', а также подножки и удары ногами. Эти несколько приемов я выучил до автоматизма, тренируясь на деревянных палках и свернутых трубой матрацах.
       Я был готов к труду (в том числе и сексуальному!) и обороне (от злых одноклассников!). Для этой же цели я, вслушиваясь в разговоры людей, тех же одноклассников, запомнил и выписал самые неординарные ругательства. А потом составил неожиданные комбинации из них как на русском, так и на армянском языке, где ругательства особенно смачны. Периодически повторяя их, я был готов 'обложить' самой грязной бранью любого противника.
       Я начал ходить в зал штанги, и помогла мне в этом... соседка Рива. Наша Рива, по отчеству Ароновна, к тому времени преобразилась в солидную даму-билетера из филармонии и стала называть себя Риммой Арониевной, грузинкой по национальности. Благо, фамилии грузинских евреев отличит от подлинно грузинских только специалист. Она очень удачно вышла замуж за бывшего боксера, экс-чемпиона страны Бреста Файвеля Баруховича, который стал Федором Борисовичем. Я по его же просьбе называл соседа 'дядя Федул': 'Так более по-русски!' - шутил он.
       Он был репрессирован за антисоветскую деятельность - поговаривал с друзьями, что неплохо было бы переехать в Израиль, который с подачи Сталина организовали в 1948 году. Друзья, конечно же, заложили Федула, и сидел он до 1953 года, когда по бериевской амнистии весной его отпустили. Квартиру в Москве, где он жил, дядя Федул потерял, ему предложили несколько городов на выбор, и он выбрал Тбилиси. Там еврейская община сразу же нашла ему невесту - нашу Риву, от которой давно ушел муж, забрав с собой и ребенка. Все произошло очень быстро, и у нас появился сосед - боксер.
       Как-то раз весной 1954 года дядя Федул решил определить меня на спорт и повел на стадион 'Динамо' (бывший им. Л. П. Берия). Стадион был в двух кварталах от дома, и я с удовольствием пошел туда с бывшим чемпионом - это было для меня почетно.
       Заглянули мы в гимнастический зал - тренера не было, в зале борьбы - тоже, а в зале штанги тренер сидел на своем месте и, как оказалось, он был другом и 'соотечественником' дяди Федула; звали его Иосиф Шивц.
       - Йоська, прошу тебя, сделай из этого стиляги штангиста! - сказал тренеру дядя Федул.
       Я, действительно, в последние годы стал 'стилягой' - вызывающе одевался, носил волосы до плеч, а часы - на ноге, из-за чего одноклассники возненавидели меня еще больше, если это можно было вообще себе представить.
       Йоська подозрительно посмотрел на меня бычьим, даже где-то бычачьим, взглядом и велел подойти к штанге. Я, подражая тренирующимся спортсменам, поднял ее на грудь и медленно выжал над головой - сказалась моя самоподготовка. Тренер взвесил меня - с одеждой я 'тянул' на шестьдесят килограммов.
       - Свой вес выжал с первого раза, это редко бывает! - удивился тренер. - Можешь ходить в зал, только тряпки свои сними, - презрительно отозвался он о моих одеждах, - не раздражай ребят, а то побьют ведь!
       Итак, я буду ходить в зал штанги! Мы с дядей Федулом радостные возвращались домой, он - что пристроил меня, а я - что появился шанс стать полноценным человеком, спортсменом.
       Зайдя на веранду, мы застали бабушку и Риву за разговором, в котором услышали последние слова Ривы:
       - Да не еврей он, какой же может быть еврей - Федор, даже Федул, как его друзья зовут...
       Федор Борисович мигом сунул большие пальцы рук под мышки и, отплясывая 'семь - сорок', дурным голосом запел частушку:
       - Полюбила я Федула, оказался он - жидула!
       Все расхохотались, а Рива стала шутливо бить мужа по спине, приговаривая:
      - Заходи, жидула, в комнату, а то люди услышат, какие ты глупости поешь! Еще и взаправду решат, что ты - еврей!
       В мае 1954 года произошли два основополагающих события в моей жизни - начало занятий штангой и первая настоящая, но неудачная любовь. Эти два события совершенно по-новому повернули мою жизнь. Занятия штангой, общение со здоровыми телом и духом товарищами помогли мне почувствовать себя не только полноценным, но, я бы сказал, сверхполноценным юношей. Казалось бы, начитанный и умный, отличник учебы, да еще спортсмен-силач с завидным телосложением - чем не предмет зависти для окружающих ребят!
       А первая любовь, которая оказалась неудачной - не только без взаимности, но и с презрением со стороны девушки - объекта моей любви.
       Вот этой конкретной девушкой, вернее девочкой, стала моя соседка Фаина. Ее родители - отец Эмиль (Миля) и мать Зина - с дочкой и малолетним сыном поселились в нашем доме этажом ниже нашего, и их комната была точно под моей. В 1954 году весной Фаина, тогда 12-летняя девочка, нанесла свой первый визит к нам в квартиру.
       Звонок, я открываю дверь и вижу на пороге ангелочка - толстая золотая коса с бантом, голубые глаза, брови вразлет, пухлые розовые губки, слегка смуглая персиковая кожа.
       - Я знакомлюсь со всеми соседями! - объявила девочка-ангелочек. - Меня зовут Фаина, мы недавно поселились у вас в доме, - девочка, не ожидая приглашения, вошла на веранду.
       Я стоял, как истукан у дверей, не в силах пошевелиться - настолько поразил меня облик этой девочки. Она как будто вошла не в двери, а прямо в мой организм, захватив его сразу как сонм болезнетворных микробов. Вот, оказывается, что называется 'любовью с первого взгляда'! Болезнетворные микробы поразили в первую очередь мои ноги - я лишился возможности свободно передвигаться. Ноги не сгибались в коленях, одеревенели, и я отошел от двери, как на ходулях.
       К лету я уже был безнадежно влюблен в Фаину. Я видел ее в фантастических снах и нередко вечерами плакал в подушку, вспоминая ее. Рано плакал, слабак! До настоящих слез было еще далеко.
       Летом я поехал с мамой в Сухуми. Уже начав заниматься штангой, я нашел себе в доме деда (Дмитрия Гулиа, народного поэта Абхазии) настоящую верную подругу - старинную двухпудовую гирю. Все дни напролет я занимался с ней, научился не только 'выбрасывать' ее на вытянутую руку, но и выжимать, и даже жонглировать ею. Гирю мне подарили.
       С тех пор я заделался 'хозяином' двора. Мне подавали табурет, когда я спускался во двор. Вокруг меня собирался народ, когда я сбрасывал свою гирю с железного балкона на третьем этаже, чтобы позаниматься ею. Гиря хлопалась о землю с такой силой, что стекла звенели в окнах, а люди вздрагивали.
       Скоро я приволок во двор и штангу. Йоська Шивц, пересматривая спортивное хозяйство зала, нашел в 'коптерке' старую ржавую штангу с побитыми чугунными блинами, которую хотел было выбросить. Я упросил подарить ее мне. Привел в помощь дворовых мальчишек (зал, как я уже говорил, был вблизи дома), подсунули гриф и блины под ворота стадиона, на улице собрали штангу снова, надели замки. Затем, ухватившись за гриф все вместе, покатили ее по дороге с криком: 'Хабарда!' ('Поберегись, разойдись, дай дорогу!' на каком-то из кавказских языков - термин, понятный каждому в Грузии). Штанга грохотала, как тяжелый каток, вызывая страх и уважение разбегающихся в сторону прохожих.
       Во дворе был пустующий закуток, где раньше дворник Михо хранил свой инструмент. Теперь, когда двор зарос бурьяном, подметать его стало необязательно, и закуток пустовал. Дверь была крепкая, окованная железом. Я подобрал большой амбарный замок, запер штангу в закутке, громко сказав при всех:
       - Увижу, кто балует с замком, прибью!
       Так я устроил во дворе филиал зала штанги. Моими постоянными зрителями были дворовые мальчишки, восхищенно наблюдавшие за упражнениями с тяжелой штангой. Особенно преданным зрителем был мальчик лет двенадцати - Владик, житель 'того двора'. Он жил в каморке вдвоем с мамой - молодой красивой женщиной Любой, вслед которой обычно смотрели все наши мужчины, пока она, покачивая бедрами, проходила через двор.
       Владик для своих лет был достаточно крупным мальчиком, с красивой фигурой и смазливым лицом. Белокурые, почти белые волосы, голубые глаза, пухлые губы, нежная, слегка обветренная кожа. Мальчик стал буквально моей тенью, он провожал меня на стадион, сидел во время тренировки на полу в углу зала, наблюдая за спортсменами. Затем шел за мной домой и оставался во дворе до вечера. У себя в каморке он почти не сидел, все свободное время играл во дворе. Надо сказать, что и Фаина, которая была чуть постарше Владика, тоже почти весь день пропадала во дворе, дружила с дворовыми мальчишками. Остальные девочки, живущие в нашем доме, появлялись во дворе редко.
       Я, как и раньше, продолжал помогать ей с уроками, но отношение ее ко мне становилось все безразличнее. Не помогало ни мое 'авторитетное' положение во дворе, ни всеобщее восхищение дворовых детей моей силой. Я стал подозревать, что она увлеклась одним из мальчиков, живущих на первом этаже дома, - Томасом.
       Она постоянно следила за ним, и стоило ему появиться во дворе, как Фаина начинала громко смеяться и вертеться вокруг него. Томас был ровесником Владика и, стало быть, моложе Фаины. Худенький, чернявый мальчик небольшого роста, разговаривающий в основном по-грузински. Чем он привлек внимание красавицы Фаины?
       Я любил Фаину все сильнее, и ее безразличие просто убивало меня. Целые дни я думал о ней и о том, как привлечь к себе ее внимание. Бабушка видела мои страдания, но не знала, как помочь мне. Мама же считала все мои увлечения 'блажью' - и штангой, и Фаиной; она как-то не воспринимала меня самого и мою жизнь всерьез и мало интересовалась моими делами.
       Сведения о нашем доме и дворе были бы далеко не полными, если не сказать о соседях. Ну, не обо всех, конечно, а о наиболее заметных личностях. Не зная наших соседей, трудно составить представление о нас самих. Недаром на Кавказе говорят: 'Скажи мне, кто твой сосед - и я скажу, кто ты сам!' Клянусь, я лично слышал эту мудрость где-то на Кавказе, уже не помню, где именно!
       Я опишу один день из жизни нашего дома, и таких дней в году было если не все 365, то, по крайней мере, не менее трехсот.
       Немного о доме. Наш дом был построен богатым евреем Раминдиком (это его фамилия!) в 1905 году. Дом имел форму подковообразного магнита в плане. В дуге магнита - проход и ворота. Вся внутренняя поверхность магнита в остекленных верандах. Потолки - около 4-х метров, первый этаж - высокий. Третий этаж - на высоте современного пятого.
       Большевики (или коммунисты?) отобрали дом у Раминдика, оставив его дочери - Севе Григорьевне, комнату в коммуналке на втором этаже. Это была безумно разговорчивая еврейка, когда я был ребенком, ей было уже лет шестьдесят. Беда, если Сева Григорьевна поймает вас во дворе или при выходе из дома - тогда она немедленно схватит вас за пуговицу и начинает быстро рассказывать в таком роде:
       - Вот наш Лева, он же гений, весь Челябинск (а он живет в Челябинске) говорит об этом, нет, вы просто не знаете нашего Леву, вы бы, не то сказали... - и пуговица отвинчивается от вашего пальто, пиджака или рубашки.
       - Сева Григорьевна, вы оторвете мне пуговицу!
       - Дело в не этом! - перебивает дочь Раминдика, - если бы вы знали нашего Башкирова, вы бы, не то сказали (известный музыкант Башкиров действительно приходился дальним родственником Раминдикам) - весь мир знает нашего Башкирова, он же гений, гений!
       - Сева Григорьевна, я опаздываю на работу!
       - Дело не в этом! - отмахивается она и продолжает говорить.
       Наконец наш домоуправ Тамара Ивановна, которая всегда была на своем посту - на балкончике в самом центре дома-магнита, - кричит зычным голосом:
       - Сева, оставь человека в покое, вот идет Роза Моисеевна, лови ее, она с тобой поговорит!
       И Сева Григорьевна, выставив руку-ухват для очередной пуговицы, бежит ловить Розу Моисеевну.
       С Севой Григорьевной связан еще один эпизод, ставший 'притчей во языцех' для соседей. У нее хранились облигации займа 'восстановления и развития', на которые советская власть обязала подписаться ее сына - коммуниста. На предприятиях существовали своего рода коммунисты-провокаторы, которые, выступая на партсобраниях, обязывались подписаться - кто на годовой, а кто и на больший заработок. Их 'почин' тут же распространяли на весь коллектив, а самого провокатора тайно освобождали от подписки.
       Так вот, сын Севы Григорьевны - Фима уехал жить и работать в Баку, а бесполезные облигации оставил на хранение маме. Но дочь Раминдика, видимо, по старинке, верила, что советские ценные бумаги дадут-таки доход, и бережно хранила их, оберегая прежде всего от соседей по коммуналке.
       Так как она часто меняла места хранения (зашивала в матрас, засовывала под комод и т. д.), то однажды сама позабыла, куда же запрятала советские 'ценные' бумаги. Сева Григорьевна, конечно же, решила, что их украли соседи, и подняла страшный крик на весь дом. В поисках облигаций участвовали все 'авторитетные' соседи, включая, конечно же, и Тамару Ивановну. Наконец, 'ценные' бумаги нашли где-то в двойном дне платяного шкафа, а Сева Григорьевна тут же побежала на почту и дала сыну телеграмму в Баку: 'Что пропало то нашлось не беспокойся тчк мама'.
       На что сын, не ведая ни о чем, шлет телеграмму Севе Григорьевне в Тбилиси: 'Мама телеграфируй здоровье тчк Фима'
       Конечно же, все стало известно соседям и те, желая поддеть Севу Григорьевну, постоянно спрашивали у нее:
       - Ну, 'что пропало, то нашлось', Сева Григорьевна?
       - Дело не в этом! - следовал универсальный ответ.
       Живя над самым проходом-проездом в дом, Тамара Ивановна контролировала весь дом и двор. Бабушка прозвала ее 'вахтером'.
       - Вы к кому идете? - спрашивала она проходящего незнакомца.
       - К Розе Моисеевне! - например, отвечал он.
       - Розы Моисеевны нет дома, вот с ней беседует Сева Григорьевна, идите лучше освободите ее.
       Часов в десять утра соседи выходят на веранды, раскрывают окна и, опершись на подоконник, высовываются наружу. Идет активный обмен новостями.
       - Я сон собака видел, - рассказывает свой сон попадья с первого этажа Мариам-бебия (бабушка Мариам) соседке напротив Пепеле (Пепела - имя, но в переводе с грузинского означает 'бабочка'). Мариам-бебия плохо говорит по-русски, путает род, падеж, число, склонение, спряжение, но продолжает, - так бил её, так бил, что убил совсем!
       Поясню, что это означает: 'Я во сне собаку видела, так била её, что убила совсем'.
      Смачно зевнув, Мариам-бебия отправляется досматривать свой сон, а Пепела уже возмущенно рассказывает соседям с третьего этажа напротив:
       - Вы представляете, госпожа Елизавета, наш Ясон так сильно избил собаку, что животное погибло!
       Елизавета Ростомовна Амашукели (Амашукели - княжеская фамилия; сама Елизавета, или 'тетя Лиза' - подруга моей бабушки и главная соперница ее по победам над кавалерами в светских салонах дореволюционного Тбилиси) с французским прононсом сообщает всему дому:
       - Наш Ясонка совсем сошел с ума! Нет, подумать только, поймал бедную собаку и забил ее насмерть! Возмутительно!
       Ясон, старый высокий железнодорожник, болевший болезнью Паркинсона, не успел пройти через пост 'вахтера', как был ею допрошен:
       - Ясон, ты что, на старости лет с ума свихнулся, за что ты собаку убил?
       Идет длительное выяснение вопроса, старый и добрейший Ясон плачет, у него трясутся руки, он и мухи-то за свою жизнь не обидел, а тут - на тебе - убил собаку!
       Будят Мариам-бебию, и та с трудом вспоминает, что видела во сне собаку... и так далее. Все выясняется, Ясон, плача, уходит домой. Мариам-бебия, так и не поняв сути дела, отправляется смотреть сны дальше, а тетя Лиза - культурно, как подобает княгине - критикует Пепелу за дезинформацию, что спутала 'я сон' с именем Ясон.
       Наступает жаркий день. Дети-дошкольники вот уже часа три носятся во дворе. Их начинают звать домой полдничать:
       - Гия, иди какао пить! - зовут воспитанного мальчика Гию его культурные родители-грузины со второго этажа.
       - Мера-бик! - с французским проносом зовет тетя Лиза своего внука Мерабика, - хватит бегать, иди, попей молока и отдохни!
       Рива, уже благополучная замужняя женщина 'Римма Арониевна', зовет свою племянницу Ларочку:
       - Ларочка, иди кушать: у нас сегодня - икра, балык, какао...
       Рива не успевает закончить, как ее перебивает громовым голосом Гурам с первого этажа:
       - Ты еще весь меню расскажи, чтобы у других слюнки потекли!
       Возбужденный этими призывами неработающий пьяница дядя Месроп (если помните, это армянское имя такое) зовет своего немытого сынишку Сурика (это не краска, а тоже такое армянское имя, полностью - Сурен):
       - Сурык, иды кофэ пыт!
       Бедный Сурик, не видавший за свою жизнь даже приличного чая, изумленный тем, что ему предлагают какой-то неведомый кофе, тут же подбегает к дверям халупы дяди Месропа во дворе. Но тот вручает Сурику грязный бидон из-под керосина и сурово приказывает:
       - Иды, керосын принесы!
       И несчастный Сурик, так и не узнавший вкуса кофе, плетется за угол в керосиновую лавку...
       Наступает вечер. Самый ранний вечер - пять часов. Четыре часа - это еще день, а пять - уже вечер. Возвращаются мужья с работы. Еврей Эмиль и армянин Арам живут на втором этаже, под нами, и работают в кроватной артели вместе. Вместе и пьют чачу после работы.
       'Ах вы, пьяницы!' - сперва слышен зычный голос 'вахтера', а затем уже появляются фигуры Эмиля и Арама, поддерживающие друг друга. С трудом они взбираются по лестнице, и - чу! - слышен звук удара по чему-то мягкому и визг Зины. Комната Эмиля по коридору первая, вот Зина и завизжала первой. Арам еще с минуту плетется, бодая стенки веранды, до своей комнаты, и вот уже слышны глухие удары Арамовых кулаков о бока его жены Маро, и ее сдержанные стоны.
       С Эмиля и Арама начиналось обычно в нашем дворе традиционное избиение жен. Зина-то бойкая, она и сама сдачи даст и за избиение утром денег с мужа возьмет. Еще бы, Эмиль - участник войны, член партии - боится огласки. А с беспутного Арама взятки гладки. Маро с детьми бежит наверх к нам. Бабушка прячет их на шаткий железный балкон, и те в страхе ложатся на металлический пол.
       Арам (метр пятьдесят ростом, пятьдесят кило весом) соображает, где семья, и тоже поднимается к нам. Бабушка приветливо открывает дверь и ему.
       - Где Маро? - свирепо вращая глазами, голосом средневекового киллера вопрошает Арам.
       - Арам-джан, здравствуй, дорогой, заходи, сколько времени мы не виделись! - приглашает его бабушка.
       Арам заходит и садится на кушетку у двери.
       - Для чего тебе Маро? - спрашивает бабушка.
       - Я ее кыров пыт буду! - заявляет Арам.
       - Арам-джан, а как ты будешь у нее кровь пить? - интересуется бабушка.
       Арам открывает рот, соображает что-то и потом поясняет уже с усталостью в голосе:
       - Я ей горло рэзат буду и кыров пыт!
       - А за что, Арам-джан? - не отстает бабушка.
       - Семь дней работал, семьсот рублей заработал, семь индюков купил, принес Маро, а она... - и Арам, напоследок завращав глазами, закрывает их и, храпя, падает на кушетку.
       Арам был помешан на цифре семь... Через несколько минут Маро с детьми поднимут спящего щупленького Арама с кушетки, поволокут домой, уложат спать и заботливо укроют одеялом.
       Идет битье жен и на первом этаже напротив. Там живет очень толстая, килограмм на сто сорок, армянка и ее муж, тоже армянин, которого никто никогда не видел. Фамилии и имен их тоже никто не знал, - жили они обособленно. Кто-то называл ее просто - 'толстая женщина', ну а бабушка придумала ей кличку под армянскую фамилию - 'Мусорян'. Когда 'толстая женщина' садилась у окна, то начинала интенсивно есть, а шкурки, кости, косточки, кожуру и прочие отходы бросала на двор прямо под окном. Вокруг нее вечно был мусор, отсюда и 'Мусорян'. У нее с мужем был малолетний сынок по имени Баджуджи (прости, Господи, люди твоя, за такое имя!). Так он первым реагировал на мощные удары мужа по телу г-жи Мусорян. Сама же она не кричала потому, что, во-первых, кричать ей было лень, а во-вторых, нужно быть великим боксером Майком Тайсоном, чтобы пронять ударами столь мощное тело. Зато Баджуджи орал так, что глушил все остальные крики и шумы.
       Итак, во дворе битье жен идет полным ходом. Старую партийную работницу, чуть ли не соратницу Клары Цеткин и Розы Люксембург, бьет ее старый муж, довольно темная личность; идет ругань на идиш, так как оба - евреи. Дядя Минас, если он не у второй жены или друзей-гомосексуалистов, бьет скромную и молчаливую первую жену; Витька-алкаш, за неимением жены, бьет сестру Нелю. Только хилый сапожник Мукуч не бьет свою жену Айкануш, потому что бьет она его самого - почему мало денег заработал?
       А когда уже становилось совсем темно, безногий сапожник Коля с 'того двора', пьяный в дым, в стельку, по поросячьему, и так далее, начинал с отчаянным матом пробираться домой по неосвещенному ночному двору. И, конечно же, обязательно попадал в какую-нибудь яму. Продолжая матюгаться, он все-таки выбирался из ямы, доплетался до своей будки и ковылял обратно, волоча тоже уже пьяненькую свою женушку Олю. Он доводил ее до ямы и снова падал в нее - на сей раз уже умышленно. Теперь же он, остервенело костыляя (костылем, разумеется!) свою Олю, заставлял ее поднимать его и волочить до дому.
       Самое же ужасное завершение дня нашего дома заключалось в явлении народу Вовы. Вова - это особая судьба. Добропорядочные грузины, муж и жена Картвелишвили, не имея детей, усыновили ребенка, рожденного русской женщиной в тюрьме. Женщина умерла при родах, а Картвелишвили взяли родившегося малыша. Уже с детства было видно, что голубоглазый блондин Вова - не грузин, а гораздо более северной нации. Хулиганил Вова с детства, а годам к двадцати, став, буквально, монстром, стал пить запоем и чудить. Силы он был немереной. Однажды я, пытаясь его как-то успокоить, стал перед ним, - он, ухватив меня за ворот, поднял одной рукой от пола и поднес к лицу. Я увидел совершенно круглые белые глаза, дикую остекленевшую улыбку бравого солдата Швейка и уже считал себя выброшенным в окно с третьего этажа (а жил Вова на третьем этаже напротив нас). Но Вова произнес только: - Это ты, Нурик? Тогда иди на...! - и мягко опустил меня на пол.
       Родители, не вынеся такого сыночка, тихо умерли один за другим. А Вова, оставшись один, начал чудить по серьезному. Обычно он уже поздно вечером, почти в белой горячке, перелезал с лестницы к себе домой по верандам и карнизам. Как ему это удавалось - один Бог знает! Балансируя на карнизе и держась одной рукой за подоконник, Вова другой рукой бил стекла и сдирал с себя одежды. Кровь лилась на карниз, окна и висевшее внизу соседское белье.
       - Я с-сошел с-сума! - орал при этом Вова нечеловеческим голосом.
       Его мечтой было перелезть по бельевой веревке, перекинутой через блоки, на противоположную сторону к 'культурным' Амашукели и, видимо, устроить там погром. До них было метров пять-семь пропасти, и он собирался переползти эту пропасть по бельевой веревке. Наивный мечтатель!
       Конечно же, узнав об этих намерениях, Амашукели стали снимать веревку на ночь, потом днем вновь перекидывали. Так продолжалось до тех пор, пока однажды ее не успели снять. То ли поздно спохватились, то ли их не было дома, но стокилограммовый пьяный Вова, ухватившись за веревку, тут же, по законам механики, оказался висящим на руках в центре пропасти - в самом нижнем углу образовавшегося веревочного треугольника.
       Соседи, естественно, все высыпали на веранды и разом ахнули. Что делать? Тянуть за веревку, пытаясь перетащить Вову, как белье, на другую сторону, бесполезно - он занимал устойчивое нижнее положение. Оставалось кидать на асфальтовое покрытие двора под Вову матрасы, но почему-то никто не хотел начинать это первым.
       Картина, которую я увидел, когда меня криком позвали к окну, была фантастической. На фоне темных окон веранд, мыча что-то, висит на вытянутых руках, держась за натянутую, как струна, веревку (и как только она не лопнула?) толстый и пьяный Вова. Я понимал, что это продлится две-три минуты, не больше...
       И тут вдруг прямо под Вовой спокойной походкой, не ведая о буквально нависшей над ней смертельной опасности, проходит наша соседка Валя. Увидев высунувшихся изо всех окон соседей, непонятно почему молчащих и с дичайшими выражениями лиц, Валя от изумления останавливается на самом опасном месте. Соседи в панике молча машут ей руками, а она, ничего не понимая, озирается вокруг. Наконец, увидев что-то нависшее над ней, делает пару шагов вперед. И тут же руки Вовы разжались и он молча рухнул вниз.
       'Вах!' (не путать с латинским написанием слова 'бакс'!) - одновременно произнесли десятки губ, и это громовое 'Вах!' совпало с ударом тела о землю. Вова пролетел в метре от Вали; падал он вертикально, и тело его отскочило, наверное, на метр вверх после удара о землю. У кого нашлись силы и мужество подойти поближе (я лично побоялся это сделать!), увидели, что Вова лежал на боку, дышал равномерно, казалось даже, что спал. А на нижней половине его лица висела, простите, сопля, наверное, с килограмм весом. Вышибло ее при падении, а высморкаться заранее в висячем положении у него не было никакой возможности!
       Вова выжил, только ноги сломал. Месяца через три он уже бодро ходил на костылях, а через четыре - вместе с дружками привел с вокзала приезжую девушку и изнасиловал ее. Она хотела снять квартиру, ну, Вова и предложил ей свою. Сделку обмыли, но пошли чуть дальше. Насилие это было столь неприкрытым и громким, что страстные крики слышал весь дом. Девушка была явно пьяна и неадекватно оценивала обстановку. Насытившись сами, Вова и дружки 'угостили' бабой приличного человека - соседа, инженера Сергея, у которого жена и дочь уехали на отдых. Польстился Серега на бесплатное, забыв, где бывает бесплатный сыр...
       А наутро девушка, опохмелившись у Вовы, зашла в милицию и заявила об изнасиловании. Инженера посадили на шесть лет, жена с ним разошлась тут же. На сколько посадили Вову, я не знаю, помню только, что он умер в тюрьме года через три после осуждения.
       Обиднее всего то, что именно этого Вову обычно мама приводила мне в пример: 'Посмотри на Вову...' До изнасилования и тюрьмы, конечно. Я сперва не понимал, чем же он так славен, что мне его в пример приводят. А потом понял: человек столько пил, упал с высоты современного пятиэтажного дома, переломал себе кости и, только выйдя из больницы... изнасиловал женщину, 'угостив' при этом и инженера! Завидное жизнелюбие, здоровье и щедрость - вот каким качествам надо бы поучиться у Вовы!
       Осенью 1954 года мне исполнилось пятнадцать лет, но я выглядел гораздо старше своего возраста. Бриться я начал с двенадцати лет, так что щетина на щеках и усы, которые я носил, выдавали уже не мальчика, но мужа. В эти годы я уже достиг полного своего роста - 172 см и тогда был одним из самых высоких в классе. Это потом многие товарищи догнали и перегнали меня. Знаменитый великан-баскетболист Угрехелидзе, по прозвищу Птица, ростом в два с лишним метра, учился со мной в одном классе и тогда был гораздо ниже меня.
       Благодаря упорным занятиям штангой, я имел крепкое телосложение и недюжинную силу. И этого-то 'богатыря' продолжали 'по инерции' задевать и оскорблять, а иногда позволяли себе и ударить, некоторые одноклассники с совершенно жалкими возможностями.
       Меня буквально поразил такой случай. Учился у нас в классе некто Апресян - мальчик, переболевший в детстве полиомиелитом. Ходил он без костылей, но еле держался на ногах. И этот инвалид на общей волне издевательств как-то подходит ко мне и, чуть не падая при этом, отвешивает пощечину! Отвечать я, естественно, не стал.
       Пылу агрессивных одноклассников немного поубавилось после одного урока физкультуры. Обычно на этих уроках класс выводили во двор, давали мяч и мальчики играли в 'лело' - игру без правил и, мне кажется, без смысла. Просто гоняли мяч руками и ногами. Я в этих играх не участвовал; надо сказать, что и всю последующую жизнь не умел и не любил играть с мячом. Каждый раз, когда я вижу игры с мячом, то вспоминаю это ужасное 'лело' - тупые, одичавшие лица игроков с безумными глазами и мое вынужденное простаивание в закутке двора вместе с девочками, которые, как и я, в 'лело' не играли.
       Эта игра была очень удобна для учителя физкультуры дяди Серго, который, сидя на стуле, похрапывал при этом. Дядя Серго был фронтовик, ему многое прощали, даже то, что он приходил на занятия подшофе.
       Однажды был сильный дождь, и нас вместо игры в 'лело' повели в спортзал, где был турник. Дядя Серго приказал нам отжиматься от пола и подтягиваться на турнике, а сам ставил отметки в журнал. Я, со злорадством наблюдал нелепые позы, в которых корчились ребята, пытаясь отжаться от пола и особенно подтянуться на руках! По обыкновению я стоял в стороне, и все решили, что я, как и при игре в мяч, не участвую в соревновании. Но когда мне уже ставили прочерк в журнале, я вышел и отжался от пола пятьдесят раз. Дядя Серго даже сбился со счета. А подтягиваться я стал не на двух, а на одной руке - по два раза - на правой и на левой. Дядя Серго аж протрезвел от удивления.
       Узнав, что я занимаюсь штангой, дядя Серго обнял меня за плечи и громко сообщил всему классу, что он 'знает' олимпийского чемпиона по штанге 1952 года в Хельсинки, Рафаэля Чимишкяна. На это я заметил, что мы с 'Рафиком' тренируемся в одном зале и я даже бываю у него дома. Дома у него я действительно один раз был, когда дядя Федул попросил меня срочно сбегать к нему и передать какой-то документ, касающийся его квартиры. Чемпиону дали отдельную квартиру только после того, как к нему должна была приехать финская журналистка и написать о нем очерк.
       Дядя Серго многозначительно поднял руку и объявил классу:
       - Вот он - друг знаменитого Рафаэля Чимишкяна и скоро он сам станет чемпионом!
       Учился у нас в классе один, не побоюсь этого слова, омерзительный тип, второгодник и двоечник, некто Гришик Геворкян. Маленький, сутулый, со стариковским землистым лицом и гадкими злыми глазами, он был 'грозой' класса. Поговаривали, что он вор и носит с собой нож, поэтому с ним не связывались. Он мог любого, а тем более меня, без причины задеть, обругать и ударить.
       Так вот этот Геворкян приходился каким-то родственником Ванику - сыну Минаса - мальчишке с нашего двора. А о моей любви, к сожалению, безответной, к Фаине во дворе было хорошо известно. Да это просто бросалось в глаза каждому: я ее часто отзывал в сторону, упрекал, просил о встрече. Ей надоело все это, и она даже перестала пользоваться моей помощью в учебе. Тогда я стал ее прогонять со двора: что, вроде бы, она мешает мне тренироваться и что тут не место для девчонок. Дошло до того, что я обвинил ее в приставании к Томасу, а она с гримасой ненависти ответила мне по-грузински: 'Сазизгаро!' (мерзкий, ненавистный!). Мы поссорились. Я, хоть и продолжал гонять ее со двора, страшно переживал и плакал по ночам в подушку - 'мою подружку'. А она стала ходить домой к Томасу, откуда я ее выгнать не мог. Бить Томаса не имело никакого смысла, так как было заметно, что она ему безразлична, видимо, возраст еще не пришел.
       И вот в разгар моей печальной любви слух о ней просочился от Ваника к Гришику. Но нет худа без добра - однажды произошел случай, конфликт, наконец изменивший мой печальный статус в классе.
       Как-то сразу после занятий в коридоре подошел ко мне этот 'карла злобный' Гришик Геворкян и, бессовестно глядя на меня своими мерзкими глазами, неожиданно сказал:
       - Я твою Фаину трахал!
       Несколько секунд я был в шоке. Я никак не мог даже представить себе имя 'Фаина' - имя моей Лауры, моей Беатриче, моей Манон, наконец, в мерзких черных губах этого урода. А смысл того, что он сказал, был просто вне моих сдерживающих возможностей. И я решился на революцию, пересмотр всех моих взаимоотношений в классе.
       Я уперся спиной о стену и, поджав ногу, нанес сильнейший удар обидчику в живот. Геворкян отлетел и шмякнулся о противоположную стену коридора, осев на пол. Я схватил его за ворот и волоком затащил в класс, в котором еще находились ребята. Девочки с визгом выбежали в коридор, а мальчики окружили меня с моей ношей. Я спокойно поглядел на всех и внушительно спросил, указывая на Гришика:
       - Видите это вонючее собачье дерьмо?
       'Народ' согласно закивал: 'Видим, дескать!'
       - Вот так будет впредь с каждым, кто чем-нибудь затронет меня! Я все эти годы хотел с вами обходиться по культурному, но вы не достойны этого. Слышите вы, ослиные хвостики? (я сказал это по-армянски - 'эшипоч'). Ты, слышишь, Гарибян, сука позорная? - и я отвесил затрещину Гарибяну, который часто без всякой причины давал мне таковые. Щека его покраснела, но он стоял, не пытаясь даже отойти.
       - А ты Саркисян, дрочмейстер вонючий, помнишь, как ты онанировал мне в портфель? - удар коленом в пах, и мерзкий 'дрочмейстер', корчась, прилег рядом с Геворкяном.
       - Все слышали, что мне надоело вас терпеть! - я перешел на крик. - Не понравится мне что-нибудь - убью! - и я пнул ногой тело Гришика Геворкяна, которое начало было шевелиться. Шальная мысль пришла мне в голову.
       - И называть меня впредь будете только 'батоно Нури' (господин Нури), как принято в Грузии. Мы в Грузии живем, вы понимаете это, дерьма собачьи?
       Несколько человек из присутствующих согласно закивали - это были грузины по национальности. Неожиданно для себя я избрал правильную тактику: будучи в душе русским шовинистом, но, живя в Грузии и имея похожую на грузинскую фамилию, я взял на вооружение неслабый грузинский национализм. К слову, скажу, что 'грузин' - это название собирательное. Грузинская нация состоит из огромного числа мелких народностей, нередко имеющих свой язык - сванов, мегрелов, гурийцев, рачинцев, лечхумцев, месхов, кахетинцев, карталинцев, мохевов, хевсуров, аджарцев... не надоело? Я мог бы перечислять еще. Только немногочисленные карталинцы могут считать себя этнически 'чистыми' грузинами. А вот, например, многочисленные, умные, а где-то и страшные, мегрелы иногда не причисляют себя к грузинам. У них свой язык. А абхазы ни по происхождению, ни по языку, а особенно - по письменности, которую придумал для них мой дедушка - в принципе, не относились к грузинам. Но в те годы, о которых я рассказываю, все эти народности назывались обобщенно - грузины.
       - А кто не будет меня так называть - поплатится! - и с этими словами я вышел, спокойно пройдя сквозь раздвинувшийся круг.
       На следующий день, придя в школу, я невозмутимо сел на свое место. До начала урока оставалось минут пять. Сосед мой по парте - Вазакашвили, по прозвищу Бидза (Дядя), никогда не обижал меня, даже защищал от назойливых приставаний одноклассников. 'Дядей' его назвали потому, что он несколько раз оставался на второй год и был значительно старше других ребят. Я давал ему списывать, а он защищал меня - получался своеобразный 'симбиоз'.
       - Привет, Бидза! - нарочито громко поздоровался я с ним.
       - Салами, батоно Нури! - вытаращив глаза, выучено отвечал он на приветствие.
      Я встал со своей парты и начал обходить ряды, здороваясь со всеми мальчиками. Отвечали мне кто как. Кто называл меня Нурбей, кто Курдгел ('Кролик' по-грузински - это была моя кличка, по-видимому, из-за моей былой беззащитности), а кто, как положено, - 'батоно Нури'. Последним я кивал, а первым спокойно сообщал: 'Запомню!'
       Девочки испуганно смотрели на меня, не понимая, что происходит.
       Напоследок я подошел к Геворкяну:
       - Привет, Эшипоч! - громко поздоровался я с ним.
       Серое лицо Геворкяна передернулось. Очень уж было обидно получить 'ослиного члена' перед всем классом. И от кого - от вчерашнего робкого Курдгела! Но Гришик опустил глаза и покорно ответил:
       - Здравствуй, батоно Нури!
       На перемене я поочередно отзывал в сторону того, кому говорил 'запомню', и, вывернув ему руку, либо схватив за горло, спрашивал:
       - Ну, как меня зовут?
       Если получал нужный ответ, то отпускал его, а тем, кто отказывался называть меня господином, я быстрым движением шлепал левой рукой по лбу, приговаривая:
       - Теперь твой номер - шестьсот три!
       'Шлепнутые' шарахались от меня, смотрели как на чокнутого. Иногда даже пытались кинуться на меня. Но я все предвидел и применял к ним один из разученных мной приемов самбо.
       Левую ногу я ставил сбоку от правой ноги противника и сильно бил правой рукой по его левой щеке. Ударенный тут же падал вправо. Если ноги у противника были расставлены, я протягивал в его сторону свою левую руку, как бы пытаясь толкнуть его. Противник инстинктивно захватывал мою руку за запястье. Я только этого и ждал - прием, и противник с криком приседал, продолжая сидеть и кричать, пока я не отпускал его со словами:
       - Запомни, теперь твой номер - шестьсот три!
       На следующий день, придя в школу, я прямо в вестибюле увидел группу ребят из моего класса, большинство из которых были с родителями. Они о чем-то громко и возмущенно говорили с директором школы по фамилии Квилитая. Ребята стояли в надвинутых на лоб кепках. Директор Квилитая, по национальности мегрел, был человеком буйного нрава и очень крикливым. Про него я даже сочинил стишок:
       Наш директор Квилитая,
       С кабинета выбегая,
       На всех сразу накричая,
       И обратно забегая!
       Увидев меня, толпа подняла страшный гомон, родители указывали на меня пальцем директору:
       - Вот он, это он!
       Директор сделал такие страшные глаза, что будь поблизости зеркало, он сам бы их перепугался. По-русски директор говорил плохо, но зато громко.
       - Гулиа, а ну, заходи ко мне в кабинет! А твоей маме я уже позвонил на работу! Сейчас ты получишь все, чего заслуживаешь! - и он затолкал меня в свой кабинет, который находился тут же, на первом этаже у вестибюля. - Чорохчян, заходи ты тоже, - позвал он одного из ребят с нахлобученной шапкой.
       Директор сел в свое кресло, а я и Чорохчян стояли напротив него. Чорохчян снял кепку, и я увидел на его лбу большие цифры '603'. Цифры были похожи на родимые пятна - такие же темно-коричневые и неровные.
       - Что такое '603'? - завопил директор, дико вращая глазами.
       - Трехзначное число! - невозмутимо ответил я.
       Директор подскочил аж до потолка.
       - Чорохчян, пошел отсюда! - приказал он и, когда тот вышел, стал вопить действительно не своим голосом.
       - Ты меня за кого считаешь, по-твоему, я не знаю, что число '603' читается как слово 'боз', что по-армянски значит 'Сука, проститутка'?
       - Сулико Ефремович (так звали нашего директора), а почему я должен знать по-армянски? Я - мегрел!, - с гордостью произнес я, - и армянского знать не обязан!
       Квилитая считал, что фамилия у меня мегрельская - часто мегрелы, долго живущие в Абхазии, начинают считать себя абхазами. Фамилия Гулиа очень часто встречается в Мегрелии (Западная Грузия). Директор сам, по-видимому, недолюбливал армян и сейчас сидел, все еще тараща глаза и недоумевая, ругать меня или хвалить.
       - Почему ты требовал, чтобы тебя называли батоно Нури? - спросил он сначала тихо, а потом опять переходя на крик. - Господ у нас с 17-го года нет!
       - Прежде всего, Сулико Ефремович, 'батоно' - это общепринятое обращение у нас, грузин, а мы живем все-таки пока в Грузии. А кроме того, мое имя в переводе с турецкого означает 'Господин Нур'; 'бей' - это то же самое, что 'батоно' по-грузински - 'господин'. Я и хотел, чтобы они называли меня моим же именем, но на грузинский манер, - я смотрел на директора честными, наивными глазами.
       - Чем ты писал цифры у них на лбу? - уже спокойно и даже с интересом спросил он.
       - Да не писал я ничего, весь класс свидетель. Я шлепал их по лбу и называл цифру. А потом она уже сама появлялась у них на лбу. Я читал, что это может быть из-за внушения. Вот у Бехтерева...
       - Тави даманебе ('не морочь мне голову') со своим Бехтеревым, что я их родителям должен говорить? - завизжал директор.
       - Правду, только правду, - поспешно ответил я, - что это бывает от внушения, просто у меня большие способности к внушению!
       - Я это и сам вижу! - почти весело сказал директор и добавил: - иди на урок и больше никому ничего не внушай!
       Я вышел, а директор пригласил к себе столпившихся у дверей родителей. Думаю, что про Бехтерева они вспоминали не единожды...
       А в действительности мне помогла химия. Купив в аптеке несколько ляписных карандашей - средства для прижигания бородавок, я их растолок и приготовил крепкий раствор. Этим-то раствором я незаметно смазывал печать - резиновую пластинку с наклеенными на нее матерчатыми цифрами. И прихлопывал моих оппонентов по лбу этой печатью. Ляпис 'проявлялся' через несколько часов, вероятнее всего ночью; держались эти цифры, или вернее буквы, недели две. Так что времени на то, чтобы выяснить свою принадлежность, у носителей этих знаков было предостаточно!
       Дома мне попало от мамы, которой директор успел позвонить на кафедру и сообщить все, что думал обо мне, еще до нашего разговора. Сулико Ефремович до директорства был доцентом института, где работала мама, и был знаком с ней.
       - Тебя не приняли в комсомол, тебя выгонят из школы, у тебя все не так, как у людей, ты - ненормальный! - причитала мама. - Посмотри на Ваника, как он помогает маме...
       Этого я не вытерпел. Это 'посмотри на...' я слышал часто и смотреть мне предлагалось на личности, подражать которым мне совсем не хотелось. И главное - стоило маме поставить кого-нибудь в пример, как образец для подражания тут же проявлял себя во всей красе.
       - Посмотри на Вову... - и Вова вскоре попадает в тюрьму; посмотри на Гогу... - и Гога оказывается педерастом (случай, надо сказать, нередкий в Грузии); посмотри на Кукури (есть и такое имя в Грузии!)... - и несчастный дебил Кукури остается на второй год.
       Ванику это 'посмотри на...' тоже даром не прошло. Вскоре он был скомпрометирован перед соседями тем же манером, что и Гога. Но об этом я скажу еще отдельно, так как история эта рикошетом, но очень чувствительным, задела и меня.
       - Мама, - сказал я решительно, - из-за твоих советов меня били и надо мной издевались и в детском саду, и в школе; из-за твоих советов я казался ненормальным всем товарищам; своими постоянно мокрыми брюками я тоже обязан твоим советам. Хватит, теперь я попробую пожить своим умом: кого сочту нужным - буду бить, если надо - матюгаться прямо на улице, все буду делать и буду отвечать за свои поступки...
       - Вот за это Фаина любит не тебя, а Томаса, и такого тебя никто не полюбит!
       Это было запрещенным приемом; ударить маму я не мог, но и стерпеть этих слов - тоже. Все помутилось у меня в голове, и я рухнул в обморок.
       Раньше со мной этого не случалось. Когда я пришел в себя, мама извинилась, чего тоже раньше не было.
       Обозленный своим положением брошенного Фаиной ухажера, я вымещал свою злобу в классе. Так как там остались еще 'непокорные', я применял к ним комплексную методику: то у них неожиданно загорался портфель, то их одежда начинала невыносимо вонять - это от сернистого натрия, вылитого на сиденье парты. Очень успешным оказалось использование серной кислоты - даже следов ее на парте было достаточно, чтобы во время глажки на одежде появлялись сотни дырок.
       Но самым устрашающим оказался взрыв в туалете. Как я уже рассказывал про это самое замечательное помещение в школе, оно было построено на азиатский манер - дырка и два кирпича по сторонам. Упомянутая дырка оканчивалась этаким раструбом наверху, видимо, чтобы не промахнуться при пользовании. Эти раструбы на нашем первом этаже были заполнены вонючей жижей почти до верха.
       Я набил порохом четыре пузырька из-под лекарств, завел в пробку по бикфордову шнуру. К каждому из пузырьков, по числу 'очков' в туалете, я привязал тяжелый груз - большую гайку. Дождавшись, когда в туалете не было посетителей, я быстро 'прикурил' от сигареты все четыре шнура и бросил по пузырьку в каждый раструб. После чего спокойно вышел из туалета. Секунд через двадцать раздались четыре взрыва, вернее даже не взрыва, а всплеска огромной силы, после чего последовали странные звуки сильного дождя или даже града.
       Я заглянул в туалет уже тогда, когда раздались крики удивления и ужаса забежавших туда учеников. Картинка была еще та - весь потолок был в дерьме и жижа капала оттуда крупными фрагментами. Я представил себе, как взорвавшиеся пузырьки с порохом, развив огромное давление, вышибли жидкие 'пробки' вверх мощными фонтанами, ударившими в потолок. Замечу, что если бы это был не порох, а обычная взрывчатка, то, скорее всего, разорвало бы трубопровод в месте взрыва. Как это бывает с пушкой, если снаряд взрывается, не успев вылететь из ствола. А порох превратил канализационную трубу в подобие пушки, выстрелившей своим биологическим снарядом в потолок.
       Все догадывались, что это моя затея, но доказательств не было. Сейчас бы, в эпоху терроризма, исследовали все дерьмо, но нашли бы обрывки бикфордовых шнуров и осколки пузырьков. Назвали бы это 'самодельным взрывным устройством' или 'биологическим оружием' и непременно разыскали бы автора. А тогда просто вымыли туалет шлангом и посчитали, что это из-за засора в канализации.
       К слову, туалеты прочистились замечательно! Взрывом, как мощным вантузом, их прочистило так, что до окончания школы я уже засоров не замечал. Безусловно, в классе этот случай среди учеников обсуждался. Все невольно посматривали на меня. Но я, не принимая намеков на свой счет, заметил просто, что если бы во время взрыва кто-нибудь находился в туалете, а тем более пользовался им, то уже не отмылся бы никогда в жизни.
       Надо сказать, что я сам был перепуган масштабами этого взрыва и решил свои безобразия прекратить. К тому же в классе не осталось ни одного смельчака, который бы решился теперь обратиться ко мне иначе, как 'батоно'. А я сделал гениальный вывод о том, что сила - это лучший способ борьбы с непокорным народом. Особенно, не успевшим вкусить демократии! Власти, прислушайтесь!
       Но хватит о репрессиях и биологическом оружии, лучше поговорим о любви - ведь наступила весна!
       Весна в Тбилиси, доложу я вам, кого угодно сведет с ума. В конце апреля - начале мая зацветают сразу все кусты, все деревья. Запах на улицах и во дворах - прямо 'Аxe effect', как сейчас скажут. У всех, кто еще на это способен, наступает непрерывное, непрекращающееся либидо. У меня - по отношению к Фаине, а оказалось, что у моего младшего товарища, я бы сказал, болельщика - красивого мальчика Владика - ко мне. Хотя, строго говоря, этот термин характеризует сексуальное влечение только к лицу противоположного пола. Но на Кавказе все постоянно путают!
       Обнаружилось это во время изготовления 'криминального' фотомонтажа, где я смонтировал себя с Фаиной в откровенных позах.
       Владик буквально со слезами на глазах упросил меня взять его с собой и показать мою домашнюю фотостудию. Меня смущала только конспиративность в отношении 'криминальных' фотографий. Владик знал, что я люблю Фаину, и я задумал испытать на нем впечатление от монтажа.
       Итак, мы с Владиком в запертой и затемненной кухне; перед нами ванночки с проявителем, ведро с водой для промывания фотографий. На столе - увеличитель и красный фонарь. Сейчас, когда фотографии заказывают в ателье, эта картина кажется диким атавизмом, но именно так и изготовлялись фотографии в то время. Особенно 'криминальные'.
       Я подложил под красное изображение бумагу и откинул светофильтр. Утопил бумагу в проявителе, придвинул красный фонарь и с замиранием сердца стал ждать результата. Обняв меня за спину, Владик тоже напряженно смотрел в ванночку. И наконец появилось, на глазах темнея, заветное изображение: обнаженная Фаина, стоящая по колено в ванной, а сзади я обнимаю ее руками за талию, высовываясь сбоку. Лица у нас оскаленные - то ли в улыбке, то ли в экстазе.
       Владик аж рот раскрыл от неожиданности:
       - Так ты с ней спал? - страшным шепотом спросил он меня, отпустив мою спину и заглядывая прямо в глаза.
       - А что, не видно, что ли? - уклончиво ответил я, отводя глаза от пристального взгляда Владика.
       - Что ж она, сучка, говорила мне, что у нее с тобой ничего не было! Все девчонки - суки! И на что она тебе нужна? - горячо говорил Владик, - во-первых, она еврейка, а они все хитрые и продажные; во-вторых - она бессовестно увивается за Томасом, а он плевать на нее хотел! Да она - лихорадка болотная! - употребил он в сердцах термин, вероятно, заимствованный от матери-медсестры.
       - Ну а тебе, собственно, что за дело? - удивился я, - ну, может, она и сука, может, и лихорадка, а тебе-то что за дело?
       Даже при свете красного фонаря я увидел, что Владик побледнел.
       - Мне - что за дело? Мне - что за дело? - дважды повторил он и вдруг решительно произнес тем же страшным шепотом: - А то, что я люблю тебя, ты что, не видишь? И я не отдам тебя всякой сучке! Ты женишься на мне, может, не открыто, не для всех - а тайно, только для нас!
       Владик стал хватать меня за плечи, пытаясь поцеловать. Я был выбит из колеи - ничего не понимая, я таращился на Владика, увертываясь от его поцелуев.
       - А ну-ка, дай себя поцеловать! И сам поцелуй меня! - так властно потребовал Владик, что я невольно пригнулся, подставив ему свое лицо. До сих пор не знаю, целовала ли меня за всю жизнь, жизнь долгую и отнюдь не монашескую, какая-нибудь женщина так искренне, так страстно и с таким страхом, что все вот-вот кончится!
       За этими внезапными поцелуями я и не сразу заметил, как руки Владика стали шарить меня совсем не там, где положено. Это меня тут же отрезвило - мальчик-то несовершеннолетний! В нашем дворе ничего не скроешь (хорошо, что я тогда понял эту очевидную истину!). Все дойдет до Фаины, и тогда вообще конец всему! Голова у меня уже кружилась, но я нашел силы оттолкнуть Владика, успокоить его и даже отпечатать несколько фотографий. Чтобы никто посторонний не увидел, я их тут же отглянцевал и спрятал. Владика просил об этом никому не рассказывать. Совершенно обескураженный, я проводил его до дверей кухни и, поцеловав, отпустил домой. Сам же остался прибирать на кухне.
       А на следующий день после школы Фаина встретила меня у лестницы, преградив путь домой. Она с улыбкой пригласила меня погулять во дворе. Надежда уже стала просыпаться в моей душе, как вдруг Фаина повернула ко мне свое искаженное злобой лицо и, кривя рот, спросила:
       - Так мы с тобой голые купались в ванной? И даже фотографировались при этом? - Она достала экземпляр злосчастной фотографии и разорвала у меня перед носом. - Да кто с тобой, уродом, вообще станет связываться, может, только педик какой-нибудь! Ко мне не подходи больше и не разговаривай, а покажешь кому-нибудь эту гадкую фотографию - все скажу отцу, тогда ты пропал!
       И скривив лицо, Фаина, прямо глядя мне в глаза, прошептала: 'Сазизгаро!', добавив по-русски: 'Подонок!'. В течение этого разговора я краем глаза заметил, что Владик крутился где-то рядом. Как только Фаина отошла в сторону, он занял ее место.
       - Нурик, прости, я стянул у тебя фотографию и проговорился, прости меня, если можешь! Я не хотел, так получилось! - канючил Владик.
       В моей душе с ним было покончено. Как нелепо, что в результате страдает тот, кто любит, а человек, которого любят, швыряется этой любовью, как будто ему тут же предложат что-то еще получше. Но тогда это был первый (но не последний!) подобный случай в моей жизни, и я злым шепотом ответил Владику:
       - Фаина сказала, что со мной может связаться только педик! Ты, наверное, и есть этот педик! Не смей больше подходить ко мне, подонок!
       И я ушел от Владика, который остался стоять с поникшей головой.
       Недели две я был, как говорят, в прострации.
       Мне так захотелось возобновить отношения с Владиком, что я стал подумывать, как бы 'подкатить' к нему и обернуть все шуткой.
       Но жизнь, как любил говорить 'отец народов' - товарищ Сталин, оказалась 'богаче всяческих планов'. Как-то, возвращаясь со школы, я увидел во дворе толпу соседей, в центре которой стояли: наш сосед дядя Минас, его жена Мануш - отец и мать Ваника, и мама Владика - Люба. Люба что-то кричала Минасу, соседи гомонили, а затем она, размахивая руками, быстро ушла к себе 'на тот двор'.
       - А твой друг Владик педерастом оказался! - почти радостно сообщила мне мама. - Застукали их во дворовом туалете с Ваником - сыном Минаса! Подумать только - Ваник, такой хороший мальчик, и - на тебе! Это, наверное, Владик сам его соблазнил! Кстати, у тебя, случайно, ничего с ним не было? А то он так липнул к тебе!
       Я тихо покачал головой, давая понять, что ничего у меня с Владиком не было, может, и к сожалению! Потом зашел на кухню, заперся, сел на табурет. Перед глазами стоял только грязный, в луже дерьма, дворовый туалет, ненавистный Ваник и несчастный, брошенный мной Владик. Чистый, красивый ребенок, не виноватый в том, что в его душе проснулось чувство именно ко мне. И как раз тогда, когда моя собственная душа была закрыта к чувству от кого бы то ни было, кроме Фаины! Я ненавижу, ненавижу этот двор, этого Ваника, наконец, этот грязный, мерзкий туалет, где светлое, наивное чувство ребенка было втоптано в дерьмо!
       Я бы мог поджечь или взорвать туалет, но за это могли серьезно наказать. Поэтому я избрал другой путь - я решил затопить ненавистное мне место дерьмом. Жарким тбилисским вечерком я вылил в выгребную яму туалета два ведра свежайших дрожжей, купленных на пивзаводе. Через пару дней полдвора было уже залито пенящимся дерьмом, а яма все продолжала и продолжала бродить...
       А после этого я сделал первую, к счастью, неудачную, как и последующие две, попытку суицида. Я выпил всю приготовленную в свое время настойку шпанских мушек. Эту настойку я предназначал для 'совращения' Фаины, а может, и других девушек. Максимальная доза этой настойки - пять-десять капель. Больше двадцати капель принимать уже было смертельно опасно. Я же выпил целый пузырек настойки. Но меня успели спасти, и в том немалая заслуга 'вахтера' Тамары Ивановны, поставившей 'на уши' всю больницу скорой помощи. А также и то, что я выпил так много яда - он обжег мне желудок, и я попал в больницу ещё до того, пока яд всосался.
       Презрение Фаины, грехопадение Владика - все это надломило мне психику.
      А Владик и его мама Люба вскоре переехали из своей халупы на 'том дворе' неизвестно куда. Они об этом никому не сказали. Так я потерял Владика - любящую душу - из своей жизни.
       Наконец подошла к концу школа, оставив во мне противоречивые чувства. Хотя я 'свой позор сумел искупить', но, как говорят, 'осадок остался'. Нет тех слез умиления, которые проступают у некоторых при воспоминании о школе. В 11-ом классе я общался в основном только с вновь пришедшими к нам из других школ Зурабом Асатиани и Женей Фрайбергом. Учились они посредственно, но зато не были свидетелями моего позорного прошлого. Для них я был штангистом-перворазрядником и отличником учебы, то есть - человеком уважаемым.
       Я сам первым подошел к Зурабу и сказал:
       - Приветствую, князь! - я знал, что его фамилия - княжеская.
       - Приветствую вас! - напыщенно ответил мне князь и продолжил: - я знаю, что вы потомок великого Дмитрия Гулиа, вы - уважаемый человек!
       Я намекнул ему, что дедушка мой по материнской линии был графом, и после этого Зураб называл меня только графом. К нам присоединился 'новенький' Женя Фрайберг, которого мы, не сговариваясь, назвали 'бароном'. Так мы и встречались обычно втроем, разговаривая на 'вы' и с произнесением титулов, как в каком-нибудь рыцарском романе:
       - Приветствую вас, граф!
       - Мое почтение, князь!
       - Мы рады вас видеть, барон!
       Надо сказать, что в Грузии всегда с почтением относились ко всякого рода званиям и титулам. Существовала даже такая притча, имевшая после войны широкое хождение в Грузии. Будто бы, еще в 1939 году, при подписании 'пакта Молотова - Риббентропа, в состав советской делегации входил фотограф Трифон Лордкипанидзе. Это - очень распространенные в Грузии имя и фамилия. И когда его знакомили с Риббентропом, последний высокомерно представился: 'фон Риббентроп!'. Но 'наш' грузин буквально 'убил' его своими званиями и титулами: 'фото-Граф три-Фон Лорд Кипанидзе!' И Риббентроп, якобы пребывая в шоке, 'дал маху' при подписании пакта. А мы, советские, благодаря грузину-фотографу, остались в выигрыше!
       Вот мы и выпячивали свои липовые 'титулы', а к остальным одноклассникам относились снисходительно и высокомерно. От них мы требовали непременного 'батоно', а желательно и произнесения титула. И Зураб, и Женя были рослыми ребятами, крепкими телом и духом. Мы могли дать отпор любому непослушанию. Между собой мы называли других одноклассников 'глехи', что переводится как 'простонародье', 'крестьяне'.
       На экзаменах я не стал 'выпендриваться' своим 'графством' и сдал все на пятерки.
       Наступил выпускной вечер. Это был не бал, что теперь вошло в традицию, а ужин с обильной выпивкой, больше для учителей, чем для учеников. Активисты-родители собрали с нас деньги и устроили ужин специально для нашего класса в доме, принадлежащем вместе с садом одному из родителей наших одноклассников. Большой стол был поставлен в саду под виноградником, на котором закрепили электролампочки.
       Бочка с вином стояла в сарае, и вино носили на стол, набирая его в кувшины - 'чури'. Пригласили учителей, которые вели у нас занятия последние годы, конечно же, классного руководителя, активистов-родителей и одного из завучей, который оказался уже достаточно пьян.
       Первый тост предоставили завучу Баграту Сократовичу, как начальнику. Завуч был огромен, толст, со зверским выражением лица, и прозвище ему было - Геринг. Глаза его постоянно были налиты кровью, особенно когда выпьет, то есть и сейчас. Он поднялся, чуть не опрокинув стол, и медленно, значительным голосом произнес тост, но совсем не тот, что от него ждали:
       - Сегодня вы получили эту грязную бумажку, - сказал он с таким презрительным выражением лица, что в мимике ему бы позавидовал сам Станиславский, - но не думайте, что вы с этой бумажкой умнее, чем были без нее. Какими дураками вы были, такими и останетесь! За исключением, может, трех-четырех, - исправился завуч, поняв, что перегнул палку. - Главное, как вы себя покажете в жизни, чего добьетесь. И не надейтесь, что эта грязная бумажка (он, видимо, имел в виду аттестат) вам поможет стать достойными людьми!
       И Геринг, испив огромный бокал, грузно сел на свой табурет. За столом установилась гробовая тишина. Только классный руководитель, учительница английского языка Эсфирь Давыдовна, робко высказала мнение, что уважаемого батоно Баграта надо понимать иносказательно, что он хотел сказать совсем другое...
       Тут я почувствовал, что наступило время моего высказывания о школе, больше я этого не сумею сделать публично при всех действующих лицах. Я поднялся с бокалом и громким, авторитетным голосом ('граф', все-таки!) произнес:
       - Я уже не ученик, и от уважаемых учителей и завуча больше не завишу. И поэтому не сочтите за лесть то, что я скажу!
       Разволновавшиеся, было, учителя успокоились, услышав слова о лести. 'Не дождетесь!' - подумал я про себя.
       - Я считаю, что уважаемый Баграт Сократович, как всегда, прав. Недаром он поставлен начальником и лучше других знает и людей, и учебный процесс, - Геринг поважнел так, что стал похож на потолстевшего Гитлера. - Я расскажу про мою грязную бумажку, то есть аттестат. У меня все пятерки, кроме тройки по Конституции СССР. - Шуандер опустил глаза, утопив свой взгляд в вине. - Может ли такой ученик иметь почти все пятерки, справедливо ли это? Как можно, не зная Конституции СССР, даже не сумев ее пересдать в одиннадцатом классе, получить пятерки по всем остальным предметам? Это аполитично, тем более все знали, что мои предки были графами - эксплуататорами народа! Я считаю, что аттестат мой - это несправедливая грязная бумажка. Но, как пожелал наш батоно Баграт, я постараюсь и с ней стать достойным человеком. Спасибо ему за теплые напутственные слова! - и я, стоя, выпил свой бокал.
       Нектаром показалось мне это кислое вино 'Саперави': я сумел высказать то, что я думаю о своих наставниках. Могу считать себя отмщенным, как граф (надо же - и он граф, хотя и тоже 'липовый'!) Монте-Кристо.
       Тосты, которые следовали после моего, показались мне жалким блекотаньем, я их слушать не стал, и мы - князь Асатиани, барон Фрайберг и я, - захватив с собой закуски, отправились в сарай, поближе к бочке с вином. Препятствовать этому никто не стал, более того, как мне показалось - за столом облегченно вздохнули.
       - Что с этими 'глехами' сидеть, недостойно нас это, - заметил князь, и мы одобрительно закивали, - тем более здесь ближе к первоисточнику! - и он указал на бочку.
       Скоро к нам присоединился и Геринг, настоящей фамилией которого была Мегвинет-ухуцеси, что означает должность царского виночерпия - это известная грузинская княжеская фамилия. Геринг вполне соответствовал своей фамилии - мне кажется, что он один мог бы выпить целую бочку.
       - Ребята, я вам так скажу, - продолжил он в сарае, - я хоть и грузин, и предки мои для Грузии немало сделали, не оставайтесь здесь, уезжайте лучше в Россию, там воздух чище, там дышать легче. А лучше - бегите, если сможете, за границу - в Европу, Америку, Австралию - там настоящая жизнь. У нас в Грузии сейчас гниение, а не жизнь! - И Геринг, могучий Геринг, заплакал...
       Тогда я подумал, что он преувеличивает. Но наступит время, когда я пойму, насколько он был прав, и буду благодарен за совет - бежать в Россию. За границу я не ушел - но туда уехали почти все мои ученики, даже вторая жена, даже... но пока рано об этом! Я 'прирос' к России - 'отечества и дым мне сладок и приятен'!
       Под утро я, шатаясь, пошел домой. Меня проводили князь и барон, более устойчивые к вину. Геринг так и заснул в обнимку с бочкой, и поднять его не было никаких сил.
       - Все, - подумал я дома, - со школой покончено, нужно срочно стряхивать с себя старую кожу, как это делают змеи - 'змея переменила кожу, но сердце у неё всё - то же'. Сейчас говорят - 'изменить имидж'. Чтобы со всем старым было покончено, чтобы начать новую, свежую жизнь!
       Я выбросил свои стиляжьи 'тряпки', подстригся под 'полубокс', сбрил идиотские тонкие усики. Без волос, усиков и глупой, уродующей одежды я стал, наконец, похож на спортсмена-силовика.
       - Фу, - брезгливо заметила мама, - у тебя шея толще, чем голова!
       - Ничего, - ответил я, - не шея на голове держится, а голова на шее!
       Я надел трикотажную рубашку - 'бобочку', черные стандартные брюки, спортивные ботинки - штангетки. Часы надел, как все люди, на левую руку. В таком виде я и пошел на собеседование к проректору Политехнического института Сехниашвили, который поставил тогда отметку напротив моей фамилии.
       Вступительных экзаменов было целых пять. Я получил по первым четырем пятерки и без страха пошел на последний экзамен по математике (устно). Всегда имея пятерки по математике, я не очень ее боялся, тем более по физике получил пять с двумя плюсами.
       Но молодой преподаватель, который потом вел у нас математику и всегда ставил мне 'отлично', на сей раз почему-то 'заартачился', стал говорить, что я не понимаю мною же написанного, и уже ставил 'удовлетворительно'. Тогда я, как меня учили бывалые люди, громко и серьезно потребовал:
       - Я требую проэкзаменовать себя на комиссии, я имею право на это!
       Преподаватель стушевался, стал перебирать какие-то бумаги и заглядывать в них. Затем неожиданно пошел на попятную и спросил:
       - А какую же оценку вы хотите?
       - Только 'отлично', как по всем остальным предметам! - твердо, и глядя прямо в глаза преподавателю, ответил я.
       - Хорошо, хорошо, будет вам 'отлично', - и преподаватель проставил мне в лист эту оценку.
       Что сыграло свою роль в такой метаморфозе математика, не знаю. Может быть, мои отличные оценки по предыдущим экзаменам или уверенность, с которой я потребовал комиссию. А может быть, и тот значок, что проставил проректор около моей фамилии на собеседовании...
       Когда я силюсь вспомнить, чем же примечательны были мои первые годы в Политехническом, то прежде всего на ум приходит спорт. Потом уже женитьба, и только после всего этого - учеба.
       Учеба не требовала от меня никаких усилий. Почти все предметы я изучал с интересом и поэтому легко, а 'Историю КПСС', которая не вызывала ни малейшего интереса, просто вызубрил наизусть. Память в молодые годы была 'еще та'.
       На первом курсе учились в нашей группе две девушки - спортсменки и отличницы. Одна - Лиля, была гимнасткой, другая - Ира - теннисисткой. Мне нравились они обе, и как оказалось, взаимно. Лиля похитила со спортивного стенда мою фотографию со штангой, и это послужило поводом для встречи. Она опоздала на первое свидание на полтора часа, а я педантично ждал ее. Не нашлось тогда участливого человека, который научил бы меня уму-разуму: если девушка опаздывает, тем более, настолько, то ненадежный она человек!
       Ира никогда не опаздывала, она была умной, начитанной и веселой брюнеткой с черными глазами. Лиля была сильна в математике, но не начитана - она воспитывалась в очень простой и бедной семье. Но она была блондинкой - и это сыграло свою роль. Я как 'лицо кавказской национальности' сильнее увлекся ею. Но не забывал и Иру.
       В конце года между девушками произошел конфликт из-за меня. Победила Лиля. Ира даже ушла из политеха в университет, поссорившись с Лилей, но не со мной.
       Мы с Лилей поженились на втором курсе, и, как ожидалось, разлад между нами был предопределен. Но мы, худо-бедно, но прожили в браке около двадцати лет и нажили двух сыновей.
       Зрелость сразу не наступает. У нормальных людей сначала бывает младенчество, затем детство, за ним - отрочество, а потом и юность, которую энциклопедический словарь трактует как период жизни между отрочеством и зрелостью.
       Так вот, обдумав вопрос моего перехода от юности к зрелости, я решил, что этот переход состоялся в конце декабря 1965 года. Таким образом, новый 1966 год я встретил уже не юношей, а зрелым мужем.
       'Созреть' мне позволили такие жизненные события, как учеба в институте, спорт, 'поднятие' целины, а вскоре после нее женитьба и рождение детей. Женился я, как и следовало ожидать, не на Ире, которая отговаривала меня ехать на целину, а на Лиле, которая советовала как раз противоположное. И, которая опоздала на первое свидание на полтора часа. Это говорит о моем большом знании жизни и мудрости в этот период, сравнимыми с таковыми у небольшого, серого, любимого на Кавказе вьючного упрямого животного.
       Окончательно 'дозрел' я, переехав в Москву, поступив в аспирантуру и защитив кандидатскую диссертацию.
       Жизнь в общежитии, взаимоотношения с людьми различного возраста, общественного положения, мировоззрения и даже пола помогли мне, подобно швейцарскому сыру, получить соответствующую зрелую кондицию и даже символические дырочки в сердце, оставленные любимыми женщинами.
       Одна из этих 'дырочек' - крупная, еще живая и ноющая, оставлена была любовью к Тане, моей общежитейской подруге и бывшей жене моего лучшего московского друга. Но я, забыв, что любовь - не картошка, предпочел сохранить семью и бросил любимую женщину. Оставил я и любимую работу, любимую Москву, позволив жене и 'агенту' академии наук Грузии - некому Гераклу Матикашвили увезти себя на 'малую родину' - в Тбилиси. Долг для меня - прежде всего! Перед 'малой родиной', перед семьей, перед грузинской технической наукой, которая показалась мне несколько поотставшей и требующей моей помощи.
       Вот с такими благородными намерениями, в глубине души не веря в их серьезность, я и прибыл в родной солнечный Тбилиси как раз к встрече Нового 1966 года.
       'Солнечный' Тбилиси встретил меня моросящим холодным дождем, слякотью на улицах, сырым промозглым ветром, нетопленой коммунальной квартирой и протекающими потолками. Две керосинки, не столько согревающие, сколько 'одорирующие' (понятие, обратное 'дезодорированию') квартиру, двое маленьких детей, бабушка, мама и жена в двух комнатах коммуналки, а также старая безногая соседка в крошечной третьей комнатке - все это несколько подрывало мой патриотический порыв.
       Я уже не говорю о почти полном отсутствии 'в кране' воды, которую, в нашем случае, неизвестно кто выпил. Речь идет о холодной воде, так как горячей в доме, отродясь не было.
       Коксовые батареи лимонадного завода нещадно дымили, пачкая сохнущее на многочисленных веревках белье, которое так проблематично было стирать. Злополучное белье проблематично было не только стирать, но и вывешивать. Чтобы дотянуться до веревок, нужно было перевешиваться через дощатые перила, которые давно сгнили и трещали под натиском бедер вешающих белье женщин. Да, да, именно бедер, а не животов, потому что такой 'убийственно' малой высоты были эти проклятые перила.
       Одним словом, энтузиазма у меня от приезда на малую родину изрядно поубавилось. Да еще и такая 'мелочь' - уже в поезде я понял, что без Тани жить просто не могу. Кому-то это покажется смешным и несерьезным, но такая уж штука - любовь, и на одном усилии воли тут долго не продержишься. Любовь гони в дверь, а она влетит в окно! Но я тешил себя тем, что, дескать, я уже кандидат наук, у меня будет много денег и постепенно соберутся они на покупку кооперативной квартиры, а также на частые поездки в Москву к Тане.
       А главное - наука! Я помогу институту, который пригласил меня на работу, и благодарные соотечественники осыплют меня почестями. Вскоре я защищу докторскую диссертацию и поможет мне в этом мой новый 'гросс-шеф' академик Тициан Трили, человек огромного влияния... А уж с жизненными проблемами мне поможет справиться, как он это и обещал, просто 'шеф' - зав. отделом Геракл Маникашвили, который просил считать его другом и называть на 'ты'. Еще бы - он прибыл в Москву на защиту моей диссертации вместе с моей женой и бурдюком чачи, а уехали они, увозя меня на 'малую родину' еще под большим бодуном.
       Геракл Маникашвили встретил меня в своем отделе очень приветливо, усадил за стол напротив себя. Предстояло оформление на работу, и я ожидал от Геракла 'вводную' - как не продешевить при переговорах с руководством. Все-таки специалист из Москвы с защищенной диссертацией!
       Но Геракл начал 'гнуть' совсем другую линию.
       - Вот ты, блестящий московский специалист, приехал на работу, как тебе кажется, в провинцию. Ты ожидаешь, что тебя осыпят благами - ну, дадут большую зарплату и так далее. Но здесь Грузия, - и Геракл придвинулся к моему уху, - территория большой черной зависти! Ты отличаешь белую зависть от черной? Белая зависть - это когда тебе хорошо, а я стремлюсь, чтобы и мне было не хуже. А наша, грузинская, черная зависть - это если тебе хорошо, то я сделаю все возможное, даже в ущерб себе, но чтобы тебе стало как можно хуже! Вот где мы живем! - патетически завершил свой монолог Геракл.
       Что-то совсем непохоже на те прелести, которые Геракл рисовал мне в Москве, когда уговаривал приехать сюда. И я впервые, с болью в сердце, пожалел, что выписался из Москвы. Ведь можно было не выписываться, а устроиться сюда на работу временно, как когда-то в Москву. А коли выписался, то кранты - обратно не пропишут - нет оснований! Кто не знает, что такое московская прописка в то время, тот не знает ничего про нашу великую Родину - СССР!
       - Как же мне поступать? - с интересом спросил я Геракла.
       - Молодец, ты просто молодец, что спрашиваешь меня об этом! Ты мог просто вообразить себя этаким заезжим витязем (Геракла потянуло на эпос!) и сказать руководству: 'Дайте мне все по максимуму - иначе я не буду у вас работать!' И они оттолкнут тебя, - Геракл, легонько толкнув меня в грудь растопыренными коротенькими, но толстыми пальцами, показал, как 'они' будут делать это, - и всем скажут: 'Не имейте дела с этим гордым чужаком - он не отдавать приехал на родину, а забирать от нее!' Все отвернутся от тебя - ты останешься один, и даже я - твой друг, не смогу помочь тебе. Ведь Тбилиси - очень маленький город, здесь все уважаемые люди знакомы и доверяют друг другу! А московскую прописку ты уже потерял - назад тебе пути нет! - будто прочел мои мысли Геракл.
       У меня внутри все похолодело - я понял, как стратегически я 'лажанулся', а извечный русский вопрос: 'Что делать?' пока не давал вразумительного ответа. Зато другой, не менее русский вопрос: 'Кто виноват?' предполагал четкий и однозначный ответ: 'Виноват только я - чудак на букву 'М'!'
       - Конечно, у тебя есть родовая вотчина - Абхазия, где, как ты думаешь, тебя всюду возьмут, и квартиру дадут, и деньги большие. Но помни, что если Тбилиси - провинция, то Сухуми - провинция в квадрате, и законы там еще более жестокие, чем здесь. Встретить и напоить тебя там могут, но места своего и денег своих никто тебе не отдаст! Да и нужно ли будет тебе это место - главного инженера чаеразвесочной фабрики, например? Академий наук и институтов механики там нет и не будет никогда!
       Геракл продолжал забивать мне баки и дальше, он вошел в раж, на углах его красных мясистых губ появилась пенистая слюна. Но я уже не слушал его, а, призвав все свое хладнокровие, констатировал: проигрывать тоже надо уметь! Собрав все мысли и волю в кулак, я решил получить из создавшейся ситуации все, что можно, по максимуму, а потом уж 'рвать когти' назад - в Россию! В Москву, конечно, уже не получится, но главное - в Россию, в любую точку этой любимой и доброй страны, которую я так глупо потерял!
       Что ж, все самые худшие опасения насчет Геракла Маникашвили, института грузинской Академии Наук и самой жизни в Грузии, оправдались сполна. Мне назначили мизерную зарплату, не давали публиковаться, если я не припишу к авторам статьи Геракла и другое начальство.
      Когда умерла наша больная соседка по квартире и освободилась её крохотная комнатушка (она, когда эту квартиру покупал мой дедушка, предназначалась для прислуги), райисполком (это что-то вроде префектуры в то время), отказался предоставлять её нам - требовал взятку. Но у нас деньгами и не пахло - продавали всё из дома, чтобы только прокормиться. Дошло дело до суда, и он, по закону присудил эту комнатку нам. Но вмешался Райком Партии (коммунистической, разумеется!). Судье позвонили и предупредили, чтобы он 'их квартирами' не распоряжался, если не хочет 'положить партбилет'.
      За весну и лето я контрабандно провёл важные для меня испытания и закончил писать докторскую диссертацию. Я отпечатал и переплёл её, чтобы показать 'гросс-шефу' - академику Трили. Но тот даже не прикоснулся к ней, сказав мне нелепые слова: 'Зачем тебе докторская, ты же уже кандидат!'. В довершении всего меня 'прокатили' в конкурсе на должность старшего научного сотрудника в институте, оставив на зарплате, которая была меньше аспирантской стипендии. Это были козни моего 'заклятого друга' Геракла.
      Я не выдержал и разругался с ним. 'Брань' происходила во дворе института, куда сбежались все любопытные сотрудники.
      - Я тебя выгоню из института! - кричал распалившийся Геракл, - тебя никуда не примут, ты даже шофёром не сможешь работать, одноглазый!
      Не знаю, откуда Геракл узнал про это, но я действительно очень плохо видел правым глазом. 'Нажёг' я его в детстве вольтовой дугой, не зная, как опасно смотреть на неё. Из-за этого меня чуть не отчислили из Политехнического института. Там всем выпускникам-автомобилистам надо было иметь профессиональные водительские права. Кое-как этот вопрос уладили, но водить автомобиль нормально я так и не смог, даже будучи доктором наук по автомобильной специальности. Воистину, сапожник - без сапог!
      Геракл задел меня за живое - увольнять из института, куда обманом сам же меня затащил, попрекать меня 'одноглазостью', что было моей проблемой - это было уже слишком! И тут я очередной - пятый раз пришёл в знакомое мне 'особое состояние', когда проявляется 'дар' проклятий. Пятый раз потому, что до этого первым был уже упомянутый сгоревший детский сад. Вторым был управляющий совхозом 'Чендакский' на Целине, по фамилии Тугай, которого уволили с работы и выгнали из партии. Третьим был любовник моей подруги Тани, которого проклятьем я 'засадил' в тюрьму. Четвёртым, почему-то, оказался цех, где работала Таня, и где я ревновал её к каждому - в цехе взорвался паровой котёл.
      Я увидел сверху и со стороны толпу бездельников, в центре которой, как петухи, готовые напасть друг на друга, стояли я и Геракл. И я услышал свой 'электронный' голос, ответивший Гераклу:
      - Выгонят тебя самого ещё до Нового Года! А шофёром и ты не сможешь работать, потому, что весной ослепнешь на правый глаз!
      После этих слов моя фигура повернулась и прошла сквозь расступившуюся толпу. Пришёл в себя я, лишь поднявшись в лабораторию, куда вскоре подошёл и ошарашенный Геракл. Мы с ним после этого случая почти не разговаривали.
      И что ж, я нашёл в газете объявление, где кандидаты наук приглашались на работу в Тольяттинский политехнический институт с предоставлением квартиры. Собрав нужные документы, кроме характеристики, которую бы мне дали, сами знаете - какую, я в отпуске съездил в Тольятти и лично встретившись с ректором, подал на конкурс на доцента.
       А в сентябре мне пришла телеграмма из Тольятти: 'Вы избраны по конкурсу на вакантную должность доцента кафедры теоретической механики тчк сообщите приезд тчк ректор'.
       Надо было готовиться к отъезду. Ехать решил пока я один, а когда получу квартиру, 'выпишу' семью. На работе сказал, что еду строить автозавод в Тольятти, чтобы не подбросили 'подлянки' в Политехнический.
       Я подал заявление об увольнении с шестого октября - как раз в день моего рождения. На месяц меня имели право задержать на работе, но получилось все иначе. Видимо, кто-то сообщил моему 'гросс-шефу' вице-президенту академии наук Грузии академику Трили о моем предполагаемом отъезде в Тольятти, так как он срочно вызвал меня к себе в Президиум Академии. Я никогда не видел его таким сердитым.
       - Ты что дурака валяешь, корчишь из себя обиженного! - почти кричал на меня Трили. Чего тебе здесь не хватает? Завод захотелось строить в этой России, на колбасе и водке жить?
       Я не совсем понял эту последнюю фразу - 'на колбасе и водке жить'. А здесь я что, на икре паюсной и на шампанском живу? Но я промолчал и, улыбаясь, заметил, что решил участвовать в стройке коммунизма и ему, Трили, как коммунисту должно быть близко это и понятно. Трили аж рот раскрыл от моего лицемерия, но сказать ничего не решился. Мы попрощались, и я ушел.
       В последний рабочий день 6 октября я пришел на работу ровно в 9 утра, чтобы не было повода подловить меня за опоздание. Хоть это и был день моего рождения, тем не менее, подлянки я там ждал постоянно. Но я не узнал отдела. В большой комнате стоял празднично накрытый стол, на котором были расставлены грузинские яства, и возвышался бочонок вина. Пораженный этим событием, я спросил, по какому это поводу.
       - По твоему поводу! - был ответ сотрудников.
       До сих пор не могу понять, что они отмечали - мой ли день рождения, радость или утрату в связи с моим отъездом? Восток - дело тонкое!
       Одна из сотрудниц отдела - Аллочка Багдоева, много лет спустя рассказала мне, что я, посмотрев на этот стол, покачал головой и философски заметил:
       - Эх, при жизни бы так!
       Но я сам этой моей реплики не помню.
       Я забрал трудовую книжку и другие документы в отделе кадров и снова, уже уволенным и 'независимым', пришел в отдел.
       Были тосты за мой день рождения, за успех, за то, чтобы 'обо мне было слышно', и все пожелали, чтобы в России мой 'писк' был бы услышан, если там меня надумают-таки 'давить'. В Грузии, как признали они, если будут 'давить', то и писка никто не услышит...
       По грузинскому обычаю после поедания вареной телячьей лопатки - 'бечи', на этой плоской кости, как на доске, каждый ручкой написал свое пожелание мне. Я эту 'бечи' возил с собой повсюду, где пришлось жить, и часто рассматривал пожелания. Особенно понравилось мне такое: 'Помни Грузию - мать твою!' Кто писал, уже не помню, но делал это он, видимо, искренне. Хотя было понятно, что родной язык писавшего - отнюдь не русский!
       Что ж, буду помнить Грузию, вовек не забуду - твою мать!
      А что ж с проклятым Гераклом? После моего отъезда, когда в отделе работать стало практически некому, ибо он держался фактически на моём энтузиазме, Геракл запил по-чёрному. Запить-то он запил, с кем не случается, но стал дерзить начальству - директору, парторгу, и другим, чего в Грузии не прощают.
      Пригласили Трили, стали разговаривать с Гераклом в кабинете директора, усовещать его.
      - У тебя есть целый отдел, почему бездельничаешь? - строго спросил его Трили.
      - Нет у меня никакого отдела! - дерзко отвечал 'гросс-шефу' Геракл.
      - Ах, нэт, тагда и нэ будэт! - в сердцах позабыв русский, вскричал 'гросс-шеф' и уволил Геракла.
      Заметьте, уволил он его 30-го декабря, то есть ещё до Нового Года, как я ему этого и пожелал при многочисленных свидетелях.
      Геракл запил ещё сильнее, и ранней весной в пьяной драке ему начисто вышибли правый глаз. Сперва он ходил, как адмирал Нельсон, с чёрной повязкой на глазу, а потом ему вставили глаз стеклянный.
      Ошеломленные точностью моих проклятий, трое сотрудников института - друзей Геракла, приехали в командировку в Тольятти. Нашли меня и пригласили в ресторан. Куда-куда, а в ресторан я всегда - с удовольствием! А там, подвыпив маленько, чуть ли не хором провозгласили: 'Прасти Геракли, сними с него свой проклиати!'.
      И они рассказали мне, что все мои проклятия, высказанные мной Гераклу при них, сбылись, буквально, с математической точностью. Я, конечно же, был поражён этим известием, но всерьёз всё это не принимал. Все мои отговорки - что это шутка, что нельзя к этому серьёзно относиться - не помогли. Гости из Тбилиси настойчиво требовали снятия проклятья. Тогда я, подняв глаза и руки кверху, трагическим голосом произнёс: 'Снимаю с Геракла своё проклятье! Больше ему выбивать глаза не будут!'. За что мы и выпили, как следует, в тольяттинском ресторане - знаменитом 'Утёсе'.
      А что ж с последующими проклятиями - надо же исчерпать затронутую тему. Правда, мне тяжело и страшно об этом говорить - последующие семь проклятий, как я уже упоминал, закончились трагически. Прилюдно, как Геракла, я проклял ещё трёх человек - двое разбились в авариях на следующий же день, а третий - мастер спорта, между прочим, утонул месяца через два. Трёх я приговорил к смерти тайно, более того - молча, как артист Царёв, пристальным, долгим взглядом в глаза. Правда, приговор этот действовал не сразу - проходили месяцы. Но люди-то были нестарые, активно работавшие! И только один, тоже тайно приговоренный, остался жив, но стал глубоким, неподвижным инвалидом.
      Всё, надеюсь, хватит! В своих ежедневных утренних молитвах я прошу Господа больше не вводить меня 'во искушение и избавить от Лукавого'. 'Бог с вами, Бог с вами!' - вот всё, что может теперь услышать от меня человек, напакостивший мне. Говорят, что в 20-е годы так же говорил своим недругам 'отец народов' - Сталин. Пока не 'достали' они его окончательно, но уже в конце 30-х годов...
       'Тольятти, Тольятти, в тайге и на Арбате - тебя я не забуду никогда!' - это слова из гимна городу, сочиненные, кажется, сыном ректора Левой, моим будущим студентом-отличником и хорошим парнем. Действительно, Тольятти я не забуду никогда - почти три года, проведенные в этом городе, были ярким этапом моей жизни. Я впервые столкнулся с совершенной самостоятельностью в жизни. В Тбилиси была семья, с ее мнением приходилось считаться, было много знакомых, родственников и товарищей.
       А здесь - все ново! Начиная с самого города, который частично построен на территории бывшего Ставрополя на Волге, большей частью затопленного Жигулевским водохранилищем. Если переплывать водохранилище на катере, то под водой, как в сказочной Винетте, были видны затопленные дома и другие постройки. Мне казалось, что я видел даже затопленную церковь с крестами на маковках.
       Новым, совершенно неожиданным оказалось у меня и местожительство - поселили в отдельной комнате, как ни странно, женского студенческого общежития. В других общежитиях, видите ли, свободных комнат не оказалось! Комната моя была на втором этаже двухэтажного деревянного дома, так называемого барака. В коридоре, на кухне, в холле у телевизора - одни девицы. Вроде бы и хорошо, но это - студентки, а на студенток - табу!
       Заходил я на кафедру, познакомился с заведующим - пожилым человеком без ученой степени со странной фамилией - Стукачев. Звали его Михаилом Ильичом. Остальные преподаватели тоже были без ученых степеней, кроме одного, прибывшего прямо к началу занятий - в конце августа.
       Прибыл он из Еревана и фамилию имел тоже странную - Поносян Григорий Арамович. Панасян, Полосян, Погосян - слышал, а вот Поносян - нет. Может быть, при регистрации рождения где-нибудь в армянской глубинке ошиблись буквой. В школе, наверное, 'Поносом' дразнили. А может, по-армянски это очень благозвучная фамилия. 'Серун', например (или 'Серум'?) - по-армянски 'любовь', а по-нашему - черт знает что!
       Этот Поносян имел степень кандидата наук, работал доцентом в каком-то вузе Еревана и, как он признался мне, приехал из-за квартиры. Григорий Арамович был лет на пять старше меня, полный, сутулый, с грустными черными глазами, в которых отражалась вековая скорбь вечно угнетенного армянского народа.
       Он был очень обрадован, что я тоже с Кавказа: 'Родная душа, - говорит, - будет с кем поговорить! - и тихо предупредил: - со Стукачевым не откровенничай, он оправдывает свою фамилию!'
       Стукачев собрал лекторов кафедры и предложил поделиться со мной 'нагрузкой'. Лекторы мялись, не желая отдавать своих 'потоков', а поручить вести за кем-то из неостепененных преподавателей семинары кандидату наук было неэтично. А Поносян предложил вообще не загружать меня до весны, дескать, пусть новенький освоится и подготовит свой курс лекций. На зарплате же это не отражалось - тогда все получали ставку, независимо от нагрузки.
       На том и порешили, и я был очень рад этому - не надо было готовиться к занятиям. Так и 'болтался' по общежитию, по городу, начал тренироваться в зале штанги при институте. Поносян жил в другом - преподавательском общежитии, расположенном далеко, а мое фактически было во дворе института.
       Но день ото дня мне становилось все скучнее и скучнее. Ни одного приятеля, а главное - приятельницы! И начал я потихонечку попивать в одиночку, дальше - больше. Вот так, начиная с утра, наливал себе в стакан грамм сто водочки и шел на кухню жарить яичницу. В столовую в Тольятти тех лет не пробьешься - километровые очереди. Сижу в своей келье, слушаю, как мимо моей комнаты ходят студентки, а шлепанцы их - 'хлоп-хлоп' по голым пяткам. Я аж дверь запирал, чтобы ненароком не выскочить, не схватить какую-нибудь из тех 'голопятых', да затащить в комнату и изнасиловать. А там - хоть трава не расти! И наливал новую 'дозу' в стакан. Такой образ жизни до хорошего не доводит, и я совершил экстраординарный поступок.
       Нет, я не изнасиловал студентку в тапочках на босу ногу, еще хуже - я повесился. Но в качестве веревки использовал кожаный пояс от пальто, сшитый, как оказалось, из кусочков кожи. Пояс порвался, и я с грохотом упал на пол. На этот шум пришел сосед снизу - Гена Абросимов, с которым я ранее знаком не был, и увел меня к себе в комнату. Там я и познакомился с Наташей Летуновой - доцентом с кафедры химии, которая в это время была в гостях у жены Геннадия - Лены. Наташа была женщиной молодой, красивой и пьющей - мы с ней быстро нашли общий язык. И спать я пошел в эту ночь не к себе на второй этаж, а к Наташе - на первый. Господь увидел, наверное, что я отчаялся, и помог мне. При этом дав мне новое испытание: Наташа сильно пила, и я пил вместе с ней.
       Но время от времени я заходил-таки на кафедру, чтобы сотрудники меня не забывали. Когда в последнее посещение кафедры я уже уходил, Григорий Арамович, провожая меня до вестибюля, сказал напоследок:
       - Как весело с тобой, будто находишься в родном Ереване! Зашел бы в гости, так хочется выпить с кавказским человеком!
       Мне и самому хотелось выпить с коллективом - Абросимовы (это Гена и Лена) почти не пили, а вдвоем с Наташей пьянствовать скучно, хотя мы и делали это каждый день. И я спросил у Поносяна, можно ли мне прийти с подругой из нашего же вуза, на что получил резко положительный ответ. Когда я сообщил Наташе, что мы приглашены к Поносяну в гости, она отнеслась к этому настороженно.
       - Ты хорошо его знаешь, ведь к выпивке у нас в институте особое отношение - почти сухой закон?
       Я слышал, что ректор - Абрам Семенович Рубинштейн - или как его мы называли между собой - 'дядя Абраша' нетерпимо относится к пьянству, на партсобрании разбирали даже чье-то 'персональное дело' за выпивку - об этом гласило объявление в вестибюле. Но мы ведь идем к кавказцу, почти к родственнику!
       Заложив три поллитровки в карман кожаного пальто, подпоясавшись отремонтированным поясом и взяв под руку мою Наташу, я отправился в гости к Поносяну. Он жил, как я уже говорил, в преподавательском общежитии, но как оказалось, в одной комнате с другим доцентом, молодым и общительным Гавриловым с кафедры философии.
       Мы перезнакомились друг с другом, я вытащил три бутылки из одного кармана, что поразило хозяев, и мы начали выпивать. Почему-то Поносян после первой же рюмки пить отказался - привык, говорит, к вину, да и вообще сегодня печень побаливает. Наташу это, опять же, насторожило, но я шепнул ей на ухо: 'Больше останется!'
       Пили в основном я с Гавриловым, да и Наташа - чуть-чуть. Как поется в песне, 'выпили мы пива, а потом - по сто, а затем начали - про это и про то!' Коснулись мы того, что в институте - одни евреи. Поносян заметил, что все заведующие кафедрами - евреи, что нам здесь ничего не светит; он сам, например, собирается получить квартиру и снова тут же вернуться в Ереван, а квартиру обменять на ереванскую.
       - Так что, если ты собираешься получить кафедру, забудь об этом, найдут какого-нибудь еврея! - доверительно сказал мне Поносян.
       - А как же Абрам обещал мне через полгодика? - возмутился я.
       - Да он всем обещает, и мне обещал то же самое! - признался Поносян.
       И тут меня понесло - я и так, и этак поносил ректора, а за ним и всех институтских евреев. Даже затронул ректорскую маму, чего, правда, сам не помню.
       - А какой он развратник - ты себе не представляешь! - добавил Поносян. - Был, понимаешь, в санатории в Кисловодске, да не один, а с молодой любовницей - вот с их кафедры, - и Гриша указал на Гаврилова.
       Тот засмеялся:
       - Ну и шутник же ты, Гриша, не верю!
       - У меня доказательства есть - фотографии! В том санатории мой двоюродный брат главным врачом работает, вот он их и сфотографировал на память. А потом фотки эти мне передал, узнав, где я работаю: 'Если будут обижать - покажешь, - говорит!'
       Но когда Гаврилов посерьезнел, Гриша рассмеялся и превратил все в шутку.
       Выпил я у Поносяна сильно - Наташа еле довела меня домой и положила спать в моей комнате - в таком состоянии я был ей уже бесполезен. Студенток мы не стеснялись, все были в курсе наших дел. Я спал часов до одиннадцати, пока в комнату не постучала дежурная и не сообщила, что меня срочно вызывают к ректору. Не предполагая ничего плохого, я быстро оделся и через полчаса был уже в приемной. Ректору доложили, и я зашел.
       - Разговор будет плохой, - сразу предупредил меня Абрам, - знайте, что у нас городок очень маленький, а институт еще меньше! Вчера вы при сотрудниках института ругали меня матерно и ругали всех евреев - что плохого я или другие евреи вам сделали? Ведете развратный образ жизни, пьянствуете - и это при студентах в общежитии. А нагрузки почему себе не взяли - так вы приобретаете преподавательский опыт? Я недоволен вами - немедленно исправляйтесь, если хотите вообще у нас работать!
       Вышел я от ректора так, как будто меня окатили - нет, не холодной водой, а ушатом дерьма. Кто донес? Наташе же это самой не выгодно. Поносяну - тоже, ведь мы ректора ругали вместе. - Гаврилов! - вдруг мелькнула мысль. - Он коммунист, на кафедре философии все коммунисты; он не ругал ни ректора, ни евреев. Как бы он не сказал ректору про фотографии, что у Гриши!
       Я немедленно разыскал Поносяна, для этого мне пришлось даже вызвать его с занятий, и рассказал ему о происшедшем.
       - Точно - Гаврилов! - поддакнул мне Григорий, - ведь они на кафедре философии все 'сексоты' - секретные сотрудники, - расшифровал он это слово, видя мое недоумение. - А с фотографиями - это я пошутил, ты сам смотри - никому про это!
       Наташе я рассказал про визит к ректору уже после работы, она была очень раздосадована.
       - Ну все, теперь мы оба у начальства на крючке! Не хотела туда идти, чего ты и меня потащил? Теперь тебе никогда не получить кафедру, а мне - должности замдекана по воспитательной работе. Хотела подработать немного! Уверена - донес Поносян! Морда у него отвратительная, не выпил ни капли, да и заинтересован он, чтобы ты кафедру не получил. Он на место завкафедрой метит!
       Но человек предполагает, а Господь располагает. Получилось так, что пришлось мне из Тольятти 'делать ноги', или, правильнее 'рвать когти'.
       Оказалось, что, конечно же, донёс ректору о нашем разговоре именно Поносян.
      Он получил кафедру, более того, его сделали ответственным секретарем приемной комиссии института. И пошли почти не прикрытые взятки, а на первом курсе появились странные, не говорящие по-русски, темненькие студенты. На меня 'покатились бочки' со стороны и ректората и парткома. Пора, пора 'рвать когти', как когда-то из Тбилиси! И я через моих друзей и сотрудников, супругов - Сашу и Лиду Войтенко, приехавших в Тольятти из Курска, подал документы на конкурс в Курский политехнический институт, на заведующего кафедрой теоретической механики.
       Но мне не давало покоя то, что вся мерзость поступков Поносяна известна в институте только по слухам. Я не мог так покинуть институт, чтобы не заявить об этом громко, причем на каком-нибудь представительном собрании. Да и не только о Поносяне, но и о покрывавшем его руководстве института, о коррупции в приемной комиссии с её секретарем Поносяном. Иначе как могли появиться у нас в студентах десятки смуглых 'баранчиков', не говорящих по-русски, при таком высоком конкурсе, когда 'отсеивались' местные тольяттинские ребята.
       И вот я узнаю, что назначено итоговое открытое партсобрание в актовом зале института, где, между прочим, должны были принимать в партию самого Поносяна.
       'Вот сволочь! - подумал я, - а меня-то как отговаривал от вступления туда!'
       'Спасибо тебе, Поносян, спасибо!' - повторяю я про себя сейчас, но тогда я здорово окрысился на него за подлость и лицемерие.
       Такого случая я не мог пропустить, и утром перед партсобранием, как обычно в последнее время, забежал на Главпочтамт - посмотреть, не прибыло ли мне чего-нибудь до востребования из Курска. Ожидаю автобус на остановке, сидя на деревянной скамейке, а когда он подошел, встаю и почему-то оборачиваюсь на место, где сидел. И на скамейке ножом крупно вырезано слово 'Курск'. 'Вот мистика!' - подумал я и решил, что сегодня уж точно будет известие из Курска. И действительно, из окошка 'до востребования' мне подают телеграмму:
       'Поздравляем избранием обнимаем тчк Войтенко'
       'Вот что такое: 'Радости скупые телеграммы' - теперь я знаю это!' - вспомнил я слова Добронравова из его известной песни на музыку Пахмутовой.
       Теперь на открытом партсобрании они услышат от меня все, что я о них думаю!
       Я, загадочно улыбаясь, зашел в актовый зал, и сидящий в президиуме 'дядя Абраша', увидев меня, сразу же помрачнел. Галантно раскланиваясь с ним и парторгом Володей - моим бывшим собутыльником, а теперь - врагом, я уселся в первый ряд кресел, обычно никем не занимаемый.
       Терпеливо выслушав скучный доклад Володи от итогах учебного года и роли партийной организации в наших успехах, я сосредоточился, когда речь зашла о приеме в партию Поносяна. Кратко выступил ректор, положительно охарактеризовав главного шаромыжника института, а затем спросил зал:
       - Кто-нибудь хочет высказаться? Думаю, что все ясно и так!
       - Нет, не ясно! - громко сказал я и, подойдя к президиуму, спросил в микрофон: - А беспартийному высказаться можно?
       'Дядя Абраша' что-то заворчал, заворочавшись в своем кресле, но я, не отходя от микрофона, громко пояснил:
       - Товарищ Леонид Ильич Брежнев в своем выступлении на (и я назвал где именно!) предупреждал нас, что прием в партию - это не формальный, а принципиальный вопрос, требующий всестороннего обсуждения!
       - Пусть говорит! - тихо, но слышно для меня шепнул Абраму Володя.
       И я, уже законно становясь на трибуну докладчика, начал говорить столь вожделенную для меня речь. Присутствующие сообщили мне потом, что она напомнила им речь Цицерона против Катилины, хотя откуда они могли ее слышать сами?
       Я начал с моего желания честно трудиться на благо института и о провокации со стороны Поносяна, на что есть свидетели. Говорил о том, что Поносян страстно отговаривал меня от вступления в ряды КПСС, чему тоже есть свидетели, а сам подал заявление при этом. Поносян, будучи ответственным секретарем приемной комиссии, добился поступления по конкурсу, достаточно высокому, в наш институт десятков ребят, почти не знающих русский язык. На каком языке они сдавали вступительные экзамены и как они сдали экзамен по русскому языку? А ведь они из той же республики, откуда приехал Поносян. И последнее: Поносян говорил мне при свидетелях, что если ректор будет несговорчив, то у него имеется на него фотокомпромат, касающийся отдыха ректора в Кисловодске...
       - Абрам Семенович, - обратился я к ректору, - рассказать, чего именно касался компромат из Кисловодска?
       О романе ректора многие знали, и в зале раздался смех. Ректор сидел весь багровый, потупив голову. Поносян же сидел в зале с цветом лица, соответствующим его фамилии. Зал слушал меня с таким вниманием, как будто я открывал им государственную тайну. А ведь почти все этот 'секрет полишинеля' знали...
       - Я считаю, что такому человеку, как Поносян, не место в партии, да и в институте, а парторганизация должна сделать выводы и очистить институт от скверны, которая сегодня позорит, а завтра погубит наш институт! Не надо оваций! - в шутку добавил я, и, раскланявшись с залом, сошел с трибуны.
       Вопреки моей последней просьбе из зала раздались аплодисменты.
       - Блеск! Чем не 'Квоускве тандем, Катилина, абутере патиенциа ностра!' ('До каких же, наконец, пор, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением!') - из знаменитой речи Цицерона против Катилины, - как потом мне заметят об этом присутствующие.
       Не ожидая результатов голосования, я покинул зал. Мне с ними больше не по пути! 'На Запад, на Запад!' - говорил я себе, имея в виду, конечно же, Курск. Потом я узнал, что Поносяна все-таки приняли в партию при трех голосах 'против'. Один из тех, кто был 'против', стал потом секретарем парткома вместо Володи; другой - ректором, вместо Абрама Семеновича; третьей была дама, просто симпатизирующая мне, хотя бы потому, что в ту пору мы с ней были любовниками.
       А интереснее всего то, что спустя пару лет министерская комиссия проверяла институт и, найдя там массу злоупотреблений, в результате сместила руководство. И возглавлял эту комиссию именно ректор Курского политехнического института, где я уже работал!
       И как после этого не поверить в торжество справедливости, хотя бы и локальной?
       Итак, я уехал из Тольятти в Курск, где в Курском политехническом институте мне предложили возглавить кафедру теоретической механики. Инженеры, не забывайте механики, ведь ее почти никто из вас не помнит! Я был не последним из инженеров - кандидатом технических наук, рассчитывал и создавал работающие машины, испытывал их. Студентом всегда имел по механике 'отлично'. Но я понятия не имел о настоящей механике! Пока не стал заведующим кафедрой, пока не вынужден был снова засесть за учебники механики, причем университетские.
       В Курске я вплотную занялся своей докторской диссертацией, а защитив ее в 1973 году, запил и загулял на радостях. Запив и загуляв, я, как и следовало ожидать, развелся с первой женой Лилей, и некоторое время вел жизнь странствующего любовника без жилплощади. Был 'выписан' из квартиры, которую мне когда-то 'выделил' Курский политехнический институт, и стал почти бомжом. Бывшая жена, не подумав о последствиях, выписала меня, а уж потом, когда я стал 'лицом без определенного места жительства', не могла прописать меня снова - нет оснований! Я и жениться-то теперь не мог без этой прописки - слава советской власти!
       А необходимость такая, кстати, назрела. Я 'загулял' с молоденькой женщиной, москвичкой Олей, которая искренне и сильно меня полюбила. Любил ли я ее сам? Сказать трудно. Спросите у алкоголика - нравится ли ему шартрез, абсент или еще какой-нибудь 'мудреный' напиток, и послушайте, что он вам ответит. К тому времени, когда я надумал, вернее, друзья подсказали, что мне бы неплохо жениться на Оле, я был уже в перманентной пьянке и загуле. Да, Оля мне нравилась, мы уже были с ней любовниками. Я даже, ревнуя Олю к моему другу, совершил третью, надеюсь последнюю, попытку суицида. Стал вешаться на дереве на железнодорожной станции города Львова, где был тогда в командировке. Решил, что пока я в командировке, Оля в Москве с моим другом 'гуляет'. Конечно же, я оказался прав, но вешаться-то зачем? К счастью, перед самим 'повешением' я вспомнил, что у меня в портфеле непочатая бутылка водки остается. Жаль стало её терять, выпил бутылку из горла не закусывая - тут же 'захорошело', и расхотелось вешаться. Сел на поезд и уехал в Киев - погулял там на славу!
       Сейчас, спустя четверть века после развода, я часто вижу Олю во снах и с большой теплотой вспоминаю о ней. Стало быть, любил, наверное. А сама Оля уже давно отгорожена от меня всей толщей Земного шара - ведь она теперь живет в Америке.
       Но так или иначе, поженились мы с Олей, и я переехал жить к ней в Москву. А прописку 'устроил' мне мой курский друг - проректор политехнического с музыкальной фамилией Алябьев. Он прописал меня в институтском общежитии, откуда я тут же выписался по причине переезда в Москву. И, не теряя ни дня, я устроился на работу в Московский индустриальный университет, где по сей день и тружусь.
       Жизнь у нас с Олей была современной. Сама она была театральной художницей, ну а я всегда был художником 'вольным'. Встречи с друзьями, постоянные выпивки. Ее любовники и мои любовницы были, в основном, хорошо знакомы друг с другом, мы все часто подолгу жили вместе в нашей с Олей просторной квартире на Таганке. Нередко наши сексуальные партнеры соединялись друг с другом, и 'бросая' нас, и живя 'по совместительству'. Весело жили, всем бы так!
       А потом Оля решила, что в Америке жить еще веселее. Разведясь со мной, сделала хитрый финт и оказалась в США через Израиль. Квартиру оставила мне, но и я, что называется, в долгу перед ней не остался. В Америке весело, конечно, но как-то лет через пять Оля приехала погостить в Москву и я едва ее узнал. Нет, внешне она была той же, но поведение разительно отличалось от прежнего. Когда я, на радостях от ее визита, открыл бутылку шампанского, то Оля, ткнув в нее пальцем, на полном серьезе спросила:
       - А это сколько у вас теперь стоит?
       Я был поражен: Оля спрашивает, что сколько стоит! И я, в свою очередь, спросил ее, почему она вдруг стала интересоваться вопросами, которые ее никогда раньше не волновали. Чтобы Олю когда-нибудь беспокоил вопрос о стоимости того же вина, одежды, билетов на море?.. Вот она, Америка! Всему научит! Оля ничего на это не ответила, а только вздохнула. И сказала почему-то, что если я надумаю эмигрировать, то смогу рассчитывать на ее помощь...
       В 80-е годы была чрезвычайно популярна телепередача 'Это вы можете!'. Это была единственная передача того времени, где хоть кого-то можно было критиковать и ругать. Речь в ней шла об изобретениях и изобретателях. Передача была настолько популярна, что о ней упоминал даже президент Горбачев, о ней писала газета 'Правда', ее пародировали артисты и т. д. Я был постоянным членом жюри, или экспертной комиссии передачи. Поведение мое там несколько напоминало поведение экстравагантного политика Жириновского: я часто кричал, вскакивал с места, мутузил не понравившегося мне выступающего и совершал иные эпатажные поступки.
       Передача шла очень часто, почти по всем тогдашним каналам, и популярность ее постоянных участников была бешеная. О нас писали книги, снимали не только киножурналы, но и художественные фильмы, нас рисовал великий карикатурист Херлуф Бидструп. Меня узнавали везде, где надо и не надо, причем не только в Москве, но и во всех городах, где мне довелось побывать. В Тбилиси, например, в кафе меня с Тамарой (будущей женой) обслужили не только без очереди, но и бесплатно, назвав 'национальной гордостью'. В Сухуми же, когда я зашел, простите, в привокзальный туалет, и там неожиданно погас свет, я ругнулся по всем российским правилам. И вдруг из темноты раздался голос посетителя туалета: 'Профессор Гулиа, передача 'Это вы можете!' Автографы брали у меня прямо на улицах.
       Этой популярности способствовал и мой имидж - длинные волосы, профессорская бородка с усами, большие очки, линялые, часто рваные джинсы, рубашка - апаш. Эдакий демократический профессор-скандалист и задира. На записях передачи я обычно сидел рядом с моим старшим товарищем и другом - писателем Василием Захарченко, которого, к сожалению, уже нет с нами. Перед телекамерами мы часто шумно препирались друг с другом, производя впечатление непримиримых антагонистов. А когда камеры отворачивали, мы тихо доставали из карманов припасенные фляжки с водкой или коньяком и угощали друг друга. Бывало, что даже перебирали, и тогда ведущий Владимир Соловьев грозил нам кулаком и делал страшное лицо.
       На этих записях, которые происходили чаще всего в различных павильонах Выставки достижений народного хозяйства, присутствовало множество народа - в качестве зрителей, преимущественно. После окончания записи зрители, а часто и зрительницы, знакомились с участниками передачи, в том числе и со мной. Бывало, что какая-нибудь настойчивая поклонница буквально напрашивалась в гости, и если Тамары не было дома, то и заходила ко мне 'на огонек'. Шампанское, сауна и койка в финале - вот обычный ассортимент таких встреч. Телефонами практически не обменивались. Наши записи происходили по воскресеньям, а Тамара по выходным дням навещала свою маму с дочкой, причем с ночевкой.
       На всю жизнь запомнился вечер, когда ко мне домой после передачи завалились сразу Володя Соловьев, Василий Захарченко, редактор Татьяна Штода, а также две зрительницы-поклонницы. И ни одна из них не захотела уходить, когда друзья распрощались со мной. Так втроем принимали сауну и допивали вино, а потом ложились, что называется, спать.
       Но не все коту масленица - как-то однажды получилось так, что я возвращался домой один. Звоню Тамаре и прошу ее приехать домой, но получаю отказ. Злой, как тысяча чертей, выхожу из метро Таганская-кольцевая и вижу прогуливающихся девиц в коротких юбочках, видимо, ждущих кого-то, возможно, и меня. Среди них я вдруг замечаю (вспоминаю - и холодок по коже!)... негритянку. Худую, высокую и черную, как ночь, с миллионом тоненьких косичек.
       Я припомнил весь свой английский лексикон и сумел-таки пригласить чернокожую леди к себе на Таганку. Леди совершенно не говорила по-русски и была немного подшофе. Дома мы добавили, затем сауна... и забытье. Просыпаюсь и обнаруживаю себя в чем мать родила, лежащим на полу на паласе, а рядом - темнокожая леди в той же одежде. И никакого признаков презервативов!
       Меня аж заколотило от страха, а может, и с перепоя. Лежу - думаю. Негритянка - это Африка, а Африка - это СПИД! Надо срочно что-то делать. По возможности нежно бужу мою леди, ласково целую ее, и, используя весь оставшийся после пьянки английский лексикон, спрашиваю:
       - Детка, а была ли у нас любовь вчера?
       На что она охотно, и даже радостно отвечает:
       - Конечно, дорогой!
       У меня все оборвалось внутри, я еще надеялся, что успел заснуть по-пьяни без этого сексуального ритуала, но нет - проклятая привычка все же подвела!
       Мы встали, умылись, стали пить кофе. За утренним кофе (прямо как в лучших домах Лондона!) я узнал, что подругу мою зовут Сюзи и что она живет в какой-то центрально-африканской стране. От страха я тут же позабыл название этой страны, помню только, что в слове была буква 'з' - Замбия, Зимбабве, Заир, Мозамбик и так далее. А в СССР она приехала в 'бизнес-трип', то есть в командировку.
       Наскоро выпроводив гостью, я тут же принялся названивать в антиспидовую лабораторию, что на Соколиной горе. Телефон, который я ранее записал просто так, не рассчитывая даже им воспользоваться, к моему сожалению, пригодился.
       Между мной и работником лаборатории произошел разговор, который я воспроизвожу в вольном изложении. Итак:
       - В чем проблемы? - спросил меня недовольный мужской голос.
       - Да переспал с негритянкой без презерватива! - с досадой доложил я.
       - А негритянка-то - наша? - спросил голос.
       - В каком смысле 'наша'? - не понял я.
       - Живет она в СССР или приехала откуда-то? - с раздражением проговорила трубка.
       - Приехала из Африки, - ответил я, - страна какая-то с буквой 'з'. Заир или Зимбабве, а может, Мозамбик!
       - Это все плохо! - упавшим голосом ответил телефон, - все очень плохо!
       - Так когда можно на анализ? - забеспокоился я.
       - Через полгода, не раньше! - ответил голос, - когда появятся антитела. У нас другого оборудования нет! Головой думать надо было, когда ложитесь с африканкой! - и человек повесил трубку.
       Потом, когда я услышал голос известного специалиста по СПИДу - Вадима Покровского по телевизору, я понял, что, видимо, по телефону говорил со мной именно он. Положение у меня было аховое. Никаких 'концов' Сюзи у меня не было, да если бы и были, что бы я с ними делал? Тамара должна прийти сегодня вечером. Как мне с ней поступать? Жить, как будто ничего не произошло, или признаться во всем? Тем более я Тамаре уже стал все рассказывать про свою личную жизнь. Решил покаяться, все равно я по-пьянке во всем бы признался позже. Ожидаю истерики, упреков, слез. Тамара выслушала мои признания молча, сидя на стуле и опустив глаза в пол.
       - Что ж, - наконец подытожила она, - жили вместе, а если надо - и умирать вместе будем. Где ты, там и я! Не надо было тебя одного оставлять, тем более выпившего, тут и моя вина. Жизнь продолжается, а теперь давай выпьем! - резюмировала Тамара.
       Я не понимал, что творю. Взрослый, достаточно образованный человек - и совершает поступки преступника! Ведь не было исключено, что я инфицирован. Тогда, кроме Тамары - будущей жены, и других моих подруг, преимущественно, тоже Тамар, которые добровольно согласились так рисковать, я мог погубить еще, как минимум, двух Тамар и дам с иными именами. А кроме женщин должны погибнуть и их сексуальные партнеры. А у этих партнеров - свои партнерши, и так далее. И вот во всем буду виноват один я!
       Голова шла кругом. Постижение этой страшной истины приходило как-то не сразу, а постепенно, день за днем, неделя за неделей. Я стал читать труды по вирусологии о восприимчивости различных фенотипов к вирусу иммунодефицита человека. Стал изучать симптомы заболевания: сильное похудание - на 10-12 килограммов, субфебрильная температура, опухание лимфатических желез, кашель. Анализировал методы задержки перехода латентного периода болезни в активную форму. Прочел в зарубежной научной литературе о пользе укрепления иммунитета холодными обливаниями и моржеванием.
       Пока морозов не было, я заполнял ванну холодной водой и ложился туда минут на пять-семь. Советую попробовать эту процедуру, и тогда вам ничего уже больше в жизни не будет страшно!
       В конце июня я решился пойти на сдачу анализов на Соколиную гору. Вместе с Тамарой мы вошли во двор инфекционной больницы и нашли флигель, куда тянулась длиннющая очередь. Это и была лаборатория, где брали анализы на СПИД. Мы попытались пристроиться в хвост, но вся очередь тут же обернулась и уставилась на меня.
       - Что, скрытой камерой снимать будете? - раздраженно заворчала толпа. - Кто пустил сюда телевидение?
       Мы все поняли и быстренько ретировались. Меня в очередной раз узнали и совсем не там, где хотелось бы. Тогда я решил изменить свой 'имидж' до неузнаваемости - сбрил бороду и длинные, до плеч, волосы. Я поразительно стал напоминать один персонаж, знакомый мне по иллюстрации из учебника латыни. Это был римский меняла - мужчина с бритыми бородой и волосами на голове. Мошенничество и обман были просто прописаны на его лице.
       Я вспомнил грузинский термин - 'коса', или азербайджанский - 'кеса', который означает 'безбородый обманщик'. Интересно, что нет термина 'бородатый обманщик', а термин 'безбородый обманщик' можно выразить одним словом! Вот на такого 'кесу' я и стал похож. Никогда не думал, что борода так хорошо скрывает мошеннический тип лица: надо посоветовать нашим олигархам немедленно отпускать бороды 'а-ля Владимир Ильич'! Вождь был не промах - борода очень облагораживала его упомянутый тип лица!
       Что ж, на этот раз в очереди меня не узнали. Мы сдали кровь, результат должен был быть известен через три дня. Я не знал, куда девать себя все это время. Продумав все варианты, я пришел к выводу, что если анализ будет положительным, я прежде всего убиваю Тамару, чтобы не мучилась и не подвергалась позору. Затем убиваю двух других Тамар, а также дам с 'иными именами' из тех же альтруистических побуждений. После этого, естественно, убиваю себя.
       Когда я уже должен был звонить в лабораторию и весь трясся от страха, Тамара спокойно доедала свой обед. Меня взбесило это спокойствие, и я сообщил Тамаре о моих планах в случае положительного анализа. Она очень возмутилась и сказала, что это - самоуправство и самодурство, но обед все-таки спешно доела.
       Я дозвонился до лаборатории и сообщил номера анализов. Жующий голос лаборанта попросил подождать и замолк. Молчание продолжалось минуту, другую, третью... Я понял - анализ положительный и лаборант сейчас срочно направляет к нам на дом санитаров, чтобы те силой забрали нас в больницу...
      Наконец голос ответил, безразличным тоном сообщив, что анализы отрицательные. Я выдохнул, наверное, кубометра два воздуха, и с ним мое беспокойство. Срочно побежал в ближайшую церковь (Покрова Богородицы, что на Лыщиковой горе) и страстно молился - благодарил Спасителя.
      А вскоре мы с Тамарой расписались в ЗАГСе, причем без всяких Мендельсонов, а главное, обвенчались в уже упомянутой церкви Покрова Богородицы. Венчал нас священник о. Иоанн с удивительной фамилией - Христов, почти Христос.
      Закончив обряд венчания, мы отправились пешком домой, благо идти было минут пять. Мы пригласили на наше праздничное застолье о. Иоанна, и тот пришел вместе с нами, правда одетый уже цивильно. Он перекрестился на огромное распятие, висевшее у нас на стене, и мы сели за стол. Отец Иоанн поначалу пытался поучать меня цитатами из Евангелия. Но, видя, что я, подхватывая их, продолжаю наизусть, махнул рукой, и мы принялись за вино.
      Мне было страшно находиться в такой непринуждённой обстановке с таким большим 'начальником' - посредником между Богом и нами, грешными. А потом вино сделало своё дело, и мы под конец, сидели чуть ли не в обнимку, напевая псалмы царя Соломона.
      Но всё кончается, кончилось и наше свадебное застолье. Начались будни женатого человека. Поначалу мне казалось, что это невозможно - долго сохранять сексуальную верность одной женщине. Несколько раз я был очень близок к грехопадению, но либо случай, либо сам Господь Бог предотвращали это.
      То в сауне, где уже было готово свершиться грехопадение, гаснул свет, и приходилось вызывать электрика. А в сауне третий, тем более электрик, как известно, обычно лишний. То я сильно перепивал в номере гостиницы, где был не один, и дама оставалась неопороченной, а я уходил с молитвами благодарности.
      Ну, а последний (может, и не во всей жизни, а только хронологически!) случай просто мистический. Одним словом, так сложились обстоятельства, что я оказался 'в койке' с одной старой (не в смысле возраста, а скорее давности знакомства) и очень темпераментной подругой. Причем я решил, что если мы бывали близки и раньше, то есть до моего венчания, то, вроде, и греха меньше. А в самый ответственный момент в этой самой койке я вдруг слепну на правый глаз. Так хоть плохо, но видел этим глазом, а теперь ослеп полностью. Совсем как злодей Савл, он же потом - праведный апостол Павел. Только тот ослеп сразу на оба глаза, а я - на один, греха, было все-таки меньше. Моргаю, моргаю - проморгаться не могу. Темнота полная - как после выстрела 'световой пушки'.
      И вот вместо любовных утех - скорая офтальмологическая помощь в клинике, что возле площади Маяковского. Операцию на глазу пришлось делать, и теперь со зрением все в порядке. Со зрением- то все в порядке, а с мыслями крамольными - нет!
      Вот я все время недоумеваю - отчего ко мне несправедливость такая? Ведь Господь, еще при изгнании Адама и Евы из рая, обещал людям полную свободу действий. А ответ за все - лишь на Страшном Суде. Почему же меня, как малое дитя, Он постоянно курирует - туда 'низя', сюда 'низя'! За то - шлепок, за это - подзатыльник! То электрика в сауну пошлет, то слепоту в койку. Никакой жизни! Дал бы, как другим, возможность погрешить вволю, а там уже на Страшном Суде я бы 'оптом' за все отчитался!
      
      
       4. Вера и Саша
      
      
      А теперь перенесёмся из солнечного, но слегка протухшего на этом солнце советского, ещё не демократического Тбилиси. Покинем и 'столицу мира, сердце всей России' - Москву. Перенесёмся на юг и слегка восток, в маленький городок с таким понятным и родным для нас названием - 'Грязи'. Ну, разумеется, грязи тут волшебные, не такие, как везде - примитивные, что хлюпают и чавкают у нас в России под ногами каждую весну и осень. Иначе бы не родились в этом городке такие красивые, истинно русские женщины, сёстры, гены которых не испытали мутаций последних веков - Пелагея (для своих - Поля) и Евдокия (для своих - Дуня) Волоховы. Светлорусые, светлоглазые, стройные сёстры Волоховы являли собой завидных невест, хотя и жили достаточно бедно.
      Дуня вышла замуж первой за местного красавца-гармониста, который заделал ей дочку Марию (Маню), и вскоре, ещё до рождения дочери, исчез из поля зрения жены. Сперва он ездил на заработки в Тамбов и Липецк, потом с группой таких же люмпен-пролетариев поехал на Севера. Чем они там занимались на этих Северах, так никому знать и не пришлось, потому, что писем от него не приходило, а телефона в доме Дуни тогда не было. Подали, было, заявление о розыске в грязевскую милицию, но там отнеслись к этому делу вяло и без интереса. Сказали, что мужа Дуниного они знают и не с самой лучшей стороны, так что пусть она даже спасибо скажет, что он уехал на Севера сам, без их милицейской помощи.
      Так и осталась Дуня одна воспитывать свою дочь Марию, которая выросла писаной красавицей. Коса - почти до коленок, глаза серые, огромные, но печальные. Замуж Дуня повторно так и не вышла, хотя мужики у неё были, но все квёлые какие-то.
      Почему так выходит, что у самых лучших девок, что бой-френды, что мужья законные - слова доброго не заслуживают. Приходит мысль, что сама пара, выражаясь по биологически 'самец-самка' - есть величина постоянная. Чем лучше самка, тем хуже самец, и наоборот. И, наверное, в этом есть свой, какой-нибудь дарвинистический, эволюционный смысл. Иначе, если и самец и самка - оба хороши, то и дети у них будут отменные. У тех - свои, и так далее. А у плохих пар будут рождаться дети дебилы и пьяницы, а у тех может и вообще не родиться никто, или маньяки и террористы какие-нибудь. И разделится общество на элиту и маргиналов, на уэллсовских элоев и морлоков, что явно не понравилось бы ни Господу Богу, ни Дарвину, одному, может только Герберту Уэллсу. Вот так просто и решил я эту вековую загадку!
      Но к сестре Дуни - Полине (она стеснялась своего простого имени 'Пелагея' и всех просила называть её Полиной. Тоже мне ещё - новая Виардо нашлась грязевского уезда!), высказанный выше принцип, хоть и подходит, но не на сто процентов. Полина, как и Дуня, была стройна, белокура и красива, но характер у неё был строптивый какой-то, самостоятельный что ли. Она издевалась над местными парнями, не принимала их ухаживаний всерьёз, называя их 'быдлом'. Ну, кому захочется быть быдлом, даже если это соответствовало истине? Поэтому они игнорировали Полину, хотя тайно и желали её. Но удовлетворяли они свои желания, разве только в сексуальных снах.
      И тут появляется в Грязях новый начальник милиции Иван Дормидонтович Ламонов, уже капитан, хотя и молодой - тридцати нет ещё. Родом он из Мичуринска, где Ламоновых много, там он и начал служить в милиции, потом перевели его в Тамбов, а потом, с повышением, - в Грязи.
      Высокий, гонористый красавец, кучерявый блондин с голубыми глазами, Иван Ламонов сразу сделался женихом ? 1 в Грязях, тем более, что был холост, лишён вредных привычек - не курил, а пил умеренно. Матом, правда, ругался и изрядно, да и руку приложить, что к младшему коллеге, что к задержанному, не гнушался. Самолюбивый был мент, самостоятельный! 'Далеко пойдёт!' - говорили про него бывалые люди, и ведь правы-то оказались!
      И вот бросил Иван взгляд на Полину, и вызвали её вскоре на приём к начальнику милиции. Та, всю ночь не 'спамши', пришла на приём чуть ли не в слезах.
      - Пасодят, видит Бог, пасодят! - причитали знакомые старухи, вспоминая 37-ой год.
      - За что, за что? - в ужасе кричала наша несостоявшаяся Виардо.
      - Было бы за что - расстреляли бы, - утверждали всезнающие старухи, а так пасодят для астрастки, чтобы порядок уважали!
      Но бравый капитан встретил Полину учтиво, даже ручку поцеловал прямо в кабинете.
      - С народом, - сказал, - знакомимся, кто есть кто и чем занимается. Вас, товарищ Волохова, мы ни в чём не обвиняем, просто молва о вас идёт, что вы девушка честная и самостоятельная, ни с кем из местной братвы не якшаетесь. Не то, что сестричка ваша Дуня, - тихо проворчал Иван. - Так вот, предложеньице у нас к вам, Полина, будет - давайте сотрудничать. Мы, - и Иван ткнул пальцем себя в грудь, - как власти, и вы, Полина, как законопослушная гражданка, должны работать вместе, рука об руку, ноздря в ноздрю!
      Полина на миг представила себе последнее, и, нет, не возмутилась, а, наоборот, почувствовала какое-то сексуальное возбуждение. Вот она с Иваном, ноздря в ноздрю, но не как кони в упряжке, а лицом к лицу, но всё же ноздря в ноздрю, её правая к его левой... Тьфу ты, нечистый, чур меня, чур! Девушка на миг представила себя с капитаном в состоянии полового соития, и как ни махала она головой, виденье это не проходило.
      - Что с вами, товарищ Волохова, чего вы головой-то размахались? - недоумённо спросил Иван, видя, как девушка качает головой, - не согласны со мной, что ли?
      - Нет, нет, согласна товарищ капитан, я целиком с вами согласна, и готова сотрудничать и с вами лично, и со всей советской властью, для порядка и закона у нас в Грязях и вообще... - неожиданно разговорилась Полина и даже дружески обняла капитана за плечи. И застыла, завороженная его прямым мужским взглядом сильного и властного человека. Всё, её воля была сломлена, и Иван, как опытный милиционер, почувствовал это. Он наклонился к Полине и трепетно, но без излишеств, поцеловал её в губы.
      Полина была сражена наповал. Вот о ком она мечтала в своих девичьих грёзах, вот - настоящий мужчина, сильный, властный, красивый. И он сам предлагает сотрудничать с ним, с властями, с милицией. Это же честь для неё - такое доверие! Но если честно, то Полина просто влюбилась в Ивана и готова была на всё, чтобы только почаще видеться с ним.
      Да и Ивану приглянулась эта красивая, честная и где-то наивная девушка, не ответившая ни одному влюблённому в неё местному парню. Бравый милиционер не привык тратить время на всякие там ухаживания, цветы, стихи и признания. Это всё будет потом при коммунизме, когда с преступностью будет окончательно покончено. А сейчас строить семью надо оперативно, не отвлекаясь от работы. Иван и Полина, не теряя времени, расписались в ЗАГСе и образовали законную советскую семью.
       Полина жила в одном доме с сестрой Дуней и племянницей Марией, которую в семье называли Маней. Какое-то, очень короткое время, там же проживал непутёвый муж Дуни - бравый гармонист, уехавший на Севера и пропавший там ещё до рождения дочери. В доме были две спальни и кухня, одновременно служившая и столовой. Вода и 'удобства' - во дворе. Отопление - печное, дрова - в сарае во дворе. То есть комфорт проживания был ещё тот - позапрошловековый.
      Выйдя замуж, Полина туту же переехала к Ивану в благоустроенную квартиру в центре городка. Это облегчило условия проживания Дуни с дочерью, да и молодая ещё Дуня получила возможность приводить к себе мужчин, как сейчас говорят - бой-френдов.
      Не прошло и года после замужества, как Полина в 1960 году родила прелестную дочку Веру. Отец был без ума от дочери, да и от жены тоже. Наверное, не было более счастливого милиционера не только в городке Грязи, но и во всей Липецкой, да и Тамбовской областях. Красивая, молодая, счастливая семья!
      Энергичный и властный Иван быстро продвигался по служебной лестнице. Вскоре он получил майора, и его перевели уже с повышением в крупный Тамбов, где он уже работал ранее. Иван параллельно с работой в милиции, пошёл на повышение квалификации. Его мечтой была Академия МВД, которая сулила быстрое продвижение по карьерной лестнице, и жизнь в Москве, по крайней мере на время обучения. Москву Иван любил, воистину 'как сын, как русский - сильно, пламенно и нежно!'.
      Конечно, Москву так любят многие, в том числе и ваш покорный слуга, но столица-то не резиновая. Однако, для милиции, тем более для молодого, перспективного офицера МВД, и в Москве отыщется местечко. И вот в 1964-ом году Иван, уже подполковник милиции, поступает в Академию МВД и получает комнату в общежитии Академии, где он поселяется с семьёй. Но Полине не понравилось там, хотя общежитие было современным и благоустроенным, и энергичный Иван добился, чтобы ему сняли квартиру. Однокомнатную, на окраине, но отдельную квартиру и в Москве. Полина была счастлива!
      Жаль коренных москвичей, родившихся в столице - они не вполне отдают себе отчёт в том, как им повезло! Только тот, кто должен годы видеть Москву лишь во снах, мечтать о ней, стремиться туда - нет, не заработать там, обобрав коренных жителей, а отдать всего себя Москве, бывает по-настоящему счастлив, оказавшись там. Уверяю вас, что знаю это по собственному опыту, прибыв в Москву уже почти полвека назад. И только в страшных ночных кошмарах, не реже раза в неделю, я вижу, что живу в каком-то другом городе и Москва для меня недоступна. Просыпаясь от такого кошмара, я на метр подскакиваю на постели, сердце пробивает рёбра изнутри, глаза вылезают из глазниц. Но когда эти вылезшие из орбит глаза обретают способность видеть, я начинаю различать очертания подсвеченных высоток, в первую очередь МГУ, в окне напротив кровати. Я - в Москве! Не веря своему счастью, я вскакиваю с постели, перебираюсь через лежащую рядом и мирно, по-московски спящую жену, и хватаю с секретера бинокль. Выскочив на балкон, я начинаю осматривать все сталинские высотки Москвы - от Университета на Юго-Западе от моего дома до высотки на Котельнической набережной на севере. А по дороге - Шуховская и Останкинская телебашни, игла Церетели, купола Храма Христа Спасителя, а далее - Успенский собор Кремля, колокольня 'Иван Великий', кремлёвские башни и моя любимая Спасская башня с курантами, направленными прямо на мой балкон.
      - Без четверти три! - констатирую я и подвожу ручные часы на правильное, кремлёвское время.
      Я захожу в спальню, кладу бинокль на место и ложусь рядом с женой.
      - Где это носит тебя? - не открывая глаз, ворчит она.
      - Время проверял! - отвечаю я, - без четверти три сейчас, время кремлёвское! - с невыразимым счастьем отвечаю я.
      Да где ей, коренной москвичке, понять меня, для которого оказаться вне Москвы - смерти подобно. Дело в том, что я в своё время, как я уже писал об этом, неосмотрительно покинул Москву и уехал 'на малую Родину' - в Тбилиси. Потерял прописку, а после того около десяти лет прикладывал невероятные усилия, чтобы вернуться обратно. Зато я оказался 'дважды москвичом Советского Союза'. Так я назвал себя, аналогично тому, как называли евреев, выехавших из Москвы в Израиль, а потом снова вернувшихся в Москву. А называли их так: 'дважды еврей Советского Союза'. Вот и вижу страшные сны - боюсь, как бы мне на старости лет не оказаться: 'трижды москвичом Свободной России'.
      Здесь уместно вспомнить до боли понятные мне слова Джорджа Вашингтона: 'Успех следует измерять не столько положением, которого человек достиг в жизни, сколько теми препятствиями, какие он преодолел, добиваясь успеха'.
      Но, возвращаясь снова к семье Ламоновых, отметим, что в 1967 году Вера пошла в школу - настоящую, московскую, и проучилась там одиннадцать лет. Вера училась хорошо - не отлично, но вполне прилично. Она не страдала комплексом провинциалки, была бойкой и энергичной - вся в отца. Полина же всё больше отдавалась дому, хозяйству, воспитанию дочери и почти не имела в Москве знакомых и подруг.
      Иван с ростом по службе усиливал свой гонор и стал относиться к жене свысока, по-начальственному. Покрикивал на неё, отдавал команды, а если был 'подшофе', то иногда и прикладывал руку. Утром, правда, вежливо извинялся приговаривая:
      - Знаешь же, мать, где я работаю! - записался, как говорится, в вороны, ну и каркай, как воны! Ну, всё - последний раз, больше не повторится!
      Но не зря говорят: 'заклялась хрюшка на помойку не ходить!'
      Полина же самозабвенно любила Ивана и всё ему прощала.
      - Бьёт - значит, любит! - часто повторяла она и была права. Иван действительно любил её, не изменял своей жене, денег на неё не жалел. Нарядов у Полины была тьма, да показывать их было некому - она почти никуда не ходила. Разве только в День Милиции на концерт. Но это же всего раз в году!
      В 1970 году Иван окончил Академию, получил полковника и устроился служить в Москве на престижной руководящей работе. С работой Иван справлялся легко, весело, начальство было им довольно. А за год до окончания Верой школы он становится генерал-майором и занимает важный пост на Петровке. При этом Ламоновым дают новую квартиру на Чистых Прудах, на пересечении Чистопрудного бульвара и улицы Макаренко.
      Квартира четырёхкомнатная, второй этаж, большая комната отдыха с окном, или холл, как его Ламоновы называли, с видом прямо на Чистые Пруды, на тот их конец, который ближе к Покровке. Чудо, а не квартира!
      Удивительно, и даже попахивает мистикой то, что я раньше бывал в ней - здесь, когда она была ещё коммуналкой, в нынешнем холле жила моя любимая женщина - Лора. Я часто ездил к ней из Курска, и так любил подолгу стоять в её комнате у окна и смотреть на Чистые Пруды! К сожалению, Лора покинула наш мир ещё совсем молодой. И сейчас, когда бываю в гостях у Веры с Ником, вот так, как и раньше, смотрю в окно на белых лебедей, что на Чистых Прудах, на их домик, и вспоминаю, вспоминаю... Что когда ездил к Лоре, бредил Москвой и мечтал превратиться в одного из этих лебедей. Жил бы я тогда в милом деревянном домике, плавающем по Чистым Прудам, клевал бы хлеб, который бросали бы мне зеваки, и наслаждался бы жизнью в самом центре Москвы!
      Но уходить всё-таки когда-то было надо, и я перемещался в свою, тоже неплохую квартиру в Старом Симонове, с видом на Спасскую башню и её куранты, о чём я уже упоминал.
      Полина была счастлива и всем довольна - и мужем, и дочкой, и квартирой. Иногда, правда, безобидно подшучивала над мужем:
      - Думал ли, ты, Иван, простой деревенский парень, что когда-нибудь в Москве с генеральшей спать будешь!
      - Но, но! - покрикивал на неё Иван, - ври, да не завирайся! - и с удовольствием целовал свою красивую моложавую жену.
      Всё бы прекрасно, но на последнем году учёбы в школе, когда родители были заняты хлопотами по переезду в новую квартиру и её благоустройство, Вера немного отбилась от рук. Нет, она наркоманкой не стала, с бандой не связалась, в тюрьму не попала, но как бы это сказать... немножко забеременела. Влюбилась в своего одноклассника - очкастого еврея. Оба они были сексуально неграмотны, а пользоваться презервативами тогда в школах не учили, и, простите, забрюхатила девка. А может хитрый очкарик, узнав о том, что отец Веры стал генералом, решил втесаться в VIP семейство зятьком!
      Грамотности Веры хватило разве только на то, чтобы осознать свою беременность и поставить в курс дела маму. А та не смогла скрыть новость от строгого мужа - жить-то хочется!
      Гневу молодого генерала не было предела. Досталось и Вере, и Полине, которая дочь проглядела, ну а больше всего очкарику и его многострадальной нации. Сделали Вере аборт в лучшей клинике, и как всегда в лучших клиниках, чего-то там внесли или, наоборот, вынесли, но одним словом, осталась Вера бездетной. Генерал снова рассвирепел, грозил всех врачей арестовать, но они только смогли успокоить родителей, тем, что если Вере долго и пристально лечиться, то может, всё и образуется. А сама Вера по молодости была только довольна - можно гулять без страха снова 'понести'. А там, когда деток захочется, врачи полечат её и всё снова восстановят. Медицина-то на месте не стоит, придумают что-нибудь!
      На всякий случай, подальше от греха, да и от позора, Веру перевели в другую школу по месту нового жительства в самом центре Москвы. Окончила наша бывшая девушка школу и, так как имела склонность к металлам - золоту, серебру, платине и прочим 'драгметаллам', поступила на металловедение в Институт Стали и Сплавов - МИСИС. И на первом же курсе влюбилась в умницу и красавца-культуриста Ника, даже не подозревая, что он - еврей, более того - еврей грузинский, хотя и 'выкрест'!
      Секс был теперь Вере не противопоказан, вот она и предалась ему во всю ивановскую, вернее - николаевскую, ибо полное имя Ника - Николай.
      Не пристало думать о людях плохо, тем более о своих молодых друзьях, но я подозреваю, что хитрый карьерист Ник проведал о должностях отца своей гёрл-френдши. И не смог удержаться, чтобы не захотеть стать зятьком генерала - чем он хуже бывшего очкарика! Лучше, конечно - и умнее, и хитрее, и красивее. Вот и уговорил он Веру, безумно влюбившуюся в него, подать заявление в ЗАГС, но по секрету от родных. Чтобы не повторилась история с очкариком, о чём простодушная Вера успела поведать Нику. Выждав положенное время, молодые расписались под Мендельсона и только после этого решились зайти к Вере домой. Днём, когда генерал был на работе.
      Доверчивая Полина была хоть и рада замужеству дочери за столь представительного и красивого мужика (Ник надел свой лучший костюм и даже шляпу), но до смерти боялась мужа. Она сама решила осторожно сообщить ему об этом, записав паспортные данные теперь уже мужа Веры и получив от неё фотографии этого мужа в костюме цивильном, а также в таком, в котором выступают культуристы. Невесте-то хитрый Ник подарил эту выгодную, с его точки зрения, фотографию.
      Познакомив Ника с матерью, перед уходом, Вера тихо шепнула ей:
      - Отцу скажи, что я на ночь у подруги осталась!
      Вера так делала частенько, оставаясь у Ника, в его общежитейской комнате, а сосед - 'сожитель' Ника шёл в это время ночевать к своей подружке.
      Утром, перед отъездом на работу на служебной чёрной 'Волге', генерал получил от стушевавшейся от страха жены паспортные данные мужа их дочери и его фотографии. Лицо Ивана посерело, но времени на разговоры не оставалось, и он, нервно матюгнувшись, уехал. А вечером Полина увидела мужа таким, каким раньше видеть не приходилось. Яростным и гневным она его видела, а вот таким, убитым горем, что ли, ещё нет. Полина даже не поняла, пьян ли её муж или нет. Оказалось, что нет. Генерал упал в кресло, положил на стол несколько бумажек и усталым голосом провещал:
      - Нас обманули! Муж Веры, хитрый и умный проходимец. Что делать - не знаю! Вот мои службы получили из Тбилиси, - и он потряс одной из бумажек. - Фамилия его не Якоби, а Якобишвили - грузинский еврей, это пожалуй, опаснейшие из евреев. Зовут не Николай Борисович, а Николоз Барухович. Поля, это наш зять - Барухович! Дожили, докатились! Лучше бы того очкарика и его ребёнка оставили, тот хоть обычный московский еврей, а не с кавказским ароматом!
      Бравый генерал даже как-то осунулся и постарел.
      - Ноги его чтобы не было в нашем доме! - тихо и устало приказал он Полине, и та испуганно закивала головой, - Вера, так и быть, пусть приходит, а этого жида - чтобы духу не было!
      Примерно в той же форме высказал отец свой взгляд на замужество дочери самой Вере, пришедшей домой вечером. Ник ждал её на улице, усевшись у пруда на скамейке. Скамейка эта была в прямой видимости из окна холла Вериной квартиры и Ник, обычно провожая Веру, садился на эту скамейку и ждал, пока Вера незаметно помашет ему рукой. Только после этого Ник уходил.
      Теперь же они договорились так: если отец отнесётся к её браку благосклонно, то Вера в окно поманит его рукой - поднимайся, мол. Если же так, как оно и вышло, то Вера отрицательно помашет рукой, а затем, спуститься к нему.
      Вера хладнокровно выслушала мнение отца, она его, надо сказать, и ожидала, зная воинствующий антисемитизм милицейского генерала. А то, что Ник по отцу еврей, она знала и раньше. Предполагая жениться на Вере, Ник честно ей всё о себе рассказал, чтобы потом обойтись без сюрпризов. Кроме того, конечно, каким путём ему удалось избежать службы в армии.
      Поэтому, ничего не ответив отцу, не возразив ни по одному пункту обвинений, Вера спокойно подошла к окну, раздвинула шторы, и, увидев Ника, отрицательно помахала рукой. Отец быстро вскочив со стула, тоже подошёл к окну. Ник привстал со скамейки и был отлично виден в окно. Несколько секунд генерал и его зять внимательно вглядывались друг в друга, а затем Ник повернулся и пошёл в сторону. Это был первый и последний раз, когда генерал и его зять посмотрели друг другу в глаза, хоть и через стекло. Следующий раз Ник видел своего тестя уже в гробу во время похорон.
      - Красивый у тебя отец! - только и шепнул он Вере.
      Надо сказать, что и Вере мёртвый отец показался красивее, чем в жизни. Смерть убрала с его лица напряжённость и злобу, столь свойственные генералу в последние годы его жизни, и сделала его лицо первозданно красивым. Это даже несмотря на то, что он перед смертью лишился одного глаза.
      Но это случится только лет через десять после замужества Веры, а теперь молодым надо было думать о жилье. Несколько дней они перекантовывались у меня (с Верой я уже был тогда знаком), и обсуждали планы на жизнь и жильё. А затем мы с Ником и Верой зашли к проректору МИСИС по научной работе, которого я достаточно хорошо знал. Я рассказал проректору о ситуации в молодой семье, о том, что оба супруга - студенты этого же вуза, имеющие право на общежитие. Оба хорошо учатся, перспективны, как будущие научные работники, а возможно и преподаватели МИСИС. И я попросил моего знакомого переговорить с людьми, ведающими общежитием, о выделении молодой семье отдельной комнаты. Проректор, немного подумав, сказал, что он лучше сам зайдёт к ректору, с которым был дружен, и попросит по сути дела его. А тот уже решит, кому поручить эту просьбу.
       Всё так и вышло, и через несколько дней Ник с Верой поселились в уютной комнатке общежития МИСИС. Вера периодически по вечерам заходила домой, повидать родителей. Рассказывала о здоровье, о чём угодно, но не о муже. Да и родители ничего о нём не спрашивали. Отец был, как всегда напряжён и казалось, недоволен приходом дочери. Мать же чуть не плакала, но виду не подавала - боялась гнева мужа. Так продолжалось до августа 1991 года, когда жизнь семьи Ламоновых круто изменилась.
      А теперь перенесёмся опять на юго-восток от Москвы в городок Грязи, где проживали тётя Веры - Дуня и её дочь Мария, а для близких, просто Маня. Расписались Ник с Верой после экзаменационной сессии в конце июня 1990 года, а в июле, когда они уже проживали в отдельной комнате общежития, решили на месячишко выехать в родные Верины края. Мужа-то красавца надо родным и знакомым показать, похвастаться. А про еврейское родство Ника Вера решила родне не рассказывать. Немцы, вроде, предками были, отсюда и фамилия знаменитая - Якоби.
      Сняли Вера с Ником домик в пансионате в пригородном лесу, а с родными виделись или приезжая в Грязи, или наоборот, приглашая Маню в пансионат. В отличие от отца, родственникам по матери и знакомым, Ник очень понравился. Маня просто влюбилась в своего нового родственника - шурином, что ли, его надо называть, или ещё как-то. Он и интеллигентный, он и сильный, он и красивый, да и фамилию имеет знаменитую - Якоби. Маня ещё по школе знала, что такой знаменитый учёный был, правда, чем он занимался, не запомнила.
      Вера хоть и любила Ника, как она часто говорила 'безумно', была не ревнивой, и разрешала своей кузине флиртовать с ним. Тем более, что у Мани был жених ('бой-френдов' тогда ещё не было!), красивый, но бесшабашный и глуповатый местный парень Вася Мелехов. Но, в отличие, от Веры, Вася, хоть особенно и не любил Маню, но ревновал её к каждому встречному-поперечному, и за всё обижался на невесту. Вот и сейчас он, приревновав к Нику и обидевшись на Маню, уехал к родным в Тамбов на недельку. Сколько его ни разубеждала Вера в необоснованности его подозрений, успеха не добилась. Даже предлагала ему для видимости 'погулять' с ней самой, чтобы разозлить Маню. Но Вася обиделся теперь и на Веру и укатил в Тамбов.
      Маня после школы закончила, какие-то годичные курсы и устроилась в свою же школу учительницей младших классов. Так что летом у неё был отпуск, и она почти всё время проводила с Верой и Ником. Как-то ещё до отъезда Васи в Тамбов, Вера поехала в Грязи проведать тётю Дуню. По-женски поговорить с ней о том, о сём, а Ника оставила в пансионате. А тут Маня и Вася ссорятся, и Вася уезжает в Тамбов. Маня же, конечно, едет в пригородный лес к своим друзьям. Но застаёт там только Ника и узнаёт, что Вера почти на весь день поехала к её маме. Крамольная мысль пришла в обе молодые головы почти сразу. Они вполне серьёзно гнали эту мысль от себя, помня, что это грех, грех, грех...
      Но любовь гони в дверь, а она влетит в окно! А тут Ник, некстати, предложил Мане распить бутылочку грузинского вина, что была припасена у него на вечер. Распили молодые вина и головы у них пошли кругом. Забыли они и про долг, и про грех, и про всё на свете, и кинулись в омут, вернее в койку, кровать, то бишь. Как молодые звери вцепились они друг в друга так, что и трактором не растащишь. И были на верху блаженства, испытывая сильнейший воллюст - сладострастное чувство во время полового акта, минут пять, не более... Поплачут они ещё за эти пять минут воллюста, но это после. Татары мудрый народ, поговорку такую имеют: 'Пять минут сигарга, восемнадцать лет каторга!'. Нет, алименты не придётся Нику платить, но лучше уж были бы алименты...
      После этих пяти минут 'сигарга', молодые грешники быстро привели себя в порядок, и Маня срочно поехала к себе в Грязи. Дескать, приехала в пансионат, узнала, что кузина сама направилась к ней, и тут же уехала. От греха и от разговоров подальше. Вера так ничего и не заподозрила, всё оставшееся время они как две голубки ворковали вместе, а к Нику Маня даже как-то охладела. Это, конечно, немного задевало Ника, но потом он подумал, что может это и к лучшему. Больше всего он боялся потерять Веру, которую он любил, может и поменьше, чем она его, но жить с ней, как с женой, решил он твёрдо и навсегда.
      Ещё до отъезда Веры с Ником в Москву, в Грязи вернулся ревнивый Вася. Помирившись с Маней, и хлебнув горя в Тамбовском одиночестве, он позвал её замуж. Тем дело и кончилось, но жить с Маней сексуальной жизнью Вася начал до женитьбы, а после неё он просто переселился к Мане в её дом. А на первомайские праздники Маня родила прелестную девочку, которую после некоторых раздумий и колебаний назвали Александрой - Сашей. Вася предложил, было, назвать дочку Изабеллой, а на худой конец, просто Беллой, но Маня так выразительно посмотрела на него, что Вася чуть не обиделся снова и не уехал в Тамбов...
      Совместная жизнь у Мани с Васей не сложилась - очень уж несерьёзен и глуп оказался супруг. Терпела-терпела его умная и красивая жена, а года через три сделала так, что Вася снова обиделся и уехал в Тамбов, на сей раз навсегда. Она открыто наставила ему 'рога' со своим коллегой - учителем её же школы. Но связывать себя браком они не стали - жили так вместе, опять же в Манином доме, а Сашу переселили в комнату к бабушке Дуне.
      Несмотря на наличие мужика в доме, Маня всю себя отдавала дочке. Саша росла здоровым и красивым ребёнком, она мало смеялась и почти всегда была серьёзной. Серьёзно Саша и училась в школе, той самой, где учителями работали Маня и 'дядя Серёжа' - мамин сожитель. Она была круглой отличницей и действительно заслуживала своих высоких оценок. Хотя многие связывали её успехи с наличием в школе её мамы и дяди Серёжи, который тоже в Саше души не чаял. Окончила Саша Мелехова школу с золотой медалью и почти сразу после выпускного бала уехала в Москву к Вере и Нику. Саша страстно стремилась в Москву, буквально, бредила ею, но видела её только по телевизору, в столице она так и не побывала. Вера часто ездила на своём автомобиле в Грязи и встречалась с родственниками. Она полюбила Сашу, знала про её мечты о Москве, и клятвенно пообещала забрать её к себе после школы. Маня не возражала.
      - А Нику заморочим голову как-нибудь, например, что мне нужна помощница в доме! Придумаем что-нибудь! - задорно подмигивала Вера Саше и обе весело смеялись.
      Ник же так больше и не побывал в Грязях. Всё было недосуг, автомобиля, особенно с Верой за рулём, он боялся панически, да и с Маней как-то стыдновато было встречаться.
      Но вот наступил июнь 1999 года, и Саша приехала в дом к супругам Якоби под видом домработницы. Иначе бы на присутствие в доме родственницы Веры Ник никогда не согласился.
      
       5. Жизнь женатая
      
      
       Но вернёмся в уже далёкий 1990 год. В конце августа Ник и Вера возвращаются в Москву в свою общежитейскую комнату и начинают женатую жизнь. Медовый месяц они провели в Грязях, и уже на этом святом, можно сказать, месяце Ник дал маху. Ну, конечно же, это не Ник 'дал' какому-то 'маху', а Маня 'дала' Нику. Но, Ник-то, негодяй, ведь 'взял'! Нет, чтобы ответить ледяным холодом на влюблённый взгляд Мани и вместо вина предложить успокоительные таблетки. И вышел грех, один из главных сексуальных грехов - супружеская измена, адюльтер по заграничному. А ведь предупреждала Библия в Ветхом Завете в десяти заповедях - 'не прелюбодействуй'!
      В Евангелии, правда, имеются некоторые послабления за прелюбодеяния, например, отсутствие 'побивания камнями' за блуд, прощение Христом блудницы, да и вообще, дружба с бывшей блудницей Марией из Магдалы. Но Иисус предупреждал, что 'всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с нею в сердце своём'. Боже праведный, сколько же тысяч таких 'прелюбодействий в сердце своём' висит на мне, старом грешнике!
      Кстати, там же, в Евангелии от Матфея в главе 5, стихе 30 говорится: 'И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её...'. Неужели это осуждение онанизма? А я и не подозревал об это! Надо бы поговорить с каким-нибудь учёным-богословом!
      При этом на бедном Нике висел ещё один сексуальный грех, ещё с Тбилиси, со злосчастного Авлабара. Ты не забыл, читатель, про ласкового синеглазого замминистра, сделавшего Нику 'белый билет'? Чем же Ник 'расплачивался' за этот билетик? А грехом - грехом содомическим, страшным. За этот грех Господь уничтожил Содом и Гоморру, а при советской власти сажали в тюрьму. Поймали бы наших любовников на этом грехе, и сидеть бы им по 121 статье 'за мужеложство'. Суровая была статья, многих моих знакомых и даже где-то родственников (например, первого мужа моей второй жены), посадили по ней. А представьте себе, сколько бы село по ней, если, не дай Бог, эта статья осталась бы в силе и сегодня? Мне даже страшно подумать об этом - скольких любимых нами певцов и актеров лишились бы мы! И не думайте, что только люди искусства пострадали бы. Даже священнослужители грешили этим, хотя для них это был грех десятикратный. В конце 60-х годов был нашумевший процесс в Курске над священниками-гомосексуалистами, причём высокого ранга. Именно священниками высокого ранга, не подумайте, что высокого ранга гомосексуалистами. И загремели они, лишенные своего сана, в тюрьму!
      Итак, возвращаясь к моему младшему другу Нику, констатируем, что он даже дважды сексуальный грешник. Не считая таких несексуальных грехов, как спекуляция (хотя и по принуждению), уклонение от воинской службы (хотя и в безбожном Советском Союзе), фальсификация пятого пункта в паспорте (хотя его уже отменили). И в жёны этот грешник взял уже грешную тогда Веру, которая, во-первых, прелюбодействовала (имела секс без церковного брака), со своим одноклассником, во-вторых, делала это в несовершеннолетнем возрасте, а в-третьих, совершила страшный грех - лишила жизни своего ребёнка, правда, ещё не родившегося. Сделала аборт, то бишь.
      И вот эти два сексуальных грешника объединились в своём греховном браке, так как они не венчались в храме. Да и не могли венчаться, так как невеста, то есть Вера и вообще была некрещёной. Отец-мент, видите ли, был против. А что, отец-еврей нашего Ника очень был 'за', что ли? Взяли и тихо окрестили ребенка с моей помощью, вот и получился отличный 'выкрест'. А каждый секс без венчания - это новый грех, грех сексуальный. И так огромное количество грехов, потому что южный человек Ник был очень сексуален, о чём ты, читатель, уже знаешь из его рассказа о 'празднике потерянной невинности'. Вот и началась у наших молодожёнов жизнь с этим грешным сексом.
      Но это одна сторона жизни, так сказать, идеологическая. А реальная жизнь была такова, что утром супруги Якоби шли на занятия, а после занятий Вера спешила домой, чтобы сготовить ужин (обедали супруги в институтской столовой), прибрать комнату, и похлопотать по хозяйству - постирать, погладить, заштопать. Ник же три вечера в неделю ходил в спортзал, а два - оставался в научно-исследовательской лаборатории института или шёл в библиотеку. Я, буквально, заразил Ника одной очень интересной научной идеей, которой он занимался долго и некоторое время вполне успешно.
      Есть такие сплавы - с эффектом памяти формы. Сейчас где только их не используют - и в технике, и в медицине, и для научных исследований. Эффект этот заключается в том, что такой сплав можно 'научить', придать ему в нагретом виде любую форму, а затем охладить. В охлаждённом виде эту форму изменяют до неузнаваемости, а затем нагревают снова. Сплав, преодолевая даже большие усилия сопротивления, принимает снова прежнюю форму.
      Я показывал студентам следующий опыт. Приносил с собой кусок проволоки и давал студентам помять её. Чего только они с ней ни выделывали - и скатывали шариком и наматывали на ладонь, и делали из неё различные фигуры. Затем я отбирал у них изуродованную проволоку и нагревал её над зажигалкой. Проволока, как живая, скатывалась в витую пружину или выпрямлялась в идеальную прямую линию. Это напоминало фокус, но это было проявлением памяти формы. Таким эффектом, например, обладает сплав 'нитинол' - половина - титана, половина - никеля.
      Но эффект памяти формы уже хорошо изучен и широко используется в технике. Гораздо менее изучен и используется в технике явление псевдоупругости, также свойственное сплавам с 'памятью формы'. Как вы думаете, на сколько процентов можно удлинить упругий металл, самый-самый прочный, до его разрыва? Оказывается, на процент - другой, не больше. То есть вытянуть стальную струну в метр длиной можно безопасно разве только на сантиметр, не более.
      Есть такой вид спорта - метание молота. Там тяжёлое ядро привязано к рукоятке тонким тросиком и вытягивается этот тросик при раскрутке молота, теоретически, не более, чем на сантиметр, а реально гораздо меньше. Между тем, если бы этот тросик мог вытягиваться при раскрутке на дециметр, то есть на десять процентов, то настолько же можно было бы повысить мировой рекорд. На двадцать процентов - и рекорд на столько же. Это же сенсация! Но, увы, пока таких металлов нет. Резина так вытягиваться может, но ведь прочность резины в сотни и тысячи раз меньше, чем у стали.
      Не буду перечислять, какие фантастические перспективы в технике сулит получение таких металлов. Это и суперпружины, накапливающие в десятки раз больше энергии, чем сейчас; это и податливые детали, не ломающиеся при больших деформациях, словом - резина, но в тысячи раз прочнее!
       Приведу только один пример. Есть такие перспективные механические передачи - волновые. Сотни применений имеют эти передачи, но главное из них, пожалуй, это механизмы вентилей газо-, нефте-, водопроводов, трубопроводов для ядовитых и радиоактивных веществ. С такими передачами связан интересный эпизод моей научной деятельности, происшедшей в Грузии, куда я, по непростительной ошибке, уехал после защиты кандидатской диссертации. Институт, куда я поступил работать, как раз и занимался волновыми передачами. Не имея о них никакого понятия, между прочим. Просто институт заявил это 'модное' направление в Академию Наук Грузии и получил бюджетное финансирование.
      Изготовили опытный образец, но он тут же сломался - не выдерживало, так называемое, 'гибкое' колесо. Попробуйте гнуть гвоздь туда-сюда - он через несколько перегибов сломается. А если этот гвоздь был бы резиновым, то гнули бы мы его сто лет и не сломали бы. Точно так же повёл бы себя и гвоздь из псевдоупругого материала. Да что гвоздь - 'гибкое' колесо волновых передач стало бы вечным, это принесло бы миллиардные прибыли.
      Я изготовлял такое гибкое колесо из нитинола и пробовал гнуть его. Но при обычных комнатных температурах явление псевдоупругости отсутствует - у нитинола оно проявляется при температурах выше, чем в любой сауне. Кстати, для сведения, максимальная температура, достигнутая в сауне с людьми - немецкими учёными, составила 210 градусов. Вот в такой сауне работало бы моё 'гибкое' колесо, но даже не в Грузии с её сорокоградусной жарой.
      Я мечтал создать сплав, псевдоупругий при комнатной температуре, но я - не металловед, а механик. Не переучиваться же было, в науке и у механиков много интересных дел. А Ник пошёл учиться именно на металловеда специальных сплавов, к которым относится и нитинол. Не без моей, конечно, агитации. Очень уж мечталось мне воочию увидеть гибкое как резина, но прочное, как сталь колесо волновой передачи.
      И вот, в конце второго курса Ник занялся студенческой научной работой под руководством не профессора, правда, но молодого и талантливого кандидата наук. А параллельно я 'определил' его на вечерние курсы патентоведов к моим друзьям, с которыми мы занимались экспертизой при тогдашнем Государственном Комитете по делам изобретений и открытий.
      Без патентоведения, защищающего интеллектуальную собственность, вся твоя работа, занявшая много лет, может легко стать собственностью совершенно других людей. Причём тоже с помощью патентоведения, так называемым 'обходом патента'. Да и вообще, умелому патентоведу легко можно, как сейчас говорят 'срубить большие бабки', или 'капусту', не знаю, что точнее. Мне одинаково тошнотворны все эти сленги, начиная с 'олбанского' (интернетного), и кончая музыкальным. От этих сленгов у меня начинается, простите, 'обратная перистальтика', ни к чему хорошему, как известно, не приводящая. Но я вынужден иногда употреблять их для большей доходчивости, уж простите меня.
      Я сам прилично зарабатывал на таких аферах лет двадцать назад. Например, разработала какая-нибудь российская фирма способ нанесения покрытий на стёкла автомобиля и уже собирается 'рубить бабки' на этом. А такой способ уже, оказывается, есть, запатентованный в России, например, австралийской фирмой. Дело пахнет судом и крупным штрафом. Что ж, зовут, допустим, меня и спрашивают, за сколько я 'обойду' этот патент. Я изучаю патент и разработанный фирмой способ, рассчитываю величину потерь фирмы от суда и штрафа, и запрашиваю сумму раз в десять меньшую. А это тысячи и тысячи 'баксов', 'гринов', 'зелени' и прочих тошнотворных выражений!
       Бьём по рукам, а затем я составляю от имени фирмы заявку на патент, где две какие-нибудь операции меняю местами. Например, стекло сперва травят, а затем пескоструят, а в чужом патенте сперва пескоструят, а затем травят. Ускоренно посылаем российский патент, заплатив за все экспертизы заранее, и плевать теперь хотим мы на этот чужой патент. Иногда обиженные хозяева 'чужих' патентов подают в арбитражный суд, а наши тогда приглашают экспертом меня - доктор наук, профессор, человек, хорошо известный хозяевам 'чужого' патента. Они-то ведать не ведают, что новую заявку составлял и их патент 'обходил' именно я. Ну, и выигрываем процесс, а эксперту за труд - опять 'отстёгивают' - (тьфу, тьфу, тьфу на эти мерзкие словечки!).
      Есть сотни способов 'обойти' патент, умному патентоведу всё это под силу. Только, рассказывают, один патент так никому и не удалось обойти. Это патент Зингера на иглу для швейной машинки - она отличается от обычной тем, что 'отверстие для нитки расположено ближе к острому концу иглы, чем к тупому'. Гениально! Ну не делать же только для обхода патента отверстие ближе к тупому концу! Такая игла на машинку не пойдёт, да и есть она уже для ручного шитья! Но таких гениальных патентов мало, поэтому умный патентовед будет всегда при деньгах. Их час работы стоит никак не меньше полтысячи евро, если не больше.
      Вот я и хотел, чтобы Ник и при деньгах был, и свои разработки смог защитить. Ведь он - мой друг, хотя и младший, а для меня друзья - дороже всего! У меня даже книга такая есть: 'Друзья-дороже', где я опровергаю тезис Аристотеля: 'Мне друг Платон, а истина - дороже!'. Кто видел когда-нибудь эту пресловутую истину? А друзья - вот они! Не всегда верные, но вот они - рядом!
      И Ник, как умный человек, хорошо изучил патентоведение, даже за счёт тренировок по бодибилдингу. Спасибо его отчиму Месропу, что внушил Нику ненависть к зависимой жизни, да и от армии спас, хоть и непрямым участием. Гадкий Месроп мог бы обосновано сказать как Мефистофель: 'Я частичка той силы, что создана творить зло, а постоянно делает добро' (если я правильно пересказал эти 'чёртовы' слова с подстрочника Фауста!).
      Так или иначе, Ник, пока ещё получая только стипендию и ничего не имея от науки, которой посвящал весь свой азарт, всю любовь и всё свободное время, мог иметь какие-то деньги от патентной работы. Да и Вере папаня - ментовский генерал, тоже кое-что 'отстёгивал', дочь всё-таки, хоть и еврейская жена! Так что жить было можно. Мне, например, приходилось труднее. Тоже женившись (какого чёрта?) на своей однокурснице ещё студентом, я, кроме стипендии, правда, повышенной - как отличник, ничего не имел. Ну, ещё жена, когда получала стипендию, а когда нет. Да и ребёнок тут же родился. Было от чего потерять голову, но она ещё при мне, вроде бы. Так что, Ник-патентовед со своей Верой - генеральской дочерью, да ещё без детей - олигархи, по сравнению со мной!
      Вот так всё шло до 1985 года, когда Ник и Вера закончили институт. Ник - с отличием, а Вера - неплохо. Ник уже имел несколько научных статей со своим руководителем, и это, а также 'красный диплом' и научные труды, давали ему право тут же поступать в аспирантуру в тот же МИСИС. Ник почти получил заветный псевдоупругий сплав, работающий, правда, пока при температуре кипящей воды, но это уже обычная, а не 'сверх' сауна. До великого изобретения было 'рукой подать' (и, как говорят, 'ногой поддать'). Вот он и поступил в аспирантуру, а Вера в научно-исследовательскую лабораторию при своей же кафедре, в тот же МИСИС. Это дало повод проректору по науке, моему давнему знакомому, снова пойти к ректору и упросить его оставить в пользовании молодой семьи комнату в общежитии, которую они занимали студентами.
      Теперь молодым стало ещё легче - Вера получала зарплату и 'пособие' от отца, Ник - аспирантскую стипендию, полставки научного сотрудника и раз в пять больше по патентоведческой линии, нелегально, правда. Да и 'патенты' свои он оформлял настолько грамотно, что не подкопаешься, не 'обойдёшь'!
      Почему же слово 'патенты' я поставил в кавычки? Об этом надо бы рассказать, иначе людей, помнящих о 'патентах' в советские времена становится всё меньше, а забывать такой юмористический парадокс, как советский 'патент' или 'авторское свидетельство', просто грешно.
      Что же такое патент? Это документ, защищающий права патентовладельца на интеллектуальную собственность, заключающуюся, например, в изобретении. Патентовладелец (заметьте, не автор!) может производить и продавать свой продукт, передавать другому лицу, физическому или юридическому, запретить производить и продавать продукт, защищённый патентом другим лицам и многое другое. Но при Советах производить и продавать изделия (если только это не примусные иглы или мышеловки) могло только государство. Как мог частник, если он не желает стать врагом народа, запретить государству, производить то, что оно захочет, или продавать свой секрет за рубеж? Поэтому патенты, за редчайшим исключением (вспомните те же примусные иглы!) стали бессмысленными.
      Если изобретатель хотел зарегистрировать своё изобретение, то он добровольно-принудительно 'дарил' его государству и получал так называемое авторское свидетельство. Мне эти свидетельства хорошо знакомы, у меня их свыше трёхсот, они красивые, я обклеивал ими как обоями стены своей квартиры. Если изобретение продавалось от имени предприятия, то есть изобретатель дарил его дважды - государству и государственному предприятию, то при получении авторского свидетельства автору платили от тридцати до пятидесяти рублей. Если изобретение внедрялось, что было почти невозможно, если в авторах не было крупного чиновника в ранге не менее директора завода, то изобретателям выплачивалось вознаграждение. Основная же глупость авторских свидетельств была в том, что изобретателям было выгодно придумывать всякую туфту, чтобы получить от жадного государства хоть тридцать рублей (иудины тридцать серебреников за измену идеям интеллектуальной собственности!).
      А государству не хотелось платить эти деньги и оно 'выплёвывало', не желая жевать и глотать 'дрянные' изобретения, и требовало отзывов об их полезности. Предприятия же, боясь, что их заставят 'внедрять' эти изобретения, давали отрицательные отзывы, если конечно, не получали 'отката' (простите за жаргон!). Вот одна из причин упадка социалистической промышленности за последние годы. При Сталине внедрять не боялись, боялись не внедрить или обидеть изобретателя, который 'дарил' своё изобретение государству 'рабочих и крестьян'. Можно было запросто прослыть врагом народа, и это было бы правдой.
      Поэтому-то я и поставил слово 'патенты' в кавычки, потому, что это были авторские свидетельства. Польза изобретателю была ничтожная, разве только они считались научными трудами и учитывались при защите диссертаций. Но зловещий смысл этих 'свидетельств' был в том, что предприятия во всех других государствах лишались возможности производить и продавать в СССР продукцию, зарегистрированную в авторских свидетельствах, более того, никто не мог получить патента на такое изобретение - авторские свидетельства, как и патенты 'порочили' мировую новизну предложений. Это было дополнительным ударом по отечественной промышленности.
      Нику эти изобретения были нужны для того, чтобы никто другой - ни в СССР, ни за рубежом не смог получить охранных документов на аналогичные изобретения. Но здесь была другая опасность, и я предупреждал об этом Ника. Если получить авторское свидетельство и солидно не патентовать его в других странах, то никто не мог запретить производство продукта в этих странах. А патентование за рубежом - очень дорогая процедура и Советы очень неохотно шли на это. Правильнее было бы скрыть изобретения или 'ноу-хау' и производить продукцию у нас, не раскрывая секрета за рубеж. Но Нику нужно было признание его заслуг и его имени в мировой науке. Финансовую же пользу для себя он получал как раз в том, чего не хотел бы получить сам - в 'обходе' патентов или других охранных документов. По большому счёту, Ник был прав - никто ведь не мог бы и представить, что Советы, СССР так быстро перестанут существовать, и Россия признает общемировые патентные законы. Он думал, что СССР - вечен, и поступал, так как считал нужным.
      Но, так или иначе, Ник за время обучения в аспирантуре получил заветный сплав со свойством псевдоупругости при комнатных температурах. Это достигалось, в основном, хитрой термообработкой сплавов типа нитинола. Эту хитрость Ник 'запатентовал' в изобретении, названном: 'Способ получения псевдоупругих металлических материалов'.
      Опять же, я был против получения авторского свидетельства на 'способ'. Его очень легко обойти, и Ник сам прекрасно знал это. Но в условиях СССР, советское изобретение и обходить не надо было - его можно открыто и законно производить в любой другой стране, в которой на это не было патента. Но в восьмидесятые годы СССР считался незыблемым, и Ник получал, как оказалось, 'опасные' авторские свидетельства, раскрывая секрет изобретения всему миру.
      В 1988 году Ник прекрасно защитил кандидатскую диссертацию и поступил на преподавательскую работу на свою же кафедру. Тогда доценты зарплаты получали как министры, и работа в вузах была очень престижной. Научную же работу Ник, в основном, перенёс в организующиеся тогда кооперативы НТО - научно-технических обществ. Там царили малоконтролируемые финансовые отношения, и можно было очень прилично заработать. Занимался кооператив, в котором работал Ник, тем, что изготовлял заготовки для гибких колёс волновых передач из разработанного Ником материала. Заготовки под видом металлолома шли за границу, в основном, США и Японию. А там уж прекрасно знали, что это за материал, и сами нарезали из него чудо-колёса. Оплата за эти заготовки, очень и очень немалая, приходила тоже хитрым 'нерусским' способом, рассказывать о котором уже неактуально. Авторское свидетельство Ника ещё не было опубликовано, на это уходит несколько лет, и изготовить этот материал никто, кроме Ника не мог.
      Разбогатевший Ник купил домик в подмосковном Расторгуево, что сразу за кольцевой. Тогда его ещё можно было купить дёшево, более, чем в десять раз дешевле, чем сейчас. Дом был утеплённый, с газовым отоплением, и в нём можно было жить и зимой. Располагался этот дом на улице Гоголя и был самым крайним, дальше были лишь озёра. До электрички путь занимал около двадцати минут быстрым шагом, ещё полчаса езды и ты - в центре Москвы.
      Семья сперва освоила свой дачный дом летом, а потом приезжала и зимой, не забывая и комнаты в общежитии. Затем, когда денег стало ещё больше, Ник сделал основательный ремонт дома и выстроил баню. Тогда уже семья оставила общежитие и полностью переехала в Расторгуево. Вскоре Ник купил Вере автомобиль 'Вольво', с его точки зрения самый безопасный. Сам же Ник панически боялся и автомобилей и самолётов - он-то знал многое про эти машины и садился в них только в самых крайних случаях. Но Вера полюбила свой автомобиль так же, если не сильнее, чем мужа, и не слезала с него. С автомобиля разумеется, хотя и с мужа тоже. Она уволилась с работы, начала разъезжать по баням, косметическим кабинетам, спортзалам. А Ник перешёл доцентом на полставки и в 1990 году поступил в докторантуру. Степень кандидата наук казалась, уже не удовлетворяла его, тем более, докторскую он мог легко сделать по своей перспективной теме.
      Лето супруги проводили обычно вместе на даче. Так как у Веры отпуск был перманентным, то она 'гуляла' весь год - ездила ещё в редкие тогда заграничные туры, а также по родной стране. И, конечно, в Грязи к - к родным. Привязана была Вера и к тёте Дуне, и к кузине Мане, ну а ближе всего - к племяннице Саше. Как родную дочку любила она её, да и Саша отвечала взаимностью. Несмотря на разницу в годах, секретов между собой у них почти не было - они всё время ходили парой и шушукались друг с другом.
      Ник не возражал против поездок Веры. У него уже набирался небольшой коллективчик дам, к которым он был неравнодушен, и которые платили ему тем же. 'Платили' - в переносном, конечно, смысле - всё было по любви и согласию. В Расторгуево Ник быстро сошёлся с симпатичной, но курящей, продавщицей Валькой, частенько посещавшей его дом в отсутствие Веры. На кафедре же Ник заслужил доверие, а впоследствии и любовь, своей ровесницы, заведующей лабораторией. Женщина она была основательная, но незамужняя, встречи с женатыми мужчинами критиковала, но себе это позволяла. В частности, с симпатичным Ником, с которым встречалась, как в Расторгуево, так и у неё дома, когда дочка ночевала у бабушки. Но это всё - во время поездок Веры, когда же она была в Москве, то Ник был недоступен для других женщин.
      Вот так весело и продуктивно жили супруги, и казалось, что всё будет так вечно, до старости, одним словом. Но человек предполагает, а Господь располагает! И ведь расположил Господь в августе 1991 года пятна на нашем Светиле так, что их стало невероятно много. Правда, это не было неожиданностью для специалистов. Английский астроном Д. Уайтхауз, ещё в конце 80-х годов знал об этом, и предупредил людей в своих публикациях. Потому, что с этими солнечными пятнами связаны многие земные события: урожаи, ураганы, эпидемии, рождения гениев, и даже, революции, будь они неладны! Одним словом, так просто не проходили для людей эти солнечные пятна, вызывающие так называемые 'солнечные бури'.
      Из пятен, которыми являлись огромные магнитные полюса, вырывались заряженные частицы, быстро достигали Земли и начинали вращаться вокруг неё, удерживаемые её магнитным полем. Конец бы нам всем пришёл, если бы ни магнитное поле Земли, кстати, не такое уж сильное. А с магнитным полем конец не приходит, а начинают 'чесаться' у людей руки и другие части тела. Одни поэтому начинают урожаи собирать, другие гениев делать, а третьи, неспособные ни на что созидательное - творить революции. Всё это наиболее подробно подметил и описал наш русский учёный А.Л. Чижевский в первой половине прошлого века.
      Мы с Верой, зная о теории Чижевского и расчётах Уайтхауза, ждали в августе чего-нибудь экстраординарного. Но месяц проходил, а всё было тихо и буднично. Даже президент Горбачёв, изнывая от скуки, отправился отдыхать в Крым в Форос, не чуя беды от солнечных пятен. А беда была уже на пороге!
      Утром 19 августа 1991 года нас изумили непривычные радио и телепередачи. По телеку с утра заладили транслировать балет 'Лебединое озеро', изредка прерывая его правительственными сообщениями. По радио обходились даже без 'Лебединого озера', одними сообщениями. Сообщения были однотипны и не очень понятны. Дикторы говорили одно и то же, причём необычайно нудным тоном. Что, дескать, Горбачёв, по состоянию здоровья не справляется с обязанностями Президента СССР, в стране вводится чрезвычайное положение, и, что власть переходит в руки Государственного комитета по чрезвычайному положению - ГКЧП. Сколько лет прошло, а до сих пор вспоминаю эту аббревиатуру с содроганием и обратной, простите, перистальтикой! В состав ГКЧП вошли, если вспомню: Председатель КГБ - Крючков, министр обороны - Язов, министр внутренних дел - Пуго, министр финансов - Павлов, некий Тизяков, некий - Стародубцев (до этого председатель колхоза, кажется), некий Бакланов (не писатель), и некий Янаев, который стал главарём хунты. Может я и забыл кого-то, тогда считайте, что ему повезло! Хотя нет - восемь гавриков, вот все они, родимые!
      Все тотчас же включили приёмники и стали искать бывшую 'клевету', а сейчас единственный источник правдивой информации - Би-Би-Си, голос Америки, Свободу, и другие аналогичные станции. Кроме того, объединились уже существовавшие тогда мелкие московские радиостанции и стали вещать вместе и согласованно. Вот тогда и прозвучали слова 'путч' и 'хунта'.
      - Надо же! - подумал Ник, - а мы всё думали, что путчи и хунты могут быть где угодно, но не у нас! А хунта - вот она!
      По телевизору начали показывать длинный стол за которым, как на скамье подсудимых, сидела хунта.
      - Вот упыри! - вырвалось у Веры, - у мертвецов лица краше!
      'Упыри', видимо, ночью перепились с радости, что власть захватили, а с утра их мучил колотун, по-научному 'тремор'. Оператор телевидения заметил, что у 'упырей' трясутся руки, и особенно это было заметно у Янаева - главаря хунты. Трясущиеся руки пошли крупным планом, и вся страна поняла - раз руки трясутся - значит, обделываются от страха, значит, проиграли.
      - Вера! - обрадовано вскричал Ник, - они проиграли, посмотри, как трясутся у них руки, они обречены!
      Здесь уместно заметить, что Верин папа - генерал-майор Ламонов примерно за год до описываемых событий перешёл работать в аппарат генерал-полковника Бориса Карловича Пуго - министра внутренних дел страны. Папаня стал ещё более важным и ещё более раздражительным. Буквально за несколько дней до путча, он дома застал Веру, которая планово пришла навестить 'предков', и злорадно проронил фразу:
      - Скоро мы ваших жидов и демократов к ногтю прижмём! Готовься носить передачи!
      Вот, оно как бывает, когда из Грязей - да прямо в 'князи'!
      Вера не придала значения словам старого 'желчегона' и забыла их. А теперь с ужасом поняла, что если Пуго - там, то и её папенька - там же, только не в самых главных.
      Собрали домашний совет и пригласили меня. Я уже был в курсе всех дел, и мне стало страшно. Я вспомнил 1956 год, когда по приказу Хрущёва в Тбилиси расстреляли мирную демонстрацию студентов и школьников, выступивших против критики 'культа личности'. Стреляли по толпе из пулемётов из Дома Связи, танки давили людей и сбрасывали их с высокого моста в Куру. Погибло тогда около 800 молодых людей.
      Я едва спасся тогда, укрывшись от пуль за каменным памятником писателю Эгнате Ниношвили, но всё-таки пулю в ногу получил. Я на всю жизнь зарёкся демонстрировать несогласие перед этими зверями. Об этом я и говорил Нику и Вере, захотевшим вечером пойти к Белому Дому, где уже собирались тысячные толпы противников ГКЧП, строили баррикады из чего попало, собирали оружие. Из Парижа приехал Ростропович - защищать Белый Дом, отстаивать демократию. Не с виолончелью, а с оружием в руках!
      Несмотря на мои предупреждения Ник и Вера оделись потеплее, взяли зонты и пошли к Белому Дому. Шёл непрерывный холодный слякотный дождик - природа реагировала на опасный поворот дел! Устроились в ближайшем подъезде и стали ждать, когда 'гады', то есть ГКЧПисты пойдут брать силой оплот демократии. У Белого Дома уже стояли четыре танка - 'наших', которые привёл туда своей властью тогда полковник, и будущий генерал и губернатор Лебедь. Народ так рьяно взялся за отпор 'гадам' из ГКЧП, что они затихли и заняли выжидательную позицию. На один из 'наших' танков взобрался президент России - Ельцин и произнёс пламенную речь. Может, и не такую длинную и малопонятную, как Ленин с броневика, но более эффективную и полезную. Народ, который повёл себя довольно активно, резко выступил против ГКЧП. Баррикады вокруг Белого Дома росли, пополняясь перевёрнутыми автомобилями и даже троллейбусами.
      Всю ночь шёл дождь, и продрогшие Вера с Ником частенько прикладывались к фляжке с водкой, которую взяли с собой 'для сугреву', а также к куску сала для закуски. Хлеба не было - решили привыкать к бесхлебью, если вдруг власть возьмут путчисты-коммунисты. Периодически один из танков запускал свой двигатель (тоже, видать, для сугреву!), причём так громко, что наши молодые чуть не стали заиками. Что ж, оказывается, у танков глушителей нет - на фига они ему. А без них ещё и врага можно звуком попугать!
      Дождавшись утра, молодые поехали домой отсыпаться. Странный это был путч ГКЧП. Транспорт ходил нормально, магазины работали, телефоны тоже, причём, даже у 'осаждённого' Белого Дома. Мне, например, позвонил оттуда мой приятель, депутат Володя Новиков и призвал прийти на защиту демократии. Я же ответил, что уже получил пулю в ногу при защите Дома Связи в Тбилиси в 1956 году, и с меня этого хватит.
      Вообще, создалось впечатление, что ГКЧП объявил по радио и телевидению о своей решимости спасать народ от Горбачёва, и на этом свою деятельность прекратил. Судя по тому, в каком виде их потом отлавливали, чтобы отвести в тюрьму - одного взяли в состоянии 'медвежьей болезни' с койки, другого, в усмерть пьяного - из бани и т.д. и т.п. Весь ГКЧП, объявив о взятии власти в свои руки, побежал 'лечиться от бодуна'.
      Но жертвы всё-таки были - трое молодых людей, которые пытались остановить танки на подступах к 'Белому Дому. По злой иронии судьбы, это были 'наши' танки, которые шли на защиту Белого Дома, правда, неизвестно от кого. Наконец, привезли из Фороса присмиревшего от страха Горбачёва. Репортаж о его приезде показывали по телеку. Журналист с микрофоном, встретивший президента, задал ему символический вопрос:
      - Ну, как вы чувствуете себя на Советской земле?
      На что Горбачёв, обернувшись к своей охране, деловито спросил:
      - А что, Украина, Крым - это уже не Советская земля?
      Всех главных путчистов, как я уже говорил, взяли - в бане 'в стельку', в койке с подмоченной простынёй, и так далее. Однако Бориса Карловича Пуго взяли... уже мёртвым. Не догадаетесь, кто брал его! Экономист Явлинский - главный радикальный демократ-яблочник. С оружием в руках пошёл 'со товарищи' брать... министра внутренних дел СССР! А тот уже лежал на кушетке с тремя пулями в голове. Его жена, тоже застреленная, находилась возле кушетки на полу. А орудие убийства - пистолет, аккуратно лежал на тумбочке. И до сих пор следственные органы в этом не разобрались! Обалдеть можно!
      Но давайте подойдём поближе к нашим 'героям'. Генерал-майор Ламонов, служивший в ближайшем окружении генерал-полковника Пуго, безусловно, поддержал своего начальника и ГКЧП. Уж очень ему, красавцу-коммунисту хотелось расправиться с 'жидами' и демократами, наверное, типа Явлинского. Который пришёл брать в тюрьму его начальника Пуго, а тот, к этому времени, как писали газеты, застрелился. Это он-то стрелял тремя пулями себе в голову и после этого положил аккуратно пистолет на тумбочку, чтобы не свалился, а перед этим ещё застрелил свою жену! Да, умеет Господь хитро закрутить ситуацию, особенно с грешниками! Получилось 'и грех, и смех, и трагедия!'.
      Ну, а Верин папаня, узнав о смерти любимого начальника, которого вместе с женой, конечно же, застрелили, в ужасе ехал домой через Арбат. И на одном из домов прямо на Садовом кольце он увидел страшную для него надпись крупными печатными буквами (я и сам потом видел эту надпись!): 'Забил заряд я в тушку Пуго!'. Если помните, у Лермонтова было чуть иначе: 'Забил заряд я в пушку туго!'.
      Нам, простым русским людям, это было тогда смешно, хотя и жутковато. А 'младшему другу' Пуго, хорошо знавшему его семью, служившему тому же, пусть и неправедному делу! Иван Ламонов поняв, что такая же судьба ждёт и его, решил не дожидаться, пока некто всадит в него три пули, застрелит жену и положит пистолет на тумбочку.
      Вбежав домой в совершенной прострации, он закричал жене:
      - Поля, Поля - Бориса Карловича и его жену застрелили! И надо же - сволочи - написали на стене: 'Забил заряд я в тушку Пуго!' Люди ли это, или гады, гады, гады? Так вот, чтобы тебя, Поля, не убивали, я застрелюсь сам! Как честный советский офицер, попавший в окружение! Генерал метался по квартире, наконец, стал перед окном с видом на Чистые Пруды, на лебедей, на их домик, где я когда-то хотел жить, и выстрелил себе в висок.
      Тело генерала ещё долго дёргалось - он выстрелил как-то криво, так, что пуля, зайдя в правый висок, вышибла почему-то его левый глаз, и этот глаз, вылезший из орбиты, повис на каких-то связках. А генерал лежал на полу, смотрел на окаменевшую Полю, оставшимся правым глазом и дёргался... Потом затих всё-таки, но смотреть не перестал.
      Поля, чисто инстинктивно, закрыла мужу его правый глаз, и не зная что делать с левым, накрыла Ивану лицо полотенцем. Потом села спокойно напротив него на стул и сидела, пока в квартиру не позвонили. Она так же спокойно открыла дверь и сказала пришедшим:
      - Он там! - и указала на холл, на полу которого лежал мёртвый генерал.
      Истерика была у неё уже позже, когда пришли Ник с Верой.
      Даже после похорон мужа Полина никак не успокаивалась. Она вспоминала их жизнь в Грязях, когда они с Иваном пылко любили друг друга. Потом память её перебрасывалась на то, как он лежал на полу в холле и дёргался, пристально гладя на неё одним глазом, в то время, как другой, весь в крови, висел рядом с глазницей. То она недоумевала, почему Иван, особенно в последнее время, возненавидел евреев.
       - Ник, ну за что можно так ненавидеть тебя? Ты ведь любишь Веру, не обижаешь её, живёте душа в душу. А другие евреи - что они ему сделали?
      Ник вытаскивал из-под ворота свой нательный крест и показывал тёще.
      - Вот смотрите тётя Поля, какой же я еврей - я крещёный! Вот Вера, дочь ваша - некрещёная, и дядя Иван сам виноват в этом. Это коммунистов надо ненавидеть за все наши беды, а не евреев. Хотя теперь я начинаю понимать, каких евреев и за что ненавидел дядя Иван! О, он был мудрым человеком, он всё думал правильно, только сказать не мог - время было такое! А ненавидел он евреев: Троцкого-Бронштейна, Зиновьева-Апфельбаума, Каменева-Розенфельда, ворюгу Свердлова и им подобных! Да что они - они мелочь! Маркса - еврея он ненавидел за всю эту кутерьму с социализмом, да и Ленина - тоже еврея по матери, за все эти несчастья с революцией и после неё!
      А на удивлённый взгляд тёщи, относящийся к еврейству Ленина, Ник пояснил:
      - Мама его была шведской еврейкой по фамилии Бланк, а отец её - дедушка Ленина - вообще был раввином, и звали его Мордухай! И ведь национальность у евреев передаётся по матери, значит Ленин - еврей, внук ребе Мордухая! Вот и клял дядя Иван всех этих гадов, евреев по национальности, а расшифровать, кого он имел в виду, не мог - представить страшно, что с ним было бы.
      Полина недоверчиво выслушивала Ника, качала головой и повторяла всё с начала. Заметно было, что 'крыша' у Никовой тёщи поехала и неслабо. Вера и Ник остались жить в квартире на Чистых Прудах и всячески ухаживали за Полиной, пытаясь отвлечь её от страшных воспоминаний.
      Ник и Вера постелили себе постель на паласе на полу холла. В спальне, где проводил ночи покойник, да ещё самоубийца, было страшно. А Полина перебралась спать в маленькую комнатку для прислуги, да так и осталась в ней. Туда Вера и приносила ей еду с питьём.
      Постепенно с психикой у Полины становилось всё хуже, она почти не могла заснуть по ночам. То она вечерами спрашивала у Веры, где Иван, почему он не приходит с работы. То интересуется, кто такой Ник и что он у них делает. А потом вдруг вспоминает всё и плачет - наверное, она была плохой женой, раз Иван застрелился. Вера, как могла, успокаивала её, давала снотворное, чтобы мама могла заснуть. Пришлось прибегнуть к самому сильному снотворному тех лет - люминалу, который без рецепта в аптеках не давали. Но врач, который обслуживал генералитет МВД, по старой памяти сам дал Вере пять пачек люминала для Полины, которую хорошо знал. Но и люминал почти не помогал ей. Даже две таблетки разом не вызвали у Полины сна - она мучилась и теряла адекватность на глазах.
      А однажды утром Вера, зайдя в маленькую комнату, увидела свою маму лежащей на постели на спине с блаженной улыбкой на лице. На ночном столике лежали распотрошенные все пять пачек люминала, и таблеток внутри не было. Как Вера ни тормошила её, мама не просыпалась. Лоб у Полины был холодным, зеркало, приставленное ко рту, не запотевало. Скорая помощь подтвердила то, в чём Ник с Верой уже не сомневались. Полина пережила мужа всего на месяц с небольшим.
      После похорон Полины Ник с Верой сорок дней прожили в Расторгуево, там же и помянули маму и тёщу. А затем, когда это уже было этично, сделали отличный ремонт в квартире, чтобы ничто не напоминало там о прошлом. Портреты Ленина и Дзержинского из кабинета отца были отправлены в утиль, в холле Вера устроила 'зимний сад', а попросту - огромный цветник. Спальня была радикально отремонтирована, но кровати пока в ней побоялись ставить. Кабинет генерала Ник отделал на свой вкус и поставил туда большой письменный стол, а также новинку тех лет - компьютер с принтером. Если сравнить квартиру Ника и Веры с современными 'навороченными' квартирами с евроремонтом, то, конечно же, их жильё показалось гораздо уютнее и приятнее, чем уже появляющиеся тогда 'машины для житья'. Особенно мне нравится зимний сад в холле с окном, выходящим на Чистые Пруды. Где виднелся домик для лебедей, в котором в годы, когда я был оторван от Москвы, мне так мечталось жить.
      Квартира эта чуть попозже была приватизирована Верой на своё имя. Дом же в Расторгуево принадлежал Нику. Подумав, супруги решили, что так будет лучше. Роскошная квартира в центре Москвы была намного дороже домика в Расторгуево. Ник же, по советской привычке боялся, что его деятельность в кооперативах, а потом и в 'малых предприятиях', может вызвать подозрение у налоговых органов. Поэтому, чтобы в случае чего не рисковать квартирой, а также личными деньгами, которых на счетах в банках накопилось уже сотни две тысячи долларов, всё было 'записано' за Верой. Включая шикарный на то время автомобиль 'Вольво'. За Ником числился только дом в Расторгуево, красная цена которому тогда была тысяч двадцать долларов вместе с баней.
      Итак, Новый 1992 год Ник и Вера встретили на даче, где сама природа способствовала умиротворению, а день спустя переехали уже основательно жить на Чистые Пруды. Поставили-таки одну широченную кровать в спальне, а в маленькой комнате - диван-кровать для гостей.
      Наконец они почувствовали себя настоящими хозяевами своей жизни. Ушло много забот и неприятностей, стали ненужными каждодневные поездки Ника на работу в электричках из Подмосковья, пусть даже из самого ближнего. Вера, конечно, глубоко пережила трагические смерти отца и матери, но с ними ушла и тяжесть отношений. И если Ник был полностью занят работой, как творческой, так и денежной, то Вера просто не знала, куда себя девать.
      Она ездила на своём 'Вольво' по баням, которые очень любила, косметическим кабинетам, спортзалам, где вовсю предавалась, модной тогда аэробике, а также по престижным магазинам, выставкам и тому подобным заведениям. То есть всем своим поведением готовила себя, что правду скрывать, к грехопадению.
      Есть такая русская присказка - от жиру беситься. Наша Вера, хотя и никогда полной не была, а скорее, стройной и без капельки жира, но от него и начала беситься. Целые дни без дела, денег - тьма, амбиции - генеральские. Дорогая косметика, аэробика, спортзалы, психологи. И вот с одним, вернее, с одной из них, с бездельницей Верой случился грешок - нечистый попутал. Даже не грешок, а грех из разряда содомических, вроде как с Ником, при получении 'белого билета'. Но там-то хоть была необходимость - три года в армии терять, всё, что знал - забыть, да и вернёшься ли вообще - как знать! Кому туда охота? Кроме истинных патриотов, беглецов от алиментов, и типов, пока не нашедших себя ни в каком деле. А у нашей Веры никакой необходимости не было - муж, причём сексуально весьма активный, даже, пожалуй, больше, чем нужно, дома имелся. Работа не горела, хозяйство - минимальное. Обедали, частенько в ресторанах, вся домашняя техника имелась.
      Вот тут-то нечистый (которого у нас на Руси иногда называют 'Анчуткой'), усмотрел в Вере свой 'кадр' и послал её в один из самых престижных психологических салонов на Арбате. Точнее даже, прямо к его хозяйке - мадам Виктории Давыдовне Аксельрод.
      
      
       6. Вика
      
      И вот жарким весенним днём, приспичило нашей Вере посетить психологический салон, что был на Арбате. От вящего безделья Вера почувствовала себя морально скованной, и подруги посоветовали ей пройти психологическую разгрузку в модном тогда салоне. Вера загорелась этой идеей и вскоре она уже сидела в кабинете г-жи Аксельрод Виктории Давыдовны.
      За столом сидели визави две прекрасные, но противоположной красоты женщины. На гостевом стуле - стройная фигуристая, беленькая, со вздёрнутым носиком и зеленоватыми широко расставленными глазками женщина-птичка, сама искренность и правда, человек не могущий ни обмануть, ни соврать. На хозяйском же кресле восседала королева тьмы в тёмном одеянии, с чёрными волнистыми волосами до плеч и настолько тёмными еврейскими глазами, что казалось, зрачков нет вообще - они по цвету сливались с радужкой. Взгляд Виктории Давыдовны был проникающий, тяжёлый и искушающий; думаю, что такой мог быть у незабвенной Лукреции Борджиа, какой я её себе представляю. Мадам Аксельрод сексуально курила сигарету на длинном мундштуке, медленно выпуская дым вверх.
      - Якоби? - с интересом переспросила она фамилию Веры, - это вы из каких Якоби происходите-то?
      - Это фамилия моего мужа, - простодушно ответила Вера, - сама-то я русская...
      - А муж ваш, что - нерусский? - пытливо переспросила Виктория, - может быть он даже еврей?
      - Нет, нет, что вы, он тоже русский, так и в паспорте записано! - защебетала Вера, густо краснея при этом - она не умела врать.
      - Да и у меня там записано, что я - русская, - выпуская дым к потолку, садистически проговорила Виктория, а вы - верите? А что, евреем быть так уж плохо? - неожиданно спросила она.
      - Да нет, отчего же, совсем неплохо, окончательно смутившись, лепетала Вера, - многие великие люди были евреями, Маркс, например, - сморозила Вера и покраснела до корней волос.
      - Надо же - Эйнштейна и Эйзенштейна забыла, а Маркса вспомнила, - с дьявольской улыбкой проговорила мадам Вика, переходя на 'ты', - может, и Ленина тоже нам припишешь?
      Вера, ободрённая переходом на 'ты', пошла в наступление.
      - Да, ведь у него мама была шведской еврейкой по фамилии Бланк. А папа её - дедушка Ленина, вообще был раввином по имени Мордухай. И национальность у евреев по материнской линии передаётся, - значит, Ленин - тоже еврей! - ответила Вера.
      - Так и Гитлера скоро нам передашь... - ядовито заметила Вика, но Вера не дала ей продолжить.
      - Да, да и у Шикльгруберов было родство с австрийскими евреями, ну и что? Русских, что ли, мало негодяев? - продолжила наступление Вера.
      - А ты назови хотя бы пяток! - ехидно попросила Вика, и Вера прикусила свой язычок. Хотя она физически не могла бы его прикусить, так как ротик её сексуально раскрылся, обнажив ровные мелкие зубки. Русских негодяев мирового значения, она так и не смогла припомнить!
      Что-то азартное промелькнуло в таинственных чёрных глазах Вики. Они сощурились и пристально смотрели то на простодушный полураскрытый ротик Веры, полный девичьей сексуальности, то на её искренние и наивные широко раскрытые зеленоватые глазки, обрамлённые густыми и светлыми ресницами. Русские негодяи не вспоминались!
      Вика встала и пригласила Веру пройти с собой, и та послушно поплелась за психологом Викой.
      - Прости меня, Вера, но это был психологический тест, показавший твою моральную скованность. Так ты никогда не добьёшься всего, чего хочешь в жизни. Надо преодолеть, разрубить эту скованность, ты - не рабыня, а хозяйка своей судьбы, так будь же свободной хозяйкой своей свободной жизни!
      Говоря эти магические слова, Вика завела Веру в маленькую процедурную, освещённую красноватым светом скрытой лампы, и усадила на клеёнчатый жёсткий диван. Сама же села рядом и стала пристально смотреть в глаза Веры, своими огромными маслинами.
      - Отвечай мне на вопросы, даже если они покажутся тебе странными, отвечай только правду, ведь я - специалист, я хочу помочь тебе! - Вика вытянутыми ладонями направила лицо Веры прямо на своё лицо, глаза в глаза.
      - Ты любишь своего мужа? Сильно любишь?
      - Да, я люблю его, но раньше любила сильнее! - призналась Вера.
      - Часто ли бывает у вас соитие?
      Вера с трудом поняла что это такое - 'соитие', но поняв, почувствовала как сексуальная истома начинает овладевать ею.
      - Очень часто, два, а то и три раза за ночь! Да и днём нередко, если одни! - как зачарованная ответила Вера, - но мне это, - она помедлила - соитие нравится всё меньше!
      - Бывает ли у вас прелюдия к сексу, или он начинается сразу?
      - Какая там прелюдия, валит он меня, и - сразу! Силач он, как зверь дикий, какой стороной повалит, так и имеет! - открывалась всё больше Вера.
      - А часто ли у тебя бывает оргазм? - допытывалась Вика.
      - Последние годы почти не бывает! Когда студентами были - кажется бывал, но и то редко! А сейчас просто спасаюсь от этого... - Вера долго подбирала слово, - от соития!
      - Мне всё ясно! - заключила Вика, - да, ты на грани срыва. Бабе так без оргазма нельзя, так и постареть без времени можно, и нервы окончательно испортить, с ума сойти недолго. Если бы секса совсем не было - другое дело, а секс без оргазма - пытка! Я тебя так понимаю!
      Вика, сжимая лицо Веры ладонями, приблизила свои глаза вплотную к глазам Веры, и не мигая, смотрела в них. Вере показалось, что она теряет свою волю и самостоятельность, она вся во власти этих чёрных глаз, постоянно меняющих своё выражение. И Вере стало ясно, что это не женские, а мужские глаза, красивые и волевые мужские глаза. Мужские глаза приблизились ещё, и губы Вики, тоже мужские, хотя и нежные, коснулись губ Веры. Она даже почувствовала пушок на верхней губе Вики.
      - Боже, да это же мужик, настоящий мужик, нежный и красивый, любимый мужик! - поняла Вера, и её охватила сильная и сладкая сексуальная истома.
      А язык Вики проник в раскрытый ротик Веры и своими движениями начал рассказывать всё об их жизни. Как долго Вика ждала этой встречи, как жила только для этого, как верила в эту встречу и лелеяла её. Как она счастлива, счастлива безмерно тому, что встретила, наконец, свою любовь, что может целовать этот любимый, нежный, ароматный, вкусный, принадлежащий только ей, Вике, ротик Веры с такой живой, сладенькой, необыкновенно вкусной слюнкой! Как они будут счастливы и никогда не расстанутся и губы их никогда не разомкнутся!
      Вера прекрасно понимала этот язык, язык, не требующий перевода, язык понятный, наверное, всем на свете, такой прекрасный, фантастически приятный, сексуальный язык!
      Вдруг Вика вздрогнула и задёргавшись, засунула свой затвердевший язык глубоко в рот Веры. Вика, содрогаясь, призывно постанывала, и Вера поняла, что у неё наступает оргазм. Что-то стянуло низ живота у Веры, что-то ритмично задёргалось у неё там, и наступил миг, прекрасней которого, наверное, не было никогда у неё в жизни! Вот он, Пушкинский 'миг последних содроганий!' - успела подумать Вера, и тут разумное сознание покинуло её. Своих стонов сама Вера не слышала, ей потом о них рассказала Вика. Так хорошо Вере ещё никогда в жизни не было, ни с Ником, ни, тем более, с её первым мужчиной - студентом-очкариком. Вика - колдунья, Вера любит её, они - навеки вместе!
      Вот и пошли регулярные встречи Веры с Викой. Редкие любовники встречались так пылко, так искренне, как делали это наши красивые дамы. Ну, Вера, ладно, охмурила её опытная гипнотизёрша Вика. Но ведь и у Вики - Вера её первая однополая любовь.
      Вика ещё студенткой вышла замуж за своего преподавателя, молодого доцента.
      - Эрудицией взял, гад! - любила вспоминать она, пуская дым к потолку.
      Они разошлись, не прожив и года. Мужественные мужчины раздражали Вику, с ними не о чем было поговорить. Вика издевалась над ухажёрами, и, чаще всего, они вскоре расставались. Став дипломированным психологом, Вика, закусив губы, побыла немного любовницей крупного чиновника, позволившего ей открыть салон. Конечно, заработки были, в основном, нелегальные, но немалые. Богатых клиентов, мнящих себя психологически ущербными, навалом. Мне лично об этом вторая жена говорила, она тоже психолог, правда, не у нас, а в Америке.
      Вика прилично зарабатывала, а счастья не было. Мужики ей были противны, а женщины, прибегающие к помощи психологов, ещё более неприятны. Истеричные и глупые старухи, противные до тошноты, и наглые молодые валютные проститутки, всерьёз полагающие, что у них есть психика, и, по их мнению, нуждающаяся в помощи. Брошенные мужьями озлобленные стервы, верящие в то, что психолог вернёт им мужа. Да им бы к экстрасенсам обращаться, или к бабке Евфросинье - потомственной колдунье, что привороты снимает. А они прутся к образованному психологу, которого понять-то не могут. Подай им мужа немедленно, и чтобы деньги носил домой. Мымры убогие! Как они надоели Вике!
      И вот встречается пресыщенная, но искренняя и умная женщина, ищущая лишь, интересного времяпровождения. Этакая, охотница за приключениями, которой мужчины, вернее, её муж, надоел. Открытое лицо, честный, прямой, искренний взгляд, неиспорченная душа и, главное, прекрасный, полуоткрытый в удивлении ротик - Вика не смогла пройти мимо. И попала в точку.
      Думаю, что секрета я не открою, если скажу, что оргазмом от поцелуев мои дамы не ограничились. Вика была прирождённой соблазнительницей, умной, проницательной и изобретательной. Не чуралась она и новостей современной технике по сексуальной части, а Вера всё принимала с восхищением и...оргазмом. Она влюбилась в Вику, как в нежного, красивого и изобретательного в сексе мужчину, мужчину её мечты.
      Вика жила одна в однокомнатной квартире в центре Москвы, неподалёку от Веры. Вот и говорила Вера мужу, что пошла, или вернее поехала к подругам или в баню, или ещё куда-нибудь, а сама, заранее сговорившись, к своей любимой, вернее, к своему любимому. Та, или, вернее, тот, радовал её непременной новинкой по сексуальной части - идеологической или технической, и непременными признаниями в любви, любви искренней и вечной. Вика говорила правду, и Вера верила ей. Однако, Вера находилась в более привилегированном положении - она имела 'соитие' и с мужем, а Вика - только с Верой или сама с собой...
      Надо сказать, что Вера, хоть и была любительницей острых любовных наслаждений, но изощрена она не была. По крайней мере, несколько месяцев близкого знакомства с Викой, Вера играла роль этакой живой куклы, пассивной партнёрши, с которой делали всё (приятное, конечно!), а она с партнёром - ничего. Только уступала 'партнёру' Вике, конечно, не забывая получать при этом оргазм, оргазмчик или оргазмище, в зависимости от уменья и старанья Вики. Артистический, умеющий разговаривать, язычок Вики, ласкал не только прелестный ротик нашей Верочки, опускался он и ниже, и значительно ниже, и даже где-то глубже. Понимайте в меру своих сексуальных познаний. Но подруги, даже после нескольких месяцев знакомства, ещё никогда не ложились 'вальтом', цифрой '69' или '96' - как кому нравится.
      Но однажды это случилось. Вика лежала на нижней части Веры и лицо её было в самом прекрасном уголке тела Веры. Язычок Вики говорил с этим прекрасным уголком о великой любви, о близости мига последних содроганий, и миг уже приближался, как... Вика вдруг, не прекращая своих 'языковых' упражнений, стала разворачиваться, говоря техническим языком, 'в плане' на 180 градусов. Иначе говоря, теперь лицо Веры оказалось под самым прекрасным уголком тела Вики, и Вера увидела прямо над своим лицом перевёрнутый вулкан с огромным продолговатым жерлом, поросшим густым колючим кустарником. В самом жерле в огромной страшной щели - на небольшой глубине, стояла тёмно-красная полузастывшая горячая лава. Временами эта полузастывшая лава раздвигалась, и в центре жерла начинал виднеться страшный чёрный вход в преисподнюю, оттуда, казалось, вот-вот выскочит первозданная демоница Лилит. Вере стало страшно, да и кустарник колол ей щёки и губы. Она так и не поняла толком, что же ей надлежит делать с этим вулканом, его жерлом, застывающей, или, может, наоборот расплавляющейся лавой, а тем более - страшным входом в преисподнюю. Вера подняла лицо кверху так, что в жерле оказался только её подбородок, и с ужасом ждала какой-нибудь развязки. Либидо исчезло разом, остался только страх и отвращение.
      Вика тут же поняла всё и привстала с Веры.
      - Извини, дорогая - сказала она, - я забыла, что ты нормальная женщина, с чисто пассивным началом. Ты любишь, когда не ты, а тебя... произнесла Вика загадочно, но вполне понятную Вере фразу. - Да и потом, - немного помедлив, добавила Вика, и мне это ничего не дало бы. У меня там нет эрогенных зон, это я просто тебя хотела раззадорить, но ошиблась. Прости, любовь моя, этого больше не повторится! - и Вика нежно поцеловала смутившуюся Веру, начисто забывшую об оргазме, который, казалось, уже был так близок...
      Вот так забавляются наши красавицы - белая и чёрная, найдя друг в друге и счастье и забвенье от серой обычной жизни, которой живут обыватели. А кормилец Веры - Ник, тем временем работал, не покладая рук, простите за штамп. У него практически была готова докторская диссертация, но кто сталкивался с этим делом, знает какая это тягомотина. Недостаточно сделать крупный вклад в науку и реализовать этот 'вклад' на практике. Надо закрепить всё это патентами, выступлениями на конференциях, предпочтительно международных, и огромным количеством научных трудов - монографий и статей. Причём статей не в каких-нибудь местных сборниках, где один автор, особенно если он в редколлегии, может дать статей по десять разом - 'числом поболее, ценою подешевле'. Статьи для докторской должны быть в особых, доверительных - ВАКовских журналах, а те, осознавая, простите, свою значимость, выпендривались, и публикации шли годами.
      Да и деньги зарабатывать было надо, иначе на какие шиши наша Веруня могла бы посещать перечисленные выше заведения для поддержания своего физического и сексуального духа, а также одеваться, разъезжать, дарить подарки, и так далее. Ник почти забросил патентную работу и брался за неё только тогда, когда труда надо было приложить мало, а гонорар был привлекательно велик. Но на такую работу всегда много охотников, даже поопытней Ника.
      Основной барыш у Ника был с тех малых предприятий, бывших кооперативов и будущих ООО, ЗАО и тому подобных, которые реализовывали за границу заготовки из материала, разработанного и приготовленного Ником. Материал-то был обычный, ну, не совсем, конечно, это был сплав титана с никелем, но его свободно можно было купить именно в тех заготовках, в которых потом его продавали. Всё без подвоха, всё до грамма - сколько купили, столько и продали, причём в том же виде. Но продавали во много раз дороже чем покупали, ибо Ник погружал купленные заготовки в специальные печи, применяемые, например, для закалки стали, и колдовал над ними. Хитрая термообработка, заключающаяся в нагреве заготовок до определённой температуры, выдержки их там строго определённое время, охлаждении, нередко даже в жидком азоте. Потом заготовки нагревались снова, но до более низкой температуры и выдерживались так несколько часов. Тот, кто закалял так называемые 'самокальные' стали, примерно представляют подобные процедуры. Так вот, после тех процедур, что проводил Ник, заготовки приобретали свойство псевдоупругости, не только при температуре 'сверхсауны', но и на морозе. Цены не было этому материалу, вернее, была, но очень уж привлекательно высока!
      И этот бесценный секрет подробно изложил Ник в своих патентных заявках. Хорошо, хоть он ликвидировал (отозвал) свои заявки на авторские свидетельства, которые он успел подать до путча. Это я ему настоятельно советовал сделать - какой смысл дарить бесценный секрет государству, которое перестало существовать? Так можно сделать подарок, например, Византии, Ассирии или Вавилону!
      Но несмотря на мои категорические протесты и запреты, Ник переписал свои секреты и подал их международной заявкой РСТ (ПиСиТи) на патент. Патентование в зарубежных странах обходится очень дорого - десятки тысяч долларов, да и во всех не запатентуешь. И не проследишь, какие термические манипуляции будет проводить над своими заготовками производитель, и не поймёшь, как Ник мог бы запретить ему это делать. Но Нику нужны были патентные заявки и для диссертации, и для переуступки (продажи лицензий) фирмам, с которыми он имел дело. Мелким полукриминальным фирмам, которые 'кинут' тебя в любое удобное для них время. Но фирмы эти платили Нику, причём наличкой, приличные деньги, а тот клал их на банковский счёт Веры.
      В 1995 году весной Ник прекрасно защищает докторскую диссертацию. Молодой доктор наук (всего 37 лет-то!) доказывает ректорату вуза необходимость отделения от кафедры прецизионных сплавов, где работал Ник, новой маленькой кафедры. Эта кафедра должна была заниматься псевдоупругими сплавами, которые могут иметь огромное практическое значение. На кафедре должен быть, как минимум, один доктор наук. Такой есть - молодой перспективный, он же - заведующий кафедрой. Проблемой псевдоупругости вместе с Ником занимается доцент Волков Юрий Александрович - он будет заместителем Ника. Ещё два доцента выразили желание работать на новой кафедре, да и заведующая лабораторией Елена Ивановна, давно уже любовница Ника. Коллектив набирался, не хватало только секретаря-делопроизводителя, но Ник мгновенно подобрал и её. Симпатичная девушка Лика, хорошо владевшая компьютером, общительная и согласная на небольшую зарплату. Она училась на вечернем отделении, и ей выгодно было работать в своём же институте.
      Умудрённый в сексе на службе, я горячо отговаривал Ника брать к себе на кафедру Елену Ивановну.
      - Не люби, где живёшь, и не живи, где любишь! - переделал я на культурный лад известную поговорку. - Влетит тебе эта Елена Ивановна в копеечку, уж попомнишь меня. Оба уволитесь с работы - это как пить дать!
      Но Ник считал себя, видимо, умнее меня в вопросах секса на работе. Бедный самовлюблённый юноша! Попил бы, да погулял с моё - понял бы, где правда-матка. Ну, матку-то я зря здесь приплёл, можно было бы какую-то другую присказку использовать, без матки только. Но никак уже без матки или её синонимов или антонимов речь не получается. Старость, наверное!
      Но так или иначе Ник - на вершине своей деятельности. Всю рутинную работу на кафедре ведёт Юрий Александрович, ставший близким другом Нику. Спортсмен, между прочим, как и сам, Ник. Только он всё по культуризму да гирям, а Волков - по теннису. Счастливая Елена Ивановна благоустраивает лабораторию и всю кафедру, мечтая со временем, развести Ника с Верой и занять её место. А пока местом её оперативных встреч с Ником стала так называемая комната отдыха, примыкающая к кабинету Ника - заведующего кафедрой. Комнатка была небольшой, но диванчик да маленький столик в ней помещались. Ключи от кафедры, от кабинета, и от комнатки отдыха были только у Ника и Елены - кафедральных любовников. Сотрудники кафедры, конечно, догадывались обо всём, но им-то что. Нагрузка была нормальной (это я об учебной нагрузке!), платили хорошо, особенно за дополнительные занятия (спасибо доценту Волкову), и все были довольны. А моральный облик строителя, чуть было не сказал 'коммунизма' - капитализма, мало кому был известен.
      Вере, конечно, было кое-что известно про Вальку-продавщицу. В расторгуевском доме пахло сигаретами, хотя и Ник, и Вера на дух не терпели табака! Какие-то сведения доходили до неё и про Елену Ивановну ('Наседку' - как она звала её за глаза). Но Веру это не волновало - серьёзных соперниц себе в этих дамах она не видела, да и у самой рыльце - её очаровательное миленькое рыльце - тоже было в пушку, несколько розоватого цвета, правда!
      И надумала Вера (а времени-то у неё на раздумье было много, не работала нигде ведь!) замкнуть любовный треугольник: свой с Ником и Викой, накоротко. Чтобы отсеять лишний, с её точки зрения, контингент, с одной стороны, и не тратить времени и нервов на скрытничество и враньё. Вера-то по большому счёту, была девкой правдивой! Честно говоря, натолкнула её на такую мысль сама Вика.
      - Познакомь меня, говорит с Ником, а то всё только и слышу про него, а не вижу. А психолог должен взглянуть на человека, поговорить с ним, чтобы составить его психологический образ!
      Хотя мужики в сексуальном плане Вику не интересовали, и Вера знала об этом, но готова была даже уступить Нику свою подругу, только чтобы замкнуть их треугольник. Сказано - сделано. Ник неохотно, но согласился на приглашение в гости подруги и психолога Веры, черноглазой красавицы Вики, как её охарактеризовала Вера. И вот, в обговоренный вечер в квартиру на Чистых Прудах, являются вместе Белая и Чёрная королевы, блистая своими противоположными типами красоты. Наш Ник психологом не был, но ума-то у него ведь не отнимешь, как и сексуального опыта. И когда по бокалу шампанского всеми было выпито - за знакомство, и ещё по одному - на брудершафт с последующим поцелуем Ника с Викой, молодому доктору наук, всё стало ясно. Нет, он был совсем не против нетрадиционности, как и в науке, так и сексе. Но ему пока не виделась ясно его собственная роль в навязываемом ему альянсе. Но тут всё стало проясняться - Вера вспомнила, что у неё деловая встреча в Беляево в общежитии их родного института, и что она тут же вернется обратно. 'Минут сорок пять - пятьдесят, не более!' - осторожно проговорила она, глядя не сколько на Ника, сколько на Вику. Та едва заметно кивнула ей. Опустив глаза, между прочим.
      Птичка-Вера мгновенно выпорхнула наружу, а Ник с удивлением и интересом уставился на Вику.
      - Не понял? - с искренностью дилетанта в любви, спросил Ник у Вики, - нас что, спаривают, что ли?
      Вика пристально изучающе смотрела своими чёрными маслинами в медовые глаза Ника, гипнотизируя его, но докторов-то наук гипнозы ведь не берут! Кишка тонка! Виктория закурила. Ник, конечно же, терпеть не мог запаха сигарет, но его Валька курила, и он с трудом, но привык к нему.
      - А хотя бы и так! - с загадочной улыбкой, пуская дым к потолку, проговорила она, - Что, я тебе не нравлюсь?
      Ник ещё раз критически осмотрел Вику, - всё вроде тип-топ, но не его всё это. И глаза хороши, и фигура - 'не дура', и 'диссертация' - упругая и объёмистая в меру, и 'буфера', простите за техницизм, соблазнительной формы, кажутся упругими, талия тонкая и поясничные мышцы правильной формы, проглядываются квадрицепсы бедра... Ну, хватит, смотреть на бабу с позиции культуриста!
      - Иметь её или не иметь? - вот в чём вопрос. Поимеешь - чёрт знает, что они задумали, не поимеешь - скажут 'фраер'. Вот незадача-то!
      - Что Ник, боишься меня? - сладостным голоском проворковала Вика.
      - Да, где наша не пропадала! - пошутил Ник и скинул с себя рубашку. Это был его любимый приём, после которого все дамы сдавались, сражённые красотой его плечевого пояса, грудных мышц и торса.
      Приём оказался к месту и скоро оба потенциальных любовника оказались голяком на паласе холла. Ник, хотел уже было, без обиняков, простодушно по-русски прямо приступить к делу, и ... Что 'и'? Как описывать это 'дело', если нельзя легально называть ни одно из главных действующих лиц этого 'дела'. Называть прямо, непечатно? Да, иные делают так. Писатель Эдуард Лимонов, например, нынешний партийный лидер. В своей прекрасной автобиографической книге 'Это я - Эдичка', например, в главе 4, называемой 'Крис', автор подробнейшим образом описывает свой оральный секс с негритянским мужиком. Ну, что ж, у каждого свой вкус. 'Вы знаете вкус спермы? Это вкус живого. Я не знаю более живого на вкус, чем сперма!' (Э.Лимонов 'Это я - Эдичка', Глагол, 2,1990, с.110, 1 и 2 стр. сверху). Прекрасные слова, ничего подобного ранее написано не было! Но зачем же через каждое слово - мат, особенно названия мужского и женского половых принадлежностей, прямиком без экивоков! Как начитаешься этого, то, говоря словами незабвенного Фрунзика Мкртчяна, 'пряма кушить нэ хочэтся!'.
      Что же делать? Пользоваться латинскими медицинскими терминами 'пенис', 'вагина'? Это невкусно как-то получается, попахивает патологоанатомическим объектом. Да и потом, народ наш давно из этих слов, матерные сделал: 'Пенис проспиртованный!', или 'Вагина депутатская!' Вам не приходилось слышать такое?
      Поэтому, как человек техники - доктор технических наук - считаю, что лучше технических терминов здесь не придумаешь. Пуансон и матрица - вот лучшие синонимы пениса и вагины. Пуансон - это стержень, выступ, что-то вроде банана, который входит (а потом и выходит!) в деталь, называемую матрицей - с отверстием в ней, причём отверстие - точь-в-точь под размер пуансона! Эти детали в штамповке применяются; так, когда наблюдаешь, как пуансоны входят в матрицы и выходят из них, эрекция замучивает. Поэтому штамповщиками, в основном, женщины работают, или мужчины-импотенты. Иначе за смену изойдут они лимоновской самой живой на вкус жидкостью!
      А когда между пуансоном и матрицей кладут лист жести там, или другого материала, и пуансон, заходя в матрицу, проделывает в этом месте дыру - то это ведь натуральная дефлорация, чёрт меня подери! Так вот, возвращаясь к Нику, только хотел он ввести свой пуансон в матрицу Вики, как она ласково попросила его:
      - Ты хочешь, чтобы мне стало хорошо? Чтобы я закончила с удовольствием? Тогда дай я тебя немножко поласкаю, да и ты, как можешь, приласкай меня!
      - Что ж, придётся вспоминать, что там надо делать! - весело подумал Ник, но у него оказалась добрая учительница.
      После одного, но очень уж подготовленного и мастерски исполненного поцелуя в губы, Вика стала целовать красивое мускулистое тело Ника, опускаясь всё ниже и ниже.
      - Верку мою бы научила, придётся попросить об этом, а то, как брякнется 'на животик', так и все дела - как хочешь, так и поступай! - рассуждал Ник, пока мысли не стали путаться в его голове. - Да, психолог своё дело знает туго! - констатировал Ник, и уже был готов к окончанию сеанса, как почувствовавшая это Вика, быстро отпрянула от Ника и легонько стукнула его, выражаясь техническим языком по пуансону. Пуансон несколько обиделся, но его хозяин - нет. Ник сам понял, что рановато как-то выходить из игры, которая ему всё больше начинала нравиться.
      Вика приказала партнёру лечь на спину и стала садиться на него верхом. Медленно-медленно она завершила свою посадку (а опытные люди предупреждают, что тут спешить никак нельзя!), и стала совершать ритмичные движения вдоль тела Ника. Это была сказка, ему хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда, но ничего бесконечного в мире не бывает. Вика, наклонившись вперёд, поцеловала Ника в губы и отпрянула назад, привстав с него. Затем быстро развернувшись, грубо, но точно говоря 'задом наперёд' и снова медленно-медленно села на то же место. Последовали опять такие же ритмичные движения взад-вперёд. Ник видел перед собой восхитительную по своей красоте картину, процесс зарождения жизни, как это происходит изначально, первозданно, а не, простите, уже в роддоме. Приятно было то, что сама Вика не могла видеть восхищённого взгляда Ника на их самозабвенно работающие части тела. Если бы только так работали люди на производстве, то какой-нибудь 'изм' - коммунизм или капитализм был бы давно построен.
      И вдруг, когда дело уже подходило к закономерному и восхитительному финишу, Вика, опять заметив это, стала продвигаться вперёд, встав на паласе на колени в так называемое коленно-локтевое положение, положив голову щёчкой на свои ладони на паласе. Ник автоматически следовал за Викой в её движении, так чтобы союз двух начал, или начала и конца, или выражаясь техническими терминами - союз пуансона и матрицы, не прерывался. И он оказался вдруг в самой древней, самой естественной позиции совокупляющихся мужчины и женщины. Голову даю на отсечение, что Адам и Ева совокуплялись, по крайней мере, в начале их сексуальной жизни, именно в такой позиции - это первое, что приходит на ум простому бесхитростному человеку с незагруженной психикой! И уж точно, со своей первой женой - демоницей Лилит, Адам, конечно же, совокуплялся именно в описываемой позе. Ибо демоницы, как известно, только в таких позах и совокупляются!
      Тут уж Ник дал волю своим движениям, которые отбрасывали Вику чуть ли не на полметра вперёд. Но мужественная Вика держалась и всё терпела, даже тогда, когда сильные пальцы Ника впились в её нежные ягодичные мышцы в месте их перехода на талию и оставили там кровавые синяки. И тогда, когда Ник, совсем не как доктор наук и профессор, а как лось или марал, огласил пространство просторной квартиры, совсем не человекообразным, если можно так выразиться, рёвом и стоном, напоминающими даже предсмертные таковые, если не быть полностью в курсе дела.
      Ник, увлечённый своим занятием, даже не заметил, что у Вики не вырвалось ни единого стона, она не сделала ни одного лишнего судорожного телодвижения. И, будучи невнимательным мужиком кавказского происхождения, Ник даже не обратил внимания на отсутствие быстрых сокращений, простите, матрицы вокруг своего, простите, пуансона. Оргазма у Вики так и не наступило!
      Более того, пока обессиленный Ник валялся, закрыв глаза, на паласе, Вика быстро проследовала в ванную и тщательно подмылась, не скрывая брезгливого выражения на лице. Но дверь в ванную была закрыта, и Ник этого выражения на её лице не видел. Секс с мужиком был Вике только противен, потому, что она и сама была мужиком, только в женском обличии, и всё это она сотворила только для Веры. И думала, пристально думала в это время только о Вере, об их с Верой близости.
      По замыслу Вики, всё это должно было Нику понравиться, и он должен был 'бросить' всех других баб и быть только с Верой и Викой, каких бы мучений это Вике не стоило. А уж бросить Веру и перейти к Вике - только предположение этого вызывало у Вики снисходительную улыбку, а у Веры вызвало бы тоже улыбку, но весёлую - она-то знала кто такая Вика. Но, удивительнее всего то, что улыбку и у Ника вызвало бы предположение, что Вика хочет 'отбить' его у Веры. Ник любил Веру, несмотря на её неопытность в сексе, несмотря на то, что уже много лет у неё с Ником не было оргазма, несмотря на то, что она 'гоняла' Ника, когда он, по её мнению, приставал к ней слишком часто. Ник любил Веру, а что это такое и какой это обладает силой, знает всякий, кто когда-нибудь испытывал это чувство.
      Когда вернулась Вера, Ник и Вика, уже отдохнувшие и прибранные, спокойно сидели за столом и с деланным равнодушием попивали вино. Вера, как ни в чём не бывало, начинает бессвязный рассказ о своей встрече с бывшей соседкой по общежитию, временами вопросительно поглядывая на Вику. Та, едва заметно улыбаясь, прикрывает веки: 'да, мол!'. Вера, проходя мимо Ника, ерошит ему волосы и с нарочитым интересом спрашивает: 'ну как, ты не приставал к моей подруге?'
       - Какой ответ тебя устроил бы? - съязвил Ник.
      Вера принесла с собой вина и закуски, друзья-любовники устроились за столом в холле и продолжили прерванное застолье. Ник был спокоен и доволен, он вяло попивал своё вино и с интересом поглядывал на женщин. С выпитым вином и приближением ночи, Вера начинала всё больше нервничать. Она то и дело с беспокойством поглядывала на Вику, но та загадочно улыбалась куда-то в пространство и поглаживала Веру по руке, успокаивая её. Положение спасла, конечно же, мудрая Вика.
      - Друзья, сейчас так поздно, не оставите ли вы меня у себя на ночь в вашей милой квартире? Я бы даже переспала здесь в холле на полу на паласе! - хитро проговорила Вика.
      - На паласе уже было! - наконец проявил себя мужчиной Ник, - теперь давайте попробуем на нашей койке в спальне. Коечка крепкая, двух-с-половиной спальная - троих выдержит. Мы бы выдержали!
      Вера, услышав упоминание о троих, на секунду смутилась, а затем, буквально, эйфорическая радость охватила её. Она то подбегала к Вике, падая перед ней на колени, зарывалась лицом между бёдер, то делала это же с Ником. Вика гладила Веру по головке, загадочно приговаривая:
      - Да будет тебе, будет! Всем всё будет! И Нику будет, и мне, а уж тебя мы оба не забудем!
      Ник впервые видел неприкрытое желание женщины половой близости - Вера не могла найти сил сдержать его.
      - Кого она так хочет - Вику или меня? - рассуждал сам с собой Ник, - нет, видно, что не меня! Так чем же берёт Вика Веру - тем же, чем и меня, или здесь что-то новенькое? А вдруг, новенькое - это я, и Вера рада тому, что я буду с ними?
      Вера побежала в спальню готовить ложе на троих, а Ник с Викой обменялись понимающими взглядами.
      - Чем это ты её так взяла? - говорил взгляд Ника.
      - Погоди, сейчас увидишь! - отвечал её взгляд.
      Тут срывающимся от волнения голосом позвала их Вера. Она уже лежала на постели раздетая, и, хлопая руками по бокам, звала друзей прилечь по обе стороны от себя. Наскоро раздевшись, они ринулись к Вере и упали в её объятья. Нику никогда не приходилось видеть свою жену такой возбуждённой и красивой. Она обнимала за шеи подругу и мужа, тянула их на себя, и по очереди целовала их в губы. Ник, немного потеснив Вику, лёг в стандартную позицию на свою законную жену и начал исполнять супружеский долг. Сильнейший воллюст охватил Ника и он просто не смог терпеть, - а чего терпеть, когда это законная его жена! Вика легла под углом к Вере, просунула свою голову под лицо Ника и прильнула к губам Веры. Жажда близости между этими двумя женщинами была и не понятна и не доступна Нику. Было видно, что Вера ждёт поцелуев от Вики больше, чем от Ника. Ник пошёл им навстречу и, на секунду освободив жену от себя, повернул её лицом к Вике.
      - Пусть прижмутся друг к другу целиком, если им так уж охота, - решил Ник, - да и мне будет попросторнее!
       Ник привычно пристроился к жене сзади, и оттуда наблюдал страстные поцелуи подруг. Вера вяло отвечала мужу своими телодвижениями, буквально 'склещившись' с подругой в страстном, почти патологическом поцелуе.
      - Что в этих поцелуях толку-то? - не прерывая дела, думал Ник, - только слюнявят друг друга и всё! - но его брала зависть, что это удовольствие недоступно ему. Но природная любознательность заставила его пристально наблюдать за подругами и всё запоминать.
      Вдруг вялые телодвижения Веры ускорились, перешли как бы на автоматический режим. При этом она не отпускала рук с шеи и головы подруги, целуя её всё яростнее. Вера, слегка повалившись 'на животик', согнула ноги в коленях и пятками мощно прижала к себе ягодицы Ника.
      - Это что-то новое, - подумал Ник, - она никогда ещё не прижимала меня так пятками! А ведь приятно - донельзя!
      Получилось так, что своими пятками Вера как бы нажала какую-то тайную кнопку, включившую оргазм у Ника. Но удивительно то, что это 'кнопка' включила оргазм и у неё самой - Ник такого у своей жены никогда не наблюдал. Ну, стоны там, крики, придыхания - всё это было, и это легко имитируется. Подружка Ника - проституточка Этери со смехом рассказывала ему, как она таким образом дурила мужиков. Мужик тоже может имитировать оргазм - мне это, к сожалению, знакомо по моему злоключению со спортсменками-фуриями в прачечной. Но мужика можно легко уличить - хотя бы по отсутствию эякуляции. А женщину как уличить в имитации оргазма?
      Так слушайте, мужики, и не говорите, что не слышали! Наблюдая за оргазмом Веры, по-видимому, что ни на есть натуральным, Ник явственно ощутил своим пуансоном ритмичные сокращения Вериной матрицы. Чуть быстрее, чем раз в секунду, скорее всего в такт с сердечными сокращениями, сокращается при натуральном оргазме вагина, тьфу ты, - матрица! И это продолжается несколько секунд, причём имитировать столь быстрые сокращения невозможно! Поэтому, если баба стонет и дёргается, а вагинальных сокращений нет - имитирует, стерва, оргазм! Подумай, мужик, для чего ей это надо!
      Что ж, для Ника и Веры наступила подлинно райская жизнь. Вера, в своём безделье, была и удовлетворена и счастлива дважды. По отзывам её подруг, к сожалению, посвящённых в сексуальную жизнь Веры, так везёт нечасто и далеко не всем.
      - Бери, Веруня, от жизни всё, - такое может долго не продлиться! - советовали подруги, искренне желавшие Вере добра.
      Обиженные же жизнью - незамужние и не имеющие любовников, а также имеющие недостойных оных, хмурились на рассказы Веры и всё повторяли: 'Грех это, грех!'. А жить с пьяницей-мужем, терпеть от него всё и ждать невесть чего - не грех! 'Ай, да перестаньте сказать!' - как говорил один мой знакомый - старый аид, между прочим, 'дважды еврей Советского Союза'.
      У Ника положение было посложнее. Работа на фирмах отнимала всё свободное время. К сожалению, приходилось заниматься не только научно-производственной, но и другой, несвойственной учёному деятельностью. Я уже говорил, что Ник держал в строгом секрете способ превращения обычного нитинола в псевдоупругий. Поэтому печью, с помощью которой происходило чудесное превращение нитинола, управлял он один - а это долгие часы в цеху. Несколько раз Ник замечал приборчики-самописцы, тайно поставленные в укромном месте, которые записывали режим работы печи. Ник всё больше сожалел, что описал в патентной заявке, да ещё международной, весь секрет своей технологии. Но уже поделать ничего нельзя - заявка была опубликована и пошёл процесс патентования, стоивший десятки тысяч долларов! Да и на поддержание патентов потребуется не меньше. Ник всё больше понимал мою правоту, но сделать уже ничего не мог. Материал - Ник в заявке дал ему название 'якобит' - шёл 'на ура', и изобретатель рубил капусту или бабки, не знаю как правильнее, от души. Для любимой жёнушки, разумеется.
      К вопросу о 'рубке' капусты или бабок: в 1998 году в России случился страшнейший дефолт, многие и сейчас с ужасом вспоминают его. Ещё бы - 'сгорели' все сбережения, если конечно, они были в рублях. Долларовые сбережения не только не 'сгорели', но в рублёвом выражении выросли раз в пять. Ник же клал деньги на счёт Веры именно в долларах - на долгосрочную перспективу, и не ошибся - Веруня стала долларовой миллионершей!
      Кафедрой управлял почти полностью друг и заместитель Ника - доцент Волков. Ник с ужасом представлял себе, что будет, если Волков заболеет, или по какой-нибудь другой причине не сможет помогать ему. 'Уходить в отставку - больше ничего не останется!' - констатировал для себя Ник.
      С Еленой Ивановной Ник встречался всё реже, в основном, в комнате отдыха, недоступной ни для кого, даже для Волкова. Но сама Елена Ивановна влюблялась в Ника всё больше. Его успех, молодость, сила и красота - это немаловажно для, будем говорить, женщины бальзаковского возраста. Ник несколько раз пытался прекратить эти надоевшие ему отношения, но не тут-то было. Я, или 'старый развратник', как называл меня Ник в минуты гнева, опять же оказался прав: 'Не люби, где живёшь, и не живи где любишь!'. А, тем более - не работай там! Елена Ивановна в ответ на призывы Ника стать только друзьями, начинала рыдать, и что больше всего раздражало Ника, рыдать басом. Но постепенно Нику удалось перевести их привязанность из сексуальной в производственно-товарищескую с многочисленными подарочками - к Новому Году, 8-му марта, дню рождения, дню Ангела, дню взятия Бастилии, и так далее.
      А тройственные встречи с Верой и Викой очень нравились Нику и он ждал их с нетерпением. Когда Вика должна была прийти к ним, он долго, порой часами, стоял у окна, выходящего на Чистые Пруды, и ждал. И вот быстрой походкой появлялась Виктория, вся в широкой улыбке, задорно махала рукой, и Ник быстро бежал открывать входную дверь. И ещё на пороге он страстно целовал Вику - она-то для него ведь оставалась женщиной - но она отвечала быстрым формальным поцелуем, и, вытаращив на Ника свои маслины, огорошивала его: 'Ты что, гомосексуалист, что ли?'.
      Вера знала и про Вальку-продавщицу, и даже про то, что Ник взял на кафедру молоденькую секретаршу - студентку-вечерницу Лику. От жены Ник не скрывал ничего - всё равно по-пьянке проговорится. У завкафедрой на молоденькую секретаршу появились определённые планы, для Лики же близость с 'великим' Ником, была мечтой. Они тайно встретились в Расторгуево, прячась даже от Вальки, которая могла анонимно сообщить на работу о новой любви Ника.
      Ник рассказал Лике всё про Елену Ивановну, и про то, как он смертельно боится её. Избавь боже Лику или назвать Ника по имени, или случайно проронить неосторожное слово на кафедре! А так - Ник и Лика прекрасно подошли друг другу в сексе и по характеру. У Лики был правильный взгляд на жизнь - живи сам и давай жить другим. Никакой ревности, никаких разведок, подглядываний и подслушиваний.
      'В семь в Расторгуево!' - тихо бросал Ник Лике, уходя с кафедры, и громко говорил: 'Я пошёл, до свидания, Лика!'
      - До свидания, Николай Борисович! - громко отвечала Лика и, облегчённо вздохнув (для Елены Ивановны!), откидывалась на спинку стула.
      Чаще ему приходилось назначать свидание по мобильнику. Тогда эти аппаратики были дороги и имелись не у всех. Ник подарил Лике маленький 'женский' мобильник и предупредил: - после звонков мои номера стирай! Боялся Ник, разумеется, не Веры, а грозной Елены Ивановны. Да и выгнать её с кафедры было не за что - работу свою она выполняла добросовестно.
      - Нет, надо было послушать 'старого развратника' - он человек умный и бывалый! - сетовал про себя Ник.
      Крайне редко, когда Елена Ивановна отпрашивалась к врачу, или Ник посылал её на базу разузнать про новые поступления приборов, он рисковал встречаться с Ликой в комнате отдыха. Ну, когда бывало уже невтерпёж! Но эти встречи были, разумеется, без каких-либо прелюди й, они даже тянули на рекорды Гиннеса по молниеносности!
      Так вот, Веру раздражали эти, как она считала, второстепенные увлечения Ника, и она решила положить им конец. Или болезнь какую-нибудь принесёт домой, или ребёнка на стороне заделает! Нужно это законной жене? О том, что Ник может найти Вере замену, она и не беспокоилась. Ник любит её и никогда не оставит - в этом Вера была уверена 'железно', и это было правдой. Нет, не выслеживать мужа, не запрещать ему ничего, а предложить альтернативу! Причём альтернативу заведомо лучшую, удобную, и с той изюминкой развратности, без которой Ник уже не мог обходиться.
      Был и второй резон Вере найти 'альтернативу' для Ника. Дело в том, что встречались наши любовники втроём не так уж часто - примерно раз в неделю. А Вика с Верой - чуть ли ни каждый день. Но при этом Вера, как законная жена, 'спала' с Ником каждую ночь (если только не была в поездке), а это - нагрузка, невыносимая для нашей Веруни. Вы же помните о темпераменте Ника! Вот почему наша счастливая, но многострадальная Веруня, имела и второй, более важный резон найти для Ника 'альтернативу' - она бы разгрузила её от непосильной сексуальной ноши. И таковая нашлась - это была, заканчивающая школу в Грязях, любимая племянница Веры - Саша! Красивая, умная, порядочная и, страстно, до безумия рвущаяся в Москву!
      
      
       7. Грех
      
      
      Грешница Вера! Как могла любящая тётя уготовить любимой племяннице судьбу наложницы, удовлетворяющей сексуальные прихоти мужа? Но не надо судить о людях так прямолинейно и однозначно. Во-первых, такое практиковалось в истории народов довольно часто. В 'Иудейской войне' Фейхтвангера описывались факты, хорошо известные и из других источников, когда римскому императору Веспасиану из рода Флавиев жена сама подбирала молодых любовниц. Не доверяя вкусу своего мужа, который такую уродину может привести, что всех придворных распугает.
      Ну, ладно это были язычники, нехристи, троглодиты, дикари и т.д. А как вы считаете современную Южную Корею - тоже страной каменного века? Они тоже там 'нехристи'? Как бы не так - они такие ревностные христиане, что из-за молитвы в церкви могут свой самолёт пропустить. Я был свидетелем этому - так как вместе с корейским коллегой чуть не пропустил самолёт из Сеула в Москву. Он, то есть коллега, а не самолёт, молился в это время в церкви с родителями! Над их городами - всё шпили с крестами - это церкви. А на, крестах - лампочки, чтобы самолёты не задевали. Воровства - ноль процентов. Девушку парень взял под руку и проводил домой - всё, обязан жениться, иначе с работы выгонят. И вот, в такой стране...
      Рассказывает известная певица Анита Цой: 'Однажды я прилетела в гости к своей тётушке в Корею. Вижу, она листает журнал с фотографиями разных девушек, внизу - их телефоны, адреса... Спрашиваю: 'Что вы делаете?' - 'Подыскиваю своему супругу партнёршу на сегодняшний вечер'. Я подумала, что неправильно её поняла. Ещё раз переспросила. Она повторила то же самое и говорит: 'Я должна проследить, чтобы всё было чисто, аккуратно. Свяжусь с агентством, в котором работает эта девушка, проверю все медицинские справки. Я знаю вкус моего мужа, его пристрастия. Мне важно, чтобы ему было хорошо'. - 'Вам-то это зачем?! Вы разве не ревнуете?' Она: 'Во-первых, в животном мире у самца всегда несколько самок. Во-вторых, зачем мне напрягаться, если муж живёт в семье, растит детей, приносит зарплату в дом?! Значит, он семью любит. Пусть он снимет напряжение с девушкой после работы и придёт домой спокойный и довольный'.
      Стало быть, даже в ортодоксальной христианской среде это действо не считается грехом. Но Вера слишком любила Сашу, чтобы уготовить ей судьбу наложницы.
      Честно говоря, отношения у Веры к Нику было двойственное. С одной стороны, она считала, что Ник - очень хороший муж, о котором только мечтать можно, не буду перечислять всех его достоинств. Он молод, прекрасно держит себя в спортивной форме - Вера даже, может даже, старовата для него. Детей у них, вернее у Веры не будет - и это как-то понижало статус мужа, как возможного отца семейства. Вера жалела Ника, что у него не будет потомства, по крайней мере от неё.
       С другой стороны, Вера была так влюблена в Вику, что считала своим сексуальным мужем именно её, а роль Ника, была как-то неясна - друг, кормилец, сексуальный помощник. О расставании с Викой Вера даже думать не хотела - это было тогда для неё страшнее смерти. А иметь мужа только как кормильца - нечестно по отношению к нему.
      Поэтому в тайниках души своей Вера лелеяла мысль сблизить Ника с Сашей и довести эту близость до рождения ребёнка. Потом разойтись с Ником, женить его на Саше, поселить их в своей роскошной квартире, а, возможно, и подарить её Саше. Самой же при этом оставаться бабушкой ребёнку и практически матерью Саше, понимая, что Маня и территориально, да и духовно далека от Саши. А самой для себя Вере хотелось быть любимой, конечно же неофициальной, женой Вике, жить с ней вместе, делить на двоих тяготы и радости, в том числе и сексуальные.
      Ничего грешного в этой программе-максимум Вера не усматривала. Методы или средства, конечно, были не самые ангельские, но ведь цель оправдывает средства!
      Надо сказать, Вера в свои приезды в Грязи и долгие беседы с Сашей, так или иначе, изложила ей свои планы и секреты, исключая, конечно, её однополый секс с Викой. Но, думаю, умная и современная Саша поняла бы свою экстравагантную тётю и простила бы её.
      Вике она изложила свою концепцию приезда Саши желанием избавиться от 'непрерывного' секса с Ником и целиком отдаться любви с ней. Нику, как это уже известно читателю из рассказа, предваряющего сию книгу, приезд Саши объяснялся лишь желанием Веры иметь помощницу в домашних делах - домработницу. Причём, из своих - из родных грязевских, а заодно выучить девочку в Москве и, возможно, выдать замуж за 'хорошего человека'. Вот так Вера решила перехитрить всех и сделать своё, как она полагала, благое дело. А может, это и было грехом?
      Но прежде, чем навешивать ярлыки - 'грех' или 'благое дело', давайте разберёмся, что мы подразумеваем под этими понятиями. Именно мы, а не наши далёкие предки. Не дай Бог им иметь сношение даже с законной женой во время Поста. За это раньше могли предать анафеме. А сейчас - я имею в виду не то, что скажут об этом иные наши священнослужители, которые часто непечатно выражаются и появляются в пьяном виде перед прихожанами. Или насильно изымают дань с пришедших 'святить' продукты. Господь им судья! Конечно же, они скажут, что за такой грех и в ад загреметь можно. А вот современный православный священник о.Серафим в немецком городе Ганновере на этот вопрос моего молодого друга ответил с доброй улыбкой: 'Да конечно же, живите со своей женой, кому от этого будет плохо? Мысли злые только гоните от себя и не делайте другим дурного! А то, что вы исполнили свой супружеский долг в Пост, Господь простит вас!' Вот пример видоизменения понятия о грехе при повышении культуры народа.
      Другой пример. В зарубежных фильмах про церковь мы видим, как грешник или грешница бегут в храм и исповедуются святому отцу почти в любое время суток. А вот как это происходит у нас.
      Переехали мы с женой на новую квартиру и пошли в надлежащее время исповедоваться в ближайший храм - Покрова Богородицы, что в Старом Симонове. Стали в две очереди к двум батюшкам. Первым подошёл я. Священник критически осмотрел меня - человек, вроде, новый, не его прихожанин. Он и спрашивает меня, читал ли я Новый Завет? Отвечаю, что знаю его близко к тексту. Стал экзаменовать меня дальше - на всё отвечаю. Тогда он всё-таки отказал мне в исповеди, велев прочесть ещё что-то и сделать то-то и то-то. А я ему и говорю:
      - Батюшка, а если я только что человека убил и хочу исповедоваться в грехе своём - это нельзя? Надо прийти через неделю, прочтя письма апостола Павла каким-то иудеям?
      - В милицию надо тебе обращаться, сын мой, а не к святому отцу в таком случае! - и поп крикнул своему коллеге, чтобы не принимал исповедь у моей жены.
      Вот это я считаю грехом, а не сношение с законной женой во время Поста!
      Или ещё 'прикольнее' - оказывается, большой грех иметь сношения даже с законной женой в её 'особые дни'. Да в каком веке мы живём?
      Поэтому, думаю, что понятие о грехах надо срочно пересматривать. И не в церквах, а в своих головах, прежде всего. А мы, по старинке, всё ориентируемся на мнение священников. Но спроси у них что-нибудь хотя бы из Библии, но не очень тривиальное - не знают! Зашёл я как-то в отдел науки (!) в Филёвской церкви и спрашиваю там о различиях в православной и католической конфессиях. В частности, о вопросе Филиоквы (так в русском написании). А там только рты пораскрывали.
      Да что Филиоква! Спросите у священника любой учёности, почему Ноя обхамил, и даже, говорят, обесчестил его сынок Хам, а Ной проклял его сына, то есть своего внука Ханаана. Голову даю на отсечение, что ответа не последует! А многие даже не знают, что у Иисуса Христа был родной брат Иуда, или путают его с Иудой Искариотом. А Иисуса Навина - с Иисусом Христом. И даже не ведают, что мать Христа - Мария и отец его (номинальный, а не небесный) Иосиф - родственники! Так что, как говорят, на Бога надейся, а сам не плошай! Сам думай - благое дело делаешь или грех!
      Мне очень понравилось, и я целиком согласен с ним, мнение кинорежиссёра Никиты Михалкова о самом страшном грехе. А это, как известно, предательство - Иуда, Брут и Кассий за это сидят у Данте в его 'Божественной комедии' на самом позорном - девятом круге ада! Михалков же выразился так: 'Страшнее предательства может быть только отсутствие Бога в человеке и отсутствие потребности в Боге'. Да такой человек способен на всё, нет мерзости, на которую он не пошёл бы, понадобись она ему. Ведь у такого человека не может быть нравственности по определению! Нравственность, хоть по Канту, хоть просто по сути вещей - от Бога. Вот почему натворили столько мерзостей и даже бессмысленных жестокостей атеисты-большевики, когда получили власть и силу. Вот почему Ленин приказывал повесить столько-то попов и столько-то профессоров - просто для острастки народа!
      Конечно же, есть 'псевдоатеисты', которые считают себя безбожниками ради 'прикола' или 'понтов' - уж простите мне этот жаргон. В сатанисты лезут, в язычники, рисуют на стенах перевёрнутые кресты, пентаграммы и прочую муть. Есть среди таких и мои друзья, причём хорошие, весёлые люди! Делают из себя 'крутых' - ничего, мол, мы не боимся. Ох, не желаю я им умирать в сознании, сознании своего безбожия и полной бесперспективности, одиночества вовек! Но уверен - они до этого 'перекуются', может, и я их уговорю, есть такой опыт!
      Так всё-таки, что такое грех?
      Пора, наверное, высказать моё собственное мнение об этом. Вообще, думаю, что обо всём нужно бы иметь своё собственное мнение. Не ссылаться там, на Маркса или Энгельса, или, не дай Бог, на Ленина. При этом я постоянно вспоминаю беспрецедентное по лицемерию высказывание этого, с позволения сказать, человека: 'Учение Маркса всесильно, потому, что оно верно!'. А 'верно' потому, что 'всесильно', не так ли получается?
      В математике есть метод построения кривых по имеющимся точкам, пригодный для наших рассуждений. Применительно к нашему случаю, генеральная линия нашего поведения, проходящая среди огромного поля точек, каждая из которых - отдельный человек, должна быть такой, чтобы сумма отклонений её от каждой из точек была минимальной. Каждое отклонение - это зло, которое будет волей-неволей нанесено каждому отдельному человеку. А ведь, совершая даже благое дело, мы волей-неволей наносим вред или зло кому-то. Строим дорогу - ломаем постройки, заводим любовницу (если только живём не в Корее!) - вредим жене, бьём спортивный рекорд - наносим душевную травму экс-рекордсмену.
      Так вот, на мой взгляд, грех - это такое действие человека, которое наносит вред или зло, большее, чем минимально возможное для данного случая. То есть, человек может делать и доброе дело, например, достать дефицитное лекарство для больного близкого родственника. В одном случае он даёт взятку в аптеке, чтобы ему продали лекарство вне очереди. Во втором же - звонит своему другу за границу, где это лекарство в свободной продаже, и друг высылает ему его с курьером. Так вот, в первом случае человек совершает грех, потому, что зло, нанесённое им, не минимальное, как во втором случае. Этот второй случай можно считать благим делом, а поступок - добродетелью.
      Но не будем так обобщать рассматриваемые вопросы. У нас конкретная тема - грехи сексуальные. Например, поступок Веры и Вики, ставшими лесбиянками. Грех это, или не грех? 'Грех это, грех смертный!' - истово крестясь, завопили бы старушки - завсегдатайки церквей. А кто недоволен поступком Веры и Вики, кому конкретно нанесено зло? Нику - нет, он не возражает, более того, сам получает радость от совместного общения с женой и Викой. А без Вики, он так бы, возможно, и не знал, что его жена способна на настоящий оргазм. К тому же, Ник как бы в награду за общение Веры с Викой, получает Сашу - его самую сильную любовь в жизни. Кто в проигрыше? Вера не ревнует, она довольна ситуацией; Саша влюбляется в Ника, как и он в неё - стало быть, оба счастливы. Где пострадавшие, где грех? Выходит, всё, что задумала и совершила Вера - это благодеяние. Вопреки догматическому и, где-то заскорузлому мнению церковных старушек!
      Итак, гомосексуализм, в частности - лесбийская любовь, по доброму согласию, а не по принуждению - не грех, хотя бы потому, что нет пострадавших. Вот и признаётся это нормальным явлением во всём нормальном мире. А в ненормальном - не признаётся!
      Конечно, то, что совершил Ник с Вахо - князем и чиновником из министерства здравоохранения Грузии, можно назвать грехом. И то условно, лишь потому, что своей 'любовью', вернее - однополым сексом, он 'купил' себе освобождение от армии. Принуждения здесь не было, Нику даже нравился этот секс с красивым, нежным и скромным человеком, имевшим несчастье родиться не своего пола. А уклонение от службы в армии - это ещё как его рассматривать. Если человек имеет склонность к суровой работе воина, если его не коробит насилие, иногда и убийство, если он любит приказывать и подчиняться - он должен идти служить в армию по призыву или по контракту. Человека же, имеющего талант и стремление к науке или искусству, не попавшего в вуз, или покинувшего его, и не имеющего вышеупомянутых склонностей, лучше не призывать служить насильно. Пользы от него не будет, а возненавидеть свою армию, своих командиров, своих обидчиков, а, возможно, и свою страну, он сможет. Как вроде, если посадить в тюрьму невиновного, только потому, что в законе есть такая 'тюремная повинность'. Вот, формально Ник и совершил грех, а по совести - трудно сказать, да или нет. По моему сугубо личному мнению - нет. Будь я сам в юности в никовом положении, ей Богу, поступил бы так же!
      Обратимся теперь к законам Моисея. Скотоложство - страшный грех, и карается оно жесточайшим образом; животных при этом убивают. Простите, а кому это наносит вред? Некрасивый, бедный, боящийся женщин, убогий мужичок заводит себе козочку. Я знал такого ещё в бытность мою в аспирантуре, когда проживал в моём любимом общежитии 'Пожарка'. Мужичок был, как говорят в народе, 'с максимцем', или по-научному - олигофрен. Носил он большую бороду, за что получил подпольную кличку 'Фидель Кастро'. Какая баба на него посмотрит, а тем более 'даст' ему? А козочке - умственный уровень нашего Фиделя - до фени! Мы часто угощали Фиделя в своей 'Пожарке' водочкой, а он подробно рассказывал о технологии своей любви. Он снимал с себя свои кирзовые сапоги, разворачивал их носками к себе, в голенища ставил задние ножки козочки, а на носки наступал. Козочка уже не могла сдвинуть свою заднюю часть с места и только бесполезно сучила ножками. Фидель брал свою любимую за рога, фиксируя при этом и переднюю часть её тела. Всё - животное обездвижено, и Фидель приступал к процедуре любви, а по Моисею - содомии или скотоложства.
      Кто недоволен, кто пострадал, кому нанесено зло? Фидель счастлив, козочка получает за свои 'труды' морковку. Грех ли это? Я лично сомневаюсь! Боюсь почему-то сказать, что это не грех, хотя очень и очень сомневаюсь. Куда больший, несравнимый по жестокости грех, когда ту же козочку убивают, чтобы съесть её мясо. Что, растительную пищу западло 'кушать', нужно обязательно убивать своих братьев меньших? А до этого почёсывать их, придумывать им ласковые клички, ханжески заявлять о своей любви к ним. Нет, лицемеры, вы не можете любить тех, кого жестоко забиваете ради своей утробы! А вот Фидель Кастро Рус (наш, русский Фидель!) по-настоящему любил и не обижал свою козочку!
      Но всё-таки совершил невольный грех и Фидель, вернее, совершили этот грех мы - дружки Фиделя, причём грех осознанный. Спарили мы как-то Фиделя с такой же, как он 'дурочкой' - полненькой девушкой, необычайно охочей до секса, девушкой 'в поре', одним словом. Но никто не хотел полюбить, или хотя бы удовлетворить сексуальные потребности этой бедняжки, потому, что она была некрасива, слюнява и криклива. И несчастная девица, а я не сомневаюсь, что это было именно так, постоянно удовлетворяла себя вручную, причём у всех на виду. Мы завлекли девушку шоколадкой, Фиделя - водочкой, замкнули их в общежитейской комнатке и прильнули к замочной скважине.
      Так вот, дураки-дураками, а со своим делом они разобрались толково. Случка их чем-то напоминала сношения Фиделя с козочкой, но была и разница. Девушка была пополнее козочки, ноги её (задние!) Фидель в свои сапоги не ставил, да они и не полезли бы. За рога он её тоже не держал - за неимением таковых. А в остальном - всё - то же! Вот она - натуральная позиция совокупляющихся тел, не испорченных псевдоморалью своих псевдоучителей. Только, в отличие от козочки, девушка в самом начале акта дико взвизгнула и затопала ножками, мы даже решили отпереть дверь и растащить влюблённых. Но потом поняли, что это непременная в данном случае дефлорация, боль от которой на краткий миг перебила воллюкс, или, что одно и то же, сладость совокупления.
      Когда мы поняли, что акт окончен, и отомкнули дверь, оттуда выбежала вся в неподдельном восторге, с сияющими глазами, счастливая полная дурочка. В смысле - полненькая, толстенькая, а не 'полная дурёха'. Как жаль, что она не могла осмысленно выразить нам своего восторга!
      А Фидель разговаривать умел, он даже стишки сочинял, например, такие:
       Цветёт сирень, идёт весна,
       И молодёжи - не до сна!
      Так вот, наш Фидель вышел из брачного чертога, улыбаясь во весь рот и повторяя: 'До чего ж хорошо, до чего ж хорошо!'.
      Мой к вам вопрос - грех всё это, или нет? И с чьей стороны? С нашей - за сводничество, со стороны Фиделя, что пошёл на сношение с несознательной, а может, и несовершеннолетней дамой, или со стороны 'дурочки', что 'дала' первому встречному? Моё личное мнение - никакого греха не было, была одна радость и удовольствие для молодых, да и для нас - сводничков - ещё и веселье! Кто пострадал? Нет таковых! Значит, была одна добродетель!
      Совершенно аналогично отношениям Фиделя с козочкой обстоит дело и с сожительством женщин с животными. Мало ли некрасивых, совершенно никому не нужных женщин, не имеющих никаких шансов найти себе мужика? Имеются сведения, что такие дамы часто заводят себе крупных собак, вернее, кобелей, и совокупляются с ними. Кобели охотно идут на такое сожительство, особенно, если дамы применяют хитрость, связанную с 'похищением' запахов от суки, у которой в этот период времени течка. Кому вред от такого сожительства? Конечно, дама, которая не может найти мужика и даже 'купить' его, могла бы значительно дешевле купить вибратор-фаллоимитатор и получать удовольствие механизированным способом. Даже, если дама богатая, то 'покупка' проститута - жиголо для известной цели - грех, куда более существенный, чем сожительство со своим же псом. Потому, что проститут - жиголо продаёт себя, совершает половой акт с плохо сдерживаемой обратной перистальтикой, сиречь рвотой. Он - гиблый человек, и к этой гибели его подталкивает покупающая его дама. А искренний кобель всё исполняет с желанием и со своей собачьей любовью. Никто его к этому не принуждает, а также никто ему не угрожает и его не 'покупает'. Случаи сожительства с животными, причём явно греховные, вызванные лишь гипертрофированными похотью и развратом, ибо недостатка в мужиках у героини не было, прекрасно описаны у Апулея в его 'Золотом осле'.
      А церковные бабки, злобными фуриями вьющиеся вокруг нас в храмах во время молебна? 'Не так стоишь, не так крестишься, не туда смотришь, как одета - в платочке надо, ишь, накрасилась вся!'. И прочая муть, ничего общего не имеющая с христианской любовью к ближнему. И те же бабки, делая хитрые манипуляции, подобно напёрсточникам, гасят горящие свечи и собирают их, как пионеры металлолом. Чтобы сдать воск сборщикам, отправляющим его для переплавки и продажи новых свеч. Это ли не грех, да это просто воровство! Свеча - это жертва Господу, и дайте, добрые и энергичные бабушки, догореть ей, как положено! А торговать этими же свечами, да и другими предметами, в том числе и вином - кагором, прямо в молельном помещении - это ли не грех? Всем известно, как Иисус изгнал торгашей из храма, ан, нет - выгода дороже, их опять полно в храмах! Каков вывод: есть пострадавшие - прихожане. Их не только обобрали, но и нанесли моральную травму. А если есть пострадавшие - то есть и грех!
      Но рассмотренные выше случаи, кроме поступков церковных старушек и торгашей, не имели пострадавших. А если в любовных коллизиях имеются пострадавшие, ущемлённые, потерпевшие? Тогда надо поступать так, чтобы ущерб этих людей был минимален, несоизмерим с тем, каким он иногда выходит при безнравственном достижении удовольствия, счастья, пользы, в общем - чего-то хорошего. Например, у меня в жизни был случай, когда я, встречался с девушкой, с которой, кстати, свела меня моя молодая жена. Я ходил к ней домой и познакомился с её красивой мамой - моей ровесницей. Она была вдовой, года два назад потерявшей любимого мужа, на которого, как две капли воды, оказался похож я. И мама начала потихоньку отбивать меня у дочери. Дочь видела это, но настолько любила и жалела маму, что не противилась этому. На некоторое время я стал 'слугой двух господ'. Когда же мама 'присвоила' меня целиком, а дочка потеряла любовника, я ретировался назад к моей молодой жене. Которая, кстати, не возражала против моих похождений. Это было взаимно - и я не возражал против её развлечений.
      Есть ли в этой истории потерпевшие? Да, есть - это дочь, у которой отняли любовника. Это и мама, которая этого любовника тоже потеряла. Но если бы они не имели этого любовника вообще, то не было бы и двух-трёх месяцев счастья с ним. Имеет ли место в этой истории грех? Да, прежде всего со стороны мамы, 'отбившей' любовника у дочери. Но грех этот компенсировался тем, что мама была хоть временно избавлена от одиночества, и дочь сознательно пошла на жертву из-за любви и сострадания к матери.
      Ещё о распространённом сексуальном псевдогрехе - мастурбации или онанизме. Онанизмом этот 'псевдопорок' назван по имени второго сына Иуды, в свою очередь, сына патриарха Якова, по имени Онан. Кстати, от этого Иуды и происходит сам Иисус Христос. Что касается Онана, то он не хотел иметь ребёнка от Фамари, доставшейся ему по праву левирата, от его умершего брата. Ребёнок считался бы, в этом случае, принадлежащим умершему брату, что не устраивало Онана. Сложно, но если хотите разобраться подробнее, читайте главу 38 раздела 'Бытие' Первой Книги Моисеевой, входящей в Ветхий Завет. И этот Онан начал 'проливать своё семя на землю', вместо того, чтобы проливать его сами знаете куда. Господь счёл это грехом и умертвил Онана. А онанизмом стал называться процесс, происходящий совсем без участия лица противоположного пола, причём занимаются им как мужчины, так и женщины. То же, чем занимался пострадавший за своё дело Онан, сейчас называется прерванным половым актом. Выше я уже упоминал, что в Евангелии от Матфея в главе 5, стихе 30 говорится: 'И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её...'. Неужели это осуждение онанизма? А ведь можно и так подумать!
      Итак, является ли онанизм грехом? Если да, то должны быть пострадавшие, потерпевшие, обиженные. Но их нет! Тут всего одно действующее лицо, да и то, его трудно назвать пострадавшим. Онанизм сам по себе не приносит вреда, скорее пользу, освобождая человека от мук сексуальной озабоченности. Но бывает, что занимающийся этим индивидуальным 'видом спорта' переживает, нервничает, полагая, что 'спорт' этот вреден.
      Однажды меня в детстве, заподозрив в занятиях онанизмом, отвели к светилу грузинской психиатрии - профессору со странной фамилией Херхеулидзе. Когда я в детстве слышал эту распространённую в Грузии фамилию, то думал, что она пишется раздельно: 'Хер-Хеулидзе' или 'хер Хеулидзе'. Как, например, 'фон Риббентроп'. Но оказалось, что я ошибался. Профессору, судя по его внешнему виду, очень шла его фамилия. В кресле сидел немолодой, весь помятый - от щек до пиджака, толстый в талии и худой в груди, до блеска лысый, лопоухий, безбровый, с красно-белыми глазами и отвисшей полной и красной нижней губой человек. Человек в левой руке держал початую бутылку отвратительного мочеподобного тбилисского пива 'Луди', а в правой - котлету, завернутую в лаваш, тоже початую. Профессор перекусывал после работы, и крошки от его трапезы щедро облепили как мокрое горлышко бутылки, так и такую же нижнюю губу психиатрического светила. Едва удостоив меня своего учёного взгляда, профессор тут же поставил диагноз:
      - Слуши, я вижу ти вавсиу занимаэшся ананизмом, мастурбируэш, значит. Прадалжай на здаровэ, нэ врэдно это дла арганизма. Толки нэ думай, что это у тэбэ пазваночни жидкост витэкаэт, или косни мозг, и ты умриош от этого. Умриош или станэш мой пациэнт, если будэш пэрэживат и баяца! Ананируй сколки хочэш, эсли баба нэ имээш, и буд здаров!
      Профессор плохо говорил по-русски, зато соображал блестяще! Я бесконечно благодарен профессору Херхеулидзе за то, что он мне глаза на жизнь открыл. И онанизм перестал быть для меня страшным грехом - вреда-то от него нет! А кто боится этого и переживает, тот наносит вред своей психике, да и вообще здоровью, а стало быть - грешит. Как алкоголики или наркоманы - одни из самых великих грешников!
      Теперь поговорим о таком страшном и распространённом сегодня сексуальном грехе, как педофилия. Есть такой чёрный юмор: 'В чём разница между педагогом и педофилом? Оказывается, в том, что педофил 'по-настоящему' любит детей!'.
      В педофилии очень и очень надо разобраться, чтобы не осудить, да и не сделать грешником невиновного. Конечно, когда дело совершенно ясно - дядя пообещал конфетку, заманил ребёнка в лифт, а тому досталась конфетка совсем другого рода и вкуса - дядя грешник и преступник.
      Но надо иметь в виду, что дети, как это хорошо описано Набоковым в его 'Лолите', бывают очень сексуальны и провоцируют взрослых людей со слабой психикой на секс.
       Я уже писал о том, что за мной, пятнадцатилетним спортивным тинэйджером, буквально увязался очень красивый и сексуальный мальчик лет двенадцати. А однажды, приревновав меня к девушке, он заявил, что любит меня, что я обязан жениться на нем, и даже начал действием склонять меня к сексу. Я выстоял тогда, хотя и было очень трудно - мне нравился этот мальчик, да и сексуальность лет в пятнадцать, тем более на Кавказе, очень развита. И что ж, через несколько дней этот мальчик нашёл-таки себе сексуального партнёра и сошёлся с ним гомосексуальной связью, причём, признался в этом своей матери. Был грандиозный скандал, и мальчик с матерью (они жили вдвоём в нашем доме), вынуждены были переменить место жительства - уехать из нашего дома в неизвестном направлении.
      Вот я и думаю - хорошо, что для меня всё так безгрешно кончилось, а для мальчика - нет, клеймо на нём на всю жизнь. А пойди я у него на поводу, возможно, всё было бы шито-крыто, мы оба были несовершеннолетними, и, в общем, любили друг друга, что скрывать. Но меня одолел страх, вот я и смалодушничал. Может быть, здесь грех совершил именно я, и появился пострадавший - любивший меня мальчик?
      А вот и совсем другой, грубый и дерзкий, хотя и похожий случай. У меня был близкий друг, с которым мы вместе тренировались в зале штанги на стадионе 'Динамо' в Тбилиси. Тренировки заканчивались часов в девять вечера, после чего я сразу шёл в душ, а мой друг, заканчивая пораньше, ещё бегал несколько кругов по стадиону. Потом мы встречались и шли по домам вместе. Замечу, что друг мой был очень красивым шестнадцатилетнем парнем, со стройной фигурой, светлыми волосами и голубыми глазами - секс-бомба для Кавказа. Однажды, он припоздал со своих пробежек и пришёл очень взволнованным.
      - Меня изнасиловали! - без обиняков заявил он мне по дороге домой. Молчаливое изумление с моей стороны. Изнасиловать, мужчину-штангиста - кто?
      - Дети! - взволнованно заявил друг, - та самая стайка бродячих детей, что ошивается у нас на стадионе. Подставили подножку, я упал, они повалили меня на спину, сели на руки и на ноги и, что ты думаешь? - каждый попробовал у меня... Переводя на цензурный лексикон 'совершить орально-генитальный секс'. Конечно же, оргазма у меня не было, но они пригрозили, что если после тренировок я не буду добровольно позволять им делать то же самое, то они расскажут родителям и тренеру, что это я их насильно совращал под страхом побоев. Самому старшему из них - лет четырнадцать, а у меня - паспорт! Сидеть мне, если всё раскроется!
      И что ж - друг мой исчез с пределов стадиона 'Динамо', стал тренироваться в другом месте. Вопрос - должен ли он был раскрыть развратные действия шайки пацанов, или правильно сделал, что просто сбежал?
      По-справедливости, он должен был подать заявление в милицию. Может быть, их там припугнули бы, и они больше не стали бы совершать подобных действий. Друг совершил бы праведное дело. А если бы дело повернулось так, что осудили бы его, тогда за свою праведность он бы и пострадал? Вот он и остался с грешком укрывательства преступления, но целым!
      Спустя несколько лет я и мой другой друг - тоже спортсмен, однажды на спортивных сборах сами сделались объектом изнасилования со стороны трёх женщин-спортсменок, толкательниц ядра из команды Армении. Дамы были почти вдвое тяжелее нас - спортсменов-полулегковесов, и действовали шантажом. Или отдаётесь мирно, или мы кричим и зовём на помощь - нас насилуют мужчины-спортсмены из команды Грузии, то есть мы. Что ж, подумав, мы закрыли глаза, сжали зубы и дали себя изнасиловать.
      Кто в этой истории грешники - дамы-монстры, что изнасиловали нас, вроде, по обоюдному согласию, или мы, что не заявили на них?
      Вот какое сложное дело - определить, где грех, есть ли он вообще, и кто его 'автор'. Очень просто заявить - вот он грешник, вот он преступник, ату его! А оказывается, всё не так просто!
      И последнее в этом роде. Очень важно не поддаться популистским лозунгам, типа: 'Миру - мир!', 'Война - войне!', 'Всё для человека, всё во имя человека!', 'Ленин жил, жив и будет жить!', и тому подобных. К таким относятся и 'Дети - цветы жизни!', 'Дети - наше всё!', 'Всё для детей!'. Нет, всё правильно, так и должно быть, но не надо доводить до абсурда. Пример.
      Кавказский мужчина, очень ждал рождения ребёнка - мальчика. Роды оказались трудными, и врачи заявляют отцу: 'Можем спасти или мать, или ребёнка'. 'А какой ребёнок ожидается - мальчик или девочка? - спрашивает любящий муж. 'Мальчик!' - отвечают ему: 'Тогда спасайте ребёнка-сына!' - заявляет муж-детолюб.
      Что-то похожее и недоброе почудилось мне в словах Ф.М.Достоевского, которые многократно цитируются и приводятся, как образец гуманизма:
      - Стоит ли слеза ребёнка всех благ мира? - вопрошал Ф.М.
      Как понимать эту фразу - дети и так плачут по нескольку раз в день. Слеза ребёнка - это, скорее всего, жидкость для промывания роговицы глаза. Это не скупая слеза зрелого мужа. А что такое 'все блага мира'? Это и здравоохранение, и еда-питьё, это и защита от преступности, похищения детей, детской проституции, педофилии, продажи детей на органы... Что, это всё - не стоит слезы ребёнка, который живёт сам в этом мире, а не на Луне?
      И ещё кощунственнее звучит фраза, созвучная словам Достоевского, просто упрощённая, но приобретшая зловещий смысл, фраза одной преподавательницы, поднявшей в интернете диспут по этой теме:
      'Мир не стоит слезы ребёнка!'.
      Да, побойтесь Бога, это что - серьёзная альтернатива или истерический лозунг? А сам-то ребёнок, в каком мире живёт? В этом самом, который не стоит даже его единственной слезы? Значит, пусть погибнет мир со всеми другими детьми, и ребёнок, слезы которого не стоит этот мир, может теперь смеяться в полном одиночестве?
      Вот это грех - бросаться такими лозунгами, которые некоторыми догматиками могут быть восприняты всерьёз, и которые могут начать действовать. Лозунг - это страшная сила! Вспомните лозунг большевиков времён первой мировой войны: 'Обратите оружие против своих командиров!' - и что из этого вышло!
      Конечно всего, и даже самой малой доли о грехе, даже только сексуальном, не скажешь в самой толстой книге. Целью моих отрывочных рассуждений о сексуальных грехах, было показать, что непосредственно с любовью и сексом, пусть даже, с точки зрения церковных старушек - извращённых, грех не связан! Если, конечно, повторяю - нет пострадавших, если всё по обоюдному согласию, и ничего кроме радости и удовольствия эти сексуальные действия не вызывают.
      А люди, считающие себя праведниками и защитниками справедливости, пусть уделяют больше внимания наркомании, алкоголизму, курению - а это такой же грех, как и самоубийство, только замедленное, насилию, терроризму, взяткам, воровству и аналогичным 'гримасам' общества. А также всякого рода псевдоцелителям, фальсификаторам лекарств, фальшивомонетчикам, хакерам, и, конечно же, лицемерам-политикам! Вот далеко не полный список главных грешников в нашем мире. И не ищите надуманного греха в любви и сексе!
      
       8. Жизнь втроём
      
      Вот и справила наша новоявленная 'шведская семейка' свой 'праздник потерянной невинности'. Прошла первая эйфория, выветрился хмель из головы. Но желание продолжать жизнь в том же духе осталось.
      Вера была довольна - её затея удалась. Ник понравился Саше, ну, а Саша не понравиться просто не могла. Ник почти не отходил от Саши, и было видно, как она довольна этим. Вера, как добрая мама, ухаживала за своими любимыми, чуть ли не кофе им в постель подавала. В их общую широченную постель, в которой они решили спать втроём. Правда Вера, хоть и ложилась с 'молодыми' вместе, но, поласкавшись и поцеловавшись с 'детишками', как она их стала называть, 'мама Вера' ускользала в свою кровать в гостевой комнате на даче. Вера наслаждалась отдыхом от бесконечного, с её точки зрения, секса и предоставила заниматься этим Нику и Саше. Те же, забыв всё на свете, почти не вылезали из 'койки'. Конечно же, не забывая еду-питьё, которое заботливо готовила им 'мама Вера'. Любовный труд тоже тяжел, он требует повышенных калорий! Не пренебрегала семейка и баней, в которой она справила свой первый праздник - праздник потерянной невинности.
      Ник совершенно забыл о работе. Его замучили телефонными звонками из фирмы, и он даже выключил свой мобильник. Но всё-таки позвонил на фирму и обещал скоро появиться - фирме позарез нужны были никовы заготовки.
      - Чёрт бы побрал эти заготовки, почему только я и должен этим заниматься? - негодовал Ник, но понимал, что вопрос этот чисто риторический.
      Ник стал ловить себя на мысли, что он начинает серьёзно влюбляться в Сашу. Но, при этом, он не переставал любить и Веру. Любовь к этим двум женщинам была и похожей, и нет. Ник знал, что Вера - навсегда его, он не представлял свою жизнь без неё, она постоянно присутствовала в ней. Ведь любовь - это 'чувство постоянного присутствия', как выразился кто-то из великих людей, и это постоянное присутствие Веры было при Нике. Даже тогда, когда он предавался любовным утехам с Сашей.
      Сашу же Ник просто не отпускал от себя - она должна была быть рядом с ним всегда. И секс у них был почти непрерывным. В отличие от Веры, Саше этот секс не надоедал, она могла предаваться ему почти постоянно. Однако, оргазма, натурального женского оргазма - а Ник уже умел отличать его от имитации - у Саши пока ещё не было.
      О том, что Саша может забеременеть, Ник даже и не думал. Но, 'мама Вера' да и сама Саша не были так легкомысленны. Когда Вера предложила Саше оральные таблетки от беременности, оказалось, что у той они уже были.
      - Но это пока, - пояснила 'мама Вера', - через годик-другой, когда ты поступишь в университет и всё устаканится, можете заводить бэби. Я буду ему бабушкой, молодой бабушкой! - смеялась Вера.
      Ник считал своим долгом отдавать супружескую любовь и законной, причём любимой жене Вере. Но та отшучивалась:
      - Не надо мне твоих одолжений, ты же знаешь, что меня есть, кому приласкать!
      И спешила ускакать на своём 'Вольво' к любимой, скорее 'любимому' - Вике. Ну, а с Викой обсуждение жизни молодых и их поведения, занимало немало времени, однако не в ущерб их собственной любви.
      - Вот, что, наверное, называется у людей счастьем! - считали обе пары. А о том, что счастье это греховное, они старались не думать. - Подумаешь, греховное! - успокаивали они себя, - а что нынче не греховное? Врём на каждом шагу: 'Как вы хорошо выглядите!', 'Как я рад вас видеть!'. Едим невинно убиенных животных и в ус не дуем. Это ли не грех? Почти все изменяют своим супругам и скрывают это - это ли не грех? Мы хоть всё по согласию делаем и не врём друг другу. Мы любим, искренне любим друг друга, и делаем друг для друга только добро. И так далее - чем же мы грешнее других? Тем, что мы живём в своё удовольствие, не принося другим никакого вреда? Несуразица получается! А расскажи толпе завистников, воров, лжецов, изменников и тому подобных, про нашу жизнь, так они же возопят: 'Грешники, грешники!'
      Где правда и кто объяснит её нашим влюблённым? Даже 'категорический императив' великого моралиста и нравственника Канта не отрицает свою автономию пути в нравственность! Живи так, чтобы не делать другим зла! - так я лично понимаю этот 'категорический императив'. Если кто-то думает, что я не прав, пусть 'бросит в меня камень!'. Но пусть знает, что за это получит ответ - мало не покажется!
      Несколько раз Вера ночевала с молодыми и 'ласкалась' с Сашей. Саша любила Веру и отвечала ей взаимностью. Ник даже начал волноваться (ревновать, что ли?) и тут же пристраивался к Саше.
      Однажды получилось почти в точности так, как с Верой и Викой. Вера и Саша лежали на боку лицом друг к другу и целовались с видимым удовольствием - старшая передавала свой опыт поцелуев младшей. Обе делали это увлечённо и испытывали явное удовольствие. Ник почти обиделся, 'что его не позвали', и пристроился со спины к Саше. Та на мгновение оторвалась от Веры, но развратница Вера снова притянула голову Саши к себе и страстными 'языковыми' поцелуями высказала мысль, что ей - Вере - только этого и надо. По реакции Саши Ник понял, что такая форма секса ей очень понравилась. Движения Саши стали ритмичными, какими-то инстинктивно автоматическими, со всё увеличивающейся амплитудой. Она стала постанывать и стоны её прерывались жаркими поцелуями Веры, почувствовавшей скорый миг последних содроганий. Нет, не у себя, а у Саши. И тут, что не случалось ни разу, Саша вдруг прерывисто застонала неожиданно тонким голоском, откинув голову назад, оторвавшись от губ Веры. Опытная Вера, понимая, в чём дело, стала с удвоенным жаром целовать Сашу в шейку, в подбородочек, в набухшую, от полового созревания, ярёмную ямочку. И случилось то, что так ждал Ник: под прерывистые стоны и автоматические движения таза Саши, и у неё начались частые влагалищные сокращения, столь желанные Нику.
      - Оргазм, у моей любимой девочки оргазм! - успел подумать Ник; прежде чем зарево собственного оргазма не заслонило от него всё остальное.
      Когда молодые 'оргастики' очнулись и стали воспринимать мир вокруг себя, они, как и в 'праздник потерянной невинности' увидели около себя голоногую и топлесс красавицу Веру в ажурном переднике с подносом, на котором стояло открытое шампанское и три бокала.
      - Ну и даёт моя Верка! - только подумал Ник.
      Трое взяли по бокалу, чокнулись и Ник очень серьёзно сказал:
      - Пусть всё будет так, как сейчас, и ничего не меняется!
      Все трое обнялись и прижались друг к другу головами. Воистину, все трое были сейчас счастливы!
      Кончился отпуск, отдыхающие вернулись с дачи в московскую квартиру. Вера сперва хотела поставить в спальне огромную 'трёхспальную' кровать, но потом передумала. И той, что есть сейчас, хватит, а Вера после совместных 'забав' будет уходить в маленькую комнату, где был неплохой 'гостевой' диван. Вера последовательно проводила в жизнь свою идею - поженить Ника с Сашей, а самой всю жизнь иметь в качестве мужа Вику. Вера знала о долговечности таких браков, и о крайней душевной привязанности активной лесбиянки к пассивной. Но не наоборот! Пассивная лесбиянка - это женщина с почти обычной психикой, она легко может полюбить мужчину и бросить своего лесбийского мужа. Оттого активные лесбиянки так ревнивы.
      У Веры с Ником даже был разговор об этом, в отсутствие Саши, конечно. Ник был поражён таким замыслом Веры, он обнял её и уверял, что никогда её от себя не отпустит, что он любит её, и другое в том же роде.
      - Да ты же меня фактически уже отпустил, разве ты этого не заметил? - убеждала его Вера, - за эти полтора месяца у нас с тобой и секса-то не было. И ты прекрасно знаешь, куда я уезжала под видом салонов, спортзалов и так далее. К моей Вике, конечно же, к моему любимому человеку, который ждёт меня с нетерпением. Я же не собираюсь уходить от вас с Сашей вообще. Если вам это приятно, я буду играть свою роль в вашем сексе, я вижу, что вы уже привыкли к этому, и что у Саши всё лучше получается, когда я рядом. Но я хочу, чтобы род твой не заканчивался, чтобы у вас были дети, чтобы вы были полноценной семьёй. Да не прямо сейчас, - Вера почувствовала, что Ник опять сжал свои объятья, - а попозже, когда Саша поступит, а может и окончит институт. Я вижу, что она начинает влюбляться в тебя, ну, а ты уже готов - влюблён в Сашу по уши!
      Вера была во всём права, но для Ника, такая 'перестройка' была какой-то дикой и неожиданной. Но он знал одно - без Саши он уже жить не мог, ну, а что касается Веры, то лишь бы она была близко, не уходила совсем, и чтобы ей не было плохо.
      По поведению Саши было видно, что Вера аналогичные беседы вела и с ней, и что Саша уже знала про Вику. Однажды Вера даже заехала как-то домой с Викой, чтобы познакомить её с Сашей. Саша понравилась Вике, она даже сказала Вере тет-а-тет, что Ник и Саша - отличная пара.
      - Они чем-то даже похожи друг на друга - и внешностью, и поведением, и характерами, - заметила Вика - внимательный психолог, - ну, просто, как родные!
      - Неужели эта красивая женщина - мужчина? И она - твой настоящий 'муж'? - удивлялась Саша, оставшись наедине с Верой.
      - Всё поймёшь, Саша, вот вырастешь, всё поймёшь! Книжек почитаешь соответствующих! - убеждала Вера Сашу, - может и учиться пойдёшь на психолога!
      Саша ещё не решила, куда пойти учиться, но по приезду с дачи Вера устроила её на курсы английского языка, который нужен, как она выразилась, 'для дела'. Русский - для души, а английский - для дела! Экзамены только в июле, время для подготовки - почти год, есть. Саша очень интересовалась исследованиями Ника по металловедению и склонялась к поступлению в МИСИС.
      Вот так и жила наша 'шведская семья' до самого лета, и горя не знала. И, может, так и не узнала бы, если бы не уже знакомая нам жительница городка Грязи (грязевка, грязевчанка, грязевоградка - не знаю, как правильно!) Сашина мама - Маня. Саша уже сдала вступительные экзамены в МИСИС и уже нашла себя в списках поступивших. С лёгким сердцем все трое - Саша, Вера и Ник поехали отдыхать в Расторгуево.
      А тут - звонок от Мани, Сашиной мамы, Вериной кузины - хочу, мол, проведать вас, да и на дочку свою посмотреть. Сказано-сделано. Быстренько поставили раскладушку для Саши в столовую, Ник и Вера постелили себе в спальне семейную постель, а Маню решили уложить в гостевой комнате, где обычно спала Вера. Всё, вроде, соблюдено!
      Вера встретила Маню на вокзале, привезла её на дачу, а там маму-Маню приветствовала дочка Саша, а также 'дальний родственник' - Ник. Маня высказала недовольство, что дочка её не встретила вместе с Верой, на что Саша потупила глазки и скромно сказала:
      - Виновата, маменька, больше не повторится!
      Маня выглядела достаточно хорошо для своих лет, но провинциально. Она зорко следила за Сашей и Ником, как они иногда начинали резвиться и, заигравшись, чуть перегибали палку. Тогда Маня строго смотрела на Веру и качала головой. Вера в ответ отмахивалась и шутила:
      - А шут с ними, я не ревнива!
       Но Маня этих шуток не воспринимала и хмурилась всё более. После возлияний за ужином, супруги уложили Маню в гостевой комнате, пожелали спокойной ночи и пошли в спальню. Убедившись, что Маня спит, то есть похрапывает, Вера тихо, как кошка, перебралась в спальню на раскладушку, а молодые тихо улеглись в 'царь-койку' в спальне, заперев двери. Договорились меж собой, что если и делать что-то, то делать тихо-тихо! Да и вообще быть 'тише травы и ниже воды'.
      Это я не ошибся - правильно и исходно эта поговорка так и произносилась, потом уже её исказили до невозможности. Как это - 'ниже травы', травы, знаете, какой высоты бывают? Бамбук - это тоже трава, а с небоскрёб ростом. Да и наши русские травы выше человеческого роста бывают! А далее - 'тише воды'. Да реки, водопады всякие, водовороты, стремнины, моря с их волнами - что, они тихие, что ли? Бог с вами! А вот вода самые низкие места и выбирает. Поэтому 'тише травы и ниже воды', и никак иначе!
      Но всё дело не в том, что тише, а что ниже, а в том, что хитрая Маня в середине ночи, заподозрив что-то, начала совершать инспекционный осмотр квартиры - кто где и с кем спит. Ткнулась Маня в спальню - она заперта. Пошла бродить дальше и набрела на раскладушку в столовой. Только возрадовалось материнское сердце - Сашу, мол, в столовой уложили, а сами исполняют свой секс в спальне! Ан, нет - на раскладушке раскинулось роскошное тело её кузины Веры.
      Маня чуть не заголосила - беда, беда неслыханная! Но, вскочившая с раскладушки Вера, заткнула ей рот.
      - Ты чего бродишь по комнатам, деревня! - зашипела Вера на кузину, - чего шаришь по койкам! Давно такими делами занимаешься? Давай спокойно поговорим!
      Но Маня спокойно говорить не желала, а только причитала, хлопая себя ладонями по коленкам:
      - Беда, беда неслыханная, грех содомический!
      Вера тихо вывела Маню из дома и повела в баню. Шёл третий час ночи, молодые вряд ли проснутся, а там можно будет наплести им с три короба.
      - Заткнись ты со своей бедой! - уже грубо приказала ей Вера, - ну, развожусь я с Ником, а Саша влюбилась в него, да и он в неё - тоже. Чем плохая пара будет? И дети будут у них, не то, что у меня! - пыталась успокоить Маню Вера.
      - Беда, отец он ей, Сашке моей, Колька твой! Был грех у нас тогда, когда ты с ним к нам в Грязи приезжала. Всего раз был грех, но от него и родилась Сашка, а не от Васи. Я всё просчитала - гляди! Пятнадцатого июля у меня закончились месячные, тут мы с Васей и поссорились, ревновать он начал. Не жили мы с ним, а первого августа утром уехал он в Тамбов. Ну, я к вам в пансионат помчалась, а там Николай один, ты в Грязи к нам уехала. Выпили мы бутылочку и согрешили, очень уж я его тогда любила!
      Маня заплакала, всхлипывая и сморкаясь.
      - Ах, сучка, да вот какая ты праведница - мужу моему дала! - но Вера понимала, что сейчас главное не это.
      - А потом настаёт середина августа - нет месячных, конец августа - нет их, - продолжает Маня, - тут только и приезжает Вася, предлагает пожениться. Я ещё выждала, нет ничего, только тошнота иногда подступать стала и на солёненькое потянуло. А тут и с Васей начала жить, как с мужем, а что делать? Позориться на все Грязи, что ли? Гнать его, а потом аборт делать или рожать? Решила уж родить, будто от Васи, а на самом деле - от Николая. А теперь он, сам того не ведая, со своей дочкой живёт! - Маня чуть не заголосила.
      - Нужно генетическое подтверждение, а так - бабка надвое сказала. Я добываю материал у Ника, а ты, старая, молчи в платочек и вида не подавай! Изолировать Сашу от Ника надо немедленно, взять у неё материал - это уже моё дело, и протестировать. В Институте Генетики есть знакомый, авось поможет! А теперь - марш в гостевую, и вида не подавай! - приказала Вера, - не выходи, спи, как мёртвая, пока молодые не встанут. Поняла, деревня?
      Рано утром Вера поскреблась в спальню и отворила её своим ключом. Прилегла с только продравшими глаза молодыми и не слышавшими ничего, и начала впарывать им легенду.
      - Манька, чертовка, стала подозревать вас в сексе. А для неё это - целая трагедия. Думаю сделать так, и вы помогите мне. Саша тихо переходит в столовую и ложится на раскладушку. Я остаюсь здесь и лежу с Ником - жена я ему, в конце концов, или нет? Делаем вид, что трахаемся, причём так громко, что будим Маню. Она встаёт, видит Сашу в столовой, а нас в спальне, и успокаивается. Только ребята, прошу вас, позвольте мне с Сашей увезти Маню обратно в Грязи, а то как бы у нас здесь грязи не развелось!
       Перепуганные грешники сделали всё, как велела Вера. Ник с перепугу, так любовно отделал жену, что чуть её до оргазма не довёл. Хотя и не довёл, но Вера вопила во всю. Себя-то, конечно, довёл, чего хитрая Вера и добивалась. Она, громко зевая, встала с постели и поплелась в ванную, пнув по дороге дверь гостевой комнаты, якобы разбудив вовсе не спящую Маню. Однако, оказавшись в ванной, Вера сосредоточилась, движения её стали точны и быстры. Она достала резиновый баллончик-спринцовку, которая имеется почти у любой женщины, и заведя её длинный носик себе во влагалище, набрала сколько могла спермы Ника. Закупорив её герметично в маленьком пузырьке, Вера спрятала его в свою сумочку.
      Тем временем Маня не скрывая подавленного состояния, обходила комнаты. Из столовой ей навстречу вышла заспанная Саша, которую Маня, заплакав, обняла.
      - Что маманя, хоронить меня собралась? - удивилась Саша.
      Из спальни вышел, потягиваясь Ник и пожелал доброго утра Мане и Саше. Простодушная Маня даже не ответила ему, чему Ник был немало удивлён. За завтраком Вера неловко ткнула острым хлебным ножом в руку Саше, и увидев кровь, с криком и извинениями бросилась промокать её ватным тампоном, как бы случайно оказавшимся в руках Веры. Потом только она залила ранку перекисью водорода и залепила её бактерицидным пластырем. А тампон с Сашиной кровью незаметно положила себе в сумочку, завернув в полиэтиленовую плёнку.
      После завтрака Вера посадила Маню и Сашу в свой автомобиль и направилась в Грязи. Ник и Саша, страстно целовались прощаясь на несколько дней, конечно же, не на глазах у 'злой' Мани. Ник спрятался в недрах квартиры, чтобы не попасться на глаза Мане и вдруг не поцеловаться с ней на прощание. Забыл, гад, как жарко целовал он Маню и она его, первого августа 1980 года в пригородном лесу, забыл, как спешно грешили они в койке, пользуясь отсутствием Веры? Нет, не забыл, но старался гнать от себя эти воспоминания. Нет, особенно противны они ему не были, но от них веяло какой-то страшной опасностью, о которой Ник и думать не хотел.
      По дороге в Грязи, Вера заехала на Ленинский проспект и остановилась в районе универмага 'Москва'. Высадив Маню и Сашу, она посоветовала им пройтись по магазину или посидеть в кафе внизу, а она, дескать, заедет по делам и быстро вернётся.
      Вера свернула на улицу Губкина и остановилась у входа в Институт Генетики. На неё был заказан пропуск и она быстро поднялась в нужную ей лабораторию. Там уже был знакомый Веры - сотрудник института, посвящённый ею в курс дела по телефону.
      Вера оставила своему знакомому специалисту пузырёк со спермой Ника и тампон с кровью Саши. Знакомый одобрительно кивал и даже посоветовал Вере поработать криминалисткой.
      - Денег не жалей, лишь бы результат был... Вера запнулась, не зная какой термин употребить. Правильный! - быстро нашлась она.
      - А может, 'сделаем' отрицательный? - доверительно спросил её знакомый, - сколько проблем будет сразу решено!
      Вера на несколько секунд задумалась - очень уж велик был соблазн вернуть всё в свою колею, а Маню объявить дурой малограмотной и, к тому же, мнительной. А потом хитро улыбнувшись, она сказала знакомому специалисту: 'Делай правильный, но и отрицательный тоже! Там разберёмся!'.
      
       9. Семь бед - один ответ
      
      В Грязях всё шло своим чередом. Тётя Дуня ещё больше постарела и болела сердцем, правда, дальше валидола в лекарствах не пошла - дорогие они, черти, стали! Каждый раз после Москвы Грязи казались Вере всё меньше и провинциальнее, несмотря на вывески: 'Бутик', 'Vip Салон', 'Игровой зал', 'Супермаркет' и т.д. Маня же пребывала в грустном настроении и даже неожиданно сказала Саше:
       - А осталась бы, дочка, ты у нас - посмотри, как здесь хорошо!
      Отчего Саша отшатнулась от неё, как от умалишённой. А через несколько дней, вечером Вера позвонила Нику в Расторгуево и сказала, что они хорошо отдыхают, и она будет, через два-три дня. Приедет она прямо на Чистые Пруды, позвонив, конечно, перед этим опять.
       Хитрая бестия Вера! Она усыпила бдительность Ника, зная, что он будет спокойно жить на даче со своей курякой-Валькой.
      - И что он в ней нашёл - доктор наук, интеллигент! - всё возмутилось в Вере, - и это-то после Саши! Вот так и Маню трахнул не глядя, а мог бы ещё чёрт знает кого, и это в медовый-то месяц! Кобель чёртов!
      Утром часов в семь Вера подъехала к расторгуевской даче, остановилась подальше от окна и тихо направилась в дом. Своим ключом она отворила дверь дома, а затем прошла в спальню. Прежде всего ей бросился в нос запах дешёвых сигарет, перемешанный с запахом прокисшего пива. А только потом она увидела на их семейном ложе, голого мужа лежащего, чуть ли не поперёк такой же голой и пьяной Вальки. Вера нацелила на них подготовленную телекамеру и сняла неплохой сюжет, прежде чем Ник осознал, что приехала жена.
      - Верка, сучка, что же ты делаешь? Для кого снимаешь, спрашиваю? Ты что, охренела, что ли? - захрипел ещё не пришедший в себя Ник.
      - Накинь что-нибудь на себя, Ник, важный разговор есть, - серьёзно сказала Вера. - А снимала я не во вред тебе, а на пользу. Сейчас расскажу всё, только выйдем отсюда! Привет Валька, сучка торговая, комнату бы проветрила, а то как бы выкидыш не случился, если часом, беременна!
      Взволнованный Ник вышел в столовую и приготовился слушать жену.
       - Ты сядь, а то упадёшь! - предупредила Вера, - новость-то сногсшибательная!
      - Что с Сашей? Она жива? Что с ней? - Ник затряс Веру.
      - Успокойся, жива твоя дочь Саша, только что делать-то будем? - напрямую рубанула Вера.
      - Какая дочь, моя Саша - неужели? Да врёт всё Манька! - забубнил огорошенный Ник.
      - Во-первых не врёт, вот документы из Института Генетики. Сперму-то, чай я у тебя не ради удовольствия брала анадысь поутру. И руку Саше проколола не просто так - генетический материал готовила. Всё - ты и Саша - отец и дочь! Стопроцентно! Что делать-то будем? - зло вопрошала Вера, пристально глядя прямо в глаза Нику.
      До Ника стал доходить весь ужас Вериных слов: всё пропало, он лишился Саши, навсегда! Он не сможет стать её мужем, у них никогда не будет детей, более того, они не смогут быть в половой близости! Всё это убивало Ника. Он встал на колени перед Верой, положил голову на её бёдра и заплакал, тоскливо скуля, как пёс, потерявший своего хозяина.
      Услышав плач в комнату украдкой заглянула Валька, но поражённая этим зрелищем, тотчас же закрыла дверь. Через несколько минут, хлопнула входная дверь, это Валька ушла от греха подальше.
      Вера плакала тоже. Все их планы рушились, но у Ника рушилась любовь. Только сейчас он действительно осознал, что больше не сможет быть с Сашей. Это, конечно, хорошо, что она его дочь, такая славная девушка, но без неё, как без любимой женщины, он жить больше не сможет.
      - А если с презервативом! - мелькнула шальная мысль у Ника, но он тут же отогнал её. Трахаться с родной дочерью, да ещё с презервативом! И как такое в голову могло прийти! Умная голова стала отказывать Нику.
      - А Саша знает? - только и спросил он.
      - Нет, и не знаю говорить ли ей? - Вера как будто советовалась с Ником, - скажешь - шок какой будет для девушки - она же любит тебя, как женщина. Не скажешь - захочет продолжать жить с тобой и даже детей иметь от тебя! Дурдом какой-то получается. Всё равно, рано или поздно узнает, Манька скажет, ты сам по пьяни проговоришься! Как поступать - не знаю! Поэтому и сюжет сняла, чтобы Сашку от тебя отвадить - изменил, мол, кобель, и нечего с ним якшаться! Все хороши, а Манька-сучка, в особенности! Тайно с моим мужем трахалась, родила от него дочь и столько лет молчала! Не сказала даже отцу родному! Нет, это просто провинциальный маразм. Убила бы её - в сердцах призналась Вера. - А если бы вдруг, умерла бы она раньше, то отец так и жил бы с дочерью, ничего не ведая, детишек-уродцев наделали бы. Как в глубинке, в деревнях, по-пьянке отец с дочерью живёт, а сын с матерью. Рождаются дети - дебилы, кто кому и кем приходится, сам чёрт не разберёт!
      Инбридинг это называется, или инцухт - по-немецки. Дети инбридинга - это только для собак и свиней хорошо, а для людей это - грех, грех содомический! Нельзя жить с таким грехом! - заключила Вера. - Так вот Ник, - ты мужик, ты соблазнил Сашу, так сам и разбирайся! Нечего меня мучить - я ничего не знала! Я только хорошего для вас хотела, вот и вляпалась сама в грех! - сетовала Вера.
      - А может мне повеситься или застрелиться? - вдруг подняв голову спросил Ник. - Тогда всё уладится?
      Вера махнула рукой.
      - Да это ещё больший грех, а то ещё придёт мысль Сашу убить, да и меня - сводницу, ну и Маню-сучку, с моим мужем спавшую и скрывавшую всё от меня! Так и весь народ перебьём, надо искать другой выход! - мучилась Вера.
      - Ладно, Саше скажу, что ты изменил ей, сюжет покажу - может, разлюбит тебя. А ты - кобель, найдёшь себе другую! Да, позволь, - спохватилась Вера, - у тебя же гада, законная жена есть!
      - Которая, изменяет мне с лесбиянкой Викой! - испортил ей кайф Ник, - все мы в дерьме!
      - Всё, решено, заключила Вера, как решила, так и сделаю. А ты сиди у себя в Расторгуево и на Чистые Пруды - ни ногой! Они - Чистые, а ты грязненький для них, тебе в самый раз в Грязи, - грустно скаламбурила Вера и ушла.
      Ник зашёл в спальню, нашёл недопитую бутылку Валькиной водки - сам он пил только вино - и выпил её из горла. Ничего, никакого эффекта. Оделся и бегом к Вальке в магазин. Она уже была там и бодро шныряла за прилавком.
      - Ты что там со своей Веркой, оба охренели, что ли? - вытаращила на него глаза Валька, - мухоморов объелись, что ли?
      - Валечка, киска моя, можешь ли ты бросить работу и пойти ко мне. Пару, бутылок возьми с собой, я всё компенсирую с гаком! - грустно пообещал Ник.
      Ошарашенная Валька договорилась с подругой, и вскоре с авоськой быстрым шагом направилась к даче Ника!
      А у Веры же с Сашей всё вышло иначе. Всю дорогу домой Саша спрашивала о Нике, почему его мобильный не отвечает, где он вообще - на даче или дома. Пришлось Вере ещё в машине рассказать, как она уличила его в измене им обеим, и даже показать клип. Саша была в шоке.
      - Это ложь, ложь, это подстава, быть этого не может! - кричала в истерике бедная девушка!
      - А почему же он свой мобильник отключает, когда видит твоё имя на дисплее? - парировала её Вера. Надо привыкать нам с тобой жить без Ника. - Он предал нас и нет ему хода в нашу квартиру на Чистых Прудах!
      На это Саша ответила длительной истерикой с криками, что она не верит этому, и что ей надо срочно видеться с Ником.
      - Ладно, - жёстко ответила Вера и повернула на Расторгуево. Тихо, тихо как в прошлый раз подъехали к даче. Было около девяти вечера, но ещё светло. Вера аккуратно отворила входную дверь, а дверь в спальню и так была открыта. Два голых, похожих на трупы, человека лежали поверх одеяла на широкой семейной кровати, на которой совсем недавно лежала и забавлялась в любви и согласии наша троица. Услышав, что кто-то входит, один из 'трупов' - женский, по-видимому, поднял голову и хрипло спросил:
      - Верка, сучка недоделанная, ты дашь нам отдохнуть, наконец, мать твою...
      Другой 'труп' только пошевелился и захрипел что-то, но Саша, внутренне похолодев, узнала в этом 'трупе' своего любимого, благородного и интеллигентного культуриста Ника.
      Не помня себя от возмущения Саша выскочила из этого вертепа, совсем недавно бывшего уютной, полной любви и неги, дачей, и бросилась к машине.
      - Вера, давай поедем в Грязи, я здесь не могу, это ужас, я ничего не понимаю! - рыдала она.
      - Нет Саша, ты должна знать, что мужики - они все такие, кобели и сволочи, и Ник - не исключение. Ты о себе должна подумать, ты студентка московского вуза, красивая, молодая, умная, ты живёшь в центре Москвы и квартира эта скоро будет твоей, я уже решила это. Не выгонишь же ты меня оттуда! Ник не имеет на неё прав - он хозяин расторгуевской дачи. Я отгорожу тебя от всех трудностей, я буду любить тебя сильнее Ника, поверь мне! Не уезжай никуда, я жить не смогу без тебя! Будет всё хорошо - у тебя будет счастливая жизнь, на зависть всем! Это я твоя 'мама Вера', обещаю тебе!
      Саша и Вера прямо в машине, рыдая обе, целовались, признаваясь друг другу в любви. Индийский или бразильский сериал, да и только! Вот, богатые, а тоже плачут - так им, гадам, и надо - с жиру бесятся, а тут на водку не хватает! - подумает, наверно, читатель-обыватель, и может быть в данном случае он будет прав.
      Саша вскоре стала ходить на занятия в МИСИС, старательно избегая случайной встречи с Ником. Но, во-первых, Ник бывал на кафедре не так уж часто - все текущие дела исполнял его заместитель Волков, а во-вторых, он занятий на первых курсах не вёл, всё больше спецкурсы и руководство дипломниками.
      Исчезновение с любовного горизонта Саши подхлестнуло сексуальную активность Ника и он стал уделять больше внимания молоденькой секретарше Лике. А та и рада - сам заведующий, молодой профессор её выбрал. Вот бы ещё от жены старой отбить и на себе женить! Но для этого надо основательно понравиться ему.
      Встречаться с Ликой в Расторгуево стало всё труднее и труднее. Валька могла в любой момент заявиться, да и ночевала она практически всегда у Ника. Нужна мужику в трудные моменты бесхитростная любовь такой женщины как Валька - доброй, пьющей и просто й! Жаль только, что и курящей!
      Ник подумывал снять где-нибудь квартиру для интимных встреч, но это становилось всё труднее и дороже. Сама же Лика жила с матерью. Она-то приглашала Ника к себе, познакомить с мамой хотела, чтобы побыстрее отношения стали более семейными. Но Ник не решался - и его можно было понять. Любить-то он продолжал Сашу и Веру, но доступа к ним у него не было, особенно к Саше - это табу!
      На кафедре Ника тоже случилась беда - совершенно неожиданно, прямо на теннисном корте умер его друг и заместитель доцент Волков Юрий Александрович. Помимо того, что Ник потерял друга, он потерял и зама по кафедре, который выполнял всю текущую работу - распределял нагрузку, составлял расписание, решал кафедральные финансовые вопросы. Ни один из сотрудников Ника не сумел бы выполнить этой работы, и всё пришлось делать заведующему. Ник был на грани отказа от своей должности, но понимал, что ректорат не позволит сделать ему это - он единственный и ведущий науку доктор наук на кафедре, и занимать эту должность мог только он - по уставу. Работать на кафедре без Волкова стало намного труднее.
      Но беда не приходит одна. С Сашей, вернее, с ним без Саши и Веры - беда, Волков неожиданно умер - беда. А тут отослал как-то Ник Елену Ивановну на базу - узнать какие новые приборы прибыли, а сам шмыг с Ликой в комнату отдыха. Распили бутылочку шампанского и, по-быстрому, в койку, вернее, на диван. А тут в замке поворачивается ключ, дверь отворяется и в комнату отдыха со злорадной улыбкой входит важная Елена Ивановна, а с ней - декан и начальница отдела кадров.
      - Вот, поглядите, как отдыхает заведующий кафедрой со своей секретаршей! А вокруг ведь студенты - дети! - и завелась Елена Ивановна, что она его предупреждала, и так далее.
      Ник вспылил.
      - Вон все отсюда, подонки! Пока я заведующий - я здесь хозяин! И ты, Лена - старая уродина, покоя мне не дававшая по сексуальной части, и ты - старый импотент (это-то декану!), и ты канцелярская крыса (это - кадровичке)! Нечего на мой половой член пялиться - свой надо иметь! Да я силой и властью затащил сюда эту молодую сотрудницу, которая сопротивлялась до последнего! Виноват я один. Подаю заявление об увольнении - штаны дадите надеть?
      - Да мы вас по статье! - начала было кадровичка, но Ник послал её по назначению, а остальных вытолкал силой. Дверь запер и допил шампанское - не оставлять же врагу.
      Дрожащей Лике объяснил, что он всё берёт на себя - он, как начальник заставил её подчиниться, она не виновата.
      Чтобы не позорить вуз, уволили Ника по собственному желанию. Так как на кафедре не осталось ведущего доктора наук, да и вообще народу - кот наплакал, кафедру снова присоединили к той, от которой она когда-то отпочковалась. А там заведующий лабораторией уже был, и Елена Ивановна осталась без места. Вот так обычно и бывает - наказаны все участники свары. Лика тоже уволилась от греха подальше и тут же поступила на другую кафедру. Секретари, особенно молодые и красивые, везде нужны!
      Ник где-то даже был рад этому. Без своего зама управлять кафедрой было для него немыслимо. К тому же катастрофически не хватало времени для работы на фирме, откуда шли основные доходы. С Ликой, конечно, пришлось попрощаться, но ведь и с Еленой Ивановной тоже. Оставалась безотказная Валька, да ведь и с Верой их никто не разводил.
      Вот только мысль о Саше мучила его и терзала раненое сердце. Выхода не было. Саша ничего об его отцовстве не знала, можно было бы примириться с этим и снова начать жить как раньше. Детей только не иметь - дети инбридинга, если не в первом, то во втором поколении - ущербны. Ужас! Вера скрыла бы конечно всё, Маню никто слушать бы не стал - у неё был муж, отец Саши, и их с Ником одиночный половой акт никем не фиксировался. Но с совестью как быть, с 'категорическим императивом' Канта, с заповедями Божьими? Но он же - Ник - атеист! Нет никаких заповедей, нет категорического императива, нет Страшного Суда - делай что хочешь, живи с дочерью, с матерью, сам с собой - ответа держать не надо ни перед кем. Так, что ли?
      Ник задумался. А атеист ли он? Надо будет с Нурбеем, со 'старым развратником' поговорить, может он что-нибудь подскажет. У него на всё есть ответ, будет, наверное, ответ и на это.
      Воистину, права народная мудрость. Что беда не приходит одна. Сколько их уже свалилось на Ника, но его ждала ещё одна. Ника срочно вызвали на фирму. Генеральный был в ярости - Китай стал массово производить и продавать материал 'якобит', конечно же под другим брендом. По патентной заявке Ника, которая не так давно была опубликована, Китайские специалисты легко поняли технологию термообработки нитинола для превращения его в 'Якобит' и стали производить его. Какие там патенты, лицензии, арбитражные суды, и другая муть. Попробуй, докажи, что материал производился китайцами, именно по запатентованной технологии! Предупреждал я Ника, но он не внял мне. А теперь - найди управу на пиратов! Вот и закидали китайцы всех желающих заготовками из 'якобита'. Более того, они стали производить уже готовые волновые передачи с гибким колесом из 'якобита'.
      А ведь все склады на фирме, с которой сотрудничал Ник, были завалены уже никому не нужными заготовками - китайские были намного, если ни в несколько раз, дешевле!
      Состоялся крупный разговор между генеральным и Ником. В результате Нику не заплатили за последнюю партию заготовок, и расторгли контракт с ним. Теперь Ник лишился всех своих заработков - и на кафедре, и на фирме. Оставалось только снова хитрить по патентным делам, но свято место пусто не бывает. Все места патентных 'хитрецов' заняли узкие специалисты в этих областях. Патентов же на псевдоупругие материалы - кот наплакал, да и почти они все они принадлежали Нику. Что ж, на их 'обходе' много не заработаешь, китайцы производят эти материалы без всякого 'обхода'.
      Оставалось просить у Веры часть денег, которые он в своё время положил ей на счёт. Но звонить Вере по этому поводу он не решился. Он даже не знал, что с Сашей, учится ли она, какие у неё отношения с Верой. Почему не звонят они, хотя бы хоть Вера? Ведь прошли уже месяцы, а от них ни слуху, ни духу.
      Какое-то время Ник находился 'на содержании' у Вальки, она и кормила и поила его, да и жила с ним на даче. Что-то надо было делать и Ник отправился в город Видное, что рядом с Расторгуево, устраиваться в школу учителем. Те обалдели - доктор наук, профессор, и идёт к ним учителем физики, которого в школе уже несколько лет не было. Зарплата, конечно, мизерная, но Нику с Валькой, учитывая её приработок в магазине, хватит. Валька жила вместе с уже взрослой дочерью, которая тоже работала в магазине. Так что мама безбоязненно оставляла дочь одну в квартире, когда жила у Ника. Ник похудел, забросил все тренировки, пил вечерами, но не очень сильно, много думал. Он мне признавался, что думает о Боге, и о том, что с Ним связано - законом, нравственностью, грехом. Перечитал Новый Завет, стал осваивать Ветхий. Позвонил мне, ничего, гад, не сказал, что с обеих работ выгнали, иначе пришлось бы признать, что я был во всём прав. Сказал, что зайдёт как-нибудь поговорить на философские темы.
      Что же происходило тем временем в квартире на Чистых Прудах? Саша училась, старалась всё время и все силы отдавать учёбе, на товарищей-студентов внимания не обращала, зная, какие все мужчины сволочи. С 'мамой Верой' у неё были самые нежные отношения. Саша поверила, что Вера - единственный человек, которому она может полностью доверять, который беззаветно любит её, в том числе немножко сексуально.
      - А что, - рассуждала Саша, - многие родители буквально зацеловывают своих малолетних детей, причём не только в губы, что тоже сексуально, но и в попку, гениталии, ножки, пяточки... Совсем как это делал Ник со мной на первой встрече. Теперь роль Ника, правда далеко не полностью, выполняет Вера, и видно, как она искренне, с душой это делает. Так зачем же препятствовать этому, если это сближает их, если это приятно Вере, да и сама Саша так привыкла к этому, что и заснуть без этого не может.
      Саша, как хозяйка спала на широкой постели в спальне, а Вера, полежав с ней и обласкав её, как свою любимую дочку или подругу на ночь уходила затем в гостевую комнату.
      Всё реже и реже встречалась Вера с Викой. Вика чувствовала окончание их любви, нет-нет, да и всплакнёт при встрече и расставании. Вера рассказывала о том, что как она живёт с Сашей, а Вика - опытный психолог, поясняла подруге, что она, как пассивная лесбиянка, является практически обыкновенной женщиной, склонной к сексуальным отклонениям и сюрпризам. Вот она и перешла от пассивного типа в отношении Вики, к умеренно-активному типу в отношении Саши. А сама Вика, являясь, по существу, мужчиной, уже ничего с собой сделать не может, разве только операцию по перемене пола. Которую, кстати, она делать вовсе не собиралась, осознавая все её пагубные последствия. Жаль, конечно, расставаться с Верой, с ней было очень хорошо, и Вика уже решила, что она остается одной на всю жизнь.
      Вера, конечно же, рассказала подруге о том, что Саша оказалась биологической дочерью Ника, причём он знает об этом, а она нет. Рассказала и о том, как Вера его опозорила и унизила в глазах Саши, чтобы она не попыталась с ней встретиться и снова вступить в половой контакт.
      Под конец Вера поцеловала Вику и попросила прощения за 'предательство'. Сказала правда, что если Вика не возражает, то они могли бы встречаться, почти как раньше, только пореже. Вика на всё ответила: 'да, дорогая!' и поцеловала её.
      - Возвращайся, дорогая, я всегда буду ждать тебя! - грустно добавила она.
      И ещё Вера сделала, с её точки зрения, благородный поступок по отношению к Саше, который должен был реально доказать Верину любовь. Она оформила дарственную на свою роскошную квартиру на имя Саши, правда, оставаясь прописанной там. Саша была в приятном шоке от такого подарка - это же миллионы долларов, да и гарантированное элитное жильё в Москве. Саша готова была отплачивать Вере самой сексуальной любовью за такой подарок, да и делала это с желанием. Конечно же, мужчины немного кобели и сволочи, но и все женщины (в ответ на это!) немножко проститутки!
      Но, несмотря на всё, Ник не выходил у неё из головы. Она не понимала, что с ним случилось - этой непонятной измены, этого беспробудного пьянства, странной отчуждённости и нежелания, не то, чтоб увидеться, но и даже поговорить. Дело том, что когда Саша пыталась позвонить Нику по мобильнику, то его телефон отключался. Боясь звонить по Расторгуевскому телефону, чтобы не нарваться на незнакомую пьяную тётку, Саша решила позвонить на кафедру, где Ник был заведующим. А там ответили, что профессор Якоби больше в институте не работает. Это ошарашило Сашу, она-то считала, что завкафедрой - это почти навечно. А тут - вообще покинул родной вуз. Позвонила на фирму (иногда ей приходилось это делать, и она знала телефон генерального), а там её послали подальше. Почему такие перемены? Тогда Саша решилась и позвонила в Расторгуево на дачу в воскресенье утром. Волновалась Саша не на шутку, особенно, когда услышала голос Ника, уже не такой бодрый и весёлый, начальственный, что ли, а голос усталого постаревшего человека.
      - Ник, дорогой мой, что случилось, я ведь звонила и в МИСИС и на фирму, всё знаю. Почему ты избегаешь нас - меня и Веру? Подумаешь, застали тебя с бабой, с кем не бывает, мужик же ты. Давай встретимся, я не могу пережить этого разрыва отношений!
      Ник помолчал, а потом попросил Сашу подъехать к нему в Расторгуево, хотя бы сегодня - день-то выходной. Сказал, что сам приехать к ним не может - не уверен в реакции Веры. Просил не сообщать Вере, куда едет. - Не бойся, - грустно пошутил под конец Ник, - тётки пьяной не будет!
      Саша наскоро собралась, подробно сообщила Вере, что едет к подруге, которая просила помочь по учёбе. На просьбу Веры дать телефон подруги, ответила, что не в праве давать чужие телефоны, а мобильный Саши ей хорошо известен.
      - Не бойся, мама, если я найду себе 'бой-френда', то тебе обязательно сообщу. Но пока мой самый любимый 'бой-френд' - это ты, и это надолго!
      Саша чмокнула 'бой-френда' в губки и помчалась в Расторгуево. Встреча с Ником Саше показалась странноватой. Вместо крепких объятий со страстными поцелуями - лёгкое пожатие за плечи и тройной русский поцелуй.
      - Изменил, точно! - решила Саша, - иначе бы по-другому целовал. И решила упрямая Саша всё-таки вернуть Ника себе, любовь-то к нему не прошла с его изменой, лишь затаилась.
      - Что ж, ты Ник, не предложишь выпить за встречу, сколько не виделись, паразит ты после этого! - наступала на него Саша, - и не позвонит и знать о себе не даёт! Что у тебя с кафедрой и с фирмой? Может ты чокнулся малость, что ты творишь? Нас с мамой как врагов избегаешь?
      - Какой мамой? - испуганно перебил Ник, - Маней, что ли?
      - Верой, мамой Верой! - пояснила Саша, - мне она ближе матери родной - любит, холит, квартиру свою, вот подарила...
      - Свою шикарную квартиру на Чистых Прудах - изумлённо переспросил Ник, - вот какая у нас Вера - святая. А я-то, скотина...
      Ник поставил на стол бутылку водки, два стакана, достал и порезал на толстые ломти колбасу.
      - Водку будешь? - на всякий случай спросил он, - больше ничего нет, бедным я стал, всё твоей маме Вере передал.
      Саша разлила водку по стаканам, чокнулись.
      - За любовь! - провозгласила Саша их обычный тост.
      Ник задумался на мгновение, но подтвердил: 'За любовь!' - и выпил.
      Саша налила Нику полный стакан, а себе четвертушку - молодая девушка, всё-таки.
      Выпили ещё, Ника немного развезло. Саша вспорхнула со своего стула и пересела на диван рядом с Ником. Взяла его голову за виски, придвинула к себе и чувственно поцеловала в губы. Ник не сопротивлялся, но какая-то странная вялость чувствовалась в нём. Саша провела рукой по груди Ника, потом ниже, ещё ниже. Ник закрыл глаза и Саша почувствовала знакомый мощный пуансон. Она повалила Ника на себя и ловко завела пуансон себе в матрицу. Ник не сопротивлялся, но и не очень помогал ей.
      - Если бы он стал импотентом, то не наступила бы такая эрекция. Может он любит другую? Так отобьём назад, - твёрдо решила Саша.
      Ник странно застонал и сделал несколько отрывистых движений - фрикций. В этих движениях была какая-то странная, смертельная страсть. Было заметно, что эти движения приносят ему и огромное счастье и ещё большую боль. Наконец, он решился, и со смертельным стоном вынул свой пуансон и спешно спрятал его в брюки.
      - Не могу, не имею права! - навзрыд заплакал он, - ты же моя дочь, родная дочь, что тебе Маня с Верой не сказали разве?
      - Что-о! - вытаращила на Ника глаза Саша, - ты - мой отец? У меня же отец - Василий Мелехов!
      - Да нет, всё недавно обнаружилось! - стал рассказывать Ник, - Маня заподозрила нас в сексе и призналась Вере, что ты - моя дочь. Да, был у меня секс с Маней, но только разок, не смогли удержаться. Чёрт попутал. А Васьки тогда в Грязях не было, он жил в Тамбове. Маня просчитала, вроде ты - моя дочь. Вера, конечно, не поверила, тайно взяла генетический материал - у меня сперму, а у тебя кровь - помнишь, она тебя ножом уколола. И в Институт Генетики, к своему знакомому. Сто процентов - я отец тебе! Вот после этого всё и пошло - и телесюжеты в койке, и 'опускание' меня, тогда я запил и загулял с горя. И тут же пошло и пошло - выгнали с работы, с одной и с другой, и всё остальное. И как бы я тебе звонил: 'Здравствуй, доченька?', фальшивее моего положения не бывает, а тебя я люблю и хочу безумно, да нельзя - мораль человеческая не позволяет. Инбридинг - кровосмешение, не допускается нравственными принципами современного человечества. 'Категорический императив' Канта! Что делать, что делать? Вешаться, а что изменится? Сколько грешили мы, ничего не подозревая даже! Виноваты ли мы во всём или нет - кто скажет?
      Саша, побледнев, выслушивала Ника. Из всех чувств, её больше всего обуревала жалость к Нику, как оказалось, своему отцу. Подумаешь - инбридинг! Да пошли они все на фиг, святоши липовые! Канты недоделанные! Что они понимают в жизни? Что может быть сильнее любви, желания близости, секса! Инбридинга испугались, понимаете! Мы же детей делать не собираемся, и мы были близки до того, как узнали обо всём. Эдип-царь, со своей мамашей жил, и что? А сколько отцов живут с дочерьми, даже зная это? А если не знали про своё родство, что - это тоже грех? Да пошли они все подальше!
      Саша обняла Ника за шею, повалила снова на себя и приказала великими словами, словами мудрости и вечности:
      - Делай, что должно, и будь, что будет! Не трусь - я всё сделаю, чтобы инбридинга не было!
      Ник со слезами, то ли радости, то ли раскаяния, то ли прощения, трудно сказать чего, одичавшим от голода зверем накинулся на Сашу. Он не скрывал уже ни стоны, ни просто криков дикого зверя, да и Саша тоже. Оргазм наступил у них одновременно и был длительным, как никогда. Им стало казаться даже, что он никогда не закончится. Но всё имеет свой конец, и даже самый лучший оргазм в их жизни, которому может позавидовать каждый, тоже закончился.
      Саша, весёлая и радостная, вынула из сумочки таблетку. Показала Нику и проглотила её.
      - Вот, до сих пор носила в сумочке эти таблетки, всё надеялась на встречу с тобой! Не думай - никого у меня не было! Из мужиков, конечно, кроме жены твоей - мамы Веры. Ну, баловались понемножку, трудно нам - бабам, без тебя! - призналась Саша.
      - А теперь вставай, приводи себя в порядок и марш - домой, теперь уж на мои Чистые Пруды!
      Был конец апреля, весна была в разгаре - время любви и любовных утех! Саша позвонила на Чистые Пруды и предупредила Веру, что едет домой и едет не одна!
      Ник дрожал от страха, подходя к дверям - что хозяйка-то скажет? Саша смело позвонила в дверь, она не стала открывать её своим ключом, чтобы встретиться лицом к лицу с Верой. А Ника ещё раз предупредила, что хозяйка-то квартиры - она, и водит кого хочет!
      Вера открыла дверь - она одновременно улыбалась и качала головой. Саша бросилась к ней на шею и покрыла её лицо поцелуями.
      - А теперь целуйся со своим мужем, которого ты так обидела. Ты не знаешь ничего - Ник потерял обе работы, он нищ, а все его деньги у тебя на счетах. Разве он требовал у тебя что-нибудь? Ты попросила его не звонить и не встречаться со мной - разве он нарушил уговор, хотя умирал от любви ко мне, да и к тебе тоже! И что мы, из-за каких-то религиозных предрассудков станем врагами, потеряем друг друга? Я решила - никогда, и я беру на себя всю ответственность за это! Я - не какая-нибудь тёмная баба из церковной подворотни. Благодаря тебе, мама Вера, я - теперь хозяйка этой квартиры и приглашаю жить здесь твоего мужа и моего любимого мужчину - самого близкого нам человека. Итак - целуйтесь - доброта и прощение превыше всего, а ещё выше - любовь!
      Ник обнял свою Веру, они некоторое время пристально смотрели друг другу в глаза, а потом страстно обнялись и обцеловали друг друга. Саша повела всех в холл, они сели за стол, за пустой стол без вина и закусок.
      - Верунчик, маменька, я тебя что-то не узнаю! Где вино, где твой шикарный передник, где радостная улыбка красавицы?
      Вино появилось тут же, но пока обошлись без передника Геллы. Выпили за конец кошмара, за любовь, за примат любви над всем остальным!
      - А теперь, мама Вера, выкладывай, что ты имеешь против нашей с Ником любви! Я жить не могу без Ника, что мне - вешаться, что ли? Тебя это устроит? А Ник без меня застрелится, он уже был готов на это. Ты была бы рада? Закомпостировала ты мне мозги со своим инбридингом! Да этим инбридингом вывели лучшие породы собак и других животных - наших братьев. Бабы всю жизнь рожают неизвестно от кого - документов раньше не было, что мог знать мужик о той, с кем, пардон, сношался, и от которой рождались дети? Да, какие-то врачи доказали, что инбридинг может отразиться на здоровье детей, особенно во втором поколении. А все европейские, да и не только европейские монархи, христиане, на ком женились - на своих ближайших родственницах, в том числе на сёстрах.
      Ну, может, не все на сёстрах, но на своих близких родственниках. Да все мы друг другу родственники, все происходим от одного человека - мужчины, назовём его Адамом. Представляете себе - все люди, на всех континентах, всех рас - происходят от одного мужчины - это научный факт многократно проверенный. Что ж, теперь, не продолжать человеческого рода? Если продолжить далее, то женщина хоть раз в жизни имевшая половой акт с неким мужчиной, например, негром, может родить ребёнка с его генами - даже через много лет после того, как выйдет замуж за белого. Это явление хорошо известно и называется телегонией. А этот негр случайно встретит смуглую девочку - дочь этого белого и женится на ней - что это преступление? Не верю я, во-первых, в то что я - родная дочь моего любимого мужчины Ника, я бы почувствовала это. Возможно произошла та же телегония. Во-вторых, маменька Веруня, а ну выдай нам справку о том, что мы не отец и дочь, ведь у тебя есть и такая, не хитри! Вот эту-то справочку мы и покажем маме Мане, чтобы успокоилась, да и не надо было ей лезть под мужа своей сестры, да ещё в медовый месяц! Ишь, разврат какой, ведь оба всё знали, и на тебе - в койку! Хотя бы любовь была, как у нас с Ником, а то - похоть собачья! Стыдно, папаша! - со смехом обратилась Саша к Нику. Да и мамаша - хороша, кем я должна вырасти от таких родителей - развратницей, скорее всего. Вот и решила я поступать по родственной традиции!
      - А теперь серьёзно, слушайте меня внимательно! - постучав по столу, тихо сказала Саша. Как я решила, так и будет, хватит жертв, ничем не обоснованных! Ты, дорогая моя мама Вера, решила разойтись с Ником, обещала мне это? Да, можешь не подтверждать, ты давно не жена ему, как я. Ты благословила меня на брак с Ником, которого я люблю как мужа, люблю больше жизни! Да, можешь не подтверждать. И я тоже иду вам всем навстречу. Мы с Ником будем иметь детей, - ша! - шикнула Саша на волнения в 'народе', - но хитрым способом. Ник родит ребёнка от суррогатной матери, похожей на меня - если, конечно, найдёте такую красавицу - и этот ребёнок будет и моим - по статусу жены. Я рожу ребёнка, подобрав в банке спермы отца, похожего на Ника - умного, красивого культуриста. Это будет мой биологический ребёнок, и Ника - по статусу мужа. Итак, как минимум, у нас будет двое детей - родных, не приёмных! Мама Вера живёт с нами, помогает ухаживать за детьми, да и в любви помогать будет нам с Ником, чего опыт-то терять, бесценный! Позволяю вам делать это и без меня, если захочется, я же не зверь какой-нибудь! А не захочется, и не надо - поспешила успокоить Саша Веру и Ника, замахавших, было, руками. - Тоже святоши собрались, особенно папенька Ник! Хорошо, мама Вера, возобнови свою любовь с Викой, она же осталась обиженной и несчастной без тебя - ей не так легко найти партнёра. Понимаю, - стала завершать своё научное сообщение Саша, - что останутся вопросы нравственные, идеологические, религиозные. Например, ничего не мешает нам с Ником заключить брак без развода с Верой, по мусульманскому, там или буддийскому, я знаю, обычаю. Этот вопрос оставим пока открытым. Но по государственному обычаю - а именно в ЗАГСе мной с Ником брак будет заключён. Хотя бы потому, чтобы он мог по праву жить в моей квартире! - Саша лукаво подмигнула Вере, но та только устало махнула рукой.
      - А с этими нравственными, религиозными, идеологическими и другими философскими вопросами, мы должны обратиться к другу и почти отцу Ника - Нурбею. Которого Ник незаслуженно называет 'старым развратником', хотя с этим у него покончено. С венчанием его на последней жене - Тамаре. Книги своего друга читать внимательно надо - я почти наизусть выучила его 'Любовную исповедь Тамароведа' и начала читать толстую 'Приватную жизнь профессора механики'. Нурбей - святой и очень мудрый человек, знаток Библии, нравственник и моралист! Он поможет нам найти Истину! Как мне хочется с ним познакомиться!
      - Прямо как Оракул Божественной Бутылки у Рабле. Всю свою мудрость и мораль он из бутылки и черпает! - попытался завистливо очернить меня мой друг и ученик Ник, но получил подзатыльник от правильной женщины Саши и успокоился.
      
      
       10.В гостях у старого развратника, сиречь 'жизнелюба'
      
      
      Я уже писал о том, что Ник собирался зайти ко мне с 'философской беседой' о Боге и других высоких материях. И наконец, на майские праздники Ник позвонил мне. Голос Ника был бодрый, весёлый и уважительный. Просился Ник ко мне в гости с двумя дамами - Верой и Сашей. Я обрадовался - с Верой я был знаком и она мне очень нравилась, а Сашу знал только по рассказу Ника о празднике потерянной невинности. Очень бы хотелось её увидеть! А с Ником мы уж целый год не встречались - такого раньше не было.
      Ник принёс трёхлитровый пакет испанского красного вина, моя любимая (последняя!) жена Тамара по-быстрому сварганила вегетарианскую закуску (чтобы не грешить!), и мы впятером сели за стол.
      - Не мало ли вина на пятерых,- заговорил я, и Тамара тут же принесла ещё один пакет итальянского. Мы пьём из пакетов - там фальсификации меньше, чем в бутылках, да и стоит подешевле!
      Ник начал с сообщения того, что он уволился из МИСИСа и с фирмы. Я аж открыл рот и спросил:
      - На что же ты живёшь?
       - Вера из былых запасов помогает, но уже и они кончаются! - невесело ответил Ник, - причину увольнения могу рассказать - ты, как всегда, оказался прав, китайцы стали выпускать 'якобит' без патента и завалили дешёвой продукцией всех наших клиентов! Об увольнение с вуза - тоже ты оказался прав, но об этом наедине, при дамах неудобно!
      Вера замахнулась на Ника, но Саша шутливо перехватила её руку.
      - Ты сама довела его до этого! - смеясь добавила она.
      Решение вопроса у меня уже было готово.
      - Так, по вузу могу сказать, что ты вполне можешь рассчитывать на МГИУ - это один из лучших наших технических университетов. Я сам, как ты знаешь, там работаю заведующим кафедрой. Молодого перспективного доктора, профессора мы всегда возьмём. У нас сильная кафедра материаловедения, и тебе там как раз самое место. Я хорошо знаю заведующего этой кафедрой - поговорю. И по науке, то есть по фирме, тоже есть хорошие новости.
      - Дамы, давайте поговорим о прекрасном! - и я вывел Ника с дамами в мой кабинет.
      - Вот новый материал, пока не доведённый до кондиции. Это - металл на основе дешёвой стали, хрома и ещё одной присадки, имеет твёрдость свыше 80 единиц по шкале Роквелла! Ни вольфрама, ни кобальта, ни ванадия - ничего дорогого. Вся хитрость в термообработке. Несколько хитростей и 80 единиц Роквелла! Это - подшипники, вариаторы, зубчатки, да всё, что хочешь. Миллиарды и миллиарды прибылей! Но материал требует доработки - он пока хрупок! Не мешало бы и связей с этими жуликами, ну фирмачами, которые торговать умеют. Масштаб чувствуете! Это вам не 'якобит', имеющий мизерное применение. Это - сверхтвердый материал на основе аморфных металлов, нужный везде! Чтобы Вере и Саше было понятно, расскажу попроще. Вот стекло - очень твёрдый материал, но ведь это - жидкость, только очень вязкая. Саша, ты знала об этом? - спросил я, и Саша утвердительно кивнула. Но, улыбаясь, она заметила:
      - Но ведь это на практике незаметно. Холодное стекло, хотя оно и название имеет такое 'текучее', ведь не течёт. Стёкла в окнах не стекают же вниз! - дидактически заметила Саша.
      - Неправда, неправда твоя! - вскричал я, - очень даже и текут стёкла. Возраст старинных храмов как определяют? Измеряют толщину стёкол в их окнах вверху и внизу - и оказывается, что внизу стёкла толще. Выходит, стекло стекает! И вот, по разности этих толщин и определяют возраст храма, ну, стекла, по крайней мере. Металлы тоже могут быть аморфными, как и стекло. Если металл быстро охлаждают, то он не успевает кристаллизоваться, и получается аморфное металлостекло - метгласс по-английски. Чрезвычайно твёрдый и прочный материал! Пока его можно получить только в виде очень тонких лент - в несколько раз тоньше лезвия бритвы. А изделия потолще - те, что, в основном, нужны технике, так не получишь. Холод с поверхности медленно проникает внутрь металла - ну и получается обычная закалка, а не метгласс. Так вот, я научился охлаждать кусок металла в миллиметры толщиной, то есть в сто раз толще ленты метгласса. Из такого куска уже можно приготовлять пилы, фрезы, и мало ли что ещё! Тепло я отбираю не с поверхности металла, а со всего объёма за счёт гашения электромагнитного излучения горячего тела встречным когерентным излучением... Ну, всё! А то выболтаю бабам все тайны, а они - своим подругам из МИСИСа, те - своим мужьям - металловедам, и пропал секрет изобретателя! Нику я об этом расскажу отдельно, наладим технологию, запатентуем грамотно и будем 'качать' миллионы с металлургов по всему свету! Двадцать лет - срок действия патента - покачаем, а за это время ещё чего-нибудь новенького выдумаем! Не оскудела ещё русская земля на умные головы! - и я постучал себя костяшками пальцев по лбу.
      - Пойдём лучше выпьем-закусим в соседнюю комнату, - резонно заметила Тамара, - тоже мне ещё русский нашёлся! Не кричи 'ура', когда идёшь на рать, а кричи 'ура', когда идёшь обратно - простите за грубую поговорку! Сперва 'качни' хоть один миллион, а потом и хвастай! - охладила мой пыл жена.
      - А теперь перейдём в столовую и рассмотрим нравственно-философские вопросы, если они вас продолжают интересовать, - позвал я гостей, - время есть - дни нерабочие, вино есть, дамы рядом, организуем маленький философский диспут.
      - Подожди Нурбей, я хотел тебе сообщить нечто сногсшибательное, правда дамы, кроме Тамары, уже знают об этом, - Ник заговорил срывающимся шёпотом, - Саша-то - моя дочь!
      - Ни хрена себе! - не сдержался я, - и ты с согласия жены сожительствуешь со своей дочерью? Может и деток совместных хотите иметь? Да, я забыл, вы же атеисты, вам всё можно! Нет, серьёзно, вы все что - оборзели, что ли? Инцухтом занимаетесь, новые породы людей вывести хотите?
      - Тихо, Нурбей, тихо! - утихомиривал Ник 'старого развратника', ставшего вдруг моралистом.
      И Ник всё подробно в хронологическом порядке рассказал мне свои перипетии, так, что я аж 'крякал'.
      - И что, Саша и Вера, стало быть, всё знают и согласованно пришли к таким выводам? К консенсусу, как говорится? Да, вопрос сложный, здесь надо разобраться, чтобы в грех не впасть. Прежде всего, - серьёзно спросил я, - мне надо знать, ты всё же атеист или нет? И второе, как ты с Библией - хоть немного знаком или полный невежда? Иначе о грехе разговоры излишни, как с коммунистами о частной собственности!
      - Всё, Нурбей, с атеизмом покончено, я же учёный всё-таки, а не ремесленник, каким был раньше! Правда 'формулу Бога', или единого закона природы, не вывожу - это процесс бесконечный, это даже Эйнштейну не удалось! А с Библией знакомлюсь понемножку - трудна очень, требуется дополнительная, поясняющая литература, да и беседы с тобой не помешали бы!
      - Тогда с тобой ещё имеет смысл говорить. А Вера и Саша - крещёные или нет? - спросил я.
      - Саша крещёная, а Вера - до сих пор нет, хотя верующая, и с Библией дружит. Саша, между прочим, очень умная девочка, она к религии серьёзно относится и Библию знает немного. Когда успела - не знаю! - ответил Ник.
      - Конечно Саша очень умная - вся в папу! - пошутил я и чуть не обидел Ника, - мама кто? - поинтересовался я.
      Ник рассказал мне все подробности о семье Саши, о её матери, о его роковой встрече с ней, и о двух видах справок, полученных в Институте Генетики.
      Ещё Ник рассказал и об их 'семейном' решении - развестись с Верой, жениться на Саше и завести детей.
       - Нет, нет, не волнуйся! - поспешил успокоить меня Ник, заметив мой протестующий жест.
      И рассказал об их хитром способе избегнуть инбридинга - завести детей, хоть и биологически родных, но раздельно.
      - Идея Сашина - девочка мудра, как сам царь Соломон! С ней не пропадёшь! Жаль только разводиться с Верой, она почувствует себя в чём-то обделённой. Хотя и быть второй женой - тоже не праздник. Нет, придётся, наверное, развестись, а там - кто за нами уследит! Главное - не обидеть Веру, быть всегда вместе с ней, даже если она найдёт себе любовника. Или жить шведской семьёй - это же так современно и прекрасно! - Ник вошёл в свою любимую колею, - пока дети будут малы и ничего не поймут. А когда они повзрослеют, Вере уже не будет нужен мужик, или нужен, но нечасто.
      - Погоди, ты ведь рассказывал, что у Веры есть 'бой-френд' Вика? И что они любят друг друга безумно? И что расстались из-за твоей с Сашей коллизии? И что Вика обещала ждать Веру всегда? Так пусть же возвращается Вера к своей любимой Вике, только как и раньше, эпизодами! Дома тоже надо бывать и вам помогать! - Господи! - вскричал я, - нам же животрепещущие вопросы решать надо, а не строить планы на двадцать лет вперёд! - итак, обсуждаем философско-этические вопросы нашего дела.
      Мы важно вошли в столовую к дамам, которые уже прикончили литровый пакет 'Кьянти' и принялись за трёхлитровку испанского. Я недовольно хмыкнул и отодвинул большой пакет в сторону, на что Тамара вышла и явилась снова с литровым пакетом, на сей раз греческого.
      - Дамы, нам предстоит на полном серьёзе обсудить и решить все морально-этические проблемы, связанные с нашим делом, в которое меня полностью посвятил Ник. У меня только один вопрос - с какой позиции будем всё решать - с языческой, с коммунистической, с ветхозаветной, новозаветной или новосектантских течений, с мормонской, например, очень удобный для данного случая! - тоном строгого судьи провозгласил я.
      - Только не с языческой и коммунистической, - быстро проговорила Саша, - и не с мормонской, если Вера не возражает.
      Вера юмор Саши оценила, но этику мормонов почему-то тоже отвергла.
      - Я советую всё-таки взять за основу ветхозаветные законы Божьи, открытые Им Моисею, и очень подробно изложенные в Левите, особенно в главе 18, носящей грозное название 'Законы о браке и мерзости половых отношений'.
      При слове 'мерзости' дамы вздрогнули, а Ник виновато потупился.
      - Не бойтесь, это к вам не относится! - успокоил я их. - Но прежде всего мне необходимо знать, действительно ли вы верите, что Бог реально существует? - задаю я провокационный вопрос. - А если Его нет, то как же можно опираться на Его законы?
      - Да, Бог есть! - твёрдо сказал Ник, остальные промолчали.
      - Тогда можешь ли ты доказать это? - провокаторски спросил я.
      - Нет, но этого и не надо, надо только верить в него! - забубнил Ник.
      - Верить в Бога невозможно, не верить в него - абсурдно! - так сказал Вольтер, ты Ник - вольтерианец! - поддел я его.
      - А теперь, дорогие мои, выслушайте, пожалуйста, маленький ликбез по вопросу бытия Бога, если мы действительно хотим апеллировать к Его законам. Замечу, что это выдержка из моих теологических трудов.
      Вопрос о существовании или не существовании Бога во все времена тревожил умы верующих и атеистов. Но само по себе доказательство присутствия Бога - абсурд, нонсенс и парадокс! Объясняю почему. Если мы исходим из того, что Бог есть, значит, это он создал и нас, и весь мир, и науку, с помощью которой мы доказываем его присутствие. Ведь сам факт того, что мы есть и даже пытаемся познать своего Создателя - само по себе прямое доказательство наличия Бога. Если это не так и Бога нет, то ни о каком высшем разуме не может идти и речи. Философ Иммануил Кант так и считал, что ввиду недоказуемости присутствия Бога мы должны согласиться с идеей Бога, как основой нравственности всех людей. Но прежде чем прийти к такому замечательному решению, Кант тоже не устоял перед соблазном решить извечную задачку с одним неизвестным.
      Наиболее интересные и характерные доказательства бытия Бога приведены в книге философа и теолога 13 века Фомы Аквинского. Этих доказательств всего пять. Но приведу три из них, с моей точки зрения, наиболее интересные.
      1. Все движущие и движимые вещи должны иметь неподвижный двигатель, каким и является Бог (это - чисто механистическое и технократическое доказательство).
      2. Всё многообразие случайностей обусловлено необходимостью, и эта необходимость и есть Бог (философское доказательство).
      3. В мире имеются различные степени совершенства, а источником их является абсолютное совершенство, то есть Бог (эстетическое доказательство).
      Красиво, поэтично, но абсолютно риторично. Мне, как специалисту в области механики (я имею звание профессора именно по теоретической механике), конечно же, близко первое доказательство Фомы Аквинского, хотя повторяю, прямо доказать существование Бога в принципе невозможно.
      А если этого не делать в лоб и напролом, а воспользоваться обходным маневром? В математике и логике, для этого есть свои методы - так называемые доказательства от противного или абсурда. Так вот: если доказать, что всё материальное и духовное, то есть весь мир, созданный без участия Бога, абсурден, то это было бы корректным, хотя и косвенным доказательством существования Бога.
      Итак, существует в механике один из основополагающих принципов - принцип наименьшего действия, который неукоснительно соблюдается во всём материальном мире. Например, река течёт не в гору, а с горы, сами горы постепенно переходят в равнину. Даже теплота и та, согласно 2-му началу термодинамики, стремится переходить от более нагретых тел к менее нагретым. Вся неживая природа следует принципу выравнивания. Совсем иначе обстоит дело у живых организмов. Деревья растут вверх, а не вниз, как полагалось бы по принципу наименьшего действия. Птицы вообще забираются на небеса. Человек изобретает всё новые машины, с помощью которых стремится преодолеть все возможные 'привязки' к состоянию покоя - вплоть до ракет, которые вырывают его из сетей силы притяжения.
      Стало быть, если предположить, что природа возникла сама по себе, как единое целое, то получается неувязочка. Это всё равно, как если бы у цыплёнка, вылупившегося из яйца, голова дышала кислородом, тело углекислым газом, а лапы были бы приспособлены исключительно для плавания в воде. Нет, над созданием такого разного, порой взаимоисключающего, противоречивого мира, который бы при этом ещё и 'работал', 'жил', должен был потрудиться гениальный генеральный конструктор. Такой мир, как наш, требует планового 'ввода объектов'. Здесь нужен был Создатель, Высший Разум, Бог, Творец - как угодно называйте, но даже синонимы Бога (Создатель и Творец) наводят на определённые размышления. А кто мог из 'ничего' путём 'Большого взрыва' создать весь наш Мир? Да Он, всё Он! Подавляющее большинство учёных-физиков, начиная, хотя бы с Ньютона, и заканчивая, хотя бы Эйнштейном, все верили в Бога. Кстати, доказательство существования Бога 'от абсурда' принадлежит именно мне, и оно единственное в этом роде! Стакан!- потребовал я. - Стакан вина, за сказанное, за реальное бытие Бога!
      Дамы быстро разлили испанское по пяти бокалам, мы чокнулись со словами: 'За безусловное признание бытия Бога!' - выпили по полному бокалу, и я проследил, чтобы выпито было до последней капли.
      - Это самое главное, - подтвердил я. - А теперь обратимся к Библии, к Третьей книге Моисеевой - Левиту, где изложены Законы Божьи. Откроем главу 18 'Законы о браке и мерзости - заметьте 'мерзости' - подчеркнул я, - половых отношений'. - Замрите и дрожите! Не буду читать всего, например, 'И сказал Господь Моисею, говоря...', а только, то, что может иметь отношение к нашему вопросу. Поясняю только, что 'открыть наготу' - это быть в половой связи на библейском языке.
      Начнём с раздела 6. 'Никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу'. Комментирую - это полный абсурд, не мог Господь такого говорить, это Моисей, или Моше по-еврейски, наверное, принял лишнего. Сам Господь создал всех людей от Адама, и все мы - родственники. Соблюдая раздел 6, мы бы вымерли в первом же колене. Да и Ева - фактически дочь Адама, она же создана из его 'запчастей', любой генетик подтвердил бы это. Даже не дочь, а клон, но другого пола, что ещё ближе, если это вообще возможно сделать. Добавлю, что современными, очень тщательными исследованиями генетиков однозначно подтверждено, что люди всех рас и живущие на всех континентах, происходят от единственного мужчины. Назовём его, хотя бы Адамом, и жил он приблизительно три сотни тысяч лет назад, либо на севере Африки, либо на прилегающих к этим районам азиатским территориям, что, впрочем, одно и тоже - Суэцкого канала тогда не было.
      Кстати, родословная патриархов ставит библейских моралистов в неловкое, если не лживое положение: Авраам женился на своей сестре по отцу, что строжайше запрещено в Левите, Яков взял в жёны двух родных сестёр, что также строжайше запрещено! Неувязочка опять получается!
      Но пойдём дальше. Раздел 7. 'Наготы матери своей и наготы отца своего не открывай'. Ясно всё? Царь Эдип открыл наготу матери своей, даже не подозревая об этом, а вот сынишка Ноя, с милым именем Хам, 'открыл наготу' своего отца, когда тот валялся пьяным, и братья Хама - Сим и Яфет видели это. В оригинальном тексте Торы на иврите (советую изучить!) сказано: 'Ной был потрясён тем, что сделал над ним меньший сын его' (то есть - Хам!). Гнусность немыслимая, но отец даже не проклял Хама, а почему-то только его сына Ханаана (никто точно не может сказать, почему!).
      Идём дальше. Раздел 8. 'Наготы жены отца своего не открывай', то есть не сношайся и со своей мачехой, если даже она молодая и красивая. О Боже, сколько молодых мачех совращают своих пасынков, даже среди известных нам великих людей.
      Да простит меня Бог, но я читал в книге 'Тайный советник вождя', что Надежда Аллилуева, жена Сталина совратила и принудила к половому акту, сына вождя - Якова. За этим их застал младший сын Василий и его няня. Надежда со страха сбежала в Петроград, а Яков пытался застрелиться, но неудачно. Сталин был потрясён этим (а у него же было церковное образование, он знал Библию наизусть!), но потом простил безобразников.
      Дальше. Раздел 9. 'Наготы сестры твоей, дочери отца твоего, или дочери матери твоей не открывай'. Мы видели, как сам великий Авраам, от которого ведёт начало самый нравственный народ мира, соблюдал этот закон - женился на своей родной сестре Сарочке - дочери их общего отца Фарры иначе Тераха! Значит им это можно, а нам, как всегда, нет!
      Дальше, дальше. Раздел 10. 'Наготы дочери сына твоего или дочери дочери твоей не открывай'. Это внучку свою не трахай, по-современному говоря. Ну, даёт Моше, куда загнул! А про правнучку там ничего нет?
      Раздел 11. 'Наготы дочери жены отца твоего, родившейся от отца твоего - она сестра твоя по отцу - не открывай' Ну, о сёстрах мы уже слышали!
      Раздел 12. 'Наготы сестры отца твоего не открывай' - то есть тётку свою по отцу трахать не можешь - мерзость это для тебя!
      Раздел 13. Число нехорошее, как бы тут про дочь ничего сказано не было! Читаем: 'Наготу сестры матери твоей не открывай' - то есть тётку по матери трахать тоже нельзя! А кого же можно из родичей-то?
      Раздел 14. 'Наготы брата отца твоего не открывай (Боже, это же мужеложство!), и к жене его не приближайся - она тётка твоя'. Боже упаси ещё от одной тётки!
      И наконец интересный раздел 15. 'Наготы невестки твоей не открывай'. Боже праведный, а Иуда, сын Якова, от которого произошёл сам Иисус Христос, разве не переспал со своей невесткой Фамарью, и от их детей разве не произошёл Спаситель! Стало быть, не нарушили бы Иуда с Фамарью раздел 15, остались бы мы без Спасителя! На то и законы, чтобы их нарушать!
      Раздел 16. 'Наготы жены брата твоего не открывай' - ну, конечно же, чего ещё её открывать, других баб, что ли, нет!
      Раздел 17. 'Наготы жены и дочери её не открывай, дочери сына её, и дочери дочери её не бери'. Ну, насчёт дочери сына и дочери дочери - замнём - это уже внуки. А вот как быть насчёт слов: 'Наготы жены и дочери её не открывай...'. Не открывать наготы даже своей жены - откуда же появится тогда дочь? Это какое-то двойное предостережение - и жену свою, простите, не трахай, и даже дочь её, неизвестно, каким образом появившуюся - тоже нет! Это недоработка какая-то, не мог Господь сказать такое Моисею - пророк опять, наверное, был подшофе! Если не открыть наготы законной жены своей, я уже начинаю говорить библейски языком, дочь-то откуда появится - от другого дяди, что ли? А я думаю, что нет прямого запрета 'открывать наготу' дочери своей, потому, что обнаружить эту дочь от совершенно чужой матери невероятно трудно - не делать же всем генетическую экспертизу, которой при Моисее и не было! Обычно активный мужчина в молодости имеет сношения случайного характера с десятками женщин. Многие после этого рожают детей, но либо записывают их на себя, либо на мужа, если он есть. Биологический отец знать не знает о существовании своей дочери, а ведь может встретить её в своей жизни и сексе. Что тогда делать?
      Не отсюда ли мудрейший еврейский обычай назначать национальность ребенка по матери, а не по отцу. Ведь поди, разберись, кто там настоящий отец - и самые верные жёны изменяют, а что уж говорить про неверных мужей. Одиноким женщинам сам инстинкт продолжения рода, подсказывает рожать от понравившегося мужчины. Биологический отец и не подозревает, что у него дочь, встречает интересную молодую девушку и женится на ней. Или, чаще всего, имеет с ней половую связь. Что за это корить, подвергать анафеме? А если отец телегонический - переспала баба пять лет назад с красивым мужиком, а затем вышла замуж за негра. Сынок же рождается беленький блондинчик с арийскими чертами лица. Что, побивать камнями, да и кого? Вот поэтому-то в Библии, в Левите так осторожно обходится вопрос полового сношения биологического (не законного - мужа жены, усыновителя) отца с его незаконнорожденной доченькой. По сути - это чужой человек. Генетической-то экспертизы раньше не было! Да и сейчас применять её для выяснения родства при женитьбе молодых, я лично считаю преступным. Люди познакомились как чужие, влюбились до смерти, потом чёрт попутал сделать генетическую экспертизу, а они, оказывается, отец и дочь, или брат с сестрой. Что же отказываться от любви? Да кто любил когда-нибудь по-настоящему (а что это такое - меня можете спросить!), он скорее на плаху пойдёт, чем откажется от любимого человека!
      Это очень похоже на случай, когда влюбляются друг в друга люди, имеющие разный резус-фактор крови. Детей при этом иметь очень опасно, несоизмеримо со случаем инбридинга. От разного резус-фактора может погибнуть не только ребёнок, но и мать. У моих знакомых и родных были такие трагедии. Но люди не жертвовали своей любовью даже под страхом смерти!
      Ну, посоветуйся с врачами, делать детей, или раздельно, или вообще брать приёмных, или не иметь никаких. А любовь - выше всего, главнее всего, сильнее всего - даже смерти! Читайте поэму 'Девушка и Смерть' нашего великого пролетарского писателя, произведение, которое 'сильнее 'Фауста' Гёте', как сказал когда-то Вождь. И правильно сказал, потому, что, если сравнить любой отрывок из 'Фауста' по объёму, равный 'Девушке и Смерти', то он проиграет. И по философскому его значению, и по художественным данным. Поверьте человеку, который знает 'Фауста', даже по подстрочнику! Сильнее - это не означает значимее. Пушкинское 'Я помню чудное мгновенье...' сильнее его поэмы 'Евгений Онегин', оно даёт короткий, но интенсивный импульс, воздействующий на человека. А 'Евгений Онегин' даёт импульс продолжительный, но меньшей интенсивности.
      Но критиков Вождя нашлось (после его смерти, разумеется!) масса. Как ещё живому псу не залаять на мёртвого льва! Что-то я разболтался, как старый Мазай, хорошо, что хоть ещё не в сарае!
      А насчёт сожительства отца с дочерьми хочется сказать ещё. Обратимся к Библии, к Первой Книге Моисеевой - 'Бытию'. Откроем главу 19, где речь идёт о том, как Лот - племянник самого главного патриарха - Авраама, сожительствовал со своими дочерьми. Причём, даже не подозревая об этом! И дочери сами играли активную роль при этом. Лучше я процитирую Библию, будет понятнее и авторитетнее. Согласно главе 19, старшая дочь Лота говорит младшей: 'И сказала старшая младшей: отец наш стар, и нет человека на Земле, который вошёл бы к нам по обычаю всей земли. Итак, напоим отца нашего вином и переспим с ним, и восставим от отца нашего племя. И напоили отца своего вином в ту ночь, и вошла старшая и спала с отцом своим, а он и не знал, когда она легла и когда встала'. А на следующий день беднягу Лота напоили снова, и легла с ним уже дочь младшая. Что ж, дочери благополучно родили детей, несмотря на инбридинг, вполне здоровеньких, и от них пошли целые народы. От сыночка Моава - моавитяне, а от Бен-Амми - аммонитяне, причём на здоровье эти народы не жаловались! И ни слова о том, совершили ли дочери Лота грех, переспав с отцом своим или нет. При этом поступок этот оправдывается желанием продолжить род свой. Вот так-то об инбридинге и инцухте в древности!
      А теперь - о нашей современной жизни, причём, в центре Европы. В Австрии недавно был пойман некий Йозеф Фритцель, 73 лет отроду, который 24 года держал дочь в подвале и прижил с ней 7 детей. Это при живой-то жене! А в Польше муж заходил в комнату к дочери, запирал дверь, оставляя жену в соседней комнате, и сожительствовал с дочерью. Нажили они двух детей, причём восемь лет отец держал дочь в заточении, а жена боялась даже вякнуть, не то, что сходить в полицию! И в публикациях об этом - ни слова о грехе сожительства отца с дочерью!
      Но обратимся снова к Библии: раздел 18. 'Не бери жены вместе с сестрой её' - видели мы, видели, как патриарх Яков Исаакович женился на сёстрах Лии и Рахили, дочерях Лавана, с полного и его, и их согласия, и не женись он на них, не было бы самого Спасителя!
       Раздел 19. Насчёт запрета жить со своей женой во время месячных - тампонов тогда не было хороших!
      Раздел 20. 'И с женой ближнего твоего не ложись, чтобы излить семя и оскверниться с нею'. Это что же получается - а если это не ближний, а дальний, ну, незнакомый мне человек, то в его жену можно изливать семя и оскверняться с ней. Ужас какой-то! Содом и Гоморра!
      Раздел 21. 'Из детей твоих не отдавай служить Молоху, не бесчести имени Бога твоего'. То есть в работорговлю, что ли не отдавать или, вернее всего, замуж за олигарха - золотого тельца! Молох - языческий бог, требующий жертвы, а ты не отдавай ему детей своих!
      Раздел 22. 'Не ложись с мужчиной, как с женщиной, это мерзость'. - Ник, ты внимательно слушаешь меня - это мерзость! Попробуй, скажи это в нормальной европейской стране и получишь гомерический хохот в ответ.
      Удивительно только, что нет такого запрета: 'Не ложись с женщиной, как с мужчиной' - почему это им такая уступка, или это действительно 'не мерзость', а благо! Видно так, лесбиянки - кричите 'Ура!' - вы законом Божьим оправданы! И я тихо подмигнул Вере.
      Раздел 23. Не читайте этот раздел после сытного обеда - стошнит! 'И ни с каким скотом не ложитесь, чтобы излить семя и оскверниться от него; и женщина не должна становиться перед скотом, чтобы совокупиться с ним.
      Короче говоря: 'улыбок тебе дед Мокар', если хотите, прочитайте наоборот и получится как в разделе 23.
      Всё! Больше ничего нет о половых излишествах: ни того, что можно 'открыть наготу' дочери своей от чужой жены, ни того, что можно жить с женщиной как с мужчиной! Успокойтесь, дорогие, самые главные заповеди вы не нарушили!
      В этом отношении очень показателен американский фильм 'Скрытый грех', который я недавно смотрел по телеку. Фильм поучителен для нас тем, что затрагивает близкие к нашим, вернее - к вашим, - ядовито исправился я, - проблемы. Причём в гораздо более гипертрофированном виде. И никакой критики или наказания героев, несмотря на чрезвычайное пуританство американцев. Просто доброжелательное описание жизни героев.
      Начинается повествование с 60-х годов прошлого века. Знаменитая, красивая актриса, возрастом лет под сорок, сожительствует с молодым, моложе неё лет на двадцать, начинающим журналистом. От этого сожительства у неё рождается дочь, связь с журналистом - отцом дочери - продолжается, а дочь растёт. Отец прекрасно знает, что дочь - его, ну, а дочь полагает, что её отец - какой-то молодой поклонник таланта мамы. Во всяком случае, дочь не подозревает, что она - дочь маминого сожителя.
      Наконец дочь вырастает в сексуальную девушку, и по её инициативе между ней и повзрослевшим лет до сорока журналистом (уже известным и богатым!), возникает половая связь. Мамаша, которой уже под шестьдесят, узнаёт о том, что её, годящийся ей в сыновья, любовник изменил ей, причём с их же дочерью. Она изгоняет его из 'своей жизни' и из штата, где эта семейка проживала. Действительно, наглость-то какая - изменил старушке, да ещё с кем - с родной дочерью!
      Итак, перебирается наш журналист в другой штат и начисто прекращает все связи и со старушкой - бывшей любовницей, и с их дочерью - любовницей молодой. Ну, решил завязать, наверное, с порочащим его прошлым. А дочка-то осталась беременной и родила она от своего папаши - любовника по совместительству, тоже дочку, которой передались гены отца - она, повзрослев, тоже становится журналисткой, пока начинающей. Об отце ей, разумеется, никто ни единого слова! Табу!
      Эта начинающая дочка-внучка получает от редакции, где она работает, задание - взять интервью у знаменитого журналиста-богатея - её папаши, а заодно и дедушки. Ни о чём не подозревая, девушка приезжает к папаше-дедушке и берёт у него интервью. О молодости, о жизни, в том числе и сексуальной. А старикан (ему уже под 60!), раскатал губы, всё рассказал, все фотографии разложил... И девушка - начинающая постигать жизнь журналистка, понимает, кто перед ней. Она упрашивает знаменитость показать ей его имение с высоты птичьего полёта - на личном легкомоторном самолёте. Самолёт портится (не с подачи ли начинающей журналистки?) и совершает вынужденную посадку на безлюдной территории имения. Размерчики то у имения - ого-го! И оставшись одни, они предаются - чему бы вы думали? Нет, не молитвам, нет, не воспоминаниям и даже не вызовам спасателей - они предаются неуёмному сексу, на который ещё способен стареющий джентльмен! А я на собственном опыте убедился, что секс в этом возрасте - самый активный, ведь думаешь, что это последний раз в жизни - вот и стараешься! Шутка, конечно! Шестьдесят лет - это не возраст для настоящего джентльмена!
      Ну, конечно же, начинающая дочка-внучка беременеет от своего дедушки-папаши. Вот это инбридинг - всем инцухтам инбридинг! И это всё в пределах американской пуританской морали! Так, идём далее. Внучка признаётся дедушке-голубчику в любви и предлагает сожительствовать далее. Но старик, видимо, опасаясь гореть в аду окончательно и бесповоротно, отказывает любимой внучке: 'У нас не может быть будущего!' - шамкает дедок влюблённой в него внучке, видимо, намекая на инбридинг, инцухт, инцест и тому подобные грехи.
      Бедная отвергнутая внучка, к тому же безусловно беременная, в шоке покидает негостеприимного дедушку и возвращается назад к своему бой-френду, от которого ушла брать интервью у предка. Всё чистосердечно ему рассказывает и ждёт, видимо, сочувствия. Бой-френд психует и выгоняет изменницу из дома. Дважды отвергнутая, не зная, куда ей деваться, девица садиться в лифт и доезжает в нём до первого этажа. А там её уже встречает раскаявшийся бой-френд, прощает ей секс с дедушкой, а возможно, и беременность от него, но всё-таки ставит своё категорическое условие. Если, мол, родишь от своего предка дочку, и та тоже подляжет под своего уже прадедушку, то он - бой-френд, этого ни в коем случае не потерпит!
      Так что вы, мои дорогие - невинные младенцы, агнцы, по сравнению с настоящими джентльменами и начинающими журналистками! Особенно восхищает меня старый джентльмен - растлитель своих же дочек и внучек! Недаром словосочетание 'старый джентльмен' по-английски означает один из синонимов слова 'чёрт'! Хотя и говорят мудрецы: 'секс помогает забыть старость, а старость помогает забыть секс', что-то я вторую часть этого 'мудрого' изречения на себе, по крайней мере, не почувствовал. Или пока старость не того уровня, или мудрость - липовая!
      А что же говорит о сексе христианская мораль, изложенная в Новом Завете? Есть там и об этой тематике. Например: 'кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с ней в сердце своём'. Да так я каждый день, выходит, прелюбодействую в сердце своём с уймой красивых баб! А что мне делать, ходить с закрытыми глазами, что ли? Так и упасть недолго! А я-то 'джентльмен старый', когда еду на эскалаторе в метро (а я очень люблю метро - везде поспеешь вовремя), то смотрю на противоположную лестницу и считаю. 'С этой был бы, а с этой - нет, с той - без раздумий, а вот с этой - только подшофе, с той - никогда, на эту лучше не смотреть, а то во сне приснится, а вот эту - сейчас быстро спущусь, пересяду на другой эскалатор, догоню, а там - за себя не ручаюсь!' Ах, грешник я, грешник!
      И насчёт разводов есть: 'Кто разводится с женой своей, кроме вины любодеяния, тот подаёт ей повод прелюбодействовать, и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует'.
      - Тамар, слышь Тамар, оказывается мы с тобой всю жизнь только и делаем, что прелюбодействуем! Ты разведёнкой мне досталась, и я тебе - дважды разведенным, значит мы - прелюбодеи! А я-то думаю, почему это так приятно получается? Оказывается, прелюбодеяние - приятнее обычного пресного секса!
       Да, кстати, о блуде. Правильно я, наверное, посоветовал Нику жениться на Саше - жить им как сейчас, нельзя - это блуд! А в разделе 29 главы 19 Левита сказано: 'Не оскверняй дочери своей, допуская её до блуда'. То есть, не позволяй дочери своей встречаться с мужчиной, который не является её мужем. Придётся вам, дорогие мои, пожениться! А, в общем, насчёт блуда всё не так уж плохо. В главе 8, например, Евангелия от Иоанна есть эпизод, где к Иисусу привели блудницу, 'взятую в прелюбодеянии' (может, вышла замуж за разведённого?), и спрашивают, что же с ней делать? Вроде, по закону Моисея заповедано таких побивать камнями. Иисус же сказал им: 'Кто из вас без греха, первый брось в неё камень'. И все быстренько разошлись. Иисус же и говорит блуднице: 'Женщина, где твои обвинители? Никто не осудил тебя?' Она отвечала: 'Никто, Господи!' Иисус сказал ей: 'И я не осуждаю тебя!'.
      Воистину, ничто человеческое, даже блуд, нам не чуждо!
      Ну, а теперь, после голой, что ли, теологии, обратимся к философии, занимавшейся расшифровкой Законов Божьих по науке.
      Сперва их трактовали буквально: как написано - исполняй! Но шло время и этика стала радикально преобразовываться. Былые 'добродетели' обрастали соответствующими пороками, и люди стали путаться в своей морали и нравственности. Сжигали на кострах еретиков, которые потом оказывались святыми, и так далее. Философ Иммануил Кант произвёл, буквально, переворот в этике: он утвердил свободу морали, человек выступал творцом собственного нравственного мира, он сам себе предписывал законы действий.
      Но это уже попахивало анархией. Поэтому Кант выдвинул свой 'категорический императив', где предписывал людям поступать так, чтобы личные принципы человека могли бы стать и принципами всего человечества. Кант, видимо, чувствуя уязвимость своего закона, формулировал его по-разному. Например: 'поступай так, чтобы личный принцип твоего поступка мог бы стать посредством твоей воли всеобщим законом природы'. Ну, это уже Кант замахивается на прерогативу самого Господа Бога! Что-то тут не так! И это соблюдение долга, согласно его категорическому императиву, Кант называл добродетелью. То есть, если всему человечеству запрещено прелюбодействовать, то и ты не должен делать этого; если раб должен принадлежать хозяину, то и ты, будучи рабом, должен выполнять свой 'долг' раба. И никаких 'но'!
      Философ Фридрих Генрих Якоби - однофамилец нашего Ника, протестовал против этого прямолинейного мнения Канта - дескать, всё устаревает, что раньше было законом (например, сжигать еретиков на кострах), сейчас уже - преступление. И наоборот. Гегель, которого я всё ещё побаиваюсь за его 'Феноменологию духа', также критиковал Канта за его приверженность 'долгу', не вникая в его обоснованность. Дал честное слово - умри, но держи его, хотя необходимость в нём исчезла. Дал присягу Византии или СССР, так и защищай интересы этих несуществующих стран и сейчас. Доноси на своего папашу, как несчастный Павлик Морозов, и многие другие нелепости таит в себе долг без его целесообразности. Великий философ Георг Гегель восстаёт против негибкости, узости, окостенелости такого кантовского понимания долга и закона. Если у Канта закон существует сам по себе, и он над человеком, только потому, что он - закон, то Гегель напоминал, что закон создаётся для человека, а не человек для закона! Уважаю я Гегеля после этого высказывания, даже прощаю ему его тяжёлую книгу. Правда, лучше бы он писал свои произведения в книгах карманного формата, тогда было бы не так больно, когда ими бьют тебе по голове!
      Здесь никак нельзя не упомянуть имени философа Людвига Фейербаха с его 'философией любви'. Сперва Фейербах был последователем Гегеля, а затем надумал 'выпендриться', и испортил всё, с чего начал. Как в том анекдоте, когда пришёл пресловутый Алик и всё опошлил! Опошлил Фейербах и Гегеля и любовь своим 'матерьялизмом' - материализмом по-научному. Человек, согласно Фейербаху, не созданное Богом, высшее, духовное существо, а биологическое создание - ну, как вроде старшего брата таракану. Религию Фейербах истолковывал как отчуждение человеческого духа из-за боязни стихийных сил природы - молнии, грома, землетрясений и так далее. Признавал он только 'религию любви', без одухотворения Богом ничем не отличающуюся от 'любви' братьев наших меньших - животных. Недаром 'религия любви' Фейербаха была взята на щит Лениным и большевиками, признававшими только биологическую, а не духовную любовь. Ещё бы: духовность - это от Бога, а Бога-то ведь нет! Вот в какую атеистическую пропасть угодил Фейербах, и его учения никто сейчас всерьёз не принимает. А Гегель, Кант - вечны !
      Простите, философы-профессионалы, мои рассуждения, но я бы посмотрел, как вы будете трактовать, например, принципы релятивистской механики и её отличие от ньютоновой! А я философию, как мне ум и сердце подсказывает, так и трактую. Кому не нравится - давайте выйдем, поговорим!
      Я же понимаю мораль, нравственность, добродетель только так: 'Поступай так, чтобы не приносить зла большинству людей'. Или, ещё правильнее: 'Поступай так, чтобы нести большинству людей только любовь'! Ибо любовь - важнее, главнее, серьёзнее всего на свете. Вот он - мой 'императив любви'! Я здесь подчёркиваю - мой императив, моё безусловное требование, потому, что в отличие от Фейербаха, я эту любовь признаю только через Бога, только от Бога, только по благословлению Бога. Это - любовь людей, как духовных, Божьих существ, а не 'душевных', как, например, животных. И лебеди любят друг друга, даже повернее, чем человек, и волк с волчицей, и лев свой прайд, а уж паучиха так любит своего мужа, что даже съедает его после исполнения им своего супружеского долга. Так вот, человеческое единение, взаимосвязь полов по Фейербаху, лишены Бога - это чисто животное, простите, скотское единение, да и взаимосвязь тоже! Без Бога нет ни нравственности, ни морали. Здесь 'умница' Кант, конечно же, правее 'матерьялиста' Фейербаха'. И ещё - в ветхозаветных законах сказано: 'люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего'. К сожалению, сегодня только так и приходится поступать. Мы ещё не доросли до христианского 'любите врагов ваших', того, чему учил Спаситель в своей Нагорной проповеди. Так постараемся, по крайней мере, нести любовь большинству людей, с которыми общаемся, и никого не ненавидеть! На нашу жизнь и жизнь ближайших поколений этого императива хватит! А там - видно будет!
      - Возрадуйтесь, друзья - Ник, Саша, Вера - вы никому не приносите зла своими взаимоотношениями. Нет ни обиженных, ни протестующих. Мне лично вы доставляете только радость, думаю, что и моей жене тоже. А если поступать по догматическому кантовскому 'категорическому императиву', то были бы несчастны и вы, и Вика, а с вами переживали бы и ваши верные друзья! Нет, живите и поступайте только по императиву любви! Так что всё в порядке, друзья мои, в данном случае вы не грешите. Ибо, человек, совершающий грех, если он не полный дебил и не последняя скотина, чувствует этот грех на себе, он несёт его, как тяжкое наказание.
       Обратимся, например, к писателю, а теперь и партийному деятелю Эдуарду Лимонову. Да, он много грешил и сам честно и правдиво всё описывал. Выражаясь библейским языком, ложился с мужчиной, как с женщиной, совершал с чернокожим мужчиной по имени Крис оральный секс, восхвалял вкус спермы: 'Вы знаете вкус спермы? Это вкус живого. Я не знаю более живого на вкус, чем сперма' (Э. Лимонов, 'Это я - Эдичка', Глагол 2, 1990, с.110). Талантливое произведение, талантливые слова! Но не знаю, пробовал ли Эдичка живую устрицу, неужели она на вкус менее живая, чем сперма? Надо бы с ним поспорить на эту тему! - и я едва увернулся от брошенной в меня Тамарой подушки, - хорошо, что это не 'Феноменология духа' Гегеля, та потяжелее будет!
      Что ж, Эдичка грешил, а хорошо ли он себя при этом чувствовал? Привожу слова из его же книги: 'Я никому не был нужен, больше чем за два месяца никто рукой не прикасался ко мне', 'Е..ная жизнь, которая делает нас зверями. Вот мы и сошлись здесь в грязи', 'Я, оху..ший от одиночества', 'Босяк, как есть босяк', 'Мутная тишина и одиночество снова надвинутся на меня, снова меня будет мучить образ злодейки Елены, и уже в конце апреля будет у меня припадок, сильнейший, страшный припадок ужаса и одиночества...' (та же книга, с. 110-114).
      Вот она - расплата за грехи, поражающая нормального адекватного человека, не монстра и не дебила.
      - Вас, мои любимые друзья, мучают ли такие мысли, чувствуете ли вы ужасную вину друг перед другом, перед человечеством, передо мной, наконец, - своим духовным наставником? - вопрошаю я друзей, разливающих в это время вино по бокалам.
      - Вику только жалко, виновата я перед ней! - проговорила Вера, - обязательно вернусь к ней и попрошу прощения!
      - Значит нет никакого греха за вами, а есть только любовь, всепобеждающая любовь друг к другу: Ника - к Саше и Вере, Веры - к Саше, Нику и Вике, и особенно Саши к своему любовнику, мужу и где-то отцу Нику, а так же к 'маме Вере' - самой любящей и любимой женщине во всех мыслимых ипостасях! И выбросьте из головы всю эту лишнюю средневековую дурь и муть, эти поверья и приметы! Над нами - один только Бог - Любящий нас, Милостивый и Всепрощающий! И любите друг друга, поступайте только так, как велит вам 'императив любви'!
      - Так выпьем же за то, чтобы Бог не лишал нас своей милости, помогал нам во всём и разрешал нам, как когда-то Адаму и Еве, быть людьми, свободными в своём выборе. Аминь!
      Мы в едином порыве встали и, произнеся 'Аминь!', чокнулись бокалами и выпили всё до дна.
      
       Эпилог
      
       Итак, провели мы с друзьями этакое 'партсобрание', вынесли решение, подкреплённое тостом и единогласным 'Аминь!'. А теперь, как любил говорить Вождь: 'Цели ясны, задачи намечены - за работу, товарищи!'. И товарищи, а вернее и искреннее - друзья, принялись за работу.
      Первым делом Вера позвонила Вике и попросила у неё прощение за временное 'помутнение разума', а также негуманный по отношению к любящему человеку поступок. Вика с радостью простила Веру, её место в сердце Вики было ещё не занято, и подруги страстно соединились. То-то было слёз, поцелуев, признаний! Доказано, что активные лесбиянки очень постоянны и верны в своей любви. Ещё бы - им во много раз труднее найти достойного партнёра по жизни, чем нам - гетеросексуалам. Пассивные же лесбиянки - это просто бабы без комплексов: найдёт удобного мужика - уйдёт к нему, не найдёт - останется со своей 'бой-френдшей'. Поначалу Вера даже жила у Вики, потом только стала приходить домой, помогать там по хозяйству и даже ночевать два-три раза в неделю.
      Я повёл Веру в церковь (Успения Богородицы, что на Лыщиковой горе, на Таганке), где был знакомый священник, венчавший меня с Тамарой, где Веру и окрестили. Крёстным отцом, разумеется, был я, причём исполнял эту почётную обязанность так рьяно, что присутствовавшая на крестинах Тамара нет-нет, да и отвешивала тайно мне лёгкие подзатыльники.
      - Женщина-то замужняя, грех это - так флиртовать с ней! - усовещала меня жена.
      Потом крестины 'отмечали' дома - и у нас, и у Веры, так, что подзатыльников мне досталось изрядно. Уж очень привлекательна была наша Вера - ну, чисто райская птичка с ангельским клювиком и зелёными глазками! Мечта поэта! К счастью, находившаяся рядом же Вика, отнюдь не ревновала, а только хитро посмеивалась в платочек.
      Вскорости Вера съездила на своём 'Вольво' в Грязи и предъявила паникёрше-Мане справку с печатями от генетиков, что, дескать, 'у Ника с Сашей никаких общих генов и хромосомов нету'. Простите, но именно так объяснила Вера малограмотной в генетике Мане, что Ник - не отец Саше, а поэтому в их сожительстве греха нет. Если жена, то есть Вера, не возражает. Тем более, призналась она Мане, что собирается разводиться с Ником и отдавать его в законные мужья Саше.
      Маня поохала, посомневалась, но печати убедили её, и она успокоилась. Стала продолжать спокойно жить со своим сожителем - 'дядей Серёжей' в своём доме, в котором жила также её мама Дуня, но уже без сожителя. Правда, когда в разговорах заходила речь о Москве, Маня делала страшное лицо и махала руками: 'Да один разврат там, у вас в Москве - Содом и Гоморра!'. Как будто у них в Грязях одни святые живут - вспомнила бы себя в молодости, когда с сестриным мужем-то, да ещё в их медовый месяц, сексом баловалась! Тьфу ты, прости Господи!
      Вернувшись из Грязей, Вера подала на развод с Ником. Так как детей и взаимных претензий у них не было, развели быстро. Опять же, отмечали этот развод все вместе, а на подзатыльники Тамары я отвечал, что Вера теперь - 'разведёнка' и с ней можно.
      - Так ты сам пока не 'разведёнок'! - грозно заявляла Тамара и готовила очередной подзатыльник.
      Вика продолжала похихикивать в платочек, но ревности своей, опять же, не выказывала.
      Ник с Сашей подали заявку в ЗАГС, и в положенное время их расписали. С Мендельсонами и шампанским. Венчаться пока побоялись - греха бы не вышло! Тёмный народ - а ещё доктор наук и студентка-отличница! И так не уверены в себе и в императиве любви! Отмечали свадьбу всей компанией, и Вера чаще всех кричала 'горько!'.
      Забегая года на два вперёд скажу, что у молодых появились детишки - вылитые мама и папа. Ник и Саша посоветовались с Вериным знакомым генетиком насчёт инбридинга. Тот сказал, что вероятность генетических нарушений у плода - ничтожна, но лучше перестраховаться. Поэтому Ник, с помощью соответствующих служб, подобрал суррогатную мать, очень похожую на Сашу, и не без удовольствия заделал ей ребёнка. Практически в это же время другие службы 'подсадили' Саше сперму из 'банка', причём придирчиво подобрали донора по фотографиям и краткому резюме: 'Спортсмен, без вредных привычек, рост средний, волосы русые, 35 лет'. И по фотографии чем-то похож на Ника - интеллигентный, еврейско-европейской внешности. Последние месяцы беременности Саша проводила в Расторгуево под неусыпным надзором Веры, а часто и Вики.
      Оба ребёнка появились с разницей месяца в два: мальчик - у Ника, и девочка - у Саши. Оба светленькие, похожие друг на друга как близнецы. Так и объявили всем, уже после рождения второго, что это - близнецы, но не однояйцовые, то есть двойняшки. Малопонятно, но значительно. Беременной Сашу видели, а на период родов и до рождения второго ребёнка Саша практически на людях не показывалась. Кормила Саша грудью обоих, так что нашу мадонну видели сразу с двумя младенцами. Родители тихо посмеивались - любая экспертиза покажет, что в каждом из детей есть гены и папы и мамы! Девочку назвали Верой, чему 'мама Вера' была несказанно рада, а мальчика - Борисом, в честь отца Ника.
      - Будет Борис Николаевич, почти Ельцин - отец русской демократии! - гордился Ник.
      Саша недавно закончила учёбу в МИСИСе, с отличием, между прочим, и поступила в аспирантуру. Это, несмотря на двоих-то детей! Кто помогал - понятно, или подсказать? Конечно же, 'мама Вера'. Да и муж учёный - под боком. Дипломный проект по его тематике делала, да и в аспирантуру по этой же тематике поступила.
      А почему, собственно по его тематике? По нашей с ним - так честнее будет! Ник по моему совету поступил на работу в МГИУ профессором, но пока на полставки. Чтобы не терять связь с молодёжью, отбирать лучших выпускников для научной работы, да и педагогический опыт наращивать. А для заработка денег университет мало подходит. Это не то место, где 'капусту рубят', или 'бабки заколачивают'. Будь моя воля, я за работу в университетах с профессоров ещё деньги брал бы - на развитие материальной базы университета. Эта же не работа, а удовольствие, да и бесценный опыт приобретается. Такую работу можно приравнять к половому акту - и удовольствие, и опыт! Но муж не берёт же с жены денег за такую, я бы сказал, нелёгкую работу. Напротив, сам даёт денег на 'развитие материальной базы' семьи. Надо бы написать предложение об этом в Госдуму, чтобы соответствующий закон приняли!
      Тогда где же деньги делать? Если доктор наук, профессор не ведёт нужной людям научной работы, а только читает лекции - то это не профессор, а просто 'громкоговоритель'. Если же он ведёт такую работу и она нужна людям, то люди платят за это. Вот - заработок научного работника.
      Чувствую, что не экономистам это непонятно. Поясняю на нашем с Ником примере. Хорошие подшипники, в разы лучше существующих, людям нужны? Ещё как! Купят ли их люди? Несомненно! Может не сами подшипники, а автомобили, пылесосы, стиральные машины - так перечислять можно целый день. Все эти товары содержат массу подшипников. И производители этих машин скорее купят лучшие подшипники из разработанных нами с Ником материалов, чем худшие - их обычных. Поэтому производители подшипников купят эти материалы у нас с Ником, вернее у заводов их изготовляющих. А кто подскажет заводам, как их делать, кто продаст лицензии, патенты, кто поделиться 'ноу-хау', или 'знаю как'? Да мы с Ником! Вот за это и идут денежки учёным, делающим науку, нужную людям. Вот - основы экономики капитализма и нечего тут сложную теорию разводить. Как у Маркса (не к ночи будь помянут!) 'деньги-товар-деньги', или 'товар-деньги-товар', забыл уже, как правильнее. Так вот, наука - это наш товар, и стоит он недёшево! В нормальных странах, разумеется, каковой всё больше становится Россия.
      Вот и организовали мы с Ником компанию или фирму по разработке новых материалов, изобретённых нами совместно. Нашли инвестора (опыт-то у меня, да и у Ника уже был!), зарегистрировали предприятие набрали толковых сотрудников. Почти целиком из моих бывших студентов и аспирантов. Вот для чего нужна работа в вузах - сам для себя же готовишь кадры. А кадры - решают всё! Не буду описывать тонкости бизнеса, сейчас им везде учат. Но для хорошего бизнеса нужна хорошая идея, а у нас она была.
      Были, правда, и трудности. Например, как назвать компанию. Просто и обыденно не хотелось - 'Красный подшипник' там, или 'Твердосплав'. Хотели наши фамилии в основу положить. Ник предложил: 'Як&Гул'. Мне это не понравилось - вроде животноводческой фермы какой-то: 'як' - это бык высокогорный какой-то, 'гул' - это вообще непонятно. Я предложил поменять местами фамилии и назвать 'Гул-Яки', или просто 'Гуляки'. Просто, понятно, и по-русски! Но Ник запротестовал - серьёзная фирма так называться не может, не трактир же это какой-нибудь! Наконец, нашли название, не буду приводить его, чтобы не рекламировать нашу фирму таким хитрым образом. Кому нужно - найдёт в Интернете!
      И последнее, что обычно опускают в романах о 'чистой' любви - финансовый вопрос. Ник задумал провести такую сложную и дорогую манипуляцию с детишками, а у Веры его денежки со счёта давно разошлись. Где деньги брать - тут никакой кредит не поможет, да и отдавать вдвое больше придётся. Продавать квартиру и покупать меньшую? Хотели было, да я отговорил. Уж очень дорога моему сердцу была квартира у Ника с Сашей, спасибо 'маме Вере'. Я так любил смотреть из окна холла на Чистые Пруды, на лебедей, на их домик, в котором я когда-то так хотел поселиться, когда безумно, и, казалось, безнадёжно мечтал о Москве, о так глупо утраченной тогда мною Москве! Но всё уладилось и без лебединого домика, а я продолжал с такой тоской и любовью смотреть на этот домик! Я понял, что всё доступно человеку, если чётко поставить себе цель, и твёрдо, неотступно добиваться её. Делай, что должно, и Господь обязательно поможет тебе!
      Вот почему я отговорил Ника и Сашу продавать квартиру и просто сказал им: 'А друзья на что? Особенно старшие, накопившие за жизнь кое-что!'. На что Ник так же просто ответил: 'Спасибо, друг, сочтёмся, когда дело пойдёт!'.
      Что ж, дело пошло - сочлись! Какие наши годы!
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       Содержание
      
      Аннотация.....................................................................................1
      Об этой книге.................................................................................1
      К читателю....................................................................................2
      1. Праздник потерянной невинности................................................ 4
      2. Ник.........................................................................................11
      3. Жизнелюб.................................................................................27
      4. Вера и Саша..............................................................................68
      5. Жизнь женатая...........................................................................75
      6. Вика.........................................................................................86
      7. Грех..........................................................................................97
      8. Жизнь втроём.............................................................................105
      9. Семь бед - один ответ...................................................................110
      10. В гостях у 'старого развратника', сиречь 'жизнелюба'........................119
      Эпилог ..........................................................................................130
      
      
      
      
      
      Обложка: 1 сторона -заглавие книги
      
       Императив любви
      
      
      4 сторона обложки, под фотографией
      
      
      
      
      
       (фотография)img src=4-storona_obl.jpg
      
      
      
      
      
      
      
       Ничему не верь безоглядно, во всём сомневайся, всё проверяй! Всё, кроме Бога. Но Бог - есть Любовь, и в Любовь нужно не только верить, но веровать!
      
      
      
      
      

  • Комментарии: 2, последний от 01/12/2009.
  • © Copyright Гулиа Нурбей Владимирович (gulia_nurbei@mail.ru)
  • Обновлено: 26/08/2009. 516k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Оценка: 7.00*5  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.