# Секс с кавказским акцентом

Нурбей Владимирович Гулиа

Об этом сборнике Книга является сборником четырёх произведений одного автора. Первые три произведения - "Императив любви", "Полисексуал" и "Счастливый мезальянс" - романы, четвертое - "Казусы любви" - рассказы. Все произведения - о любви и сексе - непростом, нестандартном, можно прямо сказать - небезгрешном. Автор своё детство, юность и студенческие годы провёл на Кавказе - в городе Тбилиси. Время, проведенное там, оставило неизгладимый след на характер последующих любовных и сексуальных отношений автора - и хороших и плохих. И этот характер прослеживается во всех, представленных в сборнике произведениях автора. Отсюда и название всего сборника.

Нурбей Гулиа


Прелесть грешной любви


Об этом сборнике


Книга является сборником четырёх произведений одного автора. Первые три произведения - "Императив любви", "Полисексуал" и "Счастливый мезальянс" - романы, четвертое - "Казусы любви" - рассказы. Все произведения - о любви и сексе - непростом, нестандартном, можно прямо сказать - небезгрешном. Автор своё детство, юность и студенческие годы провёл на Кавказе - в городе Тбилиси. Время, проведенное там, оставило неизгладимый след на характер последующих любовных и сексуальных отношений автора - и хороших и плохих. И этот характер прослеживается во всех, представленных в сборнике произведениях автора. Отсюда и название всего сборника.


Об авторе


Нурбей Гулиа по роду своей основной деятельности - учёный, доктор наук, профессор. Он - автор свыше тридцати монографий, учебников, научно-популярных и научно-художественных книг, сотен научных статей и изобретений. С 2006 года он начинает писать и чисто художественные произведения, выпустив с тех пор девять книг: "Русский Декамерон", "Любовная исповедь тамароведа", "Друзья - дороже!", "Императив любви", "Полисексуал", "Счастливый мезальянс", "Казусы любви", толстенный автобиографический роман "Приватная жизнь профессора механики" и эту, пока последнюю, книжку. В 2010 году он принят в Союз Писателей РФ. Все художественные книги Нурбея Гулиа - главным образом, о любви, сексе - традиционном и нетрадиционном, греховном и не очень, но описанном с подлинно научной правдивостью и точностью.


ИМПЕРАТИВ ЛЮБВИ


Аннотация


Серьёзная, но юмористически изложенная, смесь приключений, любви, секса - традиционного и не очень, философии, теологии, бизнеса, и даже научной фантастики, рассказанная изрядно поднаторевшим во всех перечисленных вопросах автором - "жизнелюбом", или попросту говоря - старым развратником.


Об этой книге


Это произведение вполне можно было бы считать философским, судя хотя бы по его названию. Императив - это безусловное требование, в данном случае ставящее любовь выше всего остального в жизни. Любовь не биологическую, предназначенную только для размножения, но и не платоническую, далёкую от секса, как, например, любовь Петрарки к Лауре.

Книга имеет подзаголовок - "записки жизнелюба". В данном случае - это записки реального "жизнелюба" - доктора наук, профессора, литератора с явно выраженным сексуально-философским уклоном. Жизненный опыт автора - знатока не только любви в её разнообразных формах, и секса в таком же "ассортименте", но и естественных наук, а также философии, религий и теологии - позволил ему создать произведение, уникальное по жанру и охвату жизни.

По своей сути - это повествование о молодых друзьях автора, ищущих главный смысл жизни в любви, в самом глубоком и интимном её смысле. И, несмотря на то, что они - вполне успешные в науке и бизнесе, материально обеспеченные люди, любовь они предпочитают всему остальному на свете. Любовь не всегда вполне традиционную, но вопреки устоявшимся заскорузлым мнениям, как это выясняется в ходе философского и теологического анализа, вполне нравственную и соответствующую современной морали.

Герои книги - люди сильные, уверенные в своей правоте, подкрепленной философскими доводами их друга - ученого-"жизнелюба", делают решительный выбор в пользу любви - какой бы она ни показалась окружающим. Императив любви - вот главный закон, по которому живут эти люди, сея вокруг себя успех, радость и добро. Это - люди толерантного цивилизованного будущего, уверенно завоёвывающего весь просвещенный мир!


К читателю


Опять про любовь, да теперь ещё и про какой-то "императив"! Не иначе, о сексе опять! Что, писать больше не о чем? Автор-то - учёный, доктор наук, профессор, академик даже - ну и писал бы о своей науке. Физике там, механике, машинах разных. А то - и он в секс подался! И ещё - записки "жизнелюба"! Знаем мы этих жизнелюбов - на поверку все они оказываются старыми развратниками! - проворчит, наверное, критически настроенный читатель, скорее даже читательница, - да как такого к студентам только можно допускать!

Пишу, дорогой читатель, пишу книги и о физике, и о механике, и о машинах. Может быть, они тебе и попадались, но ты, наверное, не обратил на них внимания. Но хочется и про любовь тоже, что поделаешь - все мы люди, все мы человеки. Грешил и я, бывало, получал за это по шее и от Бога и от людей, чаще всего самих в этих грехах замешанных, но выжил. Более того, стал моралистом, говорят, даже нудноватым. Одним словом - жизнелюбом, или как вы правильно заметили - старым развратником.

Но не у всех так получается. Меня-то Бог вовремя остановил, устроив страшилку с негритянкой и со спидофобией, о чём я уже писал в своих предыдущих книгах. Вот я и угомонился. А другим почему-то Он даёт возможность погрешить вволю, даже убийства нет-нет, да дозволяет, а ведь за это и наказание бывает адекватное. Читали, небось, Достоевского "Преступление и наказание"? Что, так и не смогли дочитать до конца, сон сморил?

Так вот отсюда и цель моей книги. Попытаться рассказать про любовь, про её императив, или безусловное требование, в основном, духовно-сексуального характера, да так, чтобы при чтении кофе литрами пить не приходилось. И героев не из головы выдумывать, а брать из жизни - из своих знакомых и друзей, да и про себя, грешного, не забывать. "Жизнь, товарищи, богаче всяческих фантазий!" - так, или почти так, сказал как-то Великий Вождь всех Времён и Народов, и опять ведь оказался прав!

А теперь ближе к сути дела. Что такое любовь, судари мои? Это, говоря, современным светским языком, чувство постоянного присутствия. А что же такое секс, сударыни мои? Ничего подобного, как вам ни стыдно! Это всего лишь совокупность психических реакций, переживаний и поступков, связанных с половой жизнью человека. А о чём вы подумали - это уже и есть грех! Так вот, секс бывает и праведным (со своим законным супругом, например, в благопристойной позиции и обязательно при погашенном освещении!), и грешным. А о грешном сексе так просто не скажешь, тут нужно искусство! И, к сожалению, а может, и нет, но считается, что этот грешный секс, являющийся своего рода преступлением против нравственности, влечёт за собой наказание. Вернее, что по своей сути и парадоксально, он сам по себе - одновременно и преступление и наказание. Конечно, если "автор" этого секса не животное, может даже такое милое, как кошечка или собачка, а человек, может даже и не такой нравственный, как Иммануил Кант. Вот и совокупляются эти кошечки и собачки, со своими родителями и детишками, и в ус себе не дуют! А человек, даже матёрый преступник (если конечно, он не из психушки!) не должен этого делать. По крайней мере, с полным удовольствием, без душевных мук, которые сами по себе и являются образцовым наказанием! А если эти муки - всего лишь миф, то надо ли так убиваться, и не главнее ли и сильнее всего - сама любовь?

Так вот, судари мои и сударыни, вкратце резюме или расшифровка замысла моего вам повествования, далеко, далеко не полная!

И последнее. Мой дедушка - Дмитрий Гулиа - поэт, писатель, между прочим, создатель письменности абхазов, настоятельно советовал молодым писателям: "Писать нужно чуть покороче. И чуть повеселее!" Клянусь, что я старался во всём следовать советам моего великого дедушки!

Итак, начинаю повествование с истории, которую поведал мне главный герой книги, мой молодой друг Николай, или попросту Ник. Рассказ Ника должен прибавить вам настроения, столь необходимого для прочтения всей книги.


Ваш - Жизнелюб


1. Праздник потерянной невинности


Всё началось с того, что моя жена Вера Ивановна загорелась идеей заиметь домработницу. Я, конечно же, был против.

- Прочти Зощенко: там в коммуналках жили, а прислугу всё ж таки имели! Чем мы хуже - квартира отдельная, четырёхкомнатная; маленькая комнатка, кстати, как раз для прислуги и предназначенная - есть. Это в которой мама-то жила, - пояснила мне жена, чтобы я вдруг не перепутал с моим кабинетом, спальней или зимним садом - гордостью Веры Ивановны.

- Да на черта нам чужая баба дома, - возражал я, - мешаться будет под ногами! Если она пожилая - от старух-подруг спасу не будет, молодая - хахалей начнёт водить!

- А вот и не начнет! - уверенно провозгласила жена, как-то озорно посмотрев на меня, - это я гарантирую! А девку я уже подобрала - молодая, только школу закончила, красивая, скромная! Из наших, тамбовских - Манина дочка Саша. Помнишь, когда мы там в пригородном лесу отдыхали, ты даже тогда за Машкой пытался приударить! Девка страсть как хочет в Москву, а тем более к нам - родня всё-таки, своя кровь!

Я понял, что спорить с женой бесполезно, выиграть эти споры мне ещё никогда не удавалось. Вера была дочерью известного генерала, уже покойного, тоже из тамбовских. Квартиру ему ещё в советские времена дали в Москве - старинную, на Чистых Прудах, до революции, говорят, её тоже генерал занимал. А я приехал к жене примаком, теперь считается, что из-за границы, а тогда из Грузии, из её столицы Тбилиси. Учился в институте МИСИС в Москве, где и познакомился с Верой; затем аспирантура, докторантура... А теперь я - сорокалетний доктор наук, профессор, завкафедрой, консультант ряда зарубежных, да и наших родных - российских фирм. Деньги, вроде, есть, да я их и не вижу - всё перевёл на счёт жены, вот она хозяйством и занимается. Хотя какое там хозяйство - живём вдвоём, детей нет - Вера родить не может, а приёмных брать не хотим. Ем я что попало, пью, правда, разборчиво - ещё с грузинских времён привычка осталась.

Ещё, по меньшей мере, одна осталась у меня характерная грузинская привычка; хотя сам я русский, ну, может быть, на самую чуточку еврей - по носу, говорят, заметно. Вот эта-то характерная грузинская привычка и явилась, как выяснилось, затравкой всех этих затей с домработницей, но пока я об этом и не подозревал.

Жена моя уже несколько лет нигде не работала, но занята была до чрезвычайности. Прежде всего - автомобиль. По роду моей научной деятельности я хорошо знал автомобили, и поэтому вполне обоснованно безумно их боялся. А Вера без автомобиля, или как она выражалась - "машины", просто жить не могла. В её любимую баню - на машине, в косметические кабинеты - на машине, в спортзал - на машине. Не говоря уже о разных магазинах, рынках, подругах, даче и т.д. и т.п. Я не раз объяснял Вере, что называть автомобиль машиной - неинтеллигентно, ведь машина - она и стиральная, и швейная, и ушедшая в небытие пишущая, а привычнее всего машина - это станок, для самых технически развитых англо-говорящих стран, например.

Но моя Вера была не тем человеком, которого можно переубедить - автомобиль так и остался машиной, а вопрос о домработнице был оперативно разрешён незадолго до моего отпуска, который я, хоть и урывками, но проводил на нашей подмосковной даче. И вот пока Вера с молоденькой Сашей собирали и упаковывали вещи для вывоза на дачу, я подробно рассмотрел нашу домработницу и, надо сказать, осмотром остался доволен.

Стройная среднего роста девушка с правильными чертами лица, светло-голубыми глазами, белой кожей и толстой светло-русой косой до пояса, она представляла наиболее любимый мной тип русской женщины, генетически не затронутый нашествием Золотой Орды. Она деловито помогала Вере, стоя рядом со мной, но, почти не поднимая на меня взора, что мне было не так уж приятно. Я на любительском уровне занимался бодибилдингом, и мне очень льстило, когда хвалили мою фигуру. Но Саша так и не взглянула на меня, и я разочарованно ушёл к себе в кабинет.

По прибытии на дачу Вера первым делом решила заняться своей любимой баней. Саша помогала ей, и банька быстро была готова. Дамы забрали с собой любимые Верины дубовые веники, и скоро послышались хлёсткие удары, сопровождаемые восхищёнными, почти сексуальными возгласами. Дамы, как минимум, Вера, угостились в баньке чаем с чем-то покрепче, и когда жена требовательно позвала меня в предбанник, зелёные глаза её так и горели озорством. Дамы, закутанные в полотенца, сидели на широкой покрытой белой простынёй тахте и пили что-то из широких пиал. Судя по недопитой бутылке коньяка на столе, состав напитка был предсказуем. Я сел напротив них и приготовился слушать. Вера с весёлым бесстыдством глядела мне прямо в глаза, а смущённая Саша сидела вся розовая с опущенными ресницами.

- А теперь, Ника, - Вера так называла меня, - наступил твой черёд попариться. Саша - подруга моя - поможет тебе, похлещет веничком, она обещала во всём помогать мне, а не только в стирке и уборке!

- Во всём, во всём? - задал я Саше провокационный вопрос, и она утвердительно кивнула, зардевшись и потупившись ещё сильнее.

- А что, - завелась Вера, - сам рассказывал, как ты с твоим другом Сашей постоянно ходил в Германии в общую баню, и тебе там очень нравилось. И даже говорил, что вы случайно заперлись там в отдельной душевой и вас отпирали работники бани. А уверена ли я в том, что Саша был твоим другом, а не подругой - имя-то обоеполое. Вот и она - Вера кивнула на подругу - тоже Саша, однако девочка! Да и с душевой вопрос - вовремя ли вас там отперли? - Вера заводилась всё больше, наверное, перебрала своего напитка.

- Хорошо, - решился я, - я всегда выполняю то, что приказывает мне любимая жена, так что, Саша, нам не увернуться. Оправдаем же доверие нашей Веруни!

Вера выпорхнула из предбанника, а я пересел на её место рядом с Сашей. Я подсунул руку под полотенце, которым была обмотана девушка, и обнял её за спину. Великолепная, изящно сужающаяся к талии, слегка прогнутая внутрь спина, плавно переходила двумя валиками поясничных мышц в выпуклые и расширяющиеся вбок мышцы ягодичные. Простите мне эти перечисления мышц и анатомических особенностей - но я ведь бодибилдер, хотя и любитель! А между упомянутыми упругими и гладкими ягодицами, снабжёнными в зоне крестца особыми премилыми ямочками (которые, говорят, Господь создал специально для постановки туда больших пальцев мужских рук в определённой позиции), поясничная ложбинка плавно сужаясь, превращалась в некое подобие ущелья - ущелья любви и страсти, я бы так выразился. И вот я, медленно скользя ладонью по Сашиной пояснице вниз, осторожно запускаю палец в это слегка влажное ущелье страсти, как Сашино "Ой!" прервало моё движение, и я вынул руку.

- Саша, это "Ой!" - что означает: "Ой, хорошо!" или "Ой, плохо!"? - тихо спросил я.

- Ой, хорошо! - едва слышно ответила Саша и наклонила голову, почти положив её на стол. Тогда я нежно взял её головку за виски и повернул лицом к себе. Саша пристально, почти не мигая, серьёзно смотрела мне в глаза. Я понял этот взгляд (доктор наук, всё-таки!), и сдвинул наши лица - нос к носу. Потёршись своим русско-еврейским носом о чудесный точёный мраморный носик Саши, я осторожно провёл кончиком языка по её губам, как бы пытаясь раздвинуть их. Саша, не переставая пристально и серьёзно смотреть мне в глаза, быстро раскрыла ротик и резко, но не больно куснула меня за кончик языка. А затем, помедлив маленько, лизнула меня в губы, ласково вынудив приоткрыть их. Сашин юркий язычок проник ко мне, если так можно выразиться, в "предбанник" рта, и быстро, как маленькая мышка, обшарил все доступные поверхности. Тогда и я, грубо говоря, запустил свой, по сравнению с Сашиным, язычище, в её ротик, причём не ограничился одним его предбанником, правда, не достигая миндалин, во избежание известных негативных реакций. В какой-то момент я быстро отодвинул своё лицо от Сашиного и успел увидеть её ангельский остренький розовый язычок между идеальными фарфоровыми (в переносном, конечно, смысле!) зубами, в свою очередь обрамлёнными прелестными пухлыми юными губками. Я быстро прикрыл глаза, чтобы, с одной стороны, не потерять сознания от такого чудесного видения, а с другой - вдруг случайно и преждевременно не исчерпать свою мужскую силу.

Посчитав, что сидя на тахте мы ничего более толкового совершить не сможем, я стал осторожно и ласково валить Сашу на спину, одновременно распеленовывая её от полотенец. Меня порадовало то, что Саша как могла снизу помогала раздеваться и мне, стягивая что-то через голову, а кое-что и в обратном направлении. И, наконец, мы оказались лежащими на тахте в самой благопристойной позе, рекомендованной даже церковными литературными источниками - "жена лежит на спине, а муж на ней, обернувшись к жене лицом". Всё точно, всё корректно, ни к чему не подкопаешься! Но не радуйся, читатель, ничего из того, что ты сейчас предвкушаешь, не совершится. Вернее совершится, но далеко не сразу!

Оказавшись в такой благопристойной позиции на моей Саше, я стал медленно сползать вниз, точнее не вниз, а в направлении от её головы к её ногам. Я нежно целовал и облизывал её подбородочек, запоминая языком каждый божественный его изгиб и переход к поистине шёлковой шейке. Как хороша молодость, именно та молодость, когда кожа переходит от отроческой шершавости, пупырчатости или сухости, к единственному её упруго-сексуальному состоянию, которое, к великому, великому сожалению, позже сменяется дряблостью, морщинистостью, а то и состоянием, простите, отваренной и вынутой из компота груши!

Саша, кожа которой была именно в отмеченном молодом упруго-сексуальном состоянии, поднимала подбородочек кверху, вытягивая шейку, как ласковая киска, когда начинаешь почесывать ей это место. Я целовал Сашину шейку нежно и осторожно, прекрасно осознавая, какие метки может оставить там неосторожный поцелуй. Кончиком языка я отчётливо ощущал биение её пульса на её обеих carotis interna (сонных артериях внутренних - питающих кровью мозг), как sinistra (левой), так и dextra (правой), помещая кончик моего языка в углубления справа и слева от Сашиной гортани и слегка нажимая им на кожу. Подумать только, ведь если нажать на эти пульсирующие точки немного сильнее, то кровь перестанет поступать в мозг и человек в долю минуты потеряет сознание, а если не отпустить эти точки, то и жизнь. Такая смерть самая приятная из насильственных, но, несмотря на это - девушки и дамы, не позволяйте непроверенным и подозрительным лицам не только целовать, но и трогать области ваших сонных артерий, особенно внутренних, питающих мозг! Ещё раз прошу прощения за анатомизмы и латинизмы!

Между тем, голова моя продвигалась всё ниже и ниже, и нос мой попал в очаровательную выемку в самом основании Сашиной шеи, где расположена таинственная вилочковая железа, иначе называемая тимусом, заведующая всем иммунитетом человека. Нежно поцеловав эту таинственную железу в очаровательной выемке, сексуально называемой ярёмной ямочкой, я обеспокоился некоторой припухлостью Сашиного тимуса. Но потом вспомнил, что именно в период полового созревания эта железа увеличивается почти вдвое, что придало мне ещё большее либидо.

Я опустился ещё ниже, и губы мои оказались в одной из самых прекрасных на женском теле ложбинок - ложбинке между грудями. Оказавшись на мгновение в положении буриданова осла, я какой-то миг выбирал - к какой из грудей приступать раньше - к правой или левой, отметив про себя, что соски каждой из них - розовые и уже набухшие - привлекали меня почти одинаково одуряюще. Не желая разделить судьбу глупого буриданова создания, я сперва пытался соединить столь вожделенные соски вместе, чтобы насладиться ими одновременно. Но груди моей сладостной Дульцинеи - Саши оказались столь тугими, что, несмотря на их немалые размеры, приблизить соски друг к другу на достаточное для моего рта расстояние, без членовредительства оказалось невозможным. Поэтому, мысленно кинув жребий, я начал с правой.

Если быть полностью честным, то эта грудь была правой по отношению ко мне, т.е. на стороне моей правой руки, ласково, но жадно ухватившей эту вожделенную часть Сашиного тела; для самой Саши эта грудь, естественно, была левой, той, которая поближе к сердцу. Положив ухо на эту прелестную грудку, я явственно ощущал быстрые, я бы сказал, тахикардически быстрые удары любимого сердечка. Но вскоре я оставил это занятие - я хоть и доктор, но не кардиолог же, а совсем по другой части. И потом, я, даже не будучи кардиологом, отлично понимал причину этой тахикардии.

Поэтому, временно позабыв про кардиологию, я обхватил губами розовый пухлый и твёрдый сосок левой грудки моей юной фемины и начал методично и нежно его посасывать, причём совсем не с той целью, с которой делает это младенец.

Здесь я немного отвлекусь, чтобы вспомнить поистине жестокие садистические случаи, когда взрослые мужики с сексуальным наслаждением сосали грудь женщин именно с той целью, с которой это делает младенец. В городе Тольятти, где я часто бывал, у меня были знакомые мужики, которые забавлялись тем, что за деньги предлагали проституткам делать себе коньячные уколы в молочные железы, а потом отсасывали этот коньяк, подобно тому, как младенец отсасывает молоко матери. С той разницей, что большинство женщин, зарабатывавших деньги таким образом, параллельно зарабатывали и рак молочной железы.

Но, чур меня и мою милую Сашу от чего-нибудь подобного! Покончив с левой, я приступил к правой её грудке, и хотя откуда-то знал или слышал, что у одной и той же женщины редко бывают совершенно одинаковые груди, не заметил между ними никакой разницы. Я переходил от правой к левой груди моей девушки достаточное количество раз, пока она не задышала часто-часто и не начала совершать совершенно определённые телодвижения и подтягивать меня на себя повыше. Но я хитро улыбнулся Саше и тихо прошептал: "Потерпи, уже скоро!"

Затем я опустился ещё ниже (не подумайте дурного - по телу Саши!), и оказался лицом к лицу, если можно так выразиться, с её пупком.

Разные бывают пупки у женщин. Когда говорят о женских пупках, я постоянно вспоминаю о поселении на одном из северных российских островов под названием "Дунькин пуп". Это в тех же районах где Маточкин шар, Канин нос и прочие экзотические географические названия. Сказывают, что там жила некая красавица Дунька, обладавшая столь замечательным пупком, что в него вмещался целый штоф водки. В положении самой Дуньки лёжа, разумеется. Клали голую бедолагу-Дуньку купцы на стол на спину, она втягивала живот, и заливали они ей в пупок водку. А затем пристраивались поудобнее и отсасывали эту водку губами. В отличие от садистических уколов коньяком в молочные железы, никакого вреда весёлой красавице Дуньке эти опыты не приносили, ну а смеху было много. Могу уверить, что и удовольствия, потому что я не преминул, с согласия Саши, конечно, залить в её изящнейший, как у Венеры Милосской, пупочек чуточку коньяку из початой бутылки на столе (с напёрсток или два, не более!), и с превеликим удовольствием высосал его оттуда. Прелесть! Кто не ощущал этого - советую, попробуйте непременно!

Но пришло время мне спускаться ещё ниже, а ведь ниже - у баб сами знаете что! Позвольте, позвольте, а что может там находиться плохого? Что может быть у молодой красивой девушки плохого вообще, а тем более там, где у неё расположено самое хорошее, самое сладкое и самое вожделенное место, для мужчины, по крайней мере? Но бывалые люди говорят, что к десерту надо приступать в самом конце еды, а до конца я ещё не дошёл.

Что является геометрическим концом человека, девушки, к примеру, если начинать с головы? Видимо, ноги. Вот и я, соскальзывая лицом всё ниже и ниже по телу Саши, лишь на секунду задержался у самого заветного места, чтобы поцеловать нежнейшие и пахнущие самым сексуальным ароматом волоски, и заодно убедиться, что Саша - блондинка не крашеная, а самая что ни на есть натуральная! Задержавшись на секунду, я поскользил ещё вниз, целуя великолепной формы бёдра, а правильнее - четырёхглавые мышцы или квадрицепсы бедер (опять же, простите за анатомизмы!) моей Саши. А коленки! О них можно писать тома - о женских коленках! Кто-то говорит, что у женщин должны быть мужские коленки - они, дескать, красивее. Другие говорят, что коленки должны быть круглыми, третьи - что гладкими. Я же считаю, что женские коленки должны быть именно такими, как у Саши, и никакими другими - нежными, округлой формы, подвижными и гладкими!

Ниже - голени и икры Артемиды; в пригородном лесу Саше приходилось, видно, немало побегать. А может, она и спортом занималась. А стопы у Саши - загляденье! Говорят, что стопы женщин - это более грубое повторение рук. Кисти рук и каждый пальчик у Саши - произведение античных мастеров, а стопы оказались ещё красивее. Ни одного изъяна, ни одной царапины или огрубелости. Принцесса на горошине, да и только!

Я целовал каждый пальчик её ноги отдельно, и все вместе, как обычно целуют женщинам руки. "Где Вы теперь, кто Вам целует пальцы?" - сказал что-то подобное поэт, но не уточнил, какие именно пальцы - рук или ног? Пытался я поцеловать её пальчики и со стороны подошвы, но Саша как ребёнок задёргала ножками и со смехом объявила, что ей щекотно.

Всё - пора возвращаться обратно! Я ухватил Сашу за её стопы и положил их себе на шею. Она принялась ласкать меня пальцами ног, и эти ласки чуть не довели меня до преждевременного оргазма. Не снимая с шеи её ног, я повёл своё лицо выше и выше пока не оказался лицом к лицу с тем самым местом, которое считаю истинным и самым сладчайшим лицом у женщины. Не верьте поэту, сказавшему: "Лицом к лицу лица не увидать!" Очень даже увидать, если захотеть! Лица у нас оказались открытыми друг другу навстречу - никаких преград, ничто не мешало нам соединиться друг с другом самыми нежными местами, совсем как в самом начале нашей прелюдии, когда я пытался языком раскрыть губки Саши. И сейчас тоже мне это удалось, да и попытки укусить меня за язык на сей раз, почему-то не последовало.

Как здесь не вспомнить грубоватую загадку, которую так любил повторять мой друг и "сожитель" по рабочему общежитию Серафим: "Чего не было, нет, и не дай Бог, чтобы было?" Ответ: "Чтобы в этом самом месте росли зубы!". Вот поэтому-то, наверное, и не последовало, на сей раз укуса, возможно и вожделенного мной! Мне едва удалось удержать себя от оргазма, вспоминая какие-нибудь жуткие истории из жизни. Например, когда я в Тбилиси, придя домой ночью голодным, перекусил ореховым вареньем из банки, а утром разглядел, что это были засахаренные большие чёрные южные хрустящие тараканы, нашедшие смерть в банке с остатками варенья. Такие воспоминания отодвигали воспетый Пушкиным "миг последних содроганий" у меня на минуту-другую. Но всему есть предел, да и Саша начала уже страдальчески стонать, дёргаться и тянуть меня за волосы вверх всё сильнее.

Я решился и пополз вверх, до тех пор, пока наши губы, ну, чтобы было однозначнее и поэтичнее - уста, снова не сомкнулись. И в этот момент я почувствовал у себя эрекцию такой силы, каковой не было ещё никогда. Вы слышали когда-нибудь потрескивание сухой дубовой палки, когда её пытаются согнуть? Вот такое потрескивание слышали и я и Саша от предмета, несколько напоминавшего дубовую палку, даже без попыток его согнуть. Впечатление было такое, как будто там под давлением крови с треском лопались какие-то мелкие сосудики. Чтобы не рисковать, мы поспешно начали самый главный процесс, называемый по-латыни coitus, сразу же, как только услышали треск. Но не успели мы произвести даже одно функциональное движение, или по-научному "фрикцию", как раздался треск уже посильнее, вроде как от рвущейся ткани. Да и Саша вдруг как-то странно и невпопад пискнула. Я попытался приостановить процесс, но она притянула меня к себе всем, чем могла - руками за поясницу, ногами, вернее пятками, за ягодицы и не позволила прекращать процесса.

- Не бойся, это всё нормально, я же - девушка!

Боже мой, - повезло, наконец, повезло! Вот я впервые и дефлорировал юную девушку на сороковом году жизни! Всё, я забылся, и "на автомате" производил движения, обусловленные (простите за тавтологию!) безусловным рефлексом, инстинктом. Полагаю, что так же обстояли дела и у Саши - ведь у неё и вообще не было опыта этих движений! Подконец, когда я почувствовал, что "миг последних содроганий" уже неминуем, я, задыхаясь, шепнул на ушко Саше что-то вроде:

- Мне - что делать?

Но Саша не отвечая, ещё сильнее прижала меня к себе уже описанными выше частями тела, и этот "миг" наступил. Я, в отличие от Пушкина, "мигом" его бы назвать не решился. Миг - это что-то меньше секунды, время за которое человек может успеть, разве только мигнуть. Здесь же содрогания длились подольше - почти половину минуты, если не больше - на часы не смотрел! Затем мы, "высунув языки" и тяжело дыша, с минуту отдыхали, а тут вдруг наш отдых был прерван самым неожиданным образом.

Внезапно настежь открылась дверь в предбанник, и на пороге показалась сияющая Вера, на голое тело которой был надет вышитый передник, а в руках "сияющая Вера", держала поднос с тремя бокалами шампанского. Этакая булгаковская Гелла, только реальная, добрая и весёлая!

Мы с Сашей малость ошалели, а я даже спросил у жены, как это она узнала, что мы свои дела уже закончили.

Вера-Гелла на мой вопрос лишь захохотала и указала на неприметную бусинку на стене напротив тахты.

- От техники отстаёшь, профессор! Сейчас такие у каждого подъезда есть!

- Так ты всё видела! - возопили мы с Сашей.

- Да, я всё видела, и я очень вами довольна, в первую очередь Ником! Не утратил, разбойник, квалификации! Давайте выпьем все втроем на тройной брудершафт и станем одной дружной семьёй!

Мы с Сашей, продолжая быть ошалевшими, тем не менее, взяли бокалы, скрестили руки, выпили и поцеловались все трое друг с другом.

- Этот план я долго вынашивала - начала свои признания Вера. - Долго меня донимала вредная грузинская привычка Ника - ненасытность в сексе. И вечером, и ночью, и утром, и днём по любому поводу, если вдруг одни остаёмся. Я не выдерживаю столько, вечером наливаю ему вина досыта, чтобы заснул, но у него всё ещё сильнее, да и дольше получается. Ночью спать хочется, а он опять ещё полчаса-час мучает меня. Утром - самый сильный сон, а он опять пристаёт. Саша, ты обещала помогать мне во всём, помоги, бога ради, и в этом! Возьми на себя хоть половину нагрузки, а лучше две трети - ты же молодая! Пусть у Ника будут две жены - и денег у него - вернее, у меня - достаточно, а силы мужской, у него, конечно, - особенно. А другим скажем, что это моя, а лучше - его младшая сестра, с Кавказа, например. Квартира у нас большая - всем хватит, тем более родным людям, как по кровному, так и по половому принципу. Да и вообще - сейчас, кажется, двойные браки регистрируют в том же Татарстане или где-нибудь ещё. Поедем в Казань, или в Эмираты, и зарегистрируемся! Детей у меня нет - так будут у Ника с Сашей - на здоровье! Только не очень-то увлекайтесь, не люблю, когда мелкотня под ногами мотается!

- Вера Ивановна, - вдруг серьёзно спросила Саша, - а у нас когда кто с кем спать будет - узнавать по расписанию, что ли?

- Какая я тебе "Вера Ивановна"! Ты моя "молочная сестричка", да и на брудершафт, что, зря пили? Вера, или лучше Верка, я для тебя! Уступаю тебе, спи с ним, когда хочешь, ну иногда, хоть раз в неделю, отдавай мне! А хотите - закажем широчайшую кровать на три персоны и поставим её в зимнем саду? И кто когда хочет и с кем хочет - пожалуйста, не вставая с койки!

Я смотрю на мою Верку в переднике Геллы, на её ухоженное красивое родное лицо, на её ладную фигурку, тугие (без всякого силикона!) груди, пышные бёдра, тонкую талию, вспоминаю счастливо прожитые с ней годы, её весёлый непредсказуемый характер, царский подарок мне в лице Саши, и думаю - как же мне повезло с женой, почему у других такое столь редко встречается? И как отстали мы - дикий эгоистичный народ, по сравнению, например, со Швецией? Не переехать ли нам туда на ПМЖ? А лучше - устроим в своей родной Москве этакий небольшой филиальчик Швеции? Родим этакую новую, вернее даже - сверхновую семью! Бывают же звёзды "сверхновые", почему и семье таковой не быть?

Пока я обдумывал эти мои глобальные мысли, Вера с Сашей - одна в расшитом переднике на голом теле, другая - замотанная в полотенце, курсировали с подносами между домом и баней, занося шампанское, ананасы, шоколад и прочие яства для продолжения пирушки. Садясь за уже накрытый стол на нашу многострадальную тахту, Вера заметила на простыне розовые пятнышки.

- Что это у тебя - особые дни, что ли, - запросто спросила она Сашу, но та только потупилась, совсем по провинциальному, даже по-деревенски.

- Какие там дни особые - это Саша у нас особая! Девушка она, вернее, была ею совсем недавно. Это в наше-то грешное время! - ответил я за Сашу. - Ты-то сама мне невинной не досталась! - не удержался я, чтобы не упрекнуть свою благоверную, теперь уж первую.

- Так давайте же выпьем за сегодняшний день, объявим его семейным праздником, и будем отмечать вместе с Сашей каждый год! И назовём его: "Праздником потерянной невинности!" - восторженно предложила Вера.

- Тогда давайте проголосуем, как на собраниях положено! - добавил я.

- Кто "за", кто "против", кто "воздержался"? Все "за"? Принято единогласно! Саша - веди протокол!

Вот так, в нашем предбаннике, под колокольный звон бокалов с шампанским, мы возвестили становление нового праздника, учреждённого нами!


Вот какую прекрасную, волнующую кровь историю рассказал мне, приехав с дачи, сын моего покойного друга, а теперь и мой друг Ник, или Николай Борисович Якоби. Несмотря на то, что он был на два десятка лет моложе меня, обращались мы друг с другом на "ты" и секретов друг от друга почти не держали.

- Удивительно, - часто повторял мне Ник, - я товарищу, ровеснику своему, никогда не решился бы поведать то, что я без тени смущения рассказываю тебе!

Но и я не имел секретов от Ника, вследствие чего он иногда начинал читать мне нотации о нравственности, а иногда, когда сердился, то и вовсе старым развратником называл. И делал он это так часто, что я и взаправду стал считать себя таковым, хотя всю жизнь мнил себя всего лишь жизнелюбом. Отсюда и подзаголовок книги: "Записки жизнелюба".

- Не так уж я и стар, - возражал я ему обычно на "старого развратника", но сейчас он меня своей историей разозлил. Зависть взяла, что скрывать!

- Ты, молодой нравственник, - огрызнулся я - неужели ты считаешь этот свой поступок высокоморальным, достойным подражания, богоугодным?

- Начну с последнего - с богоугодности, - парировал Ник. Бога нет, это вы, старцы его выдумали себе на утешение. И члены Госдумы, которые стоят с толстыми свечами в

храмах по праздникам. А потом, что я кому плохого сделал? И девушке приятно, и жена довольна - пострадавших нет. Такого философа - Канта, знаешь? Вот он в своей этике развил идею об автономии морали. Дескать, утверждая свободу, человек выступает творцом собственного нравственного мира, он сам себе предписывает закон действий. Вот я и действовал по своим и очень неплохим законам!

Я хорошо знал философию Канта, его "категорический императив" и решительно возразил Нику.

- Твой Кант оговаривал при этом, что "нравственно человек поступает лишь тогда, когда возводит в закон своих поступков долг перед человеком и человечеством". Так это, выходит - твой долг перед человечеством лишить девственности юное создание, которое тебе в дочери годится?

Я понял, что мои слова "в дочери годится" смутили Ника, он задумался, но не сдался и едко заметил, что окажись я на его месте, поступил бы так же, хотя девочка мне и вовсе во внучки годилась.

- Это, смотря, сколько я выпил бы до этого, - отшутился я и продолжил. - А если ещё хочешь про твоего Канта, то не во всём и этот гигант прав был. Его критиковали - Гегель и даже твой однофамилец Якоби. Писатель и философ Фридрих Якоби доказывал на исторических примерах, что если что-то сегодня нравственно, то завтра может оказаться преступлением, и наоборот. Вспомни Павлика Морозова, хотя Якоби его и не застал. Смотри, чтобы твой высоконравственный поступок не превратился со временем в преступление!

Сколько раз говорила мне третья жена Тамара, что у меня опасный язык: всё, что с него слетает, то и сбывается!

Я тут же замолчал, потом перешёл на Гегеля, а, в конце концов, обратил всё в шутку:

- Гегеля я не люблю и даже боюсь! Однажды, когда я сказал что-то обидное моей второй жене Оле, она схватила с полки тяжеленный том Гегеля "Феноменология духа", и как даст мне им по голове! С тех пор я только подумаю о Гегеле, так сразу у меня нервный тик начинается! А Кантом меня ещё ни одна жена или подруга по голове не била. Поэтому, твоя взяла - я за Канта!

Мы с Ником выпили за новоучреждённый "праздник потерянной невинности" и он, продолжая ворчать на меня, ушёл к себе домой на Чистые Пруды.


2. Ник


Ника я знал ещё по Тбилиси - ведь я сам родом оттуда. Жил я на улице имени социал-демократки Клары Цеткин, бывшей Елизаветинской, а сейчас Бог знает кого. Какого-нибудь субъекта на "швили" или "дзе". Но уж точно не на "ин" или "ов", а тем более не на "ян" (чур, чур, чур нас!) или на "вич". Нет, не думайте, что грузинских градоначальников испугала аббревиатура "ВИЧ" - вирус иммунодефицита человека. На "вич" часто оканчиваются еврейские фамилии - общеизвестная "Абрамович", например.

Мой дедушка по матери - граф Егоров, умеренный антисемит, очень любил анекдоты про "бедного еврейчика Абрамовича", вечного бедолагу и неудачника, лузера, как сейчас говорят. Доживи дедушка до нашего капитализма, он бы помер ещё раз - от удивления: какими стали сегодняшние "бедные еврейчики", тот же Абрамович, например.

Евреи на "вич" - это, в основном, белорусские, местечковые. Грузинские евреи, которых особенно много в Западной Грузии, имеют фамилии для чужака не очень отличающиеся от грузинских: Кацобашвили, Нанобашвили, или всем известная, Патаркацишвили, например. А в переводе они означают: "сын мужества", "сын нежности", "сын маленького человечка". У натурального грузина таких "слащавых" фамилий не бывает. А бывают еврейские фамилии, образованные от имён, например: Мошиашвили, Абрамишвили, Якобишвили - что в переводе "сын Моше", "сын Абрама", "сын Якова". Настоящий грузин сразу опознает эти фамилии как еврейские. Грузинские евреи, в отличие от "местечковых", бедными никогда не были. К тому же, они обычно очень воинственные, самолюбивые, задиристые, что ли. Игры в карты на золотые слитки, драки и поножовщина часто встречались в быту грузинских евреев, особенно, кутаисских. Оговорюсь: это касается того времени, когда я проживал в Грузии, т.е. до конца 50-х годов. Сейчас, может, они и стали натуральными агнцами, чего, правда, судя по громким делам олиграхов с грузинско-еврейскими фамилиями, не скажешь.

Ну да Бог с ними, с другими фамилиями, кроме упомянутой мной последней - Якобишвили. А всё потому, что такую фамилию носил отец нашего главного героя Ника - Барух. Сам же Ник был записан в метрике "Николоз" - аналог русского имени "Николай". Таким образом, наш Ник официально именовался как Николоз Барухович Якобишвили.

Мать Ника - чисто русская женщина - Ольга Соколова была случайно заброшена в Грузию сразу после войны, что-то в 1946 году, ещё ребёнком. Вместе с бабушкой Ника, его маму, как и тысячи других русских, переселили в Грузию из их разгромленных войной городов и сёл. Устроились мать и дочь в Тбилиси в самостройном посёлке с подходящим названием "Нахаловка". А вскоре мать поступила на работу, на Тбилисскую табачную фабрику уборщицей, а через несколько лет устроила туда же свою дочь Ольгу. Красивая русская девушка покорила сердце молодого Баруха Якобишвили, который работал на той же фабрике конструктором. Жених наш был интеллигентен, в меру богат, и жил в собственном доме рядом с табачной фабрикой на той же улице.

Эта улица, вернее её название, стоит того, чтобы о нём рассказать. Я полагаю, что жизнь, и не только жизнь, но и работа на улице с таким названием, еврею доставляли невыразимые моральные мучения. Раньше эта улица называлась по-другому, иначе евреи никогда бы не построили на ней свой дом. А потом советские городские власти переименовали эту улицу в честь известного грузинского народного музыканта. Фамилия этого музыканта для грузина была обычной, а для еврея, тем боле интеллигентного, знающего как русский язык, так и идиш, была невыносимой. Решусь назвать эту фамилию, и не только назвать, но и расшифровать её. Итак, фамилия музыканта была Поцхерашвили, и это было ужасно.

Давайте разберёмся почему. Кто хоть отдалённо знает идиш, да впрочем, и почти каждый из нас, понимает, что означает первый слог этой фамилии. Слог "Поц" - это нелитературное, но очень распространённое "в народе" название, простите, мужского полового члена, пениса, по медицински. Второй слог "хер" - название буквы "Х" в старорусском алфавите, но в народе это слово является точным переводом на русский слога первого. А конец слова "швили" по-грузински означает "сын". Выходит фамилия музыканта переводится как "дважды сын пениса", что, согласитесь обидно как для музыканта, возможно, не знавшего ни идиша, ни русского, так и для интеллигентного еврея, знавшего оба этих языка.

Вообще, надо заметить, что грузинские фамилии часто шокируют русскоговорящих людей. Чего стоят, например, такие вполне благозвучные для грузина фамилии, как Блиадзе, Иобашвили, Сирадзе, Херхеулидзе и многие другие. Мой приятель по фамилии Хухуни защищал кандидатскую диссертацию в Ростове-на-Дону, так учёный секретарь совета - женщина отказалась произносить фамилию диссертанта.

А вот противоположный пример. Помню, как в 50-х годах сорвался визит в Грузию известной итальянской киноактрисы Лючии Бозе из-за того, что её фамилия переводится на грузинский как ... ну, проститутка, но в грубой и короткой форме.

Вот и переживал наш Барух за такое название родной ему улицы, и часто делился со мной своими переживаниями. А знакомы мы с Барухом или по-свойски Борисом были не только потому, что Тбилисская табачная фабрика, да и сама улица Поцхерашвили была рядом с домом, где я жил, и двором, где я играл в детстве.

В 1957 году я поступил учиться в Грузинский политехнический институт (ГПИ) и тогда же познакомился с Борисом, молодым преподавателем-почасовиком, который учил нас черчению. Он-то и поставил передо мной задачу усовершенствования станка для набивания табаком папирос (не путать с сигаретами!). Я был круглым отличником, изобретательным малым, и задачу набивания папирос быстро решил. Небольшой приборчик туту же останавливал гильзанабивочный станок системы "Элинсон", как только этот последний начинал совать табак мимо папиросы. Всё бы ничего, но мастера, обслуживающие эти станки, были страшно недовольны - табак, сунутый станком мимо папиросы, становился их добычей. Вечером мастера набивали этим "левым" табаком новые папиросы, выносили их с фабрики и тут же продавали перекупщикам. "Рекорд", "Друг", "Казбек", "Герцеговина Флор" и другие экзотические папиросы, набитые "левым" табаком, приносили мастерам немалый доход, которого с моим прибором они лишались. Бориса, как своего, они побили, меня, как постороннего перестали пускать на фабрику, и моя эпопея с папиросами была закончена. Но дружба с Борисом продолжалась.

В 1958 году у Бориса и Оли родился сын Николоз, которого не без моей, как крёстного отца, помощи и содействия, тайно крестили по православному обычаю в Дидубийской церкви в Тбилиси. Благо, имя Николоз - грузинское, православное, а отчества в церкви не спрашивали. Воспитание Николоз получил чисто русское: по-грузински почти не говорил, учился в русской школе, читал книги только на русском. Да и внешность у него была, если не чисто русская, то североевропейская, "нордическая", что ли. Он пошёл, видимо, в маму - был тёмно-русым, глаза - светло-карие, в Грузии называют такие "таплиспери" - медового цвета. Нос - с небольшой горбинкой, кожа светлая.

Когда я, в 1966 году, уже кандидатом наук, совершив кошмарную ошибку, уехал из Москвы, где жил и работал - "спасать" грузинскую техническую науку, Нику было около восьми лет. За те два-три года, что я пробыл в Тбилиси, мы с Ником, можно сказать, подружились - он перенял от меня любовь к технике, изобретательству, а также к моему любимому виду спорта - тяжёлой атлетике, которой я тогда успешно занимался. После моего "бегства" из Грузии от местного менталитета, а вернее - от сплошного мошенничества, пронизавшего тогда почти все слои местного общества, мы переписывались и с Борисом, а попозже, и с Ником. Отец поддерживал в Нике изобретательскую жилку и не противился его занятиям спортом - сперва штангой, а позже - бодибилдингом, начинавшим тогда становиться модным. Правда, назывался этот вид спорта тогда "культуризмом".

В 1972 году Борис неожиданно погибает в автомобильной катастрофе, а мать Ника - Ольга, вскорости, выходит замуж за богатого и "опасного" криминального бизнесмена-армянина. Месроп - так звали отчима Ника, был страшным антисемитом, и когда в 1974 году Нику должны были выдавать паспорт, Месроп не без помощи жены, настоял, чтобы тот поменял отчество и фамилию, а отчасти и имя, и стал Николаем Борисовичем Якоби, национальность - русский.

- Борис Якоби, как я слышал, был великим русским учёным, - нарочито серьёзно говорил Нику "дядя Месроп", - и пусть думают, что ты - его сын! Оля, ты подтвердишь, что до меня спала с великим русским учёным? - и "дядя Месроп" аж заходился в гадком хохоте.

Сам Ник, понимая, сколько хлопот принесёт ему в жизни еврейская национальность, да и, будучи по культуре и менталитету далёким от евреев, легко и охотно согласился на упомянутые изменения.

Дело в том, что в тот период советской власти, в годы правления Брежнева, жизнь евреев была трудноватой. При Ленине практически все ведущие посты в Российском, а потом и Советском государстве заняли евреи. Свердлов - председатель правительства - еврей. Троцкий (Бронштейн), Зиновьев (Апфельбаум), Каменев (Розенфельд), Урицкий, Володарский и т.д. и т.п. Сам Ленин по матери тоже был евреем (дедушка Ленина по матери был даже раввином!). А у евреев испокон века национальность передаётся именно по матери - иди, ищи там, кто настоящий отец, теста на ДНК тогда не было. А кто мать - яснее ясного! Один Сталин, пожалуй, точно не был евреем. Бронштейны, Розенфельды и Апфельбаумы насолили ему предостаточно, да и он перед ними в долгу не остался. А после войны, когда фашизм истребил много евреев, был перегиб в другую сторону. Почти всю науку, высшее образование, медицину, искусство - начисто "приватизировали" евреи. А о торговле нечего было и говорить. Даже анекдот такой был, от имени некого еврея: "Русские все тёплые местечки заняли - доменные цеха, литейки, котельные! А ты сиди и дрожи тут в палатке!".

При Хрущёве, который крестьянской хитростью воцарился на несколько лет после Сталина, было не до евреев. Распахивали пшеницу, сеяли кукурузу (хорошо, что не финики!), поднимали целину, создавали монстров под названием "совнархозы", отправляли выпускников мехмата МГУ в колхозы механизаторами, громили искусство и диссидентов. К 1964 году страна была доведена буквально до голода, когда почти во всей стране (кроме Москвы) исчезли все продукты, включая хлеб. Народ был на грани голодных бунтов.

Вот и сработал у Компартии инстинкт самосохранения, Хрущёв был отправлен на позорную пенсию, а "паханом" сделали Брежнева. Надолго, почти на 20 лет. Лишившись царя-безумца, хозяйство страны стало медленно восстанавливаться, а вот на евреев почему-то ополчились. Негласно были введены квоты на присутствие евреев в науке, искусстве, медицине и других привилегированных областях деятельности. Поэтому евреи стали срочно перековываться на русских, а то и на другие, совершенно экзотические нации, на которые не было квот. Я самолично выкрадывал и правил (я это умел делать!) личные дела моих талантливых учеников-евреев, так, чтобы сделать из них русских или белорусов. После этого я мог взять их к себе в аспирантуру. Позже, правда, когда эти ученики, уже кандидаты и доктора наук, в 90-е годы начали эмигрировать в другие страны, они незлобно ворчали на меня за исправленную, а с их точки зрения испорченную биографию. Теперь-то им надо было снова срочно перековываться в евреев, а в этом я им помочь не хотел. Самых любимых евреев-учеников я убеждал креститься и становился им "крёстным отцом" (православным, а не мафиозным!). Вот так они и эмигрировали в другие страны "выкрестами" или по-еврейски "шабес-гоями". Пусть помнят своего "крёстного отца"!

Кстати, о "выкрестах" или "шабес-гоях". Говорят, что один "выкрест" двух обычных евреев стоит. Лишившись традиционных еврейских нравственных трудностей, обусловленных Моисеевыми законами - насчёт субботы, вранья, кражи, разврата и т.д. - выкресты добились карьерного роста гораздо быстрее обычных евреев. Тем более, если в "пятом пункте" паспорта, где должна быть прописана национальность, стояло "русский", или там "грузин", "осетин", "чуваш", "чукча", в общем, любая другая нееврейская национальность. Не ищите этого "пятого пункта" в своих паспортах - с наступлением демократии его изъяли. Не ищите также слова "национальность" в энциклопедических словарях (например, Большом Энциклопедическом Словаре) - его там нет. Потому, что никто не может толком разъяснить даже себе, не то, что другим, что это такое. Раса, нация, народность - понятно, а вот национальность - это что-то искусственное, выдуманное, видимо, для дискриминации народов.

В 1976 году Ник по моему совету поступил в Грузинский политехнический институт (ГПИ) на механический факультет, где сам я учился лет 20 назад. А что ещё я ему мог посоветовать? Ведь я плохо представлял себе Тбилисские вузы. Ну, был там Университет, где лучшим факультетом считался физический, но, конечно же, не ровня аналогичному факультету МГУ. Был медицинский, педагогический, даже зооветеринарный институты - но это, вроде, не по нашей части. Был физкультурный, куда я когда-то хотел поступать - слава Богу, умные люди отговорили. Лучшим из институтов я считал ГПИ, а факультет - механический. Я хотел, чтобы Ник стал конструктором-автомобилистом и учился на автомобильной кафедре, которая тогда была достаточно сильной. По кавказским меркам, конечно.

Несмотря на высокий конкурс (не такой, конечно, как при мне - 12 человек на место!), Ник успешно поступил в ГПИ. Учёба не казалась ему трудной, и он находил время для тренировок. Тогда он окончательно перестал заниматься штангой и перешёл на бодибилдинг, который тогда назывался не иначе, как "культуризм".

Объясню, почему он это сделал, а заодно и выражу свой взгляд на то, почему в те годы многие талантливые спортсмены отошли от тяжёлой атлетики (штанги). Дело в том, что классическое троеборие, в котором соревновались штангисты, входили три основных движения: жим, рывок и толчок двумя руками. Жим развивал плечевой пояс, руки, грудь и вообще делал фигуру мужчины красивой и привлекательной. Недаром тогда многие выдающиеся штангисты, например, Томми Коно - мой спортивный кумир - были чемпионами мира и по красоте тела - "Мистер Универсул". Это привлекало спортсменов к штанге, и тогда она была у нас на высоте. Советские штангисты неизменно были лучшими в мире. Аркадий Воробьёв, Юрий Власов, Рафаэль Чимишкян, Трофим Ломакин - были непобедимы.

Но в 1972 году отменяют жим. Да, были известные трудности с судейством - правила жима были очень строги. Но нужно было либерализировать правила, а не отменять жим. Если есть трудности с перхотью, то не отсекать же голову! Что же осталось в тяжёлой атлетике - рывок и толчок. Оба этих движения требуют практически только силы ног и спины. Вот и превратились красавцы-спортсмены в "обрубки" с толстенными ногами и широченной талией. Кто пойдёт на такой "уродующий" вид спорта? Так погибает этот классический, ведущий своё начало из Древней Греции спорт, как мне кажется, из-за отмены жима. Мне тяжело это говорить, я сам тогда по этой причине ушёл из спорта, да простят меня нынешние штангисты, но я уверен в том, что говорю.

Вот и Ник, желая выглядеть сексуально привлекательным мужиком, перешёл на культуризм. Соревнований тогда в СССР по этому виду не проводилось - он считался буржуазным, но литература уже была. А тренировались в тех же залах тяжёлой атлетики, теми же снарядами и на тех же стендах. Вот теперь и я, бывший штангист, продолжаю три раза в неделю ходить в зал штанги, но занимаюсь бодибилдингом, сиречь культуризмом. Тяжёлой атлетикой в зале никто не занимается - часть спортсменов, как и я, занимается бодибилдингом, часть - пауэрлифтингом, чисто силовым видом спорта. А "хилая" часть - рубится в пинг-понг, сиречь настольный теннис. Не переношу этот вид спорта - мечутся вокруг стола, как ненормальные, кричат чего-то, как будто дело делают. Это граммовый-то шарик перебрасывают туда-сюда! Обмельчал народ, ему что полегче подавай! Скоро введут карманный бильярд, плевки в длину и высоту, пляжный хоккей на песке! Тьфу ты, прости Господи!

Практичный Ник не зря перешёл на культуризм - он стал фигуристым, привлекательным для девушек. Да и лицом его Бог не обидел - вполне европейская физиономия, правда, несколько раздражающая чёрных волосатых мужчин-кавказцев своей интеллигентностью. А противоположному полу это как раз-то и нравилось. Вот и стали приглядываться к Нику девушки его группы - те, кто ещё не имели бой-френдов, те, кто уже имели, и даже те, кто ещё имели таковых.

В результате в конце первого семестра образовался этакий любовный, я бы сказал - "платонически-любовный" треугольник, где одним из углов был Ник. Другой угол занимала русская девушка Зоя, правда темноволосая и кареглазая, а третий угол - жгучая брюнетка-грузинка Манана со смуглой кожей, чёрными глазами и даже не едва заметными усиками. Что, говорят, является верным признаком гипер-, или, хотя бы, просто сексуальности. Вышеупомянутый треугольник не был равносторонним, и сторона между углом Ника и углом Зои была короче, чем между тем же углом Ника и углом Мананы. Кто помнит геометрию, поймёт, что Ник больше тянулся к Зое, чем к знойной Манане. Манану это задевало, и она прилагала все старанья и восточную хитрость, чтобы сделать сторону между их углами покороче. То есть "отбить" его у Зои.

Зоя была девушкой из простой русской семьи, училась она старательно и хорошо. Особенно удавалась ей математика, что бесило Манану, совершенно её не понимающую. Но зато у Мананы дядя был деканом и именно механического факультета, и прозвище у этого дяди-декана было "Джага". Кто из старшего поколения помнит знаменитый фильм Раджа Капура "Бродяга", тот знает, что Джагой там звали ужасно свирепого бандита. Всё насчёт дяди-декана ясно?

Зоя бой-френда не имела, да и по всей видимости, к этому не стремилась, но Ник ей приглянулся и она просто "дружила" с ним. Да, да, не хихикайте, пожалуйста, умники и умницы, тогда было такое время, тёмное и глухое - сексом у нас в стране и не пахло. Мы строили для вас коммунизм, а вместо секса "мальчуковая" часть населения занималась самоудовлетворением, а чем занималась другая часть - не знаю! Но к Манане это не относилось - усики, усики давали о себе знать!

Поговаривали, что она встречалась с неким взрослым мужиком, богатым ("миллионис патрони" - хозяином миллиона по-грузински), но опасным. Недаром "патрони" - "хозяин" по-грузински, созвучно с "патронами" по-русски! Но в группе никто его не видел, и судя по всем заметной тяге Мананы к Нику, отношения с "миллионис патрони" были прерваны или исчерпаны.

Конечно же, серьёзному, с русским менталитетом Нику, больше нравилась спокойная умная и надёжная Зоя, но пассивность с её стороны угнетала Ника. Уже пару-тройку месяцев дружили, и хоть бы один поцелуй! Отворачивалась и убегала! С Мананой поцелуев, правда, тоже не было, но избегал тесного общения с ней теперь Ник. Что-то подсознательное подсказывало ему не идти на сближение с Мананой. Что-то опасное было в её чёрных глазах, где зрачка не было видно на фоне, казалось, ещё более чёрной радужки, в её смуглой коже и чёрных курчавых волосах, и особенно - усиках! Ну, как вроде - негритянка. Некоторые белые любят их за неудержимую сексуальность, или за что-то другое, а другие - боятся, правда, сами не знают почему. Подсознание, Фрейд, одним словом! Манана не могла не чувствовать этого отчуждения Ника, это бесило её и она осознавала, что влюблялась в него всё больше и больше.

Наступал новый 1977 год, а с ним и зачётно-экзаменационная сессия. Ник прилагал все усилия, чтобы встречать Новый год с Зоей, причём где - неизвестно. Домой привести её он не решался - "папаша" Месроп мог всё опошлить, а к ней - приглашений не поступало. К тому же, еле-еле первое января сделали выходным днём, а второго - уже экзамены! Прилежная Зоя планировала вместо встречи Нового Года готовиться к экзамену - физика, всё-таки! А тут от Мананы поступило предложение - встретить Новый Год с её друзьями в Цхнети - пригороде Тбилиси, что-то вроде Тбилисской "Рублёвки". Там, вроде, все свои - молодые друзья, подруги, нет ни каких родственников. Все старшие остаются в Тбилиси, а молодёжь поедет в Цхнети встречать Новый Год сепаратно. Ник никогда не был в Цхнети, но много слышал об этом "элитном" месте, что дома там понастроили себе и академики и бандиты. Оказалось, что Манана приглашала Ника в дом Джаги, но сам дядя с семьёй никогда зимой в Цхнети не выезжал и позволил Манане с друзьями встретить Новый Год там.

Ник был заинтригован приглашением Мананы, ему хотелось посмотреть на сказочное Цхнети, и, собственно, Манана не так уж плоха, да и дядю имеет "нужного". Мало ли чего! А Зоя - не мычит и не телится, да и вообще - не рыба и не мясо! А Манана - точно "мясо", причём с кровью! Нику даже показалось, что Манана начала нравиться ему, а вернее и правильнее - начала возбуждать его. Подумать только, даже усики Мананы начали привлекать Ника, причём, с сексуальной стороны! Он даже представлял себе секс с Мананой, её поцелуи, как в губы, так и не только, и - усики, усики - возбуждающие, щекочущие усики!

Что ж, к вечеру тридцать первого декабря, Ник и Манана встречаются, берут пару бутылок шампанского (там уже всё есть! - уверяла Манана), садятся на автобус (не на такси - студент Ник на стипендию жил!) и едут в Цхнети. Маленькая подробность - билет в Цхнети - пригород Тбилиси стоит те же пять копеек, что и по городу. Автобусов много, они почти пустые, современные комфортабельные. А по Тбилиси ездили старые, разваливающиеся монстры, и как шутили жители, с выхлопной трубой внутри салона! Да и все остальное в Цхнети было дешёвое и привилегированное - конечно же, для привилегированных людей, партийных функционеров, как сейчас называют - VIP-персон! А у бандитов денег было "как грязи", их и высокие цены устраивали! Ну, да ладно, не в этом суть!

Весело едут, весело подъезжают почти прямо к дому - двухэтажному особняку с гаражом в цоколе. Манана звонит в дверь, ей открывает мужчина лет сорока, красивый с ярко выраженной кавказской внешностью, приветливо по-грузински здоровается и приглашает наверх - на второй этаж. "Гиви!" = представляется он Нику

Наверху в зале за уже накрытым столом сидит женщина лет на пять-семь старше Ника с Мананой, крашеная блондинка с тёмными глазами. "Этери!" - знакомится она с ними. Ника удивило и неприятно поразило то, что Гиви и Этери почти не говорили по-русски, а если и говорили, то с трудом. По их обращению друг с другом, даже неопытному Нику, стало заметно, что это малознакомые друг с другом люди. Гиви напоминал артельщика или другого тогдашнего "бизнесмена", а Этери - мягко выражаясь, девушку по вызову. Манана, казалось, давно знает Гиви, а Этери - может даже впервые в жизни видит его. Но разговаривали они друг с другом очень любезно, даже как-то приторно. Ник же мог говорить только с Мананой - по-грузински он не разговаривал вообще.

Пошли "золотые" тосты, которые по-грузински провозглашал Гиви, а переводила Нику Манана. За наступающий Новый Год, за присутствующих, за их родителей, за их друзей, за... За всё, кроме любви. Ник позволил себе вклиниться в тостотворчество и через Манану предложил тост за любовь - ведь здесь собрались люди любящие друг друга! Манана была несказанно рада этому тосту и даже быстро поцеловала Ника в губы за это. Усики Мананы приятно защекотали Ника и у него, несмотря на некоторую напряжённость обстановки, началось либидо. Гиви и Этери восторженно встретили перевод тоста, выполненный Мананой, а Гиви даже попытался поддержать Ника по-русски.

- Да, да за лубов, супружески, верни лубов!

Этери визгливо захохотала, поддержала тост за "верни супружески лубов", и поцеловалась с Гиви долгим, видимо, супружеским поцелуем. После этого пары стали чокаться и пить друг с другом сепаратно. Этери быстро захмелела, Нику даже показалось, что в её речи появились грузинские матерные слова. Гиви поднял её на руки и со словами: "Бодиши, мегобребо!" (Извините друзья), вынес её в другую комнату. Больше они до утра не появлялись.

Манана и Ник тоже стали чаще чокаться бокалами, наконец, захмелели прилично, и стали говорить "за жизнь". Вернее, говорила преимущественно Манана. О том, как она сразу полюбила Ника за его красоту, силу, ум, что она во снах постоянно видит Ника, что Зоя недостойна такого красавца, да она и не любит его вообще. И что она - Манана, хочет быть с Ником как с мужчиной. Нику такая откровенность очень импонировала, он вежливо, но со страстью ответил Манане, что тоже мечтал бы соединиться с ней...

И тут Манана, глядя прямо в глаза Нику, спрашивает:

- А у тебя было что-нибудь с Зоей?

Ник замотал головой, как лошадь, на которую напали слепни.

- А вообще у тебя была когда-нибудь женщина или девушка? - не сводя влюблённых, как показалось Нику, глаз продолжала допрашивать Манана.

- Да нет, ни женщины, ни девушки у меня не было! Нецелованный я! - гордо провозгласил Ник, - вот только с тобой одной и целовался!

Манана буквально запрыгнула Нику на колени и стала жарко целовать его.

- Как хорошо, какой ты молодец, ты - честный, не испорченный человек! Сейчас мало таких! (По своему опыту знаю! - чуть не сказала Манана). Я так счастлива, что полюбила тебя!

И тут начали бить часы по включённому радио, пробили положенное количество раз, а именно - двенадцать, после чего девочка по радио пропела:

- Могилоцавт ахал целс! - и даже Ник понял, что это: "Поздравляю с Новым Годом!".

Манана налила себе и Нику в бокалы шампанское, они выпили за Новый Год, за то, чтобы он был счастливым для них. Затем запили шампанское коньяком и Манана, сделав страшные глаза, набрала в рот глоток коньяка и в поцелуе передала его Нику тонкой, но сильной и упругой струйкой.

- Так целовались у Мопассана влюблённые - я сама читала! - пояснила Манана.

Упругая струйка коньяка усилила либидо Ника до предела, они выпили ещё, и Манана поволокла Ника в соседнюю комнату...

Проснувшись, Ник долго не мог понять, где он находится и вообще, что с ним происходит. Полностью раздетый он лежал на широкой кровати под одеялом, а рядом - какая-то чёрная копна, похожая на маленькую курчавую собачонку, прикорнувшую на соседней подушке. Ник ухватил рукой за кудряшки, собачка резво развернулась, и Ник отчётливо узрел заспанное женское лицо.

- Боже, да это Манана! - изумился Ник, - когда же это я успел с ней в койку завалиться? Последнее, что помнил Ник - это упругая струйка коньяка, выпущенная из тёмных полных губ Мананы прямо ему в рот. Несмотря на сильное похмелье, а может и благодаря ему, сильнейшее либидо охватило Ника, и он, отбросив в сторону "телячьи нежности", страстно подмял под себя женщину. Ему было безразлично, кто эта женщина, как она оказалась рядом с ним. Если баба рядом, то она должна быть под ним! - этот безусловный рефлекс или императив, не знаю, какой термин здесь больше подходит, овладел Ником. Никто не обучал его ни телодвижениям, необходимым при этом, ни другим нюансам поведения, всё вышло автоматически и, видимо, правильно. Всё довольно быстро было завершено.

- "Мужик и ахнуть не успел, как на него медведь насел!" - почему-то вспомнил Ник басню Крылова и чуть не расхохотался сравнению. Его удивило только, что дама, по всей видимости, Манана, наряду с традиционными в происшедшем действе, восклицаниями и придыханиями, часто произносила слово "больно". По окончании действа Ник поинтересовался, где и отчего Манане "больно". Удивлённая и, кажется, даже где-то обиженная дама пояснила:

- Как, ты даже не заметил, что я была девушкой? Ты своим "орудием" всё порвал мне там и даже не обратил внимания на мои стоны и плач?

- Прости, я думал, что тебе просто приятно, я слышал, что женщины стонут и плачут при этом! - смущённо оправдывался Ник. На самом деле, он, конечно же, ничего не помнил. - Прости меня, но я ведь вообще первый раз с женщиной занимаюсь сексом!

- Не с женщиной, а с девушкой! - примирительно заметила Манана, - и не сексом, а любовью! Вот смотри, что ты наделал! - и бывшая девушка откинула одеяло.

Взгляду Ника предстало этакое небольшое и неглубокое полувысохшее болотце из крови на простыне, примерно под тазовыми областями спавших на ней. Ник обомлел. Быстро взглянул на своё тело в причинном районе и увидел измазанные кровью внутренние части бёдер, и даже окровавленное основание полового члена.

- Боже, да здесь не менее полулитра крови вылилось! Неужели при дефлорации так много вытекает? - удивился Ник. - Надо же, такую "брешь" пробить в абсолютно пьяном виде, и даже не заметить этого!

- Вот теперь мы с тобой вместе и одновременно потеряли свою невинность, это у нас в Грузии считается хорошим признаком - это целомудрие богоугодно! За свою жизнь двое влюблённых должны знать только друг друга, и никого больше! Тогда их брак будет защищён небесами! - как-то заучено и высокопарно, казалось, декламировала Манана.

- Какого брака, какими небесами? - испуганно вопрошал себя Ник, а у Мананы, спросил, где тут ванная или душ, чтобы помыться.

- Что, набедокурил, а теперь хочешь смыть с себя грех? - жеманилась она, обнимая и целуя Ника.

Вдруг в дверь постучали, и так как она была незапертая, в комнату вошёл с бокалом вина улыбающийся Гиви. За ним семенила тоже с бокалом, немного припухшая под глазами Этери. Увидев окровавленную простыню (глупая Манана, даже не успела запахнуть одеяло!), Гиви и Этери весело засмеялись и стали по-грузински поздравлять "молодых" с Новым Годом, с новым счастье и с будущей счастливой жизнью. Гиви похлопал Ника по плечу и показал сжатый кулак с выставленным вверх большим пальцем. "Хочаг, намдвили важкази хар!" - (Молодец, ты настоящий мужчина!") - торжественно провозгласил он и передал Нику бокал вина. Этери же передала свой бокал Манане. Ник с Мананой чокнулись, выпили вино и поцеловались.

- Горько! - нескладным хором заголосили Гиви с Этери.

Ник с Мананой стали вставать и попросили гостей выйти и дать им одеться. Гости услужливо попятились и, кланяясь, вышли, прикрыв дверь. "Молодые", прикрывши "срам", кто чем, вышли в холл, и далее проскользнули в ванную. Манана любовалась телом Ника, и это импонировало ему. Тело Мананы тоже понравилось Нику, но его покоробили её волосатые ноги, а особенно как бы поросший колючим густым кустарником лобок.

Хозяева и гости, уже приведшие себя в порядок, сели за стол и стали завтракать, опять же с "золотыми" тостами, преимущественно за "молодых" и за их счастливую жизнь в браке. Надо сказать, Ника начали раздражать эти намёки на брак, который нужен был ему как собаке - пятая нога, попу - баян, волку - жилет. Продолжать дальше?

В довершение всего, когда хозяева и гости ещё сидели за столом, в холл внезапно вошла интеллигентная женщина средних лет и остановилась у стола, с удивлённым и даже изумлённым выражением лица.

- Познакомься Ник, это моя мама! - сорвавшись с места и подскочив к женщине, неуверенно сказала Манана.

Ник поднялся и кивнул даме, она едва заметно ответила ему.

- Аба, гамоди! (А ну, выйдем!) - жёстко приказала дама и вошла в спальню первая. За ней испуганно засеменила Манана.

- Бельё-то не убрали, простыня - в крови! - с ужасом подумал Ник, но что-либо делать было уже поздно.

Из спальни раздавался возмущённый голос дамы и жалкий лепет Мананы, всё по-грузински.

- Строгий у неё мама, папа - лучше! - непонятно огорчил или успокоил Ника Гиви, - лучше мы с Этери пошёл, а то плохо будет! - и гости наши по-английски исчезли сперва в прихожую, а там Ник услышал только звук захлопнутой двери.

Ник не знал, что ему предпринять. Уйти - неприлично, оставаться опасно. Ник нашёл лучший выход - налил в бокал коньяка и выпил. А вскоре дверь из спальни отворилась и в холл вышли мама с дочкой.

- Где гости? - неожиданно обратилась дама к Нику.

- Они попрощались и ушли! - испуганно ответил Ник.

Дама страдальчески улыбнулась.

- Мавры сделали своё дело, мавры могут уходить! - провозгласила непонятную фразу дама-мама, и добавила, - молодой человек, я вам очень сочувствую!

После чего мама-дама или дама-мама гордо вышла и хлопнула дверью.

- Она видела кровь? - испуганно спросил Ник.

- Я не успела ничего убрать, она не должна была приходить, я предупредила её, что будут гости! - заметила Манана и тихо спросила, - останемся или уйдём? Больше сегодня никто не придёт!

Ник взвесил всё и провозгласил свой вердикт:

- Давай уедем - утром ведь экзамен по физике. - Если я не сдам на "отлично", пропала моя стипендия!

Ник с Мананой быстро собрались и уехали по домам. Дома Ник ещё раз вымылся под душем и даже принял ванну. А когда снимал трусы, заметил на них кровавое пятно - запачкал, видимо, когда прикрывался по дороге в ванную в Цхнети. Ник улыбнулся и решил сохранить эти трусики на память, ведь не так уж часто дефлорируешь девушек. Да и вдруг, не приведи Господь, случиться что, группу крови Мананы нужно будет узнать - будет образец!

С тех пор Ник вынужден был прекратить дружбу с Зоей, объяснив ей, что сблизился на Новый Год с Мананой. Зоя даже всплакнула от огорчения.

- Ты же сама отказалась встретить этот Новый Год со мной! - оправдывался Ник.

Ник с Мананой стали регулярно встречаться - когда ехали в Цхнети, как раньше, но предупредив маму. Иногда ходили к подругам Мананы, в том числе и к Этери. К себе домой Ник Манану всё ещё боялся приводить. Манана часто заводила разговор о женитьбе, Ник по возможности, уводил разговор в сторону, но Манана настаивала. Лишил меня девственности, дескать, опозорил перед мамой, приятелями. В Грузии это - большой позор, после этого, обычно, замуж не берут.

Подумал Ник, и решил соглашаться. Ну, не нравится баба, ничего, стерпится-слюбится. Да и потом не на всю же жизнь. Поживём до окончания института - разведёмся. Лишь бы детей не делать, но их Манана и сама не хочет до окончания вуза. Был как-то разговор об этом. К тому же Ник, действительно, виноват перед ней, дефлорировал по-пьянке. Все об этом узнали, теперь в Грузии на ней никто не женится, это так. Опять же, дядя деканом работает: разозлится - выгонит из института. А так - случись что, поможет, стипендию сохранит, в аспирантуру поступить поможет.

Обещал Манане жениться после первого курса - сдадим, дескать, сессию и - в ЗАГС. А там - в элитный Цхнети, отдыхать как баре, правда, с нелюбимой бабой. Но, ничего: стерпится-слюбится!

И так - пошло-поехало! Села Манана за одну парту или за один стол с Ником на занятиях, никуда его от себя не отпускала. Потом пропускать занятия стала, ссылаясь на показания врачей. Дескать, прекратились месячные, надо походить к врачам, обследоваться, уколы микрофолинчиком поделать. Тогда чтобы восстановить месячные, то есть сделать микроаборт, использовали "микрофоллин форте".

Дома Ник ничего не говорил, даже матери, решил поставить в курс дела попозже, перед самой женитьбой. А периодическое отсутствие по ночам, объяснял ночёвкой у друзей. "Папаша" Месроп даже рад был, если Ник не приходил домой.

И однажды в мае, когда Манана, в очередной раз, не пришла на занятия, Ник с удивлением увидел у выхода из института... Этери. Да, да, крашеную блондинку Этери, которая вместе с красавчиком Гиви, присутствовала на встрече Нового Года в Цхнети. Но что она делает у института, может ждёт свою подругу Манану? Но Этери, увидев Ника, буквально бросилась к нему, как могла, объяснила по-русски, что им нужно поговорить. Зашли в кафе напротив входа в ГПИ, что у самого Дворца Спорта, заказали по бокалу вина и мороженому. Ник с интересом приготовился слушать Этери. Привожу речь Этери буквально.

- Твой сучка Манана закадрил мой Гиви и спит с ним. Не спит, конечно, но секс делает с моим Гивико. Тебе изменяет твоя сучка с моим Гивико. Понал мэнэ? Я разозлился на Манана и хочу тебе правда сказат. Она тебе не целенкий достался, а праститутка настоящи. Хачу, гаварит мой приятел Ник захамутат на женитба, надо снова целенкий заделатся, ну как дэвочка. А я говорил Манана, как я сам надувал мужик, когда ещё жил в Баноджи. Я поил мужик вино и спал с ним, когда он пиани бил, а на простына кров курица наливал - как будто этот кров из мэнэ вылился, как из дэвочка. Так она тэбэ и сделал - этот сука Манана - курицин кров налила, а ти думаеш, она целенкий был? Манана ни один мужик не пропустит, а тэпэр с моим Гивико спит! Гивико тоже знает об этот обман, мы все смеялся над тобой, как над дурной мужик!

- Боже, - думал Ник, слушая эту крашеную Этери, - все мои подозрения оправдываются! Но что же делать, как разоблачить Манану? А вдруг врёт эта крашеная красотка Этери?

И вдруг Ник вспомнил, что у него остался образец крови из постели - пятно на трусиках. Но сможет ли специалист - врач или лаборант по анализу крови, определить - человеческая это кровь или куриная? Ник взял телефон Этери, и они решили так: Ник попытается сделать анализ крови и определить её источник. Если кровь действительно куриная, то это подлый обман со стороны Мананы, кстати, не такой уж редкий случай в Грузии. Тогда Ник с Этери встречаются у неё дома, а она вызывает Манану, якобы, для личного разговора. А там появляется Ник и переводит разговор на нужную тему.

Ник кладёт свои трусы в полиэтиленовый пакет и идёт к врачу-гематологу на приём. Услышав дело Ника, гематолог - молодой мужчина с чувством юмора - сказал, что определить кровь ли это человека или животного - дело плёвое. Но, официальное свидетельство он дать не может - это надо к криминалистам идти. А метод подмены крови - дело частое на Кавказе. Более хитрые дамы делают операцию по ушиванию влагалища, тогда и кровь - их собственная, и боль есть, и мужик чувствует треск и разрывы при половом акте. Тут уж нужен гинекологический осмотр, чтобы определить обман. А анализ крови - дело плёвое, - повторил врач, тебе это будет стоить бутылку коньяка "ОС" или "Енисели". Или две "Варцихе", - добавил врач-юморист.

Что ж, кровь, как это и ожидалось, оказалась "курицына". Ник сдержал до поры свой гнев, и, договорившись с Этери, отправился к ней домой, взяв с собой бутылочку того же "Варцихе", две из которых отдал врачу. Этери позвонила домой Манане; её, конечно же, там не было.

- Наверное, этот сучка с моим Гивико гуляет! - заподозрила Этери и предложила Нику, - давай, и мы с тобой делай измена этой сука Манана!

Мысль Этери была созвучна Нику, они раскупорили бутылочку и начали её понемножку опорожнять, не забывая позванивать Манане. Заговорщики чокались рюмками, повторяя один и тот же тост: "За нашу любовь!"

На половине бутылки Манана откликнулась. Этери по-грузински, взволнованным, но серьезным тоном, как понял Ник, вызвала её на переговоры. Она интригующе добавила при этом, что должен прийти человек, который её - Манану - интересует. От дома Мананы до Этери полчаса добираться - что на транспорте, что "напрямки" - дворами - пешком.

После разговора с Мананой, Ник с Этери быстро прыгнули в постель и, даже не вполне раздеваясь, с удовольствием "изменили" Манане. Легкая, что по характеру, что по поведению, Этери понравилась Нику, а он ей - и подавно. "Жаль только, - подумал Ник, - что Этери слегка "стара" для него, да и по-русски плохо говорит, а то можно было бы встречаться с ней всерьёз!" Кстати, они почти так и поступили, и месяца два-три с удовольствием встречались у Этери. Потом неугомонная Этери решила в очередной раз стать "девочкой" и облапошить очередного "лоха" на женитьбе, и любовные встречи её с Ником прекратились.

Этери только встала с койки и привела себя в порядок, как в дверь позвонила Манана. Этери встретила её в прихожей, а Ник остался в спальне - в майке и трусиках. Чистых - а испачканные куриной кровью он захватил с собой в пакете.

Разговор в прихожей состоялся на грузинском, но Ник всё понял. Этери дала понять Манане, что всё знает про её с Гиви шашни, но готова простить ей это и передать Гиви насовсем, если та сделает ей одно одолжение... Манана заинтересованно поспешила узнать - какое, тем самым признав свои шашни с Гиви.

- А пэрэдай мэнэ твой жэних Ник! - как смогла по-русски проговорила Этери.

- Никогда! - твердо отрезала Манана, - у нас в июне свадьба!

Тут Ник в майке и чистых трусиках выходит из спаленки, и, вертя в руках трусики испачканные, протягивает их пятном вперед Манане.

- Здравствуй, петушиная невеста! - весело приветствовал её Ник. - Кровь-то у тебя оказалась куриная, потому ты только петуху в невесты и годишься! Нет, не тому "петуху", что с зоны, тому невеста уже не нужна, а самому натуральному! - Ник, как крыльями, захлопал руками себя по бедрам, и очень натурально пропел: "Киклико!" ("кукареку!" - по-грузински).

- А подружка у тебя - ничего! - Ник похлопал Этери по попе, - да и почестнее тебя будет!

Манана была ошарашена до потери голоса.

- Невеста, давай по коньячку дернем! - предложил Ник, - я тебе его струйкой в поцелуе передам! - издевался Ник над бедной Мананой.

-Ты очень пожалеешь обо всём, тебя выгонят из института! - обретя голос, взвизгнула Манана и, взбешенная, выбежала вон.

Ник с Этери на радостях налили в рюмки свой "Варцихе", выпили, и, грешным делом, повторили свой подвиг. Да нет, не тот, о котором вы подумали - просто выпили ещё по рюмке марочного коньяка, названного в честь легендарного грузинского пещерного города.

Назавтра Манана на занятия не пришла, а после них Ника вызвал в свой кабинет декан Джага и, устало опустившись в кресло, предложил:

- Пиши заявление об отчислении тебя из института по собственному желанию! На тебя такая жалоба пришла, что хоть в суд подавай! Прочёл - и теперь даже кушать не могу - противно! - и Джага протянул Нику лист бумаги, исписанный знакомым почерком со знакомыми орфографическими ошибками.

- А хотите узнать, как было на самом деле? - осмелев, предложил Ник.

- Давай, говори! - заинтересовался Джага.

Ник взахлеб рассказывал, смакуя все подробности. Джага аж крякал при каждой пикантной подробности.

- Жаль, хороший ты студент, да и юморист к тому же! - заключил Джага, - ладно, пиши "по состоянию здоровья с правом последующего восстановления". Больше ничего не могу сделать - Манана со свету сживет!

И Ник расстался с Мананой, её дядей Джагой, и всем Грузинским политехническим институтом... А, может, по большому счету, это и к лучшему?

Года полтора Ник прокантовался в Тбилиси, выполняя поручения своего бизнемена-отчима, причём письма его ко мне становились всё отчаяннее и отчаяннее.

Это сейчас спекулянтов начали называть бизнесменами. И даже само слово "спекулянт" приобрело какой-то положительный оттенок. А в описываемые годы не было человека, более презираемого народом, чем "спекуль", и не было ругательства более эффективного, особенно для женщин, чем "спекулянтка". Вот бранятся, например, две кавказские бабы, соседки, каждая со своей веранды через целую улицу или проход во дворе. "Дура", "грязнуха", "чахотка", "карова", "свиня" (никакого мягкого знака, неприемлемого на Кавказе!). Дальше посильнее: "бози", "чатлахи", "праститутка" (все три эти термина - одно и тоже на разных языках, используемых на Кавказе). И, наконец, какая-нибудь из баб со зловещим вороньим карканьем произносит поистине слово-заклинание: "спекулянтка!". И та, которую заклеймили так жестоко, падала в обморок на руки каркающих всякие проклятья соседей и родственниц. Ещё бы, спекуляция - это преступление, за которое "давали" до 11 лет тюрьмы. И даже, если это обвинение было необоснованным, его слышали соседи, а среди них находились грамотные "писарчуки", которые доводили все в письменной форме до организации (произношу, а сам по привычке дрожу от страха!), называемой ОБХСС. Боюсь соврать, но это, кажется, расшифровывалось так: "Орган борьбы с хищением социалистической собственности". Отсюда сильнейшее на Кавказе проклятье: "Чтобы тобой ОБХСС заинтересовалось!". Страшнее был, наверное, лишь НКВД - "народный комиссариат внутренних дел", последним шефом которого был Л.П.Берия, между прочим, мой дальний родственник. А насчёт ОБХСС мне припомнился модный в то время анекдот:

- Спит армянин и храпит: пох-х...пох-х...(по-армянски это "деньги, деньги..."). Спит еврей и храпит: "ОБХСС, ОБХСС...". Комментарии нужны? Пожалуйста! У армянина его сон - сексуальный, а у еврея - кошмарный.

Так вот отчим Ника - спекулянт, причём опасный и вооружённый, этакий, спекулянтский "пахан". А поручения его Нику были, например, такие - съездить в Баку (это ночь пути на поезде), купить там по дешёвке браконьерскую икру, довезти её до Тбилиси и сдать перекупщикам. Этак килограммов под пятьдесят в больших полиэтиленовых пакетах, уложенных в непрозрачный большой мешок. Пятьдесят килограммов для культуриста - пушинка, но транспортной милиции боязно. А она, прекрасно понимая, что могут везти с собой пассажиры поезда "Баку-Тбилиси", обыскивали вагоны на совесть и собирали с них немалые подати. Поганенькая работёнка была у Ника, особенно для интеллигентного юноши!

А тут вдруг открылась ещё одна опасность. Из института Ник отчислился, а воинская повинность-то осталась. Или учись - или служи! И повестки из военкомата пошли одна за другой. Кинулся обратно в институт - а восстановиться можно только с сентября. А в армию призывают тут же - весной. Отчим, он же пахан, почесал у себя в затылке и сказал Нику:

- Взятка давать очень дорогой будет! А ест адин хароши человек - знакомый. Может бэли билет сделат - министр по медицине он. Пагаварит тебе с ним надо будэт! - хитрая, недобрая улыбка появилась на порочной роже пахана.

Сказано-сделано. Позвонил пахан своему знакомому и долго говорил с ним по телефону на армянском. А потом дал Нику адрес и велел в субботу вечером поехать к нему домой - поговорить.

- Толко оденся, - говорит, - пакултурнее, министр всё-таки, бэлио чисты наден...

- А бельё-то при чём? - удивился Ник.

- Не знаю, может пасматрэт тэбэ захочет, или послушат, - уклончиво ответил пахан, - врач же он, вернее - министр над врачами.

Чтож, в субботу, около семи вечера, Ник позвонил в дверь частного особняка на Авлабаре. Авлабар - это особый район столицы Грузии, кто бывал в Тбилиси или смотрел постановку "Ханума", тот слышал про этот район. Населён он почти исключительно армянами, хотя в самом начале Авлабара прямо на скале над Курой стоит старейший грузинский замок Метехи и конная статуя грузинского царя Вахтанга Горгасала (Волчьей Головы).

Дверь открыл приветливый мужчина лет пятидесяти, представившись Арамом.

- Месроп - мой школьный товарищ, - пояснил он, - потом наши пути разошлись. Он - сам знаешь, чем занимается, а я по медицинской части пошёл. До начальника отдела министерства дошёл! - и Арам значительно поднял вверх указательный палец. - О твоей проблеме знаю, мы без труда её решим, если будешь послушным!

Слово "послушным" насторожило Ника, но страх перед службой в армии пересилил настороженность.

- А что я должен делать? - со страхом спросил Ник, ожидая, что ему поручат убить, или избить кого-нибудь, или ещё что-нибудь похуже. Например, стать "мальчиком" для министра-гомосексуалиста - забава на Кавказе весьма распространённая. Но "мальчик" обычно подбирался женственным, нежным, чего про силача-культуриста Ника с его мужественными чертами лица сказать было нельзя.

- Да ничего особенного, - успокоил его улыбчивый Арам, - только то, что должен делать настоящий мужчина. С женщиной, - спохватился он, но добавил, - а не всё ли равно - с женщиной, мужчиной, козой, ишаком! Настоящему мужчине это должно быть всё равно! - Арам гаденько засмеялся и отечески похлопал Ника по плечу. - Наш замминистра, понимаешь, как тебе сказать - очень влиятельный человек, но он "мужчина-женщина", - и Арам употребил кавказский термин, не обидный, а скорее, сочувственный, и означающий "пассивный гомосексуалист"!

У Ника немного отлегло от души. "Хоть не меня, а я сам!" - подумал он, но тут же представил себе старика-уродца, которого он должен будет "обслужить". Ему-то уже "это" с женщинами приходилось делать, в том числе и с усатыми, но не с козой же, ишаком, стариком...

- Сколько хоть лет ему? - только и осталось спросить Нику, но Арам опередил его.

- Он моложе меня, не урод, а скорее красивый, ну вроде, как дамочка, грузин, между прочим, - важно добавил Арам, - он здесь сейчас, я вас познакомлю, только будь с ним приветливым, ласковым, что ли. Он очень скромный человек и грубости не терпит - пояснил Арам и ещё раз обнадёжил Ника, - а белый билет он тебе запросто сделает, это ему - "хеч"! (в вольном переводе: "Как два пальца об асфальт!"). Вахтангом Николаевичем его зовут, называй его "батоно Вахо", - пояснил Арам, - а про тебя он знает, что ты умный, красивый, сильный и, главное, интеллигентный. Он так не любит местных грубых дураков! - сочувственно добавил Арам.

Выбора у Ника не было, и даже появилось скрытое предвкушение чего-то запретного, но интересного, секретного, и одновременно полезного для него. Он пожал протянутую руку Арама и пошёл за ним. Так идёт проститутка за сутенёром, когда тот пообещает богатого, щедрого и одновременно красивого и молодого клиента.

Они прошли проходную комнату, отворили дверь и оказались в богато убранном в восточном стиле холле с накрытым столом посреди него. Перед столом стояли не стулья, как в Европе, а два роскошных мягких дивана, на одном из которых сидел мужчина в красивом жёлтом шёлковом халате. Увидев гостей, он нервно и быстро привстал и вышел навстречу, протянув Нику руки.

- Вахо! - тихим срывающимся голосом произнёс тот, кого называли замминистра, внимательно выслушал ответное "Ник" и пригласил вошедших, но как показалось Нику, только его, за стол рядом с собой.

Арам засуетился, сказал, что его кто-то ждёт, и тихо исчез, прикрыв за собой дверь, из замка которой во внутреннюю сторону торчал ключ. Ник посмотрел в лицо своему соседу по дивану. Тот тихо сидел, опустив глаза в стол, и нервно теребил себе лацкан халата. У него было красивое холёное лицо человека лет сорока пяти, слегка полнеющего. Волнистые тёмные длинные с рыжинкой волосы и роскошные грузинские иссиня-чёрные усы ("Манане бы такие!"- подумал Ник). Тут он поднял глаза, и - что поразило Ника - у Вахо были длинные загнутые кверху чёрные ресницы над виновато улыбающимися, казалось, даже испуганными синими-синими глазами.

- И это - замминистра! - почти с радостью подумал Ник, - каков же сам министр?

А потом уже Ник узнал, что таким же, если не женственнее, был глава всесильного американского ЦРУ - знаменитый Эдгар Гувер. Сравнить только - замминистра здравоохранения Грузии и глава всемогущего ЦРУ! И ведь дела у ЦРУ шли неплохо, по нашим-то меркам. Выходит - сексуальная ориентация одно, а работа - совсем другое!

Но Гувер-то "гулял" со своим секретарём, а тут роль секретаря придётся исполнять Нику! И Ник с удивлением понял, что эта роль ему не только не противна, но и даже и желанна.

Ник, разом почувствовал себя хозяином этого красивого "бабо-мужика", и решительно спросил:

- Что пить-то будем, батоно Вахо?

Вахо, в жёлтом халате засуетился и начал разливать по двум громадным бокалам замечательное душистое грузинское ликёрное вино "Салхино". Ник любил "Салхино", но оно было слишком дорогим, и пил он его нечасто. Ему очень захотелось "Салхино" и, как это ни странно, близости с этим удивительным человеком. Я уже рассказывал Нику о моей встрече с гомосексуалистом Мишей (столь неудачно для него закончившейся!), и что тот тоже любил пить и угощать своих "клиентов" именно вином "Салхино". Что, "Салхино" выпускают специально для гомосексуалистов, что ли?

Они чокнулись и без тоста медленно выпили вино из своих громадных, почти по поллитра, бокалов, маленькими глотками, не отрывая глаз друг от друга. Поллитра - это ещё немного, грузинские роги, или "канци", из которых пьют не прерываясь, бывают литра по два. Когда Ник допил свой бокал, голова его уже шла кругом. "Салхино"-то вино неслабое!

Вахо, как показалось Нику, помолодел лет на двадцать, усы его куда-то исчезли, а остались лишь ждущие красивые синие глаза под густыми женскими ресницами. Ник обнял Вахо за шею и прикоснулся губами к его губам. Вахо как-то мигом обмяк, лицо его оказалось ниже лица Ника, и он снизу страстно впился в его губы. Глаза Вахо закрылись, а Ник внимательно следил за поведением партнёра, переведя взгляд с его ресниц на губы, а там и на всё его тело. Вахо целовал Ника нетерпеливо, быстро, как бы боясь, что всё это сразу прервётся, как случайный сон. Поцелуи его не были поцелуями старого бывалого развратника с играми языком и прочим прибамбасами, а, скорее всего это были нежные поцелуи неопытной девушки, встретившейся после долгой разлуки со своим любимым. Наученный Ник, оторвавшись от губ Вахо, набрал в рот небольшой глоток "Салхино", и снова прильнул к его губам, вспрыснув в них половину глотка сладкого до приторности, душистого вина. Так вспрыскивал вино при поцелуе герой Мопассана своей Жанне, а Манана - Нику. Ник хорошо запомнил этот способ поцелуя, мечтая когда -нибудь воспроизвести его. И вот - воспроизвёл! И не абы с кем - с замминистра здравоохранения!

Вахо не ожидал такого поцелуя. Он часто задышал и тело его начало совершать ритмические движения. Глаза его были стыдливо зажмурены. Вдруг Вахо высвободился из объятий Ника, бросился к дверям, запер их ключом и выключил свет. Затем, скинув халат, прыгнул на диван и быстро забрался под Ника. Снизу, как женщина, он начал лихорадочно срывать с Ника одежду, и Ник охотно помогал ему в этом. Когда их тела соприкоснулись уже без одежды, Вахо, постанывая, стал тереться грудью о грудь Ника, совсем как это делают страстные женщины.

- Боже, да это ведь баба, натуральная баба, а не мужик! - подумал Ник, - баба в мужском обличии!

Тогда познания о трансвеститах только проникали в Грузию, и Ник плохо всё это представлял себе. Не знал он, что делать дальше и сейчас. Но опытный Вахо помог ему. Он начал лицом медленно скользить вниз по телу Ника, целуя его в шею, живот, и спускаясь ещё ниже и ниже ...

Ник ушёл от Вахо только утром. Они были уже давно знакомыми, близкими друг другу людьми. Ник принял ванну, Вахо ласково помыл его, влюблёно обцеловывая тело дорогого друга. Затем они позавтракали, но уже без вина, и за Вахо пришла служебная машина. Арама нигде не было видно. Ник так и не понял, чей же был этот дом, но водитель служебной машины Вахтанга Николаевича, видимо, хорошо знал его. Вахо, уже цивильно и со вкусом одетый, вручил Нику свою визитку и, поцеловав его, сказал:

- Я люблю тебя, ты, наверное, понял это! Хочу с тобой видеться почаще, Арам будет звонить тебе. И ты звони мне - он ткнул пальцем в визитку, - хочешь на работу, хочешь домой. Я живу один. Просьбу твою я не забыл - предварил вопрос Ника Вахо, - всё будет сделано!

Вахо взял Ника за руку, провёл из дома куда-то во двор и подвёл к калитке.

- Ты прости меня - конспирация! Выйди, пожалуйста, минут через пять после меня и захлопни калитку. Люблю тебя! - закончил Вахо и исчез.

Ник достал из кармана визитку и прочёл: "Министерство здравоохранения Грузинской ССР. Авалиани Вахтанг Николаевич. Заместитель Министра". Далее шли адрес и телефоны - служебные и домашний.

- Князь, однако! - подумал Ник, взглянув на фамилию Вахо, - надо же - мой первый мужчина - князь, а не хухры-мухры какой-нибудь!

Подождав ещё немного, Ник вышел на узкую авлабарскую улочку, захлопнув за собой калитку, и пошёл домой.

Вахтанг Николаевич обещание своё исполнил, Ник получил освобождение от воинской службы по состоянию здоровья. Навсегда - так называемый "белый билет".

Арам несколько раз звонил пахану Месропу, и Ник приезжал на Авлабар. Но встречи становились всё более одинаковыми и обыденными, поцелуи всё менее страстными. А месяца через три, перед самым летом, Арам позвонил Месропу и передал "прощальный привет" от Вахтанга Николаевича. Дескать, уезжает он в длительную загранкомандировку, и чтобы Ник не искал его. А как приедет, он сам найдёт Ника. Может быть, это было и правдой. Но пахан Месроп, начавший было относиться к Нику с каким-то раболепством, что ли, или страхом, понял, что замминистра "бросил" Ника, и совершенно обнаглел.

Он открыто издевался над Ником, называл его "педиком", давал обидные и оскорбительные поручения, и даже мама Ника - Оля не могла повлиять на своего мужа. Вот тут-то зачастил Ник со своими письмами и звонками ко мне в Москву. Я понял, что у Ника появились какие-то серьёзные проблемы, и медлить было нельзя.

В июне 1980 года я вызвал Ника в Москву и он тут же приехал. Честно рассказал мне обо всём, что происходило с ним в Тбилиси. Всё это в той или иной мере было мне знакомо, и я понял, что надо спасать парня - сына моего покойного друга, уже ставшего и моим младшим другом. В этот период я уже был в разводе второй раз. Ник ещё по Тбилиси был знаком с моей первой женой Лилей, познакомился и со второй женой Олей, с которой, несмотря на развод у меня сохранились тёплые дружеские и даже любовные отношения. Потом уже Оля уехала в США и поселилась во Флориде со своим новым бой-френдом. Я уже встречался и со своей будущей третьей женой Тамарой, да и с другими дамами, преимущественно, тоже Тамарами. Что ж, у каждого свои слабости!

Ник на какое-то время поселился у меня и мои встречи с дамами происходили у него на глазах. Ничего, Ник уже был взрослым и "бывалым". Он уже называя меня не "дядя Нурик", как раньше, а просто "Нурбей", или иронично "Тамаровед" с лёгкой руки моей первой жены Лили, а когда злился на меня, то просто - "старый развратник".

- Попей с моё, - вздыхал я, - не таким станешь!

Ник обещал "попить" и обогнать меня не только в этом. Почему-то он был настолько уверен в своём блестящем будущем, что я стал опасаться за него.

- "Комплекс сверхполноценности", что-то не встречал такого у Фрейда, - размышлял я, - да ещё с таким прошлым, как у Ника, это просто нахальство какое-то!

Но я твёрдо решил помогать Нику, хотя бы потому, что чутьём учёного и педагога почувствовал в нём большой потенциал - интерес к науке, изобретательству, философии, правда и к авантюрам тоже. Не почувствовал я в нём только осторожности, или скорее нравственного тормоза, присутствия Бога, что ли, или того долга - "категорического императива", о котором говорил Кант. Молодой волк, карьерист, атеист, нигилист, как их называли раньше. Что ж, это модно нынче! Но я постараюсь перевоспитать его, я же педагог с огромным стажем, не таких перевоспитывал!

К 1980 году я уже доктор наук, профессор заведовал кафедрой в одном из технических вузов Москвы. Я посчитал, что уровень знаний Ника настолько высок, что он вполне мог бы учиться в Москве, где не только качество образования выше, но и отсутствуют или присутствуют в гораздо меньшей степени, отвратительные явления, характерные для Тбилиси тех лет.

Ник, не без моей помощи, сугубо методического, конечно, плана, поступает на первый курс Московского института стали и сплавов (МИСИС). Я предложил ему и дальше жить у меня, но Ник благоразумно отказался, тем более ему было предоставлено место в общежитии. Я проводил Ника в общежитие, познакомился с его соседом-"сожителем" по комнате, представился ему, не забывая упомянуть и то, что я - мастер спорта по штанге, а Ник - мой ученик-культурист.

- Чтобы больше уважал и побаивался! - рассудил я.

Напоследок я рассказал ему анекдот времени моей юности про их "институт стали", чем вызвал его весёлый смех. Вот этот анекдот:

Во времена критики так называемого "культа личности", развязанной Хрущёвым, всё, названное именем Сталина, переименовывали в "имени Ленина". Улицу Сталина - в улицу Ленина, площадь Сталина - в площадь Ленина, и так далее... Даже "Институт стали" переименовали в "Институт лени"!

Сосед не сразу "врубился" в смысл анекдота, а "врубившись" долго смеялся и обещал рассказать своим друзьям.

- Только учитесь не так, как учатся в "институте лени"! - посоветовал я ребятам, и, попрощавшись, пошёл домой к своим Тамарам.


3. Жизнелюб


Вот, читатель, какая непростая юность была у главного героя книги - Ника. Не знаю, хорошо это или плохо, если ещё в юности молодой человек встречается со всякого рода отклонениями, особенно сексуального плана. Пожалуй, скорее хорошо, потому что психика юноши достаточно лабильна, она приспосабливается ко всякого рода отклонениям, "переваривает" их, использует как живую вакцину, приобретая иммунитет к ним. Вот у меня, например, всё детство и юность, да и не только, были буквально заполнены этими отклонениями. Но ничего, выжил, и даже стал сильнее - и телом и духом. Как говорят в народе - нас "имеют", а мы - крепчаем!

Но позвольте, кто же всё-таки этот "жизнелюб", от имени которого ведется повествование? Откуда он, чем он занимался и занимается, какие испытания и что за отклонения он перенес в юности "и не только"? Или короче и по-современному: "Ху из ху" этот мистер "жизнелюб"?

Полагаю, что на этот вопрос нужно ответить, иначе многое в дальнейшем повествовании будет непонятным. К тому же, этот ответ не потребует от меня особенных умственных усилий - ведь рассказывать придется про себя, свою жизнь, свои "отклонения" и разные там нетрадиционности. А если меня почему-либо одолеет склероз, то нет ничего легче, чем выписать из своих же ранних писаний "избранные места", как это когда-то сделал Гоголь, и заработал за это гнев Белинского. А я прошу читателя быть ко мне потолерантнее, чем "неистовый Виссарион" к Гоголю, и простить мне некоторые воспоминания, похожие на те, что читатель, возможно, уже встречал когда-то раньше.

Жизнеописание принято начинать с самого рождения человека, но рождения своего, в отличие от Льва Толстого, я не помню. Между тем о моем появлении на свет рассказывали пикантные подробности.

Дело в том, что большевики или коммунисты, точно не знаю, кто из них, после "советизации" Грузии в 1921 году, "уплотнили" нашу семью и поселили в одной из комнат купленной моим дедом Егоровым квартиры Грицко Харченко - веселого хохла, и его жену Тату - акушерку. Вот эта-то Тата и принимала роды у моей мамы в родильном отделении железнодорожной больницы в Тбилиси.

Надо сказать, что уплотнили нас воистину по-большевистски: в трехкомнатной квартире перед войной жили бабушка со своей матерью и вторым мужем, мама с мужем и я, да и Тата с мужем - восемь человек. И когда на войне погибли все мужчины и умерла моя прабабушка, посчитали, что мы живем слишком просторно. Одинокой Тате дали комнату поменьше, а к нам подселили молодую еврейскую семью - милиционера Рубена Пааташвили и его жену Риву с сыном Бориком. Семья эта года через два распалась, и милиционер ушел, забрав с собой сына. Рива осталась одна.

Тата нас не забывала и часто приходила в гости. Я хорошо помню полную хохотушку, не стесняющуюся в выражениях. Мне было лет десять, когда она рассказала мне историю моего рождения.

- Мама твоя не хотела ребенка - война на носу, все об этом знали. Ну и решила она от тебя избавиться - прыгала с лестницы, мыла окна, делала гимнастику. Чтобы был выкидыш, одним словом...

- Тата, как тебе ни стыдно, зачем ребенку это? - краснея, пыталась урезонить "тетю Тату" мама.

Но акушерка продолжала говорить, ей очень хотелось рассказать про пикантный конец истории:

- Ну и родился ты задушенный - пуповина вокруг шеи обмоталась, сам синий и не дышишь, то есть - не кричишь. А хозяйство это у тебя, - и она ткнула меня пониже живота, - окрепло, как у взрослого. Это от удушья бывает, но чтобы так сильно, прямо как у мужика, я еще не видела. Ну, похлопала я тебя по попе, дала дыхание, и ты как заорешь! Это примета такая акушерская: у кого при рождении эрекция, тот таким кобелем вырастает...

Тут уж мама вскочила с места и закричала:

- Тата, прекрати сейчас же, что ты говоришь при ребенке, он этих глупостей пока не понимает!

- Понимает, понимает, - успокоила тетя Тата маму, - десять лет ему, небось, вовсю ручками балуется. Ручками балуешься? - весело спросила она меня.

- Какими ручками? - краснея, переспросил я ее, - фу, глупости какие говорите! - пробормотал я и выбежал из комнаты под оглушительный хохот тети Таты.

Конечно, она была грубоватой женщиной, но про приметы акушерские знала все основательно...

Войну я помню очень смутно. Я запомнил вечный голод, постоянно плачущих маму и бабушку (обе получили похоронки на мужей), черный бумажный радиорепродуктор, не выключающийся ни днем, ни ночью. Иногда были воздушные тревоги: репродуктор начинал завывать и все бежали в убежище - свой же подвал под домом, который на честном слове-то и держался. Я хватал моих плюшевых мишку и свинку и бежал куда и все. Я слышал треск выстрелов, говорили, что это стреляли зенитки. Иногда, очень редко, слышались далекие взрывы - это рвались то ли немецкие бомбы, то ли наши же зенитные снаряды.

Запомнились и стоящие на улицах зенитные установки с четырьмя рупорами - звукоуловителями и прожекторами. Я слышал, что если поймают самолет в луч прожектора - хана ему, обязательно подстрелят.

Мне говорили, что я был странным ребенком. Во-первых, постоянно мяукал по-кошачьи и лаял по-собачьи. Дружил с дворовыми кошками и собаками, разговаривал с ними. Метил, между прочим, свою территорию так же, как это делали собаки, и животные мои метки уважали. Понюхают и отходят к себе. Да и я их территорию не нарушал.

Наш двор - это огромная, почти как стадион, поляна, заросшая бурьяном и усыпанная всяким мусором. Посреди двора в луже дерьма стоял деревянный туалет с выгребной ямой для тех, у кого не было туалета в квартире. Наш трехэтажный дом с верандами и ветхой железной лестницей черного хода стоял по одну сторону двора. По другую сторону - "на том дворе" - находились самостройные бараки и даже каморки-"бидонвили" из досок и жести. Там жили "страшные люди" - в основном беженцы, бродяги, одним словом - маргиналы, но попадались и вполне интеллигентные люди. Боковые части двора с одной стороны занимала глухая стена метров в пять высотой, а с другой стороны - кирпичное пятиэтажное здание знаменитого Тбилисского лимонадного завода с постоянно и сильно коптящими трубами. Вечерами с ветхого железного балкона, который держался только на перилах, я обычно тоскливо мяукал и лаял своим друзьям во двор, а те отвечали мне. У меня, кроме кошек и собак, друзей пока не было, и я очень тосковал по этой причине.

Были попытки отдать меня в "элитный" детский сад, где изучали немецкий язык. Но я тут же стал метить территорию, и нас попросили убраться, да побыстрее. Дома мне было строжайше запрещено мочиться под деревьями, на стены и т. д., так как это "очень стыдно и неприлично". Справлять свои нужды можно было только там, где тебя никто не видит, то есть в туалете, обязательно закрыв дверь. Лаять, мяукать и выражаться нецензурными словами (что я уже начал делать) - нельзя нигде ни под каким видом. Внушения эти сопровождались поркой, и я торжественно обещал не делать всего вышеперечисленного. Зря, конечно! Ведь, будучи педантом с детства, я неукоснительно соблюдал данное обещание, что приносило мне колоссальные неудобства в детстве.

С осени решили отправить меня в обычный детский сад в старшую группу. Как назло, все русские группы были заняты и меня определили в грузинскую. Но я ни одного слова по-грузински не знал! "Ерунда, - решила мама, - значит научишься! Знаешь русский, будешь знать и грузинский!"

И тут я на себе узнал, что такое "детская ксенофобия", да ещё кавказская! Сперва дети стали присматриваться ко мне: ни слова ни с кем не говорит - немой, что ли? Сидит или стоит на месте, ни с кем не играет. В туалет не ходит - кабинок там, естественно, не было, а я ведь слово дал. Попробовали толкнуть меня - адекватного ответа не было, ведь драться мне было тоже запрещено. К концу дня штаны мои на причинном месте потемнели - я не мог целый день терпеть малую нужду, а в туалет - путь заказан. Я стал избегать жидких блюд - супа, чая, молока, чтобы как-то снизить тягу в туалет. Вот так и сидел на скамейке целый день или стоял у решётчатого забора, за которым находилась территория русской группы. Слышать милые сердцу русские слова, видеть своих родных светловолосых и светлоглазых людей - единственное, что мне оставалось в этом проклятом детском саду.

Постепенно злоба детей к чужаку всё нарастала. Мне стали подбрасывать в кашу тараканов, дождевых червей. Выливали суп, а иногда и писали на мой табурет за столом. Потом уже стали откровенно бить пощёчинами, плевали в лицо, не стесняясь. Я видел глаза детей, совершающих это, и до сих пор боюсь тёмных глаз, тёмных волос и лиц. Хотя по справедливости говоря, это в общем случае, необоснованно. Славянские дети тоже бывают вредные, но какое сравнение! Они никогда не подойдут к чужому ребёнку, не сделавшему им никакого зла, чтобы плюнуть в лицо. Разбить бы в кровь такому обидчику рыло, но нельзя, табу - слово дал! Я весь день следил, когда туалет окажется без посетителей, чтобы забежать туда и помочиться. Но это случалось так редко!

Дети заметили эту мою странность и решили, что я - девочка, раз не могу зайти в туалет вместе с ними.

- Гого, Гого! ("девочка, девочка") - звали они меня, подбегали, лапали за мягкие места и пытались отыскать отличительные от девочки части тела. Ещё бы - бороды и усов у меня ещё не было, женского бюста тоже, а детям так хотелось окончательно убедиться, что я - девочка. Теперь, как мне известно, и в детском саду и в школе группы общие, а тогда об этом и подумать нельзя было. И детские сады и школы были мужские и женские. По крайней мере, старшие группы детских садов были раздельные.

Я был загнан в угол окончательно. Однажды я стоял, прислонившись к решётчатому забору, смотрел на бегающих русских ребят и плакал. Вдруг ко мне с той стороны забора подошёл крупный светловолосый парень и спросил: "Ты чего плачешь, пацан, обижают, что ли?" Я кивнул и быстро, глотая слова, чтобы успеть высказаться, рассказал парню, что я не знаю грузинский, что меня из-за этого бьют, что я не могу больше здесь находиться.

- Погоди немного, - сказал парень и убежал. Через минуту он был уже на территории грузинской группы, подошёл ко мне, взял за руку и повёл по двору. Вокруг столпились мои обидчики и, как зверьки, с любопытством смотрели, что будет.

- Я - Коля, вы меня знаете. Это, - он указал на меня, - мой друг. Я набью морду любому, кто его обидит! Понятно, или сказать по-грузински?

Дети закивали как болванчики, злобно глядя на меня. Я был восхищён речью шестилетнего Коли, но понял, что завтра мне придёт конец. Ведь здесь - целая группа злых, как хорьков, детей.

Когда мама вела меня домой, я срывающимся голосом попросил:

- Мама, не отправляй меня больше в этот детский сад, я не буду мешать дома, не буду спускаться во двор, не буду даже ходить по комнатам. Я буду неподвижно сидеть на стуле, чтобы не мешать, только не отправляй меня сюда больше!

Но мама назвала всё это глупостями, сказала, чтобы я поскорее подружился с ребятами и выучился говорить по-грузински. Что-то оборвалось у меня в душе, положение было безвыходным. И вдруг я почувствовал какой-то переход в другую бытность, я стал видеть всё как-то со стороны. Вот идёт женщина и ведёт за руку сутулого печального ребёнка - это меня. Солнце перестало ярко светить, всё стало серым и блеклым, как бы неживым. Я почувствовал, что наступило время какого-то решения, что это время может тут же закончиться, что нужно спешить.

И вдруг я тихо, но твёрдо проговорил совершенно чужими словами и голосом: "Этот вертеп должен сегодня ночью сгореть!" Тут опять засияло солнце, я оказался на своём месте - за руку с мамой, она что-то говорила мне, но я не слушал. Я распрямился, мне стало легко, я не думал больше о проклятом детском саде. Мне потом мама сказала, что я весь вечер вёл себя спокойно и тихо улыбался.

Утром я не умолял, как обычно, оставить меня дома; спокойно собрался, и мама повела меня за руку куда надо. Приближаясь к двухэтажному деревянному зданию детского сада, я даже не смотрел в его сторону, а улыбался про себя. Вдруг мама неожиданно остановилась и испуганно вскрикнула: "Сгорел!"

Я поднял глаза и увидел то, что уже представлял себе и лелеял в воображении. Мокрые обгоревшие брёвна, раскиданные по двору. Печь с высокой трубой, стоящая одиноким памятником пепелищу. Невысокая железная лестница в никуда. Отдельные люди, медленно бродившие по черным углям.

- Сгорел, - повторила мама, - что же теперь делать?

- Сгорел вертеп проклятый! - чужим голосом, улыбаясь, вымолвил я. Мама с ужасом посмотрела на меня и даже отпустила руку.

- Откуда ты такие слова знаешь: "вертеп"? Что это такое, где ты слышал это слово?

Мама забежала во двор и о чём-то поговорила с бродившими там людьми, видимо работниками детского сада.

- Пожар начался поздно вечером от короткого замыкания. Спавших детей успели вывести, так что никто не погиб!

Вот так сбылось моё первое проклятье, хотя я тогда и не понял этого. Но понимание этого моего "дара" я ещё хорошо осознаю в дальнейшем.

"Дар" проклятий, как я понял в дальнейшем, реален и присущ лишь достаточно малому количеству людей. Из известных можно вспомнить великого актёра Михаила Царёва. Ему достаточно было сильно разозлиться на кого-нибудь и молча проклясть его, сопровождая свой посыл долгим пристальным взглядом, как проклинаемый был обречён. Человек этот обычно умирал в ближайшие дни от самых различных причин. У меня этот "дар" проявлялся несколько иначе. Конечно же, и мне нужно было сильно разозлиться на обидчика. Тогда наступало какое-то особое состояние, я как-бы начинал видеть всё, в том числе и себя, со стороны - сбоку и сверху. Картина виделась тусклой, блеклой, неживой. Голос мой становился чужим, искусственным, как у Буратино в мультфильмах, или как его представляли у роботов. Проклятия мои сбывались за разное время от суток до пары-другой месяцев. Я не сразу осознал опасность своих проклятий, но когда убедился в этом, то почти впал в панику. Ведь так можно в сердцах проклясть и близкого человека, а потом казнить себя всю жизнь.

Я стал обращаться к экстрасенсам, в том числе и через печать. И вот известный экстрасенс Гончаров, по просьбе редакции газеты "Оракул", ответил мне своей статьёй в газете. Оказывается, "эффективно" можно проклясть только того человека, который действительно нанёс существенный ущерб, или стал опасен для проклинающего. Если же шутя, по-пьянке, или иным несерьёзным образом сказать, например, "чтоб ты сдох" человеку, который этого не заслуживает, то всё обойдётся. Гончаров объяснил это наличием некого "ангела-хранителя", защищающего невинно обиженных людей. "Ангелы-хранители" бывают различной силы - очень сильные могут убить обидчика буквально мгновенно, слабые могут и не затронуть его.

Лично я этот феномен понимаю так: если человек грешен, виновен во многих несчастьях и бедах, то есть, он - плохой, заслуживающий кары, то его наказание от Бога неотвратимо. Проклятье человеку, достойному этого, является лишь катализатором, ускоряющим неизбежное наказание. Поэтому, хорошего, невинного человека проклинать бессмысленно и бесполезно - оно ему не повредит. А плохому - следует этого опасаться. Чувствуешь за собой грех, знаешь, что рыльце (а обычно - рыло!) - в пуху - веди себя тихо, скромно, вежливо. Никого не зли, особенно власти и людей с "даром" проклятий.

Вот олигархи, известное дело - плуты, а "культурные" - вежливые, податливые, нежадные - пока держатся на плаву. А те, которые ведут себя вызывающе, нагло, злобно - пропадают. Кто насовсем, то есть прямо в ад, кто - в изгнание, кто - в тюрьму!

Люди, не гневите Бога - дольше проживёте, даже если вы - порядочные гады!

Удивительно только то, что в первом моём проклятии "обидчиком" оказался неодушевлённый объект - детский сад, который благополучно сгорел. Это что-то новое в проклятьях. Сюда же относится и "проклятый" цех, в котором, хорошо, что в отсутствии людей, взорвался паровой котёл. Цех простоял на ремонте целую неделю.

Но ужаснее всего то, что если проклинаемый человек погибает в аварии - автомобильной, авиационной, то вместе с ним погибают и совершенно невинные люди! Как в том анекдоте, где для верующих, боящихся летать на самолётах, церковь выпустила рекламку: "Не бойся летать - когда Богу будет угодно прийти за тобой, он придёт, где бы ты в это время ни находился!". На что верующие ответили, что они бояться летать лишь потому, что Бог в полёте может прийти за лётчиком! Это совершенно непонятно - почему "ангел-хранитель" позволяет погибнуть невинным людям. Воистину, неисповедимы пути Господни!

Но на всякий случай, когда я начинаю на кого-нибудь распаляться, и рядом оказывается жена, то она с криком: "Фу, фу!" ладонью затыкает мне рот. Это, конечно, вызывает недоумение и смех людей, видящих это, но мне-то не до смеха. Я только бдагодарю её за это!

Мне еще не исполнилось и семи лет, когда в 1946 году меня отдали в тбилисскую 13-ю мужскую среднюю школу. Школьных принадлежностей тогда в магазинах не было. Мама сшила из брезента мне портфель; из листов старых студенческих работ, чистых с одной стороны (она принесла их из вуза, где работала), скрепками собрала тетради, налила в пузырек из-под лекарств чернила.

А чернила приготовлялись так. Брали химические карандаши (таких, пожалуй, уже нет в продаже), оставшиеся еще с довоенного времени, вынимали из них грифель, толкли и растворяли его в воде. Перо обычно брали из довоенных запасов и прикручивали к деревянной палочке ниткой или проволокой. Мама преподавала в вузе черчение, и у нее были с довоенных времен особые, так называемые чертежные перья, вот ими я и писал.

Меня мама или бабушка отводили в школу и приводили обратно. Самому переходить улицы не позволяли. Еще бы - по этим улицам курсировали с частотой в полчаса раз трамваи и троллейбусы, а также иногда проезжала такая экзотика, как танк, автомобиль или фаэтон. Иногда мама или бабушка запаздывали брать меня. Тогда я медленно, крадучись, шел по направлению к дому, нередко доходя до самих дворовых ворот. Но, как только видел спешащую ко мне маму или бабушку, стремглав бросался бежать назад к школе, не разбирая ни переходов, ни проходящих по улицам трамваев, троллейбусов и танков, а тем более, совершенно неопасных фаэтонов.

Школа была старая, еще дореволюционной постройки с печным отоплением и, слава богу, с раздельными кабинками в туалете. Матом тогда еще в младших классах не ругались и сильно не дрались. Поэтому и пребывание мое в школе тогда было, если не радостным, то хоть терпимым.

Моего дедушку - отца матери - Александра Тарасовича Егорова, которого я называл "дедушка Шура" (между прочим, великорусского шовиниста, графа в прошлом), просто умилял контингент нашего класса. Вообще мой дедушка был большим специалистом в национальном вопросе. Он считал, например, что все грузины - "шарманщики и карманщики". Опыт жизни, видимо, научил его этому! Про армян он говорил, что "их сюда привезли в корзинах". Когда-то давно, рассказывал он, армян свозили из горных армянских селений на строительство Тбилиси как "гастарбайтеров". Причем привозили на лошадях в больших корзинах - лошади были этими корзинами навьючены. Почему-то это считалось обидным. А что, их должны были вывозить из нищих горных селений на золотых каретах? Евреев дедушка вообще всерьез не воспринимал. Даже самый богатый еврей был для него просто "бедный еврейчик". Видимо, это было ошибкой, и не только моего дедушки!

Вторая жена дедушки Шуры была директором крупного военного предприятия, и жили они богато. Мы с мамой часто ходили к нему в гости - поесть вволю, да и поговорить, по-родственному, конечно. Дедушка любил беседовать со мной.

- А ну, назови всех евреев в классе! - приказывал мне дедушка Шура.

И я начинал перечислять:

- Амосович, Винцкевич, Симхович, Лойцкер, Мовшович, Фишер, Пейсис... - и так фамилий десять-двенадцать.

Дедушка кайфовал:

- Мовшович, Фишер, - подумать только! Пейсис, какая прелесть, Пейсис - ведь нарочно не придумаешь - видимо, у всех его предков были пейсы!

- А ну, назови теперь всех армян в классе! - теперь приказывал он.

- Авакян, Джангарян, Погосян, Минасян, Похсранян...

- Хватит, хватит, - стонал дедушка, - Похсранян - это шедевр! "Пох" - это по-армянски - "деньги", а "сранян" - что это? Неужели "Похсранян" переводится как "Деньгокаков"? Ха, ха, ха, какая прелесть! - умилялся дедушка. - Послушай, Нурик, ну а русские в классе есть?

- Есть, один только - Русанов Шурик - отличник!

- Хорошо, есть хоть один, да еще отличник! А грузины есть? Ведь Тбилиси - Грузия все-таки!

- Есть, двое - Гулиа и Гулиашвили!

Дедушка хохотал до слез, - ничего себе ассортимент - Герц и Герцензон! Ха, ха, ха!

Дело в том, что по иронии судьбы у нас в классе были именно две фамилии с одинаковыми грузинскими корнями - Гулиа (что по-грузински переводилось как "сердце") и Гулиашвили ("сын сердца"). Дедушка, как полиглот и настоящий аристократ, кроме русского говорил еще по-немецки и по-французски, а также знал местные языки - грузинский и армянский, он перевел эти фамилии на немецкий лад. Получилось очень складно, ну просто как название фирмы: "Герц и Герцензон". Я - это Герц (сердце), а Герцензон (сын сердца) - Гулиашвили.

Но не во всех школах Тбилиси был такой контингент. В элитных районах (проспект Руставели, площадь Берия и т. д.) в классе могли быть одни грузинские фамилии. А наш район был армяно-еврейским, вот и фамилии соответствующие.

Но затем, к сожалению, меня почему-то перевели в 14-ю школу, где доминировал армянский контингент, жидко разбавленный грузинским. Еврея не было ни одного. Вот в этой-то школе, начиная класса с пятого, и начались мои неприятности. Туалеты в этой школе были кавказские или азиатские, то есть без кабинок; ученики дрались и ругались скверными словами. Я оказался там "чужаком", и как когда-то в грузинском детском саду, сделался жертвой ксенофобии.

Разумеется, я не мог поддерживать разговоры моих армяно-грузинских товарищей, выдержанных в бранных тонах; в школьные туалеты я ходить тоже не мог; не мог и адекватно отвечать на зуботычины и пощечины одноклассников. И постепенно начались мои, уже несколько забытые с детского сада, терзания. Меня называли бабой, гермафродитом, засранцем; плевали, писали и даже онанировали мне в портфель, пока я выходил из класса на перемену; не опасаясь возмездия, отвешивали пощечины. Одним словом, "опускали" как могли. Когда кончались уроки, я стремглав убегал домой, так как брюки мои или были мокрыми, или готовы были стать таковыми. Азиатские туалеты, увы, мне были недоступны!

А тут вдобавок со мной случилось то, что обычно и случается с мальчиком в отрочестве - я стал понемногу постигать половое влечение. К сожалению, это влечение, как почти у всех мальчиков, сводилось к самоудовлетворению. Ощущения были экзотическими! Я уже было решил, что умираю, только удивлялся, почему смерть так легка и сладостна. Заметил также, что при этом выделяется какая-то прозрачная клейкая жидкость, похожая на яичный белок.

Немного отдохнув, я решил повторить опыт - страсть к исследованиям оказалась сильнее страха смерти. И опыт снова удался! Первое время я только и занимался тем, что повторял и повторял опыты, модифицируя их исполнение, и скоро дошел до общепринятого метода.

Но тут меня взяло сомнение: все имеет свой конец, а вдруг запас этой жидкости тоже не безграничен в организме? Кончится жидкость, и в худшем случае - смерть, а в лучшем - прекращение этого восхитительного чувства. А без него жизнь уже казалась мне совсем ненужной!

Надо сказать, что медицинские познания у меня в те годы (лет в девять-десять, точно не помню) были, мягко выражаясь, недостаточны. Я, например, полагал, что человек, как кувшин, наполнен кровью; проколешь кожу - вот кровь и выливается. Поэтому очень боялся переворачиваться вниз головой, чтобы кровь не вытекла из отверстий - рта, носа, ушей. И когда это все-таки иногда случалось, плотно закрывал рот и зажимал нос с ушами, чтобы не дать крови ходу.

Интуитивно я пришел к выводу, что "жидкость удовольствия" берется из тех двух маленьких шарообразных емкостей, которые находятся у основания "хвостика", позвольте, уж, мне так называть соответствующий член. Называют же его так немцы - их "шванц" и означает всего лишь "хвостик". Исследователь по натуре, я измерил пипеткой количество выделявшейся за один раз жидкости и проверил, сколько таких доз поместится, например, в ореховой скорлупе, близкой по размерам к упомянутым емкостям. Результат заставил меня побледнеть - судя по количеству проведенных "опытов", жидкость должна была давно кончиться со всеми сопутствующими печальными последствиями. Однако этого не происходило - я был в недоумении, но опытов не бросал. Дойти до мысли, что в организме что-то могло вырабатываться - кровь, слюна, моча, сперма, наконец - я пока из-за возраста или "упертости" не мог. Вот так под страхом смерти и продолжал сладостные опыты.

В дальнейшем светило грузинской психиатрии - профессор с интересной фамилией Херхеулидзе развеял мои страхи и опасения насчет опасности "самоудовлетворения". За что я ему несказанно благодарен. Ниже я ещё расскажу о моем незабываемом посещении профессора-психиатра.

Лет в десять я понял, что установка, данная мне мамой (не справлять нужды при посторонних, не матюгаться и не драться), нежизненна. Но по привычке придерживался ее. Посоветоваться с умным мужчиной у меня возможности не было, и я стал читать книги, чтобы в них найти ответы на интересующие меня вопросы.

Первыми книгами у меня были: "Про кошку Ниточку, собачку Петушка и девочку Машу" и "Удивительные путешествия Нильса с дикими гусями". Читал я не совсем обычно: прочитывая книгу по сорок и более раз, я выучивал ее наизусть. Эти две книги я мог цитировать наизусть, начиная с любой страницы. В 1949 году мне подарили отрывной календарь на 1950 год, и я его тоже выучил наизусть, причем почти не понимая содержания. Мои таланты показывали гостям; например, гость говорил: "15 сентября", а я наизусть, глядя в потолок, бубнил: "И. М. Сеченов (1829-1905). Великий русский физиолог ..." и так до конца. Естественно, что такое "физиолог", я не понимал и другого подобного тоже.

Мне подарили политическую карту мира, и я выучил по ней все столицы государств. Хуже всего то, что я и сейчас помню названия государств и столиц так, как они именовались в 1950 году, и никак не могу привыкнуть к новым.

У нас дома в Тбилиси была достаточно богатая библиотека (большевики и коммунисты ее не разграбили - книги им были ни к чему), и мне попался на глаза золоченый трехтомник "Мужчина и женщина". Его я освоил достаточно основательно, особенно второй том. Можно сказать, я учился читать по этой книге. Мне особенно понравилась глава "Болезненные проявления полового влечения". И если меня в школе обижали, я в ответ на грязные ругательства и поступки произносил странные слова: "Ты - урнинг несчастный" (это если меня пытались "лапать"), или: "эксгибиционист вонючий!" (это если пытались помочиться в мой портфель). Естественно, одноклассники считали меня "чокнутым", хотя я и был "круглым" отличником, что их еще больше раздражало.

Забегая вперед, скажу, что, несмотря на "круглые" пятерки, медали я так и не получил: ни золотой, ни серебряной. Кому получать медали - давно уже было распределено классным руководителем и родительским советом. В то время был такой предмет "Конституция СССР", вот по нему-то мне и влепили тройку. И главное, кто влепил - пожилой уважаемый преподаватель истории Александр Ильич Шуандер (не путать со Швондером, именно Шуандер!). Обычно он вызывал меня к доске на уроках по истории Грузии, когда ему самому нечего было сказать (предмет этот ввели недавно, и Шуандер не успел его выучить сам).

Я, гордый тем, что меня будет слушать весь класс вместо преподавателя, взахлеб рассказывал весь урок. Например, про царя "Деметре-самопожертвователя", который несколько лет затратил на поездку в Орду только для того, чтобы ему там отрубили голову, а Грузию - не трогали. Или про князя Дадиани, который, когда поймали его соучастников по заговору, раздели их и приковали к скале под палящим солнцем, пришел на место казни сам, разделся и лег рядом, хотя его никто не обвинял. В результате - отпустили всех!

Но не вспомнил всего этого тов. Шуандер, когда я, уже в 11 классе, выучив Конституцию СССР наизусть (для меня это было тогда пустяком), пришел к нему пересдавать тройку. Коварный "наймит" школьного руководства и родительского совета спросил меня про право гражданина СССР на свободное перемещение по стране. Я и объяснил ему, что, согласно Конституции, гражданин СССР имеет право перемещаться по стране, выбирая себе место для жизни и работы по своему усмотрению.

- Значит, любой колхозник из Марнеули (село близ Тбилиси) может приехать в Тбилиси или в Москву, жить там и получить работу?

Я прекрасно понимал, что его никто не отпустит из колхоза и не пустит в Тбилиси, а тем более в Москву, но не знал, что и говорить - правду или "как надо".

- Вот ты и не владеешь вопросом! Как и любой гражданин СССР, колхозник из Марнеули, по нашей Конституции имеет право приехать жить и работать как в Тбилиси, так и в Москву! - дидактически заключил Шуандер, бесстыдно глядя на меня широко раскрытыми честными голубыми глазами. Хорошо еще, что двойку не поставил!

Но, нет худа без добра. Когда я, окончив школу, поступал в Грузинский политехнический институт, то попал, как это тогда и было положено, на собеседование к проректору института, патриоту Грузии по фамилии Сехниашвили (в переводе на русский - "Тезкин"). Тот развернул мой аттестат зрелости, и широкая улыбка расплылась на его лице.

- Что, ты в чем-то не согласен с Конституцией СССР? - ласково спросил он меня, - а то все пятерки, пятерки, и только по Конституции - тройка!

В ответ я только потупился, глупо улыбаясь.

- Ничего, - сказал проректор, - мы тебя здесь научим понимать и любить нашу Конституцию, - он сделал ударение на слове "нашу" и поставил галочку около моей фамилии в списке.

Я сдал все пять вступительных экзаменов на высший балл. Я действительно хорошо готовился к экзаменам. И я поступил. А туда же без экзаменов пытались поступить и золотые медалисты из моего же класса, во всем согласные с Конституцией СССР, но не прошли. Не выдержали собеседования с проректором. Вот она - относительность добра, зла и справедливости, работавшая даже в тогдашней Грузии!

Но до 11 класса еще надо было дожить, а пока я только переходил в 7 класс. Так вот, кроме упомянутого выше трехтомника "Мужчина и женщина", а также "Физиономики и хиромантии" Эжена Ледо, я читал Гете (Фауста даже в подстрочнике!), Вольтера, Тургенева, Чехова, Гаршина, Леонида Андреева, Горького. Любил Диккенса (мне так близок был его Дэвид Копперфилд!), "Дон-Кихота" Сервантеса (который так понравился мне, что я нашел и изучил подробную биографию самого Сервантеса - она очень необычна!), "Гаргантюа и Пантагрюэля" Рабле, Джорджа Филдинга, Жорж Санд, Эдгара По, Конан Дойла, Киплинга, Фейхтвангера и многое другое.

Особое место занимали в моих книгах сказки - братьев Гримм, Гауфа, Перро, арабские сказки, в том числе "Тысяча и одна ночь", грузинские и абхазские сказки, сказки народов мира, "Мифы классической древности". Не говоря уже о русских народных сказках в каком-то удивительном издании, где была "непечатная" лексика. Вот эти-то книги, а не "Как закалялась сталь", определили мое мировоззрение, достаточно несовременное, но проверенное веками.

Что касается физического самоусовершенствования, то я и о нем не забывал. Дома у нас были старинные весы, а к ним разновески - гири от пятидесяти грамм до одного пуда, целый набор. И я регулярно тренировался с ними по найденным мной старинным методикам. Кроме того, я раздобыл и повесил на веранде гимнастические кольца, а в дверной проем просовывал сменный турник. Подтягивался я раз по пятьдесят, даже на одной руке - по два раза, и это уже к 13-14 годам. И вот такого-то "супермена" били и оскорбляли одноклассники!

Не забывал я и сексуальное совершенствование. Мне как-то попалась рукописная книга ("самиздат") - перевод якобы с индийского о развитии мужского "хвостика". Например, там было написано, как удлинить этот "хвостик" до любого, приемлемого для жизненных ситуаций размера. Сейчас в средствах массовой информации взахлеб рекламируют то же самое, оправдывая справедливый тезис: "Новое - это хорошо забытое старое".

Нужно было взять бамбуковую палку соответствующей толщины и длины, расщепить ее вдоль на две половинки, надеть на "хвостик", предварительно растянув его, и скрепить в таком состоянии шнурком. Так нужно было держать, не снимая около месяца, потом, когда плоть вытягивалась, брать новую палку - подлиннее, и т. д. Написано было, что вытянуть "хвостик" можно раза в два и более. А потом, когда он отрастет до нужной длины, можно придать "хвостику" диаметр и силу. Для этого, оказывается, использовались камни различной тяжести (вот где пригодились разновески!), которые надо было привязывать к "хвостику" и усилием воли поднимать их. По мере развития силы и диаметра вес камня увеличивался.

Удивительные люди - индусы! Культ секса у них такой, как у нас сейчас культ денег! Но деньги - это, в общем-то, бумажки, игра, а "хвостик" в полметра длиной и с шампанскую бутылку диаметром - это вещь! Но такие габариты показались мне излишними и неудобными для практической жизни, а вот рекомендованные максимальные в доверительной книге "Мужчина и женщина" (специально не называю их - прочтите и сами узнаете!) - подошли бы! Дефицитный бамбук, конечно, был заменен картонной трубкой, неудобные камни - разновесками, и индийская методика себя полностью оправдала!

В довершении самоподготовки я достал брошюрку "Самоучитель по борьбе Самбо" и как следует проштудировал ее. Мне удалось выучить только самые примитивные приемы: мои любимые "удушающие" захваты, захваты рук с последующим их "выламыванием", а также подножки и удары ногами. Эти несколько приемов я выучил до автоматизма, тренируясь на деревянных палках и свернутых трубой матрацах.

Я был готов к труду (в том числе и сексуальному!) и обороне (от злых одноклассников!). Для этой же цели я, вслушиваясь в разговоры людей, тех же одноклассников, запомнил и выписал самые неординарные ругательства. А потом составил неожиданные комбинации из них как на русском, так и на армянском языке, где ругательства особенно смачны. Периодически повторяя их, я был готов "обложить" самой грязной бранью любого противника.

Я начал ходить в зал штанги, и помогла мне в этом... соседка Рива. Наша Рива, по отчеству Ароновна, к тому времени преобразилась в солидную даму-билетера из филармонии и стала называть себя Риммой Арониевной, грузинкой по национальности. Благо, фамилии грузинских евреев отличит от подлинно грузинских только специалист. Она очень удачно вышла замуж за бывшего боксера, экс-чемпиона страны Бреста Файвеля Баруховича, который стал Федором Борисовичем. Я по его же просьбе называл соседа "дядя Федул": "Так более по-русски!" - шутил он.

Он был репрессирован за антисоветскую деятельность - поговаривал с друзьями, что неплохо было бы переехать в Израиль, который с подачи Сталина организовали в 1948  году. Друзья, конечно же, заложили Федула, и сидел он до 1953 года, когда по бериевской амнистии весной его отпустили. Квартиру в Москве, где он жил, дядя Федул потерял, ему предложили несколько городов на выбор, и он выбрал Тбилиси. Там еврейская община сразу же нашла ему невесту - нашу Риву, от которой давно ушел муж, забрав с собой и ребенка. Все произошло очень быстро, и у нас появился сосед - боксер.

Как-то раз весной 1954 года дядя Федул решил определить меня на спорт и повел на стадион "Динамо" (бывший им. Л. П. Берия). Стадион был в двух кварталах от дома, и я с удовольствием пошел туда с бывшим чемпионом - это было для меня почетно.

Заглянули мы в гимнастический зал - тренера не было, в зале борьбы - тоже, а в зале штанги тренер сидел на своем месте и, как оказалось, он был другом и "соотечественником" дяди Федула; звали его Иосиф Шивц.

- Йоська, прошу тебя, сделай из этого стиляги штангиста! - сказал тренеру дядя Федул.

Я, действительно, в последние годы стал "стилягой" - вызывающе одевался, носил волосы до плеч, а часы - на ноге, из-за чего одноклассники возненавидели меня еще больше, если это можно было вообще себе представить.

Йоська подозрительно посмотрел на меня бычьим, даже где-то бычачьим, взглядом и велел подойти к штанге. Я, подражая тренирующимся спортсменам, поднял ее на грудь и медленно выжал над головой - сказалась моя самоподготовка. Тренер взвесил меня - с одеждой я "тянул" на шестьдесят килограммов.

- Свой вес выжал с первого раза, это редко бывает! - удивился тренер. - Можешь ходить в зал, только тряпки свои сними, - презрительно отозвался он о моих одеждах, - не раздражай ребят, а то побьют ведь!

Итак, я буду ходить в зал штанги! Мы с дядей Федулом радостные возвращались домой, он - что пристроил меня, а я - что появился шанс стать полноценным человеком, спортсменом.

Зайдя на веранду, мы застали бабушку и Риву за разговором, в котором услышали последние слова Ривы:

- Да не еврей он, какой же может быть еврей - Федор, даже Федул, как его друзья зовут...

Федор Борисович мигом сунул большие пальцы рук под мышки и, отплясывая "семь - сорок", дурным голосом запел частушку:

- Полюбила я Федула, оказался он - жидула!

Все расхохотались, а Рива стала шутливо бить мужа по спине, приговаривая:

- Заходи, жидула, в комнату, а то люди услышат, какие ты глупости поешь! Еще и взаправду решат, что ты - еврей!

В мае 1954 года произошли два основополагающих события в моей жизни - начало занятий штангой и первая настоящая, но неудачная любовь. Эти два события совершенно по-новому повернули мою жизнь. Занятия штангой, общение со здоровыми телом и духом товарищами помогли мне почувствовать себя не только полноценным, но, я бы сказал, сверхполноценным юношей. Казалось бы, начитанный и умный, отличник учебы, да еще спортсмен-силач с завидным телосложением - чем не предмет зависти для окружающих ребят!

А первая любовь, которая оказалась неудачной - не только без взаимности, но и с презрением со стороны девушки - объекта моей любви.

Вот этой конкретной девушкой, вернее девочкой, стала моя соседка Фаина. Ее родители - отец Эмиль (Миля) и мать Зина - с дочкой и малолетним сыном поселились в нашем доме этажом ниже нашего, и их комната была точно под моей. В 1954 году весной Фаина, тогда 12-летняя девочка, нанесла свой первый визит к нам в квартиру.

Звонок, я открываю дверь и вижу на пороге ангелочка - толстая золотая коса с бантом, голубые глаза, брови вразлет, пухлые розовые губки, слегка смуглая персиковая кожа.

- Я знакомлюсь со всеми соседями! - объявила девочка-ангелочек. - Меня зовут Фаина, мы недавно поселились у вас в доме, - девочка, не ожидая приглашения, вошла на веранду.

Я стоял, как истукан у дверей, не в силах пошевелиться - настолько поразил меня облик этой девочки. Она как будто вошла не в двери, а прямо в мой организм, захватив его сразу как сонм болезнетворных микробов. Вот, оказывается, что называется "любовью с первого взгляда"! Болезнетворные микробы поразили в первую очередь мои ноги - я лишился возможности свободно передвигаться. Ноги не сгибались в коленях, одеревенели, и я отошел от двери, как на ходулях.

К лету я уже был безнадежно влюблен в Фаину. Я видел ее в фантастических снах и нередко вечерами плакал в подушку, вспоминая ее. Рано плакал, слабак! До настоящих слез было еще далеко.

Летом я поехал с мамой в Сухуми. Уже начав заниматься штангой, я нашел себе в доме деда (Дмитрия Гулиа, народного поэта Абхазии) настоящую верную подругу - старинную двухпудовую гирю. Все дни напролет я занимался с ней, научился не только "выбрасывать" ее на вытянутую руку, но и выжимать, и даже жонглировать ею. Гирю мне подарили.

С тех пор я заделался "хозяином" двора. Мне подавали табурет, когда я спускался во двор. Вокруг меня собирался народ, когда я сбрасывал свою гирю с железного балкона на третьем этаже, чтобы позаниматься ею. Гиря хлопалась о землю с такой силой, что стекла звенели в окнах, а люди вздрагивали.

Скоро я приволок во двор и штангу. Йоська Шивц, пересматривая спортивное хозяйство зала, нашел в "коптерке" старую ржавую штангу с побитыми чугунными блинами, которую хотел было выбросить. Я упросил подарить ее мне. Привел в помощь дворовых мальчишек (зал, как я уже говорил, был вблизи дома), подсунули гриф и блины под ворота стадиона, на улице собрали штангу снова, надели замки. Затем, ухватившись за гриф все вместе, покатили ее по дороге с криком: "Хабарда!" ("Поберегись, разойдись, дай дорогу!" на каком-то из кавказских языков - термин, понятный каждому в Грузии). Штанга грохотала, как тяжелый каток, вызывая страх и уважение разбегающихся в сторону прохожих.

Во дворе был пустующий закуток, где раньше дворник Михо хранил свой инструмент. Теперь, когда двор зарос бурьяном, подметать его стало необязательно, и закуток пустовал. Дверь была крепкая, окованная железом. Я подобрал большой амбарный замок, запер штангу в закутке, громко сказав при всех:

- Увижу, кто балует с замком, прибью!

Так я устроил во дворе филиал зала штанги. Моими постоянными зрителями были дворовые мальчишки, восхищенно наблюдавшие за упражнениями с тяжелой штангой. Особенно преданным зрителем был мальчик лет двенадцати - Владик, житель "того двора". Он жил в каморке вдвоем с мамой - молодой красивой женщиной Любой, вслед которой обычно смотрели все наши мужчины, пока она, покачивая бедрами, проходила через двор.

Владик для своих лет был достаточно крупным мальчиком, с красивой фигурой и смазливым лицом. Белокурые, почти белые волосы, голубые глаза, пухлые губы, нежная, слегка обветренная кожа. Мальчик стал буквально моей тенью, он провожал меня на стадион, сидел во время тренировки на полу в углу зала, наблюдая за спортсменами. Затем шел за мной домой и оставался во дворе до вечера. У себя в каморке он почти не сидел, все свободное время играл во дворе. Надо сказать, что и Фаина, которая была чуть постарше Владика, тоже почти весь день пропадала во дворе, дружила с дворовыми мальчишками. Остальные девочки, живущие в нашем доме, появлялись во дворе редко.

Я, как и раньше, продолжал помогать ей с уроками, но отношение ее ко мне становилось все безразличнее. Не помогало ни мое "авторитетное" положение во дворе, ни всеобщее восхищение дворовых детей моей силой. Я стал подозревать, что она увлеклась одним из мальчиков, живущих на первом этаже дома, - Томасом.

Она постоянно следила за ним, и стоило ему появиться во дворе, как Фаина начинала громко смеяться и вертеться вокруг него. Томас был ровесником Владика и, стало быть, моложе Фаины. Худенький, чернявый мальчик небольшого роста, разговаривающий в основном по-грузински. Чем он привлек внимание красавицы Фаины?

Я любил Фаину все сильнее, и ее безразличие просто убивало меня. Целые дни я думал о ней и о том, как привлечь к себе ее внимание. Бабушка видела мои страдания, но не знала, как помочь мне. Мама же считала все мои увлечения "блажью" - и штангой, и Фаиной; она как-то не воспринимала меня самого и мою жизнь всерьез и мало интересовалась моими делами.

Сведения о нашем доме и дворе были бы далеко не полными, если не сказать о соседях. Ну, не обо всех, конечно, а о наиболее заметных личностях. Не зная наших соседей, трудно составить представление о нас самих. Недаром на Кавказе говорят: "Скажи мне, кто твой сосед - и я скажу, кто ты сам!" Клянусь, я лично слышал эту мудрость где-то на Кавказе, уже не помню, где именно!

Я опишу один день из жизни нашего дома, и таких дней в году было если не все 365, то, по крайней мере, не менее трехсот.

Немного о доме. Наш дом был построен богатым евреем Раминдиком (это его фамилия!) в 1905 году. Дом имел форму подковообразного магнита в плане. В дуге магнита - проход и ворота. Вся внутренняя поверхность магнита в остекленных верандах. Потолки - около 4-х метров, первый этаж - высокий. Третий этаж - на высоте современного пятого.

Большевики (или коммунисты?) отобрали дом у Раминдика, оставив его дочери - Севе Григорьевне, комнату в коммуналке на втором этаже. Это была безумно разговорчивая еврейка, когда я был ребенком, ей было уже лет шестьдесят. Беда, если Сева Григорьевна поймает вас во дворе или при выходе из дома - тогда она немедленно схватит вас за пуговицу и начинает быстро рассказывать в таком роде:

- Вот наш Лева, он же гений, весь Челябинск (а он живет в Челябинске) говорит об этом, нет, вы просто не знаете нашего Леву, вы бы, не то сказали... - и пуговица отвинчивается от вашего пальто, пиджака или рубашки.

- Сева Григорьевна, вы оторвете мне пуговицу!

- Дело в не этом! - перебивает дочь Раминдика, - если бы вы знали нашего Башкирова, вы бы, не то сказали (известный музыкант Башкиров действительно приходился дальним родственником Раминдикам) - весь мир знает нашего Башкирова, он же гений, гений!

- Сева Григорьевна, я опаздываю на работу!

- Дело не в этом! - отмахивается она и продолжает говорить.

Наконец наш домоуправ Тамара Ивановна, которая всегда была на своем посту - на балкончике в самом центре дома-магнита, - кричит зычным голосом:

- Сева, оставь человека в покое, вот идет Роза Моисеевна, лови ее, она с тобой поговорит!

И Сева Григорьевна, выставив руку-ухват для очередной пуговицы, бежит ловить Розу Моисеевну.

С Севой Григорьевной связан еще один эпизод, ставший "притчей во языцех" для соседей. У нее хранились облигации займа "восстановления и развития", на которые советская власть обязала подписаться ее сына - коммуниста. На предприятиях существовали своего рода коммунисты-провокаторы, которые, выступая на партсобраниях, обязывались подписаться - кто на годовой, а кто и на больший заработок. Их "почин" тут же распространяли на весь коллектив, а самого провокатора тайно освобождали от подписки.

Так вот, сын Севы Григорьевны - Фима уехал жить и работать в Баку, а бесполезные облигации оставил на хранение маме. Но дочь Раминдика, видимо, по старинке, верила, что советские ценные бумаги дадут-таки доход, и бережно хранила их, оберегая прежде всего от соседей по коммуналке.

Так как она часто меняла места хранения (зашивала в матрас, засовывала под комод и т. д.), то однажды сама позабыла, куда же запрятала советские "ценные" бумаги. Сева Григорьевна, конечно же, решила, что их украли соседи, и подняла страшный крик на весь дом. В поисках облигаций участвовали все "авторитетные" соседи, включая, конечно же, и Тамару Ивановну. Наконец, "ценные" бумаги нашли где-то в двойном дне платяного шкафа, а Сева Григорьевна тут же побежала на почту и дала сыну телеграмму в Баку: "Что пропало то нашлось не беспокойся тчк мама".

На что сын, не ведая ни о чем, шлет телеграмму Севе Григорьевне в Тбилиси: "Мама телеграфируй здоровье тчк Фима"

Конечно же, все стало известно соседям и те, желая поддеть Севу Григорьевну, постоянно спрашивали у нее:

- Ну, "что пропало, то нашлось", Сева Григорьевна?

- Дело не в этом! - следовал универсальный ответ.

Живя над самым проходом-проездом в дом, Тамара Ивановна контролировала весь дом и двор. Бабушка прозвала ее "вахтером".

- Вы к кому идете? - спрашивала она проходящего незнакомца.

- К Розе Моисеевне! - например, отвечал он.

- Розы Моисеевны нет дома, вот с ней беседует Сева Григорьевна, идите лучше освободите ее.

Часов в десять утра соседи выходят на веранды, раскрывают окна и, опершись на подоконник, высовываются наружу. Идет активный обмен новостями.

- Я сон собака видел, - рассказывает свой сон попадья с первого этажа Мариам-бебия (бабушка Мариам) соседке напротив Пепеле (Пепела - имя, но в переводе с грузинского означает "бабочка"). Мариам-бебия плохо говорит по-русски, путает род, падеж, число, склонение, спряжение, но продолжает, - так бил её, так бил, что убил совсем!

Поясню, что это означает: "Я во сне собаку видела, так била её, что убила совсем".

Смачно зевнув, Мариам-бебия отправляется досматривать свой сон, а Пепела уже возмущенно рассказывает соседям с третьего этажа напротив:

- Вы представляете, госпожа Елизавета, наш Ясон так сильно избил собаку, что животное погибло!

Елизавета Ростомовна Амашукели (Амашукели - княжеская фамилия; сама Елизавета, или "тетя Лиза" - подруга моей бабушки и главная соперница ее по победам над кавалерами в светских салонах дореволюционного Тбилиси) с французским прононсом сообщает всему дому:

- Наш Ясонка совсем сошел с ума! Нет, подумать только, поймал бедную собаку и забил ее насмерть! Возмутительно!

Ясон, старый высокий железнодорожник, болевший болезнью Паркинсона, не успел пройти через пост "вахтера", как был ею допрошен:

- Ясон, ты что, на старости лет с ума свихнулся, за что ты собаку убил?

Идет длительное выяснение вопроса, старый и добрейший Ясон плачет, у него трясутся руки, он и мухи-то за свою жизнь не обидел, а тут - на тебе - убил собаку!

Будят Мариам-бебию, и та с трудом вспоминает, что видела во сне собаку... и так далее. Все выясняется, Ясон, плача, уходит домой. Мариам-бебия, так и не поняв сути дела, отправляется смотреть сны дальше, а тетя Лиза - культурно, как подобает княгине - критикует Пепелу за дезинформацию, что спутала "я сон" с именем Ясон.

Наступает жаркий день. Дети-дошкольники вот уже часа три носятся во дворе. Их начинают звать домой полдничать:

- Гия, иди какао пить! - зовут воспитанного мальчика Гию его культурные родители-грузины со второго этажа.

- Мера-бик! - с французским проносом зовет тетя Лиза своего внука Мерабика, - хватит бегать, иди, попей молока и отдохни!

Рива, уже благополучная замужняя женщина "Римма Арониевна", зовет свою племянницу Ларочку:

- Ларочка, иди кушать: у нас сегодня - икра, балык, какао...

Рива не успевает закончить, как ее перебивает громовым голосом Гурам с первого этажа:

- Ты еще весь меню расскажи, чтобы у других слюнки потекли!

Возбужденный этими призывами неработающий пьяница дядя Месроп (если помните, это армянское имя такое) зовет своего немытого сынишку Сурика (это не краска, а тоже такое армянское имя, полностью - Сурен):

- Сурык, иды кофэ пыт!

Бедный Сурик, не видавший за свою жизнь даже приличного чая, изумленный тем, что ему предлагают какой-то неведомый кофе, тут же подбегает к дверям халупы дяди Месропа во дворе. Но тот вручает Сурику грязный бидон из-под керосина и сурово приказывает:

- Иды, керосын принесы!

И несчастный Сурик, так и не узнавший вкуса кофе, плетется за угол в керосиновую лавку...

Наступает вечер. Самый ранний вечер - пять часов. Четыре часа - это еще день, а пять - уже вечер. Возвращаются мужья с работы. Еврей Эмиль и армянин Арам живут на втором этаже, под нами, и работают в кроватной артели вместе. Вместе и пьют чачу после работы.

"Ах вы, пьяницы!" - сперва слышен зычный голос "вахтера", а затем уже появляются фигуры Эмиля и Арама, поддерживающие друг друга. С трудом они взбираются по лестнице, и - чу! - слышен звук удара по чему-то мягкому и визг Зины. Комната Эмиля по коридору первая, вот Зина и завизжала первой. Арам еще с минуту плетется, бодая стенки веранды, до своей комнаты, и вот уже слышны глухие удары Арамовых кулаков о бока его жены Маро, и ее сдержанные стоны.

С Эмиля и Арама начиналось обычно в нашем дворе традиционное избиение жен. Зина-то бойкая, она и сама сдачи даст, и за избиение утром денег с мужа возьмет. Еще бы, Эмиль - участник войны, член партии - боится огласки. А с беспутного Арама взятки гладки. Маро с детьми бежит наверх к нам. Бабушка прячет их на шаткий железный балкон, и те в страхе ложатся на металлический пол.

Арам (метр пятьдесят ростом, пятьдесят кило весом) соображает, где семья, и тоже поднимается к нам. Бабушка приветливо открывает дверь и ему.

- Где Маро? - свирепо вращая глазами, голосом средневекового киллера вопрошает Арам.

- Арам-джан, здравствуй, дорогой, заходи, сколько времени мы не виделись! - приглашает его бабушка.

Арам заходит и садится на кушетку у двери.

- Для чего тебе Маро? - спрашивает бабушка.

- Я ее кыров пыт буду! - заявляет Арам.

- Арам-джан, а как ты будешь у нее кровь пить? - интересуется бабушка.

Арам открывает рот, соображает что-то и потом поясняет уже с усталостью в голосе:

- Я ей горло рэзат буду и кыров пыт!

- А за что, Арам-джан? - не отстает бабушка.

- Семь дней работал, семьсот рублей заработал, семь индюков купил, принес Маро, а она... - и Арам, напоследок завращав глазами, закрывает их и, храпя, падает на кушетку.

Арам был помешан на цифре семь... Через несколько минут Маро с детьми поднимут спящего щупленького Арама с кушетки, поволокут домой, уложат спать и заботливо укроют одеялом.

Идет битье жен и на первом этаже напротив. Там живет очень толстая, килограмм на сто сорок, армянка и ее муж, тоже армянин, которого никто никогда не видел. Фамилии и имен их тоже никто не знал, - жили они обособленно. Кто-то называл ее просто - "толстая женщина", ну а бабушка придумала ей кличку под армянскую фамилию - "Мусорян". Когда "толстая женщина" садилась у окна, то начинала интенсивно есть, а шкурки, кости, косточки, кожуру и прочие отходы бросала на двор прямо под окном. Вокруг нее вечно был мусор, отсюда и "Мусорян". У нее с мужем был малолетний сынок по имени Баджуджи (прости, Господи, люди твоя, за такое имя!). Так он первым реагировал на мощные удары мужа по телу г-жи Мусорян. Сама же она не кричала потому, что, во-первых, кричать ей было лень, а во-вторых, нужно быть великим боксером Майком Тайсоном, чтобы пронять ударами столь мощное тело. Зато Баджуджи орал так, что глушил все остальные крики и шумы.

Итак, во дворе битье жен идет полным ходом. Старую партийную работницу, чуть ли не соратницу Клары Цеткин и Розы Люксембург, бьет ее старый муж, довольно темная личность; идет ругань на идиш, так как оба - евреи. Дядя Минас, если он не у второй жены или друзей-гомосексуалистов, бьет скромную и молчаливую первую жену; Витька-алкаш, за неимением жены, бьет сестру Нелю. Только хилый сапожник Мукуч не бьет свою жену Айкануш, потому что бьет она его самого - почему мало денег заработал?

А когда уже становилось совсем темно, безногий сапожник Коля с "того двора", пьяный в дым, в стельку, по-поросячьему, и так далее, начинал с отчаянным матом пробираться домой по неосвещенному ночному двору. И, конечно же, обязательно попадал в какую-нибудь яму. Продолжая матюгаться, он все-таки выбирался из ямы, доплетался до своей будки и ковылял обратно, волоча тоже уже пьяненькую свою женушку Олю. Он доводил ее до ямы и снова падал в нее - на сей раз уже умышленно. Теперь же он, остервенело костыляя (костылем, разумеется!) свою Олю, заставлял ее поднимать его и волочить до дому.

Самое же ужасное завершение дня нашего дома заключалось в явлении народу Вовы. Вова - это особая судьба. Добропорядочные грузины, муж и жена Картвелишвили, не имея детей, усыновили ребенка, рожденного русской женщиной в тюрьме. Женщина умерла при родах, а Картвелишвили взяли родившегося малыша. Уже с детства было видно, что голубоглазый блондин Вова - не грузин, а гораздо более северной нации. Хулиганил Вова с детства, а годам к двадцати, став, буквально, монстром, стал пить запоем и чудить. Силы он был немереной. Однажды я, пытаясь его как-то успокоить, стал перед ним, - он, ухватив меня за ворот, поднял одной рукой от пола и поднес к лицу. Я увидел совершенно круглые белые глаза, дикую остекленевшую улыбку бравого солдата Швейка и уже считал себя выброшенным в окно с третьего этажа (а жил Вова на третьем этаже напротив нас). Но Вова произнес только: - Это ты, Нурик? Тогда иди на...! - и мягко опустил меня на пол.

Родители, не вынеся такого сыночка, тихо умерли один за другим. А Вова, оставшись один, начал чудить по-серьезному. Обычно он уже поздно вечером, почти в белой горячке, перелезал с лестницы к себе домой по верандам и карнизам. Как ему это удавалось - один Бог знает! Балансируя на карнизе и держась одной рукой за подоконник, Вова другой рукой бил стекла и сдирал с себя одежды. Кровь лилась на карниз, окна и висевшее внизу соседское белье.

- Я с-сошел с-сума! - орал при этом Вова нечеловеческим голосом.

Его мечтой было перелезть по бельевой веревке, перекинутой через блоки, на противоположную сторону к "культурным" Амашукели и, видимо, устроить там погром. До них было метров пять-семь пропасти, и он собирался переползти эту пропасть по бельевой веревке. Наивный мечтатель!

Конечно же, узнав об этих намерениях, Амашукели стали снимать веревку на ночь, потом днем вновь перекидывали. Так продолжалось до тех пор, пока однажды ее не успели снять. То ли поздно спохватились, то ли их не было дома, но стокилограммовый пьяный Вова, ухватившись за веревку, тут же, по законам механики, оказался висящим на руках в центре пропасти - в самом нижнем углу образовавшегося веревочного треугольника.

Соседи, естественно, все высыпали на веранды и разом ахнули. Что делать? Тянуть за веревку, пытаясь перетащить Вову, как белье, на другую сторону, бесполезно - он занимал устойчивое нижнее положение. Оставалось кидать на асфальтовое покрытие двора под Вову матрасы, но почему-то никто не хотел начинать это первым.

Картина, которую я увидел, когда меня криком позвали к окну, была фантастической. На фоне темных окон веранд, мыча что-то, висит на вытянутых руках, держась за натянутую, как струна, веревку (и как только она не лопнула?) толстый и пьяный Вова. Я понимал, что это продлится две-три минуты, не больше...

И тут вдруг прямо под Вовой спокойной походкой, не ведая о буквально нависшей над ней смертельной опасности, проходит наша соседка Валя. Увидев высунувшихся изо всех окон соседей, непонятно почему молчащих и с дичайшими выражениями лиц, Валя от изумления останавливается на самом опасном месте. Соседи в панике молча машут ей руками, а она, ничего не понимая, озирается вокруг. Наконец, увидев что-то нависшее над ней, делает пару шагов вперед. И тут же руки Вовы разжались и он молча рухнул вниз.

"Вах!" (не путать с латинским написанием слова "бакс"!) - одновременно произнесли десятки губ, и это громовое "Вах!" совпало с ударом тела о землю. Вова пролетел в метре от Вали; падал он вертикально, и тело его отскочило, наверное, на метр вверх после удара о землю. У кого нашлись силы и мужество подойти поближе (я лично побоялся это сделать!), увидели, что Вова лежал на боку, дышал равномерно, казалось даже, что спал. А на нижней половине его лица висела, простите, сопля, наверное, с килограмм весом. Вышибло ее при падении, а высморкаться заранее в висячем положении у него не было никакой возможности!

Вова выжил, только ноги сломал. Месяца через три он уже бодро ходил на костылях, а через четыре - вместе с дружками привел с вокзала приезжую девушку и изнасиловал ее. Она хотела снять квартиру, ну, Вова и предложил ей свою. Сделку обмыли, но пошли чуть дальше. Насилие это было столь неприкрытым и громким, что страстные крики слышал весь дом. Девушка была явно пьяна и неадекватно оценивала обстановку. Насытившись сами, Вова и дружки "угостили" бабой приличного человека - соседа, инженера Сергея, у которого жена и дочь уехали на отдых. Польстился Серега на бесплатное, забыв, где бывает бесплатный сыр...

А наутро девушка, опохмелившись у Вовы, зашла в милицию и заявила об изнасиловании. Инженера посадили на шесть лет, жена с ним разошлась тут же. На сколько посадили Вову, я не знаю, помню только, что он умер в тюрьме года через три после осуждения.

Обиднее всего то, что именно этого Вову обычно мама приводила мне в пример: "Посмотри на Вову..." До изнасилования и тюрьмы, конечно. Я сперва не понимал, чем же он так славен, что мне его в пример приводят. А потом понял: человек столько пил, упал с высоты современного пятиэтажного дома, переломал себе кости и, только выйдя из больницы... изнасиловал женщину, "угостив" при этом и инженера! Завидное жизнелюбие, здоровье и щедрость - вот каким качествам надо бы поучиться у Вовы!

Осенью 1954 года мне исполнилось пятнадцать лет, но я выглядел гораздо старше своего возраста. Бриться я начал с двенадцати лет, так что щетина на щеках и усы, которые я носил, выдавали уже не мальчика, но мужа. В эти годы я уже достиг полного своего роста - 172 см и тогда был одним из самых высоких в классе. Это потом многие товарищи догнали и перегнали меня. Знаменитый великан-баскетболист Угрехелидзе, по прозвищу Птица, ростом в два с лишним метра, учился со мной в одном классе и тогда был гораздо ниже меня.

Благодаря упорным занятиям штангой, я имел крепкое телосложение и недюжинную силу. И этого-то "богатыря" продолжали "по инерции" задевать и оскорблять, а иногда позволяли себе и ударить, некоторые одноклассники с совершенно жалкими возможностями.

Меня буквально поразил такой случай. Учился у нас в классе некто Апресян - мальчик, переболевший в детстве полиомиелитом. Ходил он без костылей, но еле держался на ногах. И этот инвалид на общей волне издевательств как-то подходит ко мне и, чуть не падая при этом, отвешивает пощечину! Отвечать я, естественно, не стал.

Пылу агрессивных одноклассников немного поубавилось после одного урока физкультуры. Обычно на этих уроках класс выводили во двор, давали мяч и мальчики играли в "лело" - игру без правил и, мне кажется, без смысла. Просто гоняли мяч руками и ногами. Я в этих играх не участвовал; надо сказать, что и всю последующую жизнь не умел и не любил играть с мячом. Каждый раз, когда я вижу игры с мячом, то вспоминаю это ужасное "лело" - тупые, одичавшие лица игроков с безумными глазами и мое вынужденное простаивание в закутке двора вместе с девочками, которые, как и я, в "лело" не играли.

Эта игра была очень удобна для учителя физкультуры дяди Серго, который, сидя на стуле, похрапывал при этом. Дядя Серго был фронтовик, ему многое прощали, даже то, что он приходил на занятия подшофе.

Однажды был сильный дождь, и нас вместо игры в "лело" повели в спортзал, где был турник. Дядя Серго приказал нам отжиматься от пола и подтягиваться на турнике, а сам ставил отметки в журнал. Я, со злорадством наблюдал нелепые позы, в которых корчились ребята, пытаясь отжаться от пола и особенно подтянуться на руках! По обыкновению я стоял в стороне, и все решили, что я, как и при игре в мяч, не участвую в соревновании. Но когда мне уже ставили прочерк в журнале, я вышел и отжался от пола пятьдесят раз. Дядя Серго даже сбился со счета. А подтягиваться я стал не на двух, а на одной руке - по два раза - на правой и на левой. Дядя Серго аж протрезвел от удивления.

Узнав, что я занимаюсь штангой, дядя Серго обнял меня за плечи и громко сообщил всему классу, что он "знает" олимпийского чемпиона по штанге 1952 года в Хельсинки, Рафаэля Чимишкяна. На это я заметил, что мы с "Рафиком" тренируемся в одном зале и я даже бываю у него дома. Дома у него я действительно один раз был, когда дядя Федул попросил меня срочно сбегать к нему и передать какой-то документ, касающийся его квартиры. Чемпиону дали отдельную квартиру только после того, как к нему должна была приехать финская журналистка и написать о нем очерк.

Дядя Серго многозначительно поднял руку и объявил классу:

- Вот он - друг знаменитого Рафаэля Чимишкяна и скоро он сам станет чемпионом!

Учился у нас в классе один, не побоюсь этого слова, омерзительный тип, второгодник и двоечник, некто Гришик Геворкян. Маленький, сутулый, со стариковским землистым лицом и гадкими злыми глазами, он был "грозой" класса. Поговаривали, что он вор и носит с собой нож, поэтому с ним не связывались. Он мог любого, а тем более меня, без причины задеть, обругать и ударить.

Так вот этот Геворкян приходился каким-то родственником Ванику - сыну Минаса - мальчишке с нашего двора. А о моей любви, к сожалению, безответной, к Фаине во дворе было хорошо известно. Да это просто бросалось в глаза каждому: я ее часто отзывал в сторону, упрекал, просил о встрече. Ей надоело все это, и она даже перестала пользоваться моей помощью в учебе. Тогда я стал ее прогонять со двора: что, вроде бы, она мешает мне тренироваться и что тут не место для девчонок. Дошло до того, что я обвинил ее в приставании к Томасу, а она с гримасой ненависти ответила мне по-грузински: "Сазизгаро!" (мерзкий, ненавистный!). Мы поссорились. Я, хоть и продолжал гонять ее со двора, страшно переживал и плакал по ночам в подушку - "мою подружку". А она стала ходить домой к Томасу, откуда я ее выгнать не мог. Бить Томаса не имело никакого смысла, так как было заметно, что она ему безразлична, видимо, возраст еще не пришел.

И вот в разгар моей печальной любви слух о ней просочился от Ваника к Гришику. Но нет худа без добра - однажды произошел случай, конфликт, наконец изменивший мой печальный статус в классе.

Как-то сразу после занятий в коридоре подошел ко мне этот "карла злобный" Гришик Геворкян и, бессовестно глядя на меня своими мерзкими глазами, неожиданно сказал:

- Я твою Фаину трахал!

Несколько секунд я был в шоке. Я никак не мог даже представить себе имя "Фаина" - имя моей Лауры, моей Беатриче, моей Манон, наконец, в мерзких черных губах этого урода. А смысл того, что он сказал, был просто вне моих сдерживающих возможностей. И я решился на революцию, пересмотр всех моих взаимоотношений в классе.

Я уперся спиной о стену и, поджав ногу, нанес сильнейший удар обидчику в живот. Геворкян отлетел и шмякнулся о противоположную стену коридора, осев на пол. Я схватил его за ворот и волоком затащил в класс, в котором еще находились ребята. Девочки с визгом выбежали в коридор, а мальчики окружили меня с моей ношей. Я спокойно поглядел на всех и внушительно спросил, указывая на Гришика:

- Видите это вонючее собачье дерьмо?

"Народ" согласно закивал: "Видим, дескать!"

- Вот так будет впредь с каждым, кто чем-нибудь затронет меня! Я все эти годы хотел с вами обходиться по культурному, но вы не достойны этого. Слышите вы, ослиные хвостики? (я сказал это по-армянски - "эшипоч"). Ты, слышишь, Гарибян, сука позорная? - и я отвесил затрещину Гарибяну, который часто без всякой причины давал мне таковые. Щека его покраснела, но он стоял, не пытаясь даже отойти.

- А ты Саркисян, дрочмейстер вонючий, помнишь, как ты онанировал мне в портфель? - удар коленом в пах, и мерзкий "дрочмейстер", корчась, прилег рядом с Геворкяном.

- Все слышали, что мне надоело вас терпеть! - я перешел на крик. - Не понравится мне что-нибудь - убью! - и я пнул ногой тело Гришика Геворкяна, которое начало было шевелиться. Шальная мысль пришла мне в голову.

- И называть меня впредь будете только "батоно Нури" (господин Нури), как принято в Грузии. Мы в Грузии живем, вы понимаете это, дерьма собачьи?

Несколько человек из присутствующих согласно закивали - это были грузины по национальности. Неожиданно для себя я избрал правильную тактику: будучи в душе русским шовинистом, но, живя в Грузии и имея похожую на грузинскую фамилию, я взял на вооружение неслабый грузинский национализм. К слову, скажу, что "грузин" - это название собирательное. Грузинская нация состоит из огромного числа мелких народностей, нередко имеющих свой язык - сванов, мегрелов, гурийцев, рачинцев, лечхумцев, месхов, кахетинцев, карталинцев, мохевов, хевсуров, аджарцев... не надоело? Я мог бы перечислять еще. Только немногочисленные карталинцы могут считать себя этнически "чистыми" грузинами. А вот, например, многочисленные, умные, а где-то и страшные, мегрелы иногда не причисляют себя к грузинам. У них свой язык. А абхазы ни по происхождению, ни по языку, а особенно - по письменности, которую придумал для них мой дедушка - в принципе, не относились к грузинам. Но в те годы, о которых я рассказываю, все эти народности назывались обобщенно - грузины.

- А кто не будет меня так называть - поплатится! - и с этими словами я вышел, спокойно пройдя сквозь раздвинувшийся круг.

На следующий день, придя в школу, я невозмутимо сел на свое место. До начала урока оставалось минут пять. Сосед мой по парте - Вазакашвили, по прозвищу Бидза (Дядя), никогда не обижал меня, даже защищал от назойливых приставаний одноклассников. "Дядей" его назвали потому, что он несколько раз оставался на второй год и был значительно старше других ребят. Я давал ему списывать, а он защищал меня - получался своеобразный "симбиоз".

- Привет, Бидза! - нарочито громко поздоровался я с ним.

- Салами, батоно Нури! - вытаращив глаза, выучено отвечал он на приветствие.

Я встал со своей парты и начал обходить ряды, здороваясь со всеми мальчиками. Отвечали мне кто как. Кто называл меня Нурбей, кто Курдгел ("Кролик" по-грузински - это была моя кличка, по-видимому, из-за моей былой беззащитности), а кто, как положено, - "батоно Нури". Последним я кивал, а первым спокойно сообщал: "Запомню!"

Девочки испуганно смотрели на меня, не понимая, что происходит.

Напоследок я подошел к Геворкяну:

- Привет, Эшипоч! - громко поздоровался я с ним.

Серое лицо Геворкяна передернулось. Очень уж было обидно получить "ослиного члена" перед всем классом. И от кого - от вчерашнего робкого Курдгела! Но Гришик опустил глаза и покорно ответил:

- Здравствуй, батоно Нури!

На перемене я поочередно отзывал в сторону того, кому говорил "запомню", и, вывернув ему руку, либо схватив за горло, спрашивал:

- Ну, как меня зовут?

Если получал нужный ответ, то отпускал его, а тем, кто отказывался называть меня господином, я быстрым движением шлепал левой рукой по лбу, приговаривая:

- Теперь твой номер - шестьсот три!

"Шлепнутые" шарахались от меня, смотрели как на чокнутого. Иногда даже пытались кинуться на меня. Но я все предвидел и применял к ним один из разученных мной приемов самбо.

Левую ногу я ставил сбоку от правой ноги противника и сильно бил правой рукой по его левой щеке. Ударенный тут же падал вправо. Если ноги у противника были расставлены, я протягивал в его сторону свою левую руку, как бы пытаясь толкнуть его. Противник инстинктивно захватывал мою руку за запястье. Я только этого и ждал - прием, и противник с криком приседал, продолжая сидеть и кричать, пока я не отпускал его со словами:

- Запомни, теперь твой номер - шестьсот три!

На следующий день, придя в школу, я прямо в вестибюле увидел группу ребят из моего класса, большинство из которых были с родителями. Они о чем-то громко и возмущенно говорили с директором школы по фамилии Квилитая. Ребята стояли в надвинутых на лоб кепках. Директор Квилитая, по национальности мегрел, был человеком буйного нрава и очень крикливым. Про него я даже сочинил стишок:

Наш директор Квилитая,

С кабинета выбегая,

На всех сразу накричая,

И обратно забегая!

Увидев меня, толпа подняла страшный гомон, родители указывали на меня пальцем директору:

- Вот он, это он!

Директор сделал такие страшные глаза, что будь поблизости зеркало, он сам бы их перепугался. По-русски директор говорил плохо, но зато громко.

- Гулиа, а ну, заходи ко мне в кабинет! А твоей маме я уже позвонил на работу! Сейчас ты получишь все, чего заслуживаешь! - и он затолкал меня в свой кабинет, который находился тут же, на первом этаже у вестибюля. - Чорохчян, заходи ты тоже, - позвал он одного из ребят с нахлобученной шапкой.

Директор сел в свое кресло, а я и Чорохчян стояли напротив него. Чорохчян снял кепку, и я увидел на его лбу большие цифры "603". Цифры были похожи на родимые пятна - такие же темно-коричневые и неровные.

- Что такое "603"? - завопил директор, дико вращая глазами.

- Трехзначное число! - невозмутимо ответил я.

Директор подскочил аж до потолка.

- Чорохчян, пошел отсюда! - приказал он и, когда тот вышел, стал вопить действительно не своим голосом.

- Ты меня за кого считаешь, по-твоему, я не знаю, что число "603" читается как слово "боз", что по-армянски значит "Сука, проститутка"?

- Сулико Ефремович (так звали нашего директора), а почему я должен знать по-армянски? Я - мегрел!, - с гордостью произнес я, - и армянского знать не обязан!

Квилитая считал, что фамилия у меня мегрельская - часто мегрелы, долго живущие в Абхазии, начинают считать себя абхазами. Фамилия Гулиа очень часто встречается в Мегрелии (Западная Грузия). Директор сам, по-видимому, недолюбливал армян и сейчас сидел, все еще тараща глаза и недоумевая, ругать меня или хвалить.

- Почему ты требовал, чтобы тебя называли батоно Нури? - спросил он сначала тихо, а потом опять переходя на крик. - Господ у нас с 17-го года нет!

- Прежде всего, Сулико Ефремович, "батоно" - это общепринятое обращение у нас, грузин, а мы живем все-таки пока в Грузии. А кроме того, мое имя в переводе с турецкого означает "Господин Нур"; "бей" - это то же самое, что "батоно" по-грузински - "господин". Я и хотел, чтобы они называли меня моим же именем, но на грузинский манер, - я смотрел на директора честными, наивными глазами.

- Чем ты писал цифры у них на лбу? - уже спокойно и даже с интересом спросил он.

- Да не писал я ничего, весь класс свидетель. Я шлепал их по лбу и называл цифру. А потом она уже сама появлялась у них на лбу. Я читал, что это может быть из-за внушения. Вот у Бехтерева...

- Тави даманебе ("не морочь мне голову") со своим Бехтеревым, что я их родителям должен говорить? - завизжал директор.

- Правду, только правду, - поспешно ответил я, - что это бывает от внушения, просто у меня большие способности к внушению!

- Я это и сам вижу! - почти весело сказал директор и добавил: - иди на урок и больше никому ничего не внушай!

Я вышел, а директор пригласил к себе столпившихся у дверей родителей. Думаю, что про Бехтерева они вспоминали не единожды...

А в действительности мне помогла химия. Купив в аптеке несколько ляписных карандашей - средства для прижигания бородавок, я их растолок и приготовил крепкий раствор. Этим-то раствором я незаметно смазывал печать - резиновую пластинку с наклеенными на нее матерчатыми цифрами. И прихлопывал моих оппонентов по лбу этой печатью. Ляпис "проявлялся" через несколько часов, вероятнее всего ночью; держались эти цифры, или вернее буквы, недели две. Так что времени на то, чтобы выяснить свою принадлежность, у носителей этих знаков было предостаточно!

Дома мне попало от мамы, которой директор успел позвонить на кафедру и сообщить все, что думал обо мне, еще до нашего разговора. Сулико Ефремович до директорства был доцентом института, где работала мама, и был знаком с ней.

- Тебя не приняли в комсомол, тебя выгонят из школы, у тебя все не так, как у людей, ты - ненормальный! - причитала мама. - Посмотри на Ваника, как он помогает маме...

Этого я не вытерпел. Это "посмотри на..." я слышал часто и смотреть мне предлагалось на личности, подражать которым мне совсем не хотелось. И главное - стоило маме поставить кого-нибудь в пример, как образец для подражания тут же проявлял себя во всей красе.

- Посмотри на Вову... - и Вова вскоре попадает в тюрьму; посмотри на Гогу... - и Гога оказывается педерастом (случай, надо сказать, нередкий в Грузии); посмотри на Кукури (есть и такое имя в Грузии!)... - и несчастный дебил Кукури остается на второй год.

Ванику это "посмотри на..." тоже даром не прошло. Вскоре он был скомпрометирован перед соседями тем же манером, что и Гога. Но об этом я скажу еще отдельно, так как история эта рикошетом, но очень чувствительным, задела и меня.

- Мама, - сказал я решительно, - из-за твоих советов меня били и надо мной издевались и в детском саду, и в школе; из-за твоих советов я казался ненормальным всем товарищам; своими постоянно мокрыми брюками я тоже обязан твоим советам. Хватит, теперь я попробую пожить своим умом: кого сочту нужным - буду бить, если надо - матюгаться прямо на улице, все буду делать и буду отвечать за свои поступки...

- Вот за это Фаина любит не тебя, а Томаса, и такого тебя никто не полюбит!

Это было запрещенным приемом; ударить маму я не мог, но и стерпеть этих слов - тоже. Все помутилось у меня в голове, и я рухнул в обморок.

Раньше со мной этого не случалось. Когда я пришел в себя, мама извинилась, чего тоже раньше не было.

Обозленный своим положением брошенного Фаиной ухажера, я вымещал свою злобу в классе. Так как там остались еще "непокорные", я применял к ним комплексную методику: то у них неожиданно загорался портфель, то их одежда начинала невыносимо вонять - это от сернистого натрия, вылитого на сиденье парты. Очень успешным оказалось использование серной кислоты - даже следов ее на парте было достаточно, чтобы во время глажки на одежде появлялись сотни дырок.

Но самым устрашающим оказался взрыв в туалете. Как я уже рассказывал про это самое замечательное помещение в школе, оно было построено на азиатский манер - дырка и два кирпича по сторонам. Упомянутая дырка оканчивалась этаким раструбом наверху, видимо, чтобы не промахнуться при пользовании. Эти раструбы на нашем первом этаже были заполнены вонючей жижей почти до верха.

Я набил порохом четыре пузырька из-под лекарств, завел в пробку по бикфордову шнуру. К каждому из пузырьков, по числу "очков" в туалете, я привязал тяжелый груз - большую гайку. Дождавшись, когда в туалете не было посетителей, я быстро "прикурил" от сигареты все четыре шнура и бросил по пузырьку в каждый раструб. После чего спокойно вышел из туалета. Секунд через двадцать раздались четыре взрыва, вернее даже не взрыва, а всплеска огромной силы, после чего последовали странные звуки сильного дождя или даже града.

Я заглянул в туалет уже тогда, когда раздались крики удивления и ужаса забежавших туда учеников. Картинка была еще та - весь потолок был в дерьме и жижа капала оттуда крупными фрагментами. Я представил себе, как взорвавшиеся пузырьки с порохом, развив огромное давление, вышибли жидкие "пробки" вверх мощными фонтанами, ударившими в потолок. Замечу, что если бы это был не порох, а обычная взрывчатка, то, скорее всего, разорвало бы трубопровод в месте взрыва. Как это бывает с пушкой, если снаряд взрывается, не успев вылететь из ствола. А порох превратил канализационную трубу в подобие пушки, выстрелившей своим биологическим снарядом в потолок.

Все догадывались, что это моя затея, но доказательств не было. Сейчас бы, в эпоху терроризма, исследовали все дерьмо, но нашли бы обрывки бикфордовых шнуров и осколки пузырьков. Назвали бы это "самодельным взрывным устройством" или "биологическим оружием" и непременно разыскали бы автора. А тогда просто вымыли туалет шлангом и посчитали, что это из-за засора в канализации.

К слову, туалеты прочистились замечательно! Взрывом, как мощным вантузом, их прочистило так, что до окончания школы я уже засоров не замечал. Безусловно, в классе этот случай среди учеников обсуждался. Все невольно посматривали на меня. Но я, не принимая намеков на свой счет, заметил просто, что если бы во время взрыва кто-нибудь находился в туалете, а тем более пользовался им, то уже не отмылся бы никогда в жизни.

Надо сказать, что я сам был перепуган масштабами этого взрыва и решил свои безобразия прекратить. К тому же в классе не осталось ни одного смельчака, который бы решился теперь обратиться ко мне иначе, как "батоно". А я сделал гениальный вывод о том, что сила - это лучший способ борьбы с непокорным народом. Особенно, не успевшим вкусить демократии! Власти, прислушайтесь!

Но хватит о репрессиях и биологическом оружии, лучше поговорим о любви - ведь наступила весна!

Весна в Тбилиси, доложу я вам, кого угодно сведет с ума. В конце апреля - начале мая зацветают сразу все кусты, все деревья. Запах на улицах и во дворах - прямо "Аxe effect", как сейчас скажут. У всех, кто еще на это способен, наступает непрерывное, непрекращающееся либидо. У меня - по отношению к Фаине, а оказалось, что у моего младшего товарища, я бы сказал, болельщика - красивого мальчика Владика - ко мне. Хотя, строго говоря, этот термин характеризует сексуальное влечение только к лицу противоположного пола. Но на Кавказе все постоянно путают!

Обнаружилось это во время изготовления "криминального" фотомонтажа, где я смонтировал себя с Фаиной в откровенных позах.

Владик буквально со слезами на глазах упросил меня взять его с собой и показать мою домашнюю фотостудию. Меня смущала только конспиративность в отношении "криминальных" фотографий. Владик знал, что я люблю Фаину, и я задумал испытать на нем впечатление от монтажа.

Итак, мы с Владиком в запертой и затемненной кухне; перед нами ванночки с проявителем, ведро с водой для промывания фотографий. На столе - увеличитель и красный фонарь. Сейчас, когда фотографии заказывают в ателье, эта картина кажется диким атавизмом, но именно так и изготовлялись фотографии в то время. Особенно "криминальные".

Я подложил под красное изображение бумагу и откинул светофильтр. Утопил бумагу в проявителе, придвинул красный фонарь и с замиранием сердца стал ждать результата. Обняв меня за спину, Владик тоже напряженно смотрел в ванночку. И наконец появилось, на глазах темнея, заветное изображение: обнаженная Фаина, стоящая по колено в ванной, а сзади я обнимаю ее руками за талию, высовываясь сбоку. Лица у нас оскаленные - то ли в улыбке, то ли в экстазе.

Владик аж рот раскрыл от неожиданности:

- Так ты с ней спал? - страшным шепотом спросил он меня, отпустив мою спину и заглядывая прямо в глаза.

- А что, не видно, что ли? - уклончиво ответил я, отводя глаза от пристального взгляда Владика.

- Что ж она, сучка, говорила мне, что у нее с тобой ничего не было! Все девчонки - суки! И на что она тебе нужна? - горячо говорил Владик, - во-первых, она еврейка, а они все хитрые и продажные; во-вторых - она бессовестно увивается за Томасом, а он плевать на нее хотел! Да она - лихорадка болотная! - употребил он в сердцах термин, вероятно, заимствованный от матери-медсестры.

- Ну а тебе, собственно, что за дело? - удивился я, - ну, может, она и сука, может, и лихорадка, а тебе-то что за дело?

Даже при свете красного фонаря я увидел, что Владик побледнел.

- Мне - что за дело? Мне - что за дело? - дважды повторил он и вдруг решительно произнес тем же страшным шепотом: - А то, что я люблю тебя, ты что, не видишь? И я не отдам тебя всякой сучке! Ты женишься на мне, может, не открыто, не для всех - а тайно, только для нас!

Владик стал хватать меня за плечи, пытаясь поцеловать. Я был выбит из колеи - ничего не понимая, я таращился на Владика, увертываясь от его поцелуев.

- А ну-ка, дай себя поцеловать! И сам поцелуй меня! - так властно потребовал Владик, что я невольно пригнулся, подставив ему свое лицо. До сих пор не знаю, целовала ли меня за всю жизнь, жизнь долгую и отнюдь не монашескую, какая-нибудь женщина так искренне, так страстно и с таким страхом, что все вот-вот кончится!

За этими внезапными поцелуями я и не сразу заметил, как руки Владика стали шарить меня совсем не там, где положено. Это меня тут же отрезвило - мальчик-то несовершеннолетний! В нашем дворе ничего не скроешь (хорошо, что я тогда понял эту очевидную истину!). Все дойдет до Фаины, и тогда вообще конец всему! Голова у меня уже кружилась, но я нашел силы оттолкнуть Владика, успокоить его и даже отпечатать несколько фотографий. Чтобы никто посторонний не увидел, я их тут же отглянцевал и спрятал. Владика просил об этом никому не рассказывать. Совершенно обескураженный, я проводил его до дверей кухни и, поцеловав, отпустил домой. Сам же остался прибирать на кухне.

А на следующий день после школы Фаина встретила меня у лестницы, преградив путь домой. Она с улыбкой пригласила меня погулять во дворе. Надежда уже стала просыпаться в моей душе, как вдруг Фаина повернула ко мне свое искаженное злобой лицо и, кривя рот, спросила:

- Так мы с тобой голые купались в ванной? И даже фотографировались при этом? - Она достала экземпляр злосчастной фотографии и разорвала у меня перед носом. - Да кто с тобой, уродом, вообще станет связываться, может, только педик какой-нибудь! Ко мне не подходи больше и не разговаривай, а покажешь кому-нибудь эту гадкую фотографию - все скажу отцу, тогда ты пропал!

И скривив лицо, Фаина, прямо глядя мне в глаза, прошептала: "Сазизгаро!", добавив по-русски: "Подонок!". В течение этого разговора я краем глаза заметил, что Владик крутился где-то рядом. Как только Фаина отошла в сторону, он занял ее место.

- Нурик, прости, я стянул у тебя фотографию и проговорился, прости меня, если можешь! Я не хотел, так получилось! - канючил Владик.

В моей душе с ним было покончено. Как нелепо, что в результате страдает тот, кто любит, а человек, которого любят, швыряется этой любовью, как будто ему тут же предложат что-то еще получше. Но тогда это был первый (но не последний!) подобный случай в моей жизни, и я злым шепотом ответил Владику:

- Фаина сказала, что со мной может связаться только педик! Ты, наверное, и есть этот педик! Не смей больше подходить ко мне, подонок!

И я ушел от Владика, который остался стоять с поникшей головой.

Недели две я был, как говорят, в прострации.

Мне так захотелось возобновить отношения с Владиком, что я стал подумывать, как бы "подкатить" к нему и обернуть все шуткой.

Но жизнь, как любил говорить "отец народов" - товарищ Сталин, оказалась "богаче всяческих планов". Как-то, возвращаясь со школы, я увидел во дворе толпу соседей, в центре которой стояли: наш сосед дядя Минас, его жена Мануш - отец и мать Ваника, и мама Владика - Люба. Люба что-то кричала Минасу, соседи гомонили, а затем она, размахивая руками, быстро ушла к себе "на тот двор".

- А твой друг Владик педерастом оказался! - почти радостно сообщила мне мама. - Застукали их во дворовом туалете с Ваником - сыном Минаса! Подумать только - Ваник, такой хороший мальчик, и - на тебе! Это, наверное, Владик сам его соблазнил! Кстати, у тебя, случайно, ничего с ним не было? А то он так липнул к тебе!

Я тихо покачал головой, давая понять, что ничего у меня с Владиком не было, может, и к сожалению! Потом зашел на кухню, заперся, сел на табурет. Перед глазами стоял только грязный, в луже дерьма, дворовый туалет, ненавистный Ваник и несчастный, брошенный мной Владик. Чистый, красивый ребенок, не виноватый в том, что в его душе проснулось чувство именно ко мне. И как раз тогда, когда моя собственная душа была закрыта к чувству от кого бы то ни было, кроме Фаины! Я ненавижу, ненавижу этот двор, этого Ваника, наконец, этот грязный, мерзкий туалет, где светлое, наивное чувство ребенка было втоптано в дерьмо!

Я бы мог поджечь или взорвать туалет, но за это могли серьезно наказать. Поэтому я избрал другой путь - я решил затопить ненавистное мне место дерьмом. Жарким тбилисским вечерком я вылил в выгребную яму туалета два ведра свежайших дрожжей, купленных на пивзаводе. Через пару дней полдвора было уже залито пенящимся дерьмом, а яма все продолжала и продолжала бродить...

А после этого я сделал первую, к счастью, неудачную, как и последующие две, попытку суицида. Я выпил всю приготовленную в свое время настойку шпанских мушек. Эту настойку я предназначал для "совращения" Фаины, а может, и других девушек. Максимальная доза этой настойки - пять-десять капель. Больше двадцати капель принимать уже было смертельно опасно. Я же выпил целый пузырек настойки. Но меня успели спасти, и в том немалая заслуга "вахтера" Тамары Ивановны, поставившей "на уши" всю больницу скорой помощи. А также и то, что я выпил так много яда - он обжег мне желудок, и я попал в больницу ещё до того, пока яд всосался.

Презрение Фаины, грехопадение Владика - все это надломило мне психику.

А Владик и его мама Люба вскоре переехали из своей халупы на "том дворе" неизвестно куда. Они об этом никому не сказали. Так я потерял Владика - любящую душу - из своей жизни.

Наконец подошла к концу школа, оставив во мне противоречивые чувства. Хотя я "свой позор сумел искупить", но, как говорят, "осадок остался". Нет тех слез умиления, которые проступают у некоторых при воспоминании о школе. В 11-ом классе я общался в основном только с вновь пришедшими к нам из других школ Зурабом Асатиани и Женей Фрайбергом. Учились они посредственно, но зато не были свидетелями моего позорного прошлого. Для них я был штангистом-перворазрядником и отличником учебы, то есть - человеком уважаемым.

Я сам первым подошел к Зурабу и сказал:

- Приветствую, князь! - я знал, что его фамилия - княжеская.

- Приветствую вас! - напыщенно ответил мне князь и продолжил: - я знаю, что вы потомок великого Дмитрия Гулиа, вы - уважаемый человек!

Я намекнул ему, что дедушка мой по материнской линии был графом, и после этого Зураб называл меня только графом. К нам присоединился "новенький" Женя Фрайберг, которого мы, не сговариваясь, назвали "бароном". Так мы и встречались обычно втроем, разговаривая на "вы" и с произнесением титулов, как в каком-нибудь рыцарском романе:

- Приветствую вас, граф!

- Мое почтение, князь!

- Мы рады вас видеть, барон!

Надо сказать, что в Грузии всегда с почтением относились ко всякого рода званиям и титулам. Существовала даже такая притча, имевшая после войны широкое хождение в Грузии. Будто бы, еще в 1939 году, при подписании "пакта Молотова - Риббентропа, в состав советской делегации входил фотограф Трифон Лордкипанидзе. Это - очень распространенные в Грузии имя и фамилия. И когда его знакомили с Риббентропом, последний высокомерно представился: "фон Риббентроп!". Но "наш" грузин буквально "убил" его своими званиями и титулами: "фото-Граф три-Фон Лорд Кипанидзе!" И Риббентроп, якобы пребывая в шоке, "дал маху" при подписании пакта. А мы, советские, благодаря грузину-фотографу, остались в выигрыше!

Вот мы и выпячивали свои липовые "титулы", а к остальным одноклассникам относились снисходительно и высокомерно. От них мы требовали непременного "батоно", а желательно и произнесения титула. И Зураб, и Женя были рослыми ребятами, крепкими телом и духом. Мы могли дать отпор любому непослушанию. Между собой мы называли других одноклассников "глехи", что переводится как "простонародье", "крестьяне".

На экзаменах я не стал "выпендриваться" своим "графством" и сдал все на пятерки.

Наступил выпускной вечер. Это был не бал, что теперь вошло в традицию, а ужин с обильной выпивкой, больше для учителей, чем для учеников. Активисты-родители собрали с нас деньги и устроили ужин специально для нашего класса в доме, принадлежащем вместе с садом одному из родителей наших одноклассников. Большой стол был поставлен в саду под виноградником, на котором закрепили электролампочки.

Бочка с вином стояла в сарае, и вино носили на стол, набирая его в кувшины - "чури". Пригласили учителей, которые вели у нас занятия последние годы, конечно же, классного руководителя, активистов-родителей и одного из завучей, который оказался уже достаточно пьян.

Первый тост предоставили завучу Баграту Сократовичу, как начальнику. Завуч был огромен, толст, со зверским выражением лица, и прозвище ему было - Геринг. Глаза его постоянно были налиты кровью, особенно когда выпьет, то есть и сейчас. Он поднялся, чуть не опрокинув стол, и медленно, значительным голосом произнес тост, но совсем не тот, что от него ждали:

- Сегодня вы получили эту грязную бумажку, - сказал он с таким презрительным выражением лица, что в мимике ему бы позавидовал сам Станиславский, - но не думайте, что вы с этой бумажкой умнее, чем были без нее. Какими дураками вы были, такими и останетесь! За исключением, может, трех-четырех, - исправился завуч, поняв, что перегнул палку. - Главное, как вы себя покажете в жизни, чего добьетесь. И не надейтесь, что эта грязная бумажка (он, видимо, имел в виду аттестат) вам поможет стать достойными людьми!

И Геринг, испив огромный бокал, грузно сел на свой табурет. За столом установилась гробовая тишина. Только классный руководитель, учительница английского языка Эсфирь Давыдовна, робко высказала мнение, что уважаемого батоно Баграта надо понимать иносказательно, что он хотел сказать совсем другое...

Тут я почувствовал, что наступило время моего высказывания о школе, больше я этого не сумею сделать публично при всех действующих лицах. Я поднялся с бокалом и громким, авторитетным голосом ("граф", все-таки!) произнес:

- Я уже не ученик, и от уважаемых учителей и завуча больше не завишу. И поэтому не сочтите за лесть то, что я скажу!

Разволновавшиеся, было, учителя успокоились, услышав слова о лести. "Не дождетесь!" - подумал я про себя.

- Я считаю, что уважаемый Баграт Сократович, как всегда, прав. Недаром он поставлен начальником и лучше других знает и людей, и учебный процесс, - Геринг поважнел так, что стал похож на потолстевшего Гитлера. - Я расскажу про мою грязную бумажку, то есть аттестат. У меня все пятерки, кроме тройки по Конституции СССР. - Шуандер опустил глаза, утопив свой взгляд в вине. - Может ли такой ученик иметь почти все пятерки, справедливо ли это? Как можно, не зная Конституции СССР, даже не сумев ее пересдать в одиннадцатом классе, получить пятерки по всем остальным предметам? Это аполитично, тем более все знали, что мои предки были графами - эксплуататорами народа! Я считаю, что аттестат мой - это несправедливая грязная бумажка. Но, как пожелал наш батоно Баграт, я постараюсь и с ней стать достойным человеком. Спасибо ему за теплые напутственные слова! - и я, стоя, выпил свой бокал.

Нектаром показалось мне это кислое вино "Саперави": я сумел высказать то, что я думаю о своих наставниках. Могу считать себя отмщенным, как граф (надо же - и он граф, хотя и тоже "липовый"!) Монте-Кристо.

Тосты, которые следовали после моего, показались мне жалким блекотаньем, я их слушать не стал, и мы - князь Асатиани, барон Фрайберг и я, - захватив с собой закуски, отправились в сарай, поближе к бочке с вином. Препятствовать этому никто не стал, более того, как мне показалось - за столом облегченно вздохнули.

- Что с этими "глехами" сидеть, недостойно нас это, - заметил князь, и мы одобрительно закивали, - тем более здесь ближе к первоисточнику! - и он указал на бочку.

Скоро к нам присоединился и Геринг, настоящей фамилией которого была Мегвинет-ухуцеси, что означает должность царского виночерпия - это известная грузинская княжеская фамилия. Геринг вполне соответствовал своей фамилии - мне кажется, что он один мог бы выпить целую бочку.

- Ребята, я вам так скажу, - продолжил он в сарае, - я хоть и грузин, и предки мои для Грузии немало сделали, не оставайтесь здесь, уезжайте лучше в Россию, там воздух чище, там дышать легче. А лучше - бегите, если сможете, за границу - в Европу, Америку, Австралию - там настоящая жизнь. У нас в Грузии сейчас гниение, а не жизнь! - И Геринг, могучий Геринг, заплакал...

Тогда я подумал, что он преувеличивает. Но наступит время, когда я пойму, насколько он был прав, и буду благодарен за совет - бежать в Россию. За границу я не ушел - но туда уехали почти все мои ученики, даже вторая жена, даже... но пока рано об этом! Я "прирос" к России - "отечества и дым мне сладок и приятен"!

Под утро я, шатаясь, пошел домой. Меня проводили князь и барон, более устойчивые к вину. Геринг так и заснул в обнимку с бочкой, и поднять его не было никаких сил.

- Все, - подумал я дома, - со школой покончено, нужно срочно стряхивать с себя старую кожу, как это делают змеи - "змея переменила кожу, но сердце у неё всё - то же". Сейчас говорят - "изменить имидж". Чтобы со всем старым было покончено, чтобы начать новую, свежую жизнь!

Я выбросил свои стиляжьи "тряпки", подстригся под "полубокс", сбрил идиотские тонкие усики. Без волос, усиков и глупой, уродующей одежды я стал, наконец, похож на спортсмена-силовика.

- Фу, - брезгливо заметила мама, - у тебя шея толще, чем голова!

- Ничего, - ответил я, - не шея на голове держится, а голова на шее!

Я надел трикотажную рубашку - "бобочку", черные стандартные брюки, спортивные ботинки - штангетки. Часы надел, как все люди, на левую руку. В таком виде я и пошел на собеседование к проректору Политехнического института Сехниашвили, который поставил тогда отметку напротив моей фамилии.

Вступительных экзаменов было целых пять. Я получил по первым четырем пятерки и без страха пошел на последний экзамен по математике (устно). Всегда имея пятерки по математике, я не очень ее боялся, тем более по физике получил пять с двумя плюсами.

Но молодой преподаватель, который потом вел у нас математику и всегда ставил мне "отлично", на сей раз почему-то "заартачился", стал говорить, что я не понимаю мною же написанного, и уже ставил "удовлетворительно". Тогда я, как меня учили бывалые люди, громко и серьезно потребовал:

- Я требую проэкзаменовать себя на комиссии, я имею право на это!

Преподаватель стушевался, стал перебирать какие-то бумаги и заглядывать в них. Затем неожиданно пошел на попятную и спросил:

- А какую же оценку вы хотите?

- Только "отлично", как по всем остальным предметам! - твердо, и глядя прямо в глаза преподавателю, ответил я.

- Хорошо, хорошо, будет вам "отлично", - и преподаватель проставил мне в лист эту оценку.

Что сыграло свою роль в такой метаморфозе математика, не знаю. Может быть, мои отличные оценки по предыдущим экзаменам или уверенность, с которой я потребовал комиссию. А может быть, и тот значок, что проставил проректор около моей фамилии на собеседовании...

Когда я силюсь вспомнить, чем же примечательны были мои первые годы в Политехническом, то прежде всего на ум приходит спорт. Потом уже женитьба, и только после всего этого - учеба.

Учеба не требовала от меня никаких усилий. Почти все предметы я изучал с интересом и поэтому легко, а "Историю КПСС", которая не вызывала ни малейшего интереса, просто вызубрил наизусть. Память в молодые годы была "еще та".

На первом курсе учились в нашей группе две девушки - спортсменки и отличницы. Одна - Лиля, была гимнасткой, другая - Ира - теннисисткой. Мне нравились они обе, и как оказалось, взаимно. Лиля похитила со спортивного стенда мою фотографию со штангой, и это послужило поводом для встречи. Она опоздала на первое свидание на полтора часа, а я педантично ждал ее. Не нашлось тогда участливого человека, который научил бы меня уму-разуму: если девушка опаздывает, тем более, настолько, то ненадежный она человек!

Ира никогда не опаздывала, она была умной, начитанной и веселой брюнеткой с черными глазами. Лиля была сильна в математике, но не начитана - она воспитывалась в очень простой и бедной семье. Но она была блондинкой - и это сыграло свою роль. Я как "лицо кавказской национальности" сильнее увлекся ею. Но не забывал и Иру.

В конце года между девушками произошел конфликт из-за меня. Победила Лиля. Ира даже ушла из политеха в университет, поссорившись с Лилей, но не со мной.

Мы с Лилей поженились на втором курсе, и, как ожидалось, разлад между нами был предопределен. Но мы, худо-бедно, но прожили в браке около двадцати лет и нажили двух сыновей.

Зрелость сразу не наступает. У нормальных людей сначала бывает младенчество, затем детство, за ним - отрочество, а потом и юность, которую энциклопедический словарь трактует как период жизни между отрочеством и зрелостью.

Так вот, обдумав вопрос моего перехода от юности к зрелости, я решил, что этот переход состоялся в конце декабря 1965 года. Таким образом, новый 1966 год я встретил уже не юношей, а зрелым мужем.

"Созреть" мне позволили такие жизненные события, как учеба в институте, спорт, "поднятие" целины, а вскоре после нее женитьба и рождение детей. Женился я, как и следовало ожидать, не на Ире, которая отговаривала меня ехать на целину, а на Лиле, которая советовала как раз противоположное. И, которая опоздала на первое свидание на полтора часа. Это говорит о моем большом знании жизни и мудрости в этот период, сравнимыми с таковыми у небольшого, серого, любимого на Кавказе вьючного упрямого животного.

Окончательно "дозрел" я, переехав в Москву, поступив в аспирантуру и защитив кандидатскую диссертацию.

Жизнь в общежитии, взаимоотношения с людьми различного возраста, общественного положения, мировоззрения и даже пола помогли мне, подобно швейцарскому сыру, получить соответствующую зрелую кондицию и даже символические дырочки в сердце, оставленные любимыми женщинами.

Одна из этих "дырочек" - крупная, еще живая и ноющая, оставлена была любовью к Тане, моей общежитейской подруге и бывшей жене моего лучшего московского друга. Но я, забыв, что любовь - не картошка, предпочел сохранить семью и бросил любимую женщину. Оставил я и любимую работу, любимую Москву, позволив жене и "агенту" академии наук Грузии - некому Гераклу Матикашвили увезти себя на "малую родину" - в Тбилиси. Долг для меня - прежде всего! Перед "малой родиной", перед семьей, перед грузинской технической наукой, которая показалась мне несколько поотставшей и требующей моей помощи.

Вот с такими благородными намерениями, в глубине души не веря в их серьезность, я и прибыл в родной солнечный Тбилиси как раз к встрече Нового 1966 года.

"Солнечный" Тбилиси встретил меня моросящим холодным дождем, слякотью на улицах, сырым промозглым ветром, нетопленой коммунальной квартирой и протекающими потолками. Две керосинки, не столько согревающие, сколько "одорирующие" (понятие, обратное "дезодорированию") квартиру, двое маленьких детей, бабушка, мама и жена в двух комнатах коммуналки, а также старая безногая соседка в крошечной третьей комнатке - все это несколько подрывало мой патриотический порыв.

Я уже не говорю о почти полном отсутствии "в кране" воды, которую, в нашем случае, неизвестно кто выпил. Речь идет о холодной воде, так как горячей в доме, отродясь не было.

Коксовые батареи лимонадного завода нещадно дымили, пачкая сохнущее на многочисленных веревках белье, которое так проблематично было стирать. Злополучное белье проблематично было не только стирать, но и вывешивать. Чтобы дотянуться до веревок, нужно было перевешиваться через дощатые перила, которые давно сгнили и трещали под натиском бедер вешающих белье женщин. Да, да, именно бедер, а не животов, потому что такой "убийственно" малой высоты были эти проклятые перила.

Одним словом, энтузиазма у меня от приезда на малую родину изрядно поубавилось. Да еще и такая "мелочь" - уже в поезде я понял, что без Тани жить просто не могу. Кому-то это покажется смешным и несерьезным, но такая уж штука - любовь, и на одном усилии воли тут долго не продержишься. Любовь гони в дверь, а она влетит в окно! Но я тешил себя тем, что, дескать, я уже кандидат наук, у меня будет много денег и постепенно соберутся они на покупку кооперативной квартиры, а также на частые поездки в Москву к Тане.

А главное - наука! Я помогу институту, который пригласил меня на работу, и благодарные соотечественники осыплют меня почестями. Вскоре я защищу докторскую диссертацию и поможет мне в этом мой новый "гросс-шеф" академик Тициан Трили, человек огромного влияния... А уж с жизненными проблемами мне поможет справиться, как он это и обещал, просто "шеф" - зав. отделом Геракл Маникашвили, который просил считать его другом и называть на "ты". Еще бы - он прибыл в Москву на защиту моей диссертации вместе с моей женой и бурдюком чачи, а уехали они, увозя меня на "малую родину" еще под большим бодуном.

Геракл Маникашвили встретил меня в своем отделе очень приветливо, усадил за стол напротив себя. Предстояло оформление на работу, и я ожидал от Геракла "вводную" - как не продешевить при переговорах с руководством. Все-таки специалист из Москвы с защищенной диссертацией!

Но Геракл начал "гнуть" совсем другую линию.

- Вот ты, блестящий московский специалист, приехал на работу, как тебе кажется, в провинцию. Ты ожидаешь, что тебя осыпят благами - ну, дадут большую зарплату и так далее. Но здесь Грузия, - и Геракл придвинулся к моему уху, - территория большой черной зависти! Ты отличаешь белую зависть от черной? Белая зависть - это когда тебе хорошо, а я стремлюсь, чтобы и мне было не хуже. А наша, грузинская, черная зависть - это если тебе хорошо, то я сделаю все возможное, даже в ущерб себе, но чтобы тебе стало как можно хуже! Вот где мы живем! - патетически завершил свой монолог Геракл.

Что-то совсем непохоже на те прелести, которые Геракл рисовал мне в Москве, когда уговаривал приехать сюда. И я впервые, с болью в сердце, пожалел, что выписался из Москвы. Ведь можно было не выписываться, а устроиться сюда на работу временно, как когда-то в Москву. А коли выписался, то кранты - обратно не пропишут - нет оснований! Кто не знает, что такое московская прописка в то время, тот не знает ничего про нашу великую Родину - СССР!

- Как же мне поступать? - с интересом спросил я Геракла.

- Молодец, ты просто молодец, что спрашиваешь меня об этом! Ты мог просто вообразить себя этаким заезжим витязем (Геракла потянуло на эпос!) и сказать руководству: "Дайте мне все по максимуму - иначе я не буду у вас работать!" И они оттолкнут тебя, - Геракл, легонько толкнув меня в грудь растопыренными коротенькими, но толстыми пальцами, показал, как "они" будут делать это, - и всем скажут: "Не имейте дела с этим гордым чужаком - он не отдавать приехал на родину, а забирать от нее!" Все отвернутся от тебя - ты останешься один, и даже я - твой друг, не смогу помочь тебе. Ведь Тбилиси - очень маленький город, здесь все уважаемые люди знакомы и доверяют друг другу! А московскую прописку ты уже потерял - назад тебе пути нет! - будто прочел мои мысли Геракл.

У меня внутри все похолодело - я понял, как стратегически я "лажанулся", а извечный русский вопрос: "Что делать?" пока не давал вразумительного ответа. Зато другой, не менее русский вопрос: "Кто виноват?" предполагал четкий и однозначный ответ: "Виноват только я - чудак на букву "М"!"

- Конечно, у тебя есть родовая вотчина - Абхазия, где, как ты думаешь, тебя всюду возьмут, и квартиру дадут, и деньги большие. Но помни, что если Тбилиси - провинция, то Сухуми - провинция в квадрате, и законы там еще более жестокие, чем здесь. Встретить и напоить тебя там могут, но места своего и денег своих никто тебе не отдаст! Да и нужно ли будет тебе это место - главного инженера чаеразвесочной фабрики, например? Академий наук и институтов механики там нет и не будет никогда!

Геракл продолжал забивать мне баки и дальше, он вошел в раж, на углах его красных мясистых губ появилась пенистая слюна. Но я уже не слушал его, а, призвав все свое хладнокровие, констатировал: проигрывать тоже надо уметь! Собрав все мысли и волю в кулак, я решил получить из создавшейся ситуации все, что можно, по максимуму, а потом уж "рвать когти" назад - в Россию! В Москву, конечно, уже не получится, но главное - в Россию, в любую точку этой любимой и доброй страны, которую я так глупо потерял!

Что ж, все самые худшие опасения насчет Геракла Маникашвили, института грузинской Академии Наук и самой жизни в Грузии, оправдались сполна. Мне назначили мизерную зарплату, не давали публиковаться, если я не припишу к авторам статьи Геракла и другое начальство.

Когда умерла наша больная соседка по квартире и освободилась её крохотная комнатушка (она, когда эту квартиру покупал мой дедушка, предназначалась для прислуги), райисполком (это что-то вроде префектуры в то время), отказался предоставлять её нам - требовал взятку. Но у нас деньгами и не пахло - продавали всё из дома, чтобы только прокормиться. Дошло дело до суда, и он, по закону присудил эту комнатку нам. Но вмешался Райком Партии (коммунистической, разумеется!). Судье позвонили и предупредили, чтобы он "их квартирами" не распоряжался, если не хочет "положить партбилет".

За весну и лето я контрабандно провёл важные для меня испытания и закончил писать докторскую диссертацию. Я отпечатал и переплёл её, чтобы показать "гросс-шефу" - академику Трили. Но тот даже не прикоснулся к ней, сказав мне нелепые слова: "Зачем тебе докторская, ты же уже кандидат!". В довершении всего меня "прокатили" в конкурсе на должность старшего научного сотрудника в институте, оставив на зарплате, которая была меньше аспирантской стипендии. Это были козни моего "заклятого друга" Геракла.

Я не выдержал и разругался с ним. "Брань" происходила во дворе института, куда сбежались все любопытные сотрудники.

- Я тебя выгоню из института! - кричал распалившийся Геракл, - тебя никуда не примут, ты даже шофёром не сможешь работать, одноглазый!

Не знаю, откуда Геракл узнал про это, но я действительно очень плохо видел правым глазом. "Нажёг" я его в детстве вольтовой дугой, не зная, как опасно смотреть на неё. Из-за этого меня чуть не отчислили из Политехнического института. Там всем выпускникам-автомобилистам надо было иметь профессиональные водительские права. Кое-как этот вопрос уладили, но водить автомобиль нормально я так и не смог, даже будучи доктором наук по автомобильной специальности. Воистину, сапожник - без сапог!

Геракл задел меня за живое - увольнять из института, куда обманом сам же меня затащил, попрекать меня "одноглазостью", что было моей проблемой - это было уже слишком! И тут я очередной - пятый раз пришёл в знакомое мне "особое состояние", когда проявляется "дар" проклятий. Пятый раз потому, что до этого первым был уже упомянутый сгоревший детский сад. Вторым был управляющий совхозом "Чендакский" на Целине, по фамилии Тугай, которого уволили с работы и выгнали из партии. Третьим был любовник моей подруги Тани, которого проклятьем я "засадил" в тюрьму. Четвёртым, почему-то, оказался цех, где работала Таня, и где я ревновал её к каждому - в цехе взорвался паровой котёл.

Я увидел сверху и со стороны толпу бездельников, в центре которой, как петухи, готовые напасть друг на друга, стояли я и Геракл. И я услышал свой "электронный" голос, ответивший Гераклу:

- Выгонят тебя самого ещё до Нового Года! А шофёром и ты не сможешь работать, потому, что весной ослепнешь на правый глаз!

После этих слов моя фигура повернулась и прошла сквозь расступившуюся толпу. Пришёл в себя я, лишь поднявшись в лабораторию, куда вскоре подошёл и ошарашенный Геракл. Мы с ним после этого случая почти не разговаривали.

И что ж, я нашёл в газете объявление, где кандидаты наук приглашались на работу в Тольяттинский политехнический институт с предоставлением квартиры. Собрав нужные документы, кроме характеристики, которую бы мне дали, сами знаете - какую, я в отпуске съездил в Тольятти и лично встретившись с ректором, подал на конкурс на доцента.

А в сентябре мне пришла телеграмма из Тольятти: "Вы избраны по конкурсу на вакантную должность доцента кафедры теоретической механики тчк сообщите приезд тчк ректор".

Надо было готовиться к отъезду. Ехать решил пока я один, а когда получу квартиру, "выпишу" семью. На работе сказал, что еду строить автозавод в Тольятти, чтобы не подбросили "подлянки" в Политехнический.

Я подал заявление об увольнении с шестого октября - как раз в день моего рождения. На месяц меня имели право задержать на работе, но получилось все иначе. Видимо, кто-то сообщил моему "гросс-шефу" вице-президенту академии наук Грузии академику Трили о моем предполагаемом отъезде в Тольятти, так как он срочно вызвал меня к себе в Президиум Академии. Я никогда не видел его таким сердитым.

- Ты что дурака валяешь, корчишь из себя обиженного! - почти кричал на меня Трили. Чего тебе здесь не хватает? Завод захотелось строить в этой России, на колбасе и водке жить?

Я не совсем понял эту последнюю фразу - "на колбасе и водке жить". А здесь я что, на икре паюсной и на шампанском живу? Но я промолчал и, улыбаясь, заметил, что решил участвовать в стройке коммунизма и ему, Трили, как коммунисту должно быть близко это и понятно. Трили аж рот раскрыл от моего лицемерия, но сказать ничего не решился. Мы попрощались, и я ушел.

В последний рабочий день 6 октября я пришел на работу ровно в 9 утра, чтобы не было повода подловить меня за опоздание. Хоть это и был день моего рождения, тем не менее, подлянки я там ждал постоянно. Но я не узнал отдела. В большой комнате стоял празднично накрытый стол, на котором были расставлены грузинские яства, и возвышался бочонок вина. Пораженный этим событием, я спросил, по какому это поводу.

- По твоему поводу! - был ответ сотрудников.

До сих пор не могу понять, что они отмечали - мой ли день рождения, радость или утрату в связи с моим отъездом? Восток - дело тонкое!

Одна из сотрудниц отдела - Аллочка Багдоева, много лет спустя рассказала мне, что я, посмотрев на этот стол, покачал головой и философски заметил:

- Эх, при жизни бы так!

Но я сам этой моей реплики не помню.

Я забрал трудовую книжку и другие документы в отделе кадров и снова, уже уволенным и "независимым", пришел в отдел.

Были тосты за мой день рождения, за успех, за то, чтобы "обо мне было слышно", и все пожелали, чтобы в России мой "писк" был бы услышан, если там меня надумают-таки "давить". В Грузии, как признали они, если будут "давить", то и писка никто не услышит...

По грузинскому обычаю после поедания вареной телячьей лопатки - "бечи", на этой плоской кости, как на доске, каждый ручкой написал свое пожелание мне. Я эту "бечи" возил с собой повсюду, где пришлось жить, и часто рассматривал пожелания. Особенно понравилось мне такое: "Помни Грузию - мать твою!" Кто писал, уже не помню, но делал это он, видимо, искренне. Хотя было понятно, что родной язык писавшего - отнюдь не русский!

Что ж, буду помнить Грузию, вовек не забуду - твою мать!

А что ж с проклятым Гераклом? После моего отъезда, когда в отделе работать стало практически некому, ибо он держался фактически на моём энтузиазме, Геракл запил по-чёрному. Запить-то он запил, с кем не случается, но стал дерзить начальству - директору, парторгу, и другим, чего в Грузии не прощают.

Пригласили Трили, стали разговаривать с Гераклом в кабинете директора, усовещать его.

- У тебя есть целый отдел, почему бездельничаешь? - строго спросил его Трили.

- Нет у меня никакого отдела! - дерзко отвечал "гросс-шефу" Геракл.

- Ах, нэт, тагда и нэ будэт! - в сердцах позабыв русский, вскричал "гросс-шеф" и уволил Геракла.

Заметьте, уволил он его 30-го декабря, то есть ещё до Нового Года, как я ему этого и пожелал при многочисленных свидетелях.

Геракл запил ещё сильнее, и ранней весной в пьяной драке ему начисто вышибли правый глаз. Сперва он ходил, как адмирал Нельсон, с чёрной повязкой на глазу, а потом ему вставили глаз стеклянный.

Ошеломленные точностью моих проклятий, трое сотрудников института - друзей Геракла, приехали в командировку в Тольятти. Нашли меня и пригласили в ресторан. Куда-куда, а в ресторан я всегда - с удовольствием! А там, подвыпив маленько, чуть ли не хором провозгласили: "Прасти Геракли, сними с него свой проклиати!".

И они рассказали мне, что все мои проклятия, высказанные мной Гераклу при них, сбылись, буквально, с математической точностью. Я, конечно же, был поражён этим известием, но всерьёз всё это не принимал. Все мои отговорки - что это шутка, что нельзя к этому серьёзно относиться - не помогли. Гости из Тбилиси настойчиво требовали снятия проклятья. Тогда я, подняв глаза и руки кверху, трагическим голосом произнёс: "Снимаю с Геракла своё проклятье! Больше ему выбивать глаза не будут!". За что мы и выпили, как следует, в тольяттинском ресторане - знаменитом "Утёсе".

А что ж с последующими проклятиями - надо же исчерпать затронутую тему. Правда, мне тяжело и страшно об этом говорить - последующие семь проклятий, как я уже упоминал, закончились трагически. Прилюдно, как Геракла, я проклял ещё трёх человек - двое разбились в авариях на следующий же день, а третий - мастер спорта, между прочим, утонул месяца через два. Трёх я приговорил к смерти тайно, более того - молча, как артист Царёв, пристальным, долгим взглядом в глаза. Правда, приговор этот действовал не сразу - проходили месяцы. Но люди-то были нестарые, активно работавшие! И только один, тоже тайно приговоренный, остался жив, но стал глубоким, неподвижным инвалидом.

Всё, надеюсь, хватит! В своих ежедневных утренних молитвах я прошу Господа больше не вводить меня "во искушение и избавить от Лукавого". "Бог с вами, Бог с вами!" - вот всё, что может теперь услышать от меня человек, напакостивший мне. Говорят, что в 20-е годы так же говорил своим недругам "отец народов" - Сталин. Пока не "достали" они его окончательно, но уже в конце 30-х годов...

"Тольятти, Тольятти, в тайге и на Арбате - тебя я не забуду никогда!" - это слова из гимна городу, сочиненные, кажется, сыном ректора Левой, моим будущим студентом-отличником и хорошим парнем. Действительно, Тольятти я не забуду никогда - почти три года, проведенные в этом городе, были ярким этапом моей жизни. Я впервые столкнулся с совершенной самостоятельностью в жизни. В Тбилиси была семья, с ее мнением приходилось считаться, было много знакомых, родственников и товарищей.

А здесь - все ново! Начиная с самого города, который частично построен на территории бывшего Ставрополя на Волге, большей частью затопленного Жигулевским водохранилищем. Если переплывать водохранилище на катере, то под водой, как в сказочной Винетте, были видны затопленные дома и другие постройки. Мне казалось, что я видел даже затопленную церковь с крестами на маковках.

Новым, совершенно неожиданным оказалось у меня и местожительство - поселили в отдельной комнате, как ни странно, женского студенческого общежития. В других общежитиях, видите ли, свободных комнат не оказалось! Комната моя была на втором этаже двухэтажного деревянного дома, так называемого барака. В коридоре, на кухне, в холле у телевизора - одни девицы. Вроде бы и хорошо, но это - студентки, а на студенток - табу!

Заходил я на кафедру, познакомился с заведующим - пожилым человеком без ученой степени со странной фамилией - Стукачев. Звали его Михаилом Ильичом. Остальные преподаватели тоже были без ученых степеней, кроме одного, прибывшего прямо к началу занятий - в конце августа.

Прибыл он из Еревана и фамилию имел тоже странную - Поносян Григорий Арамович. Панасян, Полосян, Погосян - слышал, а вот Поносян - нет. Может быть, при регистрации рождения где-нибудь в армянской глубинке ошиблись буквой. В школе, наверное, "Поносом" дразнили. А может, по-армянски это очень благозвучная фамилия. "Серун", например (или "Серум"?) - по-армянски "любовь", а по-нашему - черт знает что!

Этот Поносян имел степень кандидата наук, работал доцентом в каком-то вузе Еревана и, как он признался мне, приехал из-за квартиры. Григорий Арамович был лет на пять старше меня, полный, сутулый, с грустными черными глазами, в которых отражалась вековая скорбь вечно угнетенного армянского народа.

Он был очень обрадован, что я тоже с Кавказа: "Родная душа, - говорит, - будет с кем поговорить! - и тихо предупредил: - со Стукачевым не откровенничай, он оправдывает свою фамилию!"

Стукачев собрал лекторов кафедры и предложил поделиться со мной "нагрузкой". Лекторы мялись, не желая отдавать своих "потоков", а поручить вести за кем-то из неостепененных преподавателей семинары кандидату наук было неэтично. А Поносян предложил вообще не загружать меня до весны, дескать, пусть новенький освоится и подготовит свой курс лекций. На зарплате же это не отражалось - тогда все получали ставку, независимо от нагрузки.

На том и порешили, и я был очень рад этому - не надо было готовиться к занятиям. Так и "болтался" по общежитию, по городу, начал тренироваться в зале штанги при институте. Поносян жил в другом - преподавательском общежитии, расположенном далеко, а мое фактически было во дворе института.

Но день ото дня мне становилось все скучнее и скучнее. Ни одного приятеля, а главное - приятельницы! И начал я потихонечку попивать в одиночку, дальше - больше. Вот так, начиная с утра, наливал себе в стакан грамм сто водочки и шел на кухню жарить яичницу. В столовую в Тольятти тех лет не пробьешься - километровые очереди. Сижу в своей келье, слушаю, как мимо моей комнаты ходят студентки, а шлепанцы их - "хлоп-хлоп" по голым пяткам. Я аж дверь запирал, чтобы ненароком не выскочить, не схватить какую-нибудь из тех "голопятых", да затащить в комнату и изнасиловать. А там - хоть трава не расти! И наливал новую "дозу" в стакан. Такой образ жизни до хорошего не доводит, и я совершил экстраординарный поступок.

Нет, я не изнасиловал студентку в тапочках на босу ногу, еще хуже - я повесился. Но в качестве веревки использовал кожаный пояс от пальто, сшитый, как оказалось, из кусочков кожи. Пояс порвался, и я с грохотом упал на пол. На этот шум пришел сосед снизу - Гена Абросимов, с которым я ранее знаком не был, и увел меня к себе в комнату. Там я и познакомился с Наташей Летуновой - доцентом с кафедры химии, которая в это время была в гостях у жены Геннадия - Лены. Наташа была женщиной молодой, красивой и пьющей - мы с ней быстро нашли общий язык. И спать я пошел в эту ночь не к себе на второй этаж, а к Наташе - на первый. Господь увидел, наверное, что я отчаялся, и помог мне. При этом дав мне новое испытание: Наташа сильно пила, и я пил вместе с ней.

Но время от времени я заходил-таки на кафедру, чтобы сотрудники меня не забывали. Когда в последнее посещение кафедры я уже уходил, Григорий Арамович, провожая меня до вестибюля, сказал напоследок:

- Как весело с тобой, будто находишься в родном Ереване! Зашел бы в гости, так хочется выпить с кавказским человеком!

Мне и самому хотелось выпить с коллективом - Абросимовы (это Гена и Лена) почти не пили, а вдвоем с Наташей пьянствовать скучно, хотя мы и делали это каждый день. И я спросил у Поносяна, можно ли мне прийти с подругой из нашего же вуза, на что получил резко положительный ответ. Когда я сообщил Наташе, что мы приглашены к Поносяну в гости, она отнеслась к этому настороженно.

- Ты хорошо его знаешь, ведь к выпивке у нас в институте особое отношение - почти сухой закон?

Я слышал, что ректор - Абрам Семенович Рубинштейн - или как его мы называли между собой - "дядя Абраша" нетерпимо относится к пьянству, на партсобрании разбирали даже чье-то "персональное дело" за выпивку - об этом гласило объявление в вестибюле. Но мы ведь идем к кавказцу, почти к родственнику!

Заложив три поллитровки в карман кожаного пальто, подпоясавшись отремонтированным поясом и взяв под руку мою Наташу, я отправился в гости к Поносяну. Он жил, как я уже говорил, в преподавательском общежитии, но как оказалось, в одной комнате с другим доцентом, молодым и общительным Гавриловым с кафедры философии.

Мы перезнакомились друг с другом, я вытащил три бутылки из одного кармана, что поразило хозяев, и мы начали выпивать. Почему-то Поносян после первой же рюмки пить отказался - привык, говорит, к вину, да и вообще сегодня печень побаливает. Наташу это, опять же, насторожило, но я шепнул ей на ухо: "Больше останется!"

Пили в основном я с Гавриловым, да и Наташа - чуть-чуть. Как поется в песне, "выпили мы пива, а потом - по сто, а затем начали - про это и про то!" Коснулись мы того, что в институте - одни евреи. Поносян заметил, что все заведующие кафедрами - евреи, что нам здесь ничего не светит; он сам, например, собирается получить квартиру и снова тут же вернуться в Ереван, а квартиру обменять на ереванскую.

- Так что, если ты собираешься получить кафедру, забудь об этом, найдут какого-нибудь еврея! - доверительно сказал мне Поносян.

- А как же Абрам обещал мне через полгодика? - возмутился я.

- Да он всем обещает, и мне обещал то же самое! - признался Поносян.

И тут меня понесло - я и так, и этак поносил ректора, а за ним и всех институтских евреев. Даже затронул ректорскую маму, чего, правда, сам не помню.

- А какой он развратник - ты себе не представляешь! - добавил Поносян. - Был, понимаешь, в санатории в Кисловодске, да не один, а с молодой любовницей - вот с их кафедры, - и Гриша указал на Гаврилова.

Тот засмеялся:

- Ну и шутник же ты, Гриша, не верю!

- У меня доказательства есть - фотографии! В том санатории мой двоюродный брат главным врачом работает, вот он их и сфотографировал на память. А потом фотки эти мне передал, узнав, где я работаю: "Если будут обижать - покажешь, - говорит!"

Но когда Гаврилов посерьезнел, Гриша рассмеялся и превратил все в шутку.

Выпил я у Поносяна сильно - Наташа еле довела меня домой и положила спать в моей комнате - в таком состоянии я был ей уже бесполезен. Студенток мы не стеснялись, все были в курсе наших дел. Я спал часов до одиннадцати, пока в комнату не постучала дежурная и не сообщила, что меня срочно вызывают к ректору. Не предполагая ничего плохого, я быстро оделся и через полчаса был уже в приемной. Ректору доложили, и я зашел.

- Разговор будет плохой, - сразу предупредил меня Абрам, - знайте, что у нас городок очень маленький, а институт еще меньше! Вчера вы при сотрудниках института ругали меня матерно и ругали всех евреев - что плохого я или другие евреи вам сделали? Ведете развратный образ жизни, пьянствуете - и это при студентах в общежитии. А нагрузки почему себе не взяли - так вы приобретаете преподавательский опыт? Я недоволен вами - немедленно исправляйтесь, если хотите вообще у нас работать!

Вышел я от ректора так, как будто меня окатили - нет, не холодной водой, а ушатом дерьма. Кто донес? Наташе же это самой не выгодно. Поносяну - тоже, ведь мы ректора ругали вместе. - Гаврилов! - вдруг мелькнула мысль. - Он коммунист, на кафедре философии все коммунисты; он не ругал ни ректора, ни евреев. Как бы он не сказал ректору про фотографии, что у Гриши!

Я немедленно разыскал Поносяна, для этого мне пришлось даже вызвать его с занятий, и рассказал ему о происшедшем.

- Точно - Гаврилов! - поддакнул мне Григорий, - ведь они на кафедре философии все "сексоты" - секретные сотрудники, - расшифровал он это слово, видя мое недоумение. - А с фотографиями - это я пошутил, ты сам смотри - никому про это!

Наташе я рассказал про визит к ректору уже после работы, она была очень раздосадована.

- Ну все, теперь мы оба у начальства на крючке! Не хотела туда идти, чего ты и меня потащил? Теперь тебе никогда не получить кафедру, а мне - должности замдекана по воспитательной работе. Хотела подработать немного! Уверена - донес Поносян! Морда у него отвратительная, не выпил ни капли, да и заинтересован он, чтобы ты кафедру не получил. Он на место завкафедрой метит!

Но человек предполагает, а Господь располагает. Получилось так, что пришлось мне из Тольятти "делать ноги", или, правильнее "рвать когти".

Оказалось, что, конечно же, донёс ректору о нашем разговоре именно Поносян.

Он получил кафедру, более того, его сделали ответственным секретарем приемной комиссии института. И пошли почти не прикрытые взятки, а на первом курсе появились странные, не говорящие по-русски, темненькие студенты. На меня "покатились бочки" со стороны и ректората и парткома. Пора, пора "рвать когти", как когда-то из Тбилиси! И я через моих друзей и сотрудников, супругов - Сашу и Лиду Войтенко, приехавших в Тольятти из Курска, подал документы на конкурс в Курский политехнический институт, на заведующего кафедрой теоретической механики.

Но мне не давало покоя то, что вся мерзость поступков Поносяна известна в институте только по слухам. Я не мог так покинуть институт, чтобы не заявить об этом громко, причем на каком-нибудь представительном собрании. Да и не только о Поносяне, но и о покрывавшем его руководстве института, о коррупции в приемной комиссии с её секретарем Поносяном. Иначе как могли появиться у нас в студентах десятки смуглых "баранчиков", не говорящих по-русски, при таком высоком конкурсе, когда "отсеивались" местные тольяттинские ребята.

И вот я узнаю, что назначено итоговое открытое партсобрание в актовом зале института, где, между прочим, должны были принимать в партию самого Поносяна.

"Вот сволочь! - подумал я, - а меня-то как отговаривал от вступления туда!"

"Спасибо тебе, Поносян, спасибо!" - повторяю я про себя сейчас, но тогда я здорово окрысился на него за подлость и лицемерие.

Такого случая я не мог пропустить, и утром перед партсобранием, как обычно в последнее время, забежал на Главпочтамт - посмотреть, не прибыло ли мне чего-нибудь до востребования из Курска. Ожидаю автобус на остановке, сидя на деревянной скамейке, а когда он подошел, встаю и почему-то оборачиваюсь на место, где сидел. И на скамейке ножом крупно вырезано слово "Курск". "Вот мистика!" - подумал я и решил, что сегодня уж точно будет известие из Курска. И действительно, из окошка "до востребования" мне подают телеграмму:

"Поздравляем избранием обнимаем тчк Войтенко"

"Вот что такое: "Радости скупые телеграммы" - теперь я знаю это!" - вспомнил я слова Добронравова из его известной песни на музыку Пахмутовой.

Теперь на открытом партсобрании они услышат от меня все, что я о них думаю!

Я, загадочно улыбаясь, зашел в актовый зал, и сидящий в президиуме "дядя Абраша", увидев меня, сразу же помрачнел. Галантно раскланиваясь с ним и парторгом Володей - моим бывшим собутыльником, а теперь - врагом, я уселся в первый ряд кресел, обычно никем не занимаемый.

Терпеливо выслушав скучный доклад Володи от итогах учебного года и роли партийной организации в наших успехах, я сосредоточился, когда речь зашла о приеме в партию Поносяна. Кратко выступил ректор, положительно охарактеризовав главного шаромыжника института, а затем спросил зал:

- Кто-нибудь хочет высказаться? Думаю, что все ясно и так!

- Нет, не ясно! - громко сказал я и, подойдя к президиуму, спросил в микрофон: - А беспартийному высказаться можно?

"Дядя Абраша" что-то заворчал, заворочавшись в своем кресле, но я, не отходя от микрофона, громко пояснил:

- Товарищ Леонид Ильич Брежнев в своем выступлении на (и я назвал где именно!) предупреждал нас, что прием в партию - это не формальный, а принципиальный вопрос, требующий всестороннего обсуждения!

- Пусть говорит! - тихо, но слышно для меня шепнул Абраму Володя.

И я, уже законно становясь на трибуну докладчика, начал говорить столь вожделенную для меня речь. Присутствующие сообщили мне потом, что она напомнила им речь Цицерона против Катилины, хотя откуда они могли ее слышать сами?

Я начал с моего желания честно трудиться на благо института и о провокации со стороны Поносяна, на что есть свидетели. Говорил о том, что Поносян страстно отговаривал меня от вступления в ряды КПСС, чему тоже есть свидетели, а сам подал заявление при этом. Поносян, будучи ответственным секретарем приемной комиссии, добился поступления по конкурсу, достаточно высокому, в наш институт десятков ребят, почти не знающих русский язык. На каком языке они сдавали вступительные экзамены и как они сдали экзамен по русскому языку? А ведь они из той же республики, откуда приехал Поносян. И последнее: Поносян говорил мне при свидетелях, что если ректор будет несговорчив, то у него имеется на него фотокомпромат, касающийся отдыха ректора в Кисловодске...

- Абрам Семенович, - обратился я к ректору, - рассказать, чего именно касался компромат из Кисловодска?

О романе ректора многие знали, и в зале раздался смех. Ректор сидел весь багровый, потупив голову. Поносян же сидел в зале с цветом лица, соответствующим его фамилии. Зал слушал меня с таким вниманием, как будто я открывал им государственную тайну. А ведь почти все этот "секрет полишинеля" знали...

- Я считаю, что такому человеку, как Поносян, не место в партии, да и в институте, а парторганизация должна сделать выводы и очистить институт от скверны, которая сегодня позорит, а завтра погубит наш институт! Не надо оваций! - в шутку добавил я, и, раскланявшись с залом, сошел с трибуны.

Вопреки моей последней просьбе из зала раздались аплодисменты.

- Блеск! Чем не "Квоускве тандем, Катилина, абутере патиенциа ностра!" ("До каких же, наконец, пор, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением!") - из знаменитой речи Цицерона против Катилины, - как потом мне заметят об этом присутствующие.

Не ожидая результатов голосования, я покинул зал. Мне с ними больше не по пути! "На Запад, на Запад!" - говорил я себе, имея в виду, конечно же, Курск. Потом я узнал, что Поносяна все-таки приняли в партию при трех голосах "против". Один из тех, кто был "против", стал потом секретарем парткома вместо Володи; другой - ректором, вместо Абрама Семеновича; третьей была дама, просто симпатизирующая мне, хотя бы потому, что в ту пору мы с ней были любовниками.

А интереснее всего то, что спустя пару лет министерская комиссия проверяла институт и, найдя там массу злоупотреблений, в результате сместила руководство. И возглавлял эту комиссию именно ректор Курского политехнического института, где я уже работал!

И как после этого не поверить в торжество справедливости, хотя бы и локальной?

Итак, я уехал из Тольятти в Курск, где в Курском политехническом институте мне предложили возглавить кафедру теоретической механики. Инженеры, не забывайте механики, ведь ее почти никто из вас не помнит! Я был не последним из инженеров - кандидатом технических наук, рассчитывал и создавал работающие машины, испытывал их. Студентом всегда имел по механике "отлично". Но я понятия не имел о настоящей механике! Пока не стал заведующим кафедрой, пока не вынужден был снова засесть за учебники механики, причем университетские.

В Курске я вплотную занялся своей докторской диссертацией, а защитив ее в 1973 году, запил и загулял на радостях. Запив и загуляв, я, как и следовало ожидать, развелся с первой женой Лилей, и некоторое время вел жизнь странствующего любовника без жилплощади. Был "выписан" из квартиры, которую мне когда-то "выделил" Курский политехнический институт, и стал почти бомжом. Бывшая жена, не подумав о последствиях, выписала меня, а уж потом, когда я стал "лицом без определенного места жительства", не могла прописать меня снова - нет оснований! Я и жениться-то теперь не мог без этой прописки - слава советской власти!

А необходимость такая, кстати, назрела. Я "загулял" с молоденькой женщиной, москвичкой Олей, которая искренне и сильно меня полюбила. Любил ли я ее сам? Сказать трудно. Спросите у алкоголика - нравится ли ему шартрез, абсент или еще какой-нибудь "мудреный" напиток, и послушайте, что он вам ответит. К тому времени, когда я надумал, вернее, друзья подсказали, что мне бы неплохо жениться на Оле, я был уже в перманентной пьянке и загуле. Да, Оля мне нравилась, мы уже были с ней любовниками. Я даже, ревнуя Олю к моему другу, совершил третью, надеюсь последнюю, попытку суицида. Стал вешаться на дереве на железнодорожной станции города Львова, где был тогда в командировке. Решил, что пока я в командировке, Оля в Москве с моим другом гуляет. Конечно же, я оказался прав, но вешаться-то зачем? К счастью, перед самим "повешением" я вспомнил, что у меня в портфеле непочатая бутылка водки остается. Жаль стало её терять, выпил бутылку из горла не закусывая - тут же "захорошело", и расхотелось вешаться. Сел на поезд и уехал в Киев - погулял там на славу!

Сейчас, спустя четверть века после развода, я часто вижу Олю во снах и с большой теплотой вспоминаю о ней. Стало быть, любил, наверное. А сама Оля уже давно отгорожена от меня всей толщей Земного шара - ведь она теперь живет в Америке.

Но так или иначе, поженились мы с Олей, и я переехал жить к ней в Москву. А прописку "устроил" мне мой курский друг - проректор политехнического с музыкальной фамилией Алябьев. Он прописал меня в институтском общежитии, откуда я тут же выписался по причине переезда в Москву. И, не теряя ни дня, я устроился на работу в Московский индустриальный университет, где по сей день и тружусь.

Жизнь у нас с Олей была современной. Сама она была театральной художницей, ну а я всегда был художником "вольным". Встречи с друзьями, постоянные выпивки. Ее любовники и мои любовницы были, в основном, хорошо знакомы друг с другом, мы все часто подолгу жили вместе в нашей с Олей просторной квартире на Таганке. Нередко наши сексуальные партнеры соединялись друг с другом, и "бросая" нас, и живя "по совместительству". Весело жили, всем бы так!

А потом Оля решила, что в Америке жить еще веселее. Разведясь со мной, сделала хитрый финт и оказалась в США через Израиль. Квартиру оставила мне, но и я, что называется, в долгу перед ней не остался. В Америке весело, конечно, но как-то лет через пять Оля приехала погостить в Москву и я едва ее узнал. Нет, внешне она была той же, но поведение разительно отличалось от прежнего. Когда я, на радостях от ее визита, открыл бутылку шампанского, то Оля, ткнув в нее пальцем, на полном серьезе спросила:

- А это сколько у вас теперь стоит?

Я был поражен: Оля спрашивает, что сколько стоит! И я, в свою очередь, спросил ее, почему она вдруг стала интересоваться вопросами, которые ее никогда раньше не волновали. Чтобы Олю когда-нибудь беспокоил вопрос о стоимости того же вина, одежды, билетов на море?.. Вот она, Америка! Всему научит! Оля ничего на это не ответила, а только вздохнула. И сказала почему-то, что если я надумаю эмигрировать, то смогу рассчитывать на ее помощь...

В 80-е годы была чрезвычайно популярна телепередача "Это вы можете!". Это была единственная передача того времени, где хоть кого-то можно было критиковать и ругать. Речь в ней шла об изобретениях и изобретателях. Передача была настолько популярна, что о ней упоминал даже президент Горбачев, о ней писала газета "Правда", ее пародировали артисты и т. д. Я был постоянным членом жюри, или экспертной комиссии передачи. Поведение мое там несколько напоминало поведение экстравагантного политика Жириновского: я часто кричал, вскакивал с места, мутузил не понравившегося мне выступающего и совершал иные эпатажные поступки.

Передача шла очень часто, почти по всем тогдашним каналам, и популярность ее постоянных участников была бешеная. О нас писали книги, снимали не только киножурналы, но и художественные фильмы, нас рисовал великий карикатурист Херлуф Бидструп. Меня узнавали везде, где надо и не надо, причем не только в Москве, но и во всех городах, где мне довелось побывать. В Тбилиси, например, в кафе меня с Тамарой (будущей женой) обслужили не только без очереди, но и бесплатно, назвав "национальной гордостью". В Сухуми же, когда я зашел, простите, в привокзальный туалет, и там неожиданно погас свет, я ругнулся по всем российским правилам. И вдруг из темноты раздался голос посетителя туалета: "Профессор Гулиа, передача "Это вы можете!" Автографы брали у меня прямо на улицах.

Этой популярности способствовал и мой имидж - длинные волосы, профессорская бородка с усами, большие очки, линялые, часто рваные джинсы, рубашка - апаш. Эдакий демократический профессор-скандалист и задира. На записях передачи я обычно сидел рядом с моим старшим товарищем и другом - писателем Василием Захарченко, которого, к сожалению, уже нет с нами. Перед телекамерами мы часто шумно препирались друг с другом, производя впечатление непримиримых антагонистов. А когда камеры отворачивали, мы тихо доставали из карманов припасенные фляжки с водкой или коньяком и угощали друг друга. Бывало, что даже перебирали, и тогда ведущий Владимир Соловьев грозил нам кулаком и делал страшное лицо.

На этих записях, которые происходили чаще всего в различных павильонах Выставки достижений народного хозяйства, присутствовало множество народа - в качестве зрителей, преимущественно. После окончания записи зрители, а часто и зрительницы, знакомились с участниками передачи, в том числе и со мной. Бывало, что какая-нибудь настойчивая поклонница буквально напрашивалась в гости, и если Тамары не было дома, то и заходила ко мне "на огонек". Шампанское, сауна и койка в финале - вот обычный ассортимент таких встреч. Телефонами практически не обменивались. Наши записи происходили по воскресеньям, а Тамара по выходным дням навещала свою маму с дочкой, причем с ночевкой.

На всю жизнь запомнился вечер, когда ко мне домой после передачи завалились сразу Володя Соловьев, Василий Захарченко, редактор Татьяна Штода, а также две зрительницы-поклонницы. И ни одна из них не захотела уходить, когда друзья распрощались со мной. Так втроем принимали сауну и допивали вино, а потом ложились, что называется, спать.

Но не все коту масленица - как-то однажды получилось так, что я возвращался домой один. Звоню Тамаре и прошу ее приехать домой, но получаю отказ. Злой, как тысяча чертей, выхожу из метро Таганская-кольцевая и вижу прогуливающихся девиц в коротких юбочках, видимо, ждущих кого-то, возможно, и меня. Среди них я вдруг замечаю (вспоминаю - и холодок по коже!)... негритянку. Худую, высокую и черную, как ночь, с миллионом тоненьких косичек.

Я припомнил весь свой английский лексикон и сумел-таки пригласить чернокожую леди к себе на Таганку. Леди совершенно не говорила по-русски и была немного подшофе. Дома мы добавили, затем сауна... и забытье. Просыпаюсь и обнаруживаю себя в чем мать родила, лежащим на полу на паласе, а рядом - темнокожая леди в той же одежде. И никакого признаков презервативов!

Меня аж заколотило от страха, а может, и с перепоя. Лежу - думаю. Негритянка - это Африка, а Африка - это СПИД! Надо срочно что-то делать. По возможности нежно бужу мою леди, ласково целую ее, и, используя весь оставшийся после пьянки английский лексикон, спрашиваю:

- Детка, а была ли у нас любовь вчера?

На что она охотно, и даже радостно отвечает:

- Конечно, дорогой!

У меня все оборвалось внутри, я еще надеялся, что успел заснуть по-пьяни без этого сексуального ритуала, но нет - проклятая привычка все же подвела!

Мы встали, умылись, стали пить кофе. За утренним кофе (прямо как в лучших домах Лондона!) я узнал, что подругу мою зовут Сюзи и что она живет в какой-то центрально-африканской стране. От страха я тут же позабыл название этой страны, помню только, что в слове была буква "з" - Замбия, Зимбабве, Заир, Мозамбик и так далее. А в СССР она приехала в "бизнес-трип", то есть в командировку.

Наскоро выпроводив гостью, я тут же принялся названивать в антиспидовую лабораторию, что на Соколиной горе. Телефон, который я ранее записал просто так, не рассчитывая даже им воспользоваться, к моему сожалению, пригодился.

Между мной и работником лаборатории произошел разговор, который я воспроизвожу в вольном изложении. Итак:

- В чем проблемы? - спросил меня недовольный мужской голос.

- Да переспал с негритянкой без презерватива! - с досадой доложил я.

- А негритянка-то - наша? - спросил голос.

- В каком смысле "наша"? - не понял я.

- Живет она в СССР или приехала откуда-то? - с раздражением проговорила трубка.

- Приехала из Африки, - ответил я, - страна какая-то с буквой "з". Заир или Зимбабве, а может, Мозамбик!

- Это все плохо! - упавшим голосом ответил телефон, - все очень плохо!

- Так когда можно на анализ? - забеспокоился я.

- Через полгода, не раньше! - ответил голос, - когда появятся антитела. У нас другого оборудования нет! Головой думать надо было, когда ложитесь с африканкой! - и человек повесил трубку.

Потом, когда я услышал голос известного специалиста по СПИДу - Вадима Покровского по телевизору, я понял, что, видимо, по телефону говорил со мной именно он. Положение у меня было аховое. Никаких "концов" Сюзи у меня не было, да если бы и были, что бы я с ними делал? Тамара должна прийти сегодня вечером. Как мне с ней поступать? Жить, как будто ничего не произошло, или признаться во всем? Тем более я Тамаре уже стал все рассказывать про свою личную жизнь. Решил покаяться, все равно я по-пьянке во всем бы признался позже. Ожидаю истерики, упреков, слез. Тамара выслушала мои признания молча, сидя на стуле и опустив глаза в пол.

- Что ж, - наконец подытожила она, - жили вместе, а если надо - и умирать вместе будем. Где ты, там и я! Не надо было тебя одного оставлять, тем более выпившего, тут и моя вина. Жизнь продолжается, а теперь давай выпьем! - резюмировала Тамара.

Я не понимал, что творю. Взрослый, достаточно образованный человек - и совершает поступки преступника! Ведь не было исключено, что я инфицирован. Тогда, кроме Тамары - будущей жены, и других моих подруг, преимущественно, тоже Тамар, которые добровольно согласились так рисковать, я мог погубить еще, как минимум, двух Тамар и дам с иными именами. А кроме женщин должны погибнуть и их сексуальные партнеры. А у этих партнеров - свои партнерши, и так далее. И вот во всем буду виноват один я!

Голова шла кругом. Постижение этой страшной истины приходило как-то не сразу, а постепенно, день за днем, неделя за неделей. Я стал читать труды по вирусологии о восприимчивости различных фенотипов к вирусу иммунодефицита человека. Стал изучать симптомы заболевания: сильное похудание - на 10-12 килограммов, субфебрильная температура, опухание лимфатических желез, кашель. Анализировал методы задержки перехода латентного периода болезни в активную форму. Прочел в зарубежной научной литературе о пользе укрепления иммунитета холодными обливаниями и моржеванием.

Пока морозов не было, я заполнял ванну холодной водой и ложился туда минут на пять-семь. Советую попробовать эту процедуру, и тогда вам ничего уже больше в жизни не будет страшно!

В конце июня я решился пойти на сдачу анализов на Соколиную гору. Вместе с Тамарой мы вошли во двор инфекционной больницы и нашли флигель, куда тянулась длиннющая очередь. Это и была лаборатория, где брали анализы на СПИД. Мы попытались пристроиться в хвост, но вся очередь тут же обернулась и уставилась на меня.

- Что, скрытой камерой снимать будете? - раздраженно заворчала толпа. - Кто пустил сюда телевидение?

Мы все поняли и быстренько ретировались. Меня в очередной раз узнали и совсем не там, где хотелось бы. Тогда я решил изменить свой "имидж" до неузнаваемости - сбрил бороду и длинные, до плеч, волосы. Я поразительно стал напоминать один персонаж, знакомый мне по иллюстрации из учебника латыни. Это был римский меняла - мужчина с бритыми бородой и волосами на голове. Мошенничество и обман были просто прописаны на его лице.

Я вспомнил грузинский термин - "коса", или азербайджанский - "кеса", который означает "безбородый обманщик". Интересно, что нет термина "бородатый обманщик", а термин "безбородый обманщик" можно выразить одним словом! Вот на такого "кесу" я и стал похож. Никогда не думал, что борода так хорошо скрывает мошеннический тип лица: надо посоветовать нашим олигархам немедленно отпускать бороды "а-ля Владимир Ильич"! Вождь был не промах - борода очень облагораживала его упомянутый тип лица!

Что ж, на этот раз в очереди меня не узнали. Мы сдали кровь, результат должен был быть известен через три дня. Я не знал, куда девать себя все это время. Продумав все варианты, я пришел к выводу, что если анализ будет положительным, я прежде всего убиваю Тамару, чтобы не мучилась и не подвергалась позору. Затем убиваю двух других Тамар, а также дам с "иными именами" из тех же альтруистических побуждений. После этого, естественно, убиваю себя.

Когда я уже должен был звонить в лабораторию и весь трясся от страха, Тамара спокойно доедала свой обед. Меня взбесило это спокойствие, и я сообщил Тамаре о моих планах в случае положительного анализа. Она очень возмутилась и сказала, что это - самоуправство и самодурство, но обед все-таки спешно доела.

Я дозвонился до лаборатории и сообщил номера анализов. Жующий голос лаборанта попросил подождать и замолк. Молчание продолжалось минуту, другую, третью... Я понял - анализ положительный и лаборант сейчас срочно направляет к нам на дом санитаров, чтобы те силой забрали нас в больницу...

Наконец голос ответил, безразличным тоном сообщив, что анализы отрицательные. Я выдохнул, наверное, кубометра два воздуха, и с ним мое беспокойство. Срочно побежал в ближайшую церковь (Покрова Богородицы, что на Лыщиковой горе) и страстно молился - благодарил Спасителя.

А вскоре мы с Тамарой расписались в ЗАГСе, причем без всяких Мендельсонов, а главное, обвенчались в уже упомянутой церкви Покрова Богородицы. Венчал нас священник о. Иоанн с удивительной фамилией - Христов, почти Христос.

Закончив обряд венчания, мы отправились пешком домой, благо идти было минут пять. Мы пригласили на наше праздничное застолье о. Иоанна, и тот пришел вместе с нами, правда одетый уже цивильно. Он перекрестился на огромное распятие, висевшее у нас на стене, и мы сели за стол. Отец Иоанн поначалу пытался поучать меня цитатами из Евангелия. Но, видя, что я, подхватывая их, продолжаю наизусть, махнул рукой, и мы принялись за вино.

Мне было страшно находиться в такой непринуждённой обстановке с таким большим "начальником" - посредником между Богом и нами, грешными. А потом вино сделало своё дело, и мы под конец, сидели чуть ли не в обнимку, напевая псалмы царя Соломона.

Но всё кончается, кончилось и наше свадебное застолье. Начались будни женатого человека. Поначалу мне казалось, что это невозможно - долго сохранять сексуальную верность одной женщине. Несколько раз я был очень близок к грехопадению, но либо случай, либо сам Господь Бог предотвращали это.

То в сауне, где уже было готово свершиться грехопадение, гаснул свет, и приходилось вызывать электрика. А в сауне третий, тем более электрик, как известно, обычно лишний. То я сильно перепивал в номере гостиницы, где был не один, и дама оставалась неопороченной, а я уходил с молитвами благодарности.

Ну, а последний (может, и не во всей жизни, а только хронологически!) случай просто мистический. Одним словом, так сложились обстоятельства, что я оказался "в койке" с одной старой (не в смысле возраста, а скорее давности знакомства) и очень темпераментной подругой. Причем я решил, что если мы бывали близки и раньше, то есть до моего венчания, то, вроде, и греха меньше. А в самый ответственный момент в этой самой койке я вдруг слепну на правый глаз. Так хоть плохо, но видел этим глазом, а теперь ослеп полностью. Совсем как злодей Савл, он же потом - праведный апостол Павел. Только тот ослеп сразу на оба глаза, а я - на один, греха, было все-таки меньше. Моргаю, моргаю - проморгаться не могу. Темнота полная - как после выстрела "световой пушки".

И вот вместо любовных утех - скорая офтальмологическая помощь в клинике, что возле площади Маяковского. Операцию на глазу пришлось делать, и теперь со зрением все в порядке. Со зрением- то все в порядке, а с мыслями крамольными - нет!

Вот я все время недоумеваю - отчего ко мне несправедливость такая? Ведь Господь, еще при изгнании Адама и Евы из рая, обещал людям полную свободу действий. А ответ за все - лишь на Страшном Суде. Почему же меня, как малое дитя, Он постоянно курирует - туда "низя", сюда "низя"! За то - шлепок, за это - подзатыльник! То электрика в сауну пошлет, то слепоту в койку. Никакой жизни! Дал бы, как другим, возможность погрешить вволю, а там уже на Страшном Суде я бы "оптом" за все отчитался!


3. Вера и Саша


А теперь перенесёмся из солнечного, но слегка протухшего на этом солнце советского, ещё не демократического Тбилиси. Покинем и "столицу мира, сердце всей России" - Москву. Перенесёмся на юг и слегка восток, в маленький городок с таким понятным и родным для нас названием - "Грязи". Ну, разумеется, грязи тут необычные, лечебные, а не те примитивные, что хлюпают и чавкают у нас в России под ногами каждую весну и осень. Иначе бы не родились в этом городке такие красивые, истинно русские женщины, сёстры, гены которых не испытали нашествия Золотой Орды, - Пелагея (для своих - Поля) и Евдокия (для своих - Дуня) Волоховы. Светлорусые, светлоглазые, стройные сёстры Волоховы являли собой завидных невест, хотя и жили достаточно бедно.

Дуня вышла замуж первой за местного красавца-гармониста, который заделал ей дочку Марию (Маню), и вскоре, ещё до рождения дочери, исчез из поля зрения. Сперва он ездил на заработки в Тамбов и Липецк, потом с группой таких же люмпен-пролетариев поехал на Севера. Чем они там занимались на этих Северах, так никому знать и не пришлось, потому, что писем от него не приходило, а телефона в доме Дуни тогда не было. Подали, было, заявление о розыске в грязевскую милицию, но там отнеслись к этому делу вяло и без интереса. Сказали, что мужа Дуниного они знают, и не с самой лучшей стороны, так что пусть она даже спасибо скажет, что он уехал на Севера сам, без их помощи.

Так и осталась Дуня одна воспитывать свою дочь Марию, которая выросла писаной красавицей. Коса - почти до коленок, глаза серые, огромные, но печальные. Замуж Дуня повторно так и не вышла, хотя мужики у неё были, но все квёлые какие-то.

Почему так выходит, что у самых лучших девок, что бой-френды, что мужья законные - слова доброго не заслуживают. Приходит мысль, что сама пара, выражаясь по биологически "самец-самка" - есть величина постоянная. Чем лучше самка, тем хуже самец, и наоборот. И, наверное, в этом есть свой, какой-нибудь дарвинистический, эволюционный смысл. Иначе, если и самец, и самка - оба хороши, то и дети у них будут отменные. У тех - свои, и так далее. А у плохих пар будут рождаться дети дебилы и пьяницы, а у тех может и вообще не родиться никто, или маньяки и террористы какие-нибудь. И разделится общество на элиту и маргиналов, на уэллсовских элоев и морлоков, что явно не понравилось бы ни Богу, ни Дарвину, одному, может только Герберту Уэллсу. Вот так просто и решил я эту вековую загадку!

Но к сестре Дуни - Полине (она стеснялась своего простого имени "Пелагея" и всех просила называть её Полиной. Тоже мне ещё - новая Виардо нашлась, грязевского уезда!), высказанный выше принцип, хоть и подходит, но не на сто процентов. Полина, как и Дуня, была стройна, белокура и красива, но характер у неё был строптивый какой-то, самостоятельный что ли. Она издевалась над местными парнями, не принимала их ухаживаний всерьёз, называя их "быдлом". Ну, кому захочется быть быдлом, даже если это соответствовало истине? Поэтому они игнорировали Полину, хотя тайно и желали её. Но удовлетворяли они свои желания, разве только в сексуальных снах.

И тут появляется в Грязях новый начальник милиции Иван Дормидонтович Ламонов, уже капитан, хотя и молодой - тридцати нет ещё. Родом он из Мичуринска, где Ламоновых много, там он и начал служить в милиции, потом перевели его в Тамбов, а потом, с повышением, - в Грязи.

Высокий, гонористый красавец, кучерявый блондин с голубыми глазами, Иван Ламонов сразу сделался женихом N 1 в Грязях, тем более, что был холост, лишён вредных привычек - не курил, а пил умеренно. Матом, правда, ругался и изрядно, да и руку приложить, что к младшему коллеге, что к задержанному, не гнушался. Самолюбивый был мент, самостоятельный! "Далеко пойдёт!" - говорили про него бывалые люди, и ведь правы-то оказались!

И вот бросил Иван взгляд на Полину, и вызвали её вскоре на приём к начальнику милиции. Та, всю ночь не "спамши", пришла на приём чуть ли ни в слезах.

- Пасодят, видит Бог, пасодят! - причитали знакомые старухи, вспоминая 37-ой год.

- За что, за что? - в ужасе кричала наша несостоявшаяся Виардо.

- Было бы за что - расстреляли бы, - утверждали всезнающие старухи, а так пасодят для астрастки, чтобы порядок уважали!

Но бравый капитан встретил Полину учтиво, даже ручку поцеловал прямо в кабинете.

- С народом, - сказал, - знакомимся, кто есть кто, и чем занимается. Вас, товарищ Волохова, мы ни в чём не обвиняем, просто молва о вас идёт, что вы девушка честная и самостоятельная, ни с кем из местной братвы не якшаетесь. Не то, что сестричка ваша Дуня, - тихо проворчал Иван. - Так вот, предложеньице у нас к вам, Полина, будет - давайте сотрудничать. Мы, - и Иван ткнул пальцем себя в грудь, - как власти, и вы, Полина, как законопослушная гражданка, должны работать вместе, рука об руку, ноздря в ноздрю!

Полина на миг представила себе последнее, и, нет, не возмутилась, а, наоборот, почувствовала какое-то сексуальное возбуждение. Вот она с Иваном, ноздря в ноздрю, но не как кони в упряжке, а лицом к лицу, но всё же ноздря в ноздрю, её правая к его левой... Тьфу ты, нечистый, чур меня, чур! Девушка на миг представила себя с капитаном в состоянии полового соития, и как ни махала она головой, виденье это не проходило.

- Что с вами, товарищ Волохова, чего вы головой-то размахались? - недоумённо спросил Иван, видя, как девушка качает головой, - не согласны со мной, что ли?

- Нет, нет, согласна товарищ капитан, я целиком с вами согласна, и готова сотрудничать и с вами лично, и со всей советской властью, для порядка и закона у нас в Грязях и вообще... - неожиданно разговорилась Полина и даже дружески обняла капитана за плечи. И застыла, завороженная его прямым мужским взглядом сильного и властного человека. Всё, её воля была сломлена, и Иван, как опытный милиционер, почувствовал это. Он наклонился к Полине и трепетно, но без излишеств, поцеловал её в губы.

Полина была сражена наповал. Вот о ком она мечтала в своих девичьих грёзах, вот - настоящий мужчина, сильный, властный, красивый. И он сам предлагает сотрудничать с ним, с властями, с милицией. Это же честь для неё - такое доверие! Но если честно, то Полина просто влюбилась в Ивана и готова была на всё, чтобы только почаще видеться с ним.

Да и Ивану приглянулась эта красивая, честная и где-то наивная девушка, не ответившая ни одному влюблённому в неё местному парню. Бравый милиционер не привык тратить время на всякие там ухаживания, цветы, стихи и признания. Это всё будет потом при коммунизме, когда с преступностью будет окончательно покончено. А сейчас строить семью надо оперативно, не отвлекаясь от работы. Иван и Полина, не теряя времени, расписались в ЗАГСе и образовали законную советскую семью.

Полина жила в одном доме с сестрой Дуней и племяницей Марией, которую в семье называли Маней. Какое-то, очень короткое время, там же проживал непутёвый муж Дуни - бравый гармонист, уехавший на Севера и пропавший там ещё до рождения дочери. В доме были две спальни и кухня, одновременно служившая и столовой. Вода и "удобства" - во дворе. Отопление - печное, дрова - в сарае во дворе. То есть комфорт проживания был ещё тот - позапрошловековый.

Выйдя замуж, Полина туту же переехала к Ивану в благоустроенную квартиру в центре городка. Это облегчило условия проживания Дуни с дочерью, да и молодая ещё Дуня получила возможность приводить к себе мужчин, как сейчас говорят - бой-френдов.

Не прошло и года после замужества, как Полина в 1960 году родила прелестную дочку Веру. Отец был без ума от дочери, да и от жены тоже. Наверное, не было более счастливого милиционера не только в городке Грязи, но и во всей Липецкой, да и Тамбовской областях. Красивая, молодая, счастливая семья!

Энергичный и властный Иван быстро продвигался по служебной лестнице. Вскоре он получил майора, и его перевели уже с повышением в крупный Тамбов, где он уже работал ранее. Иван параллельно с работой в милиции, пошёл на повышение квалификации. Его мечтой была Академия МВД, которая сулила быстрое продвижение по карьерной лестнице, и жизнь в Москве, по крайней мере на время обучения. Москву Иван любил, воистину "как сын, как русский - сильно, пламенно и нежно!".

Конечно, Москву так любят многие, в том числе и ваш покорный слуга, но столица-то не резиновая. Однако, для милиции, тем более для молодого, перспективного офицера МВД, и в Москве отыщется местечко. И вот в 1964-ом году Иван, уже подполковник милиции, поступает в Академию МВД и получает комнату в общежитии Академии, где он поселяется с семьёй. Но Полине не понравилось там, хотя общежитие было современным и благоустроенным, и энергичный Иван стал добиваться, чтобы ему сняли квартиру. Однокомнатную, на окраине, но отдельную квартиру и в Москве. Полина была счастлива!

Жаль коренных москвичей, родившихся в столице - они не вполне отдают себе отчёт в том, как им повезло! Только тот, кто должен годы видеть Москву лишь во снах, мечтать о ней, стремиться туда - нет, не заработать там, обобрав коренных жителей, а отдать всего себя Москве, бывает по-настоящему счастлив, оказавшись там. Уверяю вас, что знаю это по собственному опыту, прибыв в Москву уже почти полвека назад. И только в страшных ночных кошмарах, не реже раза в неделю, я вижу, что живу в каком-то другом городе и Москва для меня недоступна. Просыпаясь от такого кошмара, я на метр подскакиваю на постели, сердце пробивает рёбра изнутри, глаза вылезают из глазниц. Но когда эти вылезшие из орбит глаза обретают способность видеть, я начинаю различать очертания подсвеченных высоток, в первую очередь МГУ в окне напротив кровати. Я - в Москве! Не веря своему счастью, я вскакиваю с постели, перебираюсь через лежащую рядом и мирно, по-московски спящую жену, и хватаю с секретера бинокль. Выскочив на балкон, я начинаю осматривать все сталинские высотки Москвы - от Университета на Юго-Западе от моего дома до высотки на Котельнической набережной на севере. А по дороге - Шуховская и Останкинская телебашни, игла Церетели, купола Храма Христа Спасителя, а далее - Успенский собор Кремля, колокольня "Иван Великий", кремлёвские башни и моя любимая Спасская башня с курантами, направленными прямо на мой балкон.

- Без четверти три! - констатирую я и подвожу ручные часы на правильное, кремлёвское время.

Я захожу в спальню, кладу бинокль на место и ложусь рядом с женой.

- Где это носит тебя? - не открывая глаз, ворчит она.

- Время проверял! - отвечаю я, - без четверти три сейчас, время кремлёвское! - с невыразимым счастьем отвечаю я.

Да где ей, коренной москвичке, понять меня, для которого оказаться вне Москвы - смерти подобно. Дело в том, что я в своё время, как я уже писал об этом, неосмотрительно покинул Москву и уехал "на малую Родину" - в Тбилиси. Потерял прописку, а после того около десяти лет прикладывал невероятные усилия, чтобы вернуться обратно. Зато я оказался "дважды москвичом Советского Союза". Так я назвал себя, аналогично тому, как называли евреев, выехавших из Москвы в Израиль, а потом снова вернувшихся в Москву. А называли их так: "дважды еврей Советского Союза". Вот и вижу страшные сны - боюсь, как бы мне на старости лет не оказаться: "трижды москвичом Свободной России".

Здесь уместно вспомнить до боли понятные мне слова Джорджа Вашингтона: "Успех следует измерять не столько положением, которого человек достиг в жизни, сколько теми препятствиями, какие он преодолел, добиваясь успеха".

Но, возвращаясь снова к семье Ламоновых, отметим, что в 1967 году Вера пошла в школу - настоящую, московскую, и проучилась там одиннадцать лет. Вера училась хорошо - не отлично, но вполне прилично. Она не страдала комплексом провинциалки, была бойкой и энергичной - вся в отца. Полина же всё больше отдавалась дому, хозяйству, воспитанию дочери и почти не имела в Москве знакомых и подруг.

Иван с ростом по службе усиливал свой гонор и стал относиться к жене свысока, по-начальственному. Покрикивал на неё, отдавал команды, а если был "подшофе", то иногда и прикладывал руку. Утром, правда, вежливо извинялся приговаривая:

- Знаешь же, мать, где я работаю! - записался, как говорится, в вороны, ну и каркай, как воны! Ну, всё - последний раз, больше не повторится!

Но не зря говорят: "заклялась хрюшка на помойку не ходить!"

Полина же самозабвенно любила Ивана и всё ему прощала.

- Бьёт - значит, любит! - часто повторяла она и была права. Иван действительно любил её, не изменял своей жене, денег на неё не жалел. Нарядов у Полины была тьма, да показывать их было некому - она почти никуда не ходила. Разве только в День Милиции на концерт. Но это же всего раз в году!

В 1970 году Иван окончил Академию, получил полковника и устроился служить в Москве на престижной руководящей работе. С работой Иван справлялся легко, весело, начальство было им довольно. А за год до окончания Верой школы он становится генерал-майором и занимает важный пост на Петровке. При этом Ламоновым дают новую квартиру на Чистых Прудах, на пересечении Чистопрудного бульвара и улицы Макаренко.

Квартира четырёхкомнатная, второй этаж, большая комната отдыха с окном, или холл, как его Ламоновы называли, с видом прямо на Чистые Пруды, на тот их конец, который ближе к Покровке. Чудо, а не квартира!

Удивительно то, что я раньше бывал в ней - здесь, когда она была ещё коммуналкой, в нынешнем холле жила моя любимая женщина - Лора. Я часто ездил к ней из Курска, и так любил подолгу стоять у окна и смотреть на Чистые Пруды. К сожалению, Лора покинула наш мир ещё совсем молодой. И сейчас, когда бывал в гостях у Веры с Ником, вот так, как и раньше, смотрел в окно на белых лебедей, что на Чистых Прудах, на их домик, и вспоминал, вспоминал... Что когда ездил к Лоре, бредил Москвой и сам мечтал превратиться в одного из этих лебедей. Жил бы я тогда в милом деревянном домике, плавающем по Чистым Прудам, клевал бы хлеб, который бросали бы мне зеваки, и наслаждался бы жизнью в самом центре Москвы!

Но уходить всё-таки когда-то было надо, и я перемещался в свою, тоже неплохую квартиру в Старом Симонове, с видом на Спасскую башню и её куранты, о чём я уже упоминал.

Полина была счастлива и всем довольна - и мужем, и дочкой, и квартирой. Иногда, правда, безобидно подшучивала над мужем:

- Думал ли, ты, Иван, простой деревенский парень, что когда-нибудь в Москве с генеральшей спать будешь!

- Но, но! - покрикивал на неё Иван, - ври, да не завирайся! - и с удовольствием целовал свою красивую моложавую жену.

Всё бы прекрасно, но на последнем году учёбы в школе, когда родители были заняты хлопотами по переезду в новую квартиру и её благоустройство, Вера немного отбилась от рук. Нет, она наркоманкой не стала, с бандой не связалась, в тюрьму не попала, но как бы это сказать... немножко забеременела. Влюбилась в своего одноклассника - очкастого еврея. Оба они были сексуально неграмотны, а пользоваться презервативами тогда в школах не учили, и, простите, забрюхатила девка. А может хитрый очкарик, узнав о том, что отец Веры стал генералом, решил втесаться в VIP семейство зятьком!

Грамотности Веры хватило разве только на то, чтобы осознать свою беременность и поставить в курс дела маму. А та не смогла скрыть новость от строгого мужа - жить-то хочется!

Гневу молодого генерала не было предела. Досталось и Вере, и Полине, которая дочь проглядела, ну а больше всего очкарику и его многострадальной нации. Сделали Вере аборт в лучшей клинике, и как всегда в лучших клиниках, чего-то там внесли или, наоборот, вынесли, но одним словом, осталась Вера бездетной. Генерал снова рассвирепел, грозил всех врачей арестовать, но они только смогли успокоить родителей, тем, что если Вере долго и пристально лечиться, то может, всё и образуется. А сама Вера по-молодости была только довольна - можно гулять без страха снова "понести". А там, когда деток захочется, врачи полечат её, и всё снова восстановят. Медицина-то на месте не стоит, придумают что-нибудь!

На всякий случай, подальше от греха, да и от позора, Веру перевели в другую школу по месту нового жительства в самом центре Москвы. Окончила наша бывшая девушка школу и, так как имела склонность к металлам - золоту, серебру, платине и прочим "драгметаллам", поступила на металловедение в Институт Стали и Сплавов - МИСИС. И на первом же курсе влюбилась в умницу и красавца-культуриста Ника, даже не подозревая, что он - еврей, более того - еврей грузинский, хотя и "выкрест"!

Секс был теперь Вере не противопоказан, вот она и предалась ему во всю ивановскую, вернее - николаевскую, ибо полное имя Ника - Николай.

Не пристало думать о людях плохо, тем более о своих молодых друзьях, но я подозреваю, что хитрый карьерист Ник проведал о должностях отца своей гёрл-френдши. И не смог удержаться, чтобы не захотеть стать зятьком генерала - чем он хуже бывшего очкарика! Лучше конечно, и умнее, и хитрее, и красивее. Вот и уговорил он Веру, безумно влюбившуюся в него, подать заявление в ЗАГС, но по секрету от родных. Чтобы не повторилась история с очкариком, о чём простодушная Вера успела поведать Нику. Выждав положенное время, молодые расписались под Мендельсона, и только после этого решились зайти к Вере домой. Днём, когда генерал был на работе.

Доверчивая Полина была хоть и рада замужеству дочери за столь представительного и красивого мужика (Ник надел свой лучший костюм и даже шляпу), но до смерти боялась мужа. Она сама решила осторожно сообщить ему об этом, записав паспортные данные теперь уже мужа Веры и получив от неё фотографии этого мужа в костюме цивильном, а также в таком, в котором выступают культуристы. Невесте-то хитрый Ник подарил эту выгодную, с его точки зрения, фотографию.

Познакомив Ника с матерью, перед уходом, Вера тихо шепнула ей:

- Отцу скажи, что я на ночь у подруги осталась!

Вера так делала частенько, оставалась у Ника, в его общежитейской комнате, а сосед - "сожитель" Ника шёл в это время ночевать к своей подружке.

Утром, перед отъездом на работу на служебной чёрной "Волге", генерал получил от стушевавшейся от страха жены паспортные данные мужа их дочери и его фотографии. Лицо Ивана посерело, но времени на разговоры не оставалось, и он, нервно матюгнувшись, уехал. А вечером Полина увидела мужа таким, каким раньше видеть не приходилось. Яростным и гневным она его видела, а вот таким, убитым горем, что ли, ещё нет. Полина даже не поняла, пьян ли её муж или нет. Оказалось, что нет. Генерал упал в кресло, положил на стол несколько бумажек и усталым голосом провещал:

- Нас обманули! Муж Веры, хитрый и умный проходимец. Что делать - не знаю! Вот мои службы получили из Тбилиси, - и он потряс одной из бумажек. - Фамилия его не Якоби, а Якобишвили - грузинский еврей, это пожалуй, опаснейшие из евреев. Зовут не Николай Борисович, а Николоз Барухович. Поля, это наш зять - Барухович! Дожили, докатились! Лучше бы того очкарика и его ребёнка оставили, тот хоть обычный московский еврей, а не с кавказским ароматом!

Бравый генерал даже как-то осунулся и постарел.

- Ноги его чтобы не было в нашем доме! - тихо и устало приказал он Полине, и та испуганно закивала головой, - Вера, так и быть, пусть приходит, а этого жида - чтобы духу не было!

Примерно в той же форме высказал отец свой взгляд на замужество дочери самой Вере, пришедшей домой вечером. Ник ждал её на улице, усевшись у пруда на скамейке. Скамейка эта была в прямой видимости из окна холла Вериной квартиры и Ник, обычно провожая Веру, садился на эту же скамейку и ждал, пока Вера незаметно помашет ему рукой. Только после этого Ник уходил.

Теперь же они договорились так: если отец отнесётся к её браку благосклонно, то Вера в окно поманит его рукой - поднимайся, мол. Если же так, как оно и вышло, то Вера отрицательно помашет рукой, а затем, спуститься к нему.

Вера хладнокровно выслушала мнение отца, она его, надо сказать, и ожидала, зная воинствующий антисемитизм милицейского генерала. А то, что Ник по отцу еврей, она знала и раньше. Предполагая жениться на Вере, Ник честно ей всё о себе рассказал, чтобы потом обойтись без сюрпризов. Кроме того, конечно, каким путём ему удалось избежать службы в армии.

Поэтому, ничего не ответив отцу, не возразив ни по одному пункту обвинений, Вера спокойно подошла к окну, раздвинула шторы, и, увидев Ника, отрицательно помахала рукой. Отец быстро вскочив со стула, тоже подошёл к окну. Ник привстал со скамейки и был отлично виден в окно. Несколько секунд генерал и его зять внимательно вглядывались друг в друга, а затем Ник повернулся и пошёл в сторону. Это был первый и последний раз, когда генерал и его зять посмотрели друг другу в глаза, хоть и через стекло. Следующий раз Ник видел своего тестя уже в гробу во время похорон.

- Красивый у тебя отец! - только и шепнул он Вере.

Надо сказать, что и Вере мёртвый отец показался красивее, чем в жизни. Смерть убрала с его лица напряжённость и злобу, столь свойственные генералу в последние годы его жизни, и сделала его лицо первозданно красивым. Это даже несмотря на то, что он перед смертью лишился одного глаза.

Но это случится только лет через десять после замужества Веры, а теперь молодым надо было думать о жилье. Несколько дней они перекантовывались у меня (с Верой я уже был тогда знаком), и обсуждали планы на жизнь и жильё. А затем мы с Ником и Верой зашли к проректору МИСИС по научной работе, которого я достаточно хорошо знал. Я рассказал проректору о ситуации в молодой семье, о том, что оба супруга - студенты этого же вуза, имеющие право на общежитие. Оба хорошо учатся, перспективны, как будущие научные работники, а возможно и преподаватели МИСИС. И я попросил моего знакомого переговорить с людьми, ведающими общежитием, о выделении молодой семье отдельной комнаты. Проректор, немного подумав, сказал, что он лучше сам зайдёт к ректору, с которым был дружен, и попросит по сути дела его. А тот уже решит, кому поручить эту просьбу.

Всё так и вышло, и через несколько дней Ник с Верой поселились в уютной комнатке общежития МИСИС. Вера периодически по вечерам заходила домой, повидать родителей. Рассказывала о здоровье, о чём угодно, но не о муже. Да и родители ничего о нём не спрашивали. Отец был, как всегда напряжён и казалось, недоволен приходом дочери. Мать же чуть не плакала, но виду не подавала - боялась гнева мужа. Так продолжалось до августа 1991 года, когда жизнь семьи Ламоновых круто изменилась.

А теперь перенесёмся опять на юго-восток от Москвы в городок Грязи, где проживали тётя Веры - Дуня и её дочь Мария, а для близких, просто Маня. Расписались Ник с Верой после экзаменационной сессии в конце июня 1990 года, а в июле, когда они уже проживали в отдельной комнате общежития, решили на месячишко выехать в родные Верины края. Мужа-то красавца надо родным и знакомым показать, похвастаться. А про еврейское родство Ника Вера решила родне не рассказывать. Немцы, вроде, предками были, отсюда и фамилия знаменитая - Якоби.

Сняли Вера с Ником домик в пансионате в пригородном лесу, а с родными виделись или приезжая в Грязи, или наоборот, приглашая Маню в пансионат. В отличие от отца, родственникам по матери и знакомым, Ник очень понравился. Маня просто влюбилась в своего нового родственника - шурином, что ли, его надо называть, или ещё как-то. Он и интеллигентный, он и сильный, он и красивый, да и фамилию имеет знаменитую - Якоби. Маня ещё по школе знала, что такой знаменитый учёный был, правда, чем он занимался, не запомнила.

Вера хоть и любила Ника, как она часто говорила "безумно", была не ревнивой, и разрешала своей кузине флиртовать с ним. Тем более, что у Мани был жених ("бой-френдов" тогда ещё не было!), красивый, но бесшабашный и глуповатый местный парень Вася Мелехов. Но, в отличие, от Веры, Вася, хоть особенно и не любил Маню, но ревновал её к каждому встречному-поперечному, и за всё обижался на невесту. Вот и сейчас он, приревновав к Нику и обидевшись на Маню, уехал к родным в Тамбов на недельку. Сколько его ни разубеждала Вера в необоснованности его подозрений, успеха не добилась. Даже предлагала ему для видимости "погулять" с ней самой, чтобы разозлить Маню. Но Вася обиделся теперь и на Веру и укатил в Тамбов.

Маня после школы закончила, какие-то годичные курсы и устроилась в свою же школу учительницей младших классов. Так что летом у неё был отпуска, и она почти всё время проводила с Верой и Ником. Как-то ещё до отъезда Васи в Тамбов, Вера поехала в Грязи проведать тётю Дуню. По-женски поговорить с ней о том, о сём, а Ника оставила в пансионате. А тут Маня и Вася ссорятся, и Вася уезжает в Тамбов. Маня же, конечно, едет в пригородный лес к своим друзьям. Но застаёт там только Ника и узнаёт, что Вера почти на весь день поехала к её маме. Крамольная мысль пришла в обе молодые головы почти сразу. Они вполне серьёзно гнали эту мысль от себя, помня, что это грех, грех, грех...

Но любовь гони в дверь, а она влетит в окно! А тут Ник, некстати, предложил Мане распить бутылочку грузинского вина, что была припасена у него на вечер. Распили молодые вина, и головы у них пошли кругом. Забыли они и про долг, и про грех, и про всё на свете, и кинулись в омут, вернее в койку, кровать то бишь. Как молодые звери вцепились они друг в друга так, что и трактором не растащишь. И были на верху блаженства, испытывая сильнейший воллюст - сладострастное чувство во время полового акта, минут пять, не более... Поплачут они ещё за эти пять минут воллюста, но это после. Татары мудрый народ, поговорку такую имеют: "Пять минут сигарга, восемнадцать лет каторга!". Нет, алименты не придётся Нику платить, но лучше уж были бы алименты...

После этих пяти минут "сигарга", молодые грешники быстро привели себя в порядок, и Маня срочно поехала к себе в Грязи. Дескать, приехала в пансионат, узнала, что кузина сама направилась к ней, и тут же уехала. От греха и от разговоров подальше. Вера так ничего и не заподозрила, всё оставшееся время они как две голубки ворковали вместе, а к Нику Маня даже как-то охладела. Это, конечно, немного задевало Ника, но потом он подумал, что может это и к лучшему. Больше всего он боялся потерять Веру, которую он любил, может и поменьше, чем она его, но жить с ней, как с женой, решил он твёрдо и навсегда.

Ещё до отъезда Веры с Ником в Москву, в Грязи вернулся ревнивый Вася. Помирившись с Маней, и хлебнув горя в Тамбовском одиночестве, он позвал её замуж. Тем дело и кончилось, но жить с Маней сексуальной жизнью Вася начал до женитьбы, а после неё он просто переселился к Мане в её дом. А на первомайские праздники Маня родила прелестную девочку, которую после некоторых раздумий и колебаний назвали Александрой - Сашей. Вася предложил, было, назвать дочку Изабеллой, и на худой конец, просто Беллой, но Маня так выразительно посмотрела на него, что Вася чуть не обиделся снова и не уехал в Тамбов...

Совместная жизнь у Мани с Васей не сложилась - очень уж несерьёзен и глуп оказался супруг. Терпела-терпела его умная и красивая жена, а года через три сделала так, что Вася снова обиделся и уехал в Тамбов, на сей раз навсегда. Она открыто наставила ему "рога" со своим коллегой - учителем её же школы. Но связывать себя браком они не стали - жили так вместе, опять же в Манином доме, а Сашу переселили в комнату к бабушке Дуне.

Несмотря на наличие мужика в доме, Маня всю себя отдавала дочке. Саша росла здоровым и красивым ребёнком, она мало смеялась и почти всегда была серьёзной. Серьёзно Саша и училась в школе, той самой, где учителями работали Маня и "дядя Серёжа" - мамин сожитель. Она была круглой отличницей и действительно заслуживала своих высоких оценок. Хотя многие связывали её успехи с наличием в школе её мамы и дяди Серёжи, который тоже в Саше души не чаял. Окончила Саша Мелехова школу с золотой медалью и почти сразу после выпускного бала уехала в Москву к Вере и Нику. Саша страстно стремилась в Москву, буквально, бредила ею, но видела её только по телевизору, в столице она так и не побывала. Вера часто ездила на своём автомобиле в Грязи и встречалась с родственниками. Она полюбила Сашу, знала про её мечты о Москве, и клятвенно пообещала забрать её к себе после школы. Маня не возражала.

- А Нику заморочим голову как-нибудь, например, что мне нужна помощница в доме! Придумаем что-нибудь! - задорно подмигивала Вера Саше и обе весело смеялись.

Ник же так больше и не побывал в Грязях. Всё было недосуг, автомобиля, особенно с Верой за рулём, он боялся панически, да и с Маней как-то стыдновато было встречаться.

Но вот наступил июнь 1999 года, и Саша приехала в дом к супругам Якоби под видом домработницы. Иначе бы на присутствие в доме родственницы Веры Ник никогда не согласился.


4. Жизнь женатая


Но вернёмся в уже далёкий 1990 год. В конце августа Ник и Вера возвращаются в Москву в свою общежитейскую комнату и начинают женатую жизнь. Медовый месяц они провели в Грязях, и уже на этом святом, можно сказать, месяце Ник дал маху. Ну, конечно же, это не Ник "дал" какому-то "маху", а Маня "дала" Нику. Но, Ник-то, негодяй, ведь "взял"! Нет, чтобы ответить ледяным холодом на влюблённый взгляд Мани и вместо вина предложить успокоительные таблетки. И вышел грех, один из главных сексуальных грехов - супружеская измена, адюльтер по заграничному. А ведь предупреждала Библия в десяти заповедях - "не прелюбодействуй"! В Евангелии имеются некоторые послабления за прелюбодеяния, например, отсутствие "побивания камнями" за блуд, прощение Христом блудницы, да и вообще, дружба с бывшей блудницей Марией из Магдалы. Но Иисус предупреждал, что "всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с нею в сердце своём". Боже, праведный, сколько же тысяч таких "прелюбодействий в сердце своём" висит на мне, старом грешнике!

Кстати, там же, в Евангелии от Матфея в главе 5, стихе 30 говорится: "И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её...". Неужели это осуждение онанизма? А я и не подозревал об это! Надо бы поговорить с каким-нибудь учёным-богословом!

При этом на бедном Нике висел ещё один сексуальный грех, ещё с Тбилиси, со злосчастного Авлабара. Ты не забыл, читатель, про ласкового синеглазого замминистра, сделавшего Нику "белый билет"? Чем же Ник "расплачивался" за этот билетик? А грехом - грехом содомическим, страшным. За этот грех Господь уничтожил Содом и Гоморру, а при советской власти сажали в тюрьму. Поймали бы наших любовников на этом грехе, и сидеть бы им по 121 статье "за мужеложство". Суровая была статья, многих моих знакомых и даже где-то родственников (например, первого мужа моей второй жены), посадили по ней. А представьте себе, сколько бы село по ней, если, не дай Бог, эта статья осталась бы в силе и сегодня? Мне даже страшно подумать об этом - не осталось бы, пожалуй, ни одного способного к сексу человека. Ибо когда-нибудь или он "любил" себе подобного, или ему подобный - его. И не думайте, что только люди искусства пострадали бы. Даже священнослужители грешили этим, хотя для них это был грех десятикратный. В конце 60-х годов был нашумевший процесс в Курске над священниками-гомосексуалистами, причём высокого ранга. Священниками высокого ранга, не подумайте, что высокого ранга гомосексуалистами. И загремели они, лишенные своего сана, в тюрьму!

Итак, возвращаясь к моему младшему другу Нику, констатируем, что он даже дважды сексуальный грешник. Не считая таких несексуальных грехов, как спекуляция (хотя и по принуждению), уклонение от воинской службы (хотя и в безбожном Советском Союзе), фальсификация пятого пункта в паспорте (хотя его уже отменили). И в жёны этот грешник взял уже грешную тогда Веру, которая, во-первых, прелюбодействовала (имела секс без церковного брака), со своим одноклассником, во-вторых, делала это в несовершеннолетнем возрасте, а в-третьих, совершила страшный грех - лишила жизни своего ребёнка, правда, ещё не родившегося. Сделала аборт, то бишь.

И вот эти два сексуальных грешника объединились в своём греховном браке, так как они не венчались в храме. Да и не могли венчаться, так как невеста, то есть Вера и вообще была некрещёной. Отец-мент, видите ли, был против. А что, отец-еврей нашего Ника очень был "за", что ли? Взяли и тихо окрестили ребенка с моей помощью, вот и получился отличный "шабес гой". А каждый секс без венчания - это новый грех, грех сексуальный. И так тысячи и тысячи грехов, потому что южный человек Ник был очень сексуален, о чём ты, читатель, уже знаешь из его рассказа о "празднике потерянной невинности". Вот и началась у наших молодожёнов жизнь с этим грешным сексом.

Но это одна сторона жизни, так сказать, идеологическая. А реальная жизнь была такова, что утром супруги Якоби шли на занятия, а после занятий Вера спешила домой, чтобы сготовить ужин (обедали супруги в институтской столовой), прибрать комнату, и похлопотать по хозяйству - постирать, погладить, заштопать. Ник же три вечера в неделю ходил в спортзал, а два - оставался в научно-исследовательской лаборатории института или шёл в библиотеку. Я, буквально, заразил Ника одной очень интересной научной идеей, которой он и занимался долго, и некоторое время вполне успешно.

Есть такие сплавы - с эффектом памяти формы. Сейчас где только их не используют - и в технике, и в медицине, и для научных исследований. Эффект этот заключается в том, что сплав с таким эффектом можно "научить", придать ему в нагретом виде любую форму, а затем охладить. В охлаждённом виде эту форму изменяют до неузнаваемости, а затем нагревают снова. Сплав, преодолевая даже большие усилия сопротивления, принимает снова прежнюю форму.

Я показывал студентам следующий опыт. Приносил с собой кусок проволоки и давал студентам помять её. Чего только они с ней ни выделывали - и скатывали шариком и наматывали на ладонь, и делали из неё различные фигуры. Затем я отбирал у них изуродованную проволоку и нагревал её над зажигалкой. Проволока, как живая, скатывалась в витую пружину или выпрямлялась в идеальную прямую линию. Это напоминало фокус, но это было проявлением памяти формы. Таким эффектом, например, обладает сплав "нитинол" - половина - титана, половина - никеля.

Но эффект памяти формы уже хорошо изучен и широко используется в технике. Гораздо менее изучен и используется в технике явление псевдоупругости, также свойственное сплавам с "памятью формы". Как вы думаете, на сколько процентов можно удлинить упругий металл, самый-самый прочный, до его разрыва? Оказывается, на процент - другой, не больше. То есть вытянуть стальную струну в метр длиной можно безопасно разве только на сантиметр, не более.

Есть такой вид спорта - метание молота. Там тяжёлое ядро привязано к рукоятке тонким тросиком и вытягивается этот тросик при раскрутке молота, теоретически, не более, чем на сантиметр, а реально гораздо меньше. Между тем, если бы этот тросик мог вытягиваться при раскрутке на дециметр, то есть на десять процентов, то настолько же можно было бы повысить мировой рекорд. На двадцать процентов - и рекорд на столько же. Это же сенсация! Но, увы, пока таких металлов нет. Резина так вытягиваться может, но ведь прочность резины в сотни и тысячи раз меньше, чем у стали.

Не буду перечислять, какие фантастические перспективы в технике сулит получение таких металлов. Это и суперпружины, накапливающие в десятки раз больше энергии, чем сейчас; это и податливые детали, не ломающиеся при больших деформациях, словом - резина, но в тысячи раз прочнее!

Приведу только один пример. Есть такие перспективные механические передачи - волновые. Сотни применений имеют эти передачи, но главное из них, пожалуй, это механизмы вентилей газо-, нефте-, водопроводов, трубопроводов для ядовитых и радиоактивных веществ. С такими передачами связан интересный эпизод моей научной деятельности, происшедшей в Грузии, куда я, по непростительной ошибке, уехал после защиты кандидатской диссертации. Институт, куда я поступил работать, как раз и занимался волновыми передачами. Не имея о них никакого понятия, между прочим. Просто институт заявил это "модное" направление в Академию Наук Грузии и получил бюджетное финансирование. Изготовили опытный образец, но он тут же сломался - не выдерживало, так называемое, "гибкое" колесо. Попробуйте гнуть гвоздь туда-сюда - он через несколько перегибов сломается. А если этот гвоздь был бы резиновым, то гнули бы мы его сто лет и не сломали бы. Точно так же повёл бы себя и гвоздь из псевдоупругого материала. Да что гвоздь - "гибкое" колесо волновых передач стало бы вечным, это принесло бы миллиардные прибыли.

Я изготовлял такое гибкое колесо из нитинола и пробовал гнуть его. Но при обычных комнатных температурах явление псевдоупругости отсутствует - у нитинола оно проявляется при температурах выше, чем в любой сауне. Кстати, для сведения, максимальная температура, достигнутая в сауне с людьми - немецкими учёными, составила 210 градусов. Вот в такой сауне работало бы моё "гибкое" колесо, но даже не в Грузии с её сорокоградусной жарой.

Я мечтал создать сплав псевдоупругий при комнатной температуре, но я - не металловед, а механик. Не переучиваться же было, в науке и у механиков много интересных дел. А Ник пошёл учиться именно на металловеда специальных сплавов, к которым относится и нитинол. Не без моей, конечно, агитации. Очень уж мечталось мне воочию увидеть гибкое как резина, но прочное, как сталь колесо волновой передачи.

И вот, в конце второго курса Ник занялся студенческой научной работой под руководством не профессора, правда, но молодого и талантливого кандидата наук. А параллельно я "определил" его на вечерние курсы патентоведов к моим друзьям, с которыми мы занимались экспертизой при тогдашнем Государственном Комитете по делам изобретений и открытий.

Без патентоведения, защищающего интеллектуальную собственность, вся твоя работа, занявшая много лет, может легко стать собственностью совершенно других людей. Причём тоже с помощью патентоведения, так называемым "обходом патента". Да и вообще, умелому патентоведу легко можно, как сейчас говорят "срубить большие бабки", или "капусту", не знаю, что точнее. Мне одинаково тошнотворны все эти сленги, начиная с "олбанского" (интернетного), и кончая музыкальным. От этих сленгов у меня начинается, простите, "обратная перистальтика", ни к чему хорошему, как известно, не приводящая. Но я вынужден иногда употреблять их для большей доходчивости, уж простите меня.

Я сам прилично зарабатывал на таких аферах лет двадцать назад. Например, разработала какая-нибудь российская фирма способ нанесения покрытий на стёкла автомобиля и уже собирается "рубить бабки" на этом. А такой способ уже, оказывается, есть, запатентованный в России, например, австралийской фирмой. Дело пахнет судом и крупным штрафом. Что ж, зовут, допустим, меня и спрашивают, за сколько я "обойду" этот патент. Я изучаю патент и разработанный фирмой способ, рассчитываю величину потерь фирмы от суда и штрафа, и запрашиваю сумму раз в десять меньшую. А это тысячи и тысячи "баксов", "гринов", "зелени" и прочих тошнотворных выражений! Бьём по рукам, а затем я составляю от имени фирмы заявку на патент, где две какие-нибудь операции меняю местами. Например, стекло сперва травят, а затем пескоструят, а в чужом патенте сперва пескоструят, а затем травят. Ускоренно посылаем российский патент, заплатив за все экспертизы заранее, и плевать хотим мы на этот чужой патент. Иногда обиженные хозяева "чужих" патентов подают в арбитражный суд, а наши тогда приглашают экспертом меня - доктор наук, профессор, человек, хорошо известный хозяевам "чужого" патента. Они-то ведать не ведают, что новую заявку составлял и их патент "обходил" именно я. Ну, и выигрываем процесс, а эксперту за труд - опять "отстёгивают" - (тьфу, тьфу, тьфу на эти мерзкие словечки!).

Есть сотни способов "обойти" патент, умному патентоведу всё это под силу. Только, рассказывают, один патент так никому и не удалось обойти. Это патент Зингера на иглу для швейной машинки - она отличается от обычной тем, что "отверстие для нитки расположено ближе к острому концу иглы, чем к тупому". Гениально! Ну не делать же только для обхода патента отверстие ближе к тупому концу! Такая игла на машинку не пойдёт, да и есть она уже для ручного шитья! Но таких гениальных патентов мало, поэтому умный патентовед будет всегда при деньгах. Их час работы стоит никак не меньше полтысячи евро, если не больше.

Вот я и хотел, чтобы Ник и при деньгах был, и свои разработки смог защитить. Ведь он - мой друг, хотя и младший, а для меня друзья - дороже всего! У меня даже книга такая есть: "Друзья-дороже", где я опровергаю тезис Аристотеля: "Мне друг Платон, а истина - дороже!". Кто видел когда-нибудь эту пресловутую истину? А друзья - вот они! Не всегда верные, но вот они - рядом!

И Ник, как умный человек, хорошо изучил патентоведение, даже за счёт тренировок по бодибилдингу. Спасибо его отчиму Месропу, что внушил Нику ненависть к зависимой жизни, да и от армии спас, хоть и непрямым участием. Гадкий Месроп мог бы обосновано сказать как Мефистофель: "Я частичка той силы, что создана творить зло, а постоянно делает добро" (если я правильно пересказал эти "чёртовы" слова с подстрочника Фауста!).

Так или иначе, Ник, пока ещё получая только стипендию и ничего не имея от науки, которой посвящал весь свой азарт, всю любовь и всё свободное время, мог иметь какие-то деньги от патентной работы. Да и Вере папаня - ментовский генерал, тоже кое-что "отстёгивал", дочь всё-таки, хоть и еврейская жена! Так что жить было можно. Мне, например, приходилось труднее. Тоже женившись (какого чёрта?) на своей однокурснице ещё студентом, я, кроме стипендии, правда, повышенной - как отличник, ничего не имел. Ну, ещё жена, когда получала стипендию, а когда нет. Да и ребёнок тут же родился. Было от чего потерять голову, но она ещё при мне, вроде бы. Так что, Ник-патентовед со своей Верой - генеральской дочерью, да ещё без детей - олигархи, по сравнению со мной!

Вот так всё шло до 1985 года, когда Ник и Вера закончили институт. Ник - с отличием, а Вера - неплохо. Ник уже имел несколько научных статей со своим руководителем, и это, а также "красный диплом" и научные труды, давали ему право тут же поступать в аспирантуру в тот же МИСИС. Ник почти получил заветный псевдоупругий сплав, работающий, правда, пока при температуре кипящей воды, но это уже обычная, а не "сверх" сауна. До великого изобретения было "рукой подать" (и, как говорят, "ногой поддать"). Вот он и поступил в аспирантуру, а Вера в научно-исследовательскую лабораторию при своей же кафедре, в тот же МИСИС. Это дало повод проректору по науке, моему давнему знакомому, снова пойти к ректору и упросить его оставить в пользовании молодой семьи комнату в общежитии, которую они занимали студентами.

Теперь молодым стало ещё легче - Вера получала зарплату и "пособие" от отца, Ник - аспирантскую стипендию, полставки научного сотрудника и раз в пять больше по патентоведческой линии, нелегально, правда. Да и "патенты" свои он оформлял настолько грамотно, что не подкопаешься, не "обойдёшь"!

Почему же слово "патенты" я поставил в кавычки? Об этом надо бы рассказать, иначе людей, помнящих о "патентах" в советские времена становится всё меньше, а забывать такой юмористический парадокс, как советский "патент" или "авторское свидетельство", просто грешно.

Что же такое патент? Это документ, защищающий права патентовладельца на интеллектуальную собственность, заключающуюся, например, в изобретении. Патентовладелец (заметьте, не автор!) может производить и продавать свой продукт, передавать другому лицу, физическому или юридическому, запретить производить и продавать продукт, защищённый патентом другим лицам и многое другое. Но при Советах производить и продавать изделия (если только это не примусные иглы или мышеловки) могло только государство. Как мог частник, если он не желает стать врагом народа, запретить государству, производить то, что оно захочет, или продавать свой секрет за рубеж? Поэтому патенты, за редчайшим исключением (вспомните те же примусные иглы!) стали бессмысленными. Если изобретатель хотел зарегистрировать своё изобретение, то он добровольно-принудительно "дарил" его государству и получал так называемое авторское свидетельство. Мне эти свидетельства хорошо знакомы, у меня их свыше трёхсот, они красивые, я обклеивал ими как обоями стены своей квартиры. Если изобретение продавалось от имени предприятия, то есть изобретатель дарил его дважды - государству и государственному предприятию, то при получении авторского свидетельства автору платили от тридцати до пятидесяти рублей. Если изобретение внедрялось, что было почти невозможно, если в авторах не было крупного чиновника в ранге не менее директора завода, то изобретателям выплачивалось вознаграждение. Основная же глупость авторских свидетельств была в том, что изобретателям было выгодно придумывать всякую туфту, чтобы получить от жадного государства хоть тридцать рублей (иудины тридцать серебренников за измену идеям интеллектуальной собственности!).

А государству не хотелось платить эти деньги и оно "выплёвавало", не желая жевать и глотать "дрянные" изобретения, и требовало отзывов об их полезности. Предприятия же, боясь, что их заставят "внедрять" эти изобретения, давали отрицательные отзывы, если конечно, не получали "отката" (простите за жаргон!). Вот одна из причин упадка социалистической промышленности за последние годы. При Сталине внедрять не боялись, боялись не внедрить или обидеть изобретателя, который "дарил" своё изобретение государству "рабочих и крестьян". Можно было запросто прослыть врагом народа, и это было бы правдой.

Поэтому-то я и поставил слово "патенты" в кавычки, потому, что это были авторские свидетельства. Польза изобретателю была ничтожная, разве только они считались научными трудами, и учитывались при защите диссертаций. Но зловещий смысл этих "свидетельств" был в том, что предприятия во всех других государствах лишались возможности производить и продавать в СССР продукцию, зарегистрированную в авторских свидетельствах, более того, никто не мог получить патента на такое изобретение - авторские свидетельства, как и патенты "порочили" мировую новизну предложений. Это было дополнительным ударом по отечественной промышленности.

Нику эти изобретения были нужны для того, чтобы никто другой - ни в СССР, ни за рубежом не смог получить охранных документов на аналогичные изобретения. Но здесь была другая опасность, и я предупреждал об этом Ника. Если получить авторское свидетельство и солидно не патентовать его в других странах, то никто не мог запретить производство продукта в этих странах. А патентование за рубежом - очень дорогая процедура и Советы очень неохотно шли на это. Правильнее было бы скрыть изобретения или "ноу-хау", и производить продукцию у нас, не раскрывая секрета за рубеж. Но Нику нужно было признание его заслуг и его имени в мировой науке. Финансовую же пользу для себя он получал как раз в том, чего не хотел бы получить сам - в "обходе" патентов или других охранных документов. По большому счёту, Ник был прав - никто ведь не мог бы и представить, что Советы, СССР так быстро перестанут существовать, и Россия признает общемировые патентные законы. Он думал, что СССР - вечен, и поступал, так как считал нужным.

Но, так или иначе, Ник за время обучения в аспирантуре получил заветный сплав со свойством псевдоупругости при комнатных температурах. Это достигалось, в основном, хитрой термообработкой сплавов типа нитинола. Эту хитрость Ник "запатентовал" в изобретении, названном: "Способ получения псевдоупругих металлических материалов".

Опять же, я был против получения авторского свидетельства на "способ". Его очень легко обойти, и Ник сам прекрасно знал это. Но в условиях СССР, советское изобретение и обходить не надо было - его можно открыто и законно производить в любой другой стране, в которой на это не было патента. Но в восьмидесятые годы СССР считался незыблемым, и Ник получал, как оказалось, "опасные" авторские свидетельства, раскрывая секрет изобретения всему миру.

В 1988 году Ник прекрасно защитил кандидатскую диссертацию и поступил на преподавательскую работу на свою же кафедру. Тогда доценты зарплаты получали как министры, и работа в вузах была очень престижной. Научную же работу Ник, в основном, перенёс в организующиеся тогда кооперативы НТО - научно-технических обществ. Там царили малоконтролируемые финансовые отношения, и можно было очень прилично заработать. Занимался кооператив, в котором работал Ник, тем, что изготовлял заготовки для гибких колёс волновых передач из разработанного Ником материала. Заготовки под видом металлолома шли за границу, в основном, США и Японию. А там уж прекрасно знали, что это за материал, и сами нарезали из него чудо-колёса. Оплата за эти заготовки, очень и очень немалая, приходила тоже хитрым "нерусским" способом, рассказывать о котором уже неактуально. Авторское свидетельство Ника ещё не было опубликовано, на это уходит несколько лет, и изготовить этот материал никто, кроме Ника не мог.

Разбогатевший Ник купил домик в подмосковном Расторгуево, что сразу за кольцевой. Тогда его ещё можно было купить дёшево, более, чем в десять раз дешевле, чем сейчас. Дом был утеплённый, с газовым отоплением, и в нём можно было жить и зимой. Располагался этот дом на улице Гоголя и был самым крайним, дальше были лишь озёра. До электрички путь занимал около двадцати минут быстрым шагом, ещё полчаса езды и ты - в центре Москвы.

Семья сперва освоила свой дачный дом летом, а потом приезжала и зимой, не забывая и комнаты в общежитии. Затем, когда денег стало ещё больше, Ник сделал основательный ремонт дома и выстроил баню. Тогда уже семья оставила общежитие и полностью переехала в Расторгуево. Вскоре Ник купил Вере автомобиль "Вольво", с его точки зрения самый безопасный. Сам же Ник панически боялся и автомобилей и самолётов - он-то знал многое про эти машины и садился в них только в самых крайних случаях. Но Вера полюбила свой автомобиль так же, если не сильнее, чем мужа, и не слезала с него. С автомобиля разумеется, хотя и с мужа тоже. Она уволилась с работы, начала разъезжать по баням, косметическим кабинетам, спортзалам. А Ник перешёл доцентом на полставки и в 1990 году поступил в докторантуру. Степень кандидата наук казалась, уже не удовлетворяла его, тем более, докторскую он мог легко сделать по своей перспективной теме.

Лето супруги проводили обычно вместе на даче. Так как у Веры отпуск был перманентным, то она "гуляла" весь год - ездила ещё в редкие тогда заграничные туры, а также по родной стране. И, конечно, в Грязи к - к родным. Привязана была Вера и к тёте Дуне, и к кузине Мане, ну а ближе всего - к племяннице Саше. Как родную дочку любила она её, да и Саша отвечала взаимностью. Несмотря на разницу в годах, секретов между собой у них почти не было - они всё время ходили парой и шушукались друг с другом.

Ник не возражал против поездок Веры. У него уже набирался небольшой коллективчик дам, к которым он был неравнодушен, и которые платили ему тем же. "Платили" - в переносном, конечно, смысле - всё было по любви и согласию. В Расторгуево Ник быстро сошёлся с симпатичной, но курящей, продавщицей Валькой, частенько посещавшей его дом в отсутствие Веры. На кафедре же Ник заслужил доверие, а впоследствии и любовь, своей ровесницы, заведующей лабораторией. Женщина она была основательная, но незамужняя, встречи с женатыми мужчинами критиковала, но себе это позволяла. В частности, с симпатичным Ником, с которым встречалась, как в Расторгуево, так и у неё дома, когда дочка ночевала у бабушки. Но это всё - во время поездок Веры, когда же она была в Москве, то Ник был недоступен для других женщин.

Вот так весело и продуктивно жили супруги, и казалось, что всё будет так вечно, до старости, одним словом. Но человек предполагает, а Господь располагает! И расположил Господь в августе 1991 года пятна на нашем Светиле так, что их стало невероятно много. Правда, это не было неожиданностью для специалистов. Английский астроном Д. Уайт-хауз, ещё в конце 80-х годов знал об этом, и предупредил людей в своих публикациях. Потому, что с этими солнечными пятнами связаны многие земные события: урожаи, ураганы, эпидемии, рождения гениев, и даже, революции, будь они неладны! Одним словом, так просто не проходили для людей эти солнечные пятна, вызывающие так называемые "солнечные бури". Из пятен, которыми являлись огромные магнитные полюса, вырывались заряженные частицы, быстро достигали Земли и начинали вращаться вокруг неё, удерживаемые её магнитным полем. Конец бы нам всем пришёл, если бы ни магнитное поля Земли, кстати, не такое уж сильное. А с магнитным полем конец не приходит, а начинают "чесаться" у людей руки и другие части тела. Одни поэтому начинают урожаи собирать, другие гениев делать, а третьи, неспособные ни на что созидательное - творить революции. Всё это наиболее подробно подметил и описал наш русский учёный А.Л. Чижевский в первой половине прошлого века.

Мы с Верой, зная о теории Чижевского и расчётах Уайтхауза, ждали в августе чего-нибудь экстраординарного. Но месяц проходил, а всё было тихо и буднично. Даже президент Горбачёв, изнывая от скуки, отправился отдыхать в Крым в Форос, не чуя беды от солнечных пятен. А беда была уже на пороге!

Утром 19 августа 1991 года нас изумили непривычные радио и телепередачи. По телеку с утра заладили транслировать балет "Лебединое озеро", изредка прерывая его правительственными сообщениями. По радио обходились даже без "Лебединого озера", одними сообщениями. Сообщения были однотипны и не очень понятны. Дикторы говорили одно и то же, причём необычайно нудным тоном. Что, дескать, Горбачёв, по состоянию здоровья не справляется с обязанностями Президента СССР, в стране вводится чрезвычайное положение, и, что власть переходит в руки Государственного комитета по чрезвычайному положению - ГКЧП. Сколько лет прошло, а до сих пор вспоминаю эту аббревиатуру с содроганием и обратной, простите, перистальтикой! В состав ГКЧП вошли, если вспомню: Председатель КГБ - Крючков, министр обороны - Язов, министр внутренних дел - Пуго, министр финансов - Павлов, некий Тизяков, некий - Стародубцев (до этого председатель колхоза, кажется), некий Бакланов (не писатель), и некий Янаев, который стал главарём хунты. Может я и забыл кого-то, тогда считайте, что ему повезло! Хотя нет - восемь гавриков, вот все они, родимые!

Все тотчас же включили приёмники и стали искать бывшую "клевету", а сейчас единственный источник правдивой информации - Би-Би-Си, голос Америки, Свободу, и другие аналогичные станции. Кроме того, объединились уже существовавшие тогда мелкие московские радиостанции и стали вещать вместе и согласованно. Вот тогда и прозвучали слова "путч" и "хунта".

- Надо же! - подумал Ник, - а мы всё думали, что путчи и хунты могут быть где угодно, но не у нас! А хунта - вот она!

По телевизору начали показывать длинный стол за которым, как на скамье подсудимых, сидела хунта.

- Вот упыри! - вырвалось у Веры, - у мертвецов лица краше!

"Упыри", видимо, ночью перепились с радости, что власть захватили, а с утра их мучил колотун, по-научному "тремор". Оператор телевидения заметил, что у "упырей" трясутся руки, и особенно это было заметно у Янаева - главаря хунты. Трясущиеся руки пошли крупным планом, и вся страна поняла - раз руки трясутся - значит, обделываются от страха, значит, проиграли.

- Вера! - обрадовано вскричал Ник, - они проиграли, посмотри, как трясутся у них руки, они обречены!

Здесь уместно заметить, что Верин папа - генерал-майор Ламонов примерно за год до описываемых событий перешёл работать в аппарат генерал-полковника Бориса Карловича Пуго - министра внутренних дел страны. Папаня стал ещё более важным и ещё более раздражительным. Буквально за несколько дней до путча, он дома застал Веру, которая планово пришла навестить "предков", и злорадно проронил фразу:

- Скоро мы ваших жидов и демократов к ногтю прижмём! Готовься носить передачи!

Вот, оно как бывает, когда из Грязей - да прямо в "князи"!

Вера не придала значения словам старого "желчегона" и забыла их. А теперь с ужасом поняла, что если Пуго - там, то и её папенька - там же, только не в самых главных.

Собрали домашний совет и пригласили меня. Я уже был в курсе всех дел, и мне стало страшно. Я вспомнил 1956 год, когда по приказу Хрущёва в Тбилиси расстреляли мирную демонстрацию студентов и школьников, выступивших против критики "культа личности". Стреляли по толпе из пулемётов из Дома Связи, танки давили людей и сбрасывали их с высокого моста в Куру. Погибло тогда около 800 молодых людей.

Я едва спасся тогда, укрывшись от пуль за каменным памятником писателю Эгнате Ниношвили, но всё-таки пулю в ногу получил. Я на всю жизнь зарёкся демонстрировать несогласие перед этими зверями. Об этом я и говорил Нику и Вере, захотевшим вечером пойти к Белому Дому, где уже собирались тысячные толпы противников ГКЧП, строили баррикады из чего попало, собирали оружие. Из Парижа приехал Ростропович - защищать Белый Дом, отстаивать демократию. Не с виолончелью, а с оружием в руках!

Несмотря на мои предупреждения Ник и Вера оделись потеплее, взяли зонты и пошли к Белому Дому. Шёл непрерывный холодный слякотный дождик - природа реагировала на опасный поворот дел! Устроились в ближайшем подъезде и стали ждать, когда "гады", то есть ГКЧПисты пойдут брать силой оплот демократии. У Белого Дома уже стояли четыре танка - "наших", которые привёл туда своей властью тогда полковник, и будущий генерал и губернатор Лебедь. Народ так рьяно взялся за отпор "гадам" из ГКЧП, что они затихли и заняли выжидательную позицию. На один из "наших" танков взобрался президент России - Ельцин и произнёс пламенную речь. Может, и не такую длинную и малопонятную, как Ленин с броневика, но более эффективную и полезную. Народ, который повёл себя довольно активно, резко выступил против ГКЧП. Баррикады вокруг Белого Дома росли, пополняясь перевёрнутыми автомобилями и даже троллейбусами.

Всю ночь шёл дождь, и продрогшие Вера с Ником частенько прикладывались к фляжке с вокой, которую взяли с собой "для сугреву", а также к куску сала для закуски. Хлеба не было - решили привыкать к бесхлебью, если вдруг власть возьмут путчисты-коммунисты. Периодически один из танков запускал свой двигатель (тоже, видать, для сугреву!), причём так громко, что наши молодые чуть не стали заиками. Что ж, оказывается, у танков глушителей нет - на фига они ему. А без них ещё и врага можно звуком попугать!

Дождавшись утра, молодые поехали домой отсыпаться. Странный это был путч ГКЧП. Транспорт ходил нормально, магазины работали, телефоны тоже, причём, даже у "осаждённого" Белого Дома. Мне, например, позвонил оттуда мой приятель, депутат Володя Новиков и призвал прийти на защиту демократии. Я же ответил, что уже получил пулю в ногу при защите Дома Связи в Тбилиси в 1956 году, и с меня этого хватит.

Вообще, создалось впечатление, что ГКЧП объявил по радио и телевидению о своей решимости спасать народ от Горбачёва, и на этом свою деятельность прекратил. Судя по тому, в каком виде их потом отлавливали, чтобы отвести в тюрьму - одного взяли в состоянии "медвежьей болезни" с койки, другого, вусмерть пьяного - из бани и т.д. и т.п. Весь ГКЧП, объявив о взятии власти в свои руки, побежал "лечиться от бодуна".

Но жертвы всё-таки были - трое молодых людей, которые пытались остановить танки на подступах к "Белому Дому. По злой иронии судьбы, это были "наши" танки, которые шли на защиту Белого Дома, правда, неизвестно от кого. Наконец, привезли из Фороса присмиревшего от страха Горбачёва. Репортаж о его приезде показывали по телеку. Журналист с микрофоном, встретивший президента, задал ему символический вопрос:

- Ну, как вы чувствуете себя на Советской земле?

На что Горбачёв, обернувшись к своей охране, деловито спросил:

- А что, Украина, Крым - это уже не Советская земля?

Всех главных путчистов, как я уже говорил, взяли - в бане "в стельку", в койке с подмоченной простынёй, и так далее. Однако Бориса Карловича Пуго взяли... уже мёртвым. Не догадаетесь, кто брал его! Экономист Явлинский - главный радикальный демократ-яблочник. С оружием в руках пошёл "со товарищи" брать... министра внутренних дел СССР! А тот уже лежал на кушетке с тремя пулями в голове. Его жена, тоже застреленная, находилась возле кушетки на полу. А орудие убийства - пистолет, аккуратно лежал на тумбочке. И до сих пор следственные органы в этом не разобрались! Обалдеть можно!

Но давайте подойдём поближе к нашим "героям". Генерал-майор Ламонов, служивший в ближайшем окружении генерал-полковника Пуго, безусловно, поддержал своего начальника и ГКЧП. Уж очень ему, красавцу-коммунисту хотелось расправиться с "жидами" и демократами, наверное, типа Явлинского. Который пришёл брать в тюрьму его начальника Пуго, а тот, к этому времени, как писали газеты, застрелился. Это он-то стрелял тремя пулями себе в голову и после этого положил аккуратно пистолет на тумбочку, чтобы не свалился, а перед этим ещё застрелил свою жену! Да, умеет Господь хитро закрутить ситуацию, особенно с грешниками! Получилось "и грех, и смех, и трагедия!".

Ну, а Верин папаня, узнав о смерти любимого начальника, которого вместе с женой, конечно же, застрелили, в ужасе ехал домой через Арбат. И на одном из домов прямо на Садовом кольце увидел страшную для него надпись крупными печатными буквами (я и сам потом видел эту надпись!): "Забил заряд я в тушку Пуго!". Если помните, у Лермонтова было чуть иначе: "Забил заряд я в пушку туго!".

Нам, простым русским людям, это было тогда смешно, хотя и жутковато. А "младшему другу" Пуго, хорошо знавшему его семью, служившему тому же, пусть и неправедному делу! Иван Ламонов поняв, что такая же судьба ждёт и его, решил не дожидаться, пока некто ни всадит в него три пули, застрелит жену, и положит пистолет на тумбочку.

Вбежав домой в совершенной прострации, он закричал жене:

- Поля, Поля - Бориса Карловича и его жену застрелили! И надо же - сволочи - написали на стене: "Забил заряд я в тушку Пуго!" Люди ли это, или гады, гады, гады? Так вот, чтобы тебя, Поля, не убивали, я застрелюсь сам! Как честный советский офицер, попавший в окружение! Генерал метался по квартире, наконец, стал перед окном с видом на Чистые Пруды, на лебедей, на их домик, где я когда-то хотел жить, и выстрелил себе в висок.

Тело генерала ещё долго дёргалось - он выстрелил как-то криво, так, что пуля, зайдя в правый висок, вышибла почему-то его левый глаз, и этот глаз, вылезший из орбиты, повис на каких-то связках. А генерал лежал на полу, смотрел на окаменевшую Полю, оставшимся правым глазом и дёргался... Потом затих всё-таки, но смотреть не перестал.

Поля, чисто инстинктивно, закрыла мужу его правый глаз, и не зная что делать с левым, накрыла Ивану лицо полотенцем. Потом села спокойно напротив него на стул и сидела, пока в квартиру не позвонили. Она так же спокойно открыла дверь и сказала пришедшим:

- Он там! - и указала на холл, на полу которого лежал мёртвый генерал.

Истерика была у неё уже позже, когда пришли Ник с Верой.

Даже после похорон мужа Полина никак не успокаивалась. Она вспоминала их жизнь в Грязях, когда они с Иваном пылко любили друг друга. Потом память её перебрасывалась на то, как он лежал на полу в холле и дёргался, пристально гладя на неё одним глазом, в то время, как другой, весь в крови, висел рядом с глазницей. То она недоумевала, почему Иван, особенно в последнее время, возненавидел евреев.

- Ник, ну за что можно так ненавидеть тебя? Ты ведь любишь Веру, не обижаешь её, живёте душа в душу. А другие евреи - что они ему сделали?

Ник вытаскивал из-под ворота свой нательный крест и показывал тёще.

- Вот смотрите тётя Поля, какой же я еврей - я крещёный! Вот Вера, дочь ваша - некрещёная, и дядя Иван сам виноват в этом. Это коммунистов надо ненавидеть за все наши беды, а не евреев. Хотя теперь я начинаю понимать, каких евреев и за что ненавидел дядя Иван! О, он был мудрым человеком, он всё думал правильно, только сказать не мог - время было такое! А ненавидел он евреев: Троцкого-Бронштейна, Зиновьева-Апфельбаума, Каменева-Розенфельда, ворюгу Свердлова и им подобных! Да что они - они мелочь! Маркса - еврея он ненавидел за всю эту кутерьму с социализмом, да и Ленина - тоже еврея по матери, за все эти несчастья с революцией и после неё!

А на удивлённый взгляд тёщи, относящийся к еврейству Ленина, Ник пояснил:

- Мама его была шведской еврейкой по фамилии Бланк, а отец её - дедушка Ленина - вообще был раввином, и звали его Мордухай! И ведь национальность у евреев передаётся по матери, значит Ленин - еврей, внук ребе Мордухая! Вот и клял дядя Иван всех этих гадов, евреев по национальности, а расшифровать, кого он имел в виду, не мог - представить страшно, что с ним было бы.

Полина недоверчиво выслушивала Ника, качала головой и повторяла всё с начала. Заметно было, что "крыша" у Никовой тёщи поехала и неслабо. Вера и Ник остались жить в квартире на Чистых Прудах, и всячески ухаживали за Полиной, пытаясь отвлечь её от страшных воспоминаний.

Ник и Вера постелили себе постель на паласе на полу холла. В спальне, где проводил ночи покойник, да ещё самоубийца, было страшно. А Полина перебралась спать в маленькую комнатку для прислуги, да так и осталась в ней. Туда Вера и приносила ей еду с питьём.

Постепенно с психикой у Полины становилось всё хуже, она почти не могла заснуть по ночам. То она вечерами спрашивала у Веры, где Иван, почему он не приходит с работы. То интересуется, кто такой Ник, и что он у них делает. А потом вдруг вспоминает всё и плачет - наверное, она была плохой женой, раз Иван застрелился. Вера, как могла, успокаивала её, давала снотворное, чтобы мама могла заснуть. Пришлось прибегнуть к самому сильному снотворному тех лет - люминалу, который без рецепта в аптеках не давали. Но врач, который обслуживал генералитет МВД, по старой памяти сам дал Вере пять пачек люминала для Полины, которую хорошо знал. Но и люминал почти не помогал ей. Даже две таблетки разом не вызвали у Полины сна - она мучилась и теряла адекватность на глазах.

А однажды утром Вера, зайдя в маленькую комнату, увидела свою маму лежащей на постели на спине с блаженной улыбкой на лице. На ночном столике лежали распотрошенные все пять пачек люминала, и таблеток внутри не было. Как Вера ни тормошила её, мама не просыпалась. Лоб у Полины был холодным, зеркало, приставленное ко рту, не запотевало. Скорая помощь подтвердила то, в чём Ник с Верой уже не сомневались. Полина пережила мужа всего на месяц с небольшим.

После похорон Полины Ник с Верой сорок дней прожили в Расторгуево, там же и помянули маму и тёщу. А затем, когда это уже было этично, сделали отличный ремонт в квартире, чтобы ничто не напоминало там о прошлом. Портреты Ленина и Дзержинского из кабинета отца были отправлены в утиль, в холле Вера устроила "зимний сад", а попросту - огромный цветник. Спальня была радикально отремонтирована, но кровати пока в ней побоялись ставить. Кабинет генерала Ник отделал на свой вкус и поставил туда большой письменный стол, а также новинку тех лет - компьютер с принтером. Если сравнить квартиру Ника и Веры с современными "навороченными" квартирами с евроремонтом, то, конечно же, их жильё показалось гораздо уютнее и приятнее, чем уже появляющиеся тогда "машины для житья". Особенно мне нравится зимний сад в холле с окном, выходящим на Чистые Пруды. Где виднелся домик для лебедей, в котором в годы, когда я был оторван от Москвы, мне так мечталось жить.

Квартира эта чуть попозже была приватизирована Верой на своё имя. Дом же в Расторгуево принадлежал Нику. Подумав, супруги решили, что так будет лучше. Роскошная квартира в центре Москвы была намного дороже домика в Расторгуево. Ник же, по советской привычке боялся, что его деятельность в кооперативах, а потом и в "малых предприятиях", может вызвать подозрение у налоговых органов. Поэтому, чтобы в случае чего не рисковать квартирой, а также личными деньгами, которых на счетах в банках накопилось уже сотни две тысячи долларов, всё было "записано" за Верой. Включая шикарный на то время автомобиль "Вольво". За Ником числился только дом в Расторгуево, красная цена которому тогда была тысяч двадцать долларов вместе с баней.

Итак, Новый 1992 год Ник и Вера встретили на даче, где сама природа способствовала умиротворению, а день спустя переехали уже основательно жить на Чистые Пруды. Поставили-таки одну широченную кровать в спальне, а в маленькой комнате - диван-кровать для гостей.

Наконец они почувствовали себя настоящими хозяевами своей жизни. Ушло много забот и неприятностей, стали ненужными каждодневные поездки Ника на работу в электричках из Подмосковья, пусть даже из самого ближнего. Вера, конечно, глубоко пережила трагические смерти отца и матери, но с ними ушла и тяжесть отношений. И если Ник был полностью занят работой, как творческой, так и денежной, то Вера просто не знала, куда себя девать.

Она ездила на своём "Вольво" по баням, которые очень любила, косметическим кабинетам, спортзалам, где вовсю предавалась, модной тогда аэробике, а также по престижным магазинам, выставкам и тому подобным заведениям. То есть всем своим поведением готовила себя, что правду скрывать, к грехопадению.

Есть такая русская присказка - от жиру беситься. Наша Вера, хотя и никогда полной не была, а скорее, стройной и без капельки жира, но от него и начала беситься. Целые дни без дела, денег - тьма, амбиции - генеральские. Дорогая косметика, аэробика, спортзалы, психологи. И вот с одним, вернее, с одной из них, с бездельницей Верой случился грешок - нечистый попутал. Даже не грешок, а грех из разряда содомических, вроде как с Ником, при получении "белого билета". Но там-то хоть была необходимость - три года в армии терять, всё, что знал - забыть, да и вернёшься ли вообще - как знать! Кому туда охота? Кроме истинных патриотов, беглецов от алиментов, и типов, пока не нашедших себя ни в каком деле. А у нашей Веры никакой необходимости не было - муж, причём сексуально весьма активный, даже, пожалуй, больше, чем нужно, дома имелся. Работа не горела, хозяйство - минимальное. Обедали, частенько в ресторанах, вся домашняя техника имелась.

Вот тут-то нечистый (которого у нас на Руси иногда называют "Анчуткой"), усмотрел в Вере свой "кадр" и послал её в один из самых престижных психологических салонов на Арбате. Точнее даже, прямо к его хозяйке - мадам Виктории Давыдовне Аксельрод.


5. Вика


И вот жарким весенним днём, приспичило нашей Вере посетить психологический салон, что был на Арбате. От вящего безделья Вера почувствовала себя морально скованной, и подруги посоветовали ей пройти психологическую разгрузку в модном тогда салоне. Вера загорелась этой идеей и вскоре она уже сидела в кабинете г-жи Аксельрод Виктории Давыдовны.

За столом сидели визави две прекрасные, но противоположной красоты женщины. На гостевом стуле - стройная фигуристая, беленькая, со вздёрнутым носиком и зеленоватыми широко расставленными глазками женщина-птичка, сама искренность и правда, человек не могущий ни обмануть, ни соврать. На хозяйском же кресле восседала королева тьмы в тёмном одеянии, с чёрными волнистыми волосами до плеч и настолько тёмными еврейскими глазами, что казалось, зрачков нет вообще - они по цвету сливались с радужкой. Взгляд Виктории Давыдовны был проникающий, тяжёлый и искушающий; думаю, что такой мог быть у незабвенной Лукреции Борджиа, какой я её себе представляю. Мадам Аксельрод сексуально курила сигарету на длинном мундштуке, медленно выпуская дым вверх.

- Якоби? - с интересом переспросила она фамилию Веры, - это вы из каких Якоби происходите-то?

- Это фамилия моего мужа, - простодушно ответила Вера, - сама-то я русская...

- А муж ваш, что - нерусский? - пытливо переспросила Виктория, - может быть он даже еврей?

- Нет, нет, что вы, он тоже русский, так и в паспорте записано! - защебетала Вера, густо краснея при этом - она не умела врать.

- Да и у меня там записано, что я - русская, - выпуская дым к потолку, садистически проговорила Виктория, а вы - верите? А что, евреем быть так уж плохо? - неожиданно спросила она.

- Да нет, отчего же, совсем неплохо, окончательно смутившись, лепетала Вера, - многие великие люди были евреями, Маркс, например, - сморозила Вера и покраснела до корней волос.

- Надо же - Эйнштейна и Эйзенштейна забыла, а Маркса вспомнила, - с дьявольской улыбкой проговорила мадам Вика, переходя на "ты", - может, и Ленина тоже нам припишешь?

Вера, ободрённая переходом на "ты", пошла в наступление.

- Да, ведь у него мама была шведской еврейкой по фамилии Бланк. А папа её - дедушка Ленина, вообще был раввином по имени Мордухай. И национальность у евреев по материнской линии передаётся, - значит, Ленин - тоже еврей! - ответила Вера.

- Так и Гитлера скоро нам передашь... - ядовито заметила Вика, но Вера не дала ей продолжить.

- Да, да и у Шикльгруберов было родство с австрийскими евреями, ну и что? Русских, что ли мало негодяев? - продолжила наступление Вера.

- А ты назови хотя бы пяток! - ехидно попросила Вика, и Вера прикусила свой язычок. Хотя она физически не могла бы его прикусить, так как ротик её сексуально раскрылся, обнажив ровные мелкие зубки. Русских негодяев мирового значения, она так и не смогла припомнить!

Что-то азартное промелькнуло в таинственных чёрных глазах Вики. Они сощурились и пристально смотрели то на простодушный полураскрытый ротик Веры, полный девичьей сексуальности, то на её искренние и наивные широко раскрытые зеленоватые глазки, обрамлённые густыми и светлыми ресницами. Русские негодяи не вспоминались!

Вика встала и пригласила Веру пройти с собой, и та послушно поплелась за психологом Викой.

- Прости меня, Вера, но это был психологический тест, показавший твою моральную скованность. Так ты никогда не добьёшься всего, чего хочешь в жизни. Надо преодолеть, разрубить эту скованность, ты - не рабыня, а хозяйка своей судьбы, так будь же свободной хозяйкой своей свободной жизни!

Говоря эти магические слова, Вика завела Веру в маленькую процедурную, освещённую красноватым светом скрытой лампы, и усадила на клеёнчатый жёсткий диван. Сама же села рядом и стала пристально смотреть в глаза Веры, своими огромными маслинами.

- Отвечай мне на вопросы, даже если они покажутся тебе странными, отвечай только правду, ведь я - специалист, и хочу помочь тебе! - Вика вытянутыми ладонями направила лицо Веры прямо на своё лицо, глаза в глаза.

- Ты любишь своего мужа? Сильно любишь?

- Да, я люблю его, но раньше любила сильнее! - призналась Вера.

- Часто ли бывает у вас соитие?

Вера с трудом поняла что это такое - "соитие", но поняв, почувствовала как сексуальная истома начинает овладевать ею.

- Очень часто, два, а то и три раза за ночь! Да днём нередко, если одни! - как зачарованная ответила Вера, - но мне это, - она помедлила - соитие нравится всё меньше!

- Бывает ли у вас прелюдия к сексу, или он начинается сразу?

- Какая там прелюдия, валит он меня, и - сразу! Силач он, как зверь дикий, какой стороной повалит, так и имеет! - открывалась всё больше Вера.

- А часто ли у тебя бывает оргазм? - допытывалась Вика.

- Последние годы почти не бывает! Когда студентами были - кажется бывал, но и то редко! А сейчас просто спасаюсь от этого... - Вера долго подбирала слово, - от соития!

- Мне всё ясно! - заключила Вика, - да, ты на грани срыва. Бабе так без оргазма нельзя, так и постареть без времени можно, и нервы окончательно испортить, с ума сойти недолго. Если бы секса совсем не было - другое дело, а секс без оргазма - пытка! Я тебя так понимаю!

Вика, сжимая лицо Веры ладонями, приблизила свои глаза вплотную к глазам Веры, и не мигая, смотрела в них. Вере показалось, что она теряет свою волю и самостоятельность, она вся во власти этих чёрных глаз, постоянно меняющих своё выражение. И Вере стало ясно, что это не женские, а мужские глаза, красивые и волевые мужские глаза. Мужские глаза приблизились ещё, и губы Вики, тоже мужские, хотя и нежные, коснулись губ Веры. Она даже почувствовала пушок на верхней губе Вики.

- Боже, да это же мужик, настоящий мужик, нежный и красивый, любимый мужик! - поняла Вера, и её охватила сильная и сладкая сексуальная истома.

А язык Вики проник в раскрытый ротик Веры и своими движениями начал рассказывать всё об их жизни. Как долго Вика ждала этой встречи, как жила только для этого, как верила в эту встречу и лелеяла её. Как она счастлива, счастлива безмерно тому, что встретила, наконец, свою любовь, что может целовать этот любимый, нежный, ароматный, вкусный, принадлежащий только ей, Вике, ротик Веры с такой живой, сладенькой, необыкновенно вкусной слюнкой! Как они будут счастливы и никогда не расстанутся и губы их никогда не разомкнутся!

Вера прекрасно понимала этот язык, язык, не требующий перевода, язык понятный, наверное, всем на свете, такой прекрасный, фантастически приятный, сексуальный язык!

Вдруг Вика вздрогнула и задёргавшись, засунула свой затвердевший язык глубоко в рот Веры. Вика, содрогаясь, призывно постанывала, и Вера поняла, что у неё наступает оргазм. Что-то стянуло низ живота у Веры, что-то ритмично задёргалось у неё там, и наступил миг, прекрасней которого, наверное, не было никогда у неё в жизни! Вот он, Пушкинский "миг последних содроганий!" - успела подумать Вера, и тут разумное сознание покинуло её. Своих стонов сама Вера не слышала, ей потом о них рассказала Вика. Так хорошо Вере ещё никогда в жизни не было, ни с Ником, ни, тем более, с её первым мужчиной - студентом-очкариком. Вика - колдунья, Вера любит её, они - навеки вместе!

Вот и пошли регулярные встречи Веры с Викой. Редкие любовники встречались так пылко, так искренне, как делали это наши красивые дамы. Ну, Вера, ладно, охмурила её опытная гипнотизёрша Вика. Но ведь и у Вики - Вера её первая однополая любовь.

Вика ещё студенткой вышла замуж за своего преподавателя, молодого доцента.

- Эрудицией взял, гад! - любила вспоминать она, пуская дым к потолку.

Они разошлись, не прожив и года. Мужественные мужчины раздражали Вику, с ними не о чем было поговорить. Вика издевалась над ухажёром, и, чаще всего, они вскоре расставались. Став дипломированным психологом, Вика, закусив губы, побыла немного любовницей крупного чиновника, позволившего ей открыть салон. Конечно, заработки были, в основном, нелегальные, но немалые. Богатых клиентов, мнящих себя психологически ущербными, навалом. Мне об этом вторая жена говорила, она тоже психолог, правда, не у нас, а в Америке.

Вика прилично зарабатывала, а счастья не было. Мужики ей были противны, а женщины, прибегающие к помощи психологов, ещё более неприятны. Истеричные и глупые старухи, противные до тошноты, и наглые молодые валютные проститутки, всерьёз полагающие, что у них есть психика, и, по их мнению, нуждающаяся в помощи. Брошенные мужьями озлобленные стервы, верящие в то, что психолог вернёт им мужа. Да им бы к экстрасенсам обращаться, или к бабке Евфросинье - потомственной колдунье, что привороты снимает. А они прутся к образованному психологу, которого понять-то не могут. Подай им мужа немедленно, и чтобы деньги носил домой. Мымры убогие! Как они надоели Вике!

И вот встречается пресыщенная, но искренняя и умная женщина, ищущая лишь, интересного времяпровождения. Этакая, охотница за приключениями, которой мужчины, вернее, её муж, надоел. Открытое лицо, честный, прямой, искренний взгляд, неиспорченная душа и, главное, прекрасный, полуоткрытый в удивлении ротик - Вика не смогла пройти мимо. И попала в точку.

Думаю, что секрета я не открою, если скажу, что оргазмом от поцелуев мои дамы не ограничились. Вика была прирождённой соблазнительницей, умной, проницательной и изобретательной. Не чуралась она и новостей современной технике по сексуальной части, а Вера всё принимала с восхищением и...оргазмом. Она влюбилась в Вику, как в нежного, красивого и изобретательного в сексе мужчину, мужчину её мечты.

Вика жила одна в однокомнатной квартире в центре Москвы, неподалёку от Веры. Вот и говорила Вера мужу, что пошла, или вернее поехала к подругам или в баню, или ещё куда-нибудь, а сама, заранее сговорившись, к своей любимой, вернее, своему любимому. Та, или, вернее, тот, радовал её непременной новинкой по сексуальной части - идеологической или технической, и непременными признаниями в любви, любви искренней и вечной. Вика говорила правду, и Вера верила ей. Однако, Вера находилась в более привилегированном положении - она имела "соитие" и с мужем, а Вика - только с Верой или сама с собой...

Надо сказать, что Вера, хоть и была любительницей острых любовных наслаждений, но изощрена она не была. По крайней мере, несколько месяцев близкого знакомства с Викой, Вера играла роль этакой живой куклы, пассивной партнёрши, с которой делали всё (приятное, конечно!), а она с партнёром - ничего. Только уступала "партнёру" Вике, конечно, не забывая получать при этом оргазм, оргазмчик или оргазмище, в зависимости от уменья и старанья Вики. Артистический, умеющий разговаривать, язычок Вики, ласкал не только прелестный ротик нашей Верочки, опускался он и ниже, и значительно ниже, и даже где-то глубже. Понимайте в меру своих сексуальных познаний. Но подруги, даже после нескольких месяцев знакомства, ещё никогда не ложились "вальтом", цифрой "69" или "96" - как кому нравится.

Но однажды это случилось. Вика лежала на нижней части Веры и лицо её было в самом прекрасном уголке тела Веры. Язычок Вики говорил с этим прекрасным уголком о великой любви, о близости мига последних содроганий, и миг уже приближался, как... Вика вдруг, не прекращая своих "языковых" упражнений, стала разворачиваться, говоря техническим языком, "в плане" на 180 градусов. Иначе говоря, теперь лицо Веры оказалось под самым прекрасным уголком тела Вики, и Вера увидела прямо над своим лицом перевёрнутый вулкан с огромным продолговатым жерлом, поросшим густым колючим кустарником. В самом жерле в огромной страшной щели - на небольшой глубине, стояла тёмно-красная полузастывшая горячая лава. Временами эта полузастывшая лава раздвигалась, и в центре жерла начинал виднеться страшный чёрный вход в преисподнюю, оттуда, казалось, вот-вот выскочит первозданная демоница Лилит. Вере стало страшно, да и кустарник колол ей щёки и губы. Она так и не поняла толком, что же ей надлежит делать с этим вулканом, его жерлом, застывающей, или, может, наоборот расплавляющейся лавой, а тем более - страшным входом в преисподнюю. Вера подняла лицо кверху так, что в жерле оказался только её подбородок, и с ужасом ждала какой-нибудь развязки. Либидо исчезло разом, остался только страх и отвращение.

Вика тут же поняла всё и привстала с Веры.

- Извини, дорогая - сказала она, - я забыла, что ты нормальная женщина, с чисто пассивным началом. Ты любишь, когда не ты, а тебя... произнесла Вика загадочно, но вполне понятную Вере фразу. - Да и потом, - немного помедлив, добавила Вика, и мне это ничего не дало бы. У меня там нет эрогенных зон, это я просто тебя хотела раззадорить, но ошиблась. Прости, любовь моя, этого больше не повторится! - и Вика нежно поцеловала смутившуюся Веру, начисто забывшую об оргазме, который, казалось, уже был так близок...

Вот так забавляются наши красавицы - белая и чёрная, найдя друг в друге и счастье и забвенье от серой обычной жизни, которой живут обыватели. А кормилец Веры - Ник, тем временем работал, не покладая рук, простите за штамп. У него практически была готова докторская диссертация, но кто сталкивался с этим делом, знает какая это тягомотина. Недостаточно сделать крупный вклад в науку и реализовать этот "вклад" на практике. Надо закрепить всё это патентами, выступлениями на конференциях, предпочтительно международных, и огромным количеством научных трудов - монографий и статей. Причём статей не в каких-нибудь местных сборниках, где один автор, особенно если он в редколлегии, может дать статей по десять разом - числом поболее, ценою подешевле. Статьи для докторской должны быть в особых, доверительных - ВАКовских журналах, а те, осознавая, простите, свою значимость, выпендривались, и публикации шли годами.

Да и деньги зарабатывать было надо, иначе на какие шиши наша Веруня могла бы посещать перечисленные выше заведения для поддержания своего физического и сексуального духа, а также одеваться, разъезжать, дарить подарки, и так далее. Ник почти забросил патентную работу и брался за неё только тогда, когда труда надо было приложить мало, а гонорар был привлекательно велик. Но на такую работу всегда много охотников, даже поопытней Ника.

Основной барыш у Ника был с тех малых предприятий, бывших кооперативов и будущих ООО, ЗАО и тому подобных, которые реализовывали за границу заготовки из материала, разработанного и приготовленного Ником. Материал-то был обычный, ну, не совсем, конечно, это был сплав титана с никелем, но его свободно можно было купить именно в тех заготовках, в которых потом его продавали. Всё без подвоха, всё до грамма - сколько купили, столько и продали, причём в том же виде. Но продавали во много раз дороже чем покупали, ибо Ник погружал купленные заготовки в специальные печи, применяемые, например, для закалки стали, и колдовал над ними. Хитрая термообработка, заключающаяся в нагреве заготовок до определённой температуры, и выдержки их там строго определённое время, охлаждении, нередко даже в жидком азоте. Потом заготовки нагревались снова, но до более низкой температуры и выдерживались так несколько часов. Тот, кто закалял так называемые "самокальные" стали, примерно представляют подобные процедуры. Так вот, после тех процедур, что проводил Ник, заготовки приобретали свойство псевдоупругости, не только при температуре "сверхсауны", но и на морозе. Цены не было этому материалу, вернее, была, но очень уж привлекательно высока!

И этот бесценный секрет подробно изложил Ник в своих патентных заявках. Хорошо, хоть он ликвидировал (отозвал) свои заявки на авторские свидетельства, которые он успел подать до путча. Это я ему настоятельно советовал сделать - какой смысл дарить бесценный секрет государству, которое перестало существовать? Так можно сделать подарок, например, Византии, Ассирии или Вавилону!

Но несмотря на мои категорические протесты и запреты, Ник переписал свои секреты и подал их международной заявкой РСТ (ПиСиТи) на патент. Патентование в зарубежных странах обходится очень дорого - десятки тысяч долларов, да и во всех не запатентуешь. И не проследишь, какие термические манипуляции будет проводить над своими заготовками производитель, и не поймёшь, как Ник мог бы запретить ему это делать. Но Нику нужны были патентные заявки и для диссертации, и для переуступки (продажи лицензий) фирмам, с которыми он имел дело. Мелкими полукриминальными фирмами, которые "кинут" тебя в любое удобное для них время. Но фирмы эти платили Нику, причём наличкой, приличные деньги, а тот клал их на банковский счёт Веры.

В 1995 году весной Ник прекрасно защищает докторскую диссертацию. Молодой доктор наук (всего 37 лет-то!) доказывает ректорату вуза необходимость отделения от кафедры прецизионных сплавов, где работал Ник, новой маленькой кафедры. Эта кафедра должна была заниматься псевдоупругими сплавами, которые могут иметь огромное практическое значение. На кафедре должен быть, как минимум, один доктор наук. Такой есть - молодой перспективный, он же - заведующий кафедрой. Проблемой псевдоупругости вместе с Ником занимается доцент Волков Юрий Александрович - он будет заместителем Ника. Ещё два доцента выразили желание работать на новой кафедре, да и заведующая лабораторией Елена Ивановна, давно уже любовница Ника. Коллектив набирался, не хватало только секретаря-делопроизводителя, но Ник мгновенно подобрал и её. Симпатичная девушка Лика, хорошо владевшая компьютером, общительная и согласная на небольшую зарплату. Она училась на вечернем отделении, и ей выгодно было работать в своём же институте.

Умудрённый в сексе на службе, я горячо отговаривал Ника брать к себе на кафедру Елену Ивановну.

- Не люби, где живёшь, и не живи, где любишь! - переделал я на культурный лад известную поговорку.

- Влетит тебе эта Елена Ивановна в копеечку, уж попомнишь меня. Оба уволитесь с работы - это как пить дать!

Но Ник считал себя, видимо, умнее меня в вопросах секса на работе. Бедный самовлюблённый юноша! Попил бы, да погулял с моё - понял бы, где правда-матка. Ну, матку-то я зря здесь приплёл, можно было бы какую-то другую присказку использовать, без матки только. Но никак уже без матки или её синонимов или антонимов речь не получается. Старость, наверное!

Но так или иначе Ник - на вершине своей деятельности. Всю рутинную работу на кафедре ведёт Юрий Александрович, ставший близким другом Нику. Спортсмен, между прочим, как и сам, Ник. Только он всё по культуризму да гирям, а Волков - по теннису. Счастливая Елена Ивановна благоустраивает лабораторию и всю кафедру, мечтая со временем, развести Ника с Верой и занять её место. А пока местом её оперативных встреч с Ником стала так называемая комната отдыха, примыкающая к кабинету Ника - заведующего кафедрой. Комнатка была небольшой, но диванчик да маленький столик в ней помещались. Ключи от кафедры, от кабинета, и от комнатки отдыха были только у Ника и Елены - кафедральных любовников. Сотрудники кафедры, конечно, догадывались обо всём, но им-то что. Нагрузка была нормальной (это я об учебной нагрузке!), платили хорошо, особенно за дополнительные занятия (спасибо доценту Волкову), и все были довольны. А моральный облик строителя, чуть было не сказал "коммунизма" - капитализма, мало кому был известен.

Вере, конечно, было кое-что известно про Вальку-продавщицу. В Расторгуевском доме пахло сигаретами, хотя и Ник, и Вера на дух не терпели табака! Какие-то сведения доходили до неё и про Елену Ивановну ("Наседку" - как она звала её за глаза). Но Веру это не волновало - серьёзных соперниц себе в этих дамах она не видела, да и у самой рыльце - её очаровательное миленькое рыльце - тоже было в пушку, несколько розоватого цвета, правда!

И надумала Вера (а времени-то у неё на раздумье было много, не работала нигде ведь!) замкнуть любовный треугольник: свой с Ником и Викой, накоротко. Чтобы отсеять лишний, с её точки зрения, контингент, с одной стороны, и не тратить времени и нервов на скрытничество и враньё. Вера-то по большому счёту, была девкой правдивой! Честно говоря, натолкнула её на такую мысль сама Вика.

- Познакомь меня, говорит с Ником, а то всё только и слышу про него, а не вижу. А психолог должен взглянуть на человека, поговорить с ним, чтобы составить его психологический образ!

Хотя мужики в сексуальном плане Вику не интересовали, и Вера знала об этом, но готова была даже уступить Нику свою подругу, только чтобы замкнуть их треугольник. Сказано - сделано. Ник неохотно, но согласился на приглашение в гости подруги и психолога Веры, черноглазой красавицы Вики, как её охарактеризовала Вера. И вот, в обговоренный вечер в квартиру на Чистых Прудах, являются вместе Белая и Чёрная королевы, блистая своими противоположными типами красоты. Наш Ник психологом не был, но ума-то у него ведь не отнимешь, как и сексуального опыта. И когда по бокалу шампанского всеми было выпито - за знакомство, и ещё по одному - на брудершафт с последующим поцелуем, Ника с Викой, молодому доктору наук, всё стало ясно. Нет, он был совсем не против нетрадиционности, как и в науке, так и сексе. Но ему пока не виделась ясно его собственная роль в навязываемом ему альянсе. Но тут всё стало проясняться - Вера вспомнила, что у неё деловая встреча в Беляево в общежитии их родного института, и что она тут же вернется обратно. "Минут сорок пять - пятьдесят, не более!" - осторожно проговорила она, глядя не сколько на Ника, сколько на Вику. Та едва заметно кивнула ей. Опустив глаза, между прочим.

Птичка-Вера мгновенно выпорхнула наружу, а Ник с удивлением и интересом уставился на Вику.

- Не понял? - с искренностью дилетанта в любви, спросил Ник у Вики, - нас что, спаривают, что ли?

Вика пристально изучающе смотрела своими чёрными маслинами в медовые глаза Ника, гипнотизируя его, но докторов-то наук гипнозы ведь не берут! Кишка тонка! Виктория закурила. Ник, конечно же, терпеть не мог запаха сигарет, но его Валька курила, и он с трудом, но привык к нему.

- А хотя бы и так! - с загадочной улыбкой, пуская дым к потолку, проговорила она, - Что, я тебе не нравлюсь?

Ник ещё раз критически осмотрел Вику, - всё вроде тип-топ, но не его всё это. И глаза хороши, и фигура - не дура, и "диссертация" - упругая и объёмистая в меру, и "буфера", простите за техницизм, соблазнительной формы, кажутся упругими, талия тонкая и поясничные мышцы правильной формы, проглядываются квадрицепсы бедра... Ну, хватит, смотреть на бабу с позиции культуриста!

- Иметь её или не иметь? - вот в чём вопрос. Поимеешь - чёрт знает, что они задумали, не поимеешь - скажут "фраер". Вот незадача-то!

- Что Ник, боишься меня? - сладостным голоском проворковала Вика.

- Да, где наша не пропадала! - пошутил Ник и скинул с себя рубашку. Это был его любимый приём, после которого все дамы сдавались, сражённые красотой его плечевого пояса, грудных мышц и торса.

Приём оказался к месту и скоро оба потенциальных любовника оказались голяком на паласе холла. Ник, хотел уже было, без обиняков, простодушно по-русски прямо приступить к делу, и ... Что "и"? Как описывать это "дело", если нельзя легально называть ни одно из главных действующих лиц этого "дела". Называть прямо, непечатно? Да, иные делают так. Писатель Эдуард Лимонов, например, нынешний партийный лидер. В своей прекрасной автобиографической книге "Это я - Эдичка", например, в главе 4, называемой "Крис", автор подробнейшим образом описывает свой оральный секс с негритянским мужиком. Ну, что ж, у каждого свой вкус. "Вы знаете вкус спермы? Это вкус живого. Я не знаю более живого на вкус, чем сперма!" (Э.Лимонов "Это я - Эдичка", Глагол, 2,1990, с.110, 1 и 2 стр. сверху). Прекрасные слова, ничего подобного ранее написано не было! Но зачем же через каждое слово - мат, особенно названия мужского и женского половых принадлежностей, прямиком без экивоков! Как начитаешься этого, то, говоря словами незабвенного Фрунзика Мкртчяна, "пряма кушить нэ хочэтся!".

Что же делать? Пользоваться латинскими медицинскими терминами "пенис", "вагина"? Это невкусно как-то получается, попахивает патологоанатомическим объектом. Да и потом, народ наш давно из этих слов, матерные сделал: "Пенис проспиртованный!", или "Вагина депутатская!" Вам не приходилось слышать такое?

Поэтому, как человек техники - доктор технических наук - считаю, что лучше технических терминов здесь не придумаешь. Пуансон и матрица - вот лучшие синонимы пениса и вагины. Пуансон - это стержень, выступ, что-то вроде банана, который входит (а потом и выходит!) в деталь, называемую матрицей - с отверстием в ней, причём отверстие - точь в точь под размер пуансона! Эти детали в штамповке применяются; так, когда наблюдаешь, как пуансоны входят в матрицы и выходят из них, эрекция замучивает. Поэтому штамповщиками, в основном, женщины работают, или мужчины-импотенты. Иначе за смену изойдут они лимоновской самой живой на вкус жидкостью!

А когда между пуансоном и матрицей кладут лист жести там, или другого материала, и пуансон, заходя в матрицу, проделывает в этом месте дыру - то это ведь натуральная дефлорация, чёрт меня подери! Так вот, возвращаясь к Нику, только хотел он ввести свой пуансон в матрицу Вики, как она ласково попросила его:

- Ты хочешь, чтобы мне стало хорошо? Чтобы я закончила с удовольствием? Тогда дай я тебя немножко поласкаю, да и ты, как можешь, приласкай меня!

- Что ж, придётся вспоминать, что там надо делать! - весело подумал Ник, но у него оказалась добрая учительница.

После одного, но очень уж подготовленного и мастерски исполненного поцелуя в губы, Вика стала целовать красивое мускулистое тело Ника, опускаясь всё ниже и ниже.

- Верку мою бы научила, придётся попросить об этом, а то, как брякнется "на животик", так и все дела - как хочешь, так и поступай! - рассуждал Ник, пока мысли не стали путаться в его голове. - Да, психолог своё дело знает туго! - констатировал Ник, и уже был готов к окончанию сеанса, как почувствовавшая это Вика, быстро отпрянула от Ника и легонько стукнула его, выражаясь техническим языком по пуансону. Пуансон несколько обиделся, но его хозяин - нет. Ник сам понял, что рановато как-то выходить из игры, которая ему всё больше начинала нравиться.

Вика приказала партнёру лечь на спину и стала садиться на него верхом. Медленно-медленно она завершила свою посадку (а опытные люди предупреждают, что тут спешить никак нельзя!), и стала совершать ритмичные движения вдоль тела Ника. Это была сказка, ему хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда, но ничего бесконечного в мире не бывает. Вика, наклонившись вперёд, поцеловала Ника в губы и отпрянула назад, привстав с него. Затем быстро развернувшись, грубо, но точно говоря "задом наперёд" и снова медленно-медленно села на то же место. Последовали опять такие же ритмичные движения взад-вперёд. Ник видел перед собой восхитительную по своей красоте картину, процесс зарождения жизни, как это происходит изначально, первозданно, а не, простите, уже в роддоме. Приятно было то, что сама Вика не могла видеть восхищённого взгляда Ника на их самозабвенно работающие части тела. Если бы только так работали люди на производстве, то какой-нибудь "изм" - коммунизм или капитализм был бы давно построен.

И вдруг, когда дело уже подходило к закономерному и восхитительному финишу, Вика, опять заметив это, стала продвигаться вперёд, встав на паласе на колени в так называемое коленно-локтевое положение, положив голову щёчкой на свои ладони на паласе. Ник автоматически следовал за Викой в её движении, так чтобы союз двух начал, или начала и конца, или выражаясь техническими терминами - союз пуансона и матрицы, не прерывался. И он оказался вдруг в самой древней, самой естественной позиции совокупляющихся мужчины и женщины. Голову даю на отсечение, что Адам и Ева совокуплялись, по крайней мере, в начале их сексуальной жизни, именно в такой позиции - это первое, что приходит на ум простому бесхитростному человеку с незагруженной психикой! И уж точно, со своей первой женой - демоницей Лилит, Адам, конечно же, совокуплялся именно в описываемой позе. Ибо демоницы, как известно, только в таких позах и совокупляются!

Тут уж Ник дал волю своим движениям, которые отбрасывали Вику чуть ли не на полметра вперёд. Но мужественная Вика держалась и всё терпела, даже тогда, когда сильные пальцы Ника впились в её нежные ягодичные мышцы в месте их перехода на талию, и оставили там кровавые синяки. И тогда, когда Ник, совсем не как доктор наук и профессор, а как лось или марал, огласил пространство просторной квартиры, совсем не человекообразным, если можно так выразиться, рёвом и стоном, напоминающими даже предсмертные таковые, если не быть полностью в курсе дела.

Ник, увлечённый своим занятием, даже не заметил, что у Вики не вырвалось ни единого стона, она не сделала ни одного лишнего судорожного телодвижения. И, будучи невнимательным мужиком кавказского происхождения, Ник даже не обратил внимания на отсутствие быстрых сокращений, простите, матрицы вокруг своего, простите, пуансона. Оргазма у Вики так и не наступило!

Более того, пока обессиленный Ник валялся, закрыв глаза, на паласе, Вика быстро проследовала в ванную и тщательно подмылась, не скрывая брезгливого выражения на лице. Но дверь в ванную была закрыта, и Ник этого выражения на её лице не видел. Секс с мужиком был Вике только противен, потому, что она и сама была мужиком, только в женском обличии, и всё это она сотворяла только для Веры. И думала, пристально думала в это время только о Вере, об их с Верой близости.

По замыслу Вики, всё это должно было Нику понравиться, и он должен был "бросить" всех других баб и быть только с Верой и Викой, каких бы мучений это Вике не стоило. А уж бросить Веру и перейти к Вике - только предположение этого вызывало у Вики снисходительную улыбку, а у Веры вызвало бы тоже улыбку, но весёлую - она-то знала кто такая Вика. Но, удивительнее всего то, что улыбку и у Ника вызвало бы предположение, что Вика хочет "отбить" его у Веры. Ник любил Веру, несмотря на её неопытность в сексе, несмотря на то, что уже много лет у неё с Ником не было оргазма, несмотря на то, что она "гоняла" Ника, когда он, по её мнению, приставал к ней слишком часто. Ник любил Веру, а что это такое и какой это обладает силой, знает всякий, кто когда-нибудь испытывал это чувство.

Когда вернулась Вера, Ник и Вика, уже отдохнувшие и прибранные, спокойно сидели за столом и с деланным равнодушием попивали вино. Вера, как ни в чём не бывало, начинает бессвязный рассказ о своей встрече с бывшей соседкой по общежитию, временами вопросительно поглядывая на Вику. Та, едва заметно улыбаясь, прикрывает веки: "да, мол!". Вера, проходя мимо Ника, ерошит ему волосы и с нарочитым интересом спрашивает: "ну как, ты не приставал к моей подруге?"

- Какой ответ тебя устроил бы? - съязвил Ник.

Вера принесла с собой вина и закуски, друзья-любовники устроились за столом в холле и продолжили прерванное застолье. Ник был спокоен и доволен, он вяло попивал своё вино и с интересом поглядывал на женщин. С выпитым вином и приближением ночи, Вера начинала всё больше нервничать. Она то и дело с беспокойством поглядывала на Вику, но та загадочно улыбалась куда-то в пространство и поглаживала Веру по руке, успокаивая её. Положение спасла, конечно же, мудрая Вика.

- Друзья, сейчас так поздно, не оставите ли вы меня у себя на ночь в вашей милой квартире? Я бы даже переспала здесь в холле на полу на паласе! - хитро проговорила Вика.

- На паласе уже было! - наконец проявил себя мужчиной Ник, - теперь давайте попробуем на нашей койке в спальне. Коечка крепкая, двух-с-половиной спальная - троих выдержит. Мы бы выдержали!

Вера, услышав упоминание о троих, на секунду смутилась, а затем, буквально, эйфорическая радость охватила её. Она то подбегала к Вике, падая перед ней на колени, зарывалась лицом между бёдер, то делала это же с Ником. Вика гладила Веру по головке, загадочно приговаривая:

- Да будет тебе, будет! Всем всё будет! И Нику будет, и мне, а уж тебя мы оба не забудем!

Ник впервые видел неприкрытое желание женщины половой близости - Вера не могла найти сил сдержать его.

- Кого она так хочет - Вику или меня? - рассуждал сам с собой Ник, - нет, видно, что не меня! Так чем же берёт Вика Веру - тем же, чем и меня, или здесь что-то новенькое? А вдруг, новенькое - это я, и Вера рада тому, что я буду с ними?

Вера побежала в спальню готовить ложе на троих, а Ник с Викой обменялись понимающими взглядами.

- Чем это ты её так взяла? - говорил взгляд Ника.

- Погоди, сейчас увидишь! - отвечал её взгляд.

Тут срывающимся от волнения голосом позвала их Вера. Она уже лежала на постели раздетая, и, хлопая руками по бокам, звала друзей прилечь по обе стороны от себя. Наскоро раздевшись, они ринулись к Вере и упали в её объятья. Нику никогда не приходилось видеть свою жену такой возбуждённой и красивой. Она обнимала за шеи подругу и мужа, тянула их на себя, и по очереди целовала их в губы. Ник, немного потеснив Вику, лёг в стандартную позицию на свою законную жену и начал исполнять супружеский долг. Сильнейший воллюст охватил Ника и он просто не смог терпеть, - а чего терпеть, когда это законная его жена! Вика легла под углом к Вере, просунула свою голову под лицо Ника и прильнула к губам Веры. Жажда близости между этими двумя женщинами была и не понятна, и не доступна Нику. Было видно, что Вера ждёт поцелуев от Вики больше, чем от Ника. Ник пошёл им навстречу и, на секунду освободив жену от себя, повернул её лицом к Вике.

- Пусть прижмутся друг к другу целиком, если им так уж охота, - решил Ник, - да и мне будет попросторнее!

Ник привычно пристроился к жене сзади, и оттуда наблюдал страстные поцелуи подруг. Вера вяло отвечала мужу своими телодвижениями, буквально "склещившись" с подругой в страстном, почти патологическом поцелуе.

- Что в этих поцелуях толку-то? - не прерывая дела, думал Ник, - только слюнявят друг друга и всё! - но его брала зависть, что это удовольствие недоступно ему. Но природная любознательность заставила его пристально наблюдать за подругами и всё запоминать.

Вдруг вялые телодвижения Веры ускорились, перешли как бы на автоматический режим. При этом она не отпускала рук с шеи и головы подруги, целуя её всё яростнее. Вера, слегка повалившись "на животик", согнула ноги в коленях и пятками мощно прижала к себе ягодицы Ника.

- Это что-то новое, - подумал Ник, - она никогда ещё не прижимала меня так пятками! А ведь приятно - донельзя!

Получилось так, что своими пятками Вера как бы нажала какую-то тайную кнопку, включившую оргазм у Ника. Но удивительно то, что это "кнопка" включила оргазм и у неё самой - Ник такого у своей жены никогда не наблюдал. Ну, стоны там, крики, придыхания - всё это было, и это легко имитируется. Подружка Ника - проституточка Этери со смехом рассказывала ему, как она таким образом дурила мужиков. Мужик тоже может имитировать оргазм - мне это, к сожалению, знакомо по моему злоключению со спортсменками-фуриями в прачечной. Но мужика можно легко уличить - хотя бы по отсутствию эякуляции. А женщину как уличить в имитации оргазма?

Так слушайте, мужики, и не говорите, что не слышали! Наблюдая за оргазмом Веры, по-видимому, что ни на есть натуральным, Ник явственно ощутил своим пуансоном ритмичные сокращения Вериной матрицы. Чуть быстрее, чем раз в секунду, скорее всего в такт с сердечными сокращениями, сокращается при натуральном оргазме вагина, тьфу ты, - матрица! И это продолжается несколько секунд, причём имитировать столь быстрые сокращения невозможно! Поэтому, если баба стонет и дёргается, а вагинальных сокращений нет - имитирует, стерва, оргазм! Подумай, мужик, для чего ей это надо!

Что ж, для Ника и Веры наступила подлинно райская жизнь. Вера, в своём безделье, была и удовлетворена и счастлива дважды. По отзывам её подруг, к сожалению, посвящённых в сексуальную жизнь Веры, так везёт нечасто и далеко не всем.

- Бери, Веруня, от жизни всё, - такое может долго не продлиться! - советовали подруги, искренне желавшие Вере добра.

Обиженные же жизнью - незамужние и не имеющие любовников, а также имеющие недостойных оных, хмурились на рассказы Веры и всё повторяли: "Грех это, грех!". А жить с пьяницей-мужем, терпеть от него всё и ждать невесть чего - не грех! "Ай, да перестаньте сказать!" - как говорил один мой знакомый - старый еврей.

У Ника положение было посложнее. Работа на фирмах отнимала всё свободное время. К сожалению, приходилось заниматься не только научно-производственной, но и другой, несвойственной учёному деятельностью. Я уже говорил, что Ник держал в строгом секрете способ превращения обычного нитинола в псевдоупругий. Поэтому печью, с помощью которой происходило чудесное превращение нитинола, управлял он один - а это долгие часы в цеху. Несколько раз Ник замечал приборчики-самописцы, тайно поставленные в укромном месте, которые записывали режим работы печи. Ник всё больше сожалел, что описал в патентной заявке, да ещё международной, весь секрет своей технологии. Но уже поделать ничего нельзя - заявка была опубликована, и пошёл процесс патентования, стоивший десятки тысяч долларов! Да и на поддержание патентов потребуется не меньше. Ник всё больше понимал мою правоту, но сделать уже ничего не мог. Материал - Ник в заявке дал ему название "якобит" - шёл "на ура", и изобретатель рубил капусту или бабки, не знаю как правильнее, от души. Для любимой жёнушки, разумеется.

К вопросу о "рубке" капусты или бабок: в 1998 году в России случился страшнейший дефолт, многие и сейчас с ужасом вспоминают его. Ещё бы - "сгорели" все сбережения, если конечно, они были в рублях. Долларовые сбережения не только не "сгорели", но в рублёвом выражении выросли раз в пять. Ник же клал деньги на счёт Веры именно в долларах - на долгосрочную перспективу, и не ошибся!

Кафедрой управлял почти полностью друг и заместитель Ника - доцент Волков. Ник с ужасом представлял себе, что будет, если Волков заболеет, или по какой-нибудь другой причине не сможет помогать ему. "Уходить в отставку - больше ничего не останется!" - констатировал для себя Ник.

С Еленой Ивановной Ник встречался всё реже, в основном, в комнате отдыха, недоступной ни для кого, даже для Волкова. Но сама Елена Ивановна влюблялась в Ника всё больше. Его успех, молодость, сила и красота - это немаловажно для, будем говорить, женщины бальзаковского возраста. Ник несколько раз пытался прекратить эти надоевшие ему отношения, но не тут-то было. Я, или "старый развратник", как называл меня Ник в минуты гнева, опять же оказался прав: "Не люби, где живёшь, и не живи где любишь!". А, тем более - не работай там! Елена Ивановна в ответна призывы Ника стать только друзьями, начинала рыдать, и что больше всего раздражало Ника, рыдать басом. Но постепенно Нику удалось перевести их привязанность из сексуальной в производственно-товарищескую с многочисленными подарочками - к Новому Году, 8-му марта, дню рождения, дню Ангела, дню взятия Бастилии, и так далее.

А тройственные встречи с Верой и Викой очень нравились Нику, и он ждал их с нетерпением. Когда Вика должна была прийти к ним, он долго, порой часами, стоял у окна, выходящего на Чистые Пруды, и ждал. И вот быстрой походкой появлялась Виктория, вся в широкой улыбке, задорно махала рукой, и Ник быстро бежал открывать входную дверь. И ещё на пороге он страстно целовал Вику - она-то для него ведь оставалась женщиной - но она отвечала быстрым формальным поцелуем, и, вытаращив на Ника свои маслины, огорошивала его: "Ты что, гомосексуалист, что ли?".

Вера знала и про Вальку-продавщицу, и даже про то, что Ник взял на кафедру молоденькую секретаршу - студентку-вечерницу Лику. От жены Ник не скрывал ничего - всё равно по-пьянке проговорится. У завкафедрой на молоденькую секретаршу появились определённые планы, для Лики же близость с "великим" Ником, была мечтой. Они тайно встретились в Расторгуево, прячась даже от Вальки, которая могла анонимно сообщить на работу о новой любви Ника.

Ник рассказал Лике всё про Елену Ивановну, и про то, как он смертельно боится её. Избавь боже Лику или назвать Ника по имени, или случайно проронить неосторожное слово на кафедре! А так - Ник и Лика прекрасно подошли друг другу в сексе и по характеру. У Лики был правильный взгляд на жизнь - живи сам, и давай жить другим. Никакой ревности, никаких разведок, подглядываний и подслушиваний.

"В семь в Расторгуево!" - тихо бросал Ник Лике, уходя с кафедры, и громко говорил: "Я пошёл, до свидания, Лика!"

- До свидания, Николай Борисович! - громко отвечала Лика и, облегчённо вздохнув (для Елены Ивановны!), откидывалась на спинку стула.

Чаще ему приходилось назначать свидание по мобильнику. Тогда эти аппаратики были дороги и имелись не у всех. Ник подарил Лике маленький "женский" мобильник и предупредил: - после звонков мои номера стирай! Боялся Ник, разумеется, не Веры, а грозной Елены Ивановны. Да и выгнать её с кафедры было не за что - работу свою она выполняла добросовестно.

- Нет, надо было послушать "старого развратника" - он человек умный и бывалый! - сетовал про себя Ник.

Крайне редко, когда Елена Ивановна отпрашивалась к врачу, или Ник посылал её на базу разузнать про новые поступления приборов, он рисковал встречаться с Ликой в комнате отдыха. Ну, когда бывало уже невтерпёж! Но эти встречи были, разумеется, без каких-либо прелюди й, они даже тянули на рекорды Гиннеса по молниеносности!

Так вот, Веру раздражали эти, как она считала, второстепенные увлечения Ника, и она решила положить им конец. Или болезнь какую-нибудь принесёт домой, или ребёнка на стороне заделает! Нужно это законной жене? О том, что Ник может найти Вере замену, она и не беспокоилась. Ник любит её и никогда не оставит - в этом Вера была уверена "железно", и это было правдой. Нет, не выслеживать мужа, не запрещать ему ничего, а предложить альтернативу! Причём альтернативу заведомо лучшую, удобную, и с той изюминкой развратности, без которой Ник уже не мог обходиться.

Был и второй резон Вере найти "альтернативу" для Ника. Дело в том, что встречались наши любовники втроём не так уж часто - примерно раз в неделю. А Вика с Верой - чуть ли ни каждый день. Но при этом Вера, как законная жена, "спала" с Ником каждую ночь (если только не была в поездке), а это - нагрузка, невыносимая для нашей Веруни. Вы же помните о темпераменте Ника! Вот наша счастливая, но многострадальная Веруня, имела и второй, более важный резон найти для Ника "альтернативу" - она бы разгрузила её от непосильной сексуальной ноши. И таковая нашлась - это была, заканчивающая школу в Грязях, любимая племянница Веры - Саша! Красивая, умная, порядочная и, страстно до безумия рвущаяся в Москву!


6. Грех


Грешница Вера! Как могла любящая тётя уготовить любимой племяннице судьбу наложницы, удовлетворяющей сексуальные прихоти мужа? Но не надо судить о людях так прямолинейно и однозначно. Во-первых, такое практиковалось в истории народов довольно часто. В "Иудейской войне" Фейхтвангера описывались факты, хорошо известные и из других источников, когда римскому императору Веспасиану из рода Флавиев жена сама подбирала молодых любовниц. Не доверяя вкусу своего мужа, который такую уродину может привести, что всех придворных распугает.

Ну, ладно это были язычники, нехристи, троглодиты, дикари и т.д. А как вы считаете современную Южную Корею - тоже страной каменного века? Они тоже там "нехристи"? Как бы не так - они такие ревностные христиане, что из-за молитвы в церкви могут свой самолёт пропустить. Я был свидетелем этому - так как вместе с корейским коллегой чуть не пропустил самолёт из Сеула в Москву. Он, то есть коллега, а не самолёт, молился в это время в церкви с родителями! Над их городами - всё шпили с крестами - это церкви. А на, крестах - лампочки, чтобы самолёты не задевали. Воровства - ноль процентов. Девушку парень взял под руку и проводил домой - всё, обязан жениться, иначе с работы выгонят. И вот, в такой стране...

Рассказывает известная певица Анита Цой: "Однажды я прилетела в гости к своей тётушке в Корею. Вижу, она листает журнал с фотографиями разных девушек, внизу - их телефоны, адреса... Спрашиваю: "Что вы делаете?" - "Подыскиваю своему супругу партнёршу на сегодняшний вечер". Я подумала, что неправильно её поняла. Ещё раз переспросила. Она повторила то же самое и говорит: "Я должна проследить, чтобы всё было чисто, аккуратно. Свяжусь с агентством, в котором работает эта девушка, проверю все медицинские справки. Я знаю вкус моего мужа, его пристрастия. Мне важно, чтобы ему было хорошо". - "Вам-то это зачем?! Вы разве не ревнуете?" Она: "Во-первых, в животном мире у самца всегда несколько самок. Во-вторых, зачем мне напрягаться, если муж живёт в семье, растит детей, приносит зарплату в дом?! Значит, он семью любит. Пусть он снимет напряжение с девушкой после работы и придёт домой спокойный и довольный".

Стало быть, даже в ортодоксальной христианской среде это действо не считается грехом. К тому же Вера слишком любила Сашу, чтобы уготовить ей именно такую судьбу.

Честно говоря, отношения у Веры к Нику было двойственное. С одной стороны, она считала, что Ник - очень хороший муж, о котором только мечтать можно, не буду перечислять всех его достоинств. Он молод, прекрасно держит себя в спортивной форме - Вера даже, может даже, старовата для него. Детей у них, вернее у Веры не будет - и это как-то понижало статус мужа, как возможного отца семейства. Вера жалела Ника, что у него не будет потомства, по крайней мере от неё.

С другой стороны, Вера была так влюблена в Вику, что считала своим сексуальным мужем именно её, а роль Ника, была как-то неясна - друг, кормилец, сексуальный помощник. О расставании с Викой Вера даже думать не хотела - это было тогда для неё страшнее смерти. А иметь мужа только как кормильца - нечестно по отношению к нему.

Поэтому в тайниках души своей Вера лелеяла мысль сблизить Ника с Сашей и довести эту близость до рождения ребёнка. Потом разойтись с Ником, женить его на Саше, поселить их в своей роскошной квартире, а, возможно, и подарить её Саше. Самой же при этом оставаться бабушкой ребёнку и практически матерью Саше, понимая, что Маня и территориально, да и духовно далека от Саши. А самой для себя Вере хотелось быть любимой, конечно же неофициальной, женой Вике, жить с ней вместе, делить на двоих тяготы и радости, в том числе и сексуальные.

Ничего грешного в этой программе-максимум Вера не усматривала. Методы или средства, конечно, были не самые ангельские, но ведь цель оправдывает средства!

Надо сказать, Вера в свои приезды в Грязи и долгие беседы с Сашей, так или иначе, изложила ей свои планы и секреты, исключая, конечно, её однополый секс с Викой. Но, думаю, умная и современная Саша поняла бы свою экстравагантную тётю и простила бы её.

Вике она изложила свою концепцию приезда Саши желанием избавиться от "непрерывного" секса с Ником и целиком отдаться любви с ней. Нику, как это уже известно читателю из рассказа, предваряющего всю книгу, приезд Саши объяснялся лишь желанием Веры иметь помощницу в домашних делах - домработницу. Причём, из своих - из родных грязевских, а заодно выучить девочку в Москве и, возможно, выдать замуж за "хорошего человека". Вот так Вера решила перехитрить всех и сделать своё, как она полагала, благое дело. А может, это и было грехом?

Но прежде, чем навешивать ярлыки - "грех" или "благое дело", давайте разберёмся, что мы подразумеваем под этими понятиями. Именно мы, а не наши далёкие предки. Не дай Бог иметь сношение даже с законной женой во время Поста. За это раньше могли предать анафеме. А сейчас - я имею в виду не то, что скажут об этом иные наши священнослужители, которые часто непечатно выражаются и появляются в пьяном виде перед прихожанами. Или насильно изымают дань с пришедших "святить" продукты. Господь им судья! Конечно же, они скажут, что за такой грех и в ад загреметь можно. А вот современный православный священник о.Серафим в немецком городе Ганновере на этот вопрос моего молодого друга ответил с доброй улыбкой: "Да конечно же, живите со своей женой, кому от этого будет плохо? Мысли злые только гоните от себя и не делайте другим дурного! А то, что вы исполнили свой супружеский долг в Пост, Господь простит вас!". Вот пример видоизменения понятия о грехе при повышении культуры народа.

Другой пример. В зарубежных фильмах про церковь мы видим, как грешник или грешница бегут в храм и исповедуются святому отцу почти в любое время суток. А вот как это происходит у нас. Переехали мы с женой на новую квартиру и пошли в надлежащее время исповедоваться в ближайший храм - Покрова Богородицы, что в Старом Симонове. Стали в две очереди к двум батюшкам. Первым подошёл я. Священник критически осмотрел меня - человек, вроде, новый, не его прихожанин. Он и спрашивает меня, читал ли я Новый Завет? Отвечаю, что знаю его близко к тексту. Стал экзаменовать меня дальше - на всё отвечаю. Тогда он всё-таки отказал мне в исповеди, велев прочесть ещё что-то и сделать то-то и то-то. А я ему и говорю:

- Батюшка, а если я только что человека убил и хочу исповедоваться в грехе своём - это нельзя? Надо прийти через неделю, прочтя письма апостола Павла каким-то иудеям?

- В милицию надо тебе обращаться, сын мой, а не к святому отцу в таком случае! - и поп крикнул своему коллеге, чтобы не принимал исповедь у моей жены.

Вот это я считаю грехом, а не сношение с законной женой во время Поста!

Или ещё "прикольнее" - оказывается, большой грех иметь сношения даже с законной женой в её "особые дни". Да в каком веке мы живём?

Поэтому, думаю, что понятие о грехах надо срочно пересматривать. И не в церквах, а в своих головах, прежде всего. А мы, по старинке, всё ориентируемся на мнение священников. Но спроси у них что-нибудь хотя бы из Библии, но не очень тривиальное - не знают! Зашёл я как-то в отдел науки (!) в Филёвской церкви и спрашиваю там о различиях в православной и католической конфессиях. В частности, о вопросе Филиоквы (так в русском написании). А там только рты пораскрывали. Да что Филиоква! Спросите у священника любой учёности, почему Ноя обхамил, и даже, говорят, обесчестил его сынок Хам, а Ной проклял его сына, то есть своего внука Ханаана. Голову даю на отсечение, что ответа не последует! А многие даже не знают, что у Иисуса Христа был родной брат Иуда, или путают его с Иудой Искариотом. А Иисуса Навина - с Иисусом Христом. И даже не ведают, что мать Христа - Мария и отец его (номинальный, а не небесный) Иосиф - родственники! Так что, как говорят, на Бога надейся, а сам не плошай! Сам думай - благое дело делаешь или грех!

Мне очень понравилось, и я целиком согласен с ним, мнение кинорежиссёра Никиты Михалкова о самом страшном грехе. А это, как известно, предательство - Иуда, Брут и Кассий за это сидят у Данте в его "Божественной комедии" на самом позорном - девятом круге ада! Михалков же выразился так: "Страшнее предательства может быть только отсутствие Бога в человеке и отсутствие потребности в Боге". Да такой человек способен на всё, нет мерзости, на которую он не пошёл бы, понадобись она ему. Ведь у такого человека не может быть нравственности по определению! Нравственность, хоть по Канту, хоть просто по сути вещей - от Бога. Вот почему натворили столько мерзостей и даже бессмысленных жестокостей атеисты-большевики, когда получили власть и силу. Вот почему Ленин приказывал повесить столько-то попов и столько-то профессоров - просто для острастки народа!

Конечно же, есть "псевдоатеисты", которые считают себя безбожниками ради "прикола" или "понтов" - уж простите мне этот жаргон. В сатанисты лезут, в язычники, рисуют на стенах перевёрнутые кресты, пентаграммы и прочую муть. Есть среди таких и мои друзья, причём хорошие, весёлые люди! Делают из себя "крутых" - ничего, мол, мы не боимся. Ох, не желаю я им умирать в сознании, сознании своего безбожия и полной бесперспективности, одиночества вовек! Но уверен - они до этого "перекуются", может, и я их уговорю, есть такой опыт!

Так всё-таки, что такое грех?

Пора, наверное, высказать моё собственное мнение об этом. Вообще, думаю, что обо всём нужно бы иметь своё собственное мнение. Не ссылаться там, на Маркса или Энгельса, или, не дай Бог, на Ленина. При этом я постоянно вспоминаю беспрецедентное по лицемерию высказывание этого, с позволения сказать, человека: "Учение Маркса всесильно, потому, что оно верно!". А "верно" потому, что "всесильно", не так ли получается?

В математике есть метод построения кривых по имеющимся точкам, пригодный для наших рассуждений. Применительно к нашему случаю, генеральная линия нашего поведения, проходящая среди огромного поля точек, каждая из которых - отдельный человек, должна быть такой, чтобы сумма отклонений её от каждой из точек была минимальной. Каждое отклонение - это зло, которое будет волей-неволей нанесено каждому отдельному человеку. А ведь, совершая даже благое дело, мы волей-неволей наносим вред или зло кому-то. Строим дорогу - ломаем постройки, заводим любовницу (если только живём не в Корее!) - вредим жене, бьём спортивный рекорд - наносим душевную травму экс-рекордсмену.

Так вот, на мой взгляд, грех - это такое действие человека, которое наносит вред или зло, большее, чем минимально возможное для данного случая. То есть, человек может делать и доброе дело, например, достать дефицитное лекарство для больного близкого родственника. В одном случае он даёт взятку в аптеке, чтобы ему продали лекарство вне очереди. Во втором же - звонит своему другу за границу, где это лекарство в свободной продаже, и друг высылает ему его с курьером. Так вот, в первом случае человек совершает грех, потому, что зло, нанесённое им, не минимальное, как во втором случае. Этот второй случай можно считать благим делом, а поступок - добродетелью.

Но не будем так обобщать рассматриваемые вопросы. У нас конкретная тема - грехи сексуальные. Например, поступок Веры и Вики, ставшими лесбиянками. Грех это, или не грех? "Грех это, грех смертный!" - истово крестясь, завопили бы старушки - завсегдатайки церквей. А кто недоволен поступком Веры и Вики, кому конкретно нанесено зло? Нику - нет, он не возражает, более того, сам получает радость от совместного общения с женой и Викой. А без Вики, он так бы, возможно, и не знал, что его жена способна на настоящий оргазм. К тому же, Ник как бы в награду за общение Веры с Викой, получает Сашу - его самую сильную любовь в жизни. Кто в проигрыше? Вера не ревнует, она довольна ситуацией; Саша влюбляется в Ника, как и он в неё - стало быть, оба счастливы. Где пострадавшие, где грех? Выходит, всё, что задумала и совершила Вера - это благодеяние. Вопреки догматическому и, где-то заскорузлому мнению церковных старушек!

Итак, гомосексуализм, в частности - лесбийская любовь, по доброму согласию, а не по принуждению - не грех, хотя бы потому, что нет пострадавших. Вот и признаётся это нормальным явлением во всём нормальном мире. А в ненормальном - не признаётся!

Конечно, то, что совершил Ник с Вахо - князем и чиновником из министерства здравоохранения Грузии, можно назвать грехом. И то условно, лишь потому, что своей "любовью", вернее - однополым сексом, он "купил" себе освобождение от армии. Принуждения здесь не было, Нику даже нравился этот секс с красивым, нежным и скромным человеком, имевшим несчастье родиться не своего пола. А уклонение от службы в армии - это ещё как его рассматривать. Если человек имеет склонность к суровой работе воина, если его не коробит насилие, иногда и убийство, если он любит приказывать и подчиняться - он должен идти служить в армию по призыву или по контракту. Человека же, имеющего талант и стремление к науке или искусству, не попавшего в вуз, или покинувшего его, и не имеющего вышеупомянутых склонностей, лучше не призывать служить насильно. Пользы от него не будет, а возненавидеть свою армию, своих командиров, своих обидчиков, а, возможно, и свою страну, он может. Как, вроде, если посадить в тюрьму невиновного, только потому, что в законе есть такая "тюремная повинность". Вот, формально Ник и совершил грех, а по совести - трудно сказать, да или нет. По моему сугубо личному мнению - нет. Будь я сам в юности в никовом положении, ей Богу, поступил бы так же!

Обратимся теперь к законам Моисея. Скотоложство - страшный грех, и карается оно жесточайшим образом; животных при этом убивают. Простите, а кому это наносит вред? Некрасивый, бедный, боящийся женщин, убогий мужичок заводит себе козочку. Я знал такого ещё в бытность мою в аспирантуре, когда проживал в моём любимом общежитии "Пожарка". Мужичок был, как говорят в народе, "с максимцем", или по-научному - олигофрен. Носил он большую бороду, за что получил подпольную кличку "Фидель Кастро". Какая баба на него посмотрит, а тем более "даст" ему? А козочке - умственный уровень нашего Фиделя - до фени! Мы часто угощали Фиделя в своей "Пожарке" водочкой, а он подробно рассказывал о технологии своей любви. Он снимал с себя свои кирзовые сапоги, разворачивал их носками к себе, в голенища ставил задние ножки козочки, а на носки наступал. Козочка уже не могла сдвинуть свою заднюю часть с места и только бесполезно сучила ножками. Фидель брал свою любимую за рога, фиксируя при этом и переднюю часть её тела. Всё - животное обездвижено, и Фидель приступал к процедуре любви, а по Моисею - содомии или скотоложства.

Кто недоволен, кто пострадал, кому нанесено зло? Фидель счастлив, козочка получает за свои "труды" морковку. Грех ли это? Я лично сомневаюсь! Боюсь почему-то сказать, что это не грех, хотя очень и очень сомневаюсь. Куда больший, несравнимый по жестокости грех, когда ту же козочку убивают, чтобы съесть её мясо. Что, растительную пищу западло "кушать", нужно обязательно убивать своих братьев меньших? А до этого почёсывать их, придумывать им ласковые клички, ханжески заявлять о своей любви к ним. Нет, лицемеры, вы не можете любить тех, кого жестоко забиваете ради своей утробы! А вот Фидель Кастро (наш, русский Фидель!) по-настоящему любил и не обижал свою козочку!

Но всё-таки совершил невольный грех и Фидель, вернее, совершили этот грех мы - дружки Фиделя, причём грех осознанный. Спарили мы как-то Фиделя с такой же, как он "дурочкой" - полненькой девушкой, необычайно охочей до секса, девушкой "в поре", одним словом. Но никто не хотел полюбить, или хотя бы удовлетворить сексуальные потребности этой бедняжки, потому, что она была некрасива, слюнява и криклива. И несчастная девица, а я не сомневаюсь, что это было именно так, постоянно удовлетворяла себя вручную, причём у всех на виду. Мы завлекли девушку шоколадкой, Фиделя - водочкой, замкнули их в общежитейской комнатке и прильнули к замочной скважине.

Так вот, дураки-дураками, а со своим делом они разобрались толково. Случка их чем-то напоминала сношения Фиделя с козочкой, но была и разница. Девушка была пополнее козочки, ноги её (задние!) Фидель в свои сапоги не ставил, да они и не полезли бы. За рога он её тоже не держал - за неимением таковых. А в остальном - всё - то же! Вот она - натуральная позиция совокупляющихся тел, не испорченных псевдоморалью своих псевдоучителей. Только, в отличие от козочки, девушка в самом начале акта дико взвизгнула и затопала ножками, мы даже решили отпереть дверь и растащить влюблённых. Но потом поняли, что это непременная в данном случае дефлорация, боль от которой на краткий миг перебила воллюкс, или, что одно и то же, сладость совокупления.

Когда мы поняли, что акт окончен, и отомкнули дверь, оттуда выбежала вся в неподдельном восторге, с сияющими глазами, счастливая полная дурочка. В смысле - полненькая, толстенькая, а не "полная дурёха". Как жаль, что она не могла осмысленно выразить нам своего восторга!

А Фидель разговаривать умел, он даже стишки сочинял, например, такие:

Цветёт сирень, идёт весна,

И молодёжи - не до сна!

Так вот, наш Фидель вышел из брачного чертога, улыбаясь во весь рот и повторяя: "До чего ж хорошо, до чего ж хорошо!".

Мой к вам вопрос - грех всё это, или нет? И с чьей стороны? С нашей - за сводничество, со стороны Фиделя, что пошёл на сношение с несознательной, а может, и несовершеннолетней дамой, или со стороны "дурочки", что "дала" первому встречному? Моё личное мнение - никакого греха не было, была одна радость и удовольствие для молодых, да и для нас - сводничков - ещё и веселье! Кто пострадал? Нет таковых! Значит, была одна добродетель!

Совершенно аналогично отношениям Фиделя с козочкой обстоит дело и с сожительством женщин с животными. Мало ли некрасивых, совершенно никому не нужных женщин, не имеющих никаких шансов найти себе мужика? Имеются сведения, что такие дамы часто заводят себе крупных собак, вернее, кобелей, и совокупляются с ними. Кобели охотно идут на такое сожительство, особенно, если дамы применяют хитрость, связанную с "похищением" запахов от суки, у которой в этот период времени течка. Кому вред от такого сожительства? Конечно, дама, которая не может найти мужика и даже "купить" его, могла бы значительно дешевле купить вибратор-фаллоимитатор и получать удовольствие механизированным способом. Даже, если дама богатая, то "покупка" проститута - жиголо для известной цели - грех, куда более существенный, чем сожительство со своим же псом. Потому, что проститут - жиголо продаёт себя, совершает половой акт с плохо сдерживаемой обратной перистальтикой, сиречь рвотой. Он - гиблый человек, и к этой гибели его подталкивает покупающая его дама. А искренний кобель всё исполняет с желанием и со своей собачьей любовью. Никто его к этому не принуждает, а также никто ему не угрожает и его не "покупает". Случаи сожительства с животными, причём явно греховные, вызванные лишь гипертрофированными похотью и развратом, ибо недостатка в мужиках у героини не было, прекрасно описаны у Апулея в его "Золотом осле".

А церковные бабки, злобными фуриями вьющиеся вокруг нас в храмах во время молебна? "Не так стоишь, не так крестишься, не туда смотришь, как одета - в платочке надо, ишь, накрасилась вся!". И прочая муть, ничего общего не имеющая с христианской любовью к ближнему. И те же бабки, делая хитрые манипуляции, подобно напёрсточникам, гасят горящие свечи и собирают их, как пионеры металлолом. Чтобы сдать воск сборщикам, отправляющим его для переплавки и продажи новых свеч. Это ли не грех, да это просто воровство! Свеча - это жертва Господу, и дайте, добрые и энергичные бабушки, догореть ей, как положено! А торговать этими же свечами, да и другими предметами, в том числе и вином - кагором, прямо в молельном помещении - это ли не грех? Всем известно, как Иисус изгнал торгашей из храма, ан, нет - выгода дороже, их опять полно в храмах! Каков вывод: есть пострадавшие - прихожане. Их не только обобрали, но и нанесли моральную травму. А если есть пострадавшие - то есть и грех!

Но рассмотренные выше случаи, кроме поступков церковных старушек и торгашей, не имели пострадавших. А если в любовных коллизиях имеются пострадавшие, ущемлённые, потерпевшие? Тогда надо поступать так, чтобы ущерб этих людей был минимален, несоизмерим с тем, каким он иногда выходит при безнравственном достижении удовольствия, счастья, пользы, в общем - чего-то хорошего. Например, у меня в жизни был случай, когда я, встречался с девушкой, с которой, кстати, свела меня моя молодая жена. Я ходил к ней домой и познакомился с её красивой мамой - моей ровесницей. Она была вдовой, года два назад потерявшей любимого мужа, на которого, как две капли воды, оказался похож я. И мама начала потихоньку отбивать меня у дочери. Дочь видела это, но настолько любила и жалела маму, что не противилась этому. На некоторое время я стал "слугой двух господ". Когда же мама "присвоила" меня целиком, а дочка потеряла любовника, я ретировался назад к моей молодой жене. Которая, кстати, не возражала против моих похождений. Это было взаимно - и я не возражал против её развлечений.

Есть ли в этой истории потерпевшие? Да, есть - это дочь, у которой отняли любовника. Это и мама, которая этого любовника тоже потеряла. Но если бы они не имели этого любовника вообще, то не было бы и двух-трёх месяцев счастья с ним. Имеет ли место в этой истории грех? Да, прежде всего со стороны мамы, "отбившей" любовника у дочери. Но грех этот компенсировался тем, что мама была хоть временно избавлена от одиночества, и дочь сознательно пошла на жертву из-за любви и сострадания к матери.

Ещё о распространённом сексуальном псевдогрехе - мастурбации или онанизме. Онанизмом этот "псевдопорок" назван по имени второго сына Иуды, в свою очередь, сына патриарха Якова, по имени Онан. Кстати, от этого Иуды и происходит сам Иисус Христос. Что касается Онана, то он не хотел иметь ребёнка от Фамари, доставшейся ему по праву левирата, от его умершего брата. Ребёнок считался бы, в этом случае, принадлежащим умершему брату, что не устраивало Онана. Сложно, но если хотите разобраться подробнее, читайте главу 38 раздела "Бытие" Первой Книги Моисеевой, входящей в Ветхий Завет. И этот Онан начал "проливать своё семя на землю", вместо того, чтобы проливать его сами знаете куда. Господь счёл это грехом и умертвил Онана. А онанизмом стал называться процесс, происходящий совсем без участия лица противоположного пола, причём занимаются им как мужчины, так и женщины. То же, чем занимался пострадавший за своё дело Онан, сейчас называется прерванным половым актом. Выше я уже упоминал, что в Евангелии от Матфея в главе 5, стихе 30 говорится: "И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её...". Неужели это осуждение онанизма? А ведь можно и так подумать!

Итак, является ли онанизм грехом? Если да, то должны быть пострадавшие, потерпевшие, обиженные. Но их нет! Тут всего одно действующее лицо, да и то, его трудно назвать пострадавшим. Онанизм сам по себе не приносит вреда, скорее пользу, освобождая человека от мук сексуальной озабоченности. Но бывает, что занимающийся этим индивидуальным "видом спорта" переживает, нервничает, полагая, что "спорт" этот вреден.

Однажды меня в детстве, заподозрив в занятиях онанизмом, отвели к светилу грузинской психиатрии - профессору со странной фамилией Херхеулидзе. Когда я в детстве слышал эту распространённую в Грузии фамилию, то думал, что она пишется раздельно: "Хер-Хеулидзе" или "хер Хеулидзе". Как, например, "фон Риббентроп". Но оказалось, что я ошибался. Профессору, судя по его внешнему виду, очень шла его фамилия. В кресле сидел немолодой, весь помятый - от щек до пиджака, толстый в талии и худой в груди, до блеска лысый, лопоухий, безбровый, с красно-белыми глазами и отвисшей полной и красной нижней губой человек. Человек в левой руке держал початую бутылку отвратительного мочеподобного тбилисского пива "Луди", а в правой - котлету, завернутую в лаваш, тоже початую. Профессор перекусывал после работы, и крошки от его трапезы щедро облепили как мокрое горлышко бутылки, так и такую же нижнюю губу психиатрического светила. Едва удостоив меня своего учёного взгляда, профессор тут же поставил диагноз:

- Слуши, я вижу ти вавсиу занимаэшся ананизмом, мастурбируэш, значит. Прадалжай на здаровэ, нэ врэдно это дла арганизма. Толки нэ думай, что это у тэбэ пазваночни жидкост витэкаэт, или косни мозг, и ты умриош от этого. Умриош или станэш мой пациэнт, если будэш пэрэживат и баяца! Ананируй сколки хочэш, эсли баба нэ имээш, и буд здаров!

Профессор плохо говорил по-русски, зато соображал блестяще! Я бесконечно благодарен профессору Херхеулидзе за то, что он мне глаза на жизнь открыл. И онанизм перестал быть для меня страшным грехом - вреда-то от него нет! А кто боится этого и переживает, тот наносит вред своей психике, да и вообще здоровью, а стало быть - грешит. Как алкоголики или наркоманы - одни из самых великих грешников!

Теперь поговорим о таком страшном и распространённом сегодня сексуальном грехе, как педофилия. Есть такой чёрный юмор: "В чём разница между педагогом и педофилом? В том, что педофил "по-настоящему" любит детей!".

В педофилии очень и очень надо разобраться, чтобы не осудить, да и не сделать грешником не виновного. Конечно, когда дело совершенно ясно - дядя пообещал конфетку, заманил ребёнка в лифт, а тому досталась конфетка совсем другого рода и вкуса - дядя грешник и преступник.

Но надо иметь в виду, что дети, как это хорошо описано Набоковым в его "Лолите", бывают очень сексуальны и провоцируют взрослых людей со слабой психикой на секс.

Я уже писал о том, что за мной, пятнадцатилетним спортивным тинэйджером, буквально увязался очень красивый и сексуальный мальчик лет двенадцати. А однажды, приревновав меня к девушке, он заявил, что любит меня, что я обязан жениться на нем, и даже начал действием склонять меня к сексу. Я выстоял тогда, хотя и было очень трудно - мне нравился этот мальчик, да и сексуальность лет в пятнадцать, тем более на Кавказе, очень развита. И что ж, через несколько дней этот мальчик нашёл-таки себе сексуального партнёра и сошёлся с ним гомосексуальной связью, причём, признался в этом своей матери. Был грандиозный скандал, и мальчик с матерью (они жили вдвоём в нашем доме), вынуждены были переменить место жительства - уехать из нашего дома в неизвестном направлении.

Вот я и думаю - хорошо, что для меня всё так безгрешно кончилось, а для мальчика - нет, клеймо на нём на всю жизнь. А пойди я у него на поводу, возможно, всё было бы шито-крыто, мы оба были несовершеннолетними, и, в общем, любили друг друга, что скрывать. Но меня одолел страх, вот я и смалодушничал. Может быть, здесь грех совершил именно я, и появился пострадавший - любивший меня мальчик?

А вот и совсем другой, грубый и дерзкий, хотя и похожий случай. У меня был близкий друг, с которым мы вместе тренировались в зале штанги на стадионе "Динамо" в Тбилиси. Тренировки заканчивались часов в девять вечера, после чего я сразу шёл в душ, а мой друг, заканчивая пораньше, ещё бегал несколько кругов по стадиону. Потом мы встречались и шли по домам вместе. Замечу, что друг мой был очень красивым шестнадцатилетнем парнем, со стройной фигурой, светлыми волосами и голубыми глазами - секс-бомба для Кавказа. Однажды, он припоздал со своих пробежек и пришёл очень взволнованным.

- Меня изнасиловали! - без обиняков заявил он мне по дороге домой. Молчаливое изумление с моей стороны. Изнасиловать, мужчину-штангиста - кто?

- Дети! - взволнованно заявил друг, - та самая стайка бродячих детей, что ошивается у нас на стадионе. Подставили подножку, я упал, они повалили меня на спину, сели на руки и на ноги и, что ты думаешь? - каждый попробовал у меня... Переводя на цензурный лексикон "совершить орально-генитальный секс". Конечно же, оргазма у меня не было, но они пригрозили, что если после тренировок я не буду добровольно позволять им делать то же самое, то они расскажут родителям и тренеру, что это я их насильно совращал под страхом побоев. Самому старшему из них - лет четырнадцать, а у меня - паспорт! Сидеть мне, если всё раскроется!

И что ж - друг мой исчез с пределов стадиона "Динамо", стал тренироваться в другом месте. Вопрос - должен ли он был раскрыть развратные действия шайки пацанов, или правильно сделал, что просто сбежал?

По-справедливости, он должен был подать заявление в милицию. Может быть, их там припугнули бы, и они больше не стали бы совершать подобных действий. Друг совершил бы праведное дело. А если бы дело повернулось так, что осудили бы его, тогда за свою праведность он бы и пострадал? Вот он и остался с грешком укрывательства преступления, но целым!

Спустя несколько лет я и мой другой друг - тоже спортсмен, однажды на спортивных сборах сами сделались объектом изнасилования со стороны трёх женщин-спортсменок, толкательниц ядра из команды Армении. Дамы были почти вдвое тяжелее нас - спортсменов-полулегковесов, и действовали шантажом. Или отдаётесь мирно, или мы кричим и зовём на помощь - нас насилуют мужчины-спортсмены из команды Грузии, то есть мы. Что ж, подумав, мы закрыли глаза, сжали зубы и дали себя изнасиловать.

Кто в этой истории грешники - дамы-монстры, что изнасиловали нас, вроде, по обоюдному согласию, или мы, что не заявили на них?

Вот какое сложное дело - определить, где грех, есть ли он вообще, и кто его "автор". Очень просто заявить - вот он грешник, вот он преступник, ату его! А оказывается, всё не так просто!

И последнее в этом роде. Очень важно не поддаться популистским лозунгам, типа: "Миру - мир!", "Война - войне!", "Всё для человека, всё во имя человека!", "Ленин жил, жив и будет жить!", и тому подобных. К таким относятся и "Дети - цветы жизни!", "Дети - наше всё!", "Всё для детей!". Нет, всё правильно, так и должно быть, но не надо доводить до абсурда. Пример.

Кавказский мужчина, очень ждал рождения ребёнка - мальчика. Роды оказались трудными, и врачи заявляют отцу: "Можем спасти или мать, или ребёнка". "А какой ребёнок ожидается - мальчик или девочка? - спрашивает любящий муж. "Мальчик!" - отвечают ему: "Тогда спасайте ребёнка-сына!" - заявляет муж-детолюб.

Что-то похожее и недоброе почудилось мне в словах Ф.М.Достоевского, которые многократно цитируются и приводятся, как образец гуманизма:

- Стоит ли слеза ребёнка всех благ мира? - вопрошал Ф.М.

Как понимать эту фразу - дети и так плачут по нескольку раз в день. Слеза ребёнка - это, скорее всего, жидкость для промывания роговицы глаза. Это не скупая слеза зрелого мужа. А что такое "все блага мира"? Это и здравоохранение, и еда-питьё, это и защита от преступности, похищения детей, детской проституции, педофилии, продажи детей на органы... Что, это всё - не стоит слезы ребёнка, который живёт сам в этом мире, а не на Луне?

И ещё кощунственнее звучит фраза, созвучная словам Достоевского, просто упрощённая, но приобретшая зловещий смысл, фраза одной преподавательницы, поднявшей в интернете диспут по этой теме:

"Мир не стоит слезы ребёнка!".

Да, побойтесь Бога, это что - серьёзная альтернатива или истерический лозунг? А сам-то ребёнок, в каком мире живёт? В этом самом, который не стоит даже его единственной слезы? Значит, пусть погибнет мир со всеми другими детьми, и ребёнок, слезы которого не стоит этот мир, может теперь смеяться в полном одиночестве?

Вот это грех - бросаться такими лозунгами, которые некоторыми догматиками могут быть восприняты всерьёз, и которые могут начать действовать. Лозунг - это страшная сила! Вспомните лозунг большевиков времён первой мировой войны: "Обратите оружие против своих командиров!" - и что из этого вышло в 1917 году!

Конечно всего, и даже самой малой доли о грехе, даже только сексуальном, не скажешь в самой толстой книге. Целью моих отрывочных рассуждений о сексуальных грехах, было показать, что непосредственно с любовью и сексом, пусть даже, с точки зрения церковных старушек - извращённых, грех не связан! Если, конечно, повторяю - нет пострадавших, если всё по обоюдному согласию, и ничего кроме радости и удовольствия эти сексуальные действия не вызывают.

А люди, считающие себя праведниками и защитниками справедливости, пусть уделяют больше внимания наркомании, алкоголизму, курению - а это такой же грех, как и самоубийство, только замедленное, насилию, терроризму, взяткам, воровству и аналогичным "гримасам" общества. А также всякого рода псевдоцелителям, фальсификаторам лекарств, фальшивомонетчикам, хакерам, и, конечно же, лицемерам-политикам! Вот далеко не полный список главных грешников в нашем мире. И не ищите надуманного греха в любви и сексе!


7. Жизнь втроём


Вот и справила наша новоявленная "шведская семейка" свой "праздник потерянной невинности". Прошла первая эйфория, выветрился хмель из головы. Но желание продолжать жизнь в том же духе осталось.

Вера была довольна - её затея удалась. Ник понравился Саше, ну, а Саша не понравиться просто не могла. Ник почти не отходил от Саши, и было видно, как она довольна этим. Вера, как добрая мама, ухаживала за своими любимыми, чуть ли не кофе им в постель подавала. В их общую широченную постель, в которой они решили спать втроём. Правда Вера, хоть и ложилась с "молодыми" вместе, но, поласкавшись и поцеловавшись с "детишками", как она их стала называть, "мама Вера" ускользала в свою кровать в гостевой комнате на даче. Вера наслаждалась отдыхом от бесконечного, с её точки зрения, секса и предоставила заниматься этим Нику и Саше. Те же, забыв всё на свете, почти не вылезали из "койки". Конечно же, не забывая еду-питьё, которое заботливо готовила им "мама Вера". Любовный труд тоже тяжел, он требует повышенных колорий! Не пренебрегала семейка и баней, в которой она справила свой первый праздник - праздник потерянной невинности.

Ник совершенно забыл о работе. Его замучили телефонными звонками из фирмы, и он даже выключил свой мобильник. Но всё-таки позвонил на фирму и обещал скоро появиться - фирме позарез нужны были никовы заготовки.

- Чёрт бы побрал эти заготовки, почему только я и должен этим заниматься? - негодовал Ник, но понимал, что вопрос этот чисто риторический.

Ник стал ловить себя на мысли, что он начинает серьёзно влюбляться в Сашу. Но, при этом, он не переставал любить и Веру. Любовь к этим двум женщинам была и похожей, и нет. Ник знал, что Вера - навсегда его, он не представлял свою жизнь без неё, она постоянно присутствовала в ней. Ведь любовь - это "чувство постоянного присутствия", как выразился кто-то из великих людей, и это постоянное присутствие Веры было при Нике. Даже тогда, когда он предавался любовным утехам с Сашей.

Сашу же Ник просто не отпускал от себя - она должна была быть рядом с ним всегда. И секс у них был почти непрерывным. В отличие от Веры, Саше этот секс не надоедал, она могла предавться ему почти постоянно. Однако, оргазма, натурального женского оргазма - а Ник уже умел отличать его от имитации - у Саши пока ещё не было.

О том, что Саша может забеременеть, Ник даже и не думал. Но, "мама Вера" да и сама Саша не были так легкомысленны. Когда Вера предложила Саше оральные таблетки от беременности, оказалось, что у той они уже были.

- Но это пока, - пояснила "мама Вера", - через годик-другой, когда ты поступишь в университет и всё устаканится, можете заводить бэби. Я буду ему бабушкой, молодой бабушкой! - смеялась Вера.

Ник считал своим долгом отдавать супружескую любовь и законной, причём любимой жене Вере. Но та отшучивалась:

- Не надо мне твоих одолжений, ты же знаешь, что меня есть, кому приласкать!

И спешила ускакать на своём "Вольво" к любимой, скорее "любимому" - Вике. Ну, а с Викой обсуждение жизни молодых и их поведения, занимало немало времени, однако не в ущерб их собственной любви.

- Вот, что, наверное, называется у людей счастьем! - считали обе пары. А о том, что счастье это греховное, они старались не думать. - Подумаешь, греховное! - успокаивали они себя, - а что нынче не греховное? Врём на каждом шагу: "Как вы хорошо выглядите!", "Как я рад вас видеть!". Едим невинно убиенных животных и в ус не дуем. Это ли не грех? Почти все изменяют своим супругам и скрывают это - это ли не грех? Мы хоть всё по согласию делаем и не врём друг другу. Мы любим, искренне любим друг друга, и делаем друг для друга только добро. И так далее - чем же мы грешнее других? Тем, что мы живём в своё удовольствие, не принося другим никакого вреда? Несуразица получается! А расскажи толпе завистников, воров, лжецов, изменников и тому подобных, про нашу жизнь, так они же возопят: "Грешники, грешники!"

Где правда и кто объяснит её нашим влюблённым? Даже "категорический императив" великого моралиста и нравственника Канта не отрицает свою автономию пути в нравственность! Живи так, чтобы не делать другим зла! - так я лично понимаю этот "категорический императив". Если кто-то думает, что я не прав, пусить "бросит в меня камень!". Но пусть знает, что за это получит ответ - мало не покажется!

Несколько раз Вера ночевала с молодыми и "ласкалась" с Сашей. Саша любила Веру и отвечала ей взаимностью. Ник даже начал волноваться (ревновать, что ли?) и тут же пристраивался к Саше.

Однажды получилось почти в точности так, как с Верой и Викой. Вера и Саша лежали на боку лицом друг к другу и целовались с видимым удовольствием - старшая передовала свой опыт поцелуев младшей. Обе делали это увлечённо и испытывали явное удовольствие. Ник почти обиделся, "что его не позвали", и пристроился со спины к Саше. Та на мгновение оторвалась от Веры, но развратница Вера снова притянула голову Саши к себе и страстными "языковыми" поцелуями высказала мысль, что ей - Вере - только этого и надо. По реакции Саши Ник понял, что такая форма секса ей очень понравилась. Движения Саши стали ритмичными, какими-то инстиктивно автоматическими, со всё увеличивающейся амплитудой. Она стала постанывать и стоны её прерывались жаркими поцелуями Веры, почувствовавшей скорый миг последних содроганий. Нет, не у себя, а у Саши. И тут, что не случалось ни разу, Саша вдруг прерывисто застонала неожиданно тонким голоском, откинув голову назад, оторвавшись от губ Веры. Опытная Вера, понимая, в чём дело, стала с удвоенным жаром целовать Сашу в шейку, в подбородочек, в набухшую, от полового созревания, ярёмную ямочку. И случилось то, что так ждал Ник: под прерывистые стоны и автоматические движения таза Саши, и у неё начались частые влагалищные сокращения, столь желанные Нику.

- Оргазм, у моей любимой девочки оргазм! - успел подумать Ник; прежде чем зарево собственного оргазма не заслонило от него всё остальное.

Когда молодые "оргастики" очнулись и стали воспринимать мир вокруг себя, они, как и в "праздник потерянной невинности" увидели около себя голоногую и топлес красавицу Веру в ажурном переднике с подносом, на котором стояло открытое шампанское и три бокала.

- Ну и даёт моя Верка! - только подумал Ник.

Трое взяли по бокалу, чокнулись и Ник очень серьёзно сказал:

- Пусть всё будет так, как сейчас, и ничего не меняется!

Все трое обнялись и прижались друг к другу головами. Воистину, все трое были сейчас счастливы!

Кончился отпуск, отдыхающие вернулись с дачи в московскую квартиру. Вера сперва хотела поставить в спальне огромную "трёхспальную" кровать, но потом передумала. И той, что есть сейчас, хватит, а Вера после совместных "забав" будет уходить в маленькую комнату, где был неплохой "гостевой" диван. Вера последовательно проводила в жизнь свою идею - поженить Ника с Сашей, а самой всю жизнь иметь в качестве мужа Вику. Вера знала о долговечности таких браков, и о крайней душевной привязанности активной лесбиянки к пассивной. Но не наоборот! Пассивная лесбиянка - это женщина с почти обычной психикой, она легко может полюбить мужчину и бросить своего лесбийского мужа. Оттого активные лесбиянки так ревнивы.

У Веры с Ником даже был разговор об этом, в отсутсвие Саши, конечно. Ник был поражён таким замыслом Веры, он обнял её и уверял, что никогда её от себя не отпустит, что он любит её, и другое в том же роде.

- Да ты же меня фактически уже отпустил, разве ты этого не заметил? - убеждала его Вера, - за эти полтора месяца у нас с тобой и секса-то не было. И ты прекрасно знаешь, куда я уезжала под видом салонов, спортзалов и так далее. К моей Вике, конечно же, к моему любимому человеку, который ждал меня с нетерпением. Я же не собираюсь уходить от вас с Сашей вообще. Если вам это приятно, я буду играть свою роль в вашем сексе, я вижу, что вы уже привыкли к этому, и что у Саши всё лучше получается, когда я рядом. Но я хочу, чтобы род твой не заканчивался, чтобы у вас были дети, чтобы вы были полноценной семьёй. Да не прямо сейчас, - Вера почувствовала, что Ник опять сжал свои объятья, - а попозже, когда Саша поступит, а может и окончит институт. Я вижу, что она начинает влюбляться в тебя, ну, а ты уже готов - влюблён в Сашу по уши!

Вера была во всём права, но для Ника, такая "перестройка" была какой-то дикой и неожиданной. Но он знал одно - без Саши он уже жить не мог, ну, а что касается Веры, то лишь бы она была близко, не уходила совсем, и чтобы ей не было плохо.

По поведению Саши было видно, что Вера аналогичные беседы вела и с ней, и что Саша уже знала про Вику. Однажды Вера даже заехала как-то домой с Викой, чтобы познакомить её с Сашей. Саша понравилась Вике, она даже сказала Вере тет-а-тет, что Ник и Саша - отличная пара.

- Они чем-то даже похожи друг на друга - и внешностью, и поведением, и характерами, - заметила Вика - внимательный психолог, - ну, просто, как родные!

- Неужели эта красивая женщина - мужчина? И она - твой настоящий "муж"? - удивлялась Саша, оставшись наедине с Верой.

- Всё поймёшь, Саша, вот вырастешь, всё поймёшь! Книжек почитаешь соответствующих! - убеждала Вера Сашу, - может и учиться пойдёшь на психолога!

Саша ещё не решила, куда пойти учиться, но по приезду с дачи Вера устроила её на курсы английского языка, который нужен, как она выразилась, "для дела". Русский - для души, а английский - для дела! Экзамены только в июле, время для подготовки - почти год, есть. Саша очень интересовалась исследованиями Ника по металловедению и склонялась к поступлению в МИСИС.

Вот так и жила наша "шведская семья" до самого лета, и горя не знала. И, может, так и не узнала бы, если бы не уже знакомая нам жительница городка Грязи (грязевка, грязевчанка, грязевоградка - не знаю, как правильно!) Сашина мама - Маня. Саша уже сдала вступительные экзамены в МИСИС и уже нашла себя в списках поступивших. С лёгким сердцем все трое - Саша, Вера и Ник поехали отдыхать в Расторгуево.

А тут - звонок от Мани, Сашиной мамы, Вериной кузины - хочу, мол, проведать вас, да и на дочку свою посмотреть. Сказано-сделано. Быстренько поставили раскладушку для Саши в столовую, Ник и Вера постелили себе в спальне семейную постель, а Маню решили уложить в гостевой комнате, где обычно спала Вера. Всё, вроде, соблюдено!

Вера встретила Маню на вокзале, привезла её на дачу, а там маму-Маню приветствовала дочка Саша, а также "дальний родственник" - Ник. Маня высказала недовольство, что дочка её не встретила вместе с Верой, на что Саша потупила глазки и скромно сказала:

- Виновата, маменька, больше не повторится!

Маня выглядела достаточно хорошо для своих лет, но провинциально. Она зорко следила за Сашей и Ником, как они иногда начинали резвиться и, заигравшись, чуть перегибали палку. Тогда Маня строго смотрела на Веру и качала головой. Вера в ответ отмахивалась и шутила:

- А шут с ними, я не ревнива!

Но Маня этих шуток не воспринимала и хмурилась всё более. После возлияний за ужином, супруги уложили Маню в гостевой комнате, пожелали спокойной ночи, и пошли в спальню. Убедившись, что Маня спит, то есть похрапывает, Вера тихо, как кошка, перебралась в спальню на раскладушку, а молодые тихо улеглись в "царь-койку" в спальне, заперев двери. Договорились меж собой, что если и делать что-то, то делать тихо-тихо! Да и вообще быть "тише травы и ниже воды".

Это я не ошибся - правильно и исходно эта поговорка так и произносилась, потом уже её исказили до невозможности. Как это - "ниже травы", травы, знаете, какой высоты бывают? Бамбук - это тоже трава, а с небоскрёб ростом. Да и наши русские травы выше человеческого роста бывают! А далее - "тише воды". Да реки, водопады всякие, водовороты, стремнины, моря с их волнами - что, они тихие, что ли? Бог с вами! А вот вода самые низкие места и выбирает. Поэтому "тише травы и ниже воды", и никак иначе!

Но всё дело не в том, что тише, а что ниже, а в том, что хитрая Маня в середине ночи, заподозрив что-то, начала совершать инспекционный осмотр квартиры - кто где и с кем спит. Ткнулась Маня в спальню - она заперта. Пошла бродить дальше и набрела на раскладушку в столовой. Только возрадовалось материнское сердце - Сашу, мол, в столовой уложили, а сами исполняют свой секс в спальне! Ан, нет - на раскладушке раскинулось роскошное тело её кузины Веры.

Маня чуть не заголосила - беда, беда неслыханная! Но, вскочившая с раскладушки Вера, заткнула ей рот.

- Ты чего бродишь по комнатам, деревня! - зашипела Вера на кузину, - чего шаришь по койкам! Давно такими делами занимаешься? Давай спокойно поговорим!

Но Маня спокойно говорить не желала, а только причитала, хлопая себя ладонями по коленкам:

- Беда, беда неслыханная, грех содомический!

Вера тихо вывела Маню из дома и повела в баню. Шёл третий час ночи, молодые вряд ли проснутся, а там можно будет наплести им с три короба.

- Заткнись ты со своей бедой! - уже грубо приказала ей Вера, - ну, развожусь я с Ником, а Саша влюбилась в него, да и он в неё - тоже. Чем плохая пара будет? И дети будут у них, не то, что у меня! - пыталась успокоить Маню Вера.

- Беда, отец он ей, Сашке моей, Колька твой! Был грех у нас тогда, когда ты с ним к нам в Грязи приезжала. Всего раз был грех, но от него и родилась Сашка, а не от Васи. Я всё просчитала - гляди! Пятнадцатого июля у меня закончились месячные, тут мы с Васей и поссорились, ревновать он начал. Не жили мы с ним, а первого августа утром уехал он в Тамбов. Ну, я к вам в пансионат помчалась, а там Николай один, ты в Грязи к нам уехала. Выпили мы бутылочку и согрешили, очень уж я его тогда любила!

Маня заплакала, всхлипывая и сморкаясь.

- Ах, сучка, да вот какая ты праведница - мужу моему дала! - но Вера понимала, что сейчас главное не это.

- А потом настаёт середина августа - нет месячных, конец августа - нет их, - продолжает Маня, - тут только и приезжает Вася, предлагает пожениться. Я ещё выждала, нет ничего, только тошнота иногда подступать стала, и на солёненькое потянуло. А тут и с Васей начала жить, как с мужем, а что делать? Позориться на все Грязи, что ли? Гнать его, а потом аборт делать или рожать? Решила уж родить, будто от Васи, а на самом деле - от Николая. А теперь он, сам того не ведая, со своей дочкой живёт! - Маня чуть не заголосила.

- Нужно генетическое подтверждение, а так - бабка надвое сказала. Я добываю материал у Ника, а ты, старая, молчи в платочек и вида не подавай! Изолировать Сашу от Ника надо немедленно, взять у неё материал - это уже моё дело, и протестировать. В Институте Генетики есть знакомый, авось поможет! А теперь - марш в гостевую, и вида не подавай! - приказала Вера, - не выходи, спи, как мёртвая, пока молодые не встанут. Поняла, деревня?

Рано утром Вера поскреблась в спальню и отворила её своим ключом. Прилегла с только продравшими глаза молодыми и не слышавшими ничего, и начала впарывать им легенду.

- Манька, чертовка, стала подозревать вас в сексе. А для неё это - целая трагедия. Думаю сделать так, и вы помогите мне. Саша тихо переходит в столовую и ложится на раскладушку. Я остаюсь здесь и лежу с Ником - жена я ему, в конце концов, или нет? Делаем вид, что трахаемся, причём так громко, что будим Маню. Она встаёт, видит Сашу в столовой, а нас в спальне, и успокаивается. Только ребята, прошу вас, позвольте мне с Сашей увезти Маню обратно в Грязи, а то как бы у нас здесь грязи не развелось! ххххх

Перепуганные грешники сделали всё, как велела Вера. Ник с перепугу, так любовно отделал жену, что чуть её до оргазма не довёл. Хотя и не довёл, но Вера вопила во всю. Себя-то, конечно, довёл, чего хитрая Вера и добивалась. Она, громко зевая, встала с постели и поплелась в ванную, пнув по дороге дверь гостевой комнаты, якобы разбудив вовсе не спящую Маню. Однако, оказавшись в ванной, Вера сосредоточилась, движения её стали точны и быстры. Она достала резиновый баллончик-спринцовку, которая имеется почти у любой женщины, и заведя её длинный носик себе во влагалище, набрала сколько могла спермы Ника. Закупорив её герметично в маленьком пузырьке, Вера спрятала его в свою сумочку.

Тем временем Маня не скрывая подавленного состояния, обходила комнаты. Из столовой ей навстречу вышла заспанная Саша, которую Маня, заплакав, обняла.

- Что маманя, хоронить меня собралась? - удивилась Саша.

Из спальни вышел, потягиваясь Ник и пожелал доброго утра Мане и Саше. Простодушная Маня даже не ответила ему, чему Ник был немало удивлён. За завтраком Вера неловко ткнула острым хлебным ножом в руку Саше, и увидев кровь, с криком и извинениями бросилась промокать её ватным тампоном, как бы случайно оказавшимся в руках Веры. Потом только она залила ранку перекисью водорода и залепила её бактерицидным пластырем. А тампон с Сашиной кровью незаметно положила себе в сумочку, завернув в полиэтиленовую плёнку.

После завтрака Вера посадила Маню и Сашу в свой автомобиль и направилась в Грязи. Ник и Саша, страстно целовались прощаясь на несколько дней, конечно же, не на глазах у "злой" Мани. Ник спрятался в недрах квартиры, чтобы не попасться на глаза Мане и вдруг не поцеловаться с ней на прощание. Забыл, гад, как жарко целовал он Маню и она его, первого августа 1980 года в пригородном лесу, забыл, как спешно грешили они в койке, пользуясь отсутствием Веры? Нет, не забыл, но старался гнать от себя эти воспоминания. Нет, особенно противны они ему не были, но от них веяло какой-то страшной опасностью, о которой Ник и думать не хотел.

По дороге в грязи, Вера заехала на Ленинский проспект и остановилась в районе универмага "Москва". Высадив Маню и Сашу, она посоветовала им пройтись по магазину или посидеть в кафе внизу, а она, дескать, заедет по делам и быстро вернётся.

Вера свернула на улицу Губкина и остановилась у входа в Институт Генетики. На неё был заказан пропуск и она быстро поднялась в нужную ей лабораторию. Там уже был знакомый Веры - сотрудник института, посвящённый ею в курс дела по телефону.

Вера оставила своему знакомому специалисту пузырёк со спермой Ника и тампон с кровью Саши. Знакомый одобрительно кивал и даже посоветовал Вере поработать криминалисткой.

- Денег не жалей, лишь бы результат был... Вера запнулась, не зная какой термин употребить. Правильный! - быстро нашлась она.

- А может, "сделаем" отрицательный? - доверительно спросил её знакомый, - сколько проблем будет сразу решено!

Вера на несколько секунд задумалась - очень уж велик был соблазн вернуть всё в свою колею, а Маню объявить дурой малограмотной и, к тому же, мнительной. А потом хитро улыбнувшись, она сказала знакомому специалисту: "Делай правильный, но и отрицательный тоже! Там разберёмся!".


8. Семь бед - один ответ


В Грязях всё шло своим чередом. Тётя Дуня ещё больше постарела и болела сердцем, правда, дальше валидола в лекарствах не пошла - дорогие они, черти, стали! Каждый раз после Москвы Грязи казались всё Вере меньше и провинциальнее, несмотря на вывески: "Бутик", "Vip Салон", "Игровой зал", "Супермаркет" и т.д. Маня же пребывала в грустном настроении, и даже неожиданно сказала Саше:

- А осталась бы, дочка, ты у нас - посмотри, как здесь хорошо!

Отчего Саша отшатнулась от неё, как от умалишённой. А через несколько дней, вечером Вера позвонила Нику в Расторгуево и сказала, что они хорошо отдыхают, и она будет, через два-три дня. Приедет она прямо на Чистые Пруды, позвонив, конечно, перед этим опять.

Хитрая бестия Вера! Она усыпила бдительность Ника, зная, что он будет спокойно жить на даче со своей курякой-Валькой.

- И что он в ней нашёл - доктор наук, интеллигент! - всё возмутилось в Вере, - и это-то после Саши! Вот так и Маню трахнул не глядя, а мог бы ещё чёрт знает кого, и это в медовый-то месяц! Кобель чёртов!

Утром часов в семь Вера подъехала к расторгуевской даче, остановилась подальше от окна и тихо направилась в дом. Своим ключом она отворила дверь дома, а затем прошла в спальню. Прежде всего ей бросился в нос запах дешёвых сигарет, перемешанный с запахом прокисшего пива. А только потом она увидела на их семейном ложе, голого мужа лежащего, чуть ли не поперёк, такой же голой и пьяной Вальки. Вера нацелила на них подготовленную телекамеру и сняла неплохой сюжет, прежде чем Ник осознал, что приехала жена.

- Верка, сучка, что же ты делаешь? Для кого снимаешь, спрашиваю? Ты что, охренела, что ли? - захрипел ещё не пришедший в себя Ник.

- Накинь что-нибудь на себя, Ник, важный разговор есть, - серьёзно сказала Вера. - А снимала я не во вред тебе, а на пользу. Сейчас расскажу всё, только выйдем отсюда! Привет Валька, сучка торговая, комнату бы проветрила, а то как бы выкидыш не случился, если часом, беременная!

Взволнованный Ник вышел в столовую и приготовился слушать жену.

- Ты сядь, а то упадёшь! - предупредила Вера, - новость-то сногсшибательная!

- Что с Сашей? Она жива? Что с ней? - Ник затряс Веру.

- Успокойся, жива твоя дочь Саша, только что делать-то будем? - напрямую рубанула Вера.

- Какая дочь, моя Саша - неужели? Да врёт всё Манька! - забубнил огорошенный Ник.

- Во-первых не врёт, вот документы из Института Генетики. Сперму-то, чай я у тебя не ради удовольствия брала анадысь поутру. И руку Саше проколола не просто так - генетический материал готовила. Всё - ты и Саша - отец и дочь! Стопроцентно! Что делать-то будем? - зло вопрошала Вера, пристально глядя прямо в глаза Нику.

До Ника стал доходить весь ужас Вериных слов: всё пропало, он лишился Саши, навсегда! Он не сможет стать её мужем, у них никогда не будет детей, более того, они не смогут быть в половой близости! Всё это убивало Ника. Он встал на колени перед Верой, положил голову на её бёдра и заплакал, тоскливо скуля, как пёс, потерявший своего хозяина.

Услышав плач в комнату украдкой заглянула Валька, но поражённая этим зрелищем, тотчас же закрыла дверь. Через несколько минут, хлопнула входная дверь, это Валька ушла от греха подальше.

Вера плакала тоже. Все их планы рушились, но у Ника рушилась любовь. Только сейчас он действительно осознал, что больше не сможет быть с Сашей. Это, конечно, хорошо, что она его дочь, такая славная девушка, но без неё, как без любимой женщины, он жить больше не сможет.

- А если с презервативом! - мелькнула шальная мысль у Ника, но он тут же отогнал её. Трахаться с родной дочерью, да ещё с презервативом! И как такое в голову могло прийти! Умная голова стала отказывать Нику.

- А Саша знает? - только и спросил он.

- Нет, и не знаю говорить ли ей? - Вера как будто советовалась с Ником, - скажешь - шок какой будет для девушки - она же любит тебя, как женщина. Не скажешь - захочет продолжать жить с тобой и даже детей иметь от тебя! Дурдом какой-то получается. Всё равно, рано или поздно узнает, Манька скажет, ты сам по пьяни проговоришься! Как поступать - не знаю! Поэтому и сюжет сняла, чтобы Сашку от тебя отвадить - изменил, мол, кобель, и нечего с ним якшаться! Все хороши, а Манька-сучка, в особенности! Тайно с моим мужем трахалась, родила от него дочь и столько лет молчала! Не сказала даже отцу родному! Нет, это просто провинциальный маразм. Убила бы её - в сердцах призналась Вера. - А если бы вдруг, умерла бы она раньше, то отец так и жил бы с дочерью, ничего не ведая, детишек-уродцев наделали бы. Как в глубинке, в деревнях, по-пьянке отец с дочерью живёт, а сын с матерью. Рождаются дети - дебилы, кто кому и кем приходится, сам чёрт не разберёт!

Инбридинг это называется, или инцухт - по-немецки. Дети инбридинга - это только для собак и свиней хорошо, а для людей это - грех, грех содомический! Нельзя жить с таким грехом! - заключила Вера.

- Так вот Ник, - ты мужик, ты соблазнил Сашу, так сам и разбирайся! Нечего меня мучить - я ничего не знала! Я только хорошего для вас хотела, вот и вляпалась сама в грех! - сетовала Вера.

- А может мне повеситься или застрелиться? - вдруг подняв голову спросил Ник. - Тогда всё уладится?

Вера махнула рукой.

- Да это ещё больший грех, а то ещё придёт мысль Сашу убить, да и меня - сводницу, ну и Маню-сучку, с моим мужем спавшую и скрывавшую всё от меня! Так и весь народ перебьём, надо искать другой выход! - мучилась Вера.

- Ладно, Саше скажу, что ты изменил ей, сюжет покажу - может, разлюбит тебя. А ты - кобель, найдёшь себе другую! Да, позволь, - спохватилась Вера, - у тебя же гада, законная жена есть!

- Которая, изменяет мне с лесбиянкой Викой! - испортил ей кайф Ник, - все мы в дерьме!

- Всё, решено, заключила Вера, как решила, так и сделаю. А ты сиди у себя в Расторгуево, и на Чистые Пруды - ни ногой! Они - Чистые, а ты грязненький для них, тебе в самый раз в Грязи, - грустно скаламбурила Вера и ушла.

Ник зашёл в спальню, нашёл недопитую бутылку Валькиной водки - сам он пил только вино - и выпил её из горла. Ничего, никакого эффекта. Оделся и бегом к Вальке в магазин. Она уже была там и бодро шныряла за прилавком.

- Ты что там со своей Веркой, оба охренели, что ли? - вытаращила на него глаза Валька, - мухоморов объелись, что ли?

- Валечка, киска моя, можешь ли ты бросить работу и пойти ко мне. Пару, бутылок возьми с собой, я всё компенсирую с гаком! - грустно пообещал Ник.

Ошарашенная Валька договорилась с подругой, и вскоре с авоськой быстрым шагом направилась к даче Ника!

А у Веры же с Сашей всё вышло иначе. Всю дорогу домой Саша спрашивала о Нике, почему его мобильный не отвечает, где он вообще - на даче или дома. Пришлось Вере ещё в машине рассказать, как она уличила его в измене им обеим, и даже показать клип. Саша была в шоке.

- Это ложь, ложь, это подстава, быть этого не может! - кричала в истерике бедная девушка!

- А почему же он свой мобильник отключает, когда видит твоё имя на дисплее? - парировала её Вера. Надо привыкать нам с тобой жить без Ника. - Он предал нас и нет ему хода в нашу квартиру на Чистых Прудах!

На это Саша ответила длительной истерикой с криками, что она не верит этому, и что ей надо срочно видеться с Ником.

- Ладно, - жёстко ответила Вера и повернула на Расторгуево. Тихо, тихо как в прошлый раз подъехали к даче. Было около девяти вечера, но ещё светло. Вера аккуратно отворила входную дверь, а дверь в спальню и так была открыта. Два голых, похожих на трупы, человека лежали поверх одеяла на широкой семейной кровати, на которой совсем недавно лежала и забавлялась в любви и согласии наша троица. Услышав, что кто-то входит, один из "трупов" - женский, по-видимому, поднял голову и хрипло спросил:

- Верка, сучка недоделанная, ты дашь нам отдохнуть, наконец, мать твою...

Другой "труп" только пошевелился и захрипел что-то, но Саша, внутренне похолодев, узнала в этом "трупе" своего любимого, благородного и интеллигентного культуриста Ника.

Не помня себя от возмущения Саша выскочила из этого вертепа, совсем недавно бывшего уютной, полной любви и неги, дачей, и бросилась к машине.

- Вера, давай поедем в Грязи, я здесь не могу, это ужас, я ничего не понимаю! - рыдала она.

- Нет Саша, ты должна знать, что мужики - они все такие, кобели и сволочи, и Ник - не исключение. Ты о себе должна подумать, ты студентка московского вуза, красивая, молодая, умная, ты живёшь в центре Москвы и квартира эта скоро будет твоей, я уже решила это. Не выгонишь же ты меня оттуда! Ник не имеет на неё прав - он хозяин расторгуевской дачи. Я отгорожу тебя от всех трудностей, я буду любить тебя сильнее Ника, поверь мне! Не уезжай никуда, я жить не смогу без тебя! Будет всё хорошо - у тебя будет счастливая жизнь, на зависть всем! Это я твоя "мама Вера", обещаю тебе!

Саша и Вера прямо в машине, рыдая обе, целовались, признаваясь друг другу в любви. Индийский или бразильский сериал, да и только! Вот, богатые, а тоже плачут - так им, гадам, и надо - с жиру бесятся, а тут на водку не хватает! - подумает, наверно, читатель-обыватель, и может быть в данном случае он будет прав.

Саша вскоре стала ходить на занятия в МИСИС, старательно избегая случайной встречи с Ником. Но, во-первых, Ник бывал на кафедре не так уж часто - все текущие дела исполнял его заместитель Волков, а во-вторых, он занятий на первых курсах не вёл, всё больше спецкурсы и руководство дипломниками.

Исчезновение с любовного горизонта Саши подхлестнуло сексуальную активность Ника, и он стал уделять больше внимания молоденькой секретарше Лике. А та и рада - сам заведующий, молодой профессор её выбрал. Вот бы ещё от жены старой отбить и на себе женить! Но для этого надо основательно понравиться ему.

Встречаться с Ликой в Расторгуево стало всё труднее и труднее. Валька могла в любой момент заявиться, да и ночевала она практически всегда у Ника. Нужна мужику в трудные моменты бесхитростная любовь такой женщины как Валька - доброй, пьющей и просто й! Жаль только, что и курящей!

Ник подумывал снять где-нибудь квартиру для интимных встреч, но это становилось всё труднее и дороже. Сама же Лика жила с матерью. Она-то приглашала Ника к себе, познакомить с мамой хотела, чтобы побыстрее отношения стали более семейными. Но Ник не решался - и его можно было понять. Любить-то он продолжал Сашу и Веру, но доступа к ним у него не было, особенно к Саше - это табу!

На кафедре Ника тоже случилась беда - совершенно неожиданно, прямо на теннисном корте умер его друг и заместитель доцент Волков Юрий Александрович. Помимо того, что Ник потерял друга, он потерял и зама по кафедре, который выполнял всю текущую работу - распределял нагрузку, составлял расписание, решал кафедральные финансовые вопросы. Ни один из сотрудников Ника не сумел бы выполнить этой работы, и всё пришлось делать заведующему. Ник был на грани отказа от своей должности, но понимал, что ректорат не позволит сделать ему это - он единственный и ведущий науку доктор наук на кафедре, и занимать эту должность мог только он - по уставу. Работать на кафедре без Волкова стало намного труднее.

Но беда не приходит одна. С Сашей, вернее, с ним без Саши и Веры - беда, Волков неожиданно умер - беда. А тут отослал как-то Ник Елену Ивановну на базу - узнать какие новые приборы прибыли, а сам шмыг с Ликой в комнату отдыха. Распили бутылочку шампанского и, по-быстрому, в койку, вернее, на диван. А тут в замке поворачивается ключ, дверь отворяется и в комнату отдыха со злорадной улыбкой входит важная Елена Ивановна, а с ней - декан и начальница отдела кадров.

- Вот, поглядите, как отдыхает заведующий кафедрой со своей секретаршей! А вокруг ведь студенты - дети! - и завелась Елена Ивановна, что она его предупреждала, и так далее.

Ник вспылил.

- Вон все отсюда, подонки! Пока я заведующий - я здесь хозяин! И ты, Лена - старая уродина, покоя мне не дававшая по сексуальной части, и ты - старый импотент (это-то декану!), и ты канцелярская крыса (это - кадровичке)! Нечего на мой половой член пялиться - свой надо иметь! Да я силой и властью затащил сюда эту молодую сотрудницу, которая сопротивлялась до последнего! Виноват я один. Подаю заявление об увольнении - штаны дадите надеть?

- Да мы вас по статье! - начала было кадровичка, но Ник послал её по назначению, а остальных вытолкал силой. Дверь запер и допил шампанское - не оставлять же врагу.

Дрожащей Лике объяснил, что он всё берёт на себя - он, как начальник заставил её подчиниться, она не виновата.

Чтобы не позорить вуз, уволили Ника по собственному желанию. Так как на кафедре не осталось ведущего доктора наук, да и вообще народу - кот наплакал, кафедру снова присоединили к той, от которой она когда-то отпочковалась. А там заведующий лабораторией уже был, и Елена Ивановна осталась без места. Вот так обычно и бывает - наказаны все участники свары. Лика тоже уволилась от греха подальше и тут же поступила на другую кафедру. Секретари, особенно молодые и красивые, везде нужны!

Ник где-то даже был рад этому. Без своего зама управлять кафедрой было для него немыслимо. К тому же катастрофически не хватало времени для работы на фирме, откуда шли основные доходы. С Ликой, конечно, пришлось попрощаться, но ведь и с Еленой Ивановной тоже. Оставалась безотказная Валька, да ведь и с Верой их никто не разводил.

Вот только мысль о Саше мучила его и терзала раненое сердце. Выхода не было. Саша ничего об его отцовстве не знала, можно было бы примириться с этим и снова начать жить как раньше. Детей только не иметь - дети инбридинга, если не в первом, то во втором поколении - ущербны. Ужас! Вера скрыла бы конечно всё, Маню никто слушать бы не стал - у неё был муж, отец Саши, и их с Ником одиночный половой акт никем не фиксировался. Но с совестью как быть, с "категорическим императивом" Канта, с заповедями Божьими? Но он же - Ник - атеист! Нет никаких заповедей, нет категорического императива, нет Страшного Суда - делай что хочешь, живи с дочерью, с матерью, сам с собой - ответа держать не надо ни перед кем. Так, что ли?

Ник задумался. А атеист ли он? Надо будет с Нурбеем, со "старым развратником" поговорить, может он что-нибудь подскажет. У него на всё есть ответ, будет, наверное, ответ и на это.

Воистину, права народная мудрость. Что беда не приходит одна. Сколько их уже свалилось на Ника, но его ждала ещё одна. Ника срочно вызвали на фирму. Генеральный был в ярости - Китай стал массово производить и продавать материал "якобит", конечно же под другим брендом. По патентной заявке Ника, которая не так давно была опубликована. Китайские специалисты легко поняли технологию термообработки нитинола для превращения его в "Якобит" и стали производить его. Какие там патенты, лицензии, арбитражные суды, и другая муть. Попробуй, докажи, что материал производился китайцами, именно по запатентованной технологии! Предупреждал я Ника, но он не внял мне. А теперь - найди управу на пиратов! Вот и закидали китайцы всех желающих заготовками из "якобита". Более того, они стали производить уже готовые волновые передачи с гибким коленом из "якобита".

А ведь все склады на фирме, с которой сотрудничал Ник, были завалены уже никому не нужными заготовками - китайские были намного, если ни в несколько раз, дешевле!

Состоялся крупный разговор между генеральным и Ником. В результате Нику не заплатили за последнюю партию заготовок, и расторгли контракт с ним. Теперь Ник лишился всех своих заработков - и на кафедре, и на фирме. Оставалось только снова хитрить по патентным делам, но свято место пусто не бывает. Все места патентных "хитрецов" заняли узкие специалисты в этих областях. Патентов же на псевдоупругие материалы - кот наплакал, да и почти они все они принадлежали Нику. Что ж, на их "обходе" много не заработаешь, китайцы производят эти материалы без всякого "обхода".

Оставалось просить у Веры часть денег, которые он в своё время положил ей на счёт. Но звонить Вере по этому поводу он не решился. Он даже не знал, что с Сашей, учится ли она, какие у неё отношения с Верой. Почему не звонят они, хотя бы хоть Вера? Ведь прошли уже месяцы, а от них ни слуху, ни духу.

Какое-то время Ник находился "на содержании" у Вальки, она и кормила и поила его, да и жила с ним на даче. Что-то надо было делать и Ник отправился в город Видное, что рядом с Расторгуево, устраиваться в школу учителем. Те обалдели - доктор наук, профессор, и идёт к ним учителем физики, которого в школе уже несколько лет не было. Зарплата, конечно, мизерная, но Нику с Валькой, учитывая её приработок в магазине, хватит. Валька жила вместе с уже взрослой дочерью, которая тоже работала в магазине. Так что мама безбоязненно оставляла дочь одну в квартире, когда жила у Ника. Ник похудел, забросил все тренировки, пил вечерами, но не очень сильно, много думал. Он мне признавался, что думает о Боге, и о том, что с Ним связано - законом, нравственностью, грехом. Перечитал Новый Завет, стал осваивать Ветхий. Позвонил мне, ничего, гад, не сказал, что с обеих работ выгнали, иначе пришлось бы признать, что я был во всём прав. Сказал, что зайдёт как-нибудь поговорить на философские темы.

Что же происходило тем временем в квартире на Чистых Прудах? Саша училась, старалась всё время и все силы отдавать учёбе, на товарищей-студентов внимания не обращала, зная, какие все мужчины сволочи. С "мамой Верой" у неё были самые нежные отношения. Саша поверила, что Вера - единственный человек, которому она может полностью доверять, который беззаветно любит её, в том числе немножко сексуально.

- А что, - рассуждала Саша, - многие родители буквально зацеловывают своих малолетних детей, причём не только в губы, что тоже сексуально, но и в попку, гениталии, ножки, пяточки... Совсем как это делал Ник со мной на первой встрече. Теперь роль Ника, правда далеко не полностью, выполняет Вера, и видно, как она искренне, с душой это делает. Так зачем же препятствовать этому, если это сближает их, если это приятно Вере, да и сама Саша так привыкла к этому, что и заснуть без этого не может.

Саша, как хозяйка спала на широкой постели в спальне, а Вера, полежав с ней и обласкав её, как свою любимую дочку или подругу на ночь уходила затем в гостевую комнату.

Всё реже и реже встречалась Вера с Викой. Вика чувствовала окончание их любви, нет-нет, да и всплакнёт при встрече и расставании. Вера рассказывала о том, что как она живёт с Сашей, а Вика - опытный психолог, поясняла подруге, что она, как пассивная лесбиянка, является практически обыкновенной женщиной, склонной к сексуальным отклонениям и сюрпризам. Вот она и перешла от пассивного типа в отношении Вики, к умеренно-активному типу в отношении Саши. А сама Вика, являясь, по существу, мужчиной, уже ничего с собой сделать не может, разве только операцию по перемене пола. Которую, кстати, она делать вовсе не собиралась, осознавая все её пагубные последствия. Жаль, конечно, расставаться с Верой, с ней было очень хорошо, и Вика уже решила, что она остается одной на всю жизнь.

Вера, конечно же, рассказала подруге о том, что Саша оказалась биологической дочерью Ника, причём он знает об этом, а она нет. Рассказала и о том, как Вера его опозорила и унизила в глазах Саши, чтобы она не попыталась с ней встретиться и снова вступить в половой контакт.

Под конец Вера поцеловала Вику и попросила прощения за "предательство". Сказала правда, что если Вика не возражает, то они могли бы встречаться, почти как раньше, только пореже. Вика на всё ответила: "да, дорогая!" и поцеловала её.

- Возвращайся, дорогая, я всегда буду ждать тебя! - грустно добавила она.

И ещё Вера сделала, с её точки зрения, благородный поступок по отношению к Саше, который должен был реально доказать Верину любовь. Она оформила дарственную на свою роскошную квартиру на имя Саши, правда, оставаясь прописанной там. Саша была в приятном шоке от такого подарка - это же миллионы долларов, да и гарантированное элитное жильё в Москве. Саша готова была отплачивать Вере самой сексуальной любовью за такой подарок, да и делала это с желанием. Конечно же, мужчины немного кобели и сволочи, но и все женщины (в ответ на это!) немножко проститутки!

Но, несмотря на всё, Ник не выходил у неё из головы. Она не понимала, что с ним случилось - этой непонятной измены, этого беспробудного пьянства, странной отчуждённости и нежелания, не то, чтоб увидеться, но и даже поговорить. Дело том, что когда Саша пыталась позвонить Нику по мобильнику, то его телефон отключался. Боялась звонить по Расторгуевскому телефону, чтобы не нарваться на незнакомую пьяную тётку, и тогда Саша решила позвонить на кафедру, где Ник был заведующим. А там ответили, что профессор Якоби больше в институте не работает. Это ошарашило Сашу, она-то считала, что завкафедрой - это почти навечно. А тут - вообще покинул родной вуз. Позвонила на фирму (иногда ей приходилось это делать, и она знала телефон генерального), а там её послали подальше. Почему такие перемены? Тогда Саша решилась и позвонила в Расторгуево на дачу в воскресенье утром. Волновалась Саша не на шутку, особенно, когда услышала голос Ника, уже не такой бодрый и весёлый, начальственный, что ли, а голос постаревшего человека.

- Ник, дорогой мой, что случилось, я ведь звонила и в МИСИС, и на фирму, всё знаю. Почему ты избегаешь нас - меня и Веру? Подумаешь, застали тебя с бабой, с кем не бывает, мужик же ты. Давай встретимся, я не могу пережить этого разрыва отношений!

Ник помолчал, а потом попросил Сашу подъехать к нему в Расторгуево, хотя бы сегодня - день-то выходной. Сказал, что сам приехать к ним не может - не уверен в реакции Веры. Просил не сообщать Вере, куда едет. - Не бойся, - грустно пошутил под конец Ник, - тётки пьяной не будет!

Саша наскоро собралась, подробно сообщила Вере, что едет к подруге, которая просила помочь по учёбе. На просьбу Веры дать телефон подруги, ответила, что не в праве давать чужие телефоны, а мобильный Саши ей хорошо известен.

- Не бойся, мама, если я найду себе "бой-френда", то тебе обязательно сообщу. Но пока мой самый любимый "бой-френд" - это ты, и это надолго!

Саша чмокнула "бой-френда" в губки и помчалась в Расторгуево. Встреча с Ником Саше показалась странноватой. Вместо крепких объятий со страстными поцелуями - лёгкое пожатие за плечи и тройной русский поцелуй.

- Изменил, точно! - решила Саша, - иначе бы по-другому целовал. И решила упрямая Саша всё-таки вернуть Ника себе, любовь-то к нему не прошла с его изменой, лишь затаилась.

- Что ж, ты Ник, не предложишь выпить за встречу, сколько не виделись, паразит ты после этого! - наступала на него Саша, - и не позвонит и знать о себе не даёт! Что у тебя с кафедрой и с фирмой? Может ты чокнулся малость, что ты творишь? Нас с мамой как врагов избегаешь?

- Какой мамой? - испуганно перебил Ник, - Маней, что ли?

- Верой, мамой Верой! - пояснила Саша, - мне она ближе матери родной - любит, холит, квартиру свою, вот подарила...

- Свою шикарную квартиру на Чистых Прудах - изумлённо переспросил Ник, - вот какая у нас Вера - святая. А я-то, скотина...

Ник поставил на стол бутылку водки, два стакана, достал и порезал на толстые ломти колбасу.

- Водку будешь? - на всякий случай спросил он, - больше ничего нет, бедным я стал, всё твоей маме Вере передал.

Саша разлила водку по стаканам, чокнулись.

- За любовь! - провозгласила Саша их обычный тост.

Ник задумался на мгновение, но подтвердил: "За любовь!" - и выпил.

Саша налила Нику полный стакан, а себе четвертушку - молодая девушка, всё-таки.

Выпили ещё, Ника немного развезло. Саша вспорхнула со своего стула и пересела на диван рядом с Ником. Взяла его голову за виски, придвинула к себе и чувственно поцеловала в губы. Ник не сопротивлялся, но какая-то странная вялость чувствовалась в нём. Саша провела рукой по груди Ника, потом ниже, ещё ниже. Ник закрыл глаза и Саша почувствовала знакомый мощный пуансон. Она повалила Ника на себя и ловко завела пуансон себе в матрицу. Ник не сопротивлялся, но и не очень помогал ей.

- Если бы он стал импотентом, то не наступила бы такая эрекция. Может он любит другую? Так отобьём назад, - твёрдо решила Саша.

Ник странно застонал и сделал несколько отрывистых движений - фрикций. В этих движениях была какая-то странная, смертельная страсть. Было заметно, что эти движения приносят ему и огромное счастье и ещё большую боль. Наконец, он решился, и со смертельным стоном вынул свой пуансон и спешно спрятал его в брюки.

- Не могу, не имею права! - навзрыд заплакал он, - ты же моя дочь, родная дочь, что тебе Маня с Верой не сказали разве?

- Что-о! - вытаращила на Ника глаза Саша, - ты - мой отец? У меня же отец - Василий Мелехов!

- Да нет, всё недавно обнаружилось! - стал рассказывать Ник, - Маня заподозрила нас в сексе и призналась Вере, что ты - моя дочь. Да, был у меня секс с Маней, но только разок, не смогли удержаться. Чёрт попутал. А Васьки тогда в Грязях не было, он жил в Тамбове. Маня просчитала, вроде ты - моя дочь. Вера, конечно, не поверила, тайно взяла генетический материал - у меня сперму, а у тебя кровь - помнишь, она тебя ножом уколола. И в Институт Генетики, к своему знакомому. Сто процентов - я отец тебе! Вот после этого всё и пошло - и телесюжеты в койке, и "опускание" меня, тогда я запил и загулял с горя. И тут же пошло и пошло - выгнали с работы, с одной и с другой, и всё остальное. И как бы я тебе звонил: "Здравствуй, доченька?", фальшивее моего положения не бывает, а тебя я люблю и хочу безумно, да нельзя - мораль человеческая не позволяет. Инбридинг - кровосмешение, не допускается нравственными принципами современного человечества. "Категорический императив" Канта! Что делать, что делать? Вешаться, а что изменится? Сколько грешили мы, ничего не подозревая даже! Виноваты ли мы во всём или нет - кто скажет?

Саша, побледнев, выслушивала Ника. Из всех чувств, её больше всего обуревала жалость к Нику, как оказалось, своему отцу. Подумаешь - инбридинг! Да пошли они все на фиг, святоши липовые! Канты недоделанные! Что они понимают в жизни? Что может быть сильнее любви, желания близости, секса! Инбридинга испугались, понимаете! Мы же детей делать не собираемся, и мы были близки до того, как узнали обо всём. Эдип-царь, со своей мамашей жил, и что? А сколько отцов живут с дочерьми, даже зная это? А если не знали про своё родство, что - это тоже грех? Да пошли они все подальше!

Саша обняла Ника за шею, повалила снова на себя и приказала великими словами, словами мудрости и вечности:

- Делай, что должно, и будь, что будет! Не трусь - я всё сделаю, чтобы инбридинга не было!

Ник со слезами, то ли радости, то ли раскаяния, то ли прощения, трудно сказать чего, одичавшим от голода зверем накинулся на Сашу. Он не скрывал уже ни стоны, ни просто криков дикого зверя, да и Саша тоже. Оргазм наступил у них одновременно, и был длительным, как никогда. Им стало казаться даже, что он никогда не закончится. Но всё имеет свой конец, и даже самый лучший оргазм в их жизни, которому может позавидовать каждый, тоже закончился.

Саша, весёлая и радостная, вынула из сумочки таблетку. Показала Нику и проглотила её.

- Вот, до сих пор носила в сумочке эти таблетки, всё надеялась на встречу с тобой! Не думай - никого у меня не было! Из мужиков, конечно, кроме жены твоей - мамы Веры. Ну, баловались понемножку, трудно нам - бабам, без тебя! - призналась Саша.

- А теперь вставай, приводи себя в порядок и марш - домой, теперь уж на мои Чистые Пруды!

Был конец апреля, весна была в разгаре - время любви и любовных ласк! Саша позвонила на Чистые Пруды и предупредила Веру, что едет домой и едет не одна!

Ник дрожал от страха, подходя к дверям - что хозяйка-то скажет? Саша смело позвонила в дверь, она не стала открывать её своим ключом, чтобы встретиться лицом к лицу с Верой. А Ника ещё раз предупредила, что хозяйка-то квартиры - она, и водит кого хочет!

Вера открыла дверь - она одновременно улыбалась и качала головой. Саша бросилась к ней на шею и покрыла её лицо поцелуями.

- А теперь целуйся со своим мужем, которого ты так обидела. Ты не знаешь ничего - Ник потерял обе работы, он нищ, а все его деньги у тебя на счетах. Разве он требовал у тебя что-нибудь? Ты попросила его не звонить и не встречаться со мной - разве он нарушил уговор, хотя умирал от любви ко мне, да и к тебе тоже! И что мы, из-за каких-то религиозных предрассудков станем врагами, потеряем друг друга? Я решила - никогда, и я беру на себя всю ответственность за это! Я - не какая-нибудь тёмная баба из церковной подворотни. Благодаря тебе, мама Вера, я - теперь хозяйка этой квартиры и приглашаю жить здесь твоего мужа и моего любимого мужчину - самого близкого нам человека. Итак - целуйтесь - доброта и прощение превыше всего, а ещё выше - любовь!

Ник обнял свою Веру, они некоторое время пристально смотрели друг другу в глаза, а потом страсно обнялись и обцеловали друг друга. Саша повела всех в холл, они сели за стол, за пустой стол без вина и закусок.

- Верунчик, маменька, я тебя что-то не узнаю! Где вино, где твой шикарный передник, где радостная улыбка красавицы?

Вино появилось тут же, но пока обошлись без передника Геллы. Выпили за конец кошмара, за любовь, за примат любви над всем остальным!

- А теперь, мама Вера, выкладывай, что ты имеешь против нашей с Ником любви! Я жить не могу без Ника, что мне - вешаться, что ли? Тебя это устроит? А Ник без меня застрелится, он уже был готов на это. Ты была бы рада? Закомпостировала ты мне мозги со своим инбридингом! Да этим инбридингом вывели лучшие породы собак и других животных - наших братьев. Бабы всю жизнь рожают неизвестно от кого - документов раньше не было, что мог знать мужик о той, с кем, пардон, сношался, и от которой рождались дети? Да, какие-то врачи доказали, что инбридинг может отразиться на здоровье детей, особенно во втором поколении. А все европейские, да и не только европейские монархи, христиане, на ком женились - на своих ближайших родственницах, в том числе на сёстрах.

Ну, может, не все на сёстрах, но на своих близких родственниках. Да все мы друг другу родственники, все происходим от одного человека - мужчины, назовём его Адамом. Представляете себе - все люди, на всех континентах, всех рас - происходят от одного мужчины - это научный факт многократно проверенный. Что ж, теперь, не продолжать человеческого рода? Если продолжить далее, то женщина хоть раз в жизни имевшая половой акт с неким мужчиной, например, негром, может родить ребёнка с его генами - тоже через много лет после того, как выйдет замуж за белого. Это явление хорошо известно и называется телегонией. А этот негр случайно встретит смуглую девочку - дочь этого белого и женится на ней - что это преступление? Не верю я, во-первых, в то что я - родная дочь моего любимого мужчины Ника, я бы почувствовала это. Возможно произошла та же телегония. Во-вторых, маменька Веруня, а ну выдай нам справку о том, что мы не отец и дочь, ведь у тебя есть и такая, не хитри! Вот эту-то справочку мы и покажем маме Мане, чтобы успокоилась, да и не надо было ей лезть под мужа своей сестры, да ещё в медовый месяц! Ишь, разврат какой, ведь оба всё знали, и на тебе - в койку! Хотя бы любовь была, как у нас с Ником, а то - похоть собачья! Стыдно, папаша! - со смехом обратилась Саша к Нику. Да и мамаша - хороша, кем я должна вырасти от таких родителей - развратницей, скорее всего. Вот и решила я поступить по родственной традиции!

- А теперь серьёзно, слушайте меня внимательно! - постучав по столу, тихо сказала Саша. Как я решила, так и будет, хватит жертв, ничем не обоснованных! Ты, дорогая моя мама Вера, решила разойтись с Ником, обещала мне это? Да, можешь не подтверждать, ты давно не жена ему, как я. Ты благословила меня на брак с Ником, которого я люблю как мужа, люблю больше жизни! Да, можешь не подтверждать. И я тоже иду вам всем навстречу. Мы с Ником будем иметь детей, - ша! - шикнула Саша на волнения в "народе", - но хитрым способом. Ник родит ребёнка от суррогатной матери, похожей на меня - если, конечно, найдёте такую красавицу - и этот ребёнок будет и моим - по статусу жены. Я рожу ребёнка, подобрав в банке спермы отца, похожего на Ника - умного, красивого культуриста. Это будет мой биологический ребёнок, и Ника - по статусу мужа. Итак, как минимум, у нас будет двое детей - родных, не приёмных! Мама Вера живёт с нами, помогает ухаживать за детьми, да и в любви помогать нам с Ником, чего опыт-то терять, бесценный! Позволяю вам делать это и без меня, если захочется, я же не зверь какой-нибудь! А не захочется, и не надо - поспешила успокоить Саша Веру и Ника, замахавших, было, руками. - Тоже святоши собрались, особенно папенька Ник! Хорошо, мама Вера, возобнови свою любовь с Викой, она же осталась обиженной и несчастной без тебя - ей не так легко найти партнёра. Понимаю, - стала завершать своё научное сообщение Саша, - что останутся вопросы нравственные, идеологические, религиозные. Например, ничего не мешает нам с Ником заключить брак без развода с Верой, по мусульманскому, там или буддийскому, я знаю, обычаю. Этот вопрос оставим пока открытым. Но по государственному обычаю - а именно в ЗАГСе мной с Ником брак будет заключён. Хотя бы потому, чтобы он мог по праву жить в моей квартире! - Саша лукаво подмигнула Вере, но та только устало махнула рукой.

А с этими нравственными, религиозными, идеологическими и другими философскими вопросами, мы должны обратиться к другу и почти отцу Ника - Нурбею. Которого Ник незаслуженно называет "старым развратником", хотя с этим у него покончено. С венчанием его на последней жене - Тамаре. Книги своего друга читать внимательно надо - я почти наизусть выучила его "Любовную исповедь Тамароведа" и начала читать толстую "Приватную жизнь профессора механики". Нурбей - святой и очень мудрый человек, знаток Библии, нравственник и моралист! Он поможет нам найти Истину! Как мне хочется с ним познакомиться!

- Прямо как Оракул Божественной Бутылки у Рабле. Всю свою мудрость и мораль он из бутылки и черпает! - попытался завистливо очернить меня мой друг и ученик Ник, но получил подзатыльник от правильной женщины Саши и успокоился.


9.В гостях у старого развратника, сиречь "жизнелюба"


Я уже писал о том, что Ник собирался зайти ко мне с "философской беседой" о Боге и других высоких материях. И наконец, на майские праздники Ник позвонил мне. Голос Ника был бодрый, весёлый и уважительный. Просился Ник ко мне в гости с двумя дамами - Верой и Сашей. Я обрадовался - с Верой я был знаком и она мне очень нравилась, а Сашу знал только по рассказу Ника о празднике потерянной невинности. Очень бы хотелось её увидеть! А с Ником мы уж целый год не встречались - такого раньше не было.

Ник принёс трёхлитровый пакет испанского красного вина, моя любимая (последняя!) жена Тамара по-быстрому сварганила вегетарианскую закуску, (чтобы не грешить!), и мы впятером сели за стол.

- Не мало ли вина на пятерых,- заговорил я, и Тамара тут же принесла ещё один пакет итальянского. Мы пьём из пакетов - там фальсификации меньше, чем в бутылках, да и стоит подешевле!

Ник начал с сообщения того, что он уволился из МИСИСа и с фирмы. Я аж открыл рот и спросил:

- На что же ты живёшь?

- Вера из былых запасов помогает, но уже и они кончаются! - невесело ответил Ник, - причину увольнения могу рассказать - ты, как всегда, оказался прав, китайцы стали выпускать "якобит" без патента и завалили дешёвой продукцией всех наших клиентов! Об увольнение с вуза - тоже ты оказался прав, но об этом наедине, при дамах неудобно!

Вера замахнулась на Ника, но Саша шутливо перехватила её руку.

- Ты сама довела его до этого! - смеясь добавила она.

Решение вопроса у меня уже было готово.

- Так, по вузу могу сказать, что ты вполне можешь рассчитывать на МГИУ - это один из лучших наших технических университетов. Я сам, как ты знаешь, там работаю заведующим кафедрой. Молодого перспективного доктора, профессора мы всегда возьмём. У нас сильная кафедра материаловедения, и тебе там как раз самое место. Я хорошо знаю заведующего этой кафедрой - поговорю. И по науке, то есть по фирме, тоже есть хорошие новости.

- Дамы, давайте поговорим о прекрасном! - и я вывел Ника с дамами в мой кабинет.

- Вот новый материал, пока не доведённый до кондиции. Это - металл на основе дешёвой стали, хрома и ещё одной присадки, имеет твёрдость свыше 80 единиц по шкале Роквелла! Ни вольфрама, ни кобальта, ни ванадия - ничего дорогого. Вся хитрость в термообработке. Несколько хитростей и 80 единиц Роквелла! Это - подшипники, вариаторы, зубчатки, да всё, что хочешь. Миллиарды и миллиарды прибылей! Но материал требует доработки - он пока хрупок - и связей с этими жуликами, ну фирмачами, которые торговать умеют. Масштаб чувствуете! Это вам не "якобит", имеющий мизерное применение. Это - сверхтвердый материал на основе аморфных металлов, нужный везде! Чтобы Вере и Саше было понятно, расскажу попроще. Вот стекло - очень твёрдый материал, но ведь это - жидкость, только очень вязкая. Саша, ты знала об этом? - спросил я, и Саша утвердительно кивнула. Но, улыбаясь, она заметила:

- Но ведь это на практике незаметно. Холодное стекло, хотя оно и название имеет такое "текучее", ведь не течёт. Стёкла в окнах не стекают же вниз! - дидактически заметила Саша.

- Неправда, неправда твоя! - вскричал я, - очень даже и текут стёкла. Возраст старинных храмов как определяют? Измеряют толщину стёкол в их окнах вверху и внизу - и оказывается, что внизу стёкла толще. Выходит, стекло стекает! И вот, по разности этих толщин и определяют возраст храма, ну, стекла, по крайней мере. Металлы тоже могут быть аморфными, как и стекло. Если металл быстро охлаждают, то он не успевает кристаллизоваться, и получается аморфное металлостекло - метгласс по-английски. Чрезвычайно твёрдый и прочный материал! Пока его можно получить только в виде очень тонких лент - в несколько раз тоньше лезвия бритвы. А изделия потолще - те, что, в основном, нужны технике, так не получишь. Холод с поверхности медленно проникает внутрь металла - ну и получается обычная закалка, а не метгласс. Так вот, я научился охлаждать кусок металла в миллиметры толщиной, то есть в сто раз толще ленты метгласса. Из такого куска уже можно приготовлять пилы, фрезы, и мало ли что ещё! Тепло я отбираю не с поверхности металла, а со всего объёма за счёт гашения электромагнитного излучения горячего тела встречным когерентным излучением... Ну, всё! А то выболтаю бабам все тайны, а они - своим подругам из МИСИСа, те - своим мужьям - металловедам, и пропал секрет изобретателя! Нику я об этом расскажу отдельно, наладим технологию, запатентуем грамотно и будем "качать" миллионы с металлургов по всему свету! Двадцать лет - срок действия патента - покачаем, а за это время ещё чего-нибудь новенького выдумаем! Не оскудела ещё русская земля на умные головы! - и я постучал себя костяшками пальцев по лбу.

- Пойдём лучше выпьем-закусим в соседнюю комнату, - резонно заметила Тамара, - тоже мне ещё русский нашёлся! Не кричи "ура", когда идёшь на рать, а кричи "ура", когда идёшь обратно - простите за грубую поговорку! Сперва "качни" хоть один миллион, а потом и хвастай! - охладила мой пыл жена.

- А теперь перейдём в столовую и рассмотрим нравственно-философские вопросы, если они вас продолжают интересовать, - позвал я гостей, - время есть - дни нерабочие, вино есть, дамы рядом, организуем маленький философский диспут.

- Подожди Нурбей, я хотел тебе сообщить нечто сногсшибательное, правда дамы, кроме Тамары, уже знают об этом, - Ник заговорил срывающимся шёпотом, - Саша-то - моя дочь!

- Ни хрена себе! - не сдержался я, - и ты с согласия жены сожительствуешь со своей дочерью? Может и деток совместных хотите иметь? Да, я забыл, вы же атеисты, вам всё можно! Нет, серьёзно, вы все что - оборзели, что ли? Инцухтом занимаетесь, новые породы людей вывести хотите?

- Тихо, Нурбей, тихо! - утихомиривал Ник "старого развратника", ставшего вдруг моралистом.

И Ник всё подробно в хронологическом порядке рассказал мне свои перипетии, так, что я аж "крякал".

- И что, Саша и Вера, стало быть, всё знают и согласованно пришли к таким выводам? К консенсусу, как говорится? Да, вопрос сложный, здесь надо разобраться, чтобы в грех не впасть. Прежде всего, - серьёзно спросил я, - мне надо знать, ты всё же атеист или нет? И второе, как ты с Библией - хоть немного знаком или полный невежда? Иначе о грехе разговоры излишни, как с коммунистами о частной собственности!

- Всё, Нурбей, с атеизмом покончено, я же учёный всё-таки, а не ремесленник, каким был раньше! Правда "формулу Бога", или единого закона природы, не вывожу - это процесс бесконечный, это даже Эйнштейну не удалось! А с Библией знакомлюсь понемножку - трудна очень, требуется дополнительная, поясняющая литература, да и беседы с тобой не помешали бы!

- Тогда с тобой ещё имеет смысл говорить. А Вера и Саша - крещёные или нет? - спросил я.

- Саша крещёная, а Вера - до сих пор нет, хотя верующая, и с Библией дружит. Саша, между прочим, очень умная девочка, она к религии серьёзно относится и Библию знает немного. Когда успела - не знаю! - ответил Ник.

- Конечно Саша очень умная - вся в папу! - пошутил я и чуть не обидел Ника, - мама кто? - поинтересовался я.

Ник рассказал мне все подробности о семье Саши, о её матери, о его роковой встрече с ней, и о двух видах справок, полученных в Институте Генетики.

Ещё Ник рассказал и об их "семейном" решении - развестись с Верой, жениться на Саше и завести детей.

- Нет, нет, не волнуйся! - поспешил успокоить меня Ник, заметив мой протестующий жест.

И рассказал об их хитром способе избегнуть инбридинга - завести детей, хоть и биологически родных, но раздельно.

- Идея Сашина - девочка мудра, как сам царь Соломон! С ней не пропадёшь! Жаль только разводиться с Верой, она почувствует себя в чём-то обделённой. Хотя и быть второй женой - тоже не праздник. Нет, придётся, наверное, развестись, а там - кто за нами уследит! Главное - не обидеть Веру, быть всегда вместе с ней, даже если она найдёт себе любовника. Или жить шведской семьёй - это же так современно и прекрасно! - Ник вошёл в свою любимую колею, - пока дети будут малы и ничего не поймут. А когда они повзрослеют - Вере уже не будет нужен мужик, или нужен, но нечасто.

- Погоди, ты ведь рассказывал, что у Веры есть "бой-френд" Вика? И что они любят друг друга безумно? И что расстались из-за твоей с Сашей коллизии? И что Вика обещала ждать Веру всегда? Так пусть же возвращается Вера к своей любимой Вике, только как и раньше, эпизодами! Дома тоже надо бывать и вам помогать!

- Господи! - вскричал я, - нам же животрепещущие вопросы решать надо, а не строить планы на двадцать лет вперёд! - итак, обсуждаем философско-этические вопросы нашего дела.

Мы важно вошли в столовую к дамам, которые уже прикончили литровый пакет "Кьянти" и принялись за трёхлитровку испанского. Я недовольно хмыкнул и отодвинул большой пакет в сторону, на что Тамара вышла и явилась снова с литровым пакетом, на сей раз греческого.

- Дамы, нам предстоит на полном серьёзе обсудить и решить все морально-этические проблемы, связанные с нашим делом, в которое меня полностью посвятил Ник. У меня только один вопрос - с какой позиции будем всё решать - с языческой, с коммунистической, с ветхозаветной, новозаветной или новосектантских течений, с мормонской, например, очень удобный для данного случая! - тоном строгого судьи провозгласил я.

- Только не с языческой и коммунистической, - быстро проговорила Саша, - и не с мормонской, если Вера не возражает.

Вера юмор Саши оценила, но этику мормонов почему-то отвергла.

- Я советую всё-таки взять за основу ветхозаветные законы Божьи, открытые Им Моисею, и очень подробно изложенные в Левите, особенно в главе 18, носящей грозное название "Законы о браке и мерзости половых отношений".

При слове "мерзости" дамы вздрогнули, а Ник виновато потупился.

- Не бойтесь, это к вам не относится! - успокоил я их. - Но прежде всего мне необходимо знать, действительно ли вы верите, что Бог реально существует? - задаю я провокационный вопрос. - А если Его нет, то как же можно опираться на Его законы?

- Да, Бог есть! - твёрдо сказал Ник, остальные промолчали.

- Тогда можешь ли ты доказать это? - провокаторски спросил я.

- Нет, но этого и не надо, надо только верить в него! - забубнил Ник.

- Верить в Бога невозможно, не верить в него - абсурдно! - так сказал Вольтер, ты Ник - вольтерианец! - поддел я его.

- А теперь, дорогие мои, выслушайте, пожалуйста, маленький ликбез по вопросу бытия Бога, если мы действительно хотим апеллировать к Его законам. Замечу, что это выдержка из моих теологических трудов.

Вопрос о существовании или не существовании Бога во все времена тревожил умы верующих и атеистов. Но само по себе доказательство присутствия Бога - абсурд, нонсенс и парадокс! Объясняю почему. Если мы исходим из того, что Бог есть, значит, это он создал и нас, и весь мир, и науку, с помощью которой мы доказываем его присутствие. Ведь сам факт того, что мы есть и даже пытаемся познать своего Создателя - само по себе прямое доказательство наличия Бога. Если это не так и Бога нет, то ни о каком высшем разуме не может идти и речи. Философ Иммануил Кант так и считал, что ввиду недоказуемости присутствия Бога мы должны согласиться с идеей Бога, как основой нравственности всех людей. Но прежде чем прийти к такому замечательному решению, Кант тоже не устоял перед соблазном решить извечную задачку с одним неизвестным.

Наиболее интересные и характерные доказательства бытия Бога приведены в книге философа и теолога 13 века Фомы Аквинского. Этих доказательств всего пять. Но приведу три из них, с моей точки зрения, наиболее интересные.

-- Все движущие и движимые вещи должны иметь неподвижный двигатель, каким и является Бог (это - чисто механистическое и технократическое доказательство).

-- Всё многообразие случайностей обусловлено необходимостью, и эта необходимость и есть Бог (философское доказательство).

-- В мире имеются различные степени совершенства, а источником их является абсолютное совершенство, то есть Бог (эстетическое доказательство).

Красиво, поэтично, но абсолютно риторично. Мне, как специалисту в области механики (я имею звание профессора именно по теоретической механике), конечно же, близко первое доказательство Фомы Аквинского, хотя повторяю, прямо доказать существование Бога в принципе невозможно.

А если этого не делать в лоб и напролом, а воспользоваться обходным маневром? В математике и логике, для этого есть свои методы - так называемые доказательства от противного или абсурда. Так вот: если доказать, что всё материальное и духовное, то есть весь мир, созданный без участия Бога, абсурден, то это было бы корректным, хотя и косвенным доказательством существования Бога.

Итак, существует в механике один из основополагающих принципов - принцип наименьшего действия, который неукоснительно соблюдается во всём материальном мире. Например, река течёт не в гору, а с горы, сами горы постепенно переходят в равнину. Даже теплота и та, согласно 2-му началу термодинамики, стремится переходить от более нагретых тел к менее нагретым. Вся неживая природа следует принципу выравнивания. Совсем иначе обстоит дело у живых организмов. Деревья растут вверх, а не вниз, как полагалось бы по принципу наименьшего действия. Птицы вообще забираются на небеса. Человек изобретает всё новые машины, с помощью которых стремится преодолеть все возможные "привязки" к состоянию покоя - вплоть до ракет, которые вырывают его из сетей силы притяжения.

Стало быть, если предположить, что природа возникла сама по себе, как единое целое, то получается неувязочка. Это всё равно, как если бы у цыплёнка, вылупившегося из яйца, голова дышала кислородом, тело углекислым газом, а лапы были бы приспособлены исключительно для плавания в воде. Нет, над созданием такого разного, порой взаимоисключающего, противоречивого мира, который бы при этом ещё и "работал", "жил", должен был потрудиться гениальный генеральный конструктор. Такой мир, как наш, требует планового "ввода объектов". Здесь нужен был Создатель, Высший Разум, Бог, Творец - как угодно называйте, но даже синонимы Бога (Создатель и Творец) наводят на определённые размышления. А кто мог из "ничего" путём "Большого взрыва" создать весь наш Мир? Да Он, всё Он! Подавляющее большинство учёных-физиков, начиная, хотя бы с Ньютона, и заканчивая, хотя бы Эйнштейном, все верили в Бога. Кстати, доказательство существования Бога "от абсурда" принадлежит именно мне, и оно единственное в этом роде! Стакан!- потребовал я. - Стакан вина, за сказанное, за реальное бытие Бога!

Дамы быстро разлили испанское по пяти бокалам, мы чокнулись со словами: "За безусловное признание бытия Бога!" - выпили по полному бокалу, и я проследил, чтобы выпито было до последней капли.

- Это самое главное, - подтвердил я. - А теперь обратимся к Библии, к Третьей книге Моисеевой - Левиту, где изложены Законы Божьи. Откроем главу 18 "Законы о браке и мерзости - заметьте "мерзости" - подчеркнул я, - половых отношений". - Замрите и дрожите! Не буду читать всего, например, "И сказал Господь Моисею, говоря...", а только, то, что может иметь отношение к нашему вопросу. Поясняю только, что "открыть наготу" - это быть в половой связи на библейском языке.

Начнём с раздела 6. "Никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу". Комментирую - это полный абсурд, не мог Господь такого говорить, это Моисей, или Моше по-еврейски, наверное, принял лишнего. Сам Господь создал всех людей от Адама, и все мы - родственники. Соблюдая раздел 6, мы бы вымерли в первом же колене. Да и Ева - фактически дочь Адама, она же создана из его "запчастей", любой генетик подтвердил бы это. Даже не дочь, а клон, но другого пола, что ещё ближе, если это вообще возможно сделать. Добавлю, что современными, очень тщательными исследованиями генетиков однозначно подтверждено, что люди всех рас и живущие на всех континентах, происходят от единственного мужчины. Назовём его, хотя бы Адамом, и жил он приблизительно три сотни тысяч лет назад, либо на севере Африки, либо на прилегающих к этим районам азиатским территориям, что, впрочем, одно и тоже - Суэцкого канала тогда не было.

Кстати, родословная патриархов ставит библейских моралистов в неловкое, если не лживое положение: Авраам женился на своей сестре по отцу, что строжайше запрещено в Левите, Яков взял в жёны двух родных сестёр, что также строжайше запрещено! Неувязочка опять получается!

Но пойдём дальше. Раздел 7. "Наготы матери своей и наготы отца своего не открывай". Ясно всё? Царь Эдип открыл наготу матери своей, даже не подозревая об этом, а вот сынишка Ноя, с милым именем Хам, "открыл наготу" своего отца, когда тот валялся пьяным, и братья Хама - Сим и Яфет видели это. В оригинальном тексте Торы на иврите (советую изучить!) сказано: "Ной был потрясён тем, что сделал над ним меньший сын его" (то есть - Хам!). Гнусность немыслимая, но отец даже не проклял Хама, а почему-то только его сына Ханаана (никто точно не может сказать, почему!).

Идём дальше. Раздел 8. "Наготы жены отца своего не открывай", то есть не сношайся и со своей мачехой, если даже она молодая и красивая. О Боже, сколько молодых мачех совращают своих пасынков, даже среди известных нам великих людей.

Да простит меня Бог, но я читал в книге "Тайный советник вождя", что Надежда Аллилуева, жена Сталина совратила и принудила к половому акту, сына вождя - Якова. За этим их застал младший сын Василий и его няня. Надежда со страха сбежала в Петроград, а Яков пытался застрелиться, но неудачно. Сталин был потрясён этим (а у него же было церковное образование, он знал Библию наизусть!), но потом простил безобразников.

Дальше. Раздел 9. "Наготы сестры твоей, дочери отца твоего, или дочери матери твоей не открывай". Мы видели, как сам великий Авраам, от которого ведёт начало самый нравственный народ мира, соблюдал этот закон - женился на своей родной сестре Сарочке - дочери их общего отца Фарры иначе Тераха! Значит им это можно, а нам, как всегда, нет!

Дальше, дальше. Раздел 10. "Наготы дочери сына твоего или дочери дочери твоей не открывай". Это внучку свою не трахай, по-современному говоря. Ну, даёт Моше, куда загнул! А про правнучку там ничего нет?

Раздел 11. "Наготы дочери жены отца твоего, родившейся от отца твоего - она сестра твоя по отцу - не открывай" Ну, о сёстрах мы уже слышали!

Раздел 12. "Наготы сестры отца твоего не открывай" - то есть тётку свою по отцу трахать не можешь - мерзость это для тебя!

Раздел 13. Число нехорошее, как бы тут про дочь ничего сказано не было! Читаем: "Наготу сестры матери твоей не открывай" - то есть тётку по матери трахать тоже нельзя! А кого же можно из родичей-то?

Раздел 14. "Наготы брата отца твоего не открывай (Боже, это же мужеложство!), и к жене его не приближайся - она тётка твоя". Боже упаси ещё от одной тётки!

И наконец интересный раздел 15. "Наготы невестки твоей не открывай". Боже праведный, а Иуда, сын Якова, от которого произошёл сам Иисус Христос, разве не переспал со своей невесткой Фамарью, и от их детей разве не произошёл Спаситель! Стало быть, не нарушили бы Иуда с Фамарью раздел 15, остались бы мы без Спасителя! На то и законы, чтобы их нарушать!

Раздел 16. "Наготы жены брата твоего не открывай" - ну, конечно же, чего ещё её открывать, других баб, что ли, нет!

Раздел 17. "Наготы жены и дочери её не открывай, дочери сына её, и дочери дочери её не бери". Ну, насчёт дочери сына и дочери дочери - замнём - это уже внуки. А вот как быть насчёт слов: "Наготы жены и дочери её не открывай...". Не открывать наготы даже своей жены - откуда же появится тогда дочь? Это какое-то двойное предостережение - и жену свою, простите, не трахай, и даже дочь её, неизвестно, каким образом появившуюся - тоже нет! Это недоработка какая-то, не мог Господь сказать такое Моисею - пророк опять, наверное, был подшофе! Если не открыть наготы законной жены своей, я уже начинаю говорить библейски языком, дочь-то откуда появится - от другого дяди, что ли? А я думаю, что нет прямого запрета "открывать наготу" дочери своей, потому, что обнаружить эту дочь от совершенно чужой матери невероятно трудно - не делать же всем генетическую экспертизу, которой при Моисее и не было! Обычно активный мужчина в молодости имеет сношения случайного характера с десятками женщин. Многие после этого рожают детей, но либо записывают их на себя, либо на мужа, если он есть. Биологический отец знать не знает о существовании своей дочери, а ведь может встретить её в своей жизни и сексе. Что тогда делать?

Не отсюда ли мудрейший еврейский обычай назначать национальность ребенка по матери, а не по отцу. Ведь поди, разберись, кто там настоящий отец - и самые верные жёны изменяют, а что уж говорить про неверных мужей. Одиноким женщинам сам инстинкт продолжения рода, подсказывает рожать от понравившегося мужчины. Биологический отец и не подозревает, что у него дочь, встречает интересную молодую девушку и женится на ней. Или, чаще всего, имеет с ней половую связь. Что за это корить, подвергать анафеме? А если отец телегонический - переспала баба пять лет назад с красивым мужиком, а затем вышла замуж за негра. Сынок же рождается беленький блондинчик с арийскими чертами лица. Что, побивать камнями, да и кого? Вот поэтому-то в Библии, в Левите так осторожно обходится вопрос полового сношения биологического (не законного - мужа жены, усыновителя) отца с его незаконнорожденной доченькой. По сути - это чужой человек. Генетической-то экспертизы раньше не было! Да и сейчас применять её для выяснения родства при женитьбе молодых, я лично считаю преступным. Люди познакомились как чужие, влюбились до смерти, потом чёрт попутал сделать генетическую экспертизу, а они, оказывается, отец и дочь, или брат с сестрой. Что же отказываться от любви? Да кто любил когда-нибудь по-настоящему (а что это такое - меня можете спросить!), он скорее на плаху пойдёт, чем откажется от любимого человека!

Это очень похоже на случай, когда влюбляются друг в друга люди, имеющие разный резус-фактор крови. Детей при этом иметь очень опасно, несоизмеримо со случаем инбридинга. От разного резус-фактора может погибнуть не только ребёнок, но и мать. У моих знакомых и родных были такие трагедии. Но люди не жертвовали своей любовью даже под страхом смерти!

Ну, посоветуйся с врачами, делать детей, или раздельно, или вообще брать приёмных, или не иметь никаких. А любовь - выше всего, главнее всего, сильнее всего - даже смерти! Читайте поэму "Девушка и Смерть" нашего великого пролетарского писателя, произведение, которое "сильнее "Фауста" Гёте", как сказал когда-то Вождь. И правильно сказал, потому, что, если сравнить любой отрывок из "Фауста" по объёму, равный "Девушке и Смерти", то он проиграет. И по философскому его значению, и по художественным данным. Поверьте человеку, который знает "Фауста", даже по подстрочнику! Сильнее - это не означает значимее. Пушкинское "Я помню чудное мгновенье..." сильнее его поэмы "Евгений Онегин", оно даёт короткий, но интенсивный импульс, воздействующий на человека. А "Евгений Онегин" даёт импульс продолжительный, но меньшей интенсивности.

Но критиков Вождя нашлось (после его смерти, разумеется!) масса. Как ещё живому псу не залаять на мёртвого льва! Что-то я разболтался, как старый Мазай, хорошо, что хоть ещё не в сарае!

А насчёт сожительства отца с дочерьми хочется сказать ещё. Обратимся к Библии, к Первой Книге Моисеевой - "Бытию". Откроем главу 19, где речь идёт о том, как Лот - племянник самого главного патриарха - Авраама, сожительствовал со своими дочерьми. Причём, даже не подозревая об этом! И дочери сами играли активную роль при этом. Лучше я процитирую Библию, будет понятнее и авторитетнее. Согласно главе 19, старшая дочь Лота говорит младшей: "И сказала старшая младшей: отец наш стар, и нет человека на Земле, который вошёл бы к нам по обычаю всей земли. Итак, напоим отца нашего вином и переспим с ним, и восставим от отца нашего племя. И напоили отца своего вином в ту ночь, и вошла старшая и спала с отцом своим, а он и не знал, когда она легла и когда встала". А на следующий день беднягу Лота напоили снова, и легла с ним уже дочь младшая. Что ж, дочери благополучно родили детей, несмотря на инбридинг, вполне здоровеньких, и от них пошли целые народы. От сыночка Моава - моавитяне, а от Бен-Амми - аммонитяне, причём на здоровье эти народы не жаловались! И ни слова о том, совершили ли дочери Лота грех, переспав с отцом своим или нет. При этом поступок этот оправдывается желанием продолжить род свой. Вот так-то об инбридинге и инцухте в древности!

А теперь - о нашей современной жизни, причём, в центре Европы. В Австрии недавно был пойман некий Йозеф Фритцель, 73 лет отроду, который 24 года держал дочь в подвале и прижил с ней 7 детей. Это при живой-то жене! А в Польше муж заходил в комнату к дочери, запирал дверь, оставляя жену в соседней комнате, и сожительствовал с дочерью. Нажили они двух детей, причём восемь лет отец держал дочь в заточении, а жена боялась даже вякнуть, не то, что сходить в полицию! И в публикациях об этом - ни слова о грехе сожительства отца с дочерью!

Но обратимся снова к Библии: раздел 18. "Не бери жены вместе с сестрой её" - видели мы, видели, как патриарх Яков Исаакович женился на сёстрах Лии и Рахили, дочерях Лавана, с полного и его, и их согласия, и не женись он на них, не было бы самого Спасителя!

Раздел 19. Насчёт запрета жить со своей женой во время месячных - тампонов тогда не было хороших!

Раздел 20. "И с женой ближнего твоего не ложись, чтобы излить семя и оскверниться с нею". Это что же получается - а если это не ближний, а дальний, ну, незнакомый мне человек, то в его жену можно изливать семя и оскверняться с ней. Ужас какой-то! Содом и Гоморра!

Раздел 21. "Из детей твоих не отдавай служить Молоху, не бесчести имени Бога твоего". То есть в работорговлю, что ли не отдавать или, вернее всего, замуж за олигарха - золотого тельца! Молох - языческий бог, требующий жертвы, а ты не отдавай ему детей своих!

Раздел 22. "Не ложись с мужчиной, как с женщиной, это мерзость". - Ник, ты внимательно слушаешь меня - это мерзость! Попробуй, скажи это в нормальной европейской стране и получишь гомерический хохот в ответ.

Удивительно только, что нет такого запрета: "Не ложись с женщиной, как с мужчиной" - почему это им такая уступка, или это действительно "не мерзость", а благо! Видно так, лесбиянки - кричите "Ура!" - вы законом Божьим оправданы! И я тихо подмигнул Вере.

Раздел 23. Не читайте этот раздел после сытного обеда - стошнит! "И ни с каким скотом не ложитесь, чтобы излить семя и оскверниться от него; и женщина не должна становиться перед скотом, чтобы совокупиться с ним.

Короче говоря: "Улыбок тебе дед Мокар", если хотите, прочитайте наоборот и получится как в разделе 23.

Всё! Больше ничего нет о половых излишествах: ни того, что можно "открыть наготу" дочери своей от чужой жены, ни того, что можно жить с женщиной как с мужчиной! Успокойтесь, дорогие, самые главные заповеди вы не нарушили!

В этом отношении очень показателен американский фильм "Скрытый грех", который я недавно смотрел по телеку. Фильм поучителен для нас тем, что затрагивает близкие к нашим, вернее - к вашим, - ядовито исправился я, - проблемы. Причём в гораздо более гипертрофированном виде. И никакой критики или наказания героев, несмотря на чрезвычайное пуританство американцев. Просто доброжелательное описание жизни героев.

Начинается повествование с 60-х годов прошлого века. Знаменитая, красивая актриса, возрастом лет под сорок, сожительствует с молодым, моложе неё лет на двадцать, начинающим журналистом. От этого сожительства у неё рождается дочь, связь с журналистом - отцом дочери - продолжается, а дочь растёт. Отец прекрасно знает, что дочь - его, ну, а дочь полагает, что её отец - какой-то молодой поклонник таланта мамы. Во всяком случае, дочь не подозревает, что она - дочь маминого сожителя.

Наконец дочь вырастает в сексуальную девушку, и по её инициативе между ней и повзрослевшим лет до сорока журналистом (уже известным и богатым!), возникает половая связь. Мамаша, которой уже под шестьдесят, узнаёт о том, что её, годящийся ей в сыновья, любовник изменил ей, причём с их же дочерью. Она изгоняет его из "своей жизни" и из штата, где эта семейка проживала. Действительно, наглость-то какая - изменил старушке, да ещё с кем - с родной дочерью!

И так, перебирается наш журналист в другой штат и начисто прекращает все связи и со старушкой - бывшей любовницей, и с их дочерью - любовницей молодой. Ну, решил завязать, наверное, с порочащим его прошлым. А дочка-то осталась беременной и родила она от своего папаши - любовника по совместительству, тоже дочку, которой передались гены отца - она, повзрослев, тоже становится журналисткой, пока начинающей. Об отце ей, разумеется, никто ни единого слова! Табу!

Эта начинающая дочка-внучка получает от редакции, где она работает, задание - взять интервью у знаменитого журналиста-богатея - её папаши, а заодно и дедушки. Ни о чём не подозревая, девушка приезжает к папаше-дедушке и берёт у него интервью. О молодости, о жизни, в том числе и сексуальной. А старикан (ему уже под 60!), раскатал губы, всё рассказал, все фотографии разложил... И девушка - начинающая постигать жизнь журналистка, понимает, кто перед ней. Она упрашивает знаменитость показать ей его имение с высоты птичьего полёта - на личном легкомоторном самолёте. Самолёт портится (не с подачи ли начинающей журналистки?) и совершает вынужденную посадку на безлюдной территории имения. Размерчики то у имения - ого-го! И оставшись одни, они предаются - чему бы вы думали? Нет, не молитвам, нет, не воспоминаниям и даже не вызовам спасателей - они предаются неуёмному сексу, на который ещё способен стареющий джентльмен! А я на собственном опыте убедился, что секс в этом возрасте - самый активный, ведь думаешь, что это последний раз в жизни - вот и стараешься! Шутка, конечно! Шестьдесят лет - это не возраст для настоящего джентльмена!

Ну, конечно же, начинающая дочка-внучка беременеет от своего дедушки-папаши. Вот это инбридинг - всем инцухтам инбридинг! И это всё в пределах американской пуританской морали! Так, идём далее. Внучка признаётся дедушке-голубчику в любви и предлагает сожительствовать далее. Но старик, видимо, опасаясь гореть в аду окончательно и бесповоротно, отказывает любимой внучке: "У нас не может быть будущего!" - шамкает дедок влюблённой в него внучке, видимо, намекая на инбридинг, инцухт, инцест и тому подобные грехи.

Бедная отвергнутая внучка, к тому же безусловно беременная, в шоке покидает негостеприимного дедушку и возвращается назад к своему бой-френду, от которого ушла брать интервью у предка. Всё чистосердечно ему рассказывает и ждёт, видимо, сочувствия. Бой-френд психует и выгоняет изменницу из дома. Дважды отвергнутая, не зная, куда ей деваться, девица садиться в лифт и доезжает в нём до первого этажа. А там её уже встречает раскаявшийся бой-френд, прощает ей секс с дедушкой, а возможно, и беременность от него, но всё-таки ставит своё категорическое условие. Если, мол, родишь от своего предка дочку, и та тоже подляжет под своего уже прадедушку, то он - бой-френд, этого ни в коем случае не потерпит!

Так что вы, мои дорогие - невинные младенцы, агнцы, по сравнению с настоящими джентльменами и начинающими журналистками! Особенно восхищает меня старый джентльмен - растлитель своих же дочек и внучек! Недаром словосочетание "старый джентльмен" по-английски означает один из синонимов слова "чёрт"! Хотя и говорят мудрецы: "секс помогает забыть старость, а старость помогает забыть секс", что-то я вторую часть этого "мудрого" изречения на себе, по крайней мере, не почувствовал. Или пока старость не того уровня, или мудрость - липовая!

А что же говорит о сексе христианская мораль, изложенная в Новом Завете? Есть там и об этой тематике. Например: "кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с ней в сердце своём". Да так я каждый день, выходит, прелюбодействую в сердце своём с уймой красивых баб! А что мне делать, ходить с закрытыми глазами, что ли? Так и упасть недолго! А я-то "джентльмен старый", когда еду на эскалаторе в метро (а я очень люблю метро - везде поспеешь вовремя), то смотрю на противоположную лестницу и считаю. "С этой был бы, а с этой - нет, с той - без раздумий, а вот с этой - только подшофе, с той - никогда, на эту лучше не смотреть, а то во сне приснится, а вот эту - сейчас быстро спущусь, пересяду на другой эскалатор, догоню, а там - за себя не ручаюсь!" Ах, грешник я, грешник!

И насчёт разводов есть: "Кто разводится с женой своей, кроме вины любодеяния, тот подаёт ей повод прелюбодействовать, и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует".

- Тамар, слышь Тамар, оказывается мы с тобой всю жизнь только и делаем, что прелюбодействуем! Ты разведёнкой мне досталась, и я тебе - дважды разведенным, значит мы - прелюбодеи! А я-то думаю, почему это так приятно получается? Оказывается, прелюбодеяние - приятнее обычного пресного секса!

Да, кстати, о блуде. Правильно я, наверное, посоветовал Нику жениться на Саше - жить им как сейчас, нельзя - это блуд! А в разделе 29 главы 19 Левита сказано: "Не оскверняй дочери своей, допуская её до блуда". То есть, не позволяй дочери своей встречаться с мужчиной, который не является её мужем. Придётся вам, дорогие мои, пожениться! А, в общем, насчёт блуда всё не так уж плохо. В главе 8, например, Евангелия от Иоанна есть эпизод, где к Иисусу привели блудницу, "взятую в прелюбодеянии" (может, вышла замуж за разведённого?), и спрашивают, что же с ней делать? Вроде, по закону Моисея заповедано таких побивать камнями. Иисус же сказал им: "Кто из вас без греха, первый брось в неё камень". И все быстренько разошлись. Иисус же и говорит блуднице: "Женщина, где твои обвинители? Никто не осудил тебя?" Она отвечала: "Никто, Господи!" Иисус сказал ей: "И я не осуждаю тебя!".

Воистину, ничто человеческое, даже блуд, нам не чуждо!

Ну, а теперь, после голой, что ли, теологии, обратимся к философии, занимавшейся расшифровкой Законов Божьих по науке.

Сперва их трактовали буквально: как написано - исполняй! Но шло время и этика стала радикально преобразовываться. Былые "добродетели" обрастали соответствующими пороками, и люди стали путаться в своей морали и нравственности. Сжигали на кострах еретиков, которые потом оказывались святыми, и так далее. Философ Иммануил Кант произвёл, буквально, переворот в этике: он утвердил свободу морали, человек выступал творцом собственного нравственного мира, он сам себе предписывал законы действий.

Но это уже попахивало анархией. Поэтому Кант выдвинул свой "категорический императив", где предписывал людям поступать так, чтобы личные принципы человека могли бы стать и принципами всего человечества. Кант, видимо, чувствуя уязвимость своего закона, формулировал его по-разному. Например: "поступай так, чтобы личный принцип твоего поступка мог бы стать посредством твоей воли всеобщим законом природы". Ну, это уже Кант замахивается на прерогативу самого Господа Бога! Что-то тут не так! И это соблюдение долга, согласно его категорическому императиву, Кант называл добродетелью. То есть, если всему человечеству запрещено прелюбодействовать, то и ты не должен делать этого; если раб должен принадлежать хозяину, то и ты, будучи рабом, должен выполнять свой "долг" раба. И никаких "но"!

Философ Фридрих Генрих Якоби - однофамилец нашего Ника, протестовал против этого прямолинейного мнения Канта - дескать, всё устаревает, что раньше было законом (например, сжигать еретиков на кострах), сейчас уже - преступление. И наоборот. Гегель, которого я всё ещё побаиваюсь за его "Феноменологию духа", также критиковал Канта за его приверженность "долгу", не вникая в его обоснованность. Дал честное слово - умри, но держи его, хотя необходимость в нём исчезла. Дал присягу Византии или СССР, так и защищай интересы этих несуществующих стран и сейчас. Доноси на своего папашу, как несчастный Павлик Морозов, и многие другие нелепости таит в себе долг без его целесообразности. Великий философ Георг Гегель восстаёт против негибкости, узости, окостенелости такого кантовского понимания долга и закона. Если у Канта закон существует сам по себе, и он над человеком, только потому, что он - закон, то Гегель напоминал, что закон создаётся для человека, а не человек для закона! Уважаю я Гегеля после этого высказывания, даже прощаю ему его тяжёлую книгу. Правда, лучше бы он писал свои произведения в книгах карманного формата, тогда было бы не так больно, когда ими бьют тебе по голове!

Здесь никак нельзя не упомянуть имени философа Людвига Фейербаха с его "философией любви". Сперва Фейербах был последователем Гегеля, а затем надумал "выпендриться", и испортил всё, с чего начал. Как в том анекдоте, когда пришёл пресловутый Алик и всё опошлил! Опошлил Фейербах и Гегеля и любовь своим "матерьялизмом" - материализмом по-научному. Человек, согласно Фейербаху, не созданное Богом, высшее, духовное существо, а биологическое создание - ну, как вроде старшего брата таракану. Религию Фейербах истолковывал как отчуждение человеческого духа из-за боязни стихийных сил природы - молнии, грома, землетрясений и так далее. Признавал он только "религию любви", без одухотворения Богом ничем не отличающуюся от "любви" братьев наших меньших - животных. Недаром "религия любви" Фейербаха была взята на щит Лениным и большевиками, признававшими только биологическую, а не духовную любовь. Ещё бы: духовность - это от Бога, а Бога-то ведь нет! Вот в какую атеистическую пропасть угодил Фейербах, и его учения никто сейчас всерьёз не принимает. А Гегель, Кант - вечны !

Простите, философы-профессионалы, мои рассуждения, но я бы посмотрел, как вы будете трактовать, например, принципы релятивистской механики и её отличие от ньютоновой! А я философию, как мне ум и сердце подсказывает, так и трактую. Кому не нравится - давайте выйдем, поговорим!

Я же понимаю мораль, нравственность, добродетель только так: "Поступай так, чтобы не приносить зла большинству людей". Или, ещё правильнее: "Поступай так, чтобы нести большинству людей только любовь"! Ибо любовь - важнее, главнее, серьёзнее всего на свете. Вот он - мой "императив любви"! Я здесь подчёркиваю - мой императив, моё безусловное требование, потому, что в отличие от Фейербаха, я эту любовь признаю только через Бога, только от Бога, только по благословлению Бога. Это - любовь людей, как духовных, Божьих существ, а не "душевных", как, например, животных. И лебеди любят друг друга, даже повернее, чем человек, и волк с волчицей, и лев свой прайд, а уж паучиха так любит своего мужа, что даже съедает его после исполнения им своего супружеского долга. Так вот, человеческое единение, взаимосвязь полов по Фейербаху, лишены Бога - это чисто животное, простите, скотское единение, да и взаимосвязь тоже! Без Бога нет ни нравственности, ни морали. Здесь "умница" Кант, конечно же, правее "матерьялиста" Фейербаха". И ещё - в ветхозаветных законах сказано: "люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего". К сожалению, сегодня только так и приходится поступать. Мы ещё не доросли до христианского "любите врагов ваших", того, чему учил Спаситель в своей Нагорной проповеди. Так постараемся, по крайней мере, нести любовь большинству людей, с которыми общаемся, и никого не ненавидеть! На нашу жизнь и жизнь ближайших поколений этого императива хватит! А там - видно будет!

- Возрадуйтесь, друзья - Ник, Саша, Вера - вы никому не приносите зла своими взаимоотношениями. Нет ни обиженных, ни протестующих. Мне лично вы доставляете только радость, думаю, что и моей жене тоже. А если поступать по догматическому кантовскому "категорическому императиву", то были бы несчастны и вы, и Вика, а с вами переживали бы и ваши верные друзья! Нет, живите и поступайте только по императиву любви! Так что всё в порядке, друзья мои, в данном случае вы не грешите. Ибо, человек, совершающий грех, если он не полный дебил и не последняя скотина, чувствует этот грех на себе, он несёт его, как тяжкое наказание.

Обратимся, например, к писателю, а теперь и партийному деятелю Эдуарду Лимонову. Да, он много грешил и сам честно и правдиво всё описывал. Выражаясь библейским языком, ложился с мужчиной, как с женщиной, совершал с чернокожим мужчиной по имени Крис оральный секс, восхвалял вкус спермы: "Вы знаете вкус спермы? Это вкус живого. Я не знаю более живого на вкус, чем сперма" (Э. Лимонов, "Это я - Эдичка", Глагол 2, 1990, с.110). Талантливое произведение, талантливые слова! Но не знаю, пробовал ли Эдичка живую устрицу, неужели она на вкус менее живая, чем сперма? Надо бы с ним поспорить на эту тему! - и я едва увернулся от брошенной в меня Тамарой подушки, - хорошо, что не "Феноменология духа" Гегеля, та потяжелее будет!

Что ж, Эдичка грешил, а хорошо ли он себя при этом чувствовал? Привожу слова из его же книги: "Я никому не был нужен, больше чем за два месяца никто рукой не прикасался ко мне", "Е..ная жизнь, которая делает нас зверями. Вот мы и сошлись здесь в грязи", "Я, оху..ший от одиночества", "Босяк, как есть босяк", "Мутная тишина и одиночество снова надвинутся на меня, снова меня будет мучить образ злодейки Елены, и уже в конце апреля будет у меня припадок, сильнейший, страшный припадок ужаса и одиночества..." (та же книга, с. 110-114).

Вот она - расплата за грехи, поражающая нормального адекватного человека, не монстра и не дебила.

- Вас, мои любимые друзья, мучают ли такие мысли, чувствуете ли вы ужасную вину друг перед другом, перед человечеством, передо мной, наконец, - своим духовным наставником? - вопрошаю я друзей, разливающих в это время вино по бокалам.

- Вику только жалко, виновата я перед ней! - проговорила Вера, - обязательно вернусь к ней и попрошу прощения!

- Значит нет никакого греха за вами, а есть только любовь, всепобеждающая любовь друг к другу: Ника - к Саше и Вере, Веры - к Саше, Нику и Вике, и особенно Саши к своему любовнику, мужу и где-то отцу Нику, а так же к "маме Вере" - самой любящей и любимой женщине во всех мыслимых и ипостасях! И выбросьте из головы всю эту лишнюю средневековую дурь и муть, эти поверья и приметы! Над нами - один только Бог - Любящий нас, Милостивый и Всепрощающий! И любите друг друга, поступайте только так, как велит вам "императив любви"!

- Так выпьем же за то, чтобы Бог не лишал нас своей милости, помогал нам во всём и разрешал нам, как когда-то Адаму и Еве, быть людьми, свободными в своём выборе. Аминь!

Мы в едином порыве встали и, произнеся "Аминь!", чокнулись бокалами и выпили всё до дна.

10. Эпилог


Итак, провели мы с друзьями этакое "партсобрание", вынесли решение, подкреплённое тостом и единогласным "Аминь!". А теперь, как любил говорить Вождь: "Цели ясны, задачи намечены - за работу, товарищи!". И товарищи, а вернее и искреннее - друзья, принялись за работу.

Первым делом Вера позвонила Вике и попросила у неё прощение за временное "помутнение разума", а также негуманный по отношению к любящему человеку поступок. Вика с радостью простила Веру, её место в сердце Вики было ещё не занято, и подруги страстно соединились. То-то было слёз, поцелуев, признаний! Доказано, что активные лесбиянки очень постоянны и верны в своей любви. Ещё бы - им во много раз труднее найти достойного партнёра по жизни, чем нам - гетеросексуалам. Пассивные же лесбиянки - это просто бабы без комплексов: найдёт удобного мужика - уйдёт к нему, не найдёт - останется со своей "бой-френдшей". Поначалу Вера даже жила у Вики, потом только стала приходить домой, помогать там по хозяйству и даже ночевать два-три раза в неделю.

Я повёл Веру в церковь (Успения Богородицы, что на Лыщиковой горе, на Таганке), где был знакомый священник, венчавший меня с Тамарой, где Веру и окрестили. Крёстным отцом, разумеется, был я, причём исполнял эту почётную обязанность так рьяно, что присутствовавшая на крестинах Тамара нет-нет, да и отвешивала тайно мне лёгкие подзатыльники.

- Женщина-то замужняя, грех это - так флиртовать с ней! - усовестила меня жена.

Потом крестины "отмечали" дома - и у нас, и у Веры, так, что подзатыльников мне досталось изрядно. Уж очень привлекательна была наша Вера - ну, чисто райская птичка с ангельским клювиком и зелёными глазками! Мечта поэта! К счастью, находившаяся рядом же Вика, отнюдь не ревновала, а только хитро посмеивалась в платочек.

Вскорости Вера съездила на своём "Вольво" в Грязи и предъявила паникёрше-Мане справку с печатями от генетиков, что, дескать, "у Ника с Сашей никаких общих генов и хромосомов нету". Простите, но именно так объяснила Вера малограмотной в генетике Мане, что Ник - не отец Саше, а поэтому в их сожительстве греха нет. Если жена, то есть Вера, не возражает. Тем более, призналась она Мане, что собирается разводиться с Ником и отдавать его в законные мужья Саше.

Маня поохала, посомневалась, но печати убедили её, и она успокоилась. Стала продолжать спокойно жить со своим сожителем - "дядей Серёжей" в своём доме, в котором жила также её мама Дуня, но уже без сожителя. Правда, когда в разговорах заходила речь о Москве, Маня делала страшное лицо и махала руками: "Да один разврат там, у вас в Москве - Содом и Гоморра!". Как будто у них в Грязях одни святые живут - вспомнила бы себя в молодости, когда с сестриным мужем-то, да ещё в их медовый месяц, сексом баловалась! Тьфу ты, прости Господи!

Вернувшись из Грязей, Вера подала на развод с Ником. Так как детей и взаимных претензий у них не было, развели быстро. Опять же, отмечали этот развод все вместе, а на подзатыльники Тамары я отвечал, что Вера теперь - "разведёнка" и с ней можно.

- Так ты сам пока не "разведёнок"! - грозно заявляла Тамара и готовила очередной подзатыльник.

Вика продолжала похихикивать в платочек, но ревности своей не выказывала.

Ник с Сашей подали заявку в ЗАГС, и в положенное время их расписали. С Мендельсонами и шампанским. Венчаться пока побоялись - греха бы не вышло! Тёмный народ - а ещё доктор наук и студентка-отличница! И так не уверены в себе и в императиве любви! Отмечали свадьбу всей компанией, и Вера чаще всех кричала "горько!".

Забегая года на два вперёд скажу, что у молодых появились детишки - вылитые мама и папа. Ник и Саша посоветовались с Вериным знакомым генетиком насчёт инбридинга. Тот сказал, что вероятность генетических нарушений у плода - ничтожна, но лучше перестраховаться. Поэтому Ник, с помощью соответствующих служб, подобрал суррогатную мать, очень похожую на Сашу, и не без удовольствия заделал ей ребёнка. Практически в это же время другие службы "подсадили" Саше сперму из "банка", причём придирчиво подобрали донора по фотографиям и краткому резюме: "Спортсмен, без вредных привычек, рост средний, волосы русые, 35 лет". И по фотографии чем-то похож на Ника - интеллигентный, еврейско-европейской внешности. Последние месяцы беременности Саша проводила в Расторгуево под неусыпным надзором Веры, а часто и Вики.

Оба ребёнка появились с разницей месяца в два: мальчик - у Ника, и девочка - у Саши. Оба светленькие, похожие друг на друга как близнецы. Так и объявили всем, уже после рождения второго, что это - близнецы, но не однояйцовые, то есть двойняшки. Малопонятно, но значительно. Беременной Сашу видели, а на период родов и до рождения второго ребёнка Саша практически на людях не показывалась. Кормила Саша грудью обоих, так что нашу мадонну видели сразу с двумя младенцами. Родители тихо посмеивались - любая экспертиза покажет, что в каждом из детей есть гены и папы и мамы! Девочку назвали Верой, чему "мама Вера" была несказанно рада, а мальчика - Борисом, в честь отца Ника.

- Будет Борис Николаевич, почти Ельцин - отец русской демократии! - гордился Ник.

Саша недавно закончила учёбу в МИСИСе, с отличием, между прочим, и поступила в аспирантуру. Это, несмотря на двоих-то детей! Кто помогал - понятно, или подсказать? Конечно же, "мама Вера". Да и муж учёный - под боком. Дипломный проект по его тематике делала, да и в аспирантуру по этой же тематике поступила.

А почему, собственно по его тематике? По нашей с ним - так честнее будет! Ник по моему совету поступил на работу в МГИУ профессором, но пока на полставки. Чтобы не терять связь с молодёжью, отбирать лучших выпускников для научной работы, да и педагогический опыт наращивать. А для заработка денег университет мало подходит. Это не то место, где "капусту рубят", или "бабки заколачивают". Будь моя воля, я за работу в университетах с профессоров ещё деньги брал бы - на развитие материальной базы университета. Эта же не работа, а удовольствие, да и бесценный опыт приобретается. Такую работу можно приравнять к половому акту - и удовольствие, и опыт! Но муж не берёт же с жены денег за такую, я бы сказал, нелёгкую работу. Напротив, сам даёт денег на "развитие материальной базы" семьи. Надо бы написать предложение об этом в Госдуму, чтобы соответствующий закон приняли!

Тогда где же деньги делать? Если доктор наук, профессор не ведёт нужной людям научной работы, а только читает лекции - то это не профессор, а просто "громкоговоритель". Если же он ведёт такую работу и она нужна людям, то люди платят за это. Вот - заработок научного работника.

Чувствую, что не экономистам это непонятно. Поясняю на нашем с Ником примере. Хорошие подшипники, в разы лучше существующих, людям нужны? Ещё как! Купят ли их люди? Несомненно! Может не сами подшипники, а автомобили, пылесосы, стиральные машины - так перечислять можно целый день. Все эти товары содержат массу подшипников. И производители этих машин скорее купят лучшие подшипники из разработанных нами с Ником материалов, чем худшие - их обычных. Поэтому производители подшипников купят эти материалы у нас с Ником, вернее у заводов их изготовляющих. А кто подскажет заводам, как их делать, кто продаст лицензии, патенты, кто поделиться "ноу-хау", или "знаю как"? Да мы с Ником! Вот за это и идут денежки учёным, делающим науку, нужную людям. Вот - основы экономики капитализма и нечего тут сложную теорию разводить. Как у Маркса (не к ночи будь помянут!) "деньги-товар-деньги", или "товар-деньги-товар", забыл уже, как правильнее. Так вот, наука - это наш товар, и стоит он недёшево! В нормальных странах, разумеется, каковой всё больше становится Россия.

Вот и организовали мы с Ником компанию или фирму по разработке новых материалов, изобретённых нами совместно. Нашли инвестора (опыт-то у меня, да и у Ника уже был!), зарегистрировали предприятие набрали толковых сотрудников. Почти целиком из моих бывших студентов и аспирантов. Вот для чего нужна работа в вузах - сам для себя же готовишь кадры. А кадры - решают всё! Не буду описывать тонкости бизнеса, сейчас им везде учат. Но для хорошего бизнеса нужна хорошая идея, а у нас она была.

Были, правда, и трудности. Например, как назвать компанию. Просто и обыденно не хотелось - "Красный подшипник" там, или "Твердосплав". Хотели наши фамилии в основу положить. Ник предложил: "Як&Гул". Мне это не понравилось - вроде животноводческой фермы какой-то: "як" - это бык высокогорный какой-то, "гул" - это вообще непонятно. Я предложил поменять местами фамилии и назвать "Гул-Яки", или просто "Гуляки". Просто, понятно, и по-русски! Но Ник запротестовал - серьёзная фирма так называться не может, не трактир же это какой-нибудь! Наконец, нашли название, не буду приводить его, чтобы не рекламировать нашу фирму таким хитрым образом. Кому нужно - найдёт в Интернете!

И последнее, что обычно опускают в романах о "чистой" любви - финансовый вопрос. Ник задумал провести такую сложную и дорогую манипуляцию с детишками, а у Веры его денежки со счёта давно разошлись. Где деньги брать - тут никакой кредит не поможет, да и отдавать вдвое больше придётся. Продавать квартиру и покупать меньшую? Хотели было, да я отговорил. Уж очень дорога моему сердцу была квартира у Ника с Сашей, спасибо "маме Вере". Я так любил смотреть из окна холла на Чистые Пруды, на лебедей, на их домик, в котором я когда-то так хотел поселиться, когда безумно, и, казалось, безнадёжно мечтал о Москве, о так глупо утраченной тогда мною Москве! Но всё уладилось и без лебединого домика, а я продолжал с такой тоской и любовью смотреть на этот домик! Я понял, что всё доступно человеку, если чётко поставить себе цель, и твёрдо, неотступно добиваться её. Делай, что должно, и Господь обязательно поможет тебе!

Вот почему я отговорил Ника и Сашу продавать квартиру и просто сказал им: "А друзья на что? Особенно старшие, накопившие за жизнь кое-что!". На что Ник так же просто ответил: "Спасибо, друг, сочтёмся, когда дело пойдёт!".

Что ж, дело пошло - сочлись! Какие наши годы!


Полисексуал


Аннотация

В книге идёт речь о явлении полисексуальности, то есть о множественной сексуальной ориентации человека. Полисексуальность - очень распространённое явление в современном человеческом обществе. Ведь рождается человек полисексуалом, и лишь потом он приобретает ту или иную сексуальную ориентацию, в зависимости от множества обстоятельств. На примере жизни реального человека показано, что полисексуал с течением времени может превратиться в человека вполне обычной сексуальной ориентации. Это подтверждается множеством исторических примеров.


Об этой книге

Эта книга - не только эротическое произведение, хотя и без этого здесь не обошлось. Лейтмотив и даже цель книги - показать, что люди, имеющие те или иные сексуальные отличия от большинства населения, по человеческим качествам не хуже этого большинства. Представители так называемых сексуальных меньшинств часто занимают в развитых странах мира ведущее положение в деловой жизни, искусстве и даже политике. Они не подвергаются там дискриминации по признаку своей сексуальной ориентации, что и позволяет им проявлять свои недюжинные таланты.

В этой книге речь идёт о явлении полисексуальности, то есть о множественной сексуальной ориентации человека. Заметим, что все дети от рождения полисексуальны, и только потом в их головы начинают внедряться различные сексуальные догмы в зависимости от этноса, места проживания, религии и других обстоятельств.

Автор на примере жизни реального человека утверждает, что полисексуал с течением времени может неоднократно менять свою сексуальную ориентацию. Очень часто он превращается в человека вполне обычного, и при этом бывает счастлив в жизни, в том числе и семейной. Пример, хотя бы, знаменитого Леопольда Захер-Мазоха - основателя мазохизма - убедительно свидетельствует об этом. Но даже в годы своей "нетрадиционности" человек, чаще всего, остаётся добрым, душевным, и полезным для общества. Автор в этой книге призывает читателей к толерантности в отношении людей с упомянутыми отклонениями. Ибо эти люди нередко бывают полноценными, а часто и лучшими представителями нашего общества.


Вступление.

Одним прекрасным солнечным субботним утром, когда я, ещё лёжа в постели, обдумывал планы на выходные, вдруг зазвонил телефон. Голос звонившего, очень приятный по тембру, был незнаком мне. Человек с этим красивым, но незнакомым голосом, представившись Евгением или попросту Женей, попросил встречи со мной.

- По личным вопросам, касающимся литературной деятельности, туманно пояснил незнакомец, - я займу немного времени, подъеду - когда и куда скажете! - человек явно не хотел обсуждать суть дела по телефону.

Несколько сожалея о подпорченном выходном, я назначил встречу у меня дома и возможно поскорее.

- Часа мне достаточно, - ответил незнакомец, узнав, где я живу.

За этот час я успел позавтракать и встретил гостя в сытом виде и благодушном настроении. Внешность гостя оказалась ещё приятнее его голоса. Это был изящный и подвижный человек лет тридцати пяти в безукоризненно сидящем на нём стильном костюме. Все движения его тела, жесты, мимика, манера разговора находились в какой-то гармоничной связи друг с другом, что придавало моему гостю неизъяснимую притягательность. Красивое лицо с гладкой светлой кожей, большими тёмно-голубыми, почти синими глазами, обрамлёнными длинными тёмными ресницами, ещё более усиливали эту притягательность. К портрету гостя осталось добавить тёмные волнистые волосы, благородной формы нос с едва заметной горбинкой и идеальной формы зубы, хорошо заметные при улыбке на его лице.

- Прямо ангел небесный, а не мужик! - я аж залюбовался этим прекрасным представителем моего пола, чего уже со мной давно не случалось.

Я усадил гостя, моя жена подала нам по бокалу вина с какой-то закуской, и разговор начался.

- Привели меня к вам ваши книги! - с места в карьер начал гость, - нет, не научные, заметив моё посерьёзневшее лицо, пояснил он, - а художественные, изданные в последние годы. Поначалу я был поражён вашей откровенностью, но не эпатажной, а продуманной, подвергнутой, я бы сказал, научному анализу. Но потом понял, что вы в ваших книгах сказали далеко не всё, что имело место быть в вашей жизни, а только то, что было дозволено. Кем, кем? - заметив мой протестующий жест, продолжил гость, - формальной моралью, этакой политкорректностью, что ли. А я-то ведь всё увидел между строк, моя собственная жизнь оказалась очень похожей на вашу! Даже тем, что мы оба родились в Тбилиси, а потом оказались в Москве, разными, правда, путями! И хоть видимая часть наших жизней различна, но приватная-то жизнь - близка! Просто вы что-то недоговариваете, что-то аккуратно обходите. И нестыковочка получается посыла с результатом. Тысячам людей незаметная, но не мне, прошедшему в моей личной жизни, как мне кажется, путь аналогичный вашему! Особенно заметно это по вашей последней книге "Императив любви". Признайтесь, ваш молодой герой Ник, которого вы представляете как своего друга - это вы и есть, только в молодости. И вы раскрываете такие тайные стороны жизни Ника, которые просто не захотели, может, постеснялись, открыто признать у себя! Политкорректность не позволила - видный учёный, понимаете ли, и такое вытворять! Хватит и того, что успели признать, и за то ваши "квРчки", как вы их называете, раскудахтались на вас сполна!

Мы чокнулись с гостем бокалами, отпили малость, и он продолжил.

- Я - не писатель, иначе не обратился бы к вам. У меня была интересная жизнь, пикантная в сексуальном отношении, если так можно выразиться. Это жизнь человека больше всего интересовавшегося любовью и сексом во всех их проявлениях, даже в их превратностях. Кроме преступных, разумеется. И я не постеснялся бы рассказать людям об этом. "Я человек, и ничего человеческое, как я полагаю, мне не чуждо" - как говорил древнеримский драматург Теренций. И если что-то происходило с человеком, скажу даже - типичное для многих, то зачем лицемерно скрывать это от общества? Так, пару десятилетий назад у нас в стране и секса-то официально не существовало! По крайней мере, кто-то из депутатских "квочек" так выразилась. Знание реальной жизни, любовных перипетий, превратностей секса, только поможет людям адекватно реагировать на различные ситуации, то и дело встречающиеся на жизненном пути...

- Так чем же всё-таки я могу помочь вам? - осторожно напомнил я гостю первую фразу в его монологе.

- Да, извините, зарапортовался, - улыбнувшись, опомнился гость, - я всю жизнь вёл что-то вроде дневника, записывал туда всё, что считал интересным. С самого детства, с тех пор, как научился писать. Мне доводилось читать дневники различных людей, чаще всего они записывали туда совершенно ненужные и неинтересные вещи. Тошно даже и вспоминать: такого-то дня съел то-то и выпил то-то. Кому это надо?

А я записывал только то, что имело отношение к любви, к сексу, даже в самых экстраординарных его формах. Вот у Льва Толстого, если не ошибаюсь, описано же убийство купца, где подробно рассказывается, как ему распороли живот, вынули сальник, и другие подобные тошнотворные факты. Но не лучше ли подробнее описать посылы и психологию любви, секса и аналогичных приятных вещей? Не делать же из человека схему, этакого безликого строителя коммунизма или теперь капитализма, который только работает, кормит семью и примитивно спит со своей законной женой? Так вот, недавно я подытожил свой дневник, переписал всё нормальным современным языком, подкорректировал чуток, и сделал из него некий фактографический материал о моей приватной жизни. Только в этих, можно сказать, мемуарах, я касаюсь, в основном тех фактов из моей жизни, которые так или иначе, непосредственно или косвенно, связаны с любовью и сексом. Причём с оными последними не только к своему и противоположному полу, но и ко всему, что можно любить и с чем можно иметь сексуальную связь. Любить - ведь не ненавидеть! Любовь, если только она не связана с насилием или прочими преступлениями, - это благо! Разве плохо полюбить, например, красивое дерево, куклу, статую, изображение - движущееся или неподвижное, милое животное (конечно, без насилия над ним), голос, и даже предмет, чем-то возбуждающий тебя! А любовь к танцу у меня, и, видимо, к науке, к изобретательству - у вас!

- И главное, - подытожил гость, - я очень просил бы вас найти время просмотреть мой материал, и если вы сочтёте его достойным внимания, написать на его основе книгу. Я не претендую на соавторство, даже на то, чтобы упоминалось моё реальное имя, хотя и не возражаю против этого. Мне очень близки ваши книги, и я хотел бы, чтобы и моя жизнь была отражена в одной из них. Если, конечно она покажется вам интересной! А могу и заплатить, если это не обидит вас, - продолжил, было, гость, но заметив мой протестующий жест, замолчал.

Гость раскрыл свой "дипломат", достал оттуда папку с бумагами и передал мне. Развязав шнурки на папке, и открыв её, я увидел толстую стопку листов с отпечатанным на них текстом. Пробежав глазами один из них, я заметил, что текст написан неплохим языком, не содержит каких-либо грубых и нецензурных выражений. Правда, стиль текста напоминал скорее официальный отчёт, чем литературное произведение.

Взглянув ещё раз на красивого и "приятного во всех отношениях" моего гостя, я согласился поработать над текстом. Взяв у него контактный телефон и выпив с ним ещё по бокалу вина "на посошок", проводил его до дверей и тепло попрощался с ним. Внешность гостя и его слова затронули какую-то потайную струну в моём сердце, и я с удовольствием потратил выходные на прочтение его рукописи.

Я читал рукопись Евгения не только с живым интересом, но и с неподдельным удивлением. Жизнь этого человека оказалась очень близкой мне, не столько по фактографии, сколько по психологии её восприятия. Евгений по роду занятий и карьере очень далёк от меня: он явно человек от искусства - музыки и танца, ставший впоследствии ресторатором. Я же - технократ, достаточно далёкий от музыки и особенно танца, а уж к ресторанам у меня с юности неприязнь, особенно к их посетителям (я эти заведения неплохо знаю, да и женился-то я в последний раз на официантке из ресторана). Но в подходах к вопросам любви и секса у меня с Евгением оказалось много общего, причём он не побоялся рассказать о себе то, о чём я предпочёл бы умолчать. Нет, наши жизни не были просто калькой одна с другой, его жизнь была, безусловно, более современной и раскованной. Но подход к вопросам любви и секса, к взаимоотношению с любимыми людьми у нас был близок. Оба мы испытывали почти однотипные превратности любви, у нас обоих были общие склонности и предпочтения. И изучив жизнь Евгения, я нашёл, на мой взгляд, наиболее подходящий термин, определяющий его отношение к сексу, а именно: "Полисексуал".

Поясняю. Гетеросексуал - это обычный человек, испытывающий сексуальную тягу к противоположному полу. Гомосексуал (или, как сейчас произносят "гомосексуалист"), тяготеет к сексу со своим же полом. При этом думаю, что определять одним и тем же термином гомосексуалистов активных и пассивных, некорректно. У народов, где гомосексуализм сильно развит и распространён (не буду называть эти кавказские народы конкретно!), существуют отдельные слова, определяющие эти два типа гомосексуалистов. А как определить сексуальную приверженность человека, испытывающего любовь, и более того, находившегося в сексуальных отношениях, как с представителями противоположного пола, так и своего, как в активном варианте, так и в пассивном? Их называют бисексуалами, хотя и это не очень корректно. А если к этому присовокупляются любовь и секс с неживыми предметами (куклами, статуями, изображениями), животными (вспомним, хотя бы Апулея!), секс, где объединяются изображение, звук и тактильные ощущения? И это дополняется фетишизмом, вуайеризмом, эксгибиционизмом, садомазохистическими наклонностями и др.? Это уже и есть "многосексуальность" или "полисексуальность", а носителя этой приверженности можно определить термином "полисексуал". Наподобие того, как многобрачие называется полигамией.

Полисексуал - это уже достаточно распостранённый термин и большинство людей воспринимает его адекватно. Мне очень понравился комментарий, сделанный одним писателем и касающийся полисексуалов: ребёнок от рождения - полисексуал, и только потом ему внушаются различные догмы, которые он усваивает и становится личностью с той или иной сексуальной ориентацией. В древних Греции и Риме не дураки жили, и что ж - полисексуализм там был в порядке вещей. Великий Платон считал даже сексуальные отношения юноши и мужчины высшей формой любви. А у нынешних христиан в развитых европейских странах - и премьеры, и мэры крупнейших городов, не говоря уже о знаменитых певцах, танцовщиках и актёрах - говорить, какой они сексуальной ориентации, или сами знаете?

Я с охотой и даже с удовольствием взялся за написание книги о жизни и сексуальных приключениях Евгения, видя в этом и скрытую "пропаганду" своих собственных мировоззрений. И, самое главное, я решил вызвать в читателях толерантность - терпимость к описываемым с традиционной точки зрения, сексуальным отклонениям или "грешной любви". А если забыть эту, поотставшую от жизни, традиционную точку зрения, и попытаться философски осмыслить описываемый феномен полисексуальности, то ничего дурного мы в этом найти не сможем.

Более того, испытав за жизнь столь многие впечатления, и направив полученные знания на сексуальные отношения и любовь к ближним, такой человек может принести больше пользы и добра, чем обычный неразвитый в сексуальном отношении обыватель, которого резонно коротко определить термином сексопрофан.

Я решил сохранить содержание и стиль повествования Евгения - от первого лица, лишь только "причесав" рукопись в литературном отношении и иногда снабжая материал необходимыми комментариями, как от лица самого Евгения, так и от лично моего.

И ещё одно - в рукописи Евгения, где речь часто идёт о делах, далёких от моей компетенции, например, музыкальных, танцевальных, ресторанных и аналогичных, прошу заранее простить меня за возможные неточности при их описании. Это как у одного известного писателя (не буду называть его фамилии!) есть фраза: "В церковь вошёл поп, махая паникадилом". Потом этот писатель везде, где мог, извинялся за эту фразу - паникадилом-то называется огромная висячая люстра в церкви, а не кадило! Ну не был тот писатель специалистом в церковных делах, и всё тут!


Детство

Зовут меня - Евгений Станиславович Ропяк, я родился 17 мая 1973 года в городе Тбилиси, тогда столице Грузинской ССР, теперь - республики Грузия. Отец мой - Станислав Ропяк, сотрудник Министерства культуры Грузинской ССР, этнический поляк, каковых в Грузии проживает достаточно много. Мать - Екатерина Церетели - грузинка, княжеского рода, между прочим, - школьная учительница, преподаватель английского языка.

Отец мой закончил знаменитое тбилисское хореографическое училище, где учился в классе великого танцовщика и балетмейстера Вахтанга Чабукиани. После окончания училища некоторое время он работал в балетной труппе Тбилисского театра оперы и балета им. Захария Палиашвили, после чего в 1973 году перешёл в Министерство культуры.

Я не зря упоминаю о Тбилисском хореографическом училище и о балетной труппе театра - злые языки утверждали, что там процветал гомосексуализм. Не обошли эти языки и великого балетмейстера, директора училища - Вахтанга Чабукиани. Да что - злые языки, весь Тбилиси знал о пристрастии любимого всеми танцовщика к красивым и сильным "активным" парням.

Не избежал этого пристрастия и мой отец - сначала мне казалось, что он просто подражал своему кумиру, но потом уж я понял, что это было у него собственным душевным пристрастием. Но в те времена гомосексуализм наказывался по 121 статье УК "за мужеложство". Великого кумира не тронули, а отец мой "загремел" в 1975 году на пять лет. Мама моя, женщина верующая и очень строгих нравов, подозревала отца в "педерастии", но, как говорят - "не пойман - не вор", и она мирилась со своими подозрениями.

А когда всё вскрылось, опозоренная княжеская дочь, развелась с отцом. Меня она стала воспитывать в повышенной строгости, запрещала даже интересоваться отцом, а особенно тем, за что его посадили. Сказала как-то, что за связи с "врагами народа". Потом уже я видел этих "врагов народа" и даже знакомился с ними, и мне они, что греха таить, нравились. Правду же о моём отце я тогда же узнал от этих же "врагов народа". И хотя всё моё свободное время мама пыталась занять иностранными языками и музыкой, меня неотвратимо тянуло ко всему, что было связано с сексом.

Всё началось с литературы, с того же Апулея, которого, по его же словам, в юности охотно читал сам Пушкин. Потом пошли "самиздатовские" ( а иначе в то время и не могло быть!) "Графиня Гамиани" Альфреда де Мюссе, "Лука Мудищев" Баркова, "Баня" кого-то из Толстых. "Золотого осла" Апулея я всерьёз не мог воспринять в мои юные годы - секс с животным, а тем более таким вульгарным, как осёл, претил мне. Но, тем не менее, книга эта, проверенная веками и тысячелетиями, распалила моё сексуальное воображение. "Лука Мудищев" несколько покоробил меня своей гротесковой грубостью и похабщиной, но свою лепту в дело моего сексуального воспитания внёс. "Баня" ничего нового мне не привнесла, кроме некоторого отвращения к грубому сексу противного толстого барина с примитивными девками - Фроськой, Наташкой и Малашкой. Но вот "Графиню Гамиани", я читал и перечитывал, смакуя каждый эпизод. Не в одном своём сновидении я становился участником сексуальных сценок с соблазнительной графиней!

Особенно запечатлелись в моей памяти сцены группового секса графини и её лесбийской партнёрши Фанни с целой свитой придворных. Но вот конец новеллы, где графиня и Фанни приняли яд и умерли, упиваясь как своими страданиями, так и муками друг друга, мне не понравился. Зачем им было травиться, погуляли бы ещё - до старости ещё было вон как далеко!

Но, вообще де Мюссе - молодец! Недаром очевидцы рассказывали, что когда великого Виктора Гюго спросили, кто самый лучший писатель Франции, тот, твёрдо ответил: "Альфред де Мюссе", но поспешно добавил: "второй по величине!".

Но вот я набрёл на трёхтомник в золочённых переплётах - любимую книгу ильфопетровского Васисуалия Лоханкина - "Мужчина и женщина". Тома-то эти, оказывается были в нашей домашней библиотеке, но тщательно скрывались от меня идейной княгиней-маменькой. Увидев золочёные толстенные тома, я поначалу принял их за какой-то неинтересный словарь, а потом, разобрав интригующее название, стал заглядывать и под переплёт. А потом оторвать меня от этих томов было невозможно, особенно от второго тома, где любимым разделом у меня был "Болезненные проявления полового влечения". Там подробно и увлекательно описывались и разбирались тонкости гомосексуализма различных видов, урнингизма, садизма, мазохизма, фетишизма и других столь соблазнительных для меня "измов". И написал этот раздел не "фрайер" какой-нибудь, а сам барон Альбрехт фон Нотхафт, приват-доцент из Мюнхена. Вот что в школах надо изучать, а не каноническую, и, считаю, вредную "Как закалялась сталь".

Ну, чего хорошего сделал за свою короткую жизнь Павка Корчагин? Ни себе, как говорится, ни людям! Где его узкоколейка, которую он, мучаясь, строил? В чужом государстве, теперь не очень дружественном нам? Лучше бы любил девушек, а может и не только, и был бы счастлив, да и другим бы жизнь украсил! А узкоколейку, если, конечно, она так уж была нужна, построил бы какой-нибудь граф Клейнмихель по нормальному, технически грамотному проекту. Переворотов и революций только не надо было придумывать, миллионы людей остались бы живы, да и Великая Россия не утратила истинно российские земли! Но простите, я отвлёкся от основной, более приятной темы.

Лет в десять я только начал в отсутствие матери робко заглядывать под золочёный переплёт столь любимый, теперь уже и мной, книги, в основном рассматривая только рисунки. Но рисунки, доложу я вам, были превосходными - и по замыслу, и по содержанию, и по исполнению. Умели же делать книги в далёком 1911 году, считай век назад, когда в Санкт-Петербурге, в издательстве "Просвещение" вышел этот шедевр!

Чтобы мама не застала меня за чтением моей уже любимой книги, я потихоньку вынимал из неё по одному печатному листу - 16 страниц выделенных в отдельные брошюры. Я досконально изучал эти страницы, а затем так же потихоньку вклеивал их обратно, а новые - вырывал. Так я изучил весь второй том "Мужчины и женщины", и он стал уже не только моей любимой, а даже настольной книгой. Рассматривание упомянутых интригующих рисунков вызывало у меня какую-то непонятную мечтательную истому, томление души и неизвестную мне ранее неловкость в нижней части живота. Я сказал бы даже - в паху, в самом срамном месте, прикасаться руками к которому, кроме физиологически необходимых случаев, мне было строжайше запрещено мамой.

Как бы назвать эту, пожалуй, важнейшую (после головы, конечно!) часть мужского тела, которую мне ещё неоднократно придётся упоминать? Назвать примитивно, как называли это мои хулиганистые друзья школьники, совесть не велит, да и перед читателем неловко. Хотя, это и позволяют себе многие разухабистые авторы, но только не я! Назвать по медицински латынью - тоже считаю неуместным, не статья же это в научном журнале. Есть и вполне печатные названия этой "детали" и в воровской "фене" - "инструмент", "болт", "винт", "дурак", и ещё десяток других. Но эти термины могут увести нас в спёртую атмосферу мест заключения, где попахивает чем угодно другим, только не романтизмом. Назвать по-детски, термином, связанным со второй функцией рассматриваемой принадлежности мужского тела, функцией тоже важной, но тоже отнюдь не романтической - язык не поднимается, простите, заговорился, не поворачивается! А назову-ка я "это" по-немецки: "шванц" - это и хвостик, и рассматриваемая нами "принадлежность" - понимай, как знаешь. Мудрый язык - немецкий, чтобы не сказать "мудреный". Вроде бы, упомянешь в разговоре некое словечко, связанное с нетрадиционным сексом, а если какая-нибудь жеманная дама возмутится, тут же оправдаешься: "Что вы, что вы, фрау, я имел в виду игру на флейте!". И не докажет она ничего, ибо на немецком языке невинная "игра на флейте", мало ли что ещё означает. Умник поймёт, а дурёхе - необязательно!

Итак - хвостик! Так вот, с этим самым хвостиком, при общении моём с книгой "Мужчина и женщина", у меня начали происходить неизвестные ранее явления. Почти как у легавой собаки (а может и не только легавой, а любой охотничьей?), насторожившейся при виде дичи. Видели ли вы хвост насторожившейся охотничьей собаки - он вытягивается в струнку, твердеет и замирает в оттопыренном состоянии. Но у собаки это состояние хвоста тут же проходит, свистни ей хозяин, а у меня - свисти, не свисти - хвост так оттопыренным и остаётся, причём надолго. В таком состоянии хвостика его хозяину в классе, например, только сидеть и остаётся - встанешь по вызову учителя к доске и опозоришься. И товарищам и учителю тут же станет ясно, о чём ты думал, сидя за партой. Попав, однажды, в такой переплёт, я не смог придумать ничего лучшего, как положить голову на парту и пробормотать, краснея: "Я не могу встать, у меня голова болит!". Чем вызвал озорной смех всего класса.

Но никакого успокоения моей мучительной истоме, томлению души и напряжению в хвостике я не находил. Люди добрые пока не научили, а сам, по неопытности, не знал, что и делать. Вот в такой период моей детской жизни, а именно в двенадцать лет, меня впервые мама отправила на лето в так называемый "пионерлагерь". Это, кто не знает, или даже забыл - такое место отдыха, обычно летнего, для детей, начиная от младшего и кончая средним школьным возрастом. То есть, лет до четырнадцати-пятнадцати, а иногда и больше, кому не стыдно, или, выражаясь по-современному, не западло, туда появиться.

К тому времени отец мой уже был на свободе и даже как-то наведался к нам с мамой в гости. Мама, как и подобает истинной княжне, встретила его пренебрежительной улыбкой, то и дело поддевая намёками на его "нетрадиционку". Даже сказала как-то, что удивительно, как такой талантливый танцор мог заниматься такими постыдными делами. На что отец с иронической улыбкой напомнил ей про Чайковского, который тоже, говорят, был неплохим музыкантом, а тем не менее... Но мама, к её стыду, ничего не знала о сексуальных наклонностях великого композитора. Тогда отец со свойственным ему сарказмом рассказал своей "бывшей" известный анекдот про армянское радио, которому задали вопрос: "за что мы любим Чайковского?". И радио с возмущением ответило: "Мы любим Чайковского не только за это!".

Мама опять не "врубилась" и простодушно спросила: "А за что же ещё эти армяне любят Чайковского?". Мама как истинная грузинская аристократка терпеть не могла армян. "Да за то, что он был таким хорошим музыкантом, вот ещё за это они и любят его!" - давясь от смеха отвечал отец. Я в свои десять лет и то смутно догадывался о чём идёт речь. Чтение "Мужчины и женщины" и аналогичной литературы дало мне хоть какие-то знания о сексуальных отклонениях великого. Мама же подобную литературу с пренебрежением отвергала.

Отец после тюрьмы жил в доме своих родителей, оставив мне с мамой хорошую квартиру в центре города, которую дало ему Министерство культуры. Я, вопреки советам мамы, стал навещать отца, а также старую больную бабушку, жившую там же. Жили они в старом Тбилиси в своеобразном доме старой тбилисской постройки - с длинными верандами и чёрными лестницами, внутренним двором с обязательным водопроводным краном посреди двора.

Отец по секрету от моей мамы устроил меня в хореографическое училище, в котором, кстати, он и стал работать, выйдя из заключения. Но не танцовщиком или балетмейстером, а на какой-то хозяйственной должности. Мне очень хотелось научиться хорошо танцевать и быть таким же сильным и спортивным, как отец. Вот я и начал посещать училище после школьных занятий три раза в неделю. Маме говорил, что хожу на секцию гимнастики, иначе она не позволила бы мне посещать училище - она всех там считала "педерастами". Слово это она произносила с презрением, считая таких людей, по-видимому, недостойными, второсортными, гадкими и т.д. Великого Чабукиани она, до осуждения отца, считала гением и чуть ли ни святым. Потом, когда поползли слухи о его "нетрадиционности", а тем более, когда посадили отца, и ей стало известно о своеобразных сексуальных отношениях в училище, она прокляла и училище, и хореографию, и всех "этих педерастов". Но лично я не испытывал к училищу ни страха, ни отвращения - напротив, оно мне было очень симпатично и привлекательно. Особенно, когда я видел, с какой симпатией люди там относятся к моему отцу и переносят эту симпатию на меня - его сына.

И ещё один вывод, который я сделал уже совсем недавно, в зрелом возрасте. Нетрадиционная сексуальность, считавшаяся у нас в стране половой распущенностью, развратом, предстала для меня этаким атрибутом ценности человека, его значительности в обществе, таланта что ли. Очень и очень многие известные деятели политики, культуры и искусства - нетрадиционной сексуальной ориентации. При этом и их человеческие качества превосходны - эти люди талантливы, добры, щедры, сострадательны. Обычно они хорошие, преданные друзья, люди с тонкой душой. Не буду перечислять их имена - бумаги не хватит, назову лишь великих: композитора Чайковского, актёра Жана Маре, писателя Оскара Уайльда, кинорежиссёров Эйзенштейна и Александрова, тех же Чабукиани и Нуриева. Певца Элтона Джона и многих других современных "нетрадиционников" из числа певцов и музыкантов все и так хорошо знают, не буду их и перечислять.

Но знали ли вы, что грозный шеф американского ЦРУ Эдгар Гувер был "женой" своего же секретаря? Но с прямой работой своей справлялся неплохо, на страх врагам! А из древних великих людей - пожалуйста, список привожу из авторитетной книги "Мужчина и женщина". Это - почти все Римские цезари (Гай Юлий Цезарь, например, жил с вифинским царём Никомедом). Кроме того, - Сократа, Платона, Александра Македонского, императора Августа Октавиана тоже считают "нерадиционниками". Далее, французы королевских кровей: Генрих Третий, принц Конде, Филипп Орлеанский. Шведский король Карл Двенадцатый, кардинал Мазарини и ещё с десяток - другой крупных политических деятелей их эпохи. Даже Шекспира, Микельанджело, Рафаэля, детского сказочника Андерсена и великого Гёте, тоже причисляют к "нетрадиционникам".

Я полагаю, что после такого списка каждый захотел бы стать "нетрадиционником", да одного желания тут мало! Нужна особая душевная тонкость, чувствительность и восприимчивость. Конечно же, к "нетрадиционникам" формально можно причислить и грубых безмозглых обезьяно-людей, маргиналов, которым всё равно, простите, с кем сношаться - с женщиной, мужчиной, козой, ишаком, замочной скважиной, с собственной ладонью и т.д. и т.п. Вот таким-то и представлял себе "нетрадиционников", например, "советский народ", как и церковные деятели средневековья. Чем культурнее и развитее страна, чем толерантнее отношение к "нетрадиционникам", тем больше они приносят пользу людям своим незаурядным талантом.

Но к этим выводам, я, как это уже упоминалось, пришёл уже взрослым человеком. А в двенадцать лет, когда мама надумала отправить меня, шестиклассника, на летний отдых в пионерлагерь, я всего лишь успел понять, что те которых мама презрительно обзывала "педерастами", не такие уж и плохие люди. Они приветливы, улыбчивы, добры, с ними интересно и весело. А самый весёлый, добрый и интересный из них - это мой отец Станислав.

Игорь, или первая любовь

Пионерлагерь располагался в курортном селении Коджори, недалеко от Тбилиси. Лето в Тбилиси хоть и не такое жаркое, как, например, в Ашхабаде, но какое-то сырое, и жара переносится необычайно тяжело. А в Коджори воздух горный, прохладный и лето там, в отличие от Тбилиси, комфортное. Заезд "пионеров" намечался на начало июня, а ещё в конце апреля со мной произошёл случай, направивший всю мою последующую жизнь в неожиданное русло.

Как-то зашёл к нам в класс восьмиклассник Игорь, у которого в нашем четвёртом классе учился младший брат. Игорь частенько захаживал к брату и я успел обратить на него внимание. Это был спортивного телосложения красивый блондин с большими, слегка навыкате, голубыми глазами. Он нравился мне, вернее мне была приятна его внешность, так как разговаривать с ним мне пока не приходилось. Я очень хотел познакомиться с ним, мечтал об этом, но он даже не останавливал на мне своего взгляда. Я знал, что имел красивую внешность - этакий стройный улыбчивый ангелочек, только с тёмными волосами, и меня удручало то, что Игорь не замечает меня.

И вот, в этот раз я не сдержался и подошёл вплотную к Игорю, разговаривающему с братом. Оказавшись так близко к юноше "моей мечты", я вдруг с удивлением почувствовал, что уже не управляю собой. Ноги мои приросли к полу, я пристально, не отрываясь, глядел в лицо Игоря и молчал. Я не мог перевести взгляда, лицо Игоря приворожило меня, я глядел на него, как кролик на удава и улыбался неизвестно чему.

- Ты чего тыришься на меня? - неласково, но с улыбкой на лице спросил меня Игорь.

Я не ответил, но взгляда уже не мог перевести, я был загипнотизирован глазами Игоря, его лицом, всем его обликом.

- Чего уставился, спрашиваю? - уже удивлённо проговорил он и вдруг резко ударил меня ладонью по щеке - дал пощёчину, как это называют. Я почувствовал, как, словно обожжённая, загорелась у меня левая щека, и я ощутил это одновременно с приступом томления в груди и тяжестью в нижней части живота. Меня ударили, мне должно быть больно, обидно, но всё превозмогало странное чувство необычайного удовольствия, болезненного, стыдного удовольствия. У меня помутилось в глазах, я часто задышал, но не перестал смотреть на моего удава, слегка отвернув от него обожжённую ударом щёку.

- Смотри ты, другую щёку подставляет! - удивился Игорь, - ты что, Иисусик, что ли? Это он, когда его били по одной щеке, подставлял другую! - и Игорь нанёс мне молниеносный удар опять же правой рукой, но уже по правой щеке.

Огонь запылал у меня в глазах, и всё лицо оказалось как бы в пламени, но пламени благодатном, хоть и обжигающем, но до одурения приятном. Томление в груди усилилось, сильнее заныл низ живота. Лицо Игоря вдруг задёргалось в моих глазах, и я почувствовал, что тело моё, в том числе и лицо, стали сводить судороги. Я нашёл в себе силы повернуться и сделать шаг-другой, а потом и побежать прочь от Игоря. Это было странное состояние, неведомое мне раньше.

- Эй, ты что, плачешь? - неслись мне вслед слова Игоря, - я же пошутил, я же не всерьёз!

Я побежал в туалет, чтобы подставить лицо под струю воды, прийти в себя, да и скрыться от свидетелей моего странного поведения. Уже по дороге в туалет, томление в груди прошло, как и тяжесть в нижней части живота, почти в паху. Я почувствовал себя нормально, но раз уж прибыл в туалет, решил воспользоваться им по прямому назначению. И тут я заметил, что в трусиках у меня... мокро. Нет, не так, когда описаешься ненароком, а сырость была какая-то густая, скользкая, как слюна, или скорее, яичный белок.

- Нет не кровь - понял я, рассмотрев трусики изнутри, - что же это такое?

Но чем бы это ни было, ощущения мои от пощёчин Игоря были новыми и удивительно, я бы сказал, смертельно приятными. Удивила меня и эта новая, неизвестная мне жидкость в трусиках, появившаяся при этих смертельно приятных ощущениях! Ну и дела, - подумал я, - начинается что-то новое в жизни!

Из моей настольной книги я знал, что такое "болевожделение", названное позже мазохизмом, достаточно распространено. Вот, например, знаменитый Жан Жак Руссо в своей "Исповеди" описывал, как в восьмилетнем возрасте его высекла воспитательница. И мальчик при этом испытывал настоящее "вожделение", совсем как я. Руссо же постоянно провоцировал воспитательницу всё на новые избиения, пока та не поняла, что ребёнок чуть ли ни оргазм получил при этом, и прекратила экзекуции. Значит, я и великий Руссо - одного поля ягоды, и это как-то успокаивало меня.

Ребята из моего класса начали было посмеиваться над моим нелепым, с их точки зрения, поведением, но я быстро пресёк их намеренья. Я был парнем сильным и тренированным - пара увесистых затрещин быстро поставили всё на свои места, и насмешки исчезли так же внезапно, как и появились. К тому же, мама моя работала в нашей же школе, а это также играло немалую роль в моём доминирующем положении в классе.

Пара слов о самой школе. Это была, как сейчас бы выразились, "элитное" учебное заведение, расположенное в самом центре города. Школа была русской. В Тбилиси были русские, грузинские и даже армянские школы - армян-то в городе жило больше, чем грузин и русских вместе. В то время говорить по-русски было "модно" - это свидетельствовало о высокой культуре в семье. Это, вроде как в царское время модно было говорить по-французски. В нашем классе учились дети высокопоставленных родителей, живущих в центре города чиновников, работников искусств, культуры, известных спортсменов. Им, в основном, и давали квартиры в центре. Школе я обязан прекрасным образованием, знанием как русского и грузинского, так и двух иностранных языков - английского и немецкого. Даже летние путёвки нам давали в элитные места отдыха, каким и был пионерлагерь в Коджори. Прекрасное помещение, роскошная природа вокруг, хорошее питание, трезвые и культурные вожатые.

Прибыли мы в лагерь в первых числах июня. Это был мой первый визит в подобное заведение, и я с удивлением заметил, что многие ребята из моего класса приехали вместе со мной. Увидел я и младшего брата Игоря - Олега, учившегося в одном классе со мной. Я знал, что Игорь часто навещал Олега в классе, и со скрытой надеждой подумал - а что если старший брат тоже прибыл в лагерь с младшим. Так оно и получилось - Олег был известен своей бестолковостью, и родители, видимо, поручили старшему брату курировать младшего. Я стал наблюдать за Олегом и вскоре увидел и Игоря, заботливо ухаживающего за бестолковым братом. Какое-то новое тревожное чувство охватывало меня, когда я видел, как Игорь потчевал брата яблоком или шоколадкой, менял ему грязную майку на чистую. Потом я узнал, что чувство это называется ревностью.

Выследив Игоря, я стал "шпионить" за ним, подглядывая, с кем он гуляет, где бродит и так далее. Игорь, если и навещал кого-то, то только своего брата, и гулял он преимущественно в одиночку, избегая даже своих ровесников. Как-то я, тайно идя следом за Игорем, забрёл довольно далеко от лагеря. Игорь периодически оглядывался, но я быстро приседал в высокую траву и скрывался. К тому же, солнце светило Игорю в спину, и ему трудно было бы заметить меня. Так Игорь дошёл до леса и зашёл в него. Здесь мне уже было легче скрыться за стволами деревьев, и я не выпускал Игоря из поля зрения.

Наконец, Игорь остановился у толстого дерева - дуба или липы, я так и не разобрал, внимательно огляделся вокруг, и конечно же, не заметив меня, повернулся лицом к стволу дерева. Я уже всерьёз заинтересовался поведением Игоря и был весь во внимании. Но интерес мой был поначалу опошлен, ибо наблюдаемый мной юноша тривиально приспустил свои трусы-шорты, достал оттуда что-то, вероятнее всего, свой "хвостик", и направил его к дереву. Досада и недоумение охватили меня - пройти больше километра только для того, чтобы тайно пописать у дерева! Это что за щепетильность такая? Но Игорь вёл себя как-то иначе, чем "писающий мальчик". Правая рука его, держащая "хвостик", начала совершать какие-то быстрые ритмические движения взад-вперёд. Это что же такое - чешется, что ли?

Тогда ещё мне было невдомёк, как производится мастурбация, онанизм, самоудовлетворение, или процесс, чаще всего называемый среди школьников несколько иначе. Чтобы не показаться вульгарным, каким я не являюсь, позволю себе процитировать статью из "Словаря редких и забытых слов", В.П.Сомова, Москва, АСТ, 2001 г., стр. 110. Там приводится куплет из стихотворения известного русского поэта девятнадцатого века А.К. Толстого - "Ушкуйник":

Пойду к батюшке на удаль горько плакаться,

Пойду к матушке на силу в ноги кланяться:

Отпусти своё детище дроченое,

Новгородским-то порядкам неучёное...

И тут же пояснение: дрочить - нежить и тешить, ласкать, баловать любя, холить.

Так вот оно что: Игорёк мой, не пописать пристроился к дубо-липе, а понежить, потешить, поласкать, побаловать и похолить...свой "хвостик"! Но, повторяю, мне тогда этот процесс был неизвестен, и я, крайне заинтригованный происходящим, подошёл поближе, почти вплотную, и с величайшим интересом наблюдал за таинственными действиями Игоря. Но тот, видимо, ощутив наблюдение, внезапно повернулся ко мне, успев спрятать в трусы порочащий его "вещьдок".

- Ты что, гад, шпионить за мной вздумал? - побледнев, зашипел на меня юный мастурбатор, - да я же тебя прибью за это...

Но, заметив мой испуганный преданный взгляд, обращённый ему прямо в глаза, Игорь растерянно пробормотал:

- Ты что, любишь меня, что ли? Да и вообще парень ты или девка?

- Парень! - тихо, пересохшим горлом, прошептал я, и, кашлянув неловко, продолжил: - и люблю тебя, люблю очень, можешь побить меня, если хочешь, мне будет и поделом и приятно! - бормотал я сам не зная что.

Игорь, как тогда в классе, ударил резко меня по щеке и щека моя загорелась. Меня охватило то же странное чувство, что и тогда в классе - томление в груди и тяжесть в нижней части живота. А ещё - защемило в носу и слёзы, так и брызнули из глаз. Нет, не слёзы боли и обиды, а слёзы счастья! Я совершенно потерял контроль над собой и рванулся к Игорю. Я обнял его за талию (ибо выше я и не доставал!) и стал осыпать поцелуями его грудь и плечи. Слёзы лились из моих глаз, обильно смачивая голый и безволосый торс юноши, так и замершего от неожиданности. Я понял, что перешёл какую-то грань в отношениях с Игорем, и теперь был готов на все поступки, которые подсказывало мне сердце, без сомнения и стыда.

- Да, я люблю тебя, ты мне дороже всего, я люблю, когда ты бьёшь меня, я не понимаю, что со мной делается! - я поднял на Игоря своё заплаканное лицо, не отпуская его из своих объятий.

Мне показалось, что и у Игоря заблестели повлажневшие глаза, он улыбался мне своей самой неотразимой для меня улыбкой, и вдруг, наклонившись, необычайно нежно и ласково поцеловал меня в губы, слегка засосав их себе в рот. Такого удовольствия я ещё не испытывал, и поднявшись на "цыпочки", я часто-часто стал целовать его в губы, подбородок, шею, щёки... Что называется - осыпать поцелуями. Угомонившись немного, мы присели на выступающий корень дубо-липы, влюблено обняв друг друга за талии.

- Игорь, можно я спрошу тебя, что ты делал у дерева? Я решил, что ты хочешь пописать, но ведь это не так, правда?

Игорь пытливо заглянул мне в глаза.

- А ты не врёшь, ты действительно не знаешь, что это такое?

Я замотал головой, глядя на Игоря широко раскрытыми глазами.

Тогда Игорь, видимо, решившись на что-то, быстрым движением запустил руку мне под резинку трусов и ухватил за мой донельзя поникший "хвостик". "Хвостик", видимо, только и ждавший этого, резко, каким-то импульсом, мгновенно ответил и вырос в длину. Теперь это был уже не "хвостик", а скорее, "палочка", напоминавшая по размерам и конфигурации толстый фломастер или маркёр. У меня помутнело в глазах, я опустил мой мутный взгляд на свой "хвостик", вернее уже "палочку", и руку Игоря, начавшую проделывать с этой "палочкой" те же движения, что и полчаса назад со своей. Я только и сделал, что приспустил свои трусы на колени, и тяжело дыша, тупо глядел на действо руки Игоря с моей "палочкой". Вдруг меня охватило то же чувство томления, что и прошлый раз в классе, нарастание тянущего чувства в паху, переходящее на "палочку", и я судорожно задёргался, испустив какой-то сдавленный стон. Я с удивлением заметил, что из конца моей "палочки" резко брызнула какая-то прозрачная вязкая жидкость, затем брызги перешли в тоненькую пульсирующую струйку, которая затем и вовсе прекратила своё течение. Игорь отпустил мою "палочку" и она снова превратилась в гибкий повисший "хвостик". Игорь подтянул мои трусы на прежнее место и весело посмотрел в мои обезумевшие от происходившего глаза.

- Что, словил кайф, теперь мне помоги! - весело проговорил Игорь, схватив мою правую руку и запустив её себе под резинку трусов.

Я ощутил то же мгновенное отвердение и вырастание "хвостика" у Игоря, как и у меня, с той только разницей, что "хвостики" эти были разные. Один, как у тойтерьера - у меня, а другой, как у средней величины овчарки, что ли - у него. До сенбернара или ньюфаундленда он ещё не дошёл, но лиха беда начала...

Движения моей руки быстро наловчились, повторяя манипуляции руки Игоря, и я с интересом и удовольствием проделывал их, следя за меняющимся выражением лица моего любимого юноши. Не пропустил я и наступающие судорожные содрогания тела и лица Игоря, и излияния магической жидкости, известное дело откуда, причём поток "живой" жидкости, конечно же, был мощнее, чем у меня. И поразил меня странный, притягательный в момент сексуального вожделения и отталкивающий потом, запах этой таинственной жидкости удовольствия, и как я понял уже потом, и жидкости зарождения жизни...

Возвращались в лагерь мы сперва вместе, а потом, ради конспирации, разошлись и пошли разными путями. Разошлись мы у приметного дерева - большого пирамидального тополя, росшего прямо у тропинки, по которой мы шли. Перед расставанием мы огляделись вокруг и поцеловались нежно и влюблено. Я видел глаза Игоря - такие глаза могли быть только у любящего человека. Обо мне и говорить нечего - я жил в какой-то новой жизни, фантастической и удивительной. Такой, какой, как мне казалось раньше, просто не бывает. Мне не хотелось расставаться с Игорем, и я, целуя его, спросил серьёзно:

- Ты ведь теперь не бросишь меня?

На что он весело ответил:

- А ты?

Мы ещё раз поцеловались, договорившись встретиться завтра ровно в полдень у тополя, и поспешили в лагерь, каждый своим путём.

Моя мама - "мама Катя", как я её называл, была очень верующим человеком. Она часто водила меня в церковь, читала Евангелие и отрывки из Ветхого Завета. Я хорошо знал от неё, что мужчине иметь близость с мужчиной очень грешно, что онанизм тоже грешен - за это Господь умертвил Онана, сына Иуды, сына Иакова. Я чувствовал, что сегодня согрешил, но, тем не менее, был очень счастлив. Не может же грех вызывать ощущение счастья, здесь что-то не так! Да, я полюбил Игоря, но полюбил же, а не возненавидел! Да, мы побаловались малость, но никому же не навредили! И я совершенно не чувствую себя виноватым, напротив, я ощущаю себя настолько счастливым, что не хожу, а просто порхаю над землёй!

Я обратился к Востоку, опустился на колени, и истово перекрестился.

- Боженька, прости меня, я, кажется, согрешил! Но почему мне тогда так хорошо, почему я совсем не чувствую себя виноватым? Правда, правда! Но всё-таки я прошу у Тебя прощения, если я виноват в чём-то!

И мне показалось, что из-за облака выглянуло лицо крепкого белобородого старика, который, улыбаясь, погрозил мне пальцем и нарочито строго сказал:

- Ладно, ладно, балуй, да не забаловывайся! Прощаю тебя на сей раз!

Счастливый я вскочил с колен приветливо помахал рукой в сторону облака и, подпрыгивая козликом, весело помчался в лагерь. Весь остаток дня я улыбался непонятно чему, не раздавал по привычке бестолковым товарищам затрещин, и был особенно предупредителен и вежлив с Олегом.

Надо ли говорить, каковы были мои сновидения в эту ночь? Я долго не мог успокоиться и ворочался в постели, вспоминая и смакуя все подробности моей встречи с Игорем. Никогда ранее я не мог бы и представить себе резкого и грубого Игоря в отношении других ребят, столь нежным и ласковым, как вчера. И по отношению ко мне - парню, а не девушке! Правда, парню умному и красивому - самовлюблённо подумал я. Значит, у Игоря, как и у меня, проявляется тяга к своему полу, гомосексуализм. Но, как я знал из моей настольной книги "Мужчина и женщина", гомосексуализм бывает разным. В слабой его форме присутствует тяга и к противоположному полу и к своему. В сильной форме мужчина-гомосексуалист испытывает, буквально, отвращение от мысли о женщине, от прикосновения к ней. Такой гомосексуализм назван в книге урнингизмом, а сам человек - урнингом.

Я поразмыслил и понял, что никакого отвращения у меня девушки не вызывали, а уж графиню Гамиани, несмотря на её возраст, я желал, пожалуй, так же сильно, как и Игоря. Спасибо, что хоть я не урнинг, вздохнув, подумал я. Хотя, что плохого в этом? Ведь самый великий философ в мире - Платон, считал, что высшей формой любви является любовь двух мужчин или мужчины и юноши, друг к другу. Это тоже я в моей любимой книге вычитал. Такой любви покровительствует Венера Урания, отсюда "уранизм" или "урнингизм". Платон-то - ведь не дурак, так что же плохого тогда даже в урнингизме?

С этими мыслями я заснул уже почти под утро, и в сонме сексуальных сновидений увидел такой, о котором сказать, пожалуй, надо. Это было моё последнее сновидение, после которого я уже проснулся. Мне привиделось, что я иду с Игорем по полю, покрытому высокой, почти в мой рост, необыкновенно душистой травой. Игорь неожиданно останавливается, поворачивается ко мне и начинает целовать в губы, тихонько засасывая их к себе в рот. У меня уже кружится голова, темнеет в глазах, и я падаю на спину. Мягкая трава стелется подо мной, источая сладостный возбуждающий запах. Игорь ложится на меня сверху и, продолжая целовать меня, начинает совершать сексуальные телодвижения, совсем такие, как при половом акте с женщиной.

Мне, да и моим одноклассникам уже были известны эти телодвижения. Не знаю, откуда это было известно им, но я любил подсматривать в большой бинокль в квартиры соседнего дома. Дом этот был довольно далеко от нашего - метрах в ста, не меньше. Он был белого цвета, стоял особняком, и никаких высоких домов рядом не было. Мы так и называли его: "белый дом". Наш дом был тоже высоким, он стоял на холме, жили мы на девятом этаже, и мне в бинокль было хорошо видно, всё, что делается во многих квартирах "белого дома". Обитатели этих квартир не занавешивали окна, зная, что смотреть в них неоткуда. Более того, душными летними тбилисскими ночами все окна открывались настежь.

В нашей квартире санузел был совмещённым, большим и имел окно во двор. Вот из этого-то окна в бинокль просматривались почти все квартиры "белого дома", начиная с третьего-четвёртого этажа и выше. В поле зрения моего бинокля попадалось много спален; где-то свет вечером не гасили, где-то всю ночь горел ночник, а иногда мне помогала в моём деле луна, вечерами освещавшая фасад "белого дома".

Поздним вечером я с полотенцем заходил в санузел, якобы принять ванну на сон грядущий. Мама ложилась рано и не мешала моим наблюдениям. Всегда находился пяток квартир, где брачная (а может и внебрачная?) постель была отлично наблюдаема, и обитатели её, были достаточно молоды и по-южному активны.

Из моей настольной книги я знал, что такое подсматривание называется вуайеризмом, и это является половым извращением. Ну, что же, извращение, так извращение! Что я виноват, что оно такое увлекательное? Вот я и изучил все мыслимые и немыслимые позы и позиции, а также телодвижения людей, совершающих, простите, половой акт, соитие или, по-современному, секс. Секс не всегда традиционный и поэтому особенно интересный. Так что, многие виды и формы секса, а также преамбул к нему, я уже хорошо знал. Но не везло мне только с сексом однополым, ну не находилось такого, несмотря на все мои поиски. И я представлял его только из похабных рисунков моих товарищей, их поз и телодвижений при имитации этого секса со своими одноклассниками. Шуточки такие были очень распространены среди кавказских, и в частности, тбилисских школьников.

Почему же я так подробно остановился на этих позах и телодвижениях? Да потому, что я представлял себе однополый мужской секс только в одной, типично кавказской позиции. Это когда пассивный партнёр стоит, наклонившись, допустим, опершись на стол или на кровать, а активный пристраивается к нему сзади. А так, как мне привиделось в моём сексуальном сне с Игорем, совершить однополый акт казалось совершенно невозможным. Но сон мой был настолько живым и правдоподобным, что я поверил в его осуществимость. И мне необычайно и неотвратимо захотелось осуществить свой сон наяву, чего бы это мне ни стоило!

Проснувшись, я первым делом обнаружил, что трусики мои были мокрыми, а жидкость была совсем не та, которой писают. Из известной литературы я знал, что эти ночные выделения, в частности, при сексуальных снах, называются поллюзиями или поллюциями.

Собираясь к полудню на свидание под фаллоподобной формы пирамидальным тополем, я, постоянно муссируя в голове все возможные варианты предстоящей встречи, на всякий случай захватил с собой тюбик с детским кремом. Мама дала его мне для ухода за моей детской кожей, вот, думаю, может и пригодится!

До полудня было ещё достаточно, когда я уже стоял под тополем. Мне не терпелось! Полдень, ещё минут десять - Игоря нет. Я в отчаянии, под сердцем похолодело, во рту пересохло - неужели не придёт? И вот на тропинке, идущей из лагеря, замаячила стройная фигура - это Игорь! Подходит, улыбается своей неотразимой улыбкой. Я обнял его и чуть не всплакнул. Мы поцеловались, и я, взяв моего старшего друга за руку, повёл, но совсем не к лесу, где мы были вчера. Я повёл его в сторону поля, которое я хорошо запомнил, когда "шпионил" за Игорем.

- Ты куда? - удивлённо проговорил Игорь, полагая, что мы будем повторять вчерашний эксперимент.

- Я знаю одно место, я его во сне видел! - уверенно сказал я, ведя Игоря за руку, как ребёнка, - там очень хорошо!

Игорь покорно брёл за мной полем, на котором росли именно те травы, что я видел во сне. Почти моего роста, с белыми и жёлтыми зонтичными соцветиями одуряюще сексуального запаха. Если не то что лечь, а сесть в такую траву, никто тебя не увидит, пока не подойдёт совсем близко. А кому и какого чёрта может понадобиться жарким днём идти в поле через высокую траву? Если только не по тому же делу, по которому я веду покорного Игоря, но таких охотников не должно быть много.

Запах трав давал себе знать, я уже был на пределе терпения, и чувствовалось, что Игорь тоже. Я остановился, повернулся лицом к Игорю, обнял его и, поднявшись на носочки, поцеловал в губы, потом ещё и ещё раз. Я почувствовал его реакцию на мои поцелуи, мне в живот упёрлась твёрдая палочка, даже палка. Я мягко упал на траву, притянув Игоря на себя сверху. Увидев над собой на фоне синего неба возбуждённые голубые глаза Игоря, его полураскрытые розовые губы, я уже был счастлив до безумия. Осталось только самое главное, но мы сделали и это! Игорь уже начал совершать инстинктивные телодвижения и больно тыкать мне палочкой куда-то в пах, в основание моего донельзя поникшего хвостика.

Я, улыбаясь от счастья, приспустил с Игоря его шорты, а свои снял с одной ноги, не забыв вынуть из кармана тюбик. Как опытная секс-леди, я задрал коленки повыше и направил игореву палочку куда следует. Игорь продолжал свои инстинктивные телодвижения, но ничего не получалось. Это только у девушек и дам при сексуальном возбуждении выделяется смазочная жидкость. У мальчиков же и мужчин такой жидкости природой не предусмотрено. Правда, в начале полового акта скудные выделения на возбуждённом мужском члене - это сок или секрет Куперовских желёз. Но этого секрета очень и очень мало!

Я с хитрой улыбкой поднял тюбик и показал Игорю. Тот, уже было не знавший, что и предпринять, улыбнулся и поцеловал меня. Отвинтив крышечку и выдавив крем, я щедро смазал им все наши функциональные места, после чего дело пошло, буквально, как по маслу! Выходит, и однополая любовь может происходить так же нежно и по-человечески, лицом к лицу, как и у разных полов. Значит, мне привиделся вещий сон, сон-инструктор! Такой секс возможен, и мы сделали это!

Я понимал, что этот акт сексуально приятен Игорю, у него эрогенные зоны на соответствующем месте. Но мне было совершенно непонятно, почему это было так приятно мне - эрогенные-то зоны у мужика, даже у мальчика, несколько в другом месте. И ещё - мой собственный хвостик, несмотря на моё сильнейшее сексуальное возбуждение ужался донельзя. Почему, ведь при сексуальном возбуждении и он, вроде, должен твердеть и увеличиваться? Такие мысли шевелились в моей голове, пока тела наши тоже шевелились, причём в такт друг другу. Я смотрел в глаза Игоря, чтобы не пропустить самого прекрасного момента - момента его оргазма. И вот движения тела Игоря участились, глаза закатились, изо рта его вырвался сдавленный стон. Сделав несколько судорожных движений, при которых наши функциональные части максимально сдвинулись друг другу навстречу, Игорь обмяк и бессильно навалился на меня. Потом он поднял голову, поцеловал меня и, пятясь, встал на ноги. Достал из кармана шортов носовой платок, вытерся и предложил платок мне.

- Нет бы, сперва предложить даме! - съехидничал я, достал свой платок и вытерся. Вытираясь, я заметил, что у меня вытекла та же жидкость, что и ночью. Выходит, и у меня был оргазм, почему же тогда не было эрекции? Я задавал себе этот вопрос в детстве, а ведь ответа не знаю и до сих пор.

Немного отдохнув, мы с сознанием хорошо выполненного долга двинулись к лагерю. У тополя мы поцеловались и простились до завтрашнего полудня.

- Теперь у тебя есть жена, и она тебя любит! - полушутливо-полусерьёзно заметил я Игорю, - люби и не обижай её!

- Свадьбу будем играть, или как? - почти серьёзно спросил Игорь

- Или как! - ответил я, ещё раз поцеловал Игоря, и мы расстались. Так наши конспиративные встречи продолжались неделю - другую. Ассортимент забав почти не менялся, но надо ли менять то, что и так хорошо? От ребят, а особенно от Олега не могло укрыться то, что мы с Игорем исчезаем из лагеря одновременно около полудня и появляемся часа через полтора-два. Олег простодушно заявил мне, что ребята проявляют интерес к этим нашим исчезновениям и появлениям. И я придумал легенду, что будто бы Игорь обучает меня приёмам восточных боевых искусств, заодно и сам тренируется. А уходим мы из лагеря потому, что обучать этим боевым искусствам частным образом запрещается. Вот и скрываемся от вожатых. И попросил Олега молчать об этом. Сам же предупредил Игоря, что то, чем мы с ним занимаемся, называется восточными боевыми искусствами.

Игорь как-то говорил мне, что он изучает эти искусства и мог бы начать обучать и меня - дело, в общем-то, полезное. Я поначалу отказался, но теперь это стало просто необходимым - ребята могли попросить показать, что мы уже умеем. Не показывать же им то, чем мы с Игорем действительно занимались. Пришлось после любовных утех изучать ещё и боевые искусства. Полчаса пришлось тратить на боевые искусства, но основным приёмам, правда, не восточным, а отечественного самбо, Игорь меня обучил.

Олег, конечно же, проболтался ребятам, и к концу пребывания в лагере я уже демонстрировал на нём при ребятах изученные приёмы. Это прибавило мне весу среди одноклассников, которые и так побаивались меня - я их держал в чёрном теле.

Но вот и наступил конец нашей с Игорем лагерной "лафе", и мы возвратились в Тбилиси. В последние наши встречи мы лихорадочно думали и обсуждали, как продолжить наши встречи в новых условиях. У Игоря дома встречаться нельзя - полная квартира людей. Решили попытать счастья у меня, но тоже возникли трудности. Мы учились в школе в те же часы, что и работала там мама. Но по субботам и воскресеньям мама по утрам уходила в церковь и бывала там достаточно долго. Она не только молилась, а ещё выполняла там какую-то работу, то ли участвовала в церковном хоре, то ли ещё что.

Я рассказал маме про мои спортивные тренировки с Игорем, и она одобрила их, справедливо считая, что занятия боевыми видами спорта вырабатывают мужество и помогают отстаивать свою честь. Игорь очень понравился маме своим мужественным видом и силой.

- Вот из него вырастет настоящий мужчина, а не то, что из этих танцоров получается! Не мужское это дело - танцы, - мама всё не могла простить папе его сексуальную ориентацию, - вот спорт - это другое дело!

Квартира у нас была двухкомнатная и у меня была своя комната. В этой-то комнате мы расстилали импровизированный татами и по субботам и воскресеньям занимались боевыми искусствами. Это когда мама приходила домой, а её отсутствие наши искусства были отнюдь не боевыми, а гораздо более гуманитарного плана.

Мы очень боялись неожиданного возвращения мамы и не могли позволить себе раздеться. Тренировались мы в майке и трусиках, и максимум, что могли позволить себе, это немного приспустить трусики. Чтобы лечь на татами, или на постель, мы не могли и помыслить. Поэтому пришлось поменять нашу нежную любовную позицию на примитивную позицию рядовых гомосексуалистов. "Она" наклонялся вперёд, опираясь на стол, а "он" пристраивался к "ней" сзади. Тоже было хорошо, но какое сравнение!

Но нет худа без добра - страх перед появлением мамы помог нам применить ещё один сексуальный приём, который можно было выполнять даже одетым в смокинг или костюм-тройку. Этот приём можно было применить, даже если мама выходила "на минутку" в магазин или поговорить к соседке. Мы принимали цивильный вид за ту минуту, которая отделяла звук открываемой входной двери и возможный визит мамы в мою комнату.

Однажды Игорь после школы зашёл ко мне домой по какому-то делу, то ли книгу какую-то взять, то ли ещё что. Мама была дома, но уже собиралась в магазин. Дверь захлопнулась за ней, и мы с Игорем остались вдвоём. Крамольные мысли пришли в наши головы незамедлительно, но мы были одеты в форму, обязательную в нашей школе. Что делать? Я становлюсь на колени, расстегиваю ему, простите ширинку, и экстренно достаю успевший тут же окрепнуть и превратиться в "палочку", "хвостик". Целуя этот "хвостик", я начинаю делать с ним то же, что делают с мороженным "эскимо". Игорь испугался было, но быстро оправился и стал помогать мне встречными движениями. Возбуждённый этим новым приёмом Игорь, завершил акт несколько быстрее, чем при обычных, или правильнее, привычных приёмах.

Десятью годами позже я прочитал книгу известного политического деятеля Эдуарда Лимонова "Это я - Эдичка!". Там подробно во всей красе описан этот сексуальный приём, испытанный автором книги на незнакомом чернокожем парне Крисе. Эдичку поразил вкус жидкости, излившейся из "хвостика" Криса, он назвал этот вкус самым живым из всех вкусов. Но Крис был незнакомым для Эдички человеком, чернокожим криминальным парнем с улицы, а Игорь тогда для меня был самым любимым в мире человеком. Можете представить себе, какого вкуса была для меня вышеупомянутая жидкость, принадлежавшая сначала Игорю, а потом уже - и мне?

Мы мгновенно привели себя в порядок и потом долго сидели до прихода мамы. И для Игоря, и для меня, то, что мы с ним совершили, было новым для нас, это было постижением какой-то тайны, прекрасной, увлекательной и греховной. То новое, что мы с ним "открыли для себя", позволило нам не только сблизиться до недоступных ранее пределов, но и использовать недоступные ранее возможности для этого сближения. Мы ухитрились сближаться даже тогда, когда моя мама находилась в соседней комнате и смотрела там телевизор. Мы подпрыгивали в лифте, и когда он останавливался, использовали и эту возможность до прихода мастера, которого сами же и вызывали. Даже в зашарпанном тбилисском кинозале в так называемом "Клубе кооператора", мы садились на пустой задний ряд и осторожно предавались нашей любимой игре.

Но самым удачным открытием, по крайней мере, в деле освоения новых помещений, оказались бани. В Тбилиси было много домов старой постройки, лишённых ванны или душа, и люди целыми семьями ходили в бани. Нет, не в общие для обоих полов, наподобие немецких, а обычные "номера", начиная от скромных душевых и кончая шикарными "люксами". Вы бывали когда-нибудь в банном номере "люкс" с широченными ваннами, мягкой мебелью, плюшевыми занавесками, и столами для закуски с выпивкой? Если не были, то вряд ли найдёте теперь такой, если только не в Тбилиси, где возможно сохранилась эта музейная редкость. И, наверное, вы догадываетесь, какие группы населения чаще всего посещали такие номера? Да, вы правы, они самые, только богатые. Те же, но бедные, например, как я с Игорем, посещали номера обычные, а чаще - простые помывочные душевые, только, разумеется, отдельные, запирающиеся на защёлку.

Там, в номере или душевой мы могли делать всё, что нам заблагорассудится. Мы спокойно могли около часа ходить полностью раздетыми, любуясь и восхищаясь видом красивого и любимого человека. Могли, постелив на деревянную решётку махровое полотенце, лечь на него и насладиться нашей любимой позицией - лицом друг к другу. А в конце "сеанса", когда Игорь был уже удовлетворён, он помогал и мне избавиться от томления в груди и тяжести в нижней части живота. Помогал, что называется вручную, ибо на большее я сам ему решиться не позволил. А ведь порывы с его стороны были, по крайней мере, к очень полюбившемуся ему способу "эскимо". Но когда я представил себе моего большого и мужественного "милого друга", "кумира", за таким, как мне казалось, унизительным для активного партнёра занятием, я ласково, но пресекал его попытки. Почему я делал это - до сих пор не могу понять. Ведь это было бы свидетельством искренности его любви ко мне, того, что всё моё тело, без исключения приятно и соблазнительно для него. Но мне претила даже мысль о подобном акте, она почему-то оскорбляла меня. Я же делал подобное с удовольствием и видел, насколько это нравится Игорю.

Дома, как я, так и Игорь говорили, что мы ходим на тренировки, которые проводятся для любителей боевых искусств по субботам и воскресеньям. А после тренировки, как и положено, принимаем душ. Отсюда и полотенца, и другие атрибуты банных дел.

В мае, ещё до поездки в пионерлагерь, мне исполнилось двенадцать лет, а Игорю в сентябре - пятнадцать. Мы оба выглядели постарше своих лет, а Игорь был почти сформировавшимся мужчиной, фигуристым, сильным и красивым. Я же всё ещё выглядел этаким красивеньким ангелочком. Хотя и довольно крепеньким и спортивным. Товарищи, как мои, так и Игоря, считали нас неразлучными друзьями - поклонниками боевых искусств. Такой симбиоз двух разновозрастных друзей редкостью не был, и никто не мог даже вообразить себе наш с Игорем истинный статус. Ни один из нас не производил впечатления любителя однополой любви. Оба мы были достаточно мужественными, задиристыми, любителями надавать затрещин не понравившимся нам экземплярам. Никакой женственности, особого поведения, жестов, характерных для пассивной компоненты однополой любви (вы всё это часто видите по телевидению, фамилий не называю!) у меня не было. А чтобы заподозрить в этом Игоря и речи не могло быть.

"Мама Катя" души не чаяла в Игоре, привечала его, оставляла нас обедать, и проявляла другие знаки внимания. Заходили мы с Игорем и к моему папе - Станиславу, для друзей Стасику, не Стасу, как сейчас в России, а по-тбилисски нелепо - Стасику. Так в Москве раньше тараканов называли. Папа был калачом тёртым, и поначалу скабрезно улыбался, глядя на двух друзей. Но мы так натурально вытаращивались на него, что он тут же прятал улыбку и заговаривал с нами серьёзно.

Конец женской любви

На следующее лето нам снова повезло - нас отправили в тот же пионерлагерь. Игорь сумел настолько завоевать доверие "комсостава" лагеря, что его "выдвинули" даже помощником вожатого, правда, на общественных началах, то есть без оплаты. Но авторитета у Игоря было хоть отбавляй, а его кулаки и приёмы только усиливали этот авторитет. Вякнуть никто не смел ни по какому поводу, а тем более, по поводу нашей спортивной дружбы.

Но, к моему сожалению, Игорь стал дружить не только со своими сверстниками, но и с вожатыми. Начал курить и выпивать вместе с некоторыми из них. Один из них - "товарищ Гиви" был настоящей пьянью. Он покупал по-дешёвке чачу у местных жителей и распространял её среди своих "дружбанов". Но что хуже всего, "товарищ Гиви" "гулял" с нашими же поварихами и уборщицами, внешность которых внушала ужас, в первую очередь мне. Грубые, с тёмной обветренной кожей, почти не разговаривающие по-русски, эти работницы "из местных", рады были "погулять" со столичными тбилисскими парнями. А уж Игорь был для них "лакомым кусочком" - такой красавчик, блондин с голубыми глазами, спортсмен-силач, да ещё и в меру пьющий. Я смотреть не мог, как эти мымры, эти обезьяны, строили ему глазки и улыбались, показывая свои не леченые зубы и небритые тёмные усики. Мерзость! Поубивал бы этих мартышек, но только под каким предлогом?

Наши с Игорем интимные встречи происходили всё реже, Игорь становился всё неласковее со мной. Я же, по незнанию жизни, укорял его за встречи с "мартышками".

- Разве я не красивее них? - став в позу, грозно вопрошал я, вызывая у Игоря весёлый смех.

- Да как тебе объяснить, - пытался вразумить меня Игорь, - но ведь мужик же всё-таки я! Да, я люблю тебя, но как брата...

- Как брата?! - почти завопил я, - что ты меня любишь как своего Олега? В уме ли ты, что ты говоришь, да я убью тебя! - я неблагоразумно подхватил с земли толстую палку и набросился на Игоря. Тот легко выбил палку у меня из рук и похлопал по попе - не сказать, что очень ласково, мне даже стало больно.

И тут у меня началось забытое "болевожделение". Я накинулся на своего обидчика, обнял его и стал страстно целовать, всюду, куда доставал. В это раз я, можно сказать, изнасиловал Игоря, причём в первый раз за время нашей любви. Нет, не так, как можно подумать, а как страстная дама джентльмена, который просто не сопротивлялся. Я клялся Игорю в любви и умолял не "гулять" с этими "маймунками" ("обезьянами" по-грузински). Он хохотал и клятвенно обещал не гулять с "маймунками".

Но гулять Игорь не прекратил. Я бесился и мне даже стали приходить мысли об убийстве этих "нечеловекоподобных". Я решил отравить моих соперниц и стал подыскивать яды. Вспомнив прочитанные полезные книги, я понял, что бледных поганок или других растительных ядов я здесь не найду. А вот божьи коровки, которые были в Коджори в изобилии, известны как носители очень сильного яда. Я наловил этих насекомых, усыпил ваткой с чачей, высушил над печкой, и размолол в порошок. А порошок я тайком высыпал в чугунок с чахохбили, который готовили для себя мои злейшие враги - "маймунки". Мужики этот чахохбили не ели - это, то ли суп, то ли рагу, а предпочитали чачу с колбаской. А "маймунки" съели отравленное блюдо тут же на обед, а меньше, чем через час, наступили первые признаки отравления - сильнейшие рези в животе и рвота.

Лагерная врачиха заподозрила пищевое отравление, вызвала "скорую помощь". Но самое умное, что она сделала - это заставила "маймунок" пить тёплую воду, стакан за стаканом, и, пардон, опорожняться через рот, что "маймунки" со стенаниями и делали.

Игорь тут же примчался ко мне, затряс меня за плечи и грозно спросил:

- Это твоя работа?

Я чуть не признался моему кумиру в содеянном, но вовремя благоразумно удержался.

- Да ты что, как я смог бы это сделать, где здесь яду взять? Обожрались несвежих продуктов, наверное, купили по дешёвке мяса у местных, вот и всё!

Игорь недоверчиво посмотрел мне в честные глаза, тряхнул на всякий случай за плечи ещё раз, и отстал.

Все "маймунки" остались живы, но неделю провалялись в больнице, и в лагере уже не появлялись. Питались мы консервами, зато кобелям нашим "гулять" стало не с кем. Посуду на моё счастье "маймунки" после еды помыли, причём горячей водой. Так что, криминала не обнаружили и дела не завели.

Вернувшись в Тбилиси, мы продолжали встречаться, преимущественно в банях. В мае мне исполнилось тринадцать лет, а Игорю в сентябре, соответственно, шестнадцать. Я понимал, что Игорь, повзрослев, стал интересоваться девушками, даже некрасивыми, а такому видному парню "закадрить" не очень видную девушку, не представляет трудности. Но я любил Игоря и никому уступать его не собирался, я готов был применить любое средство для удержания его со мной. И я, пожалуй, понял, что это было за средство.

Ещё в пионерлагере я заметил, что Игорь проявляет повышенный интерес к спирту. Вместе с "алкашом" Гиви он пил любую чачу, от запаха которой дохли тараканы. И когда уже в Тбилиси мы стали встречаться в банях, Игорь обычно приносил туда с собой четвертинку чачи. Чачу он пил, запивая лимонадом, а газированная вода усиливала действие алкоголя. После такой выпивки Игорь становился весёлым, возбуждённым и любвеобильным.

Я понял, что отбить интерес Игоря к девушкам можно спиртным. Семья Игоря жила очень бедно, денег на выпивку у него не было, на еду еле хватало. И я решил зарабатывать деньги, чтобы "отбить" любимого человека для себя с помощью алкоголя. Но где мне, тринадцатилетнему, хотя и выглядевшему старше, мальчику взять денег? Не воровать же, но я пошёл бы и на это ради Игоря. Но я умел хорошо танцевать, причём самые разнообразные танцы, в том числе и грузинские народные. Я вспомнил, что к нам в училище как-то приходил "дядя" уговаривавший мальчиков-танцоров пойти к нему в ансамбль для выступлений в ресторане. "Дядя" так и не нашёл у нас желающих танцевать в ресторане и ушёл "не солоно хлебавши".

Как бы мне найти этого человека или его ресторан? Тогда уже в Грузии были "кооперативные" рестораны, привлекавшие публику к себе разными способами: якобы "бесплатным" вином, выступлением известных артистов, танцоров, в том числе и любимыми в народе детскими и юношескими танцами. Одетые в черкески и папахи, с кинжалами на поясе и в азиатских обтянутых сапогах, мальчики моих лет и старше танцевали групповые танцы, такие как, например, знаменитую "лекури" - лезгинку. Участвовали в этих танцах и девочки, одетые в белые платья, "плывшие" словно "павы", а вернее - белые лебеди, среди энергичных мальчиков, то пляшущих на носочках, то падающих на колени. Эти танцы привлекали богатых завсегдатаев особых танцевальных ресторанов, которые на хорошие танцы денег не жалели. Вот только умевших хорошо танцевать, найти было трудно, а халтура тут не проходила - посетитель был ушлый. Знаменитое хореографическое училище было "лакомым кусочком" для таких ресторанов, но сомнительная репутация ресторанных танцоров отталкивала способных мальчиков и девочек.

Пришлось обратиться к отцу за помощью:

- Нужны деньги, воровать не хочется, а ты столько не дашь. Узнай, какому ресторану нужны были танцоры!

Отец почесал в голове и обещал узнать.

- Только скажи, на что тебе деньги? - поинтересовался отец.

- На девочек нужны! - без тени улыбки ответил я.

Отец, было, хихикнул, но увидев, насколько серьёзен я, замолк.

Через несколько дней я уже репетировал в ресторане, который отец не только нашёл, но и рекомендовал меня туда, как одного из талантливейших танцоров. Техника моя понравилась руководителю ансамбля и меня приняли в коллектив. Мы с отцом поторговались об оплате моего труда и договорились на неплохие деньги, которые они должны были платить моему отцу, а не "беспаспортному" мальчику.

Выступать я стал по вечерам в субботу и воскресенье, когда наплыв посетителей был особенно велик. Платили настолько хорошо, что это было значительно больше, чем получала мама в школе.

Для полноты картины о нашей семейке, я должен описать жизнь моего непутёвого отца. Заключение сломило его волю: он перестал заниматься искусством, нужным народу, но не перестал - нужным только ему и его партнёрам. Не перестань он танцевать - был бы, может, вторым Чабукиани или Нуриевым, а ещё если бы и запел, как мог, то уж Бориса Моисеева перещеголял бы. Но папа был пассивным слабовольным геем, и кроме как о своих сексуальных потребностях, всерьёз ни о чём не думал. В училище он работал, повторяю, на хозяйственной должности, только из-за денег.

Жил он, как я уже упоминал, в районе старого Тбилиси, называемом Авлабар, населённом, в основном, армянами. Попадались изредка и другие "нации" - грузины, русские, евреи, поляки, но редко. Гомосексуализм процветал на Авлабаре, возможно потому, что там обитал этнос, склонный к этому виду искусства; не скажу, какой этнос и какое искусство - из политкорректности. Папаша Станислав был достаточно молод - тридцати с небольшим лет, строен, красив - блондин с голубыми глазами, и любовники для него находились. Конечно же, любил он, преимущественно, людей искусства, балетного, в первую очередь, но не гонял и актёров, цирковых артистов, спортсменов силового плана, а на безрыбье и торгашей считал рыбой. Коллективчик, в основном, был устоявшийся, любимым "мужем" у отца был, как ни странно, чиновник из Министерства культуры, его старый друг, которого так и не подловили за мужеложство. Но как "муж", так и "жена" частенько изменяли друг другу. "Муж" - с молодыми мальчиками и даже женщинами, а "жена" - с более взрослыми, солидными гомосексуалистами. Хотя, смеха ради, отец встречался и с женщинами, которые периодически влюблялись в него. Но секса у них не получалось, если какой-нибудь из любимых друзей отца не ласкал и не целовал его в нужное время.

Бабушка, жившая с отцом в одной квартире, сильно тяготилась этим и ушла в дом престарелых, хотя была и не так уж стара. Отец навещал её там , платил мзду обслуживающему персоналу и бабушку не обижали.

Квартира отца была двухкомнатной с большим холлом, верандой, кухней, раздельным санузлом, и главное с двумя входами, а, стало быть, и выходами. Один из них - парадный, шёл в холл, а другой - "чёрный ход" - на кухню и предназначался для прислуги, которая, видимо, и обитала раньше на кухне. Комнаты были разные - большая, в которой жил отец, и маленькая, где ранее проживала бабушка, и на которую в последнее время "положил глаз" и я. Жить с мамой для меня становилось всё невыносимее, особенно, когда к нам стал приходить выпивший Игорь и мы запирались с ним в моей комнате. Мама требовала открыть дверь; она боялась, что мы будем курить, а ещё, чего доброго и колоться наркотиками. Дальше её воображение не шло, а мы не хотели шокировать простодушную княжескую дочь.

Поэтому я напросился жить к отцу, он встретил эту мою просьбу весело, но потребовал, чтобы в магазин за вином и закуской бегал я. На это я с большой охотой согласился, и зажили мы там, два гомосексуалиста, душа в душу. Конечно, я навещал и маму, выслушивал её сентенции, дарил подарки ко дню рождения и 8-му марта, но на ночь не оставался. А примерно через год после моего ухода из её квартиры, я обнаружил в моей комнате маленькую старушку в чёрном, типа монашки. Мама очень уж увлеклась церковью и даже пустила жить к себе старушку-монашку из деревни. После этого мои визиты к маме почти прекратились, и как мне показалось, она и не жалела об этом. Что же касается отцовской квартиры, то Игорь уже мог приходить в мою комнату, когда хотел и даже оставаться там на ночь. Наши комнаты были в разных концах квартиры, имели разные выходы: на улицу - у отца, и во двор - у меня, и мы, если не хотели, то могли жить там и не встречаться.

Трапезничали мы с отцом или на кухне вместе, когда гостей у нас не было, или порознь - каждый у себя в комнате, когда нас посещали наши любовники. Отцовская квартира была устроена так, что умывальники были и на кухне и в соответствующей части раздельного санузла, вместе с ванной. Оба эти помещения запирались, причём кухня была смежной с моей комнатой, а ванная - с папиной. Между ними, за двумя занавесками находился, собственно, туалет, куда можно было сходить по очень уж серьёзной нужде. А по нужде несерьёзной, называемой "малой", мы мужчины, биологические, по крайней мере, ходим обычно в умывальники, если конечно помещения запираются. Так и не промахнёшься мимо сосуда, да и подмыться под краном, пардон, можно. Уже позже, знакомый врач-уролог говорил мне, что только ненормальные мужики писают в унитаз, если есть возможность воспользоваться умывальником.

Вот так, почти за два года совместного проживания, наши любовники так ни разу и не встретились. Лично я был знаком с постоянным "любовником" отца - "дядей Серёжей", положительным с виду, серьёзным и, казалось, усталым человеком. Кажется, у него была и жена - биологическая женщина, но он её не любил и всячески избегал. Был у них и сынок - мой ровесник, о котором дядя Серёжа предпочитал не рассказывать. Представлялся он старым другом и собутыльником моего отца Станислава, вёл себя в его отношении спокойно и заботливо, ну а папаша не стесняясь меня, заглядывал в глаза дяде Серёже, гладил его по рукам и груди, а иногда, когда я отворачивался и целовал его украдкой. Конечно же, всё это было обычно за "возлияниями".

Иногда я приглашал отца и в "мою" комнату, когда там бывал Игорь. Отец был явно разочарован моим выбором, хотя Игорь выглядел красивым и мужественным юношей.

- Он с тобой ненадолго! - пояснил мне отец попозже, - он не гомосексуал, это просто мужик, у которого пока нет бабы. Да и спаиваешь ты его, а больше ему, видимо, никто наливать не спешит! Роль твоя в этом альянсе незавидна! - завершил отец свой вердикт.

Я, конечно, возражал ему, но задумался, Игорь душевно всё больше отдалялся от меня и я замечал это. Но любовь - что с ней поделаешь! Гони её через парадный вход, а она через чёрный влезает, и прямо ко мне на кухню! Я задумался - не на помойке же я себя нашёл - такого красивенького, умного, умелого! Да и возраст у Игоря приближался к призывному, а с поводом для отсрочки от армии для него было безнадёжно - здоровье было бычье, надежды же на поступление в вуз - никакой - он, то и дело, на второй год оставался. Так мы с ним можем и одноклассниками заделаться! Надо было что-то решать, тем более, к этому подталкивали обстоятельства.

Начало активности

А надо вам сказать, что в моей сексуальной жизни всё большую роль начал играть онанизм или, иначе, мастурбация. То есть, я начал нежить, холить, лелеять (не хочу использовать опошленный термин, применяемый большинством школьников, о котором я упомянул выше!), свой "хвостик", чего почти не делал раньше, когда любовь к Игорю была в разгаре. Я стал посматривать и на девочек, чего раньше со мной почти не случалось. Но девочки, особенно в нашем классе, казались мне такими примитивными, такими глупыми (если даже были отличницами!), такими антисексуальными, что я сторонился их, предпочитая самоудовлетворение.

Но при акте самоудовлетворения только самые отсталые натуры не думают ни о чём, не представляют себе никого из вожделенных, любимых людей. В начале своей любви к Игорю я воображал себе наши с ним любовные игры, особенно оральные. Потом, когда я стал спаивать Игоря, и встречи наши стали носить какой-то вынужденный характер, мне всё труднее стало заставить себя представлять сексуальные сцены с его участием. Всё чаще я стал вспоминать сексуальные отрывки из литературных произведений, и начавших появляться тогда в Тбилиси видео порнофильмов, правда, тогда ещё чёрно-белых на отечественных видеомагнитофонах "Электроника". А ещё через какое-то время, когда отношения мои с Игорем начали терпеть фиаско, в жизни моей появилось нечто новое.

В хореографическом училище, куда я непременно, невзирая ни на что, продолжал ходить три раза в неделю, у меня появился настоящий друг. Нет, товарищи были и раньше, я очень общителен и никому не отказывал в общении. Но такого раньше просто не было.

Мне исполнилось уже пятнадцать лет, лето я провёл в беспрерывных выступлениях в ресторане, не прекращающихся даже в будни. Я был в ансамбле на хорошем счету, мне доверял и со мной считался руководитель - он полагал, что у меня неплохие организаторские способности. А тут весной "забирают" в армию одного из ведущих танцоров, так как ему уже исполнилось восемнадцать. Мне было дано задание - выудить из училища талантливого мальчика на замену ушедшего в армию.

Я поразился, насколько всё случилось вовремя. Почти за неделю до этого поручения я, можно сказать, сошёлся (не подумайте дурного раньше времени!) с моим ровесником - танцором, к которому давно испытывал симпатию. Он как-то подсел ко мне в раздевалке после душа, и с восхищением шёпотом стал расхваливать мою фигуру. А надо сказать, что вместо уже прекратившихся тренировок с Игорем по боевым искусствам, я дома стал самостоятельно заниматься бодибилдингом. Гантели, подтягивания, отжимания, приседания - много ли надо молодому организму, чтобы начать быстро наращивать мышечную массу, причём в самых нужных местах, и убрать, пусть и ничтожную, но имеющуюся жировую массу в местах ненужных. И Элик (а мальчика звали Эльдаром, для своих - Эликом) очень точно заметил изменения в моей фигуре, спрашивал, как я этого добился. При этом Элик ласково поглаживал меня по наращенным мышцам и заглядывая в глаза. Элик был очень красивым мальчиком с каштановыми волосами, светло-карими глазами и пухлыми губами. Ростом он был чуть меньше меня, тогда я уже достиг 170 сантиметров, а Элик - 165. Фигура у Элика отличалась от моей - если у меня она была мужественной, с рельефными мышцами, тонкой кожей, через которую проглядывались мощные кровеносные сосуды, несущие кислород и питательные вещества мышцам, то у Элика она была понежнее. Мышцы, как таковые, не проглядывались, но они формировали такую стройную, обтекаемую, я бы даже сказал по-девичьи спортивную фигуру, что на Элика все заглядывались. И ещё - если у меня на груди уже имелся тёмный волосяной покров в виде креста, то у Элика тело, в том числе даже подмышками, было безволосым. Конечно же, в душевой я заметил у Элика кое-какую растительность на интимном месте, но она была настолько нежна и шелковиста, что закрой Элик это интимное место, вполне за девушку сошёл бы.

Мои отношения с Игорем тщательно скрывались от всех, кроме отца, да и мой мужественный внешний вид и дерзкое, агрессивное поведение не давали и повода заподозрить чего-либо "такого". Конечно же, и Элик ни о чём не догадывался. И когда мы после души вышли на уже вечернюю улицу, то решили проводить друг друга по домам. Так как нам было по пути, а я жил ближе, то фактически Элик проводил меня. Он тут же взял меня "под руку", прижался ко мне, и стал быстро-быстро рассказывать, как ему одиноко, грустно, как никто не дружит с ним, как родители никого постороннего не пускают в дом, а его - Элика, никто не приглашает к себе. В таких разговорах мы и дошли до моего дома, вернее, отцовского. Ещё с полчасика постояли под густым платаном, что рос у входа во двор, и Элик всё не переставал говорить мне о своей симпатии ко мне.

- Женя, давай дружить, вдруг прямо предложил мне Элик, - обидно будет, если мы пройдём мимо друг друга. Не знаю, как я тебе, но ты мне очень нравишься, гладя меня ладонью по руке и потупив глаза, повторял Элик - ты не подумай ничего плохого. Я говорю только о дружбе, дружбе, которой у меня нет, и мне её очень не хватает...

Расставаясь, мы неожиданно поцеловались - быстро, ровно и без "прибамбасов". Для меня это признание Элика и его поцелуй, были чем-то новым. Он явно считал меня активной компонентой нашего возможного альянса, назовём его дружбой. Это мне и льстило, и пугало меня одновременно. Ну, какой же я активный, знал бы Элик моё прошлое! Но я был так унижен, так оскорблён, так уничтожен своей нынешней ролью в отношениях с Игорем, что мне захотелось чего-то принципиально нового. Я себя не на помойке нашёл! - вспомнил я мою любимую присказку, и меня охватила обида. Я - красавчик, талантливый танцор, силач, трудяга, зарабатывающий своим искусством, влачу существование бросаемого "пидора"! Нет, не на помойке, не на помойке! - повторил я про себя уже твёрдо и бесповоротно, решение было принято.

Завтра же я сказал пришедшему ко мне в гости Игорю, что приболел простудой и не хочу заражать его.

- А может только выпьем, и всё? - предложил обнаглевший вконец Игорь, чем окончательно подписал себе приговор.

Быстро, чтобы не взорваться, я предложил Игорю подождать с недельку, и выпроводил его за дверь, а тот и не настаивал. А вскоре поступил запрос от руководителя ансамбля, и я тут же вспомнил об Элике. Тот с радостью согласился на моё предложение, полагая, что всё это делается только для поддержания дружбы. Но просмотр его возможностей и одобрение кандидатуры Элика в качестве танцора ансамбля, доказали ему, что наша дружба началась с делового предложения и повышения его, Элика, статуса в этой жизни.

Мы решили "отметить" это событие, и хоть нам было всего по пятнадцати лет, к вину мы уже приглядывались, как это и положено было в Грузии. Мы взяли пару бутылок шампанского, бутылку коньяка, торт и под вечер завалились к отцу на квартиру. Тот был один и грустил. Нашему визиту он был рад (три бутылки!) и удивлён (новый мальчик!). Пока Элик приводил себя в порядок и мыл руки, я кратко рассказал отцу о новом танцоре нашего ансамбля. А по училищу он уже знал Элика, по крайней мере, видел его. Знал и его родителей - это были странные люди. Отец и мать, хотя и разведённые, но жили вместе, часто ругались и не пускали к себе никаких посторонних гостей, в том числе и товарищей Элика. Зато сам Элик мог уходить куда угодно, и на сколько угодно - их это мало интересовало. У Элика были свои ключи от квартиры, и он мог приходить домой хоть ночью, хоть утром. Правда, происходило это крайне редко. Телефона дома не было, и Элик спокойно являлся домой даже после школы на следующий день.

Элик отцу понравился, "скромный и работящий парень", - как он его охарактеризовал.

- А как же Игорь? - шепнул отец мне, озорно подмигнув.

Я вздохнул и решительно ответил, что он, видимо, был прав в отношении Игоря. - "Я себя не на помойке нашёл!" - ответил я ему ставшей любимой моей присказкой, и отец, похлопав меня по плечу, почему-то промолвил по-грузински: "Важкаци хар!" ("ты молодец, ты настоящий мужчина", - что-то в этом роде).

- А Элик, что - замена Игорю? - на ушко спросил меня папаша.

- Эх, ты! - поддел я его, - совсем перестал в мужиках разбираться! Это скорее замена мне! - ответил я ему, чем окончательно озадачил бедного отца.

Мы весело уселись на кухне, выпили за встречу, за успех Элика, за дружбу, и традиционный грузинский тост - за родителей. Элик как-то кисло отнёсся к этому тосту, но выпил, кивая на моего отца. Отец же, выпив бутылку коньяка и уже начав переходить на шампанское, несколько разомлел, и уже начал отвешивать на наш с Эликом счёт скабрезные шуточки, как в дверь позвонили. Отец сделал страшные глаза, поднял палец к губам и побежал открывать. Через некоторое время он заглянул к нам на кухню, повторил свой жест, и с нескрываемым счастьем прошептал: "Это Серж!". Элик вопросительно, но, уже видимо догадавшись обо всём, взглянул на меня. Я кивнул ему, опустив глаза. Элик подвинулся ко мне и нежно, сочувственно поцеловал в щёку.

- Всё-таки это лучше, чем у меня! - почему-то сказал он мне, - Это как-то человечнее, добрее, да и веселее, чем у меня! - добавил он - Давай выпьем за твоего отца, - предложил он, - Станислав (почему-то Элик назвал отца по имени) - бесстрашный человек, он верен себе, и его не сломить! И он хороший, добрый человек, я рад, что у тебя такой отец, мне бы такого! - грустно завершил он свой тост.

Мы выпили почти две бутылки шампанского на двоих и порядком захмелели. Как-то одновременно мы взглянули друг на друга долгим взглядом, быстро поцеловались в губы и, не сговариваясь, проскользнули в мою комнату. Я был одновременно и возбуждён, и весь в сомнении - получится ли у меня. Ведь я привык совсем к другому, нет опыта ни физического, ни духовного. Но ведь Элик так нравился мне, его гладкое девичье тело, озорной, зовущий взгляд и бесконечная нежность, казалось, излучаемая им. Я поверил, что если я даже в чём-то ошибусь, что-то сделаю не так или совсем не смогу сделать, то он не только простит, но и поможет. Он поможет, поможет изо всех сил и стараний, он будет рад всему, тому, что получится, только чтобы мы были вместе и хотели друг друга.

И я, к своей радости и даже гордости, вдруг почувствовал себя мужиком, настоящим, стопроцентным мужчиной, как Игорь в тот раз со мной в цветочном поле. И чтобы не промахнуться в чём-то, я повёл себя в точности так же так же, как и Игорь в тот раз со мной. Только поопытней, что ли, или вернее - попредупредительнее, включая пресловутый крем. Элик, к моему удивлению повёл себя, ну в точности так же, как и я тогда с Игорем.

- Что это? - думал я во время нашего прекрасного действа, - инстинкт, обдуманное действие, безусловный атрибут любви, любви однополой, или что? Как всё-таки прекрасно устроен мир! - только и успел напоследок решить я, как всё мыслительное отступило на второй план. Я прикоснулся губами к губам Элика и ощутил, как его полные прекрасные губки так и лезут ко мне в рот. Я с удовольствием засосал их, и в это время у меня всё и произошло.

У нас в комнате играла музыка, слышалось, что и у отца - тоже. Наши тихие стоны никому, кроме нас, слышны не были.

- Какое счастье! - думал я, отдыхая, - я - мужчина, настоящий мужик! И я рядом с таким нежным любимым существом, верным мне и любящим меня! Как я мог так унижаться, не в самом начале, когда я был весь в поиске, как Элик сейчас, а потом, когда я цеплялся за Игоря. Грубого, неверного, изменявшего мне с "нечеловекообразными", продававшегося за бутылку, Игоря!

Нет, не жажду мести, не обиду, а только презрение к себе чувствовал я сейчас! Никогда, никогда больше я так не унижу себя. Люби и цени себя - и другие будут делать то же. Уйди за минуту до того, пока человек, которого ты любишь, захочет, чтобы ты ушёл.

Но эта вся мудрость - на потом! А сейчас - одно счастье, счастье, которое можно ощутить, пощупать, поцеловать и оно тут же поцелует тебя в ответ. Прямо "объективная реальность, выраженная нам в ощущениях" - если "по Ленину", не к ночи будет помянуто!

А ночь наступала, пожалуй, самая лучшая, счастливая ночь в моей жизни. Я часто вспоминаю самые значительные события в моей жизни, людей, которых я любил, самые запоминающиеся встречи с ними и так далее. Так вот, я вспоминаю эту ночь, не просто короткую встречу на цветочном поле, а целую ночь с существом, которое только что полюбил, и которое только что полюбило тебя, и душевно и телесно, и желающее только тебя. Да, эта ночь - ночь тайная, секретная, незаконная, что ли, нетрадиционная, запретная, и из-за этого особенно сладкая, по моим рассуждениям, должна была стать самой счастливой ночью в моей жизни.

Утром мы перекусили, чем осталось и, не будя отца, побежали по своим школам. После школы Элик забежал домой, сообщил, что иногда будет ночевать в общежитии при училище, а вечерами танцевать в ресторане. Мы встретились в училище, там же перекусили, а после этого пошли в ресторан на работу.

Ну, а после работы забрали пайком, что нам выдали в ресторане и домой, к папаше Стасику. Я с Эликом расставался только на время школьных занятий, так как мы учились в разных школах. Но после зимних каникул я, хоть и с трудом, но перевёлся в школу Элика. Я учился отлично и меня не хотели отпускать со старой школы. Да и мама устраивала помехи. Мотивировал я тем, что живу сейчас с отцом, а это далеко от школы. В новую школу, да ещё в класс Элика, меня взяли с удовольствием, всё из-за отличной учёбы - я повышал средний балл в классе. Сел я за одну парту с Эликом, шуганув его соседа подальше. "Люди искусства должны быть ближе друг к другу!" - провозгласил я свой тезис в классе. Так мы с Эликом не расставались ни днём, ни ночью.

А что же, с Игорем спросите вы? Прошла неделя, которую я дал ему на размышление, но он так и не появился. То ли узнал вероятнее всего, от Олега о моей дружбе с Эликом. То ли сам завёл дружбу с какой-нибудь девчонкой. Никогда не подумал бы, что разрыв с Игорем будет так безразличен, скорее желаем, для меня. Как быстро всё меняется в молодости!

Превратившись из "жены" в "мужа", я быстро и сильно, простите за тавтологию, возмужал. Стал уделять повышенное внимание бодибилдингу, не забывая и боевые искусства. Из последних я выбрал самбо (самооборону без оружия), тренируясь с Эликом по учебнику. Основные навыки боевых искусств я уже имел, и мне было легко. Наличие денег, которые мне платили (уже мне, а не отцу, как раньше!) в ресторане, усилило мою самостоятельность. Доверие и ответственность за Элика, усилило мой статус мужа, защитника и где-то кормильца. И я не тяготился этим статусом, готовый на всё ради любимого человека. И в морду мог дать, кому следует, и с руководителем ансамбля поговорить об оплате моему подопечному. И Элик, что греха таить, исправно исполнял свои обязанности. Стирка, глажка, забота о покупке продуктов и одежды была на нём. Деньги же выдавал ему я. Другим бы традиционным семьям пожелать такого согласия, совета и любви, как у нас! Особенно любви - мы не могли перенести и часа разлуки, если такое случалось. Если Элик за чем-то ходил к себе домой, то я, как верный пёс ждал его у дверей (домой к нему я зайти не решался). Если же я навещал маму, что было всё реже, то роль верного пса переходила к Элику. Ходили мы, преимущественно, взяв друг друга под руки.

В ресторане я постепенно постигал тайны непростых взаимоотношений персонала. Иногда меня просили подменить заболевшего официанта, или помочь перетащить мебель, накрыть столы и т.д. Я заметил, что там всё делалось не безвозмездно, отношения были хоть внешне и доброжелательные, но меркантильные. Зазеваешься, то могут уворовать всё что угодно, начиная с денег и кончая продуктами, вином, даже скатертями и посудой. Хорошенькие и не очень, официанточки предлагали мне свою "дружбу", видимо, не понимая моих с Эликом отношений. Я же говорил, что где работаю, там не "дружу" и наоборот. Меня понимали правильно и отставали. Какие-то уроки ресторанной этики и взаимоотношений преподал мне руководитель ансамбля, дока в ресторанных делах. Элика все воспринимали как моего ученика и протеже в танцевальных делах, зная, что мы вместе учимся в хореографическом училище.


Измена

Наступившее лето у нас снова прошло в непрерывной работе - никаких отпусков, работали мы сдельно. Ещё в мае мне исполнилось шестнадцать, и я получил паспорт - тогда паспорт выдавали в шестнадцать лет. Элик же получил его только осенью. Я не уставал ни от учёбы, ни от работы - меня всё устраивало, и я всё выполнял с удовольствием. А вот Элик к зимним каникулам захандрил, поросился в отгул. Сказал, что отец хочет взять его с собой в Бакуриани на знаменитый лыжный курорт. Я был возмущён - а я, что я, двужильный, что ли? Элик, как мог, утешил меня, приласкал, сказал, что ему хочется побывать в Бакуриани, что это всего на две недели...

- Как на две недели? Занятия начинаются 12-го января, что же ты, ещё до Нового Года собираешься уматывать? - взбесился я.

- Ты понимаешь, путёвки с 28 декабря, встреча Нового Года входит в их программу, я не виноват, отец взял такие... - канючил Элик, - могу показать путёвку, отец купил, что я ему скажу...

Я мельком взглянул на путёвку - там действительно были даты: прибытие 29 декабря, отъезд 11 января, курорт Бакуриани, турбаза "Мтиули".

Мне было обидно: я должен как карла вкалывать, а он будет отдыхать в Бакуриани. Могли бы и вместе куда-нибудь поехать, хотя вряд ли отпустили бы сразу двоих.

Повздыхал, попереживал я, но, конечно же, отпустил мою любовь - с отцом, всё-таки. Ночь перед отъездом была сказочной: Элик показал всё, на что он был способен, я даже не ожидал от него такого артистизма. "Талантливый мальчик, надо ему уделять больше внимания", - думал я, восхищаясь артистизмом Элика в нашей видавшей виды постели.

Провожать Элика на поезд я не стал - не очень хотелось встречаться с его отцом. Тем более - не в Америку же едет: переполненной электричкой до Боржоми пару часов, а там - узкоколейкой в гору до Бакуриани.

Прошёл Новый Год, я встречал его с отцом в нашем ресторане, ибо танцевал в этот день до упаду и лишь урывками присаживался за его стол.

- Молодец, будешь вторым Чабукиани! - похвалил моё мастерство отец.

- В каком смысле? - съехидничал я, - в смысле техники танца - вряд ли, а в другом смысле уже поздно - к пассивному прошлому не вернусь.

Хореографическое училище, как и школа, было на каникулах, и я в дневное время, не зная, чем себя занять, занимался у себя в комнате бодибилдингом. Вечером же шёл на работу - танцы. На ночь выпивал стакан-другой красного вина и засыпал.

А четвёртого января, утром, часов в одиннадцать раздался звонок в парадную дверь, и через минуту-другую ко мне в комнату вошёл отец с каким-то мрачным дядей. Я только что проснулся и ещё лежал в постели.

- Женя, это отец Элика, он ищет сына, он думает, ты знаешь, где он. У них горе - умерла мама Элика, а отец не может найти сына. Он думает, что вы вместе поехали отдыхать в Бакуриани, а куда конкретно - не знает, он решил, что это знаю я...

- Как, Элик сказал, что он едет с отцом, что отец буквально, уговорил его поехать туда: Бакуриани, турбаза "Мтиули", я сам путёвку видел. С кем же он поехал, не один же, зачем ему было обманывать вас и меня?

Отец Элика горько усмехнулся и пояснил:

- Не будем углубляться в этот вопрос, но он уехал тогда, когда мама его была, буквально, при смерти. Сказал, что ты его уговорил, убедил почти силой. Иначе, говорит, ты его выгонишь из ансамбля. Что-то очень важное заставило его уехать в Бакуриани, если это действительно так. Видишь ли, я был в разводе с женой, но я ухаживал за больной до конца - она умерла у меня на руках. Но Элик-то не был в разводе со своей мамой! - глаза "дяди" заблестели от слёз.

- Я могу поехать с вами, если хотите, конечно! - предложил я, вскакивая с постели.

- Да, было бы хорошо, мне одному будет очень трудно! - с благодарностью сказал отец Элика, представившийся - "батони Васо". Я на машине - легковой УАЗик, везде пройдёт!

Я быстро перехватил какой-то завтрак, взял свой паспорт, какие-то деньги, и мы выехали. По дороге мы преимущественно молчали, "батони Васо" о чём-то сосредоточенно думал.

- Не случилось бы с ним чего! - вдруг вымолвил он, мало ли с кем он поехал.

У меня в голове был сумбур - с кем он мог поехать, ведь он почти ни с кем не встречался. Расставались мы очень редко, и Элик всегда говорил, куда он идёт. Разве только в ресторане мы могли танцевать в разных группах - одна танцует, а вторая обслуживает - ублажает посетителей, кто-то даже присаживается к посетителям за стол. Конечно, если только разрешает руководитель.

До Боржоми доехали быстро, а дальше дорога пошла кругами в гору. Асфальт был весь в снегу, автомобиль скользил, но машина была полноприводная и всё обошлось. Доехали мы до Бакуриани только часам к шести вечера. Стали ездить от корпуса к корпусу и спрашивать, где найти турбазу "Мтиули". Нам указали на красивый корпус поодаль от других; у дверей нас остановили две дежурные женщины. "Батони Васо" начал говорить с ними по-грузински. Дежурные отворачивались, было заметно, что они не хотели разговаривать. "Батони Васо" отошёл с ними в угол и я увидел, что он достал из кошелька две купюры и тихо отдал их дежурным. Те быстро спрятали купюры в карманы своих белых халатов, повели "батони Васо" на второй этаж и указали на дверь, после чего быстро удалились.

"Батони Васо" поманил меня, подвёл к двери и постучал туда.

- "Вина хар?" (Кто ты?) - спросил оттуда раздражённый голос.

- "Мэ Эликас мама вар, миси деда гушин гардаицвала!" (Я отец Элика, его мама вчера скончалась!) - тихо и печально проговорил "батони Васо".

Прошло минуты три, прежде чем дверь открылась. На пороге стоял взволнованный мужчина лет тридцати, в котором я узнал завсегдатая нашего ресторана. Он был большим любителем детских танцев, всегда приглашал нас к своему столу, втихаря угощал вином. Весёлый, вежливый мужик! А из-за спины этого "вежливого" мужика испуганно выглядывал... Элик. Заметив меня, он тотчас же скрылся в глубине комнаты.

Я всё понял - у меня внутри похолодело. Хорошо, хоть Элик жив, но почему он предал меня? Чем я заслужил это? Что я сделал не так, в чём провинился перед ним? - вопросов было ещё много, но ответов я не мог найти.

"Батони Васо" зашёл к ним в комнату и вскоре вышел с одетым в куртку и шапку Эликом.

- Здравствуй, Элик! - обратился я к нему, но тот только отвернулся.

- Элик расстроен смертью матери, не обижайся на него! - тихо проговорил "батони Васо" и твёрдо сказал мне:

- Ты поедешь вместе с нами, мало ли что случится по дороге - уже почти ночь, ты можешь помочь нам. Садись на заднее сиденье, можешь лечь там и заснуть. А Элик сядет со мной рядом, нам надо обсудить наши грустные дела.

Мне страшно не хотелось ехать с ними, но выхода не было. Я забрался на заднее сиденье и лёг на него. Отец с сыном устроились на переднем сиденье, но почему-то дела свои скорбные не обсуждали.

"Батони Васо" разбудил меня, когда уже подвёз меня к дому отца. Была поздняя ночь, я ошалело поднялся, вышел из машины, попрощался с "батони Васо".

- Пока, Элик, ещё увидимся! - как-то двусмысленно сказал я, но Элик лишь кивнул, ничего не ответив мне.

Что ж, увиделись мы с Эликом на занятиях - в школе и училище. В ресторан он так и не пришёл, я уж решил, что он и вовсе уехал из города. Но утром после каникул мы встретились в классе и сели за одну парту. Элик так посмотрел на меня, что сердце оборвалось - это был взгляд умного взрослого человека, приговорённого к казни. Глаза, влажные от слёз, так печально и обречённо обратились ко мне, что я мгновенно простил ему всё. Я не мог при всех обнять Элика, расцеловать его и зарыдать у него на плече, хотя был близок к этому. Но я нащупал своей ладонью его руку и погладил её. Элик судорожно ухватил мою ладонь своей и пожал её несколько раз. Это была и просьба о прощении, и глубокое осознание своей вины, и надежда на то, что у нас всё будет хорошо-хорошо и по-прежнему.

На перемене мы вышли в коридор и уединились в его тупичке.

- Прости, если можешь, - тихо попросил Элик, - что на меня нашло, не знаю. Наверное, я не только баба, но и проститутка. Таким, видно родился, вернее родилась. Посулил он мне золотые горы, да и понравился он мне поначалу, там, ещё в ресторане - весёлый, заботливый и вежливый. Дай, думаю, разок изменю моему Жене, он не узнает, а у меня будет новое впечатление в жизни. И грех, грех - он так притягателен! Ведь, если по правде, то и у нас с тобой - грех! Вот и получил впечатление - и мама умерла без меня, отец говорил, даже бредила моим именем - хотела увидеть! - Элик смахнул слезу. - Она умирала, а я такой мерзостью занимался. Поверь мне, если без любви, то всё это мерзость, мерзость! Тошнит даже! Нормальный, вроде, человек, в искусстве разбирается - а такой тупой, тупой! Для него главное - это ввести свой, нет, не "хвостик", а облезлый, гадкий обрубок чего-то отвратительного, куда угодно и поводить там взад-вперёд до оргазма. Женя, я никогда не думал, что оргазм нелюбимого партнёра может быть таким тошнотворным, таким отталкивающим! А уехать не мог - он все деньги у меня отобрал, да и угрожал убить! Я больше в ресторан не пойду - боюсь его как смерти! А ты, если увидишь его - не обращай внимания, он ничего про нас не знает. Сказал ему, что ты просто следишь за дисциплиной танцоров. Меня же уволили из ансамбля за прогулы, да и отец наказал - известно за что, понял сразу. Давай жить так, как будто ничего не случилось! Побей меня, накажи, как хочешь, только не бросай! - умолял Элик.

Мы не пошли сегодня в училище, взяли шампанского и пошли домой. Как сладко примирение с любимым человеком, чувствуешь себя как на небесах, все ощущения гораздо ярче, чем до ссоры или конфликта. Надо периодически ссориться с любимыми, что ли? Только не расставаться ни в коем случае, если любите - это так не пройдёт, "инвалидность" душевная на всю жизнь остаётся!

- Что это - возвращение блудного брата? - неудачно пошутил отец, когда увидел на кухне стушевавшегося Элика.

- Не брата, а жены! - строго поправил я его, - с кем не бывает! Прощать надо, особенно любимым, особенно кающимся!

- Знал, что ты крещёный, но не думал, что проповедник! Прав ты, ничего не скажешь! А ты, Элик, сдерживай свои, сам знаешь, какие, наклонности! Ишь ты! - и отец погрозил Элику пальцем.

- Прости, папа! - вдруг произнёс Элик с такой грустью, с таким порывом, что отец так и остался стоять с открытым ртом и поднятым указательным пальцем. Потом решил, видимо, что его жест может быть истолкован превратно, рассмеялся, обнял Элика и обозвал его хитрой лисой.

- А ты, - отец обратился ко мне, - держи его в чёрном теле и следи за ним. Ибо есть жена, которая никогда не изменяет мужу, есть, которая изменяет постоянно, но нет такой, которая изменила бы всего один раз! По своему опыту знаю! - двусмысленно закончил своё выступление папаша и гордо удалился к себе.

Сладостно примирение с любимым человеком, но во сто крат слаще соитие с ним после примирения! Нет, только для этого стоит с ним ссориться, изменять, делать гадости друг другу, чтобы потом помириться и сойтись в любви! Только не ошибитесь - любовь при этом должна быть истинной - яростной, чувственной, бескомпромиссной! "Сильна как смерть любовь!" - вот такой должна быть настоящая любовь, где так сладостно примирение!

Вот такое сладостное примирение было у меня с Эликом этим вечером и этой ночью. Усталости не было - казалось, я мстил такой сладкой для нас двоих местью за каждую измену Элика в эти треклятые каникулы. Теперь - всё, теперь - на всю жизнь, это решено твёрдо и бесповоротно!

- Больше я ни на кого даже не посмотрю! - со слезами обещал мне Элик после каждого акта "сладкой мести".

Наступила весна, мы жили, как говорится, "душа в душу". Так как Элик перестал работать в ресторане, я начал было беспокоиться - чем он занимается по субботам и воскресеньям вечером. Предложить ему сидеть это время в ресторане, было бы глупо - ведь этого-то он и боялся. Тем более этот тип, с которым я видел его в Бакуриани, продолжал посещать ресторан и я часто видел, как он приглашал юношей-танцоров к своему столу. И я решил - пусть Элик этими вечерами посещает свою семью, где остался его отец, как мне показалось, неплохой человек. Братьев и сестёр у Элика не было, и отец был очень одинок.

Работал "батони Васо" шофёром в какой-то организации, был замкнутым, не пил и с женщинами не встречался. Элик согласился и, проводив меня в ресторан, шёл в гости к отцу. Помогал ему по хозяйству, убирал в квартире, а иногда готовил обед - сказывалась моя школа. Поздно вечером же возвращался домой, то есть ко мне, и дожидался моего прихода. А дальше всё было как обычно. В мае, почти в день окончания 10-го класса мне исполнилось 17 лет. Мы отпраздновали эти две даты одновременно у меня дома, и я взял в ресторане отгул на этот день.

Бодибилдинг против любви

Но наступало лето - пора напряжённой, почти непосильной каждодневной моей работы. Но не работа мне была страшна, а то, куда девать Элика? Я боялся оставлять его даже на несколько часов, на те, что я работаю в ресторане. С другой стороны, где он будет проводить время каждый вечер? Ходить каждый вечер к мрачному "батони Васо" - с ума можно сойти. И я, по доброму согласию Элика, нашёл маленький частный, почти домашний спортзал, где занимаются бодибилдингом по вечерам, причём не делают исключения и в выходные дни. Элику, действительно, нужно было малость подкачаться, чтобы превратить его "девичью" фигуру в, хотя бы, атлетически-юношескую. Я сам привёл Элика в зал, поговорил с хозяином, по совместительству тренером, и мы договорились о времени и о цене.

Тренер был здоровый бугай, по всей видимости, выступавший на соревнованиях по пауэрлифтингу - силовому троеборью. Эти два вида спорта - бодибилдинг и пауэрлифтинг где-то перекрещиваются: силовой пауэрлифтинг нужен для наращивания силы и мышечной массы, а уж ювелирную отточенность мышцам придаёт тонкая работа бодибилдера. Тренер оглядел опытным взглядом фигуру Элика, пощупал его мышцы, позвоночник, глазами обмерил пропорции тела и заявил, что это очень перспективная фигура и для бодибилдинга и для пауэрлифтинга.

- Видишь ли, - прямо на "ты" обратился ко мне тренер, по телосложению, видимо принявший меня за своего коллегу бодибилдера, - у него очень гибкий позвоночник, хорошее включение суставов, длинные ноги и руки при коротком туловище. А это - огромное преимущество при жиме лёжа, тяге и приседаниях. Вся рабочая мышечная масса будет сосредоточена в руках - трицепсах, дельтовидных и бицепсах, ногах - квадрицепсах, и поясничных мышцах спины. Это - главное для силы, а весит мало. А живот, кишки-мишки, печёнка-селезёнка - весят много, а силы дают - пшик. Понял, да? - тренер, видимо, был армянином и выражался на знакомом мне авлабарском наречии.

Я порадовался за анатомические данные Элика, но на ушко предупредил тренера, чтобы этих "Лёликов-Боликов", то бишь анаболиков и на дух не было, что Элик - мой брат и я буду контролировать его.

- Мамой клянусь! - вытаращив глаза, поклялся тренер, и как положено на Кавказе, оттянул себе кожу на кадыке.

Что этот жест означает, я так до сих пор и не понял.

Вот так я и пристроил Элика в зал к качкам и спокойно стал себе танцевать в ресторане. На всякий случай я взял себе отгулы по понедельникам и четвергам, так, чтобы и Элик в эти дни не ходил на тренировки.

Многое я ожидал - что Элик будет "сачковать", пропускать занятия, ныть. Что ему будет тяжело, и главное - что он найдёт среди богатырей себе "мужика". Но то, что получилось, поразило меня. Элик взялся за тренировки с такой охотой, как будто был рождён для бодибилдинга. Его так увлекла красота тела, что он запоем начал читать книги по бодибилдингу, или как ещё тогда называли, особенно на Кавказе, культуризму. Он просил у меня денег на белковое питание - протеины животные и растительные - соевые, кровяные, различные фортогены и иже с ними, которых развелось к тому времени множество. Я и сам принимал протеины для наращивания мышц и ничего вредного в них не находил - лишь бы не стероиды!

За лето Элик догнал и перегнал меня в весе. Я к тому времени подрос до 175 сантиметров, а Элик - всего до 168. Но весил он в сентябре уже килограммов 75, а я - всего 65, и то считал, что это много для танцора. Элик же заявил мне, что в училище больше ходить не собирается, и его ждёт карьера если не "мистера Вселенная", то хотя бы на первый раз "мистера Тбилиси". Что и говорить, фигура Элика для мужика стала превосходной - уже даже не Аполлон, а молодой Геракл. Я не верил, что эти все метаморфозы - следствие тренировок и протеинов, и наивно спрашивал у начинающего бодибилдера: "Что такое "метан"?" Элик не моргнув глазом отвечал, что это газ, который в газовых плитах. "А в таблетках "метана" не бывает? "Да ты что, кто же спрессует газ в таблетки?".

Я успокаивался - значит, Элик ничего не знал про метандростенолон, или просто "метан" - самый распространённый и доступный анаболик.

- А уколы маслом ты тоже себе не делаешь? - пытал я его, намекая на ещё более сильный анаболик - ретаболил, который нет-нет, да я покалывал себе. Этот масляный раствор так туго проходил через тонкую иглу, что приходилось греть шприц и давить на поршень, что было силы, даже упирать его в стенку. Это если делаешь уколы в ягодицу. А толстых игл я боялся и прекратил это занятие.

- Женя, ты что, меня пытаешь, ты же знаешь как я боюсь уколов! Тоже ещё - Шерлок Холмс, так ты пытаешься узнать, пользуюсь ли я анаболическими стероидами. Да ты знаешь, что от них бывает! - с ужасом в голосе проговорил Элик.

- Что? - с не меньшим ужасом переспросил я, вспомнив, что немного баловался ими.

- Да от них импотентом становишься, эрекция напрочь пропадает, что я разве на это пойду? - без тени улыбки заявил Элик.

Любовь с крепышом-силачом Эликом несколько отличалась от нашей прежней любви. Нежности, что ли, стало поменьше, грубого, физического секса побольше. Да ещё Элик вдруг заявляет, что семенная жидкость необычайно богата полезными веществами для спортсменов - тестостероном, особенно редкими протеинами, экстрактами предстательной и Куперовской желёз. Даже особый вид фруктозы в ней содержится, попробуй - увидишь!

- Ну, насчёт, "попробуй", ты, братец, не по адресу обратился! - чуть не ответил я ему, - какая там фруктоза, горечь одна!

Но, поверивший в необычайную пользу этой жидкости, Элик всё больше склонял меня к оральному сексу. Что ж, и это было неплохо, но где нежность, где соитие душ?

Я боялся, что на зимние каникулы Элик снова запросится на "случку", но он и не думал прекращать тренировки, как я танцы. Справили мы с ним Новый Год дома, я отпросился из ресторана, а Элик боялся идти туда, чтобы не встретить бывшего ухажёра, и, увы, сожителя.

Всё бы ничего, но былой тонкости, беззащитности, что ли, нежности в Элике я больше не замечал. Неужели силовой спорт делает такое с человеком? Его заботили больше всего мышцы, питание, вес, который он "берёт", здоровье - кровяное давление, температура. Элик всё свободное время смотрел на себя в зеркало, принимал различные, отнюдь не сексуальные позы.

- Мне кажется, - как-то, шутя заметил ему я, - пройдёт ещё немного времени, и ты станешь моим мужиком, а не я твоим.

- А что, - ответил, нисколько не шутя Элик, - ты такой стройненький, красивенький - ну, как девушка! Когда-нибудь я тебя попробую, будь уверен! И богатырь Элик, навалившись, подмял меня под себя, совсем как когда-то Игорь. Я даже почувствовал некое подобие эрекции его "хвостика".

- Никогда! - решил я, - лучше умереть! Это будет такое извращение, что я его не переживу!

И я вспомнил поразившую меня несколько месяцев назад сцену, которую я видел из окна отцовской квартиры. Во дворе совокуплялись две крупные собаки, что-то вроде "деклассированных" овчарок. Одна из собак, кобель, как поначалу решил я, пристроился сзади к другой, по-видимому суке, и резво, совершенно обычной амплитудой и частотой, её "наяривал". Но потом произошло что-то совершенно необычное, для меня, по крайней мере, и нижняя - "пассивная" собака огрызнулась, повернув оскаленную морду к "активной". "Верхняя" же, или бывшая "активная" собака, тут же соскакивает и становится перед "пассивной" спереди. А "пассивная" вмиг вскарабкивается на бывшую "активную" и начинает уже её с той же частотой и амплитудой, а главное, в течение того же времени, простите, "наяривать". Опять "нижняя" огрызается, и всё повторяется снова. Я посчитал таких перемен штук пятнадцать. Что это - гомосексуализм среди животных? Кто эти экземпляры - самцы или самки? Доходило ли у них дело до оргазма, хотя бы для одной из сторон? Но какая-то гадливость к этим собакам осталась на всю мою жизнь. И я никак не хотел бы оказаться с моим Эликом в положении вышеописанных собак-гомосексуалистов.

В мае, когда мне исполнилось 18 лет, мы с Эликом окончили одиннадцатый класс и в начале июня сдали школьные выпускные экзамены. Элик сдал почти на одни тройки, я же обошёлся без троек, но до медалей не дотянул. В тбилисской школе были ученики и с более "достойными" родителями; их дети и получили медали.

В июне, уже после окончания школы у Элика были соревнования по пауэрлифтингу. Весил Элик уже больше девяноста килограммов, но он к соревнованиям сбросил до нужных, и выполнил второй разряд для взрослых. Я, неслабый человек, гроза многих одноклассников, от пола не смог оторвать вес, который Элик только что выжимал лёжа. Вес, который подтягивал Элик до пояса, что-то больше двухсот килограммов, я не мог оторвать даже с одной стороны штанги.

- Да, с этим опасно в койку ложиться! - вполне серьёзно подумал я, - хорошо, что он по привычке, считает семенную жидкость чрезвычайно полезной для себя, иначе все наши половые общения тут же закончились бы.

Я попробовал, было, шутя заикнуться Элику о том, что семенную жидкость он мог бы "добывать" для себя и несколько иным путём, онанизмом, например. Но он вытаращил на меня свои, уже ставшие огромными и бычьими, глаза и пояснил неразумному - какой смысл добывать эту жидкость у себя же в чистом виде и принимать её внутрь, с потерями в системе пищеварения. Метаболизм никогда не происходит со стопроцентной эффективностью...

- Ну, всё! Если уж до "метаболизма" дошло, то конец душевности, конец нежной любви, конец воздыханий! Остался один метаболизм, аденозинтрифосфат, который при работе мышц переходит в аденозиндифосфат, а если уж перейдёт в аденозинмонофосфат, то "абзац" - дело попахивает необратимой дистрофией!

Я задумался и с горечью понял, что уже не люблю, по крайней мере, с той нежностью и душевной теплотой, как раньше, эту гору функциональных мышц, для которой аденозинтрифосфат дороже душевного тепла, а семенная жидкость нужна только для лучшего метаболизма...

Нужно искать выход, пока эта моя бывшая нежная любовница, а теперь бык-чемпион, даже скорее бугай, не изнасилует меня, шутя, или просто не задавит, неловко повернувшись в койке, ибо мы до сих пор спим в одной кровати...

Отец мой, также, конечно, заметивший изменения во внешности и в поведении Элика, предупредил меня:

- Смотри, если он начнёт принимать анаболические стероиды, а без этого никто ещё результатов в бодибилдинге не добивался, то это сначала увеличит уровень тестостерона в его крови. Тогда уж тебе участи жены, причём жены многострадальной, не избежать. Женщины ему противны по своей природе, Элик - типичный урнинг, он скорее будет онанировать, чем совокупляться с женщиной. А ты - мужик, с тобой и не противно, и ты - свой. Только раньше был мужем, а станешь - женой. Но это на пару-другую месяцев. Потом гипоталамус - а есть такая верховодящая железа в мозгу - даст отбой выработке тестостерона, и половая активность падает до нуля. Тогда это уже просто гора мяса - не мужик и не баба. Кукла, только не надувная, а мясная, да ещё сильная и со своими причудами. Я эти вопросы изучал, нам - танцорам они тоже близки!

Но Элик был так окрылён своими спортивными успехами и красотой своего тела, к сожалению, красотой, лишённой мужского начала, что переубеждать его в чём-то было делом бесполезным. Я платил тренеру за зал, за недешёвые, в общем-то, препараты, и понимал, что рою, вернее уже вырыл, могилу нашей любви. Я не знал, что предпринимать, какие планы строить, а лето было уже на исходе - шла середина августа.

Но "жизнь, товарищи, богаче всяческих планов!" - говорил "отец народов" товарищ Сталин. И как всегда, оказывался прав; прав оказался он и сейчас.

Встреча, изменившая жизнь

Как-то, танцуя в ресторане, я заметил близ сцены нового посетителя, вернее, посетительницу. К ней постоянно подходил наш хозяин (официально - директор), руководитель ансамбля подсаживался к ней, как было видно, по её же просьбе. Под конец она встала из-за стола, просмотрела внимательно мои танцы. Мне показалось, что она оценила их, а также мою фигуру и поведение. И вот, дама подозвала меня к своему столику, и мы остались с ней вдвоём. Эта дама стоит того, чтобы описать её внешность и поведение.

Прежде всего, она была очень маленького роста, может и повыше великой Матильды Кшесинской - моего кумира, но ненамного. Она была очень стройна, не более 40 килограммов весом. Движения, манеры поведения и многое другое выдавали в ней балерину, скорее всего, бывшую. Одета она была во всё обтягивающее - кожаную юбку, маленький кожаный же пиджачок, белую блузку, туфли на очень высоком каблуке. Светлые волосы были зачёсаны назад в пучок, на шее - брильянтовое, как я понял, колье, брильянтовые же серьги и в тон им брильянтовый перстень. Я заметил, что на её руках, необычайной красоты и изящества, обручального кольца не было. Косметика была чёткой - брови, глаза, губы - всё было очерчено, но без излишеств, видимо, рукой хорошего мастера. Глаза у дамы были весьма светлыми, радужка едва выделялась на фоне белков глаз, и то благодаря тёмному ободку вокруг неё. На вид ей было около тридцати лет, но могло быть и немного больше. Взгляд был точный, пристальный, изучающий. На столе лежал какой-то прибор, видимо, диктофон.

Я подошел к столику дамы, как и был в своём национальном грузинском костюме, и "фирменно" поклонился, не отрывая своих глаз от глаз дамы. Я знал цену своему взгляду, а также ангельской, но не мужественной красоте (этакий - "ангел-хранитель"!), походке, жестам, манерам. Дама пристально, я бы сказал, пронзительно, смотрела мне в глаза, и я не отводил взгляда, но постарался придать ему восхищение и влюблённость, губы мои были раскрыты в улыбке приветливости и радостного удивления. Мимику и жесты мы тоже проходили, не только танцы!

Дама чем-то затронула мне душу, я не любил размазанных, бесхарактерных лиц моих сверстниц; мне нравилась в женском лице определённость, решительность и конечно, красота, особенно строгая. Всё это присутствовало у нашей гостьи. Так продолжалось несколько секунд, и наконец, дама, раскрыв уста в приветливой улыбке, пригласила меня присесть на стул. Я почтительно сел на самый краешек стула, готовый вскочить по первому велению дамы. На секунду я перевёл взгляд с глаз дамы на её рот и зубы, и констатировал, что рот такой красоты видеть раньше не приходилось. Всё это было отчётливо написано на моём лице.

- Как тебя зовут? - без обиняков начала дама, сразу обратившись на "ты".

- Евгением, королева! - несколько рисуясь, ответил я.

Дама засмеялась нежным русалочьим смехом и заметила:

- А я считала себя ещё принцессой!

- Простите, принцесса, это я от смущения ошибся, простите, туземца невоспитанного! - голосом с самым из влюблённых тембров, ответил я.

- Ладно, хватит обольщать меня, ты достиг чего хотел, радуйся! - как фамилия?

- Ропяк, принцесса, я поляк, некоторым образом...

- Сколько лет тебе? - продолжала допрос дама.

- В мае исполнилось восемнадцать, принцесса! - поклонившись одной головой, ответил я.

- В армии служить мечтаешь? - деловито спросила дама.

- Мечтаю служить только вам, принцесса! Но если прикажете, то буду служить кому угодно! - без тени угодливости решительно сказал я. - Но здоровье у меня отличное, а в вуз я поступить уже не успею. Куда я хотел бы - в Иняз - в Тбилиси без огромной мзды не поступишь, а в институт физкультуры - не тянет! Так что, служить мне в подводных войсках.

- А почему в подводных? - с интересом спросила дама.

- С моим здоровьем только туда и берут! А там служба самая долгая! - с нескрываемой горечью, признался я.

- Откуда ты так хорошо знаешь танцы? - был следующий вопрос дамы.

- Я учился и до сих пор учусь в Тбилисском хореографическом училище, где преподаёт Вахтанг Чабукиани.

Дама аж ротик свой красивый раскрыла от удивления.

- Сам Чабукиани? И ты его видел?

- Очень часто вижу, училище-то небольшое! - нейтрально ответил я.

- А в ресторане зачем танцуешь? - был следующий вопрос.

- Нужны деньги, я содержу себя сам. Да и практической работе учусь - организация ансамбля, отчасти ресторанное дело...

- И последний вопрос - если бы тебе дали перспективную, хорошо оплаченную работу ты переехал бы в Москву, чтобы работать со мной? С освобождением от службы в армии? - дама несколько понизила голос, нажав предварительно на кнопку диктофона. Закончив фразу, она нажала на кнопку вновь.

- Чтобы работать с вами, принцесса, я приехал бы куда угодно - от Коми до Чукотки, а если ещё эта работа перспективна, где я смогу принести вам пользу - то хоть в Антарктиду или Гренландию. Но как на это посмотрит руководитель нашего ансамбля? Не подвести бы его!

Дама звонко рассмеялась.

- Хитёр ты, конечно! А может это ваша грузинская учтивость такая? Руководитель возражать не будет! - дама не переставала улыбаться, - ещё вопрос - какие языки знаешь, кроме русского и грузинского, конечно?

- Английский - разговариваю, немецкий - похуже, но немцы понимают!

- Последнее, - спросила дама, - откуда такая фигура? Только танцы такую не дают!

- Докладываю: занимаюсь бодибилдингом и боевыми искусствами, преимущественно самбо.

- Всё, у меня вопросов нет. Есть ли вопросы у тебя?

- Есть: как вас зовут, принцесса?

- Вера, смеясь, ответила дама, - только Вера, без отчества и титула принцессы! - я тебя найду сама через руководителя ансамбля, он знает, где ты живёшь, и отца твоего знает. Но к концу августа подготовься к переезду. Паспорт, другие документы, вещички самые необходимые. Близким скажи, что берут тебя на оперативную работу, какую - секрет!

Я галантно поцеловал самую изящную в мире ручку и почтительно удалился. Происшедшее показалось мне волшебным сном.

А теперь вопросы: отец-то отпустит меня без возражений, маму просто поставлю в курс дела. А Элик? Как с ним быть?

В принципе, он должен был бы знать, что меня осенью призовут в армию. Как, кстати, той же осенью или весной и его. А скажу я ему, что меня берут в школу милиции в Москву и при этом освобождают от армии.

И сегодня же вечером я объявил ему об этом. Элик взгрустнул, даже всплакнул малость. Сказал, что и его, видимо, скоро в армию призовут, там он надеется продолжить заниматься спортом. Выпили мы с ним за расставание и провели последнюю ночь вместе. Она оказалась нежнее, чем предыдущие - подействовала, видимо, неотвратимость расставания.

А уже на следующий день вечером руководитель ансамбля вызвал меня к себе и объявил, что вчерашняя дама решила забрать меня с собой в Москву.

- Вера - фамилия её Сингер - она влиятельная женщина, у неё кооперативный ресторан в Москве, считай - её собственный. Она - новатор в ресторанном деле, у неё есть деньги и большие связи. Советская власть, - и руководитель пригнулся к моему уху, - скоро закончится, и предприниматели получат простор. Так что, держись её и слушайся во всём. Она очень любит полное подчинение, и она заслуживает его. Мне жаль тебя отпускать, но всё равно осенью тебя заберут в армию, и для меня ты пропал навсегда. Там тебя научат другим танцам! - и он рассказал мне тогда анекдот про якобы модные тогда танцы: польку-Андропольку (от председателя КГБ Андропова) - танцуется с руками по швам, и польку-Ярузельку (от маршала-диктатора Ярузельского) - танцуется с руками за спиной в наручниках! - мы посмеялись.

- Завтра в полдень Вера ждёт тебя у входа в гостиницу "Интурист", что на проспекте Руставели. А там - как госпожа Вера прикажет! - закончил руководитель.

Я поблагодарил его за всё доброе, поцеловал в щёку и ушёл домой счастливый. А назавтра, задолго до полудня, я уже стоял в центре Тбилиси, на проспекте Руставели - главной улице города. Оделся я строго, даже галстук одолжил у отца - кто её знает, что за вкусы у неё? Ровно в полдень с улицы в вестибюль быстрой и лёгкой походкой заходит маленькая строгая женщина в туфельках на высоком каблучке. Это, конечно же, Вера! Я с поклоном приближаюсь к ней, она кивает, берёт меня за руку и заводит внутрь гостиницы за охрану. Садимся в лифт, поднимаемся. Я, не отрывая глаз, смотрю в лицо Веры - она едва заметно улыбается и какая-то загадка кроется в этой улыбке. Руки моей она в лифте так и не отпускает, так же за руку ведёт к своему номеру.

- Ты же ещё маленький, вот и веду тебя за ручку, чтобы не потерялся! Или не сбежал! - поспешно добавляет Вера, открывая дверь и заводя меня в комнату.

- Будьте уверены, госпожа Вера, никогда я от вас не убегу, даже если гнать будете! Так и буду стоять у порога и ждать, когда позовёте, как царица Тамара своего слугу! - с грузинским подобострастием и пышностью выражений произнёс я.

- Посмотрим, посмотрим! - с этими словами Вера усадила меня за маленький круглый столик и села напротив меня сама.

- Слушай меня внимательно, а лучше записывай, что надо сделать. Послезавтра, 25 августа мы вместе вылетаем в Москву! Путч в Москве и все безобразия, с этим связанные, закончились. Билеты на самолёт я уже заказала. Встретимся, - записывай, добавила она, - у входа в гостиницу в девять утра. Не опаздывай, машина уже будет ждать нас, чтобы отвезти в аэропорт. Самолёт отлетает около двенадцати, но до аэропорта далеко, да и регистрации там разные время отнимут. С собой возьмёшь: паспорт, свидетельство о рождении, аттестат, ну и другие, какие есть документы. Одежду на первое время, смену белья - одним словом, отца спроси, что следует брать с собой для устройства на работу. И ещё - скажи отцу, что работа у тебя будет оперативная, от армии освобождают. Подробности расскажешь потом.

Теперь о работе. Первое время будешь присматриваться - мой ресторан несколько другого типа, чем твой тбилисский. Он, как бы тебе сказать, "закрытый". Не для всех. Сейчас такие только начинают появляться, и мне удалось отстоять "такой" для себя. Я хочу организовать там танцевальный ансамбль, который будет работать и на сцене и в зале между столиками. И чтобы танцевали не только девушки в бикини, но и красивые юноши, тоже не во фраках. Понимаешь, девушки сейчас везде есть, но ведь есть любители и мальчиков? Dо you understand me? - быстро спросила Вера меня по-английски.

- Yes l do, my Lady! - тут же ответил я.

- Ишь, какой ты галантный! - удовлетворённо проговорила Вера, видимо, проверяя и мой английский, - я сама какое-то время пела и танцевала, в том числе и в ресторанах. Я даже фамилию себе взяла подходящую - Сингер, что на английском означает "певунья", "певчая птичка", и "певица" - тоже. Вот и я такая маленькая, танцующая, прыгающая и поющая! Настоящая "певчая птичка"! И на афишах так и писали - поёт и танцует наша "певчая птичка" - Вера Сингер! А про то, какая у меня фамилия была раньше, я тебе или позже...или никогда не расскажу! - быстро закончила эту тему Вера.

Вера встала из-за стола, подошла к шкафчику вынула оттуда початую бутылочку коньяка и две рюмочки. На нашем столике уже стояла вазочка с конфетами.

- Ты ведь совершеннолетний, тебе по чуть-чуть можно? - шутливо поддела меня Вера, но я, опять-таки, с грузинской пышностью ответил:

- Мне можно всё, что прикажет моя госпожа, даже яд смертельный! - при этом я не отрывал взгляда от глаз Веры.

Это было какое-то волшебное лицо, у моих знакомых в Тбилиси таких лиц и таких глаз не встречалось. Казалось, что Вера знает обо всём, о чём я думаю, все мои мысли и желания ей открыты. Более того, все мысли и желанья Веры, как мне думалось, откровенно и точно выражают её светлые, необычайные глаза инопланетянки.

Вера разлила коньяк по рюмкам, мы чокнулись и выпили за знакомство. Мне хотелось закусить крепкий коньяк конфетой, но Вера не закусывала и я не решился. Вера подумала немного и налила ещё - рюмочки были маленькие, аккуратные.

- А теперь - за удачу и успех! - предложила Вера, или, как говорят мои друзья: "за успех безнадёжного дела!". После этого тоста сбываются, говорят, самые безнадёжные дела! Сейчас в стране огромные перемены, всё складывается к лучшему, кажется, наступила свобода! Сейчас успех нам очень нужен! Мы чокнулись и выпили. Я украдкой взял конфетку, незаметно раскрыл её и закусил. Коньяк обжигал горло, я не привык к крепким напиткам.

Веру чуть-чуть развезло; она почему-то даже не закусывала. Неужели её нежное горлышко певчей птички не обжигает этот коньяк? Вера подняла бутылку и посмотрела на просвет - там оставалось, как раз на пару рюмок. Она разлила остаток коньяка по рюмкам и предложила:

- Давай выпьем за то, чтобы называть друг друга на "ты"! Я достаточно молодая, а ты меня всё на "вы" и "госпожа"! Что, я похожа на матрону какую-нибудь, да ты меня одной рукой поднимешь - я всего сорок кило вешу! - защебетала птичка Вера.

Я смотрел на Веру - "птичку певчую" и крамольные мысли стали охватывать меня...

Мы подняли рюмки, чокнулись и, скрестив руки, выпили "на брудершафт". Потом Вера медленно приблизила своё лицо к моему, и я заметил, как чуть скосились к переносице её глаза, не перестававшие смотреть в мои. Наверное, и мои глаза тоже так же скосились. "Шашу-беш" - вдруг невпопад вспомнил я местное название косых глаз, что в переводе означает: "шесть-пять" - счёт при игре в кости. Мне претил такой вульгарный термин, но сейчас я видел прямо перед собой самый прекрасный, самый родной и самый сексуальный "шашу-беш" в моей жизни. Я почувствовал пьянящий запах каких-то совершенно невероятных духов Веры и моя голова пошла кругом. Целуя мою нежную птичку в губы, я почувствовал темноту в глазах и то, что начинаю оседать, теряя сознание.

Вера испуганно потрогала меня за плечи, и я пришёл в себя.

- Ты что, нецелованный? - казалось, со страхом спросила Вера.

- Да, меня ещё никогда не целовала девушка, тем более такая прекрасная как ты! - не соврал я.

- Ну, ты даёшь! - удивилась птичка-Вера.

- Да, я даю! - подумал я. - Только кому и что? - задал я себе риторический вопрос, и решил никогда-никогда не рассказывать Вере о своём прошлом.

Весь следующий день я готовился к отъезду. Собрал кое-какие вещички, документы, конечно. Надел рубашку с карманами на пуговицах, туда и положил документы. Деньги какие-то - в брючный карман, бумажника я ещё с собой не носил. Вещички - в "дипломат", с которым ходил в школу и училище. Тёплых вещей, разумеется, не взял. Там куплю, если буду работать. Утром сходил к маме - у школьных учителей был отпуск, и мама была дома. Рассказал ей "легенду" про оперативную работу, обещал, что буду писать. Как я уже говорил, телефонов в квартирах, что у мамы, что у отца, не было. Вообще с квартирными телефонами в Тбилиси была "напряжёнка". Мама, хоть и всплакнула, но моим отъездом была довольна. В Москве, как выразилась она, люди честнее и педерастов меньше.

Вечером посидели за бутылкой вина с отцом. Сказав ему про оперативную работу, я не удержался и выболтал, что моей начальницей будет красивая женщина, которая меня и увозит.

- Разведчица, наверное! - наврал я.

Отец, как мне показалось, был доволен, что в деле участвует женщина.

- Пора, - говорит, - становиться традиционалом! А то так - пока молоденький - "красивый мальчик", а потом "старый педераст"! Нет, не годиться старость у гомосексуалиста! - горько заключил отец, пусть у тебя будет по-другому!

Москва

25 августа в полдевятого утра я с замиранием сердца ждал у входа в гостиницу мою "госпожу". Я то и дело заглядывал в вестибюль, а потом выходил обратно. Ровно в девять из дверей гостиницы вышла на улицу маленькая красавица Вера со спортивной сумкой и маленькой дамской сумочкой в руке. Она улыбалась мне, и опять взяв за руку, повела к такси, которое стояло поодаль. Мы сели вместе на заднее сиденье и автомобиль тронулся.

- Прощай Тбилиси, - подумал я про себя, - прощай малая родина, прощайте мать с отцом! Прощайте Игорь с Эликом - с вами было по-своему хорошо, я вспоминаю, что даже очень хорошо, но ощутить это сейчас уже не могу. Все мои соответствующие чувства, а именно - сексуальное вожделение и страсть, были направлены на красивое маленькое существо другого пола, сидевшее рядом со мной. Сказать, что у меня была любовь к Вере - и можно и нельзя. К Игорю была любовь, наверное, как к мужу; к Элику, наверное, как к жене. А к Вере я ощущал обожание, какое должен был бы чувствовать юный раб к красивой, любимой и доброй госпоже. И если это непонятно для современного человека, я обожал её, как обожает ласковый щенок свою добрую и любимую хозяйку. Он лижет ей лицо, руки, ноги, всё, что попадёт под язык, возбуждённо скулит за какой-нибудь просчёт, например, за то, что лизнул в губы. Правда, у щенка было больше простора для выражения своих чувств. Не мог же я, хотя мне этого безумно хотелось, сорвать с маленькой, аккуратной ножки моей госпожи её туфельку на высоком каблучке, и, скуля от счастья, лизать эту прелестную ножку до бесконечности!

А госпожа так и не выпускала мою ладонь из своей, она периодически сжимала её, при этом молча и загадочно улыбаясь, смотрела из-за спины водителя вперёд на дорогу. Мне же страшнее всего было бы то, если бы вдруг автомобиль остановился, и надо было бы выйти из машины. Я не смог бы этого сделать - вернее, физически смог бы, но только опозорившись перед окружающими. Эрекция у меня была такой силы, что левая нога - ближняя к Вере, даже сидя, задиралась наверх, слегка сгибая колено. Что было бы в положении стоя - стыдно и страшно представить себе!

Уже подъезжая к аэропорту я стал представлять себе картинки одну страшнее другой, чтобы сбить эрекцию. И то, что самолёт терпит аварию, и мы несёмся к земле, и то, что Вера совершает половой акт с водителем. Но ничего не помогало! А помогло - не поверите что! Вот они таинства грешной любви - на минуту я представил себе столь желанный ранее акт соития с Игорем в бане, как "хвостик" мой стал напоминать резиновый напальчник, заполненный тёплым холодцом. Теперь я знаю, как укрощать ненужную порой "злую эрекцию"!

В самолёте мы сидели тоже рядом, правда, уже не взявшись за руки. Я летел первый раз и попросился сесть у окна. Вера с охотой уступила мне это место, и я с изумлением и страхом смотрел вниз на облака, на куски земельных угодий, леса и озёра в разрывах между облаками, на Светило, сияющее поверх облаков и на дрожащие, как у птицы концы крыльев самолёта. Боялся ли я паденья самолёта? Да, конечно же, боялся. Но не за себя, а за мою дорогую и любимую госпожу, вместившую в себя весь мой мир. Удивительно - весь мир уместился в такой маленькой, аккуратной, как из мрамора выточенной женщине! Поразившись этому феномену, я благоразумно рассудил, что лучше пусть мой мир умещается в этой прекрасной дюймовочке, чем в мощной и рыхлой толстухе. Хотя этому миру в толстухе было бы попросторней!

Вот такие фантастические мысли обуревали меня, пока мы летели на восьми-девяти километровой высоте от Тбилиси до, пока неведомой мне, но загадочной, как моя госпожа, Москве.

Прилетели мы во Внуково днём, сияло солнце, но было не так жарко и влажно, как в Тбилиси. Люди двигались, казалось, быстрее и собраннее, чем в Тбилиси, и по динамичности напоминали мне мою госпожу, столь отличающуюся этой динамичностью от жителей Тбилиси. Пока мы выходили по трапу из самолёта, добирались до терминала, а потом искали машину, приехавшую за Верой, то есть уже за нами, меня обуревала (простите за высокопарность!) такая мысль.

Почему мне так приятно называть её, даже про себя, госпожой? Почему мне так приятно, я бы даже сказал, сексуально приятно ощущать её именно моей госпожой? Ведь она не ведёт себя со мной высокомерно, не кричит на меня, не смотрит на меня свысока? Да и при всём желании, эта хрупкая дюймовочка ростом не выше полутора метров и весом в сорок кило, физически не смогла бы смотреть свысока на достаточно рослого, под метр восемьдесят, атлетически сложенного, спортивного и сильного юношу? Далее, почему мне не хочется, допустим, сжать её в своих объятьях, до хруста в костях (что, кстати, очень любят многие женщины!), а пасть перед ней на землю и целовать, даже не коленки, а аккуратные, такие аппетитные ножки! Облизать каждый пальчик на её детской ступне, даже обцеловать её туфельку на высоком каблучке, как, не снимая с её ножки, так и отдельно взятую?

Почему, когда я смотрю на её остренький, как гвоздик, длинный каблучок, мечтаю, чтобы этот каблучок вонзился в меня, желательно направляемый ножкой в туфельке с этим каблучком? Выше ножек и туфелек я пока даже не мечтаю подняться. Мечта о поцелуе в губки, как тогда при тосте на брудершафт, вызывает у меня даже не страсть, а боль, шок, и у меня как тогда, начинает темнеть в глазах. "Читал, читал я про всё это во втором томе "Мужчины и женщины" в очерке приват-доцента Альбрехта фон Нотхафта из Мюнхена, а также в переводах статей венского профессора Крафт-Эбинга! И, кажется, называется всё это мазохизмом, по имени писателя-славянина, Леопольда Захер-Мазоха, и свойственно это, в первую очередь, славянам-полякам, кем я и являюсь! Да и фетишизмом отдают мои чувства к отдельно взятым туфелькам и каблучкам моей прекрасной госпожи Веры!

Какая жалость, что я не захватил с собой хотя бы второй том моей настольной книги "Мужчина и Женщина"! В отличие от ильфопетровского Васисуалия Лоханкина, который, цитирую: "книгу спас любимую притом!". Насколько он оказался мудрее и предусмотрительнее меня, этот человек, роль которого в русской революции неоспорима!

Ехали мы по залитой ярким, но не жарким солнцем, красавице-Москве, пробок, таких как сейчас, тогда и в помине не было. Ехали через высокие мосты, улицу, где по обе её стороны стояли стены лесов и, наконец, свернули направо, потом налево, и поехали по лесной, но благоустроенной дороге. Остановились мы у красивых высоких ворот, от которых направо и налево шла бетонная стена, той же высоты, что и ворота. Человек, выбежавший из сторожки возле ворот, открыл их, и мы въехали на участок, заросший высокими деревьями, но с дорогой между ними, и скоро подъехали к крыльцу небольшого двухэтажного особняка красного кирпича с лестницей на застеклённую веранду посреди его. По бокам особняка стояли совсем маленькие, как небольшие дачные домики, флигельки, тоже выстроенные из красного кирпича. Впечатление было такое, что постройки эти позднего сталинского времени, безусловно, послевоенные, и выстроены для какого-то важного лица.

Птичка-Вера выпорхнула из автомобиля, приветливый человек из сторожки открыл дверь на веранду, и мы вошли туда. Вера открыла окна, чтобы проветрить помещение, и пригласила меня присесть на диван за стол на той же веранде. Человек из сторожки - Василий и водитель Сергей помогали Вере разобраться по хозяйству. Вскоре стол на веранде стал гораздо живописнее из-за свежих цветов в вазе и таких же продуктов на тарелках. Вера сама зашла в комнату, принесла бутылку виски и вина из холодильника, баллон с газировкой, видимо, для меня, памятуя мои мучения при питье коньяка. Накрыв стол, Сергей и Василий удалились, как мне показалось, в один из флигелей, а мы с Верой остались вдвоём. Вера сделала звонок по телефону, который стоял тут же на веранде, и с кем-то поговорила вполголоса. Я услышал только слова "мама" и "приехали". Потом Вера быстренько спустилась с веранды по лестнице и, как мне показалось, зашла в другой флигель.

Минут через пять Вера опять была со мной, она поводила меня по дому, показала помещения. Она делала это так, как будто намеревалась поселить меня здесь, с собой вместе. С веранды дверь вела в большую комнату с круглым столом посреди её. Из большой, две двери вели в небольшие комнаты, друг против друга - одна из них - спальня, а другая - рабочий кабинет. Прямо с веранды лестница вела на второй этаж, который был существенно меньше по площади, этакой башенкой, где, как сказала Вера была комната для гостей с удобствами. Вера мельком показала мне свою спальню, и, подробнее рабочий кабинет с библиотекой, книги в которой располагались на настенных полках, расположенных от пола до потолка. Книг было много и меня поразило то, что многие из них были старинные. Зачем молодой Вере старинные книги, например, энциклопедия Брокгауза-Ефрона? Я подошёл поближе к полкам и, буквально, замер от изумления и радости - рядом с Брокгаузом-Ефроном красовался золочёный, любимый мной, трёхтомник "Мужчина и женщина"!

- Вера, - почти закричал я, - Вера, у тебя, оказывается, есть моя, можно сказать, настольная книга! А я так сожалел, что не взял её, по крайней мере, второй том - мой любимый!

Вера серьёзно посмотрела мне в глаза и уверенно спросила:

- Глава двенадцатая?

- Да, - упавшим голосом подтвердил я, - барон Альбрехт фон Нотхафт, приват-доцент из Мюнхена, "Болезненные проявления полового влечения", знаю близко к тексту!

Вера подошла ко мне и едва достав, положила руки мне на плечи.

- Мы - люди оттуда! - голосом, не допускающим сомнение, провозгласила она свой вердикт, и указала на упомянутый второй том, - ты Евгений, кем будешь?

Я забегал глазками, - только не признаваться!

Вера придвинула меня вплотную к себе и ещё раз грозно спросила:

- Итак, Женя, кто ты?

Я упал перед ней на колени и слабым заикающимся голоском принялся умолять:

- Прости, госпожа, хочешь бей, хочешь, убей меня, но не гони от себя, я умру без тебя! Я, раб твой на всю жизнь, я люблю тебя, накажи меня, если я виноват, но не гони от себя!

Я почти упал на пол, я целовал ей сперва колени, затем опустившись губами ниже, я почти впился поцелуем в её ножку, обутую в так любимую мной белую туфельку, я не мог оторваться от этих поцелуев. Что-то неведомое раньше, овладело мной, наслаждение разливалось по телу, и я просто убил бы того, кто попытался бы оторвать мои губы от ножек Веры. И почему-то я повторял одни и те же слова, от которых Веру одолевал непреодолимый истеричный смех:

- Бей меня, госпожа, я виноват перед тобой, бей меня!

Вера наклонилась, подняла мою голову, поцеловала в заплаканные глаза. Я заметил, что и у неё на глазах были слёзы.

- Ты что, правда хочешь, чтобы я наказала, побила тебя? - серьёзно спросила она.

- Да, да, пожалуйста, но не гони от себя! - как идиотик повторял я.

Вера быстро, но ласково освободилась от моих рук, обнимавших её, и нанесла мне молниеносные, неожиданно сильные две пощечины. Щеки загорелись у меня огнём, как тогда в классе от пощёчин Игоря. Меня охватило то самое "болевожделение", что так поразило меня в случае с Игорем. "Да, я точно мазохист!" - подумал я, - но хорошо это, или плохо?"

Вера ещё и ещё раз ударила меня своими маленькими, аккуратными ладошками по щекам, которые пылали, как раскалённые утюги. Я хватал её ладони, целовал их и спрашивал, не больно ли ей самой?

В результате наш сеанс садомазохизма окончился слезами, поцелуями и сладчайшим соитием прямо на паласе в кабинете.

- Всё, жребий брошен! - только и промолвила Вера, когда обрела дар речи. - Мы были созданы друг для друга, и вот мы встретились! Мне за всю свою жизнь не встретился никто, похожий на тебя. Они обижались на мои удары, начинали драться, отвечать тем же, ничего в жизни не понимая! Ты первый, кто понимаешь меня, и первый, кто получает от моих ударов удовольствие, сексуальную сладость, то, что немцы называют вРллюст!

Вера смазала мои разрумянившиеся щёки детским кремом (о, опять и опять - этот детский крем!), постоянно целуя меня. А я, только придя в себя, повторял не переставая:

- Что это было со мной, это что за ненормальность? Я что - мазохист законченный? Это что, очень плохо?

- А я, что - законченная садистка, в таком случае? Я знаю, что это плохо, но плохо по отношению к другим, нормальным, или правильнее, примитивным особям, с которыми меня судьба сталкивала. А нам с тобой - хорошо, мы несём счастье друг другу!

С этими словами садисточка и мазохистик приняли водные процедуры, смыв с себя пыль - и тбилисскую и благоприобретённую от паласа на полу кабинета, перешли на веранду, где, как сказал бы поэт Державин "стол был яств". Вечерело, наступило время позднего обеда или раннего ужина.

За столом после тостов: за благополучное прибытие в Москву и за успех безнадёжного дела, закономерно следовал тост всех тостов - за любовь! Но это было слишком просто - любовь и у "примитивов" - любовь! Должна же наша любовь, освящённая редчайшим совпадением, можно сказать - судьбой, иметь какое-то своё название. И Вера, улыбаясь своей загадочной улыбкой, предложила:

- Выпьем за нашу грешную любовь! Грешная - это не плохая, это скорее "запретная", ну как у Адама и Евы. А запретный-то плод, в нашем случае - секс, сладок! Так вот, чтобы наша любовь и наш секс всегда были также сладки, как сегодня! Иначе жизнь - сплошная скука!

Мы чокнулись бокалами и поднесли их к губам. Выдумщица Вера вдруг замахала мне рукой, чтобы я не спешил пить, и отпила свои почти полбокала. Потом, улыбаясь так, как это только можно было сделать с полным ртом коньяка, она сомкнула свои уста с моими. И передала мне содержимое своего прекрасного живого сосудика тугой обжигающей струйкой в поцелуе.

Я чуть не задохнулся от крепкого и душистого напитка, напором бьющего мне прямо в горло, и, тараща глаза, с мученическим выражением лица, проглотил вожделенную жгучую жидкость.

- Помучайся, мазохистик, помучайся, ты же у нас "болевожделенец"! - приговаривала Вера, наблюдая за моими радостными мучениями.

- Радуйся, садисточка, у тебя всё хорошо получилось! - задыхаясь, поспешил ответить я.

Мы допили бутылочку и доели ужин, потешая себя незлыми, но актуальными шуточками по поводу своих сексуальных пристрастий. После чего легли спать в Верину спальню, на Верину же кровать, которая оказалась широкой и удобной, совсем как законные любовники и почти как гражданские муж и жена.


Комментарии автора

Но вот здесь автор литературной обработки этого произведения, он же формальный автор книги, считает необходимым ввести в повествование о жизни Евгения Ропяка некоторые комментарии. Эти комментарии не призваны дать читателю самые современные и научно корректные сведения о таких феноменах сексуальной жизни человека, как садизме, мазохизме, фетишизме и ряде других "измов". Но, по крайней мере, пояснить то, как воспринимали их герои книги - Евгений и Вера.

Сейчас феномен гомосексуализма достаточно адекватно отражён в средствах массовой информации, и культурные люди уже не шарахаются от гомосексуалистов - знаменитых певцов, артистов, шоуменов, политических деятелей и т.д. и т.п. Более того, бытует мнение, что сегодня не быть гомосексуалистом уже не модно, не перспективно, что ли. И народ, особенно в "продвинутых" странах, выражаясь вульгарно, буквально "попёр" в секс-меньшинства. Простые-то люди не устраивают парады в честь своей обычненькой, никому не интересной, убогой сексуальной ориентации, а вот геи - устраивают, и стать участником их парадов столь престижно, что туда записывают, говорят, только по партийным спискам или за крупную мзду. А вот про другие феномены сексуальной жизни (я уже побаиваюсь использовать термин "отклонения", во-первых, из-за политкорректности, а во-вторых, ещё неясно, что сейчас можно считать отклонением!) известно или не так уж много, или настолько гипертрофировано, что невольно начинаешь бояться этих феноменов. Например, про садистов известно, что это, скорее всего - маньяк-убийца типа Джека-Потрошителя или Чикатило. Что-то не встречается в газетах сведений о весёленьких садистах-юмористах, а, вместе с тем, как много таковых доставляют невероятные моральные мучения, например, телезрителям!

Но подлинным шедевром, внушившим миллионам кино- и телезрителей настоящий ужас к садомазохизму, явился фильм японского режиссёра Натиса Осима "Империя чувств", или как он иногда назывался в прокате "Империя страсти", а также "Коррида любви". Фильм этот действительно основывался на реальных событиях, происшедших в Японии в 1936 году. Молодая женщина с говорящим именем Сада - настоящая, причем страшная, садистка, после многочисленных развратных действий со своим любовником, отрезает ему половой член. Она бродит с этим мёртвым отрезанным членом по городу, продолжая совершать с ним, как теперь это делают с фаллоимитатором, опять же, развратные действия. Только через четыре дня её арестовывают, чтобы потом оправдать её и отпустить как национальную героиню! Когда её арестовывали, она сияла от счастья - а это уже мазохизм извращённый какой-то. А любовник-то "ейный" - о чём он думал, когда ему член пилили, предварительно придушив его самого? И всё это он позволял делать добровольно, испытывая мазохистическое "болевожделение" при этом!

И кому, после таких страшных сведений о садистах и мазохистах, захочется иметь с ними хоть какое-то дело? Особенно, если прочитать ещё и "Графиню Гамиани", где садомазохисты - графиня и её любовница Фанни травят досмерти друг друга ядом и упиваются наслаждением от мучений друг друга и своих собственных! Тьфу, ты, прости Господи!

Между тем, всё перечисленное - это исключительно редкие проявления садомазохизма, такие же, как, например, удушение матерью своего же грудного ребёнка в объятиях из-за чрезмерно сильной любви к нему!

Но книга эта - не научный трактат, здесь нет места научному описанию современных концепций садомазохизма и других сексуальных феноменов. Здесь важно показать, что за представления об этих феноменах имели герои книги - Евгений и Вера. А иметь их они могли главным образом, если не только, из второго тома их любимой книги "Мужчина и женщина", её двенадцатой главы!

И комментарии, которые последуют ниже, будут заключаться, в основном, в авторском пересказе этих феноменов, изложенных в упомянутой любимой книге Евгения и Веры, а также толкованиях этих и других сексуальных феноменов, сделанных самостоятельно героями книги, да и автором комментариев.

Различные учёные по-разному оценивают такие явления, как садизм и мазохизм - термины, предложенные известным венским сексологом Крафт-Эбингом. Некоторые из сексологов считают, что всё объясняется так называемым "болевожделением" (алголагнией). Но Крафт-Эбинг считает, что дело в другом. По его мнению, сущность садизма или мазохизма не заключается в причинении или испытании боли, а в сладострастно ощущаемом вожделении к власти или рабству. Конечно, и это мнение не раскрывает всей сложности рассматриваемого явления, как и "болевожделение", но оно наиболее понятно, как и термины "садизм" и "мазохизм" не меняющиеся уже более века.

Садизм, или активное, деятельное болевожделение, названо так по имени маркиза Донатьена Альфонса-Франсуа де-Сада, наиболее значительного представителя этого явления, подробно описавшего его в своих литературных произведениях. Маркиз де-Сад родился в 1740 году в Париже и происходил из древней знатной провансальской семьи. Удивительно, но внешность этого "садиста" отличалась мягкой, женственной красотой и даже прелестью. Участник Семилетней войны, он впитал её кровавый опыт, что послужило толчком, как считают некоторые исследователи, для проявления его ненормальности. Другие считают, что дело заключалось в его неудачном браке.

Отец заставил его жениться на молодой женщине, которая ему не нравилась. Жена маркиза де-Сада обладала прекрасными женскими качествами, она хранила верность развратному маркизу, даже когда он попал в тюрьму. Но, тем не менее, брак оставался для де-Сада ненавистным угнетением, так как он пылал страстью к сестре своей жены, находящейся в монастыре. Позднее, он даже склонил её сбежать из монастыря и жил с ней счастливо, но недолго из-за внезапной смерти молодой женщины.

Это окончательно подорвало психику бедного маркиза, который с горя предался совершенно необузданному разврату. Он устраивал эксцессы в домах терпимости, например, затыкал рот проституткам (видимо, чтобы не вопили!), а затем сёк их до крови или колол ланцетом, причём делал это в самых непотребных позах. Или "шуточка", которую сыграл он со своими гостями, накормив их конфетами со шпанскими мушками, чтобы возбудить в них половое влечение. Удивительно то, что автор комментария, он же - автор книги проделывал в детстве то же самое, однако без тех страшных последствий, что были у де-Сада. Гости маркиза, отведавшие конфет со шпанскими мушками, не только возбудились в половом смысле, но и отравились, причём, некоторые из них до смерти. За это маркизу вынесли смертный приговор, но вскоре его отменили, заменив это арестом и заключением в знаменитую Бастилию, а затем и в другие тюрьмы.

В пятьдесят лет его, наконец, освободили, но через три года арестовали снова, потом выпустили, но в 1800 году он снова попал в тюрьму, на этот раз окончательно. Поводом послужил его уже не садистический, а скорее мазохистический акт - он издал памфлет против всесильного диктатора Наполеона Бонапарта и его жены Жозефины. Диктатор не стал церемониться и посадил маркиза сначала в тюрьму, а затем, как умалишённого, упёк в дурдом.

Умер маркиз в 1814 году, проведя в заключении целых двадцать семь лет жизни. Ну как не стать после этого садистом! Но в действительности де-Сад обладал мягким, отнюдь не кровожадным характером. В эпоху ужасной Французской революции он спасал от эшафота людей, в том числе своих тестя и тёщу, несмотря на их враждебное к нему отношение. С такими свойствами характера, с привлекательными женскими чертами лица, с любовью к нему, как жены, так и её свояченицы, он производил впечатление "милого шалуна" на своих современников.

Но это плохо вяжется с его писательской деятельностью. В его романах прославляются похоть и жестокость, содомия и кровосмешение. Жертвами в них являются не столько проститутки, сколько вполне порядочные женщины. Сечения до крови женщин мужчинами и наоборот, публичные осквернения женщин, как мужьями, так и их друзьями, потоки крови, убийства, распинания, удушения, разрывания половых органов жертв - таковы продукты писательского искусства нашего маркиза. В то время произведения и других французских писателей не менее скабрезны, но произведения де-Сада отличали соединение жестокости и сладострастья.

Надо сказать, что последнее было весьма распространено, как в древности, так и в новые времена. Кусание и мучение любимого человека, применение насилия при половых сношениях - явление достаточно повседневное. Обычно, грубость и насилие исходят со стороны мужчины, а "любовное кусание" и царапанье - со стороны женщины. В южных областях России, например, молодые жёны с гордостью показывали груди, искусанные мужем, и не считали себя любимыми, пока не испытали побоев мужа. Говорят же русские пословицы: "милого побои недолго болят", "люблю жену, как душу, трясу её как грушу" или поговорка: "бьёт - значит любит!". То же самое происходило в Италии, Венгрии, Франции и других, в основном, южных странах, главным образом, в простых семьях.

Насильственные действия с женщиной часто выражаются и иным способом. Вместо побоев, сечений, удушений и т.д., часто унижают женщин, чтобы они почувствовали свою зависимость, только морально. Например, требуют у жен, чтобы они лизали мужу ноги или сапоги; или пачкают женщин на улице краской, обливают их мочой или даже кислотами; обрезают в толкучках у женщин волосы или больно щипают. Как видно, в этих случаях с целью полового возбуждения предпринимаются совершенно нелепые, однако насильственные действия. Эти действия Крафт-Эбинг назвал символическим садизмом.

Прямой противоположностью садизму в его активной форме, является мазохизм или пассивное болевожделение. Как садист находит удовлетворение в причинении насилия, так мазохист находит его в перенесении их. Один писатель девятнадцатого века образно сказал, что садизм - это сладострастье палача, мазохизм - сладострастье мученика. Обычно считалось, что садизм - это, как бы усиление мужского начала, а мазохизм - женского.

Но практика опровергает это мнение, так как многие женщины, в том числе и известные, проявляли незаурядные садистические склонности. Например, знаменитая Екатерина Медичи с особенным наслаждением секла собственноручно своих красивейших фрейлин. Или много великих женщин, возможно даже грузинская царица Тамара, приказывали убивать юношей, с которыми провели ночь. Хотя это не подтверждено документально, и, возможно, является просто поэтическим вымыслом. Зато Маргарита Валуа, уже точно, после ночи проведённой с любовником, приказывала сбрасывать его с башни и наслаждалась этим зрелищем. Графиня Сивилла Баденская, как и княгиня Любомирская, также умерщвляли своих любовников наутро, после вместе проведенной ночи, подвергнув их предварительно самым утончённым пыткам.

Поистине детскими кажутся забавы нашей императрицы Екатерины Второй, о которой сообщают, что она принуждала своих лакеев сечь горничных, а горничных - сечь лакеев. Говоря о наших русских садистках, нельзя не отметить современницу Екатерины Второй - помещицу Дарью Салтыкову (Салтычиху) замучившую до смерти более ста своих крепостных. За что и была приговорена к смертной казни, заменённой потом пожизненным заключением.

Но перейдём к мазохизму. Название это дано по имени писателя Леопольда Захер-Мазоха, который в своих романах описывал преимущественно мужчин с мазохистическими проявлениями. Хотя в его произведениях нет резкой границы между активным и пассивным болевожделением, то есть между садизмом и мазохизмом.

Леопольд Захер-Мазох родился в 1836 году в Польше; в жилах его текла главным образом славянская кровь. Русская нянька рано познакомила его с былинами, песнями и сказками своей родины. Она говорила, что славянин видит в любви борьбу полов и считает женщину победительницей в этой борьбе. У многих славянских народов женщина, бесспорно, отличается большой энергией деятельности и силой воли. Поэтому мужчина у этих народов видит в женщине свою победительницу. Это сентиментальное, мягкое и пассивное воспитание оказало большое влияние на духовное развитие писателя, который сам по себе был слаб и пассивен по натуре. Черты лица у него, как, кстати, и у маркиза де-Сада, были нежные и женственные.

Десятилетним мальчиком он уже вздыхал по одной красивой и важной родственнице; её дорогие шубки производили сильнейшее впечатление на его восприимчивую натуру. Она же, чувствуя это, позволяла ему присутствовать при своём туалете. Когда же он, однажды, надевая туфлю, поцеловал ей ногу, она, смеясь, дала ему довольно сильную затрещину, которая привела его просто в восторг.

Но особенно глубокое впечатление произвело на него происшествие, свидетелем которого он случайно оказался. Муж застал свою жену с любовником, но жена, вместо того, чтобы покаяться, выгнала его кулаками. А когда он в отчаянии вернулся, всхлипывая и прося прощения, мегера избила его хлыстом, причём досталось и подглядывавшему за этим и Захер-Мазоху.

Ещё ребёнком он с особенной охотой читал описание жестокостей, казней и мучений. С наступлением половой зрелости, место детских фантазий заняли представления жестоких женщин, преимущественно в меховых шубках и с хлыстами. Этот образ господствовал над ним всю его жизнь. Ещё один женский образ - молодая девушка с пистолетами за поясом, которая помогла тринадцатилетнему Леопольду на баррикаде во время Парижской Коммуны, также оказал сильное влияние на всю его жизнь. Эти образы нашли своё отражение в его литературных произведениях.

Романы Захер-Мазоха сыграли с ним злую шутку. Некая женщина, простолюдинка, необразованная, с дурным характером решила женить на себе писателя, и более того, сделать его своим "рабом". Читая его романы, она изучила идеал женщины автора и разыграла из себя соответствующий типаж. Она заставила этого слабовольного человека расторгнуть его обручение с очаровательной и достойной молоденькой девушкой и жениться на "мегере" от которой он ожидал исполнения своих болезненных желаний. Но мечты и реальность оказались в противоречии: "мегера" безгранично позорила и мучила его, рассорила его с друзьями и разорила его. Более того, она не заботилась о его умирающим ребёнке, открыто изменяла ему с мерзким типом - её любовником.

После развода с "мегерой" жизнь Захер-Мазоха наладилась - он удачно женился. Конец жизни, в отличие от маркиза де-Сада, он провёл в любви и счастливом браке.

Конечно, мазохизм не так вреден для общества, как садизм, но для многих людей это пассивное "болевожделение" тоже может сыграть роковую роль. Самый тяжёлый ущерб наносится мужественности мазохиста, он перестаёт быть мужчиной. Конечно, в лёгкой форме мазохизм не мешает нормальному браку, но время от времени это отклонение даёт о себе знать. Так, известно о двух примерных супругах и отцах семейств - мазохистах в лёгкой форме - на которых иногда "находило". Они отправлялись в дом терпимости и заставляли проституток хлестать, бить и топтать себя, а затем на некоторое время "вылечившись", возвращались домой.

Самый яркий пример этого явления - известный французский писатель Жан Жак Руссо. В своей "Исповеди" он сообщает, что в восьмилетнем возрасте был высечен своей воспитательницей, молодой девушкой. При этом боль вызвала в нём такое сладострастное ощущение, что он постоянно провоцировал воспитательницу на свои повторные избиения. Но она, заметив ненормальную реакцию ребёнка на наказание, прекратила их. Лишь в тридцатилетнем возрасте Руссо познал тайны любви к женщине, но продолжал грезить об унижениях с её стороны, совершал странные страдательные сцены самообнажений и другие постыдные поступки. Настоящим мужчиной Жан Жак Руссо так не сделался.

Интересно, что истязание довольно часто приводит к половому возбуждению. Родители и воспитатели должны знать, что после избиения детей, мальчики настолько возбуждаются, что немедленно начинают заниматься онанизмом, особенно если их запирают в комнате. Уже писатели древности, в том числе и известный Петроний, упоминают о сечении крапивой, как возбуждающем средстве для ослабевших в половом отношении людей. Удивительно, но сечение женщины перед половым актом, как известно из произведений Ювенала - древнеримского поэта, рекомендовалось врачами как средство для сексуального возбуждения и даже против бесплодия. Более того, животноводы сообщают, что битьё жеребцов плетью возбуждает их в половом отношении.

Оригинальную форму мазохизма представляют шоу, унижающие склонного к этому человека. Известно такое характерное шоу, когда некий человек отправлялся на квартиру знакомой женщины, выдающей себя за маркизу. "Маркиза" в бальном платье торжественно принимала посетителя, называла его графом. "Граф" начинал миндальничать с дамой, вился ужом вокруг неё, и даже дошёл до такой наглости, что пытался поцеловать её в плечико. "Маркиза" приходила в негодование, вызывала специально нанятого для этого лакея, который спускал "графа" с лестницы. "Граф" уходил довольный, вполне удовлетворённый в сексуальном отношении. Надо ли говорить о том, что всё это недешевое шоу оплачивалось самим "графом", которого уместно назвать особым термином - "шоусексуал". Интересно, но, несмотря на распространённость этого явления, термина этого, как мне известно, до сих пор не существовало.

Направлением мыслей таких мазохистических "шоусексуалов" можно видеть хотя бы из такого объявления, данного одним из таких типов, и заимствованного из Крафт-Эбинга (объявление приводится с некоторыми сокращениями):

"Государыня! Госпожа! Богиня! С нижайшей покорностью обращается к Вам фантазёр типа Захер-Мазоха с униженной просьбой - удостоить его пинка ногой и разрешения лизать, как Ваш пёс, подошвы Ваших башмачков. Не откажите ему в милостивом позволении лежать перед Вами в пыли и рассказать, как с юных лет мои чувства манила мысль целовать ножку прекрасной женщины, быть попираемым этой ножкой, получать от неё пинки, быть третируемым, как раб, дрессируемым как собака, моей укротительницей, моей госпожой! Я вижу, как при чтении этих строк Ваши губы презрительно улыбаются, маленькая ножка топает о ковёр, маленькая ручка хватает рукоятку бича, и Вы цедите сквозь зубы:

- О, я понимаю тебя, раб! Я понимаю твой визг, собака! Я понимаю твои хамские чувства, пёс! Своим каблучком я выбила бы тебе правый глаз и заставила бы тебя слизывать кровь с моего каблука, собака! Я надела бы на свои ботинки шпоры и истерзала бы тебя ими, и опять заставила бы тебя лизать свою кровь!".

Интересное явление в сексуальных отклонениях представляет фетишизм. В этом случае фетишистское действие могут оказывать как отдельные части женского тела, так и женской одежды. Фетишем могут быть глаза, волосы, лицо, талия, бёдра, руки, ноги, рот, запах, цвет и покрой платья, перчатки, чулки, обувь, шляпка и пр. Половое возбуждение исходит от одежды потому, что в ней проявляется сексуальный тип её носителя. Фетишизм может иметь болезненный характер. Например, известен случай, когда фетишист парика мог иметь половое общение с женой только в том случае, если она надевала его, а муж нежно ласкал его во вовремя совокупления. Эта супружеская пара только за пять лет извела семьдесят два парика! Известен и худший случай, когда муж разрывал в клочья этот парик при оргазме. Тут уже и до разорения недалеко!

Фетишисты могут тайно отрезать женские волосы в давке, а похищенные волосы служат затем для онанизма. У одного такого фетишиста нашли шестьдесят пять кос и локонов, тщательно рассортированных по конвертам. Фетишем часто бывает женский носовой платок. Один работник булочной страстно воровал эти носовые платки - при обыске у него нашли четыреста сорок шесть дамских носовых платков. При этом он признался, что ещё сжёг целых две связки этих платков. Фетишизм нередко соединяется с мазохизмом. В таком случае фетишем может быть кнут, которым "госпожа" секла мазо-фетишиста, ланцет или игла, которыми она колола его и прочие. Что удивительно, фетишем могут быть и физические недостатки женщины, например, ампутированные конечности, протезы, хромота, косоглазие, горб, и тому подобное. Мы видим немало мужчин, которые выбирают себе женщин с этими недостатками, так как они привлекают к себе именно этим фетишем. На границе фетишизма находится и известная манера "благородных рыцарей" пить вино из туфельки женщины.

Болезненный фетишизм нередко выражается и в том, что фетиш должен быть в каком-то особом состоянии. Например, ноги или башмаки должны быть грязными, руки или перчатки - выпачканными, бельё -заношенным и рваным, носовые платки - использованными.

Часто встречаются такие сексуальные отклонения, как намеренное обнажение половых органов, чаще всего мужских, на глазах женщин - так называемый эксгибиционизм, который иногда соединяется с публичным онанированием. Признайтесь, женщины, встречались ли вам эти типы, в лифтах, например?

Некоторую противоположность эксгибиционизму представляет так называемый вуайеризм, или подглядывание, чаще всего мужчин, за голыми женщинами. Хуже всего то, что нередко вуайеристы подглядывают через щели за женщинами, справляющими свои естественные надобности. Дамы, по возможности, справляйте эти надобности поинтеллигентнее и поизящнее, возможно за вами наблюдает вуайерист! Часто вуайеристы подглядывают в лесопарках за совокупляющимися парочками, которые вынужденно находят себе сексуальный приют в этих лесопарках. Автору лично попадались такие вуайеристы и в тбилисском "Парке физкультурника", и в киевской "Пуще-Водице". И в одном и в другом месте они получили от автора пинки ногой под зад!

Достаточно распространены случаи, описанные в том числе и автором этого комментария и книги, когда мужчины влюбляются и имеют сексуальную связь с неживыми объёмными изображениями женщины. Раньше это были статуи, и первым мужчиной, влюбившимся в созданную им же статую прекрасной Галатеи, был скульптор Пигмалион. Его любовь к Галатее была столь страстна, что боги оживили её. Эту любовь и сексуальную связь со статуей назвали в честь скульптора "пигмалионизмом". Этот "пигмалионизм" был не так уж распространён - ещё бы, на каждого желающего статуй не напасёшься!

В современном же обществе недугом (если, конечно, его можно так назвать!) этим страдают (если, конечно, это считать страданьем, а не удовольствием!) миллионы и миллионы человек - как мужчин, так и женщин. К их услугам необычайное разнообразие резиновых и пластиковых кукол обоих полов, по красоте нередко не уступающих Галатее и Аполлону. Куклы снабжены всеми половыми принадлежностями, позволяющими почти полноценное сексуальное общение с ними. Эти куклы - настоящее спасение для людей, физические или психические отклонения которых не позволяют им нормально общаться в сексуальном плане с живыми партнёрами. Так что, судари, а особенно - сударыни, не воротите высокомерно свои носы и носики при виде или упоминании о куклах - любовницах и любовниках! Это подарок судьбы, может быть пока для других, но не исключено, что в будущем и для вас!

И ещё один вид отклонения, может даже сексуального, был давно замечен мной, в том числе и у героев книги, но не описан пока, по крайней мере, мной самим - я назвал его креатофилией, а может больше сюда подходит термин креатосексуальность. Ни один из этих терминов пока не известен в литературе, а само это явление описано с древних времен.

Кто изучал, по соответствующим воспоминаниям, отношение великого Архимеда к своему творчеству, тот не может не заметить буквально сексуального удовольствия, получаемого им при решении той или иной задачи. Вот что пишет про это великий историк Плутарх: "...забывал он и о пище, и об уходе за телом, и его нередко силой приходилось тащить мыться и умащаться, но и в бане он продолжал чертить геометрические фигуры на золе очага и на собственном теле - поистине вдохновленный музами, весь во власти великого наслаждения..."(цитируется по книге Н.В.Гулиа, Удивительная механика, М., ЭНАС, 2005, с.174). Я уверен, что иначе, как сексуальным это наслаждение назвать нельзя, просто Плутарх назвал это наслаждение великим, а знаем ли мы более сильное, более великое наслаждение, чем сексуальное?

Лично я хорошо знаком, чтобы не сказать больше, с людьми, получавшими самый натуральный оргазм при остроумном решении давно мучивших их изобретательских задач. Мне рассказывали о том же молодые учёные-теоретики, которым удавалось решать годами не разрешаемые задачи теоретической механики. Тот же Евгений, по воспоминаниям которого написана эта книга, испытывал подобное при удачном решении хореографических задач со своей женой Верой.

Но являются ли креатофилия и креатосексуальность отклонениями? И если мы договоримся считать их отклонениями, то такими же полезными, как талантливость, гениальность, сверхкрасивость, сверхмузыкальность и тому подобные отклонения.

Поэтому, ополчаясь на какие-то неведомые или неприятные нам кажущиеся отклонения, в том числе и сексуальные, подумаем - не движет ли здесь нами ксенофобия или даже зависть?

Вера - от рождения до замужества

Читателя, наверное, интересует, как такая молодая женщина, как Вера, могла жить в элитном, хотя и небольшом коттедже, иметь в собственности ресторан, дорогой, хотя опять же небольшой автомобиль "Порше". В общем, быть достаточно состоятельной - каждой бы такое! Интересовали эти вопросы и Женю, сразу заделавшегося близким человеком Вере. И, надо сказать, Вера, хотя и не сразу, эпизод за эпизодом, в основном за вечерними "возлияниями" за ужином, ответила Жене на эти вопросы, хотя он их и не задавал.

Рождение Веры произошло конспиративным образом. Мама её, известная советская актриса театра и кино, была женой очень влиятельного чиновника, начавшего свою карьеру ещё в сталинские времена. Он был каким-то важным советником по иностранным делам, и постоянно "мотался" по загранкомандировкам. Он проявил себя как успешный чиновник и партийный деятель ещё в военные годы, имел государственные награды, стал, как тогда называли "номенклатурным работником". После войны его с женой - женщиной известной и любимой народом, поселили в небольшом, но удобном коттедже в элитном посёлке "за забором" в районе Лосиного острова. И воздух чистый, и от взоров подальше, и в то же время - Москва.

Имени отца и матери Веры, не говоря уже о фамилии, называть не буду, хотя в рукописи Евгения это не скрывается. Не стоит раскрывать семейные тайны известных уважаемых людей, а эти тайны были. Всё, что связано с рождением Веры, её детством и даже юностью, покрыто тайной, и эта тайна не могла не повлиять на её характер.

Мама Веры, 1912 года рождения, была ещё с тридцатых годов прошлого века была замужем за человеком (как видите, я не называю его отцом Веры!) 1900 года рождения, то есть вполне подходящего ей по возрасту. Будучи очень занятыми людьми, а также, чувствуя приближение большой войны, они решили не заводить детей, по крайней мере, пока. После войны же занятость их достигла апогея, особенно матери Веры, которая то и дело была на гастролях. У мужа её "гастроли" были несколько иного характера, но, тем не менее, виделись супруги лишь эпизодами, поэтому детей у них так и не возникало.

И вот, маме Веры уже под пятьдесят лет, но выглядит она разве только на тридцать (нет, не надо угадывать, кто была эта актриса, всё равно не угадаете!), красива, полна сил и энергии, но... Но, то, что случается со всеми женщинами, когда они "ягодки опять", случилось и с ней. Поначалу, она испугалась - неужели стареет? Но старости не наступало, она молода, задорна и красива, а удобство - появилось. И это удобство стало искушать её - можно изменять мужу, не опасаясь "понести", простите за простонародное, но правдивое выражение!

Поклонников у неё не убывало, и в Москве и далеко от Москвы, и вот однажды она... ну, понятно, что! И на старуху бывает проруха, простите уж мне, автору книги и литературному редактору эти вульгарные выражения - у Евгения в рукописи их не было! Муж, конечно же, в длительной поездке, ну и добился некто взаимности у красавицы-актрисы где-то в провинции. Через полгодика высокопоставленный муж возвращается, весь радостный - переводят на работу, не требующую командировок. В связи с выходом на пенсию, говорят. Деньги - те же, да и так их куры не клевали, а пожить спокойно, да ещё с любимой и красивой женой хочется. А красавица-жена чего-то вдруг полнеть начала, да ещё неравномерно как-то, в области талии преимущественно. И что-то там шевелиться вдруг стало.

- Неужели! - в ужасе подумала неумелая изменница и бегом к гинекологу. А тот, радует её - скоро мамашей, говорит, будете.

- Как, у меня же не было месячных, да и мыслимо ли в таком возрасте? - возопила в слезах изменница, но доктор успокоил:

- Евангелие читали? - Иоанн-то Креститель, когда родился, мамаше его Елизавете, сколько было? Девяносто девять! А вам - пятьдесят только будет! Изменница в смущении что-то про аборт залепетала, но доктор грубовато оборвал её.

- Живого человека убить хотите, в уме ли вы, мамаша? Шевелится, небось, вовсю уже! Да и мне в тюрьму неохота - криминальное это дельце!

В смятённых чувствах ушла женщина от врача, попросила его, конечно же, сохранить врачебную тайну, а сама вся в раздумьях, как быть? И надумала вот что - в провинциальном Курске у неё старуха мать жила, лет семьдесят с лишним ей к тому времени было. Вдовой жила - муж в войну погиб. Один выход - имитировать болезнь матери, съездить в Курск, месяца на полтора-два, родить там, а потом сплавить ребёнка бабушке. Няньку взять - кормилицу, деньги-то позволяют!

Сказано-сделано. Мужу-чиновнику лапшу на уши (а может и на рога!) навешала, дескать, маменька позвонила, совсем больная, просит приехать, боится умереть так, дочку не "повидамши". Муж поморщился, но делать нечего, жёнушка-красавица своё истребовать всегда умела, сумела и на этот раз. Отпустил он её в Курск к больной старухе-матери, тёщеньке, то бишь, а сам напоследок ещё раз за границу съездил - дела передать своим преемникам - посерьёзнее и без спешки.

Так в Курске конспиративно и родилась через полтора месяца маленькая, весом всего в 3 килограмма, девочка, которую бабушка захотела назвать Верой.

- А то вы все там в Москве безбожники и развратники, - укоряла старуха-мать свою беспутную дочку-актрису, - и ты не смогла избежать лукавого, искусил всё-таки, при живом-то муже! И чего тебе только не хватало! - бубнила своё богобоязненная старушка.

- Этого-то и не хватало, маменька! Свою молодость вспомнили бы, а то я кое-чего знаю и про вас! - опытная актриса вошла в роль, - к ста-то годам все становятся праведниками!

Старушка замолкла, но Верой всё-таки девочку назвать потребовала:

- А то прогоню вас к свиньям собачьим, да и зятю всё пропишу - как пить дать, пропишу!

Ладно, назвали девочку Верой, зарегистрировали в Курске по фамилии матери, против графы "отец" поставили прочерк, а отчество дали всё-таки по реальному отцу - Арнольдовна. Арнольдом звали того актёришку, что большого чиновника рогатым сделал. Нет, не был тот Арнольд Шварц из города Саратова Арнольдом Шварценеггером: ростика был маленького, худенький, хотя и лицом - вылитый хирувимчик, лет на двадцать моложе своей партнёрши. Ну и вкусы же у наших народных артисток, оборзеть, простите за вульгаризм, можно!

Нашли кормилицу, недавно родившую женщину, чтобы кормить Веру натуральным молоком, пособие выделила Верина мамаша своей матери, чтобы денег не жалела на внучку. И, "поджав хвост", ускакала изменница к своему рогатенькому в Москву. Объявила мужу, что тёщенька его, слава богу, поправилась, но женщину-помощницу ей пришлось нанять, сама слабой стала, ходить трудно.

- Придётся, - со вздохом добавила актриса-лицемерка - почаще ездить навещать маму, не случилось бы чего!

Так и поступили. Муж уже в командировки ездить перестал, но работы не убавилось - приезжал домой только поздно вечером. А наша "молодая" мамаша, оклемавшись, снова по гастролям зачастила, пока зовут. "Дома ещё успею насидеться в старости", - мудро рассудила народная артистка.

Но со связями любовными она стала куда как осторожнее - Лизавета-то, вон когда своего Иоанна родила, а ей ещё до Лизаветиного возраста, ой, как далеко! Предохраняться надо женщине всю жизнь, если залететь не хочет!

В семь лет Веру отдали в элитную курскую школу, домой к бабушке взяли гувернантку, которая обучала девочку манерам, английскому и правильному русскому языку. А то в Курске не дай бог, как по-русски говорят: "Фёдор" - произносится как "Хвёдор", а "Хвост", как "Фост". Чудеса лингвистики, да и только! Девочка Вера, так толком и не понимала, где же у неё мама, а где бабушка. Первое время она бабушку только мамой и называла, а маму свою тётей. Потом и ту и другую стала звать "баба" с прибавлением имени. А в школе, когда спрашивали где мать и отец, отвечала, как научили: "сирота я, живу у бабушки!".

С детства у Веры прорезался красивый голос, да и петь она любила - весь день что-то напевала. Потом отдали её в музыкальную школу на вокал, где она успешно училась. Но классика не привлекала Веру - она, будучи, хоть и маленькой по росту, но очень смазливой девочкой, а потом и девушкой, увлеклась лёгкой эстрадной музыкой и джазом. А лет в четырнадцать стала серьёзно учиться балету, тем более с её маленьким ростом и весом у неё всё удачно получилось. Вере было пятнадцать, когда умер муж её матери, "большой человек", как его все называли. А через пару месяцев мать Веры, уже достаточно пожилая женщина - шестидесяти шести лет, забрала её к себе в Москву. Тем более бабушка стала столь старой, что почти потеряла дееспособность. Так и осталась в Курске с помощницей - медсестрой, а Вера с радостью укатила в Москву. Тут уже скрывать Вериной маме ничего не надо было, и оформила она все документы на Веру, как на свою дочь.

А тут Вере время получать паспорт пришло, и возник вопрос - какую фамилию брать. Оставить фамилия матери - известной актрисы, которая всю жизнь считалась бездетной, сама Вера не хотела, "большой человек" тут и вовсе не причём. А фамилию саратовского Арнольда, даже если бы её и помнили, никто бы не захотел брать. Веру ещё в Курске называли "горлинкой" или "горлицей". Это дикая голубка, очень красивая птичка, которая издаёт нежное воркование. Вообще в Курской области красивых девочек и девушек часто зовут "горлинками". А потом, когда уже Вера вовсю пела, она взяла себе нелегальный псевдоним "Сингер", что по-английски означает "певунья", "певчая птичка". Этот псевдоним очень ей нравился и шёл Вере. Вот и настояла она, чтобы в паспорте её записали как Веру Арнольдовну Сингер. Мама не возражала, напротив, приложила для этого кое-какие усилия и авторитет, чтобы записать дочку с таким артистическим именем, отчеством и фамилией. Да и внешне Вера была очень необычной девочкой - вылитая птичка-невеличка: маленькая изящненькая, светлая блондинка с ангельским личиком и светлыми-светлыми глазами. И пела она тоненьким, очень красивым голоском с необычным, каким-то птичьим тембром. "Птичка певчая" - и всё тут!

Надо ещё сказать, что характер у Веры выработался с детства твёрдый, самостоятельный и высокомерный. Бабушка, если что не так, постоянно выговаривала маленькой Верочке: "Конечно, ты же из господ!", "Вы с маменькой вашей - из господ!", и так далее. А когда приезжала мама, то есть "баба" из Москвы, Верочка спрашивала её: "Баба, мы что, из господ?". На что московская "баба" отвечала уклончиво, вроде: "Господ, у нас Верочка, с семнадцатого года нет, но мы не из простых, мы перед народом заслуги имеем!". Из чего Верочка поняла, что бабушка права, и что она, Верочка - точно "из господ". И если что не по ней, девочка топала ножкой и, буквально, приказывала. Бабушка, конечно, отсылала её куда надо и говорила обычно: "вышло ваше время, теперь рабочие - господа!", ну а гувернантка вела себя более покладисто, выполняла приказы. А в школе, когда товарищи отказывались выполнять её приказы, Верочка "соколом" налетала на них и, несмотря на малый рост и вес, почти всегда оказывалась победительницей. Эту же манеру поведения она перенесла в Москву, но тут народ посамостоятельнее. В школе учителя знали, чья она дочь и где-то даже заискивали перед ней. И, так или иначе, Вера "нутром" чувствовала, что она-то - точно из господ.

Школу Вера окончила не на медаль, но хорошо, и пошла учиться в Московский Государственный институт культуры, что на Левобережной, на руководителя хореографического коллектива. В последние школьные годы она серьёзно заинтересовалась балетом, но скорее не тем, чтобы танцевать самой, а организовать какой-то особый балетный коллектив и руководить им. Вере казалось, что она создаст нечто такое, чего раньше не было, что восхитит если не мир, то, по крайней мере, Москву. И она училась в институте с удовольствием, плодотворно. Что-что, а руководить коллективом она любила и могла.

Но после окончания вуза она не поехала работать по распределению, а устроилась петь и танцевать по ресторанам. Мама была страшно недовольна и убеждала дочь, что в ресторанах "царит разврат", и в чём-то ещё подобном. На это Вера критически посмотрела на "старуху мать" и ехидно спросила:

- А что у вас в кино и театрах разврат разве не царит?

Мама замолкла, даже прослезилась от обиды, но крыть, как, говориться, нечем. Продолжила наша "птичка певчая" радовать нетрезвых посетителей ресторанов. Выступая сама, она пыталась создать из приглашаемых артистов - певцов, танцоров, музыкантов одну организованную группу с какой-то совершенно необычной программой. Но время было ещё советское, сильно не разгуляешься, и попытки Веры создать какой-то шедевр, провалились. А представлять что-либо типа "фет-шоу" и подобного уродства, Вера не хотела. Её прельщал какой-нибудь высокохудожественный, классический стриптиз, как женский, так и мужской, но легально сделать это тогда не удавалось.

Первый в мире стриптиз был представлен публике ещё в 1893 году в знаменитом кабаре "Мулен руж" в Париже. Тогда организаторы этого представления были оштрафованы. Сто лет спустя стриптиз стал возможен и в России, но только не в СССР. Легально во всяком случае. И не добившись своего, Вера стала сама петь и танцевать на сцене в ресторанах, причём не без успеха. Она выбирала экстравагантные песни, которые писали для неё друзья ещё по Институту культуры, а танцы ставила сама. Успех был, но ограниченный - в ресторан ходили-то не на Веру Сингер, а только, чтобы выпить-закусить. Да и сама Вера пристрастилась к этому занятию, да и к тому, что бывает после этого, но замуж так и не вышла. "Птичка" поняла, что время её ещё не пришло, и продолжила просто выступать в ресторанах, как и раньше.

Заработки были неплохие, но в деньгах Вера не нуждалась. И мама, и её муж сделали за свою жизнь достаточные финансовые запасы, а муж, как человек ушлый, знал, как уберечь вложения от инфляции и жену научил. Нет, они не держали сбережений в швейцарском банке - это было трудно и рискованно. Они скупали произведения искусства и другие непреходящие ценности, например, изделия из презренного металла, благо, толк в них знали.

Наступил 1991 год - год путча ГКЧП и краха СССР. Мама Веры восприняла эти события со страхом, но страх этот быстро прошёл, когда забрезжили проблески свободы. Вера же была в восторге - наконец "свобода нас встретит радостно у входа...!" Но оказалось, что у "входа" в голодную и разорённую, разворованную страну. Что ж, свобода так просто не даётся! Первый успех состоял в том, что удалось приватизировать квартиру на двоих - Веру с мамой. То есть они получили в собственность неплохой, хотя и маленький коттеджик, в неплохом, хотя маленьком коттеджном посёлке, в неплохом, хотя и удалённом от центра города районе.

А главное - Вера сможет проявить своё творчество, она не будет скована закостеневшими моральными догмами государства, в котором "не было секса". И, окрылённая глобальными переменами, Вера вознамерилась не продавать свой талант другим хозяевам, а приобрести свой ресторан и сделать его особым, заветным местом для посещения "продвинутой" в области секс-арта публикой. Публикой изысканной, жаждущей хорошего вкуса, обеспеченной... И приобретать такое заведение нужно поскорее, пока не все поняли преимуществ свободы и частной собственности. Вера даже ездила "по заграницам", изучая опыт европейского сексуального шоу, и в частности, стриптиза.

Но мама была против приобретения ресторана, она не верила в "безумные" идеи Веры, она утверждала, что Советы вернутся и всё отберут. Одним словом, мама денег не дала, а всеми сбережениями и ценностями владела именно она. К этому времени маме было уже восемьдесят лет, у неё стали отказывать суставы, она почти не двигалась и лежала в одном из флигелей коттеджа. За ней ухаживала и Вера, а главным образом специально нанятая для этого старенькая сиделка, живущая в том же флигеле.

Вера и не знала, что и предпринимать - время шло, а дело не двигалось, не было средств. Тогда она пошла на хитрость - как-то утром во время очередного посещения мамы Вера затеяла душевный разговор по поводу того, как мама была права, что с ресторанами нельзя связываться, там одни воры, развратники, и т.д. Лучше беречь собственность, так надёжнее будет, а придут Советы - то ни квартиры, ни имущества не отберут.

Мама расчувствовалась, поцеловала Веру, назвала её умницей. Сказала, что давно хотела дать на дом и всё имущество дарственную на Веру, пока в здравом уме. А то, мало ли что придёт в голову, если болезнь одолеет и разум покинет! Завещаю, говорит, тогда всё братьям двоюродным, или даже театру родному, или вообще кто-нибудь подлог состряпает и уговорит подписать. Лучше уж подарить всё родной дочери - умной, образованной и рассудительной, пусть как хочет, так и распоряжается. Её, дескать, от этого пока только ресторанные затеи Веры удерживали, а если она всё поняла и осознала, то и препятствий нет.

Сказано-сделано. Привезли нотариуса, сидели с ним целый день, всё составили, подписали, печати поставили. На радостях Вера с мамой и сиделкой вечером выпили немного красного вина, и мама казалась просто счастливой.

Но старость брала своё, и уже через пару месяцев маме стало намного хуже. Вынужденная неподвижность повлияла на психику мамы, она с трудом разговаривала, иногда даже не узнавала Веру, разговаривала с ней на "вы". Только свою сиделку Машу она узнавала, любила и почти не отпускала от себя.

Вот в это самое время и приехал к Вере Женя, заделался её любовником, жил у неё, и был фактически её гражданским мужем. С мамой Вера его и не знакомила, предполагая, что та плохо отреагирует на чужого молодого мужчину, если вообще поймёт в чём дело.

А тут с "мужчиной" возникли трудности - не прописывали его у Веры, даже в её собственном доме. Чиновники пытались вразумить Веру:

- Что вы, одумайтесь, кого вы хотите прописать - он же из Грузии, а они все там жулики. Да и потом, на каком основании - кто он вам? Если бы мужем был, тогда мы обязаны прописать, а так - где основания? И потом - он должен быть выписан по месту прежней прописки.

Что ж, советские законы пока действовали. И Вера, встретившись вечером с Женей дома, с места в карьер предложила ему ... жениться на ней. Женя аж дара речи лишился, а Вера и говорит:

- Что, не хочешь законным мужем моим быть, может, стара я для тебя?

Тут Женя пришёл в себя и по обыкновению - бух на колени перед Верой. И госпожой называл, и ножки целовал, и, что не достоин её, говорил...

- Согласен, значит, так понимать тебя, что ли? Всё ваши кавказские экивоки, по-русски надо - да или нет!

Женя закивал головой, как китайский болванчик, не веря, что это происходит в реальной жизни...

Утром Вера и Женя пошли в ЗАГС и подали брачную заявку.

Размышления и печальная свадьба

Перехожу снова на изложение событий от первого лица - лица Жени. Дали нам три месяца на размышления, которые мы и провели именно в размышлениях, но только не брачных. С нами было всё ясно - я имел госпожу гражданскую, теперь буду иметь её в "законе". Ну а с сексом у нас всё было о'кей. Но об этом надо рассказать несколько подробнее.

Дело в том, что у Веры бывали не только лёгкие, или символические, садистические наклонности, но она не могла иметь полноценный половой акт без какого-нибудь шоу. Исходя из этой особенности, Веру можно было бы определить аналогично известному из комментариев автора "графу", "шоусексуалкой". Вот и сошлись, пока в гражданском браке полисексуал - я и шоусексуалка - Вера. И готовились мы к браку законному.

Сексуальное шоу Вера пока только со мной одним устраивала. Чаще всего она начинала вытворять из себя недотрогу, она не поддавалась моим ласкам и приставаниям. Заматывалась в простыню, хлопала меня по "шаловливым ручкам", заявляла, что она ничего не хочет, ей ничего не надо. Иногда даже начинала плакать, причитать, что ей это надоело, что мне только этого и надо, а ей, видите ли, надо чего-то другого... Если я настаивал, начинал применять силу, срывал с любимой простыню и имитировал изнасилование, то Вера могла и закричать, даже укусить насильника. Когда я всё-таки добивался своего, Верочка иногда устраивала настоящую истерику с обильными слезами и рёвом. Постепенно истерика заканчивалась. Вера переставала сопротивляться, а потом и начинала "помогать" мне. Эта "помощь" становилась всё активнее, решительнее, сопровождалась восторженными возгласами, стонами, покусываниями и царапаньем партнёра. Ну, а заканчивалось обычно бурным оргазмом Веры. Я прекрасно знал, что не приведи господь мне выйти из игры первым - яростная Вера могла просто разорвать меня на части, требуя активного продолжения процесса. Но и противоположный результат часто давал осложнения. Получив своё, Вера нередко отворачивалась от меня, заявляя, что теперь акт становится ей неприятным, и она не допустит его продолжения. Мне оставалось два выхода - или опять брать Веру силой с повторением всего предыдущего, или отворачиваться к стенке, нередко в слезах. В последнем случае, дав партнёру малость повсхлипывать и поплакать, Вера обнимала меня со спины, начинала ласкать, опуская руки всё ниже и ниже. Темперамент мой не выдерживал, я резко переворачивал и прижимал к себе дюймовочку, которая уже не сопротивлялась. Она лежала расслабленно, изображая покорную жену, как бы молчаливо заявляющую: "на, бери меня всю!". Теперь я старался сделать своё дело побыстрее, чтобы не "завести" Веру "по- новой".

Исходя из всего этого, я старался с самого же начала любовного акта настроить себя на одновременный с Верой оргазм. Кто сам испытывал подобные трудности, знает, как нелегко это сделать. Чувствуя приближение оргазма, я начинал лихорадочно вспоминать такие моменты из жизни, которые резко снижали мои любовные наслаждения, иначе говоря вРллюст. Как это ни удивительно, самым эффективным средством были воспоминания о сексуальных контактах с Игорем или Эликом. Непонятно почему, но как я успел в этом убедиться ещё в тбилисском такси, воспоминания о гомосексуальном акте напрочь отбивало удовольствие от акта гетеросексуального. Но когда стоны, возгласы и движения Веры ясно давали понять мне о приближающемся оргазме, я резко менял воспоминания с гомо- на гетеросексуальные. То есть, представлял себе яркие моменты моих сексуальных отношений с Верой, ибо других гетеросексуальных отношений у меня ни с кем пока не было. Приём, обычно, удавался, и мы заканчивали акт одновременно. Хорошо, что коттедж Веры стоял поодаль от других, и в нём, кроме плохо слышащей мамы и также сиделки - бабы Маши во флигеле, никого не было. Иначе можно было бы предположить, что в спальне схватились насмерть два крупных леопарда или даже тигр с тигрицей.

Шоу такого типа, пожалуй, можно назвать слабо-садистическими, ибо Вера, в принципе, истязала своего партнёра первоначальным сопротивлением, этакой садистической прелюдией. Но были и шоу и садо-мазохистические. Представление обычно начиналась вечером после ужина с непременными возлияниями за ним. Вера начинала пристально смотреть мне в глаза и медленно, садистическим тоном рассказывать о своих бывших любовниках. Для меня только первое такое шоу было ужасным, когда оно чуть не привело меня к суициду от обиды. Ещё бы - шёл самый подробный рассказ о физических и сексуальных достоинствах любовников Веры, назывались даже их имена и фамилии, общественное положение, места работы и должности.

Кстати, из этих разговоров-исповедей, как я называл их, я узнал, что один из любовников помог выгодно продать ценные вещи, доставшиеся Вере в подарок от мамы. Другой помог ей столь же выгодно организовать кооперативный ресторан, где фактической хозяйкой была Вера. Потом шёл третий, четвёртый. Да, Вера - не дура, она подбирала любовников с толком! И что интересно - расставались они друзьями, без ссоры и обид. Что за характер у моей госпожи? И зачем ей понадобилось выходить за меня замуж? Ведь куда как выгоднее было выйти замуж за кого-нибудь из этих "деловых" мужиков-любовников. А может, они сами не хотели? Да быть не может, чтобы кто-то не хотелось жениться на моей Вере! Однако, подумав, я решил, что не каждому "деловому" захочется приобрести на всю жизнь госпожу - садисточку и шоусексуалку! А я-то для чего нужен Вере? Что с меня-то возьмёшь, кроме молодости, силы, здоровья и танцев в ресторане? Но может, это - любовь? А если любовь, то почему Вера сейчас меня так мучит? Да потому, что она - садистка! И почему я не только терплю это, но восхищаюсь моей госпожой? Да потому, что я - мазохист! Вот и всё объяснение!

И я продолжаю слушать про то, как ей было хорошо в постели с Олегом, Сашей, Майком и Гиви...

- Гиви!!! - вскричал я, - как, ты легла в постель с кавказцем, с дикарём, с примитивом! - я не любил кавказцев, я натерпелся в Тбилиси от них немало неприятностей, и это "Гиви" взбесило меня. И зря, потому, что я открыл моей любимой садисточке своё слабое место. - Всё, я пропал!

- Да, да - с Гиви! С Гиви мне было лучше всех! Да, он дикарь, он малограмотный! Но он настоящий мужчина, я ему отдавалась с удовольствием и сразу! Я его просила повторить ещё и ещё раз! - Вера внимательно смотрела мне в глаза, ожидая, когда я взорвусь.

Но я терпел, притворяясь, что мне всё безразлично. Я даже имитировал позёвывание, что окончательно взбесило Веру. И она решила "добить" меня.

- Да, мне было с Гиви так хорошо, особенно когда я делала ему... - и она назвала своим "французским" словом оральный секс.

Всё! У меня потемнело в глазах и я, сам не помня, что делаю, нанёс любимой молниеносный удар в голову. Я изо всех сил старался ослабить удар, но моя маленькая птичка, моя дюймовочка Вера, как пушинка от ветра, слетела со стула и допорхнула до стены. Уже там она осела на пол без сознания. Я пулей подлетел к ней, поднял на руки, полил газировкой из сифона её лицо и голову. Птичка открыла свои светлые глазки, посмотрела на меня, потом вокруг, потом снова мне в глаза.

- Молодец! - тихо произнесла, наконец, она, - ты хорошо меня ударил, спасибо! Можешь нести меня в постель и делать там со мной всё, что хочешь!

- И то, что ты делала Гиви? - жёстко напомнил ей я, самое обидное из сказанного мне.

- Да, и это тоже! - подтвердила Вера, - хотя никакого Гиви у меня не было! Я сама их недолюбливаю, просто я знала, что так легче всего тебя взбесить! Меня никто так хорошо не бил! - томно произнесла она, и обняв меня за шею, нежно поцеловала.

Так я понял, что моя Вера не только садо-, но и мазо- шоусексуалка..... Я немедленно, пока моя "сексуалка" не передумала, потащил её к койке, и соитие наше было сладко и продуктивно.

Утром мы тщательно замазали дермаколом синяк под глазом у Веры, и, к тому же она надела свои огромные солнечные очки. Я дал себе слово никогда-никогда больше не бить любимую в лицо и вообще в голову. Только по попе и только мухобойкой - если ей уж очень захочется помазохировать.

Но кроме парного шоу, моя птичка любила и групповые выступления. У неё была подруга по имени Вероника, или попросту - Ника. Это была одна из танцовщиц в ресторане - стройная красивая брюнетка лет двадцати пяти. Я часто виделся с Никой в ресторане, она, кроме танцев неплохо пела, и выступала как в одной, так и в другой роли. Как, собственно, и сама Вера, но хозяйка делала это пореже, только в каких-то особых случаях. Стриптиза в ресторане пока не было, но Вера мечтала организовать его по примеру лучших европейских стриптиз-клубов. Я сразу заметил симпатию ко мне со стороны Ники, она часто была моей партнёршей по танцевальным выступлениям и восхищалась моей техникой. Ещё бы - школа великого Чабукиани! Но речь сейчас пойдёт о выступлениях несколько иного рода.

Вера и Ника были очень близкими подругами, и хоть Вика и ничего об их близких отношениях мне не говорила, я, как говорится, нутром почувствовал, что они друг другу поближе, чем просто подруги. Ника несколько раз приезжала к нам в гости, причём оставалась и на ночь. Спала она на втором этаже, и Вера, провожала её туда и надолго оставалась там, пока я смотрел в столовой телевизор и попивал вино. Подняться наверх мне и в голову не приходило - во-первых, это было мне неинтересно, а во-вторых, я побаивался рассердить госпожу.

В один из вечеров, когда Ника была у нас, и уже пошла спать наверх, Вера отвела меня на веранду и загадочно спросила:

- Ты хотел бы переспать с Никой?

Я уже готовился упасть перед моей госпожой на колени и просить не искушать меня, как она серьёзно сказала:

- А если я попрошу? Ты знаешь, меня это очень возбудит! К тому же, я прекрасно знаю, что ты меня любишь и не переметнёшься к ней! Может быть, и я к вам примкну! - добавила Вера и, быстро поцеловав меня, убежала к Нике на второй этаж. Уже на лестнице она остановилась и поманила меня рукой наверх.

Хватанув ещё стакан вина, я с бешено бьющимся сердцем, со страхом поднялся на второй этаж. Там я робко постучал в дверь, чем вызвал весёлый смех подруг.

- Заходи наш скромник, заходи наш красавчик! - задорно позвала меня Вера и я вошёл.

Ника уже лежала в постели, закрывшись до подбородка тонким пледом, тёмные волосы её были рассыпаны по подушке. Вера полулежала поверх одеяла, положив левую руку под шею Ники. Горел ночник, но я и при его свете увидел, как зарделось лицо у Ники.

- Здесь тепло, раздевайся, приляг! - пригласила Вера, не меняя позы.

Я стал медленно раздеваться, слегка подтанцовывая, подражая стриптезёру-скромнику. Женщины с интересом смотрели на мои движения, видно было, что они любуются моим телом. Дойдя до трусиков, а они у меня были короткие и обтягивающие, как плавки, я остановился.

- Давай, давай, продолжай, здесь все свои! - подзадорила меня Вера.

Я изящным движением скинул трусики и отбросил их в сторону. Дамы зааплодировали.

- Надо у нас обязательно стриптиз поставить! - деловито сообщила Вера Нике - такого стриптизёра имеем - вся Москва будет нашей!

И вдруг, привстав с постели, Вера одним движением сдёрнула с Ники одеяльце и отбросила его прямо на мои трусики.

- А такой стриптиз ты видел? - прямо спросила меня Вера.

Я молча покачал головой - нет, мол, такого не видел. Передо мной лежала совершенно голая Ника с рассыпанными по подушке волосами - стройная и заманчивая, какой только может быть лежащая на постели молодая красавица. Заглядевшись на Нику, я и не заметил, как Вера тихо упорхнула куда-то. Ника подняла руки и протянула их ко мне, приглашая прилечь с ней. Как во сне я приблизился к прекрасной голой девушке и лёг на неё, не переставая смотреть в её загадочные чёрные глаза, выражения которых я так и не понял. Я обхватил губами её губы, и мы слились в один организм. Только тогда, увидев её глаза, слегка скосившиеся к переносице, я угадал их выражение - это было ожидание, ожидание чего-то нового, необычного, интересного и загадочного.

Ника была женщиной бывалой и покладистой - она не стала устраивать ни садо-, ни мазо- шоу. Она проделала всё, что в таких случаях проделывает женщина, когда на неё ложится красивый и желанный мужчина, и наше действо началось. Нам было хорошо и спокойно, и мы чувствовали друг друга и снаружи и изнутри, и это чувство было непередаваемо уверенным - мы принадлежали друг другу, мы вместе и мы наслаждаемся друг другом.

Вдруг я чувствую, что Ника замерла и смотрит куда-то мимо меня. И в тот же момент сильнейший удар по голове чем-то тяжёлым оглушает меня. Я соскакиваю с Ники и оборачиваюсь - надо мной стоит голая Вера с какой-то толстой книгой в руках (потом я узнал, что это был второй том "Мужчины и женщины"). Вера тихо плачет, причитая, что-то вроде: "А я-то тебе верила!".

- Вера! - возмутился я, - ты же сама...

- Что сама, что сама? А если бы я попросила убить меня, ты бы тоже сказал: "Ты сама"? - причитала моя любимая дюймовочка.

И вдруг я услышал тихий смех, доносящийся с кровати. Это весело хихикала Ника, её рассмешила эта сцена, это шоу. Вера отбросила книгу, чуть не ставшую моей убийцей, и кинулась в постель, увлекая туда и меня.

Всё шоу закончилось! Остальное вы всё видели и неоднократно в порнофильмах соответствующего содержания. Клянусь, что ничего нового мы здесь не придумали, да и придумать вряд ли смогли бы!

Вот так, или похожим образом проводил я вечера и ночи со своей любимой невестой в ожидании срока заключения законного брака. Одним словом, скучно не было. А днём мы занимались в ресторане: Вера - организационно-хозяйственными делами, а я - репетициями и подготовкой новых шоу. А заодно, по требованию невесты, я вникал почти во все стороны функционирования ресторана - от ремонта и строительства разных там пристроек, до кухни и бухгалтерии. Она готовила из меня полноценного директора, что ли, ресторана, мечтая когда-нибудь заняться целиком художественной частью.

Особенно перспективным шоу для её ресторана Вера считала стриптиз. Даже сейчас находятся люди, считающие стриптиз чем-то неприличным и грязным, а тогда таково было мнение почти всех обывателей. На самом деле стриптиз - это искусство красивого тела и красивого танца, это - танец души, исполненный трепетной грациозности и нежного очарования. Безусловно, танец этот насыщен эротикой, но это же и хорошо! Как медленно изменяется сознание обывателя, всю жизнь считавшего эротику - делом нечистым, а секс - вообще невозможным, и, видимо, ненужным в советское время. На сколько нам нужно было отстать в культуре восприятия даже от древних цивилизаций, например, греческой и римской, чтобы самое прекрасное в жизни считать "грязным делом". Это я не только об эротике, но и о сексе, в том числе нетрадиционном. Только у животных секс существует для размножения и больше не для чего. Поэтому у некоторых видов рыб после размножения погибают и самец и самка, у насекомых, например, пчёл, после спаривания с маткой, убивают самца-трутня, а паучиха часто съедает своего малогабаритного мужа, сразу же после спаривания. У людей секс - это, прежде всего любовь, неземное, возвышенное чувство, делающее человека богоподобным. Почему же любовь не может проявиться к представителю своего же пола, красивому животному, прекрасной скульптуре? Как довести до обывателя, что секс здесь необязателен - ведь любил же Петрарка Лауру без всякого намёка на секс? И мы до смерти любим своих домашних кошечку или собачку, совсем без полового общения с ними! Не говоря уже о статуях!

Хорошо, конечно, когда наряду с любовью возможен секс - мужчины с женщиной, однополый секс, секс с красивой куклой-любовницей, и тому подобное. Кто смеет утверждать, что это плохо, приведите доводы, пожалуйста, кому от этого плохо? Ведь всё совершается по обоюдному согласию, даже однополой любви, кроме секса с куклой, пожалуй. Тут любовь сугубо односторонняя, но и вреда ведь кукле - никакого (большей частью, конечно!).

Но я отвлёкся от стриптиза. Будучи за границей, Вера с интересом и тщательностью изучила виды и разновидности стриптиза в лучших стриптиз-клубах и ресторанах Европы. Начиная, разумеется, со знаменитой Красной Мельницы - Мулен Руж в Париже, где в 1893 году впервые был представлен сеанс стриптиза. Вера мечтала организовать в своём (тогда ещё только планируемом!) ресторане, прежде всего классический шестовой стриптиз, где шест, как известно - это символ мужского достоинства. Далее - сольные стриптиз-шоу - женские, мужские, театрализованные и костюмированные шоу. Или организовать эротические шоу-группы, а также экзотические шоу - со змеями, с огнём, с акробатикой, с куклами; планировался, правда, попозже, и экстрим-садо-мазо и лесбис-шоу, тайский и жёсткий американский стриптиз.

И Вера, и я мечтали сыграть садо-мазо-шоу, где Вера ласками и обманом приковывает меня наручниками к шесту, а сама, танцуя вокруг меня, приводит в неистовство своими эротическими телодвижениями. Её тело находится, буквально, в миллиметре от меня, но она избегает прикосновений, доводя прикованного атлета до исступления. Только иногда она в танце быстро протянет мне свою ножку в изящной туфельке, и я мгновенно ловлю её губами, успевая поцеловать. Или, оттопырит в танце свою аккуратнейшую в мире попку так, чтобы я на секунду смог прильнуть губами к ней. Атлет доведён, буквально, до бешенства, его мускулы играют, а садисточка протягивает к нему свои вытянутые трубочкой губки, но так, чтобы он не дотянулся до них своими губами не более, чем на миллиметр. Всё это сопровождается увеличивающейся по темпу и страсти музыкой. И вот последний "обман" садисточки - губки протянуты, атлет пытается до них дотянуться, но не может, и он в бешенстве рвёт свои оковы. Из разорванных оков вылетают огромные искры, атлет бросается на прекрасную садисточку и, буквально, сминает её в своих объятьях. Всем кажется, что девушка раздавлена в мощных объятьях атлета, музыка замирает, создавая впечатление непредусмотренного события, случайности освобождения атлета, смертельной опасности, грозящей девушке... И вот, музыка снова вступает, льётся нежная мелодия любви, атлет отпускает девушку, она лёгким прыжком взлетает ему на руки, и они сливаются в страстном поцелуе!

Да, пока это были мечты, но они всё-таки сбылись. Нескоро, года через два, но сбылись, и публика неистовствовала, требовала повтора, но попробуй - повтори такое! В те дни, когда мы давали своё шоу, народ переполнял зал, люди приезжали не только из Москвы, но и издалека.

А пока у Веры был ресторан, называемый, как и раньше "Лосиный остров", и располагался он, из названия ясно, где. Полутораэтажное здание, где под залом располагались подсобные помещения. Перед входом - небольшой аккуратный дворик, с микроскопическим бассейном и фонтаном, поодаль скульптурная группа - лось и лосиха. Дворик огорожен металлическим забором, въезд в него только служебным автомобилям. Стоянка - на небольшой асфальтированной площадке снаружи. Здание ресторана старое, немодное, ему требовался хороший ремонт. Сцена в зале тоже маленькая, приспособленная разве только для сольных и небольших групповых выступлений.

Вот обо всех этих переделках и ремонтах, а также об изменении имиджа ресторана мы с Верой размышляли в свободное от работы и секса время. Споры у нас с Верой вызвали поиски нового названия для ресторана. "Лосиный остров" навевал тоскливые мысли о плачевном состоянии нашей экологии, но только не об эротике. Вера предложила назвать ресторан "Сексофон". Смысл понятен, но примитивно и, главное, таких "Сексофонов", как показал поиск, оказались десятки. Ту же судьбу разделило название "Артишок", хотя оно было и пооригинальнее - артистический шок, видите ли! Всё хорошо и соответствует замыслу, но и таких названий - море. И "Арт-и-Шок", и "Арт&Шок", и масса других вариантов. Наконец меня осенило - надо что-то связать с шоколадом. Прежде всего - "шок", это то, что надо! "Лад" - это из музыки, музыкальный, или правильнее - музыкально-гармонический строй. Шоколад сладок, он возбуждает, почти как эротика, содержит в себе эндорфины, улучшающие настроение и делающие человека хоть на какое-то время счастливым. Но просто "Шоколад" - это название кондитерского магазина, а не ресторана. А вот: "Шок о' Лад" - это дело другое, это нечто ирландское. Частица "О" в ирландских фамилиях означает "Чей?", из какого рода-племени? Итак: "Шок" - это шок и всё; а вот откуда этот шок происходит, что это за шок? Шок можно заработать и от удара книгой по голове, и это мне хорошо известно! А здесь - шок, относящийся к музыке, к её строю, гармонии, и тому подобное. И всё это - сладкое, возбуждающее, несущее счастье, хотя бы на время посещения ресторана! Итак, решено - "Шок о' Лад"! Название есть, остальное - дело наживное! Как в анекдоте про Ходжу Насреддина: нашёл он как-то ишачью подкову и обрадовался - теперь остаётся только найти ещё три подковы, седло и ишака - и можно будет ездить!

Тем временем, наступил 1992 год, Россия стала отдельным государством, деньги и цены плясали, но материальные ценности оставались. К тому же, появилась частная собственность на предприятия и приватизация помещений. Вера достаточно недорого выкупила у своих партнёров по кооперативу весь ресторан, и он стал принадлежать только ей.

И вот наступает день бракосочетания, совпавший с Крещением - 19 января. Мы решили после ЗАГСа заехать в пока ещё "Лосиный остров" и устроить там небольшую свадебку для своих. От Вериной мамы мы всё держали в секрете - мало ли как она отреагирует? Жених-то из Грузии, знаем мы этих лиц "кавказской национальности"! Да ещё и на одиннадцать лет моложе, мало ли ради чего затеял он это бракосочетание! На всякий случай и бабу Машу в курс дела не посвящали, не проговорилась бы! А так - видит она иногда молодого человека вместе с Верой, может просто любовник - не первый и не последний!

Итак, 19 января поутру расписали меня с Верой, именем, уже "Российской Федерации" в ЗАГСе, я хотел, было, взять себе её звучную фамилию - Сингер, но Вера взглянула на меня как на умалишённого.

- Какой ты Сингер, Ропяк - ты и есть Ропяк! Добрый мазохистик Ропяк! А Сингер - это зверь, хотя и поющий, зверь с плёткой, садист, а может и нацист! Оставайся Ропяком, я тебя такого люблю! Так и остался я Ропяком, может и к лучшему.

Выслушивать Мендельсонов мы не стали, а сели по-быстрому в машины и помчали в "Лосиный остров". Там было уже всё готово, мы с друзьями и сотрудниками выпили, и, не затягивая свадебки на всю ночь, к вечеру уже вернулись домой.

Решили брачную ночь провести вдвоём, даже Нику не позвали. Но не вышла счастливой первая наша брачная ночь! Видимо, обман всегда раскрывается и бывает наказуем. И Верина мама обманула своего мужа, и Вера обманула маму с рестораном. А получилось вот что: когда мы возвращались весёлой и шумной компанией с ресторана, баба Маша, хоть и была глуховатой, но вышла из флигеля и увидела празднично одетых людей и Веру в свадебном платье. Удивлённая баба Маша подошла к знакомому ей водителю Сергею и спросила, в чём, дескать, дело, откуда народ такой весёлый? А Сергей и отвечает, что только что из Вериного ресторана, где её свадьбу справляли. На вопрос бабы Маши о муже, Сергей ответил, что это хороший парень из Тбилиси, которого баба Маша, конечно же, видела.

- Да он же ребёнок совсем! - удивилась старушка, на что Сергей ответил, что уже не ребёнок, раз школу закончил. Тогда баба Маша удивлённо спросила, а что за это такой "Верин" ресторан, название, что ли такое? Сергею надоел допрос старушки, и он пояснил ей, что ресторан называется "Лосиный остров", неподалёку отсюда, а Верин потому, что Вера-то его и купила, теперь можно частникам рестораны покупать.

Ошарашенная баба Маша вернулась во флигель к своей больной подруге, разбудила её, и с места в карьер выложила всё это:

- Слышь, подруга, Верка-то твоя сегодня замуж вышла!

Повторять пришлось несколько раз, пока мама окончательно не "врубилась", что её дочка сегодня расписалась с мужем.

- А муж-то кто? - нетерпеливо спросила мама, начиная осознавать всю важность события.

- Да парень какой-то молоденький из Грузии, из Тбилиси, только школу, говорят, закончил! - радостно сообщила баба Маша - а свадьбу-то в ресторане справляли, который Верка себе недавно купила - "Лосиный остров", что неподалёку!

Так баба Маша и продолжала бы плести, что в голову придёт, пока не заметила, что взгляд её подруги как-то остановился. Она бросилась к ней, трясёт за плечи - никакой реакции. Бабка выбежала наружу, и ну вопить:

- Верка, Верка, скорее к маме, кажись, умирает она!

Быстро кликнули Веру, она как была в свадебном платье, так и забежала к маме, за ней Сергей и кто-то ещё. Я остался во дворе, не зная, как и поступать.

- Мама, мама! - Вера трясла маму за плечи, но та, широко раскрыв глаза, с каким-то ужасом смотрела на дочку в свадебном наряде.

Тело у мамы было каким-то мягким и неподвижным, но глаза поворачивались вслед за движениями Веры. Срочно позвонили в "Скорую помощь", а Вера так и стояла возле мамы, держа её за плечи. Постепенно глаза мамы застыли и перестали следить за Верой, оставаясь открытыми.

- Всё, померла! - громко сказала баба Маша и перекрестилась. - Закрой Вера ей глаза, а то потом это трудно будет сделать!

И тут до Веры дошёл смысл происшедшего, она раскрыла рот, чтобы закричать, но баба Маша вовремя остановила её:

- Молчи, она ещё слышит! Хочешь плакать и кричать - выдь во двор!

Вера вышла во двор, её всю трясло. Я обнял её за плечи и, как мог, успокаивал.

- Надо же, в день свадьбы умерла! Не будет, наверное, нам с тобой счастья! - грустно проговорила Вера.

Приехала "Скорая помощь", констатировали смерть. Пришёл милиционер, заполнил какую-то бумагу, а затем приехала машина с санитарами и они забрали покойницу в морг, назвав его адрес.

Но окончательно потрясло Веру, то, что рассказала ей о смерти матери баба Маша. Она-то обрадовать её хотела, что дочка замуж вышла за молоденького грузина, что она ресторан купила, где и свадебку справили...

Ничего не сказала Вера глупой бабе Маше, только ушла в спальню, помянули мы маму стаканом водки и просидели с Верой всю ночь на постели.

- Нет, не видать нам, по крайней мере, мне, счастья! Я обманула маму, и это убило её!

Чем я только ни успокаивал Веру, она сидела напряжённо, вся собравшись, не плакала и не кричала. Потом сняла свадебное платье, бросила его в угол, надела домашний халат и села на постель снова. Под утро мы, одетые, прилегли и вздремнули часа два. Потом проснулись и занялись подготовкой к похоронам.

На третий день мы простились с мамой и тёщей в зале прощаний морга и вернулись домой. Баба Маша ушла к себе домой, а жила она недалеко. Боялась оставаться во флигеле, где умерла её подруга, а в дом идти не хотела. Наутро после прощания мы с Верой занялись нашей обычной работой. Девять дней продержались без секса, на десятый день сделали это спокойно и тихо, без всяких там шоу. Я окончательно понял, как сильно и на всю жизнь люблю Веру, она стала не просто частью, а главной частью меня, моего организма, моей души, моего сердца. И кто только может говорить о том, что люди, имевшие гомосексуальные контакты не могут любить женщин?

Через неделю нам выдали урну с прахом Вериной мамы, и мы похоронили её рядом с могилой её мужа, чуть не сказал "отца Веры". На этих похоронах Вера сказала мне фразу, которая показалась мне пророческой и даже зловещей:

- Женя, я старше тебя, значит, и умру первой! - она нетерпеливо прервала мою попытку не согласиться с ней, - слушай, запоминай и постарайся исполнить моё желание. Когда я умру, обязательно кремируйте моё тело - не хочу, чтобы черви обезобразили его! А урну с прахом не хороните, как сейчас мамину урну, а развейте мой прах над милой реченькой под названием "Лось", что протекает близ нас. Она недалеко и от дома и от нашего ресторана: выдастся свободная минутка - пройдёшь на речку, посмотришь на её течение и вспомнишь обо мне! Но только как о живой, а не мёртвой - ты слышишь меня, Женя! - пояснила она свою волю.

Больше мы на эту мрачную тему не говорили.

И стали мы в доме жить с Верой вдвоём, а во флигеле ещё остался водитель Сергей. Он жил в деревне Рязанский области, женат не был, и флигель ему подходил, как нельзя больше. Иногда тайно от всех он приводил к себе во флигель женщину, но утром, когда надо было ехать на работу, то её уже там не бывало.

Вера любила водить свой "Порше" сама, но если мы ехали на работу вместе с Сергеем, то вёл он. Ещё был у нас один автомобиль - минивэн "Фольксваген", но он стоял во дворике ресторана. Я сам водил плохо, но Сергей учил меня, чтобы я мог легко получить права водителя.

Наступило время заняться преобразованием нашего ресторана - и внешним, и внутренним, и идеологическим.

Трагедия и смятение чувств

Думаю, что большинству читателей, кроме рестораторов и шоуменов не требуется доскональное описание всех мероприятий, что за год с лишним были проведены с рестораном "Лосиный остров". Скажу только, что закрывали мы его на короткий период, большие строительно-ремонтные работы и все художественные преобразования велись плавным переходом. Например, как переход от средневековья к ренессансу - считается, что начался он в 1343 году с провозглашения поэта Петрарки королём поэтов, а продолжался ведь этот переход несколько веков. Так вот, таким моментом перехода к новому ресторану можно считать тот, когда на его фасаде была водружена вывеска "Шок о' Лад". Это название было напечатано на фоне очаровательного женского улыбающегося ротика, в котором таял продолговатый ломтик шоколада. Вывеска эта несколько раз модернизировалась, пока не приобрела современный европейский вид.

Удалось набрать хорошую команду из подготовленных к стриптизу танцоров и шоуменов, разобрать программы и отрепетировать их. И я, и Вера были заняты с утра до ночи, как и наши коллеги по кухне, помещению и финансам. Мы превратились в одну сплочённую команду, работавшую на одном дыхании. Ника работала в моей группе организации и постановки хореографии. Стриптиз был для нас делом новым, и мы не хотели повторять всё европейское буквально. Мы хотели придать ему чёрточки близкие и понятные москвичам. Сказать "русским", "россиянам", было бы неосмотрительно. Россиянин в Коми имеет совсем другой менталитет, нежели на Дальнем Востоке, или в Краснодарском крае. Москвичи тоже разные, но москвичи - посетители стриптиз клубов, более или менее одинаковые, по своим художественным вкусам, как минимум.

В наш ресторан люди стали ходить не выпить-закусить, как в "Лосиный остров", а на "стриптиз шоу Сингер", как писалось в афишах.

И, наконец, мы с Верой осуществили нашу мечту - представили зрителям тщательно отрепетированный садомазо стриптиз-шоу, о котором я уже рассказывал. Долго не получалась искра из разорванных наручников, но её успешно имитировали маленькой петардой, разрывающейся с искрами и звуком при вытягивании шнура.

Всё вышло прекрасно - публика "ревела" несколько раз. Первый, когда Вере удалось обманом приковать меня. Второй - когда после долгих попыток прикоснуться к ней, она протянула мне свою маленькую ножку в прекрасной, отсвечивающей самоцветами, туфельке и я с жадностью присосался к ней. Третий, когда мне ценой неимоверных усилий удалось дотянуться губами до её оттопыренной ко мне красивейшей попки. И четвёртый - этот рёв не заканчивался несколько минут - когда я, разорвав оковы с петардой, схватил Веру и смял её в своих объятьях, а потом уже она добровольно, пушинкой вспрыгнула мне на руки и мы слились в поцелуе.

- Я счастлива! - восторженно шептала мне Вера в этот момент, - у меня даже случился оргазм от счастья!

- Молчи, не говори так! - прервал я её, - это плохая примета, - говорить, что счастлива!

Но ведь и я был безмерно счастлив нашим успехом, более того, и у меня от этого успеха случился оргазм. И если Вера могла только утверждать это, то я мог бы доказать это любому сомневающемуся!

Удивительно, но и раньше, во время каких-нибудь сверх удачных, я их называл "гениальными", творческих решений я испытывал подлинно сексуальное наслаждение, а часто и оргазм. Если же его не случалось, я бежал в ванную или туалет и там "вручную" добивался этого. Иначе длительное нытьё в нижней части живота мне было обеспечено.

Мы искали удачные варианты, находили их, и были счастливы, осуществляя найденное. Так незаметно, в успехах прошли три года - как один вечер!

Наша сексуальная жизнь несколько нормализовалась - Вера устраивала различные секс-шоу уже не чаще раза в неделю, а с Никой - и того реже. Отношение Веры к Нике как-то охладело. Но нет-нет, да и проскальзывало какое-то недоверие у Веры к Нике.

- Это такая сучка, каких поискать надо! - как-то вырвалось у Веры. Но пояснять сказанное, несмотря на мои просьбы, Вера не стала.

У Ники же отношения к Вере было какое-то ровное и одинаковое, хотя, что поймёшь во взгляде чёрных глаз, выражение которых остаётся почти всё время непонятным и загадочным. Ко мне Ника относилась почти как к Вере - ровно, одинаково и наши с ней "разыгранные" половые акты протекали обычно с юмором, с моей, по крайней мере, стороны.

И вот наступает 1995 год, январь. Скоро трёхлетняя годовщина нашей свадьбы и смерти Вериной мамы, то-бишь, праздник Крещения. В начале января возникли какие-то проблемы с налоговой инспекцией. А может, и не с налоговой, а другой. Я только всё время слышал произнесённое шёпотом слово "инспекция", и слово это произносила Вера в её переговорах с её пожилым замом по фамилии Кац и бухгалтером Таней. И как-то утром, направив меня с Сергеем на минивэне в ресторан, Вера села на свой "Порше", взяла с собой в сумочке какие-то документы, и нервно попрощавшись со мной, уехала. Сказала - в инспекцию, без неё, мол, вопрос не решается. Обещала приехать в ресторан до обеда. Сергей крикнуть ей, что дорога скользкая - накануне выпал снег и подморозило.

Я хоть и нервничал по поводу отъезда Веры, но скорее, по поводу её переговоров в инспекции. Вера ехала в город, а там, всё-таки не шоссе, особенно не разгуляешься - я знал манеру жены гнать быстро, тем более "Порше" легко позволял делать это.

Вдруг в середине дня Кац, весь бледный, с трясущимися губами, отзывает меня в свой кабинет, и, заикаясь от волнения, сообщает:

- Мужайся, Вера погибла в аварии! Одевайся, едем!

- Что, что ты говоришь? - затряс я его за плечи.

- Звонили из милиции, говорят, нашли её "Порше" разбитым, а саму мёртвой на шоссе Энтузиастов. Сумочка была при ней - нашли наш телефон. Зовут в морг на опознание. Мы должны ехать! - потребовал Кац.

Мы быстро собрались и втроём - я, Кац и Сергей за рулём, выехали на минивэне по адресу, что был у Каца. Сказать, что я был как в кошмарном сне - это ничего не сказать! Я был как робот, я двигался и шёл так, как приказывал Кац. Ни слезинки, ни плача; ни даже стона, я не издал за всю дорогу. Потом когда приехали, меня куда-то повели, завели в какую-то комнату с закрытыми полками, и одну из них выдвинули. Там лежало маленькое тело, покрытое простынёй. Простыню сняли - а там моя Вера! Простыню сняли только с лица, видимо она была раздетая.

- Она? - спросил кто-то в форме.

Я кивнул и приготовился поднять Веру с этой ужасной полки.

- Стойте! - крикнул в форме, - этого нельзя! Нужно провести экспертизу - а вдруг это убийство!

- Это моя жена, я возьму её домой! Это - моя, слышите, моя жена, и я не дам её вам! - я повторял и повторял, что это тело - моё, и я заберу его с собой, оно принадлежит только мне!

Откуда-то появился пожилой дядя с седой бородкой и стал что-то тоже толковать про экспертизу.

- Где тут начальник? - грозно спросил я, - мне не дают мою жену!

- Я, я начальник! - примирительно сказал дядя с бородкой, - понимаете - закон есть закон! Вы что хотите проститься с женой дома? - спросил он.

- Да, - ответил я, - там, где я родился, отдают покойника родным, домой, оттуда и хоронят. Я хочу взять мою жену с собой! Что я уже не имею на неё прав? Нас что, развели, что ли?

- Хорошо, только согласитесь, пожалуйста! - опять вступил дядя, - ведь мы должны узнать, может это не авария, а кто-то специально убил вашу жену, тогда мы его посадили бы или что ещё там! А если вы очень хотите проститься с женой дома, давайте сделаем иначе. Вы в состоянии меня послушать?

Я глупо кивнул и прислушался к его словам.

- Вашу жену приведут в надлежащий вид - ведь у неё переломаны кости, переломы открытые, вы не понимаете, что это такое! Над ней поработают хирурги, косметологи, она будет красива, как при жизни! Потом и вы, и её друзья, родные...

- У неё нет родных - только я! - чуть не взревел я.

- Хорошо, хорошо, друзья, сотрудники вместе с вами простятся с вашей женой, как положено. Священник отпоёт её, если она крещёная (я кивнул), и после этого... - дядя замялся, - вы можете, если мы сумеем договориться, взять свою жену, уже красивую и, - дядя опять замялся, - гибкую, то есть не замороженную, на некоторое время домой, чтобы проститься. С твёрдым, даже письменным обещанием вернуть! А то нашим работникам так попадёт, что мало не покажется! На органы, скажут, отдали и тому подобное!

Я слушал, мало что понимая, но что-то я всё-таки понял: сейчас я мою Веру не получу, а после прощания - можно.

Я попросил "дядю" поговорить где надо, и о чём надо. Денег, сказал, не пожалею. А в противном случае - всех поубиваю!

"Дядя" успокоил меня, сказал, что всё будет как надо, и посоветовал уйти из этого мрачного помещения, принять успокоительное, а лучше - напиться.

Сергей и Кац вытащили меня из морга и усадили в машину.

- Куда? - спросили они, - домой или в ресторан?

- Только не домой! - замахал я на них руками, - один я не останусь!

Приехали в ресторан, посетителям объяснили в чём дело, благо их было два-три, не более. Повесили табличку "Учёт", и закрыли входные двери. Собрались за столом все свои, официанты поставили водки (поминают-то, вроде, на Руси только водкой!), на кухне быстро напекли поминальные блины. Налили водки в гранёные стаканы (откуда только взяли?), выпили не чокаясь, за упокой души нашей любимой Веры, закусили блинами, в которые на кухне успели положить икру. Один стакан водки, наполовину заполненный, накрыли ломтём чёрного хлеба, а к стакану прислонили неизвестно откуда взявшуюся фотографию Веры. По одну сторону от меня сел Кац, по другую Ника, не перестававшая плакать, вытирая слёзы платочком. Многие наши девушки тоже плакали, даже у мужчин выступали слёзы на глазах. Я же, к своему стыду не проронил и слезинки, не то, чтобы зарыдать от горя. Вёл себя и разговаривал я как в обычный день, без улыбок, конечно, и заторможено, медленно понимая, что мне говорят.

К моему ужасу, водка меня не брала. Я пил стакан за стаканом, но оставался трезвым. Я пожаловался на это Сергею, и он налил мне полный стакан газировки из сифона.

- Попробуй, - уверено сказал он, - это возьмёт!

Сергей оказался прав, я вскоре свалился. Меня оттащили на диван, и видимо, размышляли, что делать дальше.

- Только не домой! - слабеющим голосом попросил я, - только не домой!

Утром я проснулся на этом же диване, одетый, но со снятыми ботинками. Рядом на полу на паласах лежал одетый Сергей. Сперва я ничего не понял, а потом постепенно, в мой ещё сильно пьяный мозг, стала загружаться информация о морге, о Вере под простынёй, о "дяде" с бородкой, который обещал помочь, и о начале поминок...

- Серёга, что Вера умерла? - тихо спросил я его.

Сергей встал, налил мне полстакана водки, стакан газировки и сказал:

- Выпей, полегчает!

Я выпил водку, запил газировкой и снова забылся.

Потом Сергей всё-таки перевёз меня домой, помог раздеться, уложил в постель. Поставил рядом бутылку с водкой, сифон с газировкой и стопку блинов на тарелке.

- Лежи, пей, мы обо всём договоримся и организуем сами. Эту ночь тебе придётся провести дома, а завтра утром - прощание. После прощания мы постараемся забрать Веру домой, но ненадолго, как договоримся. С возвратом, конечно! Так Кац мне сказал, а сейчас лежи и пей! - приказал Сергей - на столе телефон, а у меня и у Каца - пейджеры. Звони, если что!

Напомню, что мобильников тогда в России практически не было, по крайней мере, у моих знакомых, а их заменяли, так называемые пейджеры. Человек звонил по определённому номеру телефона и диктовал текст, который надо было передать на пейджер. А дальше - почти как с СМС-кой: пейджер сигналил, и его хозяин читал переданное послание. Какое-то, очень короткое время, эти пейджеры были очень распространены, а потом их подчистую сместили мобильники.

Вечером Сергей зашёл ко мне, принёс ещё бутылку, убедился, что вода в сифоне есть, положил ещё блинов, сел на стул рядом и сказал:

- Прощание завтра в 12 часов дня. Кац договорился, что после прощания мы пройдём в подвал, куда транспортёр приносит гробы, вместе с работником раскроем гроб и заберём оттуда Веру. Завернём её в одеяло, тихо вынесем, положим в машину и привезём сюда. Тебе ночи хватит? - деловито спросил Сергей, и я кивнул. - А утром пораньше снова отвезём и вернём, откуда взяли. Хоронить будешь или кремировать? - снова деловито спросил Сергей, - Кац велел узнать.

- Кремировать! - ответил я, - а прах я буду всегда держать близ себя, чтобы она была всегда со мной! Хоронить, чтобы черви обезобразили эту красоту - никогда! - и я закрыл себе лицо руками. Сергей ушёл, я снова вышел и забылся. Как прошли день и ночь, я не помню. Утром, часов в восемь, опять появился Сергей с кружкой полной крепкого чая. Я потянулся, было, за водкой, но Сергей отодвинул её:

- Чай пей, он крепкий, почти чифирь, - пояснил Сергей, - сегодня прощание, тебе надо быть в форме.

Я выпил по совету Сергея "чифиря", побрёл в ванную и долго стоял под холодным душем. Я понимал, что надо что-то делать, что лучше будет всё выполнять, как говорят, а нет - так может быть хуже. Впрочем, куда уж хуже!

К одиннадцати мы с Сергеем были уже у зала прощаний во дворике, где столпились все, кто пришёл проститься с Верой. Жали мне руку, говорили "соболезную", я отвечал "спасибо". Кто-то, например, Ника, даже целовали. Я заметил, что опять у Ники лицо мокрое от слёз.

- Неужели Ника так любила Веру, что плачет не переставая? Почему же Вера как-то назвала её "сучкой"? А я-то, почему не плачу, что разве я не люблю мою жену больше всех? - такие мысли лезли мне в голову.

К двенадцати народ впустили в зал, все распределились, как хотели вокруг гроба с моей Верой. Я стал в головах и внимательно смотрел в лицо своей любимой. Вера прекрасно выглядела, она, кажется, даже чуть-чуть улыбалась. Ни синячка, ни ссадинки. Она не то что спала, а просто шутки ради закрыла глазки и вот-вот откроет их... Я излишне близко придвинул своё лицо к лицу жены, но Серёга аккуратно отодвинул меня от гроба.

Священник ходил кругами, кадил и кадил всё вокруг, распространяя ароматный дым ладана, похожий на запах канифоли, так хорошо знакомый мне по балету, читал молитвы. Наконец, он закончил, предложил всем попрощаться с покойной и покинуть зал. Все прошли мимо гроба Веры, кто, целуя её, кто - просто положив на край гроба руку, а Вера улыбалась и улыбалась, только мне.

Наконец ушёл и священник, и в зале остались только я, Кац, Серёга и дама - служащая зала. Я не говорю уже о Вере. Мы отошли в уголок, чтобы Вера нас не слышала, и Кац договорился со служащей, что после того, как гроб спустят вниз, она проводит нас туда, покажет в каком гробу Вера и позволит мужу при свидетелях взять её тело оттуда.

- Сколько вам хватит для прощания? - спросила дама.

- Рано утром привезём! - подумав, пообещал я.

- Утром поздновато! - попробовала, было, возразить дама, но Кац отошёл с ней в сторонку, уже от нас и что-то передал в конверте, назвав сумму.

- Хорошо, только ради бога, не подведите! Вы знаете, что будет...- Но мы уже не слушали её. Накрыли гроб крышкой, дама нажала кнопку, и гроб медленно опустился, как мне показалось, в преисподнюю.

Дама повела нас по лестнице вниз и открыла дверь в подвал. Гроб Веры так и стоял на платформе подъёмника. Мы оттащили его в сторону, дама принесла большой кусок плотной ткани, похожей на занавес, и мы положили его на какой-то чужой гроб. Потом открыли крышку "нашего" гроба и все вместе осторожно вынули Веру оттуда. Тело её было мягкое, не холодное, но и не тёплое - комнатной температуры. Мы положили Веру на ткань, плотно обернули тело этой тканью так, что получился продолговатый свёрток, и вынесли из подвала через указанную дверь. Быстро подогнали наш минивэн, уже с разложенными сиденьями и положили туда наш драгоценный свёрток.

Через полчаса мы, уже дома, вынули свёрток из машины, внесли его в нашу с Верой спальню и положили на нашу с ней кровать.

- Пусть отдохнёт у себя, - попросил я моих помощников, - я посмотрю за ней, а утром мы с Сергеем отвезём её обратно. Вы ведь уже передали даме, что надо - спросил я у Каца, и он кивнул.

Был третий час дня. Я, не торопясь, развернул ткань, постелил постель и положил Веру на её половину. Подумал, следует ли раздевать, но решил, что не надо. Пусть так отдохнёт у себя дома, в своей постели! Я принёс бутылку её любимого виски, налил в стакан и поставил на стул перед постелью. Налил стакан и себе, сел на постель в ногах у Веры, чокнулся с её стаканом, сказал:

- До встречи! - и выпил.

- Да, Вера, кажется только, что мы встретимся ещё не скоро, а ведь это - мгновенье! Столетие, тысячелетие - это тоже мгновенья, но благодать - именно то мгновенье, которое Бог или судьба дали нам провести вместе! Не знаю, были ли ещё какие-нибудь мужчина и женщина так счастливы вместе, как мы с тобой! Что-то мы с тобой не предусмотрели, раз это так быстро кончилось. Или то, что ты обманула маму, или то, что день нашей свадьбы и её смерти совпали, или то, что ты ехала так быстро по столь скользкой дороге? А может, это расплата за моё нечестивое поведение в молодости? Но, во-первых, Господь мог наказать за это меня самого, а во-вторых - я совершал всё искренне, с любовью, не принося никому зла! А вообще - пути Господни неисповедимы, никто ничего про Него не знает! Да, мы утром расстанемся с тобой, думаю, очень и очень ненадолго, но наши несколько лет, прожитые в невероятном счастье, стоят этой недолгой разлуки!

Я говорил и говорил, вспоминая каждый штрих, каждую мелочь в наших с Верой отношениях, напоминал ей о каждом счастливом моменте, проведённом вместе. Я наполнял себе стакан ещё и ещё раз, отпивал и говорил, говорил...

Посмотрел на часы - они показывали уже одиннадцать.

- Вера, нам пора спать, ты помнишь, если мы были свободны, мы так любили ложиться именно в одиннадцать!

Я разделся до белья, включил ночник и, как обычно, перелез через Веру на свою половинку, "к стенке". Находясь над Верой, я посмотрел близко-близко на её лицо - оно было прекрасно и красиво именно неземной красотой.

- Мы вдвоём, ведь нас никто не видит, никто не осудит! - безумная мысль пришла мне в голову, - и я тихо-тихо спросил у Веры: "Ты хочешь?".

Но Вера едва заметно покачал головой: "Нет, мол...".

Я перелез на мою половину - "к стенке", взял с собой бутылку и отпил из горла.

- Тогда спи, Верочка, ещё успеем, у нас впереди целая вечность! - успокоил я и Веру и себя, и ещё отпил.

Трудно поверить в это, но я заснул. Снился какой-то очень мирный и спокойный сон, мы с Верой где-то на природе, катаемся в траве, балуемся... Вдруг что-то резко ударило меня по голове - как тогда Вера тяжёлой книгой. Я вскочил, - опаздываем, думаю, - но часы стенные показывают семь - рано ещё. Вера рядом, значит всё в порядке, трогаю её, а она - одетая.

- Вера, - и я толкаю её рукой в бок, - Вера, почему ты одетая? Но Вера не отвечает, и снова тяжёлая книга, уже в десть раз тяжелее, ударяет меня в голову. Я всё понял! Веры нет больше, она погибла, она лежит со мной - мёртвая и её надо скоро нести на сжигание!

Волосы медленно стали подниматься на моей голове, и я издал такой вопль, какой не только не издавал раньше сам, но и не слышал от других. Я вскочил с постели, и вопил, вопил не переставая. Я бился головой о стены, рвал на себе бельё, волосы. Слёзы ручьями лились из глаз, а я не переставал вопить даже тогда, когда в комнату вбежал полураздетый Серёга. Он схватил меня, удерживая от битья головой о стены, быстро прыснул мне в лицо газировкой из сифона. Я замолчал, потом сказал ему тихо:

- Вера ведь умерла! - указывая на улыбающуюся Веру в постели.

Сергей поволок меня в ванную и поставил под холодный душ. Я не сопротивлялся и, кажется, пришёл в себя. Сергей приодел меня, как мог, и повёл к себе во флигель.

- Никакой водки пока! Нам надо исполнить свой долг - отвезти Веру обратно, мы это обещали! - сурово сказал Сергей и налил мне кружку чифиря.

Потом я пошёл к себе, покорно оделся и вышел к Сергею.

- Спасибо, тебе, друг! - только и вымолвил я.

А он неожиданно посмотрел на мою голову и изумлённо сказал:

- Ё-моё, да ты поседел наполовину!

Я зашёл на веранду, включил свет и посмотрел на себя в зеркало. Да, большая прядь волос, прямо спереди, стала белой. Я помочил палец во рту и попытался стереть воображаемую краску, но она не стиралась - прядь была действительно седой! Я слышал, конечно, что такое бывает от сильных переживаний или страха, но как физиологически это происходит, я до сих пор понять не могу!

Мы с Серёгой снова замотали Веру в ткань, положили в машину и повезли куда следует. Заехав во дворик морга, Сергей выскочил поискать вчерашнюю даму, а я остался с моей Верой. Наконец Сергей прибежал обратно, сел за руль и подъехал к нужной двери. Мы вдвоём подняли Веру, занесли в помещение, и тут я увидел вчерашнюю даму. Она со страхом смотрела на меня, когда мы с Сергеем разворачивали Веру, а потом осторожно клали её снова в гроб. Я крепко поцеловал Веру в губы и сказал ей:

- До встречи! - и она едва заметно кивнула мне.

- До чего же красивая была девушка! - вдруг произнесла дама.

- Была, есть и всегда будет! - уверенно ответил я ей.

- Все документы на урну у вашего старшего, - сказала дама, - имея в виду Каца, всё что надо, он знает! - и добавила - и всё что следовало, он уже мне передал...

Мы с Сергеем сели в автомобиль и уехали в ресторан. Сегодня мы тоже устроили поминки по Вере, на сей раз более организованные. А через неделю я получил урну с прахом Веры. На урне было написано: Вера Арнольдовна Сингер, 1962-1995. И православный крестик повыше надписи.

Я занёс эту урну в спальню и поставил на тумбочку возле постели. А к урне прислонил мою самую любимую фотографию Веры.


Мурка

Первые дни и недели после смерти Веры я вёл, можно сказать, растительную, или выражаясь научно, вегетативную жизнь. Работал, то есть ставил шоу, ел на работе, то-бишь в ресторане, что дадут, даже танцевал сам, правда, без улыбки на лице. Отдыхать я не хотел, чтобы не лезли в голову грустные мысли.

Мне рассказали, как произошла авария. На шоссе Энтузиастов, поближе к Кольцевой, Вера пыталась обогнать грузовик. Тот вилял задом и Вера приняла слишком влево, чтобы не задеть его. Развила большую скорость при обгоне и не заметила мощный джип впереди, тоже идущий в левом ряду с большой скоростью. Сильнейший удар, подушки безопасности почему-то не сработали, может потому, что автомобиль был куплен уже не новым.

Сотрудники, тот же Кац, по имени-отчеству Илья Аркадьевич, сообщили мне, что всё имущество Веры, включая ресторан, теперь должно перейти ко мне, так как ни детей, ни братьев-сестёр у неё не было. Официально - через полгода, но работать-то надо и сейчас. Так что я стал, вроде, пока неофициальным хозяином ресторана. Я не хотел занимать должность директора, да и какой я директор? Исполняющим обязанности стал Кац, а его замом - я, как и был раньше - по художественной части. Кац намекнул мне, что неплохо бы и мне начать попристальнее вникать в основы хозяйственной деятельности предприятия. А то - мало ли чего - и Кац туманно поводил перед своим лицом пальцами. Охотников поживиться чужим всегда много, а сейчас он, Кац - теперь один, и нет умной и понимающей хозяйки.

- Жаль будет - хороший ресторан, пропадёт ведь! - хмыкнул Кац.

Я понял, что если не хочу, чтобы весь труд Веры пропал даром, надо учиться. В очный институт идти - времени на учёбу не хватит, а вот в заочный - народного там или антинародного хозяйства - ещё можно. Вот и решил я поступить в тот самый институт на заочное отделение учиться на руководителя предприятия общественного питания и культуры. А как же ещё называть рестораны, где упор сделан не на еду-питьё, а на зрелищные мероприятия.

Несколько раз Ника подходила ко мне и предлагала встречаться, чтобы, как она выразилась, хоть как-то скрасить моё одиночество. Мне действительно было очень одиноко, а с Никой мы могли бы вспоминать Веру. Но я быстро понял, что одними воспоминаниями тут дело никак не ограничится, и ответил ей, что встречаться было бы можно, но с годик надо подождать. Ника извинилась и сказала, что я прав, хотя она имела в виду совсем другие - так называемые "платонические" встречи.

Я всё свободное время уделял, как моим прямым занятиям с хореографией и шоу, так и в утреннее и дневное время "институту имени Каца" - учился у Ильи Аркадьевича практике хозяйствования. Сделал турне по Европе, вернее, по европейским ресторанам и клубам с разнообразными стриптиз-шоу. Мне очень помог английский, а в Австрии, Германии и Швейцарии - немецкий. Узнал много нового и стал тут же поправлять программу наших выступлений. А летом сдал экзамены в институт, тот о котором упоминал, на заочное отделение. Поступил, конечно же.

Наступил август, одиночество чувствовалось всё сильнее. Выручал меня ставший мне другом Сергей. Поздними вечерами, когда он уже приезжал с работы и привозил меня (так как я, хоть и крепился, всё таки вечерами выпивал в ресторане), я заходил к нему во флигель, и мы поддавали по чуть-чуть. Сергей лет на десять старше меня, был любителем женщин, и я перезнакомился в его флигеле почти со всеми прекрасным населением нашего Лосиного района. Дамы, принимая меня за коллегу Сергея, "кадрили" меня, но я, смеясь, отвечал им, что я "не по этой части". И Сергей помогал мне, рассказывая им по секрету, что я - танцовщик, а они, дескать, "гребуют женским полом".

- Что, он из этих? - с сожалением спрашивали его дамы.

- Ещё как из этих, баб на дух не переносит. Если прикоснёшься - час будет отряхиваться!

- Жалость-то какая, ведь красив невозможно! - вздыхали дамы.

Сергей рассказывал им, что я по совместительству - сторож, охраняю дом, оставшийся без хозяев, да и прибираю там. А заодно и подтанцовываю в ресторане. Одного минивэна нам уже не хватало и я купил отечественный УАЗик. И в грязи не застрянет и грузы для ресторана возить можно по плохим дорогам, где минивэн тут же сядет "на пузо".

Итак, август. Иду я уже к себе после Сергея и вижу - на ступеньках веранды сидит маленький, весь белый пушистый котёнок и жалобно плачет. Поднял я его, а он дрожит, как от холода, смотрит недоверчиво так, прямо в глаза, в руку мою вцепился и: "мяу-мяу!". Тихо так просит, чтобы не бросали его: дескать, намучился уже, никто не берёт, хотя бы ты не бросай! Глаз - один голубой, другой жёлтый. Я вспомнил, что если кошка вся белая, а глаза голубые - то она глухая. А тут - один глаз жёлтый. Я отвернулся и позвал его: "кис-кис", котёнок тут же повернул ко мне голову и сказал: "мяу!". Не глухой, значит! Я прижал его к своей груди, котёнок всеми силами прижался ко мне тоже, и смотрит, смотрит прямо в глаза.

- Да одиноки мы оба с тобой Мурка, никого у нас нет на свете! - тихо сказал я, и котёнок, замурлыкав, стал тереться мордочкой о мою грудь. Он мурлыкал громко так, словно был большим котом. Правильно выходит, что я имя ему такое дал: Мурка - мурлычет, значит! Я занёс котёнка домой, налил ему в блюдце воды, разыскал какой-то колбасы, мяса и накрошил ему в тарелочку. Котёнок жадно накинулся на еду, затем на воду, затем опять на еду... Всё, решил я - будем жить вместе! Тебя, Мурка, Господь мне привёл, а может в тебя перевоплотилась душа Веры? Как бы то ни было, теперь мы - вместе!

Только Мурка ты действительно, или Мур? Я перевернул котёнка на спинку, он смешно засеменил ножками. Разглядывал я его половые признаки, но так ничего и не понял. Вроде, мужских шариков на том самом месте не было, значит, Мурка. Пока, по крайней мере, не обнаружится, что это Мур.

Первую ночь после ухода Веры я спал с живым существом - киской Муркой. Мы прижались друг к другу, как будто боялись, что нас растащат. Показал бы я тому "кузькину мать", кто попытался бы это сделать!

Но счастливая ночь кончилась, котёнок уже бродил по спальне, ища, по-видимому, туалет. Я сбегал на двор и набрал в большую тарелку песка. Усадил Мурку на песок, она несколько раз сползала с тарелки, а потом всё-таки пописала, тщательно закапывая за собой следы преступления. Я положил Мурке колбасы, кусочек варёного мяса, налил в блюдце воды. Потом запер спальню и, счастливый, поехал на работу.

Всё время, пока я был в ресторане - танцевал ли или занимался хозяйственными делами с Кацом, Мурка не выходила у меня из головы. Я боялся, что она заберётся на шкаф и упадёт оттуда, залезет, откуда вылезти невозможно, съест гвоздик или стёклышко. Иначе говоря, что я её могу потерять. Это маленькое беспомощное существо как-то разом стало невероятно близким мне, трудно это произносить, но этот котёнок заменил мне в чём-то мою Веру.

Прискакав домой на своём "козле" - УАЗике, я тут же бросился отпирать спальню и искать Мурку. Но её нигде не было. Я звал её, смотрел в любые щели, вставал на стулья, чтобы заглянуть на шкафы - Мурки нигде не было. В отчаянии я стал звать Сергея, чтобы он помог мне, но вдруг, откуда ни возьмись, из-под кровати, подняв хвост, важно выходит Мурка. Где она было - одному богу известно, да и ей самой, наверное. Так я узнал про особенность кошек прятаться так, что их и не найдёшь.

Я заделал все пазы и щели в спальне, заставил коробками и "дипломатами" все проходы, куда могла бы протиснуться Мурка, но она продолжала прятаться. Вся белая, она прижималась к подушке и тихо лежала на постели, совершенно невидимая для человеческого глаза.

Но как я ни привыкал к её повадкам, страх потерять котёнка у меня не исчезал. Я попросил Сергея во время разъездов по городу купить питание для котёнка, иначе ресторанные закуски, как я решил, могут ему навредить. Сергей привёз коробочки и банки с питанием, осмотрел котёнка и, как специалист (а у него в деревне всегда жили кошки), заключил, что это действительно Мурка, а не Мур. И ещё посоветовал не пускать её на волю - во-первых, собаки загрызть могут, а во-вторых - принесёт потомство, и куда его потом девать? Я так и поступал, запирая Мурку сперва в спальне, а чуть позже и в большой столовой, чтобы ей было попросторней. С Сергеем вместе решили вопрос о кошачьем туалете.

Надо сказать, что после ухода Веры мы с Сергеем неплохо подружились. Это - "бывалый" парень с хорошим житейским опытом - он побывал в армии, жил в деревне, с женским полом был знаком не понаслышке. Но жениться не хотел наотрез - женюсь, говорит, когда постарею или инвалидом стану. Знаю, говорит, я ихнего брата, вернее - ихнюю сестру, только бы захомутать мужика! Но мне "завести" бабу советовал.

- Ты, говорит, только сюда её не води, а то повадится - не отвадишь! Сам к ней ходи, или на крайний случай в мамин флигель приводи. Скажи, что служишь в охране или сторожем, а то и водилой, как я! Узнают кто ты, в натуре - захомутают, как пить дать! Ты ещё этих бестий не знаешь, Вера твоя была не от мира сего, хотя тоже, царство ей небесное, от мужиков пользу имела! А вот от кого - упаси боже, так это от Ники вашей! Знаю я эту Нику, как облупленную, разве только сам с ней ещё не спал. Пробы ставить негде, хотя танцует неплохо, прямо за сердце, да и за другие места берёт! Надувала она твою Веру, но та почему-то прощала её, любила, видать! Приводила она мужиков и сюда, когда они с покойницей, царство ей небесное, вместе гуляли. Но не из нашего ресторана - знает она, что "не люби, где живёшь", а тем более - работаешь. Да и вообще, я этим "цыганкам" с чёрными глазами не доверяю - пёс знает, что у них на уме, а по глазам не поймёшь!

Большой теоретик и практик, этот Сергей был по женской линии! Но мне сейчас было не до баб - только ресторан и Мурка в голове. Мурка наловчилась на ночь вскакивать на кровать, забираться под одеяло и спать так в ногах у меня. Я забирал её, бывало, поближе к голове, чтобы смотреть на неё, но она непременно перелезала опять в ноги. Так, видимо, ей было спокойнее: а то чья-то огромная башка поблизости, да и пасть с зубами - ещё съест ненароком.

И вот, однажды я уже засыпал с Муркой в ногах, как вдруг она начала продвигаться вверх, имея в виду - к бёдрам. Я лежал на спине, и Мурка двигалась в ложбине между моих ног. Чем это закончится? - с интересом подумал я. А закончилось вот чем. Мурка ткнулась носом, сами представляете во что. Обнюхала со всех сторон и стала трогать лапкой. Эрекция не заставила себя ждать, и Мурка, почувствовав шевеление, быстро цапнула шевелящийся предмет когтями. Мышкой, что ли он ей показался, или птичкой? Эрекция остановилась, но я не стал прерывать действий. Что будет дальше? - ожидал я.

И вдруг Мурка начала делать то, что должен был сделать бы почти любой котёнок. Вы знаете, как будет "котёнок" по-французски? Если не знаете, то загляните в словарь, я же обещал скабрезных слов не употреблять. В крайних случаях - медицинские и научные термины. Так вот, Мурка, как и положено котятам, присосалась к моему "хвостику", как к маминой груди, и стала посасывать его. Видимо, надеясь, извлечь из него молоко. То есть, в человеческом исполнении, совершать орально-генитальный секс, или в простонародье то, что по-французски означает слово "котёнок".

Я замер. Что делать? Когда Чернышевский задавал себе и нам этот вопрос, он, наверное, и не думал, что может случиться и такая ситуация, где эти его сакраментальные слова окажутся в буквальном смысле кстати. Что делать? Прогнать Мурку? А зачем, она же с её точки зрения, ничего плохого не делает - пытается добыть себе молока. Мне тоже не больно, даже приятно - и ещё как! И я решил пустить всё на самотёк - будь, что будет! И, как и следовало ожидать, всё закончилось известно чем - Мурка получила-таки своё вожделенное молоко! Правда, по-видимому, не того вкуса и консистенции, что предоставляла ей её мамка-кошка. Но добыча так понравилась Мурке, что она с громким урчаньем и жадностью полакомилась ею. После чего опять перелезла в ноги и стала истово вылизывать себя, как после сытного обеда.

Я лежал, как говорят, весь в прострации. Что это было - половой акт, шутка, недоразумение? Ведь не стал же я ещё и "скотоложцем", в довершение к моей разнообразной сексуальной ориентированности? Во-первых, Мурка - не скот, а нежнейшее и красивейшее создание. Во-вторых, я не совершал вообще никаких действий, лежал, как истукан, а инициатором и действующим началом была именно Мурка. Выходит - не я "скотоложец", а она - "человеколожица", если вообще уместен такой термин. Но, как бы то ни было, в жизни моей появилась хоть какая-то радость, которой давно не было.

На следующий день Мурка вела себя так, как будто вообще ничего не произошло. Утром бегала за мной, просила еду, потом сходила в туалет. Затем прыгнула на кровать и стала, громко урча, вылизывать себе шерсть, простите, мягчайшую шёрстку, мех.

Готовясь ко сну, я мучительно думал - а как поведёт себя Мурка сегодня ночью? Я специально лёг спать в то же время, что и вчера, и почти не шевелился, боясь испугать Мурку. Но сегодня, когда она вспрыгнула на мою кровать, то сразу же тихонько, по-партизански, начала пробираться уже известным ей путём между моими ногами. Видимо, кошачья память зафиксировала вчерашнее угощение, которое явно оказалось Мурке по вкусу. Так или иначе, сегодня Мурка всё проделала профессиональнее, чем вчера, и угощенье ей досталось быстрее...

Все эти дни я ходил сам не свой - в моей жизни появился некий новый, доселе неизвестный мне стимул, подаривший мне новое, необычное, даже странное счастье. Я уже любил Мурку, любил не так, как любят очаровательного котёнка, который жалобно мяукает у вас на руках, преданно заглядывая в глаза. Я полюбил её, мне неловко даже произносить это по отношению к милому животному - как сексуального партнёра. Тайного сексуального партнёра, по-видимому, скорее активного, чем пассивного. Я страстно ждал ночи, чтобы я мог встретиться с ним, именно как с секс-партнёром, и я поражался выдержке этого партнёра, своим поведением днём ничем не выдававшего наших с ним "конфиденциальных" отношений. Суперагент, а не партнёр!

Постепенно любовь наша возросла до двух общений за ночь. После первого Мурка, полежав немного в ногах и тщательно вылизав свою шёрстку, спрыгивала с кровати и отправлялась на осмотр помещения. Убедившись, что мышей, птичек, кротов, а также другой мелкой живности нет, часов в шесть-семь утра Мурка снова запрыгивала на кровать и аккуратно забиралась под одеяло со стороны ног. Потом всё повторялось снова по вечерне-ночной программе.

Так продолжалась наша любовь и моё, а возможно, и Муркино счастье, до лета. Летом же случилась беда, даже не беда, трагедия, которая в моей жизни была второй по значению и по воздействию на мою психику. Каким-то непостижимым образом Мурке удалось вырваться из запертого помещения спальни. То ли через форточку, которую я в жару приоткрывал, то ли она невидимо проскользнула наружу вслед за мной, но первый нелегальный выход Мурки "на волю" оказался и последним. Неопытную кошечку разорвали собаки, стаями бегающие по дорогам между коттеджами.

Мне эту ужасную весть сообщил Сергей, когда я, отчаявшись найти Мурку в спальне, обратился к нему за помощью.

- Хотел было сказать, что сбежала, наверное, Мурка на свободу и бродит сейчас с котами. Но ты будешь искать её, думать всякое - лучше знать правду! Разорвали её собаки, чёрт бы их побрал, сволочей! Мне это сообщили соседи, показали тельце несчастной Мурки, каким его оставили эти злодеи. Несправедливо всё это - что эти тупые собаки хотят от кошек, почему ненавидят их, как это только Господь терпит! Короче, схоронил я её у забора, и большой белый камень поставил на могилке. Не стал дожидаться тебя, не хотел, чтобы ты видел свою любимицу в таком виде! И так у тебя душа до сих пор плачет по Вере, а тут ещё новое горе. Ну, будешь иногда навещать её могилку у забора, и всё. А что прикажешь делать, если жизнь такая?

Сергей закончил свой монолог и махнул рукой. Позвал меня к себе и налил стакан водки. И случилось невероятное - я не плакал тогда, когда узнал, что умерла моя Вера, даже тогда, когда увидел её в морге, почему-то не плакал. А сейчас разрыдался как ребёнок, у которого сломали любимую игрушку. Слёзы лились ручьём, и я, как баба, подвывал тоненьким голоском, запивая слёзы глотками водки. Даже Сергей прослезился, клял на чём свет стоит "этих тупых собак", говорил, что лучше бы они людей плохих грызли, он бы даже мог бы указать, кого конкретно...

Что-то к часу ночи я вернулся в спальню, выпил ещё и завалился, как был одетым на постель. Потом откинул одеяло со стороны ног, включил свет и наскрёб на белой простыне белых же волосков Мурки, которые она оставила после своих пребываний на этом месте. Поливая их слезами, я целовал эти волоски и размазывал их у себя по губам и щекам. Так и заснул весь в слезах.

Утром, проснувшись и вспомнив, что Мурки больше нет, аккуратно собрал её волоски, где только они встречались мне, и положил их в шкатулку из-под Вериных драгоценностей, вернее, вместе с ними. У Мурки-то не было ни золота, ни бриллиантов. Была у неё только белая шёрстка, которая сейчас для меня дороже любых самоцветов. Вот и лежат теперь в одной шкатулке "самоцветы" Веры и волоски Мурки - самых дорогих и любимых для меня существ, которые так нелепо погибли!


Ника


На работе, то-бишь в ресторане, почти все сотрудники знали про мою самую лучшую в мире кошку Мурку, и что после смерти Веры она для меня была самым дорогим существом на свете. И когда я объявил, что Мурка погибла и какой мученической смертью, мужики закачали головами и насупились, а иные женщины даже всплакнули. Особенно переживала Ника. После наших выступлений, когда надо было уходить домой, она подошла ко мне, отвела в сторонку, и, глотая слёзы, сказала:

- Женя, ты как-то сторонишься меня, что я тебе плохого сделала? Когда ушла от нас Вера, и тебе было так тяжело, может я бы и смогла как-то утешить тебя. Но ты отказал мне в этом, и, наверное, был прав. Ты жил с нами обеими, и получилось бы, что я заменила тебе Веру. Это неэтично, я поняла тебя. Но теперь ты опять в горе, погибла твоя любимая кошка, почему же теперь я не могу утешить тебя? У меня сердце кровью обливается, когда я смотрю на тебя, ты же мне не чужой! Хотя я и понимаю, что была лишь игрушкой в наших с Верой любовных играх, но игрушкой ведь живой! Не будь таким жестоким ко мне, не отвергай меня! Не съем же я тебя, в конце концов, да и что плохого я тебе смогу сделать, когда тебе сейчас и так хуже худшего!

Слушал я Нику и думал: а ведь она права - люди же мы, а не герои книги "Пан" норвежского писателя Кнута Гамсуна. Это я о лейтенанте Глане и его, пардон, бабе - неуклюжей, косолапой Эдварде, говорю. И эта баба, замужняя, между прочим, любит этого нерусского Глана - отшельника и охотника со звериным взглядом, самозабвенно и обречённо. Воистину: "сильна, как смерть, любовь, жестока, как ад, ревность!" - это эпиграф к этой книге. И вот Эдварда узнаёт, что её любимый уезжает навсегда куда-то. И тогда она решается попросить у него подарить ей на память его любимую собаку - огромного Эзопа. Ну не брать же такую собаку с собой из Норвегии чёрт знает куда! И эта сволочь Глан, зная как обречённо он тоже любит и свою бабу и собаку, стреляет Эзопа и посылает бабе её труп в мешке! А самого Глана его же друг убивает в Индии выстрелом в лицо на охоте! Тьфу ты, нехристи какие! Но поделом ему, таких как он - всех порешить надо бы!

А ведь фамилия настоящая у этого писателя Гамсуна оказалась - Педерсен, а в переводе "сын Педера". И этот Педерсен - лауреат Нобелевской премии! Да за такие произведения и за такие фамилии анафеме предавать надо, а не Нобелевки раздавать! И вдруг я со стыдом вспоминаю, что ведь и я - Педерсен, причём натуральный, а не по фамилии! Да и по поступкам - не лучше! Ника хочет помочь мне, а я отвергаю её, потому, что она, видите ли, наверное, гуляла и с другими! Знала бы она, с кем "гулял" я, предложила бы она тогда мне свою помощь - не уверен! Подумал я и решил - не такой уж я "педерсен", чтобы бабу терзать, пойду, думаю, ей навстречу!

И договорились мы с ней поехать к ней домой, где, кстати, я ещё не успел побывать. Жила Ника неподалёку - в Измайлово в однокомнатной хрущёвке на пятом этаже пятиэтажного дома. Жила одна, и я решил, что ни мужа, ни детей у неё так и не завелось. Сели мы в мой УАЗик и, подпрыгивая на ухабах, поехали в Измайлово. Взяли с собой кое-чего, хотя Ника и говорила, что у неё дома "есть всё".

Через полчасика мы уже заходили к Нике в квартиру, а ещё через минут десять сидели за столом. Первым делом мы помянули мою Мурку, которая погибла вчера. Вторым - Ника предложила помянуть нашу любимую Веру и выпить не чокаясь. Но я возразил:

- Для меня Вера жива вечно, только находиться далеко, и я жду - не дождусь, когда встречусь с ней. Как Орфей с Эвридикой - в раю или аду, где угодно, лишь бы снова быть вместе! Поэтому, выпьем за неё, как за живую! - мы чокнулись и выпили до дна.

Закусив знакомой ресторанной едой, мы выпили за наши с Верой и Никой любовные игры, за то, что было только у нас, за то, что нас объединяло.

- Действительно, живут люди обычно, скучно, обыденно, ходят на нелюбимую работу, живут с нелюбимыми людьми, встречаются с надоевшими друзьями. У нас же с Верой всё было правильно - работали мы весело, с интересом, с настроением; замуж Вера вышла за любимого парня, встречалась с любимой подругой, - рассуждала Ника, сидя с бокалом в руках, она была бы рада, если бы увидела нас вместе, помнящих и любящих её!

Я слушал Нику и находил её мысли логичными. Ведь наша встреча - это воспоминание о Вере, о наших любовных играх. Они нравились Вере, и ей понравилось бы, если мы с Никой повторили бы наши игры с памятью и любовью к ней! Мы выпили за то, чтобы наша дружба - моя с Никой, - стала бы живым памятником нашей любимой Вере. Выпили - и поцеловались с Никой. Моё лицо приблизилось к лицу Ники, я увидел, как скосились к переносице её чёрные глаза, и вспомнил, что так же они сходились к переносице, когда мы с Никой сближались в наших любовных играх. Я потерял контроль над собой и просто припал к губам Ники - я целовал и целовал их, вспоминая, как мне было хорошо с ней тогда, в играх. Обняв её за талию, я поволок Нику к постели, и заметил, что она охотно позволила мне это сделать. Мы лихорадочно стали сбрасывать с себя одежды, и вскоре я увидел такое знакомое стройное тело с рассыпанными по подушке чёрными волосами. Она протянула ко мне руки, я припал к её телу, и Ника прижала меня к себе.

Мы вспомнили всё, что было между нами и те любовные игры, как было хорошо и спокойно, как мы наслаждались друг другом, как чувствовали друг друга и снаружи и изнутри. Оргазм наш был спокоен и нежен, без криков-стонов, царапаний и укусов. Мы откинулись друг от друга, отдыхая, но не прошло и десяти минут, как страсть снова свела нас. И так повторялось, повторялось, снова и снова. Эта моя с Никой ночь оказалась рекордной по числу оргазмов, моих, по крайней мере. Я понял, что чем спокойнее и нежнее женщина, чем меньше у неё эмоций, особенно имеющих физический выход - стонов, криков, царапаний, щипков, укусов и тому подобного, тем больше число оргазмов будет у её партнёра. Но женщина должна целиком нравиться партнёру - её тело, лицо, глаза, запах, поцелуи, вкус губ, слюны и всё другое. Страстная любовь тут необязательна, она даже может помешать. Каждый половой акт с бешеной страстью отнимает от мужчины столько же сил, сколько два спокойных акта с приятной и спокойной женщиной.

Утром мы проснулись, не забыв совершить ещё один любовный акт перед вставанием. Помылись вместе под душем, позавтракали, и я поехал в ресторан. Ведь на мне были и хозяйственные и художественные заботы, а на Нике - только художественные.

Так я стал встречаться с Никой почти ежедневно, у неё на квартире. Потом, что-то через месяц, мы стали наведываться и ко мне в коттедж, вызывая большое неудовольствие Сергея.

- Чем же тебе так не угодила Ника? - всё допытывался я.

- Сам со временем узнаешь, - уклонялся от прямого ответа тот, - лучше проверь её на "вшивость" поскорее. Диктофончик там оставь у неё дома под койкой, или бумажник положи без присмотра! Сам и увидишь, чего я буду клепать на твою бабу!

Я поинтересовался у Ники, как она познакомилась с Верой, и как начались их сексуальные "шоу". Ведь не со мной же первым подруги начали исполнять свои роли - они были слишком профессионально исполнены.

И Ника рассказала, как её нашла Вера в одном второразрядном ресторане, где Ника подтанцовывала певцу. Пробное выступление прошло успешно, и Ника стала работать у Веры в ресторане, тогда ещё кооперативном. А как-то вечером после выступлений Вера пригласила Нику домой - посидеть, выпить, поговорить. Что ж, выпили, поговорили. Вера призналась Нике, что восхищена её красотой - как тела, так и лица, но совершенно не знает её как человека. Попросила рассказать о себе, но Ника честно призналась, что не всё про себя ей хотелось бы открыть даже подруге.

- Я учусь у тебя, Вера, - призналась ей Ника, - ты же ничего о своём прошлом не говоришь, да я и не прошу!

Вера нехотя признала правоту Ники, и подруги выпили за их девичьи тайны. Потом Вера стала ласкать и целовать Нику, пригласила её наверх -послушать музыку и попить вина лёжа. Ну, и случилось то самое, что Ника уже представляла себе - акт лесбийской любви, активный со стороны Веры. Ника призналась мне, что удовольствия от однополой любви она не испытывала, но подыгрывала Вере - хозяйка, всё-таки. Просила Вера Нику исполнять роль и активного партнёра, что Ника тоже делала, стараясь вести себя поискреннее и посексуальнее. Вера осталась довольна.

Встречи подруг стали регулярными - раз или два в неделю. Постепенно появились и механические "помощники" - фаллоимитаторы, которые Вера, видимо, приобрела в секс-шопах. Иногда Вера включала видеоплеер с записями актов лесбийской любви - и своими природными средствами и с механическими "помощниками". И подруги старались подражать героиням видеоклипов, внося иногда что-то своё творческое. Ника заметила, что творчество, даже в такой интимной области как секс, тем более, лесбийский, приносило Вере огромное наслаждение. Каждый новый нюанс, каждое необычное решение - способ, поза, движение - вызывало у Веры небывалый прилив энергии и наслаждения.

- Вот она - креатофилия - получение сексуального удовольствия от творчества, столь характерная и для Веры и для меня, - подумал я, - как мы с Верой подходили друг другу. Всё, этого у меня больше ни с кем не будет!

Постепенно подругам их совместные акты приелись, и выдумщица - Вера пожелала привлечь к их с Никой сексу и лицо противоположного пола, иначе мужчину.

Как-то Вера предупредила, что у них с Никой появится третий партнёр - противоположного пола. Ника шутливо заметила, что как хозяйка скажет, так и будет. Вечером Ника заметила в ресторане нового молодого человека, к которому часто подходила Вера. Привлекательный и где-то даже смущённый молодой человек поехал с подругами вместе к Вере домой. За рулём была Вера, хотя она и выпила немного. Главное, чтобы Сергей или сторож Вася не заметили чужака. И мужик, которого звали Гариком, когда надо было, пригибался и почти ложился на заднее сиденье.

Компания выпивала внизу в столовой, а потом поднималась наверх. Вера ненавязчиво так, рассказывала сценарий их шоу, достаточно несложный. Гарик и Вера - муж и жена, они приходят домой вместе. Гарик остаётся в комнате, а Вера идёт в ванную - принять ванну с лечебными травами. Гарик знает, что эти водные процедуры продляться не менее часа и спокойно слушает музыку. А тут приходит в гости подруга Веры - Ника. Она присаживается за стол, они выпивают, а потом начинают флиртовать. Затем место действие перемещается на кровать и начинается сцена любви Гарика с Никой. А тут тихо выходит из ванной, якобы жена Гарика - Вера, и устраивает скандал. С битьём "мужа" книгой по голове, плёткой по голой попе и так далее. Гарик униженно ползает на коленях перед Верой и просит прощения. Вера смягчается и указывает ему пальцем на место, где и надо просить прощение. Вера садится на кресло, и Гарик чуть ли ни повизгивая от раболепства, делает ей куннилингус. Вера постепенно входит в раж и начинает постанывать и изгибаться телом, поднимает ноги всё выше и выше. И наконец, у неё происходит оргазм - натуральный или наигранный - неизвестно. Удовлетворённая Вера уходит снова в ванную, а Гарик с Никой продолжают свой прерванный половой акт. Потом все весело выпивают и закусывают, а ещё позже идут спать. Вера - к себе вниз, а Гарик с Никой остаются наверху. Но они просто и без излишеств засыпают, чтобы отдохнуть от трудозатратного шоу.

Ника не знала, откуда Вера брала этого Гарика. Похоже, что она просто нанимала его за деньги, а где - неизвестно. Но Ника ни разу не заметила, чтобы Гарик реально исполнял роль мужа Веры, то есть совершал с ней обычный половой акт. По замыслу шоу, Гарик был рабом, а Вера - госпожой, и их близость дальше куннилингуса не шла. Ника же была по сценарию, вспомогательным действующим лицом, вызывающим ревность и ярость Веры и униженный страх Гарика.

Я отлично помнил, что подобный сценарий был и в наших шоу, только я там исполнял роль настоящего мужа Веры, кем, собственно, и являлся.

У нас же с Никой жизнь шла ровно и размеренно, без каких-либо новаций.

Спали мы наверху, где обычно и проводили наши любовные шоу, ещё с участием Веры. Всё было тихо-спокойно, моя жизнь "устаканивалась" и стала напоминать таковую у обычного "женатика". Мы с Никой вместе приходили с работы, ужинали, чем "ресторан послал" с непременными возлияниями, конечно. Потом спокойно ложились спать, выключив и верхний свет, и ночник, и чинно так, благородно занимались сексом на сон грядущий, да и утречком - перед работой. Без всяких там экстравагантных поз и способов, ну, как положено законным супругам, одним словом.

Денег я Нике, так прямо не давал - хозяйство она у меня не вела, еду-питьё мы привозили из ресторана, а для уборки помещений я привозил одну из уборщиц из ресторана, за отдельную плату, конечно. Но подарочки делал, которые Ника с благодарностью принимала. Иногда, когда Нике что-то надо было делать дома, она уходила к себе, а иногда к ней приезжала в гости мама откуда-то из дальнего Подмосковья, где она жила. И в эти "наезды" мамы мы с Никой быстренько уединялись в моём кабинете в ресторане во время моего обеденного перерыва. Правильнее, между первой и второй моей "сменой" - хозяйственной и художественной. Конечно же, все в ресторане знали о нашей связи, и как мне показалось, относились к ней с молчаливым неодобрением. Чем Ника так "насолила" им всем - я не понимал. Сергей в оценке Ники мог и ошибаться, и быть заинтересованным - вдруг он приударял за ней и был отвергнут? "Старик" Кац как-то холодно отозвался о Нике и на мой прямой вопрос по существу отказался отвечать.

- А вдруг вы с ней поженитесь, она станет хозяйкой, а я останусь виноватым? Чего, конечно, я вам, Женя, не посоветовал бы! - откровенно добавил он.

Так прожили мы с Никой почти год, и вот уже приближалось лето 1996 года. Я сдал сессию в своём институте и перешёл на второй курс. Надо сказать, что я едва справлялся с нагрузкой, которую я на себя взял. Хозяйственная работа - фактически роль заместителя директора ресторана, а иногда, когда возникали проблемы, и роль его владельца. Кроме того, руководителя художественной частью, которая в нашем ресторане "Шок о' Лад" занимала ведущее положение. А также время отнимала учёба в институте, хотя и на заочном отделении - это большая нагрузка даже для молодого человека.

Жизнь с Никой как-то успокоила меня, сделала меня более работоспособным, что ли. Я знал, что вечером меня ждёт ласка и любовь красивой женщины, на ухаживание за которой не надо было убивать время и эмоции. Что ж, жизнь "женатика" тоже имеет свои преимущества. Но большая нагрузка требовала отдыха и такая возможность представилась. В июле ресторан стал на ремонт, и мы с Никой, что-то, на месяц-полтора, могли быть свободными от дел. Хотели податься куда-нибудь за границу, но у Ники не было загранпаспорта, да и возня большая с этой заграницей. Поехать отдыхать на наши "юга" - тоже хлопотно. Крым - уже чужая страна, Абхазия - вообще прифронтовая зона. Сочи - толкотня и очереди на пляже.

А зачем нам это всё, когда в нашем распоряжении был целый коттедж в живописнейшем "Лосином острове" и "вездеход" - УАЗик. Рядом озёра и пруды, а с УАЗиком - и всё Подмосковье, каждый день разное. Деньги были, мы могли снять свободный номер в любом понравившемся санатории или гостинице. Вот мы с Никой и проездили по всему Подмосковью, останавливаясь то там, то здесь. В некоторых гостиницах, чтобы поселить нас в одном номере, требовали отметку в паспортах о том, что мы - супруги. Что поделаешь - совдеповский атавизм, но предлог, чтобы поговорить о нашей дальнейшей судьбе, у Ники появился.

Намёками, вначале ненавязчивыми, Ника давала понять, что если бы мы были женаты, то не возникало бы проблемы с гостиницами. Да и разговоров в ресторане стало бы меньше. И к Нике сотрудники стали бы относиться уважительнее. А кто она сейчас - певичка, "подстилка" для хозяина! Нет, ей, Нике, всё равно - мужик у неё есть, даже удобно - можно и покинуть его на пару-другую деньков, если дела появились, например, мама приехала. Просто народ у нас такой - ему только дай посплетничать. Да и хозяину ресторана надо бы посолиднеть - семью завести законную, а так - гулящий хозяин. Кому это понравится, несерьёзно как-то! Гулящего и совратить можно, и на авантюру подбить. А вот если кроме хозяина заведётся и хозяйка - тогда дело в надёжных руках, всё будет присмотрено!

Всё мне, вроде в речах и намёках Ники было близко и понятно, но вот мысли вслух о "хозяйке" - не понравились. Вера - вечная хозяйка всего, а я только присматриваю за её хозяйством. Но если эта, пока непонятная для меня черноглазая красавица Ника, захомутает меня и станет хозяйкой, то кто поручится за её дальнейшее поведение? Больно уж покорная она, со всем соглашается, не спорит. Нет таких женщин - или эта Ника - ангел, но не бывает ангелов черноглазых и черноволосых, сам на иконах видел. Или хитрованка, а таких черноглазых и черноволосых столько, что хоть пруд пруди. И окружающие - все как-то осторожно, а некоторые, например, Сергей, открыто недолюбливают её. Веру-то ведь все любили, несмотря на резкий характер и отнюдь не ангельское поведение. Мне сейчас 23 года, ещё совсем молодой, хотя и не по годам опытный мужчина, а Нике - на пять лет больше. Правда, Вера была ещё на пять лет старше, но ведь это - Вера, любимая. А вот полюбить Нику, несмотря на её красоту и покладистость, у меня пока не получается. Не понимал я, что она за человек, а так "чёрный ящик", с чёрными глазами и такими же волосами. Сфинкс, да и только! Поэтому решил я с женитьбой малость повременить, разобраться получше в моей подружке, а возможно, и полюбить её, если получится. Намекала Ника и про детей, но пресекал эти намёки тем доводом, что я сам пока из детского возраста не вышел. А в голову-то детский вопрос запал - ведь это "крючок" для ловли мужа не самый слабый!

Вот в таких намёках и разговорах провели мы с Никой наш подмосковный отдых. А вернулся, по крайней мере, не таким спокойным и умиротворённым каким уезжал. Меня начали терзать мысли, что всё-таки что-то делать придётся. Или жениться на Нике и рожать ей детей, а саму её - делать хозяйкой, или расставаться подобру-поздорову. За и против было, как говорят англоманы, "фифти-фифти".

Но затем ситуация начала складываться в пользу второго решения. Дело в том, что у меня начали пропадать из дома мелкие ценные вещи, а из бумажника - мелкая "наличка". Из вещей - это серебряные ложки, старинные хрустальные вазочки, вырезанные из цельного хрустального кристалла, золотые украшения Веры из заветной шкатулки, где они хранились вместе с волосками Мурки. Очень ценные вещи -бриллиантовое колье, перстень и серёжки Веры, золотой портсигар и другие дорогие изделия хранились в стенном сейфе, и они были целы.

Я грешил на уборщицу - тётю Нюру, которую я привозил из ресторана убирать в свободные дни у меня дома. За отдельную плату, конечно. Хорошо, вещички-то она ещё физически могла "стибрить", но как с деньгами из бумажника, который я носил в кармане? Не ночью же тётя Нюра приходила в гостевую комнату на втором этаже, чтобы вынуть у меня из пиджака бумажник.

Сергей, у которого был друг - милиционер, принёс мне в пакетике немного порошка, который используют криминалисты в своей работе с кражами. Я посыпал тонким, как пудра, порошочком денежные купюры в моём бумажнике, после чего я "забыл" бумажник на столе в нашей с Никой спальне.

Утром я пересчитал купюры - нескольких крупных купюр недоставало. А одновременно с порошочком, Сергей принёс мне крошечный фонарик с ультрафиолетовой лампочкой, светящей синим, почти невидимым светом. В ресторане я отвлёк внимание Ники каким-то танцевальным номером и, оттянув её правую руку подальше от глаз, осветил кончики её пальцев, моим "невидимым" фонариком. Пальчики Ники заиграли, совсем как "мордочка" собаки Баскервилей, намазанная фосфором. Я убрал фонарик с уже принятым решением о нашей с Никой судьбе. Но этого было мало - я должен был подтвердить или опровергнуть второй тезис Сергея об изменах Ники. Разумеется, про сияющие пальчики Ники мне пришлось рассказать Сергею. Он хмыкнул и вспомнил, что-то про волчьи когти, проткнувшие лайковые перчатки. Раньше я поговорки про это не знал.

Попросил я Сергея найти у своих приятелей из милиции диктофон, про который сам же и упомянул. "Заплачу, сколько надо!" - поспешил я заполнить паузу моего друга.

Вскоре Сергей принёс чудо-диктофон, о существовании которых, оказывается, знали даже любители. Это была коробочка, поменьше сигаретной, с крошечным механизмом и батарейками внутри. "Фишка" этого диктофона была в том, что он автоматически включался при появлении звукового сигнала - голоса, стука, звонка и т.д. При прекращении сигнала диктофон через несколько минут выключался. Осталось только подложить диктофон, как я решил, под кровать в квартире Ники. Но как это сделать?

Как-то Ника сказала мне, что к ней опять приезжает мама, которая жила где-то в дальнем Подмосковье. Эта мама очень регулярно, примерно раз в месяц, приезжала к Нике и жила у неё дня три, включая субботу и воскресенье. В пятницу вечером она приезжала и сама заходила в квартиру Ники, ибо имела ключ от неё. А в понедельник к вечеру, когда Ника должна была идти на работу в ресторан, она уезжала. Ника рассказывала мне о дурном характере своей маменьки и боялась, что она узнает о существовании у неё любовника.

- Мужа бы простила, а любовника - никогда! Она у меня такая набожная, староверка, кажется, или что-то в этом роде! - поделилась со мной Ника.

Но когда я упомянул Сергею о приезде Никиной мамы, он встрепенулся и заметил: "Нет у неё никакой мамы в Подмосковье! Пора ставить диктофон!"

И вот, практически накануне приезда мамы я, весь в наигранном ужасе, сообщаю Нике, что во сне мне явилась Вера и предупредила, что сегодня ночью - в четверг, она зайдёт ко мне домой и проверит, не вожу ли я кого-нибудь из женщин.

- Найду какую-нибудь бабу у тебя в постели - ни тебе, ни ей не жить! - грозно предупредила меня чем-то рассерженная Вера.

- Кто ей мог сообщить о нас туда - не понимаю? - прикидываясь испуганным, говорил я Нике, - и почему именно в четверг, что за день у нас - четверг, может праздник церковный какой. - Я заглянул в церковный календарь. - Боже, да это "Усекновение головы Иоанна Предтечи"! - в совершенном испуге сказал я. В этот день у святого Иоанна, который крестил Христа, голову отрезали! Всё, нам конец, надо бежать куда-нибудь на четверг! - имитировал я страшное беспокойство.

- Почему куда-нибудь, мама только в пятницу вечером приезжает, а в четверг моя квартира свободна, мы можем туда пойти! - заглотала мою наживку Ника.

- Спасибо Ника, дорогая моя, а я почему-то про твою квартиру забыл! Она такая уютная, она видела нашу с тобой первую любовь. Вера никогда не подумает, что мы можем быть там! - разыгрывал я принятый сценарий.

В четверг вечером я был особенно предупредителен и ласков с Никой, мы взяли с собой шампанское, деликатесы. Я взял с собой из ресторана сырых креветок, чтобы сварить их уже у Ники дома.

- Это быстро, их варят минут пять-десять, но зато - какой деликатес! - убеждал я Нику.

Но Ника сама любила варёные креветки и убеждать её было делом излишним. Мы зашли в уже позабытую мной квартиру, я стал сервировать стол в комнате, а Ника пошла варить креветки.

- Всё, я имею минут пять времени! - рассудил я, - и я должен успеть всё сделать!

Я нырнул под кровать и установил включённый диктофон между ножкой кровати и стеной. Ножка деревянной кровати была широкой и полностью скрыла диктофон. Нужно было отодвинуть большую широкую кровать от стены, чтобы обнаружить диктофон.

К приходу Ники я уже вылез из-под кровати и успел вычиститься от пыли. Мы романтично поужинали, выпили за то, чтобы гнев Веры нас минул, и наши головы остались бы целы. Я рассказал Нике про то, каким образом библейская Саломея по совету своей беспутной мамочки Иродиады уговорила своего мужа - царя Ирода приказать отсечь голову Иоанну Предтече. И всё потому, что тот критиковал Ирода и Иродиаду за разврат - Иродиада-то была женой брата Ирода - Филиппа.

- Вот до чего разврат доводит! - дидактически сказал я Нике, и она чистосердечно поддержала меня, закивав головой.

Ночь наша прошла как обычно, я говорил Нике ласковые слова, слова любви, в основном для того чтобы диктофон записал, как я был ласков к Нике перед тем, как та изменила мне со своей "мамочкой". С сексом всё было как обычно, за исключением того, что я провёл вечерний сеанс активно, со стонами и придыханиями, а утром не стал повторять его, чтобы не разрядить батарейки диктофона.

Утром я поехал в ресторан, полный возбуждения ищейки, напавшей на след преступника. Ночью я спал в своей спальне один, но постоянно чувствовал присутствие Ники и её "мамочки". Кто он, как выглядит, какой у него голос? Любит ли он Нику, или просто "посещает" её? Для чего, в конце концов, он сам Нике? Что, она любит его, а со мной просто спит? Или у него жена и они могут встречаться только раз в месяц? Эти и десятки других вопросов лезли мне в голову, пока я не заснул и не увидел во сне мою любимую Веру.

- Ну, и хулиган же ты, Женька! - сказала мне Вера и погрозила пальцем.

- К чему бы этот сон? - всё думал я, проснувшись, и поехал в мой ресторан.

Вечером в субботу, как и в воскресенье, Ника не вышла на работу - она так делала каждый раз во время наездов мамы. Она, дескать, не разрешает в праздники работать, да ещё в таком греховном месте, как ресторан. Ника с мамой, по её словам, по выходным ходят в церковь, молятся.

В понедельник вечером я увидел Нику в ресторане. Вид у неё был весёлый и довольный - видимо, намолились вдоволь. Я же был взволнован и серьёзен.

- Ника, что-то тут не так! - начал я с места в карьер, - снова ночью мне Вера снилась, ещё грознее, чем в тот раз. - Сегодня ночью, говорит, зайду к себе домой, проверю, водишь ли кого. Если найду - будут два трупа!

- Ника, что делать, не можем мы сегодня ко мне идти - боюсь! - трясясь от страха, говорю я. - Давай, сегодня тоже пойдём к тебе. Мама-то ведь уехала? - и, получив утвердительный кивок головой, я добавил, - да, надо, наверное, нам оформить свои отношения, а то Верочка, наверное, недовольна, что мы блудим!

Ника закивала так активно, что мне даже стало стыдно за свой розыгрыш.

Вечером после работы мы заехали к Нике. Комната была явно прибрана - после "мамочки" никакого компромата не осталось - ни бутылок, ни сигарет, ни иных "вещьдоков" материнской любви. Видимо, "мамочка" успела "отчалить" днём и Ника прибрала в квартире. Я нашёл повод отослать Нику на кухню и с бьющимся сердцем полез под кровать. Ура, диктофон был на месте! Я схватил его и запрятал далеко в карман, чтобы его ненароком не вынули как материальную ценность. Эту ночь я особенно не старался, дело было сделано, театр уже был не нужен. Лишь бы техника не подвела!

Утром, уезжая на работу и нежно целуя Нику, я только и думал о диктофоне. Приехав в ресторан, я заперся у себя в кабинете и, с сердцем, вылетающем из груди, включил диктофон на воспроизведение. Прокрутив нашу с Никой ночь, которая, кстати, вышла на славу, я выслушал звуки убираемой посуды, песенку, которую пела во время уборки Ника, странный телефонный разговор, из которого, кроме "алё" я не понял ни слова - Ника говорила очень тихо. Затем Ника ушла, я услышал громкий звук захлопнутой двери. Потом Ника пришла, что-то положила на пол, потом ходила по квартире и снова дверь хлопнула. Поздно вечером, когда закончилась работа, дверь раскрылась, и в комнату шумно вошли два человека - я услышал кроме голоса Ники, низкий мужской голос. Но удивлению моему не было предела - голоса-то говорили по-грузински!

Я даже привстал со стула - Ника свободно говорила по-грузински! Вот это да! Вот, чего не ожидал никогда! Я хорошо понимал по-грузински, детство моё прошло там! Ника щебетала, как она рада и счастлива, что видит своего Гоги (Георгий, значит!), как она скучала без него, живя с "хозяином". Вот не думал, что я для Ники только "хозяин" - "патрони" по-грузински.

- Да, будут вам, гады, патрони, даже патроны! - злорадно подумал я, - правильно всё говорил мне Серёга!

Опустив разные там нежности ("генацвале", "чиримэ", и прочие), отмечу лишь главное. Разговор за столом был громким, как обычно и говорят грузины. И разговор был о том, чтобы Ника быстрее уговорила меня жениться на ней.

- Делай что хочешь, говори про ребёнка, про то, что он опозорил тебя, что повесишься от любви или позора, что хочешь придумай, только пусть распишется с тобой! Тогда мы его, - и голос стал потише, - быстро отправим к его любимой жене. Он же ждёт не дождётся, когда встретится с ней! - Гоги мерзко захохотал. Хихикнула пару раз и Ника.

- Вот сволочи - убить меня вздумали! - возмутился я. - как прав был Серёга! Вот с кем я спал каждый день - с гадюкой!

Но откуда Ника знает грузинский, причём так свободно! Что за Гоги - бандит, наверное, раз убрать меня хочет!

Разговор коснулся и других наследников на моё имущество, кроме предполагаемой жены - отца и матери.

- Они граждане другой страны, причём враждебной - говорил Гоги, - Россия не заинтересована отдавать свои ценности в руки граждан враждебной страны. Да они и не узнают ничего, а узнают - им подскажут, чтобы молчали, если не хотят молчать вечно! - патетически закончил Гоги, и по звуку я понял, что они чокнулись бокалами.

Эти и подобные этим разговоры были и в субботу и в воскресенье. Ну и "мамочка" у Ники - в церковь, видите ли, они ходят, молятся там! Конечно же, были и другие разговоры и темы - про общих знакомых, про Тбилиси, про их любовь (эти чудовища, оказывается, знают, что это такое!). Я обобщил все разговоры, касающиеся меня, Ники, нашей женитьбы, моего устранения, наследников и прочего, и изложил здесь. Другие темы меня мало интересовали.

Я быстро переписал разговоры на другие носители аудиоинформации, чтобы диктофон, не дай бог, не пропал. Но как мне поступать, что делать? Дать ли послушать аудиозапись другим? Кому - в милиции, Кацу, Серёге или кому ещё? Ведь это криминал - угроза моей жизни при явной заинтересованности в этом. Но я решил, прежде всего, поговорить с Никой.

Дождавшись её прихода в ресторан, я серьёзно позвал её к себе в кабинет и запер дверь. Она, видимо, поняла меня по-другому. Целовать её в вытянутые ко мне губы, я не стал.

- Дело серьёзное! - предупредил я, - и не перебивай меня, пока я всё не скажу. Выступления твои я отменил, не беспокойся за это!

- Первое, но не главное - я с помощью специального порошка подловил тебя на воровстве, это зафиксировано и доказано! А главное - выслушай, пожалуйста, вот это и не дёргайся - дверь в кабинет заперта.

И я, выложив диктофон, включил его.

- Предупреждаю, я всё переписал и раздал друзьям. Так что, можешь не проглатывать диктофон! И не надо эмоций, слушай внимательно! Знай при этом, что я отлично понимаю по-грузински, а вот откуда его знаешь ты, я ещё узнаю! И кто этот Гоги, я тоже установлю!

Ника, побледнев и опустив голову, прослушала только начало.

- Выключи, пожалуйста, - спокойно попросила она, - Что ты собираешься делать?

- Понимаешь ли ты, что это уголовное дело - угроза жизни при наличии стимула. Я хотел бы, чтобы ты, ссылаясь на ссору со мной, уволилась из ресторана, чтобы не попадалась больше на глаза своему "патрони". И лучше всего, чтобы ты продала квартиру и уехала куда-нибудь, в ту же Грузию! Лучше быть на свободе в Грузии, чем сидеть в России!

- Не уверена, - прежде всего ответила Ника, - но заявление я подам сегодня же. Да, я поступила с тобой подло, что ж, ты подловил меня, ты выиграл. И не думай, пожалуйста, что если бы ты на мне женился, я тут же сошлась с этим Гоги и мы убили бы тебя. Я встретилась с ним, потому, что он угрожал мне. Да, он бандит, и если бы женился на мне, я нашла бы способ посадить его и надолго. Для чего мне уничтожать тебя, выходить замуж за этого бандита, чтобы потом он тут же прикончил меня? Я не для этого бежала из Грузии, от того же бандита Гоги, чтобы опять сходиться с ним. Ведь родилась и прожила детство и юность я в том же Тбилиси, где жил и ты. Потом познакомилась со старым алкоголиком-москвичом и вышла замуж за него. И ускорила его уход на тот свет, той же водкой. В его квартире мы и встречались с тобой, и мне казалось, что были счастливы! Не бойся меня, я вредить тебе не стану, я почти любила тебя и была бы верной тебе, если бы мы поженились. А подворовывала я у тебя не потому, что нуждалась, ты меня хорошо обеспечивал. Просто болезнь, что ли у меня такая, не могу не прихватить, что плохо лежит! У нас на малой родине много таких больных!

- Я могу идти? - наконец спросила Ника и взглянула мне прямо в глаза. Наконец-то выражение глаз Ники стало понятно мне.

- Да, ответил я ей, вздохнув, - жаль, конечно, что всё так получилось, но ничего уже не вернуть! За всё надо отвечать - вот мы и отвечаем. Не думай, что мне всё это легко далось! Узнать, что моя любимая женщина - воровка, изменяет мне, да ещё с кем - с потенциальным моим убийцей!

Ника встала, я отпер дверь кабинета и открыл её.

- Будь счастлив! - быстро проговорила она, выходя из кабинета не оборачиваясь.

- И ты тоже! - ответил я ей вслед.

Возвратившись домой, я зашёл к Сергею и рассказал ему всё. Но просил не пересказывать никому - стыдно и пошло всё это, что у нас с Никой случилось. Вот и остался я снова один!

"Мягкий" Пигмалионизм

Приближался Новый 1997 год. Народ суетиться, заказывает места в ресторане на новогоднюю ночь. У людей - отдых, а у нас, ресторанных работников, самый "загар". Для кого как - а для меня это хорошо, ибо я опять один.

У одного моего знакомого, бывшего зека, на спине была наколка, или "тату" по-современному - чёрт с хитрой улыбкой несёт какую-то торбу на спине. И подпись по кругу вокруг рисунка: "Нет щастя в жизне - чорт в мешке унёс!". Вот мне и впору такое тату заказывать, сейчас исполнят по всем правилам! И почему только мне так не везёт? Одну любил всей душой - так она погибла, в кошечке души не чаял - собаки загрызли, попалась, вроде, нормальная женщина - так воровкой и курвой оказалась! Может, это наказание мне свыше, за "весёлые" молодые, даже юные годы? Или проверяют меня эти высшие силы "на вшивость" - скурвлюсь ли я, или останусь добрым человеком?

Но пока мне страсть не хотелось заводить новую бабу, хотя с уходом из ресторана Ники, шансы мои у наших девиц резко повысились. Это и было видно по их поведению. Танцовщицу, да ещё умеющую немного петь, мы быстро нашли - платили-то ей хорошо. А себе я пока никого не хотел находить - обжигаться не хотелось. Обжёгшись на молоке, я теперь на воду дую! Но и одному быть, особенно поздними вечерами и ночами обрыдло уже.

И вот попадается мне как-то в один из моих деловых выездов в город по дороге секс-шоп. Тогда они только стали появляться в Москве, и народу в них было - не протолкнёшься! Но я всё-таки протолкался и посмотрел на то, что там продают. Ну, там члены искусственные или отдельно взятые вагины, как какая-нибудь вырезка в мясном отделе, меня не заинтересовали. А вот надувные куклы в человеческий рост - понравились. Особенно одна блондиночка с кокетливо открытым ротиком. Я указал на неё продавцу и спросил: - чего она рот так открыла, удивляется чему-то или что?

- Или что! - сурово ответил продавец, - это для орально-генитальных связей, опция такая есть, помимо обычных двух способов. Показывать способ употребления здесь, надеюсь, не надо?

Я ответил, что здесь не надо, дома сами вдвоём с ней разберёмся, и купил куклу. Удивился, как мало места она занимает в сдутом и сложенном виде.

В магазине кукла продавалась под полным названием: "НКЛ - надувная кукла-любовница" и выглядела очень сексуально. Ещё бы - рядом с ней красовались фаллоимитаторы всех видов и размеров с вибрацией и без неё, вагины, отделённые от тела, и прочие "глупости": как называют всё это дети и престарелые. Дома же, когда я надул её через очень неудобный клапан на спине, были найдены и некоторые недостатки НКЛ. Прежде всего - руки и ноги без пальцев с какими-то культяпками вместо них. Волосы на голове такие, что даже без этих культяпок могут вызвать импотенцию у чувствительного индивидуума. Конечности не сгибаются и расставлены в не очень удобной позе. Руки при сгибании издают почему-то шипение, подобно разозлённым змеям. Одним словом, кукла-инвалидка, и в любовницы она годиться очень уж озабоченному мужику, но тому и отдельно взятая вагина ещё больше подошла бы. В том же магазине я купил сексуальный парик и уже дома приклеил его резиновым клеем к голове моей НКЛ. Парик, конечно, значительно улучшил сексуальность куколки, но смотреть на неё, всё-таки, лучше было в полутьме.

Спать с ней я решил наверху в гостевой комнате, где спали мы с Никой. Зная по прошлому опыту, что это может понадобиться, в том же секс-шопе я прикупил и увлажняющий гель, без которого половой акт с НКЛ был бы, в принципе, невозможным. Но и парик, и гель, и все приготовления были тщетны. Или я такой вот урод, или куколка была скроена по каким-то нелюдским меркам. Китайская продукция, между прочим! Иначе говоря, совершить обычный или традиционный секс я с ней не смог. Ноги не расставлялись, не поднимались, тело не сгибалось и т.д. и совокупления не происходило. Тогда я перевернул мою пассию на животик, пытаясь таким способом порадовать её. Трудно поверить, но и так у меня ничего не вышло. Упрямая кукла не становилась в колено-локтевое положение, а без него акт не складывается - ни вагинальный, ни, простите, анальный. Оставалось одно - орально-генитальное общение, но и оно оказалось страшно затруднённым. Шея у куклы никуда не гнулась, а её милый полураскрытый ротик мог вместить в себя разве только "микробананчик", да и то не на полную глубину. Взбешённый, я уже готов был отвезти куклу назад в секс-шоп для замены на более крупный размер, но понял, что кроме гомерического хохота посетителей это ничего не вызовет. Надеялась ещё потренироваться и всё-таки оприходовать мою НКЛочку, я назавтра же снова поехал в секс-шоп, и отозвав продавца в уголок; спросил, нет ли куколки покрасивее, что ли, и чтоб ножки у неё сгибались и акт с ней был возможен для нормального мужика.

Продавец помолчал немного, а потом сказал, что он может заказать такую из-за рубежа, но это будет дорого стоить - что-то около тысячи долларов. А тогда тысяча долларов - это были очень большие деньги, машину ещё неплохую, отечественную, конечно, можно было купить. Я попросил описать мою предполагаемую покупку. Продавец зашёл в подсобку и принёс оттуда цветной проспект с заманчивыми фотографиями. Проспект был написан по-английски, и я легко прочитал его. Рекламируемая кукла была ростом 155 сантиметров, изготовлена из латекса (а не из прорезиненной "болоньи"), очень напоминающего по структуре женскую кожу. Упругость подготовленной (считай - надутой) куклы сходна с упругостью молодого женского тела, а расцветка её кожи - с расцветкой кожи юной леди. Руки и ноги куклы содержат шарниры, позволяющие сгибать их в нужном направлении, а само тело тоже имеет каркас - понимай скелет, для большей схожести с человеческим телом. Половые части тела выполнены с большой степенью схожести с натуральными; губы приоткрыты, но слегка, без вульгарности. Внутри куклы находится встроенный звуковой блок, издающий при соответствующей настройке стоны, возгласы радости, восторга, бурного оргазма, и другие звуки. Я читал английский текст, который воспроизвёл здесь по возможности точнее, и мне захотелось тот час же обладать такой куклой. Но продавец огорчил меня, сказав, что в лучшем случае она поступит в магазин через неделю. Я подсчитал в уме и прикинул, что к Новому Году успеется. Мы договорились, что получив куклу, продавец звонит мне, и я приезжаю за ней.

- Но, чтобы до Нового Года успелось, - предупредил я, - а то замысел срывается!

Что ж, в конце декабря мне в ресторан позвонил продавец и сообщил, что кукла прибыла и я могу её посмотреть. Я в волнении прибыл в секс-шоп и продавец провёл меня в подсобку. Там уже лежала вынутая из коробки, но не надутая красавица, настоящая леди, правда совсем голая. Мне бросилось в глаза то, что пальчики на руках и ногах куклы были неотличимы от натуральных, в маникюре и педикюре. Личико было скромное, но с тайной задоринкой, полные розовые губки - чуть-чуть раскрыты, как бы в зовущей улыбке. Видны были даже беленькие красивые зубки, правда, мягкие. Ручки сгибались, ножки и раздвигались и задирались, тельце гнулось. Грудь была почти натуральная с тёмно-розовыми сосками. Волосы - шикарные, светлые с золотинкой, слегка волнистые. Продавец нажал кнопку и куколка стала издавать лёгкие стоны страсти. Я чуть прямо в подсобке не накинулся даже на ненадутую красавица-куклу. Я заплатил, мне завернули мою леди и положили в коробку - её размеры были внушительны, я назвал куклу Викой, чтобы имя напоминало и "Вера" и "Ника".

Дома я, не откладывая в долгий ящик, тут же опробовал деловые качества Вики. Они были превосходны! Мужики, если вы ещё не женаты, не надо этого делать! Купите латексную леди - она будет заведомо красивее, вернее и безотказнее любой вашей жены. А к тому же и дешевле станет! Самая бескорыстная из женщин - это надувная кукла!

Новый 1997 год я как обычно встретил в ресторане. Мы приняли несколько новых танцовщиц с хорошей подготовкой и отличным чувством стриптиза. Я даже выступил сам в стриптиз-шоу с одной из них, что последнее время делал редко. Посетители восприняли наше выступление на "ура", но до того восторга, который они высказали тогда на наше с Верой новое стриптиз-шоу, было, конечно, далеко. А когда уже ночью я приехал домой, меня за столом на втором этаже встречала наряженная, надушенная Вика с загадочной улыбкой на её прекрасных, полураскрытых губках. Она красиво сидела на кресле, выгнув свою прямую спинку, задорно подняв голову и протянув ко мне свои красивейшие ручки. Я подошёл к Вике, поцеловал сперва ей руку, затем губы, прижал её нежную головку к своей груди и сказал с оксфордским акцентом:

- Happy New Year, darling!

Вика была очень стеснительна и поэтому ничего не сказала в ответ, только издала лёгкий и страстный вздох. Я открыл бутылку шампанского и разлил по двум бокалам. Один почти насильно вложил Вике в правый кулачок - она большая скромница, и не хотела брать бокал сама, а вторым чокнулся с её бокалом и сказал: "За наш первый Новый Год, дорогая!" Я выпил свой бокал, а Вика осталась скромно сидеть, потупив голубые глазки, отороченные густыми чёрными ресницами, и лукаво улыбалась. Я выпил ещё пару бокалов, поговорил с Викой о том, о сём, рассказал ей пару весёлых эротических анекдотов, от которых она потупила свой взгляд ещё больше, а затем допил и её бокал - не пропадать же добру!

Потом ласково и нежно я раздел её, целуя при каждом приближении её головки, лица, рук или тела к моим губам, и, совершенно обнажённую положил в постель. Выключил верхний свет, оставив ночник. Непрерывно целуя её губки, я осторожно лёг на неё, раздвинув и согнув её ножки, так, как мне это было удобно. Вика была стыдлива и сама не решалась сделать этого. Но и позы своей она не меняла, чувствуя, что она меня устраивала. Мы с Викой необычайно подходили друг другу в сексе, у нас всё было на нужном месте и происходило в нужное время. В особенно нужный момент Вика начала издавать страстные стоны, чем вызвала мой бурный оргазм. Мы не пользовались средствами безопасного секса - мы были чисты друг для друга и не опасались беременности. Но небольшую гигиеническую процедуру в ванной я помог Вике проделать. Ей было приятно, она не мешала мне и только улыбалась мне своей влюблённой улыбкой, наблюдая, как я ухаживаю за ней. Потом я вытер её мягчайшим махровым полотенцем и понёс обратно в постель. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, поцеловались, и с сознанием выполненного долга, заснули.

- Вот действительно, самая верная, самая безотказная и самая бескорыстная подруга жизни! Это, наверное, навсегда! - решил я перед тем, как заснуть, нежно обняв и поцеловав в губы свою "самую-самую" подругу.

Это только кажется, что кукла молчалива и неподвижна, и поэтому она не может заменить человека. Я слышал о том, что женщины годами живут с куклами-мужчинами или манекенами. Они сажают их за стол, разговаривают с ними, ездят с ними в автомобиле. Кстати, говорят, что манекен рядом с водителем-женщиной в автомобиле делает поездку более безопасной. Да и оставлять такой автомобиль с мужиком, пусть даже и неживым, на переднем сидении полезно - это предотвращает угон машины. Но самое главное, кукла мужского рода, особенно современный "навороченный" экземпляр, исполняет свой супружеский долг не хуже мужика "кавказской национальности", не знающего по-русски. Поговорить ни с тем, ни с этим нельзя, а двигаться и издавать страстные звуки мог и тот и другой. Более того, кукло-муж не устаёт, не ругает и не бьёт жену, не изменяет, не курит, не пьёт и не дышит в лицо перегаром. К тому же, электрифицированного кукло-мужа можно запросто лишить питания, а попробуйте сделать это с живым мужем, особенно "кавказской национальности"! Мне, как бывшему лицу этой национальности, рождённому и выросшему в Тбилиси, это хорошо известно.

Что же касается моей дорогой Вики, то, пожалуй, только тот, кто сам живёт с куклой, как с женой, поймёт меня. Конечно же, кукла должна быть дорогая, современного исполнения, со скелетом внутри и нежной кожей, а также желательно с "голосом". Чтобы она могла вовремя застонать и проговорить "о йес! "хани", "фак ми" или другие, подходящие на нужный момент словечки. Совсем уж "шик", когда эти словечки произносятся по-русски, но мне этого не было нужно. Я английским владел почти как русским, и это "хани" возбуждало меня даже больше, чем наши "миленький" или "дорогой".

Моя Вика, кроме того, могла произносить и более длинные монологи, признавалась, как она меня любит, как долго ждала меня дома, как ждёт встречи со мной в постельке, и тому подобное. Это всё, конечно же, по-английски - по отдельному заказу сделали. Нажмёшь соответствующее место на тельце у Вики и нужный монолог получишь. Я уже привык к тому, что у меня жена красивая англичанка или американка, я даже отвечал ей по-английски. Так, кроме секса, Вика помогала мне в поддержании моего разговорного английского.

Как я уже упоминал, моя Вика была мне "самой верной, самой безотказной и самой бескорыстной" подругой. При этом я даже не пытался сравнивать Вику с Верой, Вера была совершенно особым человеком, к которому вряд ли применимы термины "верность, безотказность, бескорыстность" в обычном их понимании.

Была ли Вера верна мне? Да, пока, безусловно, была. Но если бы даже она захотела половой близости с другим мужчиной, она обязательно сказала бы мне об этом. Я даже сам смог бы подобрать ей подходящий экземпляр интеллектуального и красивого самца. Если бы они не пригласили меня к себе третьим, что было бы приятно и почётно для меня, я всё равно бы подсмотрел их соитие и запомнил бы его на всю жизнь. Чтобы вспоминать эту неземную картинку в своих сексуальных виденьях, ну и для помощи в затягивающемся половом акте тоже. Конечно, я бы мог и Вике подобрать любовника "на раз", для возбуждения нервов, хотя бы того же Сергея. Но пока я не чувствовал необходимости в этом, а сама Вика изменить мне желания не высказывала.

С учётом всего сказанного, мне привычнее и удобнее сравнивать по верности Вику не с суперженщиной и суперженой Верой, а с Никой - обычной женщиной. И я могу с уверенностью сказать: конечно же, Вика - самая верная из обычных женщин и жён.

Далее - о безотказности. В отношениях с Верой разумнее было бы говорить о моей, а не Вериной безотказности. Она была госпожой: что она приказывала, то я и исполнял. Не хватало ещё того, чтобы я сказал моей любимой госпоже Вере: "госпожа, а не соизволили бы вы стать в коленно-локтевую позицию, или ещё как". Да это вызвало бы просто гомерический хохот моей госпожи-жены! В какую позицию становиться, подсказывала, вернее, приказывала мне моя госпожа. И я был, наверное, самым безотказным мужем - я беспрекословно исполнял все её приказы, даже, если мне при этом приходилось трудно. Ничего, молодость и спортивность помогали!

А с Никой было всё иначе. Я иногда подсказывал ей: "А не стать ли тебе, Никуша, например, в ту же коленно-локтевую позицию, позу кошки, кролика, козочки, французского котёнка, дилижанс, и тому подобное". И она иногда отказывалась: "знаешь дорогой, что-то спина после вчерашнего побаливает, не могу!". Или: "сегодня как французский котёнок не буду, нет настроения!". С Викой же всё было путём - никаких возражений. Моя латексная любовь все мои просьбы неукоснительно выполняет, причём с загадочной улыбкой Джоконды на прекрасных полураскрытых устах! Поэтому, я со стопроцентной уверенностью утверждаю - безотказнее моей Вики ни у кого жены нет!

Здесь я хочу заметить, что это касается именно моей Вики и её сестёр по навороченности. Прошлая моя НКЛ китайского производства, если помните, безотказностью не отличалась. Мне, например, так и не удалось произвести с ней ни одного полноценного полового акта. Да и глядела она на меня при этом глупыми широко раскрытыми глазками, и рот её был раскрыт настежь! Дурочка, да и только! Так что, мужики, если хотите настоящей безотказности в любви, покупайте кукол только класса Вики, не ниже!

И последнее - о бескорыстности. Опять не подходит сравнение с Верой - это я у неё на содержании был, а не она на моём. Так что в нашем с Верой случае разговор может пойти только о моей бескорыстности. Но я был доволен всем, что давала мне Вера - как в моральном, так и в сексуальном и материальном планах. Даже если бы она морила меня голодом, я всё равно беззаветно любил бы её!

А вот сравнение с Никой будет опять не в её пользу, причём резко не в её. Моя Викочка ещё ничего не попросила у меня сама - все платья, кофточки, купальные костюмы, стринги, драгоценности - я покупал сам, без малейшего её напоминания по этому поводу. Про Нику же и напоминать не буду - я уже всё рассказывал. Как вспомню её светящиеся, как морда у собаки Баскервилей, пальцы - жить не хочется. В смысле - жить половой жизнью с подобными бабами-воровками, не хочется! Моя Викуля никогда бы себе такого не позволила! А деньги, которые я за неё заплатил, они всё равно не ей достались. Это был "калым", который я отдал её отцу-продавцу, как это делают и сейчас у лиц "восточных национальностей".

Вот моя ода, моя апология, мой гимн надувным, а может и наливным, дамам! Правда, наливных я ещё не встречал, но ведь это ещё ближе к натуре. Вместо воздуха залить в прекрасную женскую форму тёплой - тридцать семь градусов - водой, и перед тобой тело, тактильно неотличимое от живого женского! Переносить только из ванной, где заливать надо, тяжеловато! Но для меня, например, этот вес - пушинка! А если сил маловато - покупайте баб надувных, это тоже неплохо!

Некоторым людям непонятно, как это можно с куклой, как с живой женой жить. Это не в смысле секса, здесь-то всё понятно - можно. А так - в бытовом смысле. Придёшь домой, - а она, красавица - ни слова. Или на крайний случай, пропоёт ангельским голоском: "милый, дорогой, как я скучала без тебя!".

А что, лучше, когда твоя мымра в грязном халате заорёт на тебя дурным голосом: "опять поддатый приполз, алкоголик вонючий!".

Садишься за стол, красавицу надувную рядом посадишь - и смотреть приятно, а она тебе воркует: "Ешь, дорогая, а я на тебя посмотрю!".

Или лучше когда на грязной кухне тебе нальют в тарелку, пролив половину на штаны, щей трёхсуточных с тараканами вместо клёцок? И прошамкают при этом, высморкавшись в передник: "Спасибо скажи и за это, пьянь нищая!".

Сядешь перед телевизором, смотришь передачу, а красавица, лёгкая, как пушинка у тебя на коленях сидит и подворковывает: "Какая интересная передача, но ведь её можно и лёжа смотреть?"

Неужели лучше, когда неухоженный монстр женского рода начинает, проходя, грубо задевать тебя за ноги, и наступать на них, приговаривая: "Опять этот футбол ненавистный, когда же вы все вместе передохнете - и кого показывают и кто смотрит!"

Выпьем мы с Викой перед сном по рюмочке, а она и говорит: "За нашу любовь, дорогой, чтобы в постельке она не заснула!".

А что, лучше, когда ты, чтобы выпить, заходишь в ваш совмещённый вонючий туалет и выпиваешь настойку боярышника, купленного в аптеке за гроши. Потом, по-быстрому запиваешь её водой из под крана, прячешь пустой пузырёк себе в карман, чтобы жена-фурия не нашла, и выходишь гордо, будто нужду справлял. А фурия ненавистно так смотрит тебе вслед и клянёт: "Когда тебе вместо боярышника проклятого белены в аптеке отпустят, чтобы подох поскорее!"

Наконец, ляжем мы с красавицей Викой в постельку в соответствующей позиции, на видак какой-нибудь сексуальный фильм поставим, и наслаждаемся: и друг другом и фильмом подходящим. А Вика во время соития то и дело приговаривает: "хани-хани", "фак ми - фак ми", ну и стонет так призывно, что надолго меня не хватает. Отдышавшись, ложусь я рядом с Викой на бочок, она обнимает меня сзади за грудь, и досматриваем фильмец вместе.

Особенно нравится нам, тот, где красавица-американка в одном белье (мы прозвали её "Нэнси") заходит в комнату, где спят, почему-то одетые (пьяные, наверное) два друга. Так эта Нэнси подходит к одному из них, наклоняется и начинает целовать его. Тот просыпается, смотрит очумелыми глазами и отвечает ей на поцелуи. Нетерпеливая Нэнси начинает быстро раздевать себя, а тот - и "в ус не дует"! Тогда Нэнси уже вся голая, хвать его прямо через брюки за "хвостик" и начинает мастурбировать. Не выдерживает парень и быстро, с помощью Нэнси раздевается. Нэнси ложится на него и нетерпеливо, в роли активного партнёра начинает соитие. Парень возбуждается, и снизу, как может, отвечает ей. Тем временем сосед, спавший тоже одетым на соседней койке просыпается, таращит глаза и видит перед собой огромную, круглую, красивую Нэнсину попу. Не врубившись, по-видимому, в суть происходящего, тот раскрывает пасть и кусает Нэнси за попу, ухватив её порядочный кус. Нэнси оборачивается, видит друга, что-то выкрикивает ему, и снова занимается своим прямым верхним делом. Друг быстро раздевается и опять лезет, приоткрыв рот к попе Нэнси, только по центру и пониже. Я-то думал, что снова кусать, а он - изощрённый развратник, оказывается, cunnus lingo, по-русски "куннилингус", задумал. Быстро прикрыв ладонью глаза Вики (зачем ей разврат этот видеть!), я весь превращаюсь во внимание. Нэнси стонет и даже вопит призывно, затем быстро разворачивается в плане на 180 градусов. Теперь любитель cunnus lingo совокупляется с Нэнси генитальной связью, но снизу, а первый парень, волею Нэнси переключается на то, чем раньше занимался второй. Одним словом, использовала наша Нэнси обоих ковбоев на полную катушку, а сама-то ёрзает и стонет, стонет и ёрзает!

Не выдерживаю я - и снова на мою Викулю. Поднимаю ей коленки вверх (а ножки-то красивейшие, как живые гнутся!) и как граф из известного анекдота, начинаю иметь её нетерпеливо и быстро-быстро. Вы спросите - какого известного анекдота? А мне его ещё отец Станислав рассказывал, а ему - его отец. Как-то вскоре после революции 1917 года писатель приносит в редакцию свой роман. Редактор открывает его на какой-то странице и читает: "Граф, швырнув графиню на диван, начал иметь её нетерпеливо и быстро-быстро". Редактор укоризненно говорит писателю: "Послушайте, товарищ, у вас всё граф да графиня! А где у вас труд пролетариев?". Писатель очумело смотрит на редактора и быстро дописывает: "Граф, швырнув графиню на диван, начал иметь её нетерпеливо и быстро-быстро. А за стеной кузнец ковал железо!".

Всё хорошее быстро кончается, так и наш акт с Викусей под вздохи и стоны видака быстро закончился. Распрямил я моей дорогой коленки, повернулся к ней спиной, она обняла меня за грудь, и мы снова погрузились в наш фильм. А там уже наш второй ковбой, которому, видимо, надоел этот cunnus liugo, оседлал красавицу Нэнси, лежащую на первом ковбое. Получился какой-то "биг-мак", большой бутерброд, где роль колбасы, бэкона или котлеты играла аппетитная красавица Нэнси. И весь этот "биг-мак" ёрзал, дёргался и стонал! Я тут же перевернул Викулю на другой бочок, чтобы не развращать окончательно, и целиком отдался фильму. Вот какие фильмы надо смотреть, а не те, где сплошные выстрелы, трупы и куски оторванного мяса! Любить надо, а не убивать, об этом ещё поэт Роберт Бёрнс давно-давно писал: (стихотворение "Строчки о войне и любви", один из переводов):

Я славлю мира торжество

Довольство и достаток-

Приятней сделать одного,

Чем истребить десяток!

И вы думаете, что я так долго смог улежать спиной к моей дорогой красавице Викусе? Нет, я тут же повернулся к ней лицом, а её не стал беспокоить, пусть лежит, как лежала. Только немножко сдвинул её к себе, но даже не всю, а только попу. И снова - любовь, уже не быстро-быстро, а размеренно, с толком, под страстные крики, стоны и вздохи Нэнси и двух ковбоев!

Что, описать вам какие прелести могли вас ждать, как при совокуплении, так и при отказе от него, с вашей мымрой, фурией, и монстром женского рода? Или уберечь вас от обратной перистальтики, сиречь рвоты? Так и быть, уберегу! А вы женатики, быстрее разводитесь со своими мымрами, и айда - в секс-шопы! Только берите НКЛ не китайского производства, похожих на тех нюшек, с которыми вы только что развелись, а на мою Викусю! Зарабатывайте, займите, берите кредит, делайте что угодно, только купите современную, навороченную, красивую, говорящую и не НКЛ, а НКЖ - надувную куклу - жену! Она любых денег стоит, всё равно вы на ваших нюшек больше затрачиваете, так что, не жмитесь!

Ещё неоспоримое преимущество НКЖ - "не понесёт", "не попадёт", "не забрюхатит". Нужно ребёнка позарез - берите в детдоме, уже готовых дают! А представляете ли вы себе, кого вы заделаете своей мымре и нюшке, курящей и пьющей матюгальщице? И как тот, кого вы заделали, если не погибнет от водки и наркоты ещё в юности, уверенно сведёт вас в могилу, если не оружием, то своими поступками!

Так рассуждал я, защищая свою точку зрения на мягкий пигмалионизм, или любовь к красивым куклам-любовницам, или куклам-жёнам. Заранее скажу, что метаморфозы, которые я испытаю в дальнейшем, изменили эту точку зрения. Но я клянусь, что в тот период я был абсолютно честен, утверждая всё вышесказанное!

Плюс электроника

Моя жизнь с Викой очень напоминала таковую у обычного женатого обывателя. Никто, кроме моего друга - водителя Сергея, не знал о наличии у меня жены - Вики. Знакомые и сотрудники удивлялись - я так спешил после работы домой, как будто там ждёт меня любимая жена. Но если я был бы женат, то они обязательно знали это. Ещё бы - не было ни свадьбы, ни "презентации" жены в ресторане. Она бы частенько позванивала мне в ресторан, иногда заезжала бы сюда проведать меня -посидеть за столиком с бутылочкой вина. Но никто не звонил, никто не заезжал, а я вечером спешил домой, не обращая никакого внимания на молодых сотрудниц. Так продолжалось уже больше года - новый 1998 год я встречал в ресторане с сотрудниками и посетителями. Но никакой дамы со мной опять не было.

Старик Кац несколько раз приватно интересовался у меня о моей личной жизни. Я же отвечал ему, что после Ники я надолго утратил доверие к женщинам. На самом деле я чувствовал себя любящим супругом, и твёрдо знал, что дома меня ждёт любимая жена. Это только с первого взгляда кажется, что полюбить, казалось бы, неживой предмет - куклу нельзя. А как же Пигмалион, полюбивший статую прекрасной Галатеи, которую сам же и изваял? Правда, боги пошли ему навстречу и оживили мёртвую статую. Мою же Вику и оживлять не нужно было - меня она и так устраивала.

Сергей не одобрял моего "брака" с Викой, хотя внешне она ему очень понравилась. Но когда я предложил купить такую же, он наотрез отказался.

- Нет, и не предлагай, мне лучше похуже, но живая! - Сергей эмоционально замотал головой, - да и проблемы же нет никакой с бабами, их вот - пруд пруди! А ты смотри, часом не чокнись со своей Викой, а то поедет крыша, потом кто рестораном управлять будет? Кац-то старый, пора тебе становиться директором. А если крыша-то поедет - какой из тебя директор?

И Сергей в очередной раз предложил мне свою помощь в знакомстве с женщинами.

- Я приведу их парочку к себе во флигель, - а ты будто случайно зайдёшь и познакомишься с ними. Да с тобой любая пойдёт, ты только помани! - убеждал меня дружок-Серёга.

Но я, улыбаясь, качал головой, но наотрез не отказывался.

- Как-нибудь попозже, Сергей, пока не надо! - дипломатично отвечал я, - но в резерве держи парочку-другую для меня!

- Каких тебе - брюнеток, блондинок, полных, тощих, высоких, маленьких? - начал было перечислять Сергей.

- А с виду, как моя Викуся пусть будет! - пошутил я, но Сергей понял меня буквально.

- Нет, Женя, в тех закромах, где я отовариваюсь, такую не найдёшь! Это поближе к Кремлю надо держаться, или к Большому театру, может. Викуся твоя-то - красавица, даром только, что надувная! Нет, у меня контингент попроще, но тоже ничего! - успокоил меня Сергей.

Побалагурив с Сергеем, я поспешил к моей Викусе. Нет, не надо думать, что мне с ней стало скучнее, но если бы можно было с ней поговорить, было бы ещё лучше. Я и так общаюсь с Викой, но очень уж однообразно она мне отвечает - всё "хани-хани" и тому подобное. Вот если бы она по-живому отвечала мне, в беседе, или в разговоре по телефону...

- Постой, постой, - сказал я самому себе, - а ведь есть же такая услуга - "секс по телефону". Набираешь определённый номер, а там тебе отвечает девушка с хорошо поставленным голосом. "Чего изволите?" - одним словом. Вы друг друга не видите, никакого стеснения... Никакого, конечно, но решиться всё же трудно - стыдно как-то!

И вот у меня созрел план. Дома на верхнем этаже был телефон с громкой связью, я мог разговаривать, двигаясь по комнате. Иногда даже, когда я лежал в постели, один или с Викой, и звонил телефон, я часто переключал его на громкую связь и разговаривал лёжа. В помещении был я один, Вика нас не слышала, и я говорил о чём угодно. У меня уже была и новинка в телефонном деле - импортный сотовый телефон, правда существенно крупнее, чем сейчас. Так и его, в принципе, можно было подключить к громкой связи. Динамик можно было бы поставить на тумбочке, прямо в головах кровати, и разговаривать лёжа с Викой. Вот, где мог бы пригодиться "секс по телефону"! Но, разумеется, всё нужно было умно подстроить, ну, например, чтобы я мог называть "телефонную девушку" Викой. Иначе я просто не представляю себе общения с моей дорогой НКЖ, если я буду называть её другим именем. Но говорить ли телефонной девушке о том, что я буду всё время разговора находиться в состоянии соития? Может сказать, что у меня глухая жена и меня тяготит это? Но глухая женщина во время соития, как я слышал, издаёт стоны и крики почище, чем с музыкальным слухом! Как быть? И я решил, что лучше всегда говорить правду, если только ты не профессиональный лгун. Не политик, одним словом!

Я политиком не был, и поэтому решил всё рассказать "телефонной девушке". Какое ей дело, ведь за это ей деньги идут! И весь разговор, и наши личности - всё это остаётся в тайне. Мы никогда не узнаем, с кем мы разговариваем, и если уж на то пошло, ей должно быть более неудобно, чем мне! И вот, подготовившись и оснастившись технически, я, с замиранием сердца, набираю один из номеров "секса по телефону". Гудки, наконец, трубку снимают и я срывающимся от волнения голосом, говорю: "алё!"

- Да, дорогой! - слышу я замечательный голос и после небольшой паузы: - Я слушаю тебя, дорогой!

- Правду, только правду! - подстегнул я себя и решился, - девушка, я хотел бы коротко пояснить вам, чего мне хотелось бы, пусть этот разговор войдёт в оплату!

- Об этом не беспокойся, дорогой, всё будет так, как ты захочешь. Говори, я слушаю тебя дорогой! Только будь со мной на "ты", я ведь ещё так молода!

- Хорошо, дорогая! - подражая девушке с завлекательным голосом, ответил я, - дело в том, что я не женат, вернее, вдовец, но живу с красивой и современной надувной куклой Викой. Моя Вика, не только красива - она скромна, дипломатична, добра, а главное - верна, безотказна и бескорыстна. Я уже имел опыт сексуального общения с женщинами, уже будучи вдовцом, и разочаровался в них. Теперь моя жена - Вика, я живу с ней уже больше года. Но вот в чём проблема - моя Вика не разговаривает, вернее, не общается со мной голосом. Она может, конечно, кое-что говорить, но это не живое общение, которое хотелось бы иметь. Ты слушаешь меня? - спросил я мою телефонную собеседницу, так как трубка долго молчала.

- Я вся во внимании, дорогой! Но пока не понимаю, как я могу помочь тебе? - ответил безукоризненный голос.

- Это очень просто! - продолжил я, - во-первых, если позволишь, я буду называть тебя Викой.

- Ты просто угадал моё имя, дорогой! Я и есть - Вика! - радостно ответил чудо-голос.

- Вот и хорошо! - поверил я, простак, девушке, - вот во время-то моей интимной близости с Викой, я бы хотел разговаривать с ней, то есть с тобой, конечно, но думать, что это говорит моя Вика. Я объясняю не слишком сложно? - забеспокоился я.

- Нет ничего проще, дорогой! - успокоила меня трубка. Позвони, когда ты с Викой будешь готов, а я войду в роль твоей Вики.

- Да, - вспомнил я, - ты не возражаешь против громкой связи у меня? Ведь я не могу совершать половой акт с трубкой в руках!

- Нет проблем, дорогой! - ответила трубка, - но если вдруг трубку возьмёт кто-нибудь другой, а это ты сразу же узнаешь по голосу, попроси позвать Вику!

Я положил трубку, и тут же подумал, что не спросил ещё массу вопросов: в какое время лучше звонить - ведь не работает же "псевдо-Вика" полные сутки? Или - какая может быть длительность разговора, ведь акт может затянуться? И главное - "псевдо-Вика" не знает моего имени, ведь не будет она постоянно называть меня "дорогой"? Но все эти вопросы я решил разрешить во время наших последующих сеансов связи.

И вот, уже вечером, выпив для смелости стаканчик - другой, а может, и третий, вина, приласкав и уложив в постельку мою Вику, я разделся, прилёг с ней рядом, притушив верхний свет и создав интимную обстановку. Опять же, с замиранием сердца, набираю номер "псевдо-Вики". Гудки, а затем безукоризненно поставленный и завлекающий голос ответил: "Я слушаю, дорогой!"

- Вика, дорогая, я так рад, что попал именно на тебя. Вот я сейчас лежу с тобой рядом в постельке и мне так хотелось бы, чтобы сегодня ты первая захотела меня! И ещё - меня зовут Женей!

- Женечка, дорогой, да мне постоянно тебя хочется, ведь я так тебя люблю! Просто я не хочу казаться тебе навязчивой, да и вообще жена не должна быть навязчивой, чтобы не надоесть мужу! - проворковала моя Вика, то-бишь динамик.

- Моя дорогая, - отвечаю я, целуя мою Вику в губы, глазки, шейку, - и я тебя постоянно хочу, а сейчас тем более! Я так рад, что ты заговорила со мной, ты же столько времени молчала!

- Мне было неудобно, - ворковала Вика, - ведь мы ещё были так мало знакомы, я боялась сказать какую-нибудь глупость и расстроить тебя!

- Вика, Викуля, моя сладкая, я так хочу лечь на тебя, подними, пожалуйста, коленки повыше!

- Женечка, милый мой, мне будет приятнее, если ты сам мне их поднимешь! - шепнула мне соблазнительным голоском догадливая "псевдо-Вика", - и продолжила, - ой, как хорошо, ты уж начинаешь входить в меня, ты уже весь во мне! - восторженно сообщила "псевдо-Вика" и ведь не ошиблась же!

- Вика, Викуся, как мне хорошо с тобой! - только и сумел я ответить, задыхаясь от надвигающегося оргазма.

- Ах, ах, Женя, Женя, давай - давай, ну брызни в меня, брызни! - в оргастическом ударе заохала, застонала, запричитала - я был уверен в этом, моя Вика. Это новое слово "брызни", которого я ни от кого не слышал в жизни, так взволновало и возбудило меня, что я "взял и брызнул" - под восхищённые стоны и свои и Вики.

Такого короткого секса у меня ещё никогда не было, с Викой, по крайней мере.

- Викуся - ты гений! - сказал я напоследок какой-то из Вик, сам чётко не понимая, какой. Разум был затуманен сильнейшим оргазмом, и я ещё не совсем "оклемался".

"Викуся" захихикала довольно и, проворковав: "Пока дорогой!" - повесила трубку.

Я был просто поражён - такого эффекта я не ожидал. Наверное, и Викуся тоже. Мы вступали в контакт ежевечернее, делая "программу" всё разнообразнее. Меня поражала осведомлённость и опытность "псевдо-Вики" в вопросах секса. Одно это слово "брызни!" чего стоит! А догадаться от лица моей Вики подсказать приподнять ей коленки мне самому! А сразу поддакнуть, что и её саму действительно зовут Викой! Да эта "телефонная девушка" - действительно гений.

"Псевдо-Вика" проявляла всё большую изобретательность в сексе, конечно же, от лица моей Викуси. И моя скромная, стыдливая жена начинала требовать от меня и предлагать мне ранее совершенно невозможные вещи:

- Женечка, котик мой, сделай мне, пожалуйста, куннилингус! Если любишь меня, конечно! Ведь я же не противна тебе, мой котя милый? Я так люблю куннилингус - это что-то невыразимое! Ах, ах давай-давай, повыше-повыше, а теперь - пониже! Ах, ах!

Я старался, как скаженный, и ведь получал от этого истинное удовольствие! Мне так льстило, что моя Викуся довольна! И я уже, кажется, совершенно отожествил мою Викусю с телефонной. Мне стало казаться, что голос Вики всегда был таким, и должен был быть таким, каким я его слышал из динамика.

- А теперь я хочу сделать моему котику приятное! Котя, ты хочешь, чтобы я повела себя как маленькая французская кошечка? - завлекала меня Викуся.

- Мяу! - только и оставалось сказать котику.

- Тогда прояви активность сам, а то ты подумаешь, что я тебе навязываюсь! - кокетливо ворковала маленькая французская кошечка.

И мне ничего не оставалось, как проявлять свою активность и помогать "маленькой французской кошечке" делать французскую любовь своему котику. Кошечка же при этом так активно мурлыкала, булькала и сопела, что и здесь у меня всё приходило быстро и страстно.

А то вдруг, жёнушка предлагала развернуть её "вальтом" ко мне, и кокетливо поясняла, что надлежит делать ей, а что - котику. При этом, конечно же, всё приходилось делать только котику, но котик-то ничуть не тяготился этим и был премного доволен.

Я был одновременно и восхищён и подавлен талантом "псевдо-Вики". Я боялся признаться себе, но, кажется, я уже любил её. Особенно её страстный, соблазнительный, красивый и ставший мне родным голос! И хотя я не разделял мою и телефонную Вику друг от друга, я чувствовал, что мне надо обязательно познакомиться с "теле-Викой". Ведь мы почти родные с ней, ведь половые акты, которые мы совершали, они с Викой были лишь тактильными, а с "теле" или "псевдо" Викой - душевные, звуковые, осмысленные. Всё, я должен непременно встретиться с "теле- Викой"!

Чуть ли ни месяц я раздумывал, а потом, из другой комнаты, чтобы не слышала Вика (кажется, крыша у меня уже начала ехать, как и предвидел Сергей!) я решился и позвонил по так знакомому телефону.

- Что, мой котик хочет от своей Викуси? - прозвучало в трубке, когда я сказал своё "алло!".

- Вика, я хочу, чтобы настал момент истины! - туманно начал я, - я так привык к тебе, так вжился в образ твоего любовника или мужа - ведь ты и Вика для меня неразличимы, что осознал, что полюбил тебя! - выдохнул я столь трудное для меня признание. На том конце провода молчали.

- Я прошу тебя, давай встретимся, я хочу только познакомиться с тобой, посмотреть на тебя! А что плохого будет, если мы познакомимся и поближе? Мы же и так уже близкие друг другу люди! - убеждал я её, - хоть скажи, как тебя на самом деле зовут? Я же знаю, что не Вика! Ответь, не мучь меня, мы же столько времени знакомы! И потом - ты замужем или нет, есть ли у тебя парень, бой-френд, то-бишь? Ответь, не томи меня, это же не госсекрет? - требовал я.

- Хорошо, - после долгого молчания ответил тот же голос, но без игривой интонации, - зовут меня Светой, бой-френда сейчас у меня нет! И что с этого?

- А то, что я непременно хочу тебя видеть, я подохну от тоски, если не увижу ту, которая принесла мне столько счастья и радости! - продолжал требовать я.

- Нам нельзя встречаться с клиентами! - сурово ответил тот же голос, - это запрещено, и я не имею права нарушить запрет! - как-то искусственно ответила Света, и я понял, что разговор может подслушиваться или записываться.

- Хорошо, - вдруг согласился я, - не надо встречаться с клиентом. Но я завтра точно в полдень буду на лестнице у входа в здание Центрального Телеграфа - а он в Москве один! Пока! - закончил я.

Я едва дождался утра, даже был холоднее обычного с моей Викой. Всё создавал себе этот образ, колебался между образом Веры и Вики, но, уж никак не Ники. Это - весёлая, яркая, голубоглазая блондинка, подвижная и лёгкая, как бабочка, сексуальная до невозможности. Я подойду к ней сзади и позову: "Света!". Она обернётся, и я услышу её единственный в мире, самый сексуальный голос: "Женечка, Котя мой милый - это ты?

К полудню я уже стоял на лестнице у Центрального Телеграфа. Народу там было немного - все ждали кого-то, к ним подходили, они улыбались и уходили. Иногда целовали друг друга и спускались вниз по лестнице. Но похожих на Свету (в моём воображении, конечно!) никого не было. Женщин на площадке перед входом в здание было несколько, они стояли уже долго, и я даже успел дать им прозвища. Первая, слева направо - "Клара Цеткин", бодрая старушка лет шестидесяти, далее "прости Господи!" - это типичная проститутка с совершенно невыразительным лицом и кричащей одеждой; "Сухарь" - сухая, поджарая, немолодая темноволосая женщина в очках и с длинным носом, типа строгой сельской учительницы, и "Нюшка" - полная хозяйка семейства с двумя хозяйственными сумками в руках. Светы среди этих не было.

- Может, она внизу, - сообразил я, - там прогуливаются несколько женщин, или она зашла в здание...

Вдруг мне пришла удачная мысль: я обернулся лицом ко входу в здание, приставил руки рупором ко рту и громко позвал "Света!".

И случилось то, чего я никак не мог ожидать: дама по прозвищу "Сухарь" повернулась, посмотрела на меня и спустилась, став рядом со мной на лестнице.

- Я - Света! - сказала она таким знакомым мне голосом.

Мне захотелось закрыть глаза - голос Светы находился в волнующем противоречии с её внешностью. И такая - ведёт "секс по телефону"? Она руководила моей с Викой сексуальной жизнью? Я влюбился в такую, только по голосу?

Удивление, разочарование и даже испуг так и были написаны на моём лице. Я стоял и, раскрыв рот, смотрел на Свету, не зная, что и сказать. Но она, грустно улыбнувшись, сказала сама:

- Женя, ведь я была права, сказав, что нам не надо видеться! Голос и внешность - вещи совершенно разные! Вот я и получила сразу два удара за мою оплошность - первый, то, что я вижу разочарование и даже испуг на вашем лице - мне это обидно, хотя вы и не виноваты. Я тоже представляла вас другим - немолодым, полным и некрасивым - такие и покупают себе кукол. А вы, простите, ещё мальчишка и красавчик притом! А второй удар - это то, что я потеряла клиента, приносящего деньги, и не малые! Всё, я пошла, и не провожайте меня, прошу вас! - и Света, голос и внешность которой, так отличались друг от друга, спустилась с лестницы и пошла по улице вниз в метро.

- Она лишилась клиента, а лишился общения с моей Викой! - ругал я себя. - Зачем мне понадобилось встречаться с "голосом", голос надо слушать, а не смотреть. Я был поражён, когда услышал голос великого диктора военного времени Левитана и увидел его внешность. Мощный голос гиганта и щуплая фигурка человека в очках. Парадоксы!

Но что хуже всего то, что теперь у меня появился комплекс - я постоянно буду связывать какими-то незримыми нитями мою Вику и "моё разочарование" - Свету-"Сухаря". Нормальная сексуальная моя с Викой жизнь, оказалась под угрозой!

В который раз возник наш любимый русский вопрос - что делать? Мысль моя пошла таким путём - с телефонным сексом плюс Вика всё поначалу было хорошо. Но возобновлять всю эту бодягу не хотелось - слишком чувствительный удар по психике мне был нанесён. Никогда не поздно вернуться к сексу с Викой в сопровождении порнушек - это всегда пожалуйста! Но захотелось чего-то нового, и я решил заняться модным нынче и зарождающимся тогда в России кибер-сексом.

Путь компьютерных знакомств я отверг сразу. Что можно получить в результате этих знакомств, уже тогда мне было известно. Как говорится, и по отечественному и зарубежному опыту. Первое - можно отыскать подругу жизни - жену. Хорошей она окажется или проходимкой - большой вопрос. Но жены мне не хотелось - Вера оставалась моей женой навсегда, а Вика как бы замещала её тело.

Можно было получить девушку на время - провести вместе отдых или путешествие, или пользоваться ею во время сексуального голода. Что называется - "девушка по вызову". Да её можно получить и без кибер-помощи - все газеты полны объявлений, да и Серёга на что? Обещал на следующий день после заявки привести.

И можно было, наконец, провести время в видео-чате, то есть тот же секс по телефону, но с видео сопровождением. Перебираешь предложения, находишь подходящие - по оплате, по внешнему виду, по форме обслуживания и т.д. Заходишь в чат, а она - в нижнем белье спрашивает - говори, что мне делать? Я сразу не врубился - что говорить, чуть не вырубил компьютер. Потом сообразил и сказал: "Разденься!". Она улыбнулась и с грацией стриптизёрши сняла свой пеньюар. Стоит обнажённая, поворачивается, показывает себя и опять спрашивает: "А что ещё?". Тут уж меня замкнуло, я сказал "спасибо!" и выключил компьютер. А что было мне сказать - ложись, задери, пардон, конечности, а я тут помастурбирую? Тьфу, ты! Нет, кибер-секс - не для меня, даже телефонный больше подходит!

Сколько раз рука тянулась к телефону, но я тут же вспоминал Свету-"Сухаря" с таким несоответствием голоса и внешности, и бросал трубку.

- Что нам с тобой, Викуся, делать? - придётся по старинке - с порнушкой по видео, шептал я моей любимой НКЖ.

- "О йес!", "хани-хани", "фак ми-фак ми" - оптимистично отвечала она мне.


Парад тёток

Читателя, наверное, нервирует моя инфантильность в поисках сексуального партнёра. Молодой, богатый, красивый человек, работает в таком "злачном" месте как ресторатор, даже владеет им, и не с кем в койку лечь? Брехня всё это!

Справедливо, ничего не скажешь! Но "каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны", как высказался великий Шота Руставели, мой, можно сказать, "земляк". "Видите, ли" (опять же, цитирую, теперь моего коллегу по ресторану - Каца Илью Аркадеьевича), видите ли, может для кого-то ресторан и "злачное место", но кого там можно "подцепить", найти? Клиент N 1 - тривиальная проститутка, они встречаются как в зале, так и у выхода. Её и снимать-то не надо, сама снимет! Нет, мне не денег жалко, а себя. Не в смысле СПИДа, гепатита, сифилиса и т.д. и т.п., хотя это и важно. Душу свою вечную жалко, да и обидно. Что же это - я на помойке, что ли, себя нашёл, чтобы покупать любовь у дамы, которой я заплатил бы гораздо больше, чтобы только она не продавала эту свою любовь мне!

Клиент N 2 - гомосексуалист, как активный, так и пассивный. Благо и ресторан-то со стриптизом - женским и мужским. Спасибо, это уже было, больше не надо!

Клиент N 3 - богатая дама, обычно постбальзаковского возраста, желающая "купить" красавчика танцора-стриптизёра. Спасибо, не надо, деньги у меня и свои есть.

Хорошие же девушки, если и ходят в ресторан, да ещё со стриптизёром, то обычно в сопровождении кавалера. И к тому же, занят я там работой, некогда и неприлично мне там выискиванием баб заниматься!

Подумал я и решил - от добра добра не ищут, обращусь-ка я по этому вопросу к Сергею. Он сам предлагал мне свою помощь, причём неоднократно и настойчиво. Это будет наименее трудоёмкий путь для меня, да и мошенницу какую-нибудь Сергей вряд ли посоветует. Скорее всего, выберет из своих бывших "кадров", или их подруг. Итак, решено - признаюсь в собственной недееспособности в женском вопросе и попрошу у Сергея помощи, дескать, сам предлагал.

И я, признав, как уже говорил, свою недееспособность, плетусь после работы во флигель к Сергею. С бутылкой, конечно же. А у него, как всегда, гостья. Привет, привет, заходи на огонёк, посидим-поговорим. Я же, пока Сергей встречал меня и заводил в комнату, успел шепнуть, по какому я вопросу. Сергей обрадовался и, как мне показалось, даже возгордился. Он вежливо усадил меня за стол, поставил уже "на стол", мою бутылку и заметил подруге:

- Видишь, Зина, какой коньяк приносят с собой мои друзья! Это тебе не перцовка какая-нибудь! - и продолжил, - и такой парень без жены ходит и даже без девушки, женщины, то есть, - поправился Сергей.

Зина заинтересованно посмотрела на меня, а Сергей поставил передо мной рюмку и наполнил её, не забыв, про себя и Зину. Мы подняли рюмки и выпили, во-первых, за знакомство с Зиной, разумеется, а во-вторых, за то, чтобы я один, как бобыль, не ходил.

- Ну, Зин, чего же молчишь, я же вижу, что тебя распирает! - подначил её Сергей.

- Да если бы Сергей меня отпустил, я бы сама с радостью к такому красавчику пошла! - тонко пошутила Зина, - но если без шуток, а какая бы девушка вас интересовала? - обратилась Зина ко мне.

- Главное, чтобы она была уже не девушка! - шуткой на шутку ответил я. И лучше, чтобы на вас была похожа! - продолжал шутить я (не дай бог! - подумал я про себя!).

- Переходим на "ты" - наливая вторую рюмку, провозгласил Сергей, - а Зину мою, я тебе хоть сейчас отдать могу! Вместе с её сигаретами. Навсегда, или одолжить на время? - поинтересовался он. - Да не подойдёт она тебе, она если не в матери, то в тётки тебе точно годится! Но Зина - баба бойкая, она тебе подругу мигом подберёт, она всех оболдинских девчат знает!

Дело в том, что Сергей последнее время "отоваривался" бабами в посёлке Оболдино, до которого, как от нашего дома, так и от ресторана было недалеко. Сергей был хитёр - город Балашиха, например, был примерно на том же расстоянии, но там уже было всё "схвачено" и девки разобраны. А Оболдино стояло в стороне от всего, и девки там скучали без мужского внимания. Тогда, лет десять назад, по крайней мере. Вот Сергей и присмотрел себе, а теперь выходит, и мне, удобную "кормушку".

- Так всё-таки, каких девушек ты предпочитаешь, - настаивала Зина, - блондинок, брюнеток, полных, худеньких? Или всё равно, лишь бы уже девушкой не была? - поддела меня пышная "оболдянка" (а может - "оболдинка", "оболдуйка"?).

Зина была действительно пышнотелой женщиной, может даже излишне. Голова её была вся в мелких кудряшках неопределённо светлого тона, глаза тоже светлые, водянистые. Но после третьей рюмки мне это начинало нравиться. Да и потом, я ведь с самого начала дал понять, что такие, как Зина мне нравятся. Поэтому я ещё раз сказал, что хочу похожую на Зину, но соответственно моему возрасту. Серёга на десять лет старше меня, так пусть моя девушка будет на столько же моложе Зины. Зина подняла глаза к потолку и начала что-то вычислять. А через минуту спросила: "завтра - подойдёт?".

Честно говоря, я не ожидал такого скорого исполнения моей "мечты", но отступать было поздно.

- Завтра, так завтра! Побриться бы надо и галстук надеть! - заёрничал я.

Но Зина всё приняла за чистую монету и разрешила:

- Галстук и бритьё - отменяем! Скажи лучше, кем работаешь, кто ты, одним словом, как представить тебя? И где живёшь, а может, ты на другом конце Москвы или области обитаешь? Я же что-то должна сказать девушке?

- Водилой он работает, как и я, - ответил за меня Сергей, - а живёт вот в том флигеле напротив, снимает его у хозяев. Зайдём ко мне, а потом распределимся по своим норам, там видно будет! - мудро рассудил Сергей.

Мы выпили ещё - за любовь, конечно же. Я добавил своё - "до брака, вместо брака, после брака, и за любовь к трём апельсинам!".

Зина долго хохотала над моей добавкой, а потом всё-таки спросила: "А кто эти три апельсина, которых надо любить?".

- Секрет, - пояснил я, - каждый понимает как хочет. Три - это вообще цифра магическая: на троих, втроём, третьим будешь... А что - втроём - это плохо, ну как мы сейчас?

Зина дико захохотала, стала трепать меня за волосы, приговаривая:

- Смотри, молодой ещё, да ранний - какие вещи знает?

А Сергей только улыбнулся "в усы", которых, кстати, у него не было.

Днём мы с Сергеем быстренько привели в порядок второй флигель, который после смерти Вериной матери так и оставался нежилым. Убрали его, постелили свежее постельное бельё, подмели, постелили скатерть на столик. Одним словом, придали жилой вид. Во флигелях было по одной комнате с малюсенькой прихожей, туалетом и умывальником с душевой кабинкой. Мы сдвинули две кровати и получили широченную постель. Уголок был готов к приёму гостей, даже телек там присутствовал, правда допотопный.

А назавтра, когда я на моём УАЗике въехал в ворота, увидел, что минивэн Сергея стоит уже во дворе. Поставив свой УАЗ около второго флигеля, я постучал, как "культурный", открыл дверь флигеля и заглянул в комнату. Сначала я не поверил глазам своим - по обе стороны уже поддатого Сергея сидели и курили... две Зины! Зайдя в комнату и поздоровавшись, я поставил на стол две бутылки.

Одна из Зин встала и стала знакомить меня со второй: - Жень, познакомься - это Нина! А это наш с Серёгой друг - Женя! Я протянул Нине руку, сказав обычное: "Очень приятно", - хотя, по правде говоря, приятно мне не было. Я сказал гостям, что пойду, разденусь у себя (была осень, кстати, 1999 года), и вышел во двор. За мной выскочил Серёга.

- Да я уже сказал Зинке, что она придурошная - она же своего клона привела! И где она взяла такую? - "твой друг сказал, что он хочет похожую на меня, вот я и привела!". Может малость выпьешь, и она тебе "ничего" покажется?

- Серёга, я столько не выпью! Да и потом я боюсь её с твоей Зиной перепутать, а ты ещё обидишься на меня!

- Да бери их обеих с потрохами, мне и моя Зинка во как надоела, никак спихнуть не могу - прилипчивая оказалась. А ты знаешь чего, прикинься уже выпившим, да ещё мы поддадим, а ты и упади понарошку. Мы тебя в "твой" флигель отнесём и уложим, а Нинку здесь приютим, правда где, не знаю. А на стулья положим - три есть и ещё у тебя возьмём! Может и групповуху устрою с ними, это ещё когда придётся с двумя клонами сразу сношаться! - захохотал Сергей.

Я снял свою куртку в "своём" флигеле и зашёл к Сергею. Задел плечом за угол, боднул головой шкаф, это я выпившим притворился. Рассказал, что "убежал" от ГАИшника, боялся, что пьяным поймают. Разлил водку по стаканам, а коньяк оставил "на потом". Выпили за знакомство, я не закусил. Нина, правда, на правах "моей" настаивала на закуске, но я твёрдо признался - после первых трёх - не закусываю! Дамы захлопали в ладоши на мою шутку, и я пил без закуски. Только запивал газировкой, от которой пьянеешь вдвое быстрее. Второй тост был за любовь, и я решил встать, повернуться к Нине и поцеловать её в макушку, прямо в её мелкие неопределённого цвета кудри. В нос мне пахнуло запахом жжёного волоса, щедро сдобренного цветочным одеколоном.

- Неужели горячими щипцами завивалась? - успел подумать я. Но только я успел об этом подумать, стоя наклонившись над Ниной, почувствовал, что меня ухватили. Да, да ухватили за место, которое находилось как раз перед согнутой в локте правой рукой Нины. Ухватили и держат крепко.

- Что делать? - известный русский вопрос пронзил мне мозг. Решать надо было скорее, так как проклятая эрекция, найдя против воли её хозяина, начала распоряжаться моим организмом вовсю. И я, притворившись здорово пьяным, стал прямо сверху сваливаться на Нину. Она завизжала, перемежая визг с хохотом, меня подхватили Зина с Сергеем и посадили на стул. Я вытаращил глаза на всех и удивлённо спросил: "А где это я нахожусь?". Все захохотали, налили, теперь уже коньяка в стаканы, вручили мне один, и ответили: "Ты среди друзей, парень!". Мы выпили за дружбу, я запил газировкой и свалился со стула. Мне мяли уши, дули в лицо, простите, перегаром, смешанным с сигаретным дымом, и меня чуть не вырвало. Сергей подхватил меня под руки и поволок в "мой флигель".

- Пусть отдохнёт пока, а мы здесь продолжим!

Оказавшись один, я быстренько запер входную дверь, умылся, почистил зубы и - нырь в постельку! Стучите, хоть двери ломайте, хрена я вам открою. А с Ниной, пусть хоть чёрт лысый спит, но только не я. Не на помойке же себя нашёл! - привёл я свой любимый довод. Утром же, так и не заходя к Сергею, чей минивэн стоял у флигеля, спешно уехал в ресторан. Там я и позавтракал и доспал ещё малость на диване.

Сергей приехал попозже. Мы чинно поздоровались, а он незаметно подмигнул мне и шепнул: "С тебя бутылка - я тебя на ночь подменил! Не понял, что ли, - групповушку устроили, вот я - разок с Зинкой, по-семейному, и разок с Нинкой, по гостевому, за тебя, то есть! А Зинке - стерве сказал, чтобы в следующие разы помоложе и поинтеллигентней приводила, а не лахудр себе подобных!"

Я поблагодарил Сергея и подтвердил, что лишняя бутылка - с меня!

Пару дней я проспал у себя в спальне - мне было стыдно показываться на глаза Вике. А в спальне на меня весело глядела со своей фотографии Вера, она-то оценила бы весь юмор происходящего. Я же остался нецелованным! И я подумал о том, что проституткам-женщинам, гораздо легче, чем проститутам или жиголо - мужчинам. Баба зажмурит глаза, сожмёт зубы и считает про себя, или про дела свои бабские думает. А тот монстр сверху (сзади, сбоку и т.д.) делает своё грязное дело и в ус не дует. Зато денежки капают, совсем не лишние для бабы той. Мужик же - проститут, сам должен выполнять это грязное дело, да ещё рыхлая какая-нибудь бабища требует, чтобы целовали её, хорошо, если в губки - я имею в виду уста, хотя и в другие места, тоже требуют, за отдельную, конечно, плату. Я же мог оказаться в совсем плачевном положении - должен был против своей воли и желания удовлетворять "рыхлую бабищу", да ещё и подарочек какой-нибудь сделать ей, за "услуги". Да с чьей стороны "услуги" те были бы, да ещё такие непомерные и тошнотворные?

А на третий день вечером, уезжая на своём минивэне домой, Сергей отозвал меня в уголок:

- Всё, звонила Зинка, говорит - нашла тебе худенькую, молодую и интеллигентную! (я тут же представил себе выпускницу института благородных девиц, что был в Смольном, потом опоганенном, сами знаете кем!). - Техникум закончила, зооветеринарный, кажется! В колхозе работала, пока не накрылся этот колхоз-то. Теперь подрабатывает - кому корову подлечит, кому - собаку, а кого и самого поврачует. Лекарства, правда, у неё звериные, но дозу уменьшит и всё! - весело рассказывает Серёга. - Вот сейчас заеду в Оболдино - минут двадцать туда - захвачу Зину и эту врачиху, Розой, кажется, зовут её - и домой. Будем ждать тебя, подпоим чуток эту Розочку для смелости!

Я закончил свои дела в ресторане пораньше и к восьми вечера выехал домой. Минивэн Сергея уже стоял во дворе; я зашёл к себе, снял куртку и кепку, причесался и пошёл к гостям.

Первое, что я почувствовал, войдя во флигель Сергея - это густой запах табачного дыма, туманом стоявшего в комнате. Сергей курил и сам, просто он не мог не курить при таком контингенте его дам. Складывалось впечатление, что в Оболдине курят все лица женского пола; насчёт мужчин не знаю, Сергей их к себе не водил, пока, по крайней мере. Зина встретила меня, как родного и даже полезла целоваться. Как мне удалось избежать этого - сейчас уже не помню. Рядом с Зиной сидела худенькая мрачноватого вида женщина лет тридцати, с гладко зачёсанными назад русыми волосами. Лицо было без косметики, поэтому бровей видно не было, не говоря уже о ресницах; в ненакрашенных губах она сжимала сигарету. Цвет глаз был настолько неопределённым, что я даже не смог его классифицировать.

- Роза! - низким голосом мрачно проговорила дама, сидя протянув мне руку.

Я был в весёлом настроении и, поймав руку Розы, я галантно поцеловал её. Ведь я - интеллигентный водитель. И где-то сомелье, потому, что после поцелуя руки, сразу понял, что днём Розочка варила щи.

- Ландыш серебристый, полный красоты, спелый и душистый - Роза, это ты! - продекламировал я известный мне с детства стишок для записи в альбом.

- Спасибо за ландыш, этим цветком меня ещё не называли! - пробасила Розочка, сделав попытку улыбнуться.

- Давайте же выпьем за знакомство, по крайней мере, моё с Розочкой! - предложил я, разлив по стаканам водку. Мне страшно захотелось напиться, но сегодня не для того, чтобы "сачкануть", как с Ниной, а чтобы Розочка хоть немного покрасивела бы. По крайней мере, для меня, пьяненького.

Я стал рассказывать, что в Израиле, например, женщин чаще всего называют именами цветов и растений... Но Роза перебила меня, пробасив:

- Я русская, в Израиле не была, и не хочу туда!

- Вот я и говорю, что наши розы значительно красивее роз южных - израильских. Как говориться в стишке:

Красавица южная -

Никому не нужная!

Я был в ударе, и второй тост провозгласил за цветы и королеву цветов - Розу. Тост был встречен гоготанием Сергея и Зины и мрачным, но самодовольным молчанием Розы, но водка была выпита.

После третьего тоста - за любовь, известно к кому и чему - до брака, вместо брака, после брака и за любовь к трём апельсинам, Зинка опять было пристала ко мне - что за это такие апельсины? На что Роза неожиданно пробасила, вынув, на сей раз, сигарету изо рта:

- Да опера или оперетта была под таким названием! Я слышала её по радио, только забыла о чём это - фигня, наверное, какая-то!

Я, осмелев после третьего тоста, стал тихонько подталкивать Розочку к выходу, намекая, что хочу показать ей моё жильё. Но получил отлуп:

- Я после первого знакомства новое жильё не осматриваю!

У меня так и опустились руки и всё другое, но Серёга и Зина, буквально вытолкали Розочку за дверь. Я перевёл её через двор и, держа за руку, ввёл в мою комнату.

- Да, небогато! - резюмировала интеллигентка Роза, - а телек-то вообще, довоенный, наверное.

- Довоенный, довоенный, ещё до русско-японской войны покупали! - охотно подтвердил я.

- Да тогда ещё телеков не выпускали! - Розочка поставила меня на место и стала спокойно раздеваться, не вынимая горящей сигареты изо рта.

Я, также не торопясь, начал снимать с себя одежды, поглядывая на Розочку - до какого же предела она дойдёт. Но так как Розочка разоблачилась полностью, то и я снял трусики с носками. Роза, наконец, положила сигарету на блюдечко, заменяющее пепельницу, и легла на спину, в койку поверх одеяла. Руки заложила за голову, ноги слегка расставила. Я уже был готов рухнуть на мою интеллигентку сверху, как она недовольно заворчала:

- А где прелюдия, я не могу без прелюдии!

Я никак не хотел "врубиться", что за прелюдия её заинтересовала. Вроде я знал, что есть такая форма музыкальных произведений и решил, что Розочке надо поставить эту прелюдию на плеер, которого во флигеле не было! О другой прелюдии и думать не хотел.

- Розочка, а без музыки, что никак нельзя? - удивился я.

- Какие вы, водители, некультурные! Я о другой прелюдии говорю - мужчина должен подготовить женщину к половому акту, это и называется прелюдией! - поучительно проговорила Розочка.

- Роз, может в другой раз, а? Сначала сделаем это по-простому, без прелюдий, а потом ты научишь меня. Как эта прелюдия исполняется? - начал жалобно скулить я.

Но интеллигентка была непреклонна. Она стала рассказывать мне, что прелюдия чаще всего исполняется в виде куннилингуса, а когда женщина возбуждается, то переходят к генитальному сексу. Но представление о куннилингусе с Розочкой, несмотря на всю её интеллигентность, стало вызывать у меня такую усиленную перистальтику, конечно же, обратную, что я встал с постели и отошёл к форточке подышать. Но ещё хуже куннилингуса было то, что я понял, почему Роза была такой мрачной и не улыбалась. Как-то она, возбуждённая разговорами о прелюдии, открыла свой ротик пошире, я увидел два ряда чёрных, совершенно испорченных зубов. Поэтому она старалась не раскрывать рта, что было ещё обосновано тем сильнейшим "амбре", который исходил оттуда при её дыхании.

- Всё! - подумал я, - пропадаю как швед под Полтавой! Надо что-то придумать. И я решил подробно узнать у Розочки, что такое этот её любимый куннилингус.

Но когда она начала подробно расписывать, что это такое и как он исполняется, я не выдержал и резво забежал в туалет. Очистив желудок, я немного отрезвел и стал искать повод избавиться от акта с Розочкой, даже без этой чёртовой прелюдии.

- Роза, что ты говоришь, ведь это же разврат! Видишь, меня даже вырвало от этого, неужели кто-нибудь так делает? (Не верю, что тебе это кто-нибудь делал и остался в живых! - так и подмывало меня высказаться в такой форме). - Нет, заключил я, - наверное, нам не суждено стать любовниками - ты слишком изощрена для меня, а я слишком примитивен для тебя! С твоего позволения давай поспим хоть в одной койке, но "вальтом" - друг с другом рядом - пояснил я, чтобы она не подумала чего-нибудь другого.

Роза вздохнула и согласилась. Я лёг на койку "вальтом" и экстренно заснул, чтобы меня насильственно не подвергли куиннилингусу. В семь утра я разбудил Розочку - нет, не поцелуем, а включением света, и сказал, что мне пора на работу. Роза долго ворчала, потом закурила, встала, оделась, сходила в туалет, ещё поворчала и вышла во двор. Я указал ей, на двери Серёгиного флигеля, где осталась её верхняя одежда.

- Спешу я, иначе позавтракали бы вместе, - оправдывался я.

Розочка ушла, даже не попрощавшись. Всё, что ни делается, всё к лучшему! - подумал я и залёг досыпать.

Днём я высказал все свои претензии Серёге.

- Что это твоя Зинка хочет, чтобы я импотентом заделался? - и я подробно рассказал Серёге о "некультурных" и даже где-то развратных требованиях её подруги Розочки. - Куннилингуса захотела, прелюдии ей не хватает, видите ли! Интеллигенция вшивая, подумаешь, техникумы зооветеринарные позаканчивали! Вот оттуда они и взяли свои куннилингусы, я сам видел, как этим хомячки занимались, да и другие животные тоже. А мы же человеки - и это звучит гордо, что будем уподобляться этим четырёхногим и хвостатым? И где только словам таким научились, в своём техникуме, не иначе! Когда хомячков проходили! А где про прелюдии понахватались? Одним словом, если Зинка действительно хочет мне помочь, то пусть не изгаляется надо мной, а приведёт "свежачка", в смысле "свежачку" какую-нибудь, и не занюханных старух и интеллигентных развратниц!

Серёга при мне позвонил Зинке и передал мои требования досконально: "свежачка", мол, а не старух и интеллигентных развратниц. На сей раз мне пришлось ждать уже три дня.

- Ищу "свежачка", - докладывала Серёге Зинка - но, во всём Оболдине не могу найти. Не ехать же в соседний посёлок, да там я мало кого знаю!

Наконец, на третий день довольная Зинка позвонила Серёге в ресторан:

- Всё, сегодня привезу "свежачка"! Но чтобы твой друг с ней покультурнее, она ко всякому такому ещё не приучена, на ней и жениться можно!

Сообщение Зинки заинтересовало меня и, возвращаясь домой, я взял и коньяка и шампанского, а на закуску - торт редкой красоты. Остался с вечера, он долго не стоит, не пропадать же добру!

Захожу к Серёге во флигель культурно так, постучавши и покашлявши: "к вам, дескать, можно?"

- Валяй, заходи! - донеслось оттуда. За столом сидела известная нам пара плюс "свежачок". Этот "свежачок" произвёл на меня впечатление, и я его опишу. Девушка или женщина, там видно будет, лет двадцати, но вся такая разноцветная и накрашенная, что твоя иволга. Я уж не хочу сказать "какаду", она поинтереснее какаду-то будет. Крупная такая девица, в донельзя коротенькой юбочке и большим декольте на коротенькой жилетке. И юбочка и жилетка - кожаные. Волосы - гребешком, разноцветные; глаза, губы, брови и ресницы накрашены так, что естественного их цвета уже не различить. Глаза, кажется, светлые какие-то. Но общее впечатление - возбуждающее. Зовут Изольдой (это помню, опера такая у Вагнера есть - "Тристан и Изольда"). Напевает постоянно что-то, уж точно, не из Вагнера. Весёлая девица, наконец, мне подфартило. Молодец Зинка! Уж эту я так не отпущу!

Я открываю шампанское, ставлю на стол бутылку классного коньяка, и торт, от вида которого ошалели все, кроме меня и Серёги, знакомых с такими изделиями по ресторану. Тосты идут за тостами, я подливаю Изольде шампанского, она пьёт, видно, что довольна моим вниманием к ней. Зинка расхваливает её - первая, говорит, на всё Оболдино красавица - "мисс Оболдино", не иначе!

- Была бы, - говорит, - Женя, я на твоём месте, тут же бы женилась на Изольде! Такой как она больше, - говорит, - больше нет!

Да и я согласно киваю головой: такой, - говорю, - точно уж во всём Оболдине нет!

Чувствую, что девка поддала прилично, да и я уже хорош, больше нам уже пить вредно.

- А не прогуляться ли нам, Изольдочка, по природе, красота-то какая вокруг! А то мы уважаемой Зине с Серёгой даже мешаем, как мне кажется!

Мы одеваемся и выходим, я пожимаю руку Серёге, а Зинка, как мне показалось, быстро подмигнула Изольде.

Мы быстро, в обнимку, пересекли двор и забежали ко мне во флигель. Я поставил ещё бутылочку шампанского на стол, открыл её, и мы, уже вдвоём, выпили за любовь. Но бутылку закончить не успели, потому, что Изольда, быстро разделась, и как молодая козочка, прыг в постель! Я едва поспел за ней.

- Холодно, - говорит, - у тебя во флигеле, погреться бы!

И мы погрелись, погрелись отлично, девка учёная, все премудрости знает, стройная такая, сексуальная, современная! А в перерыве между "согреваниями", наливали себе по бокальчику шампанского и разговорились:

- Жень, хочешь, я тебе такое скажу - закачаешься! - интригующе начала Изольда, которую я уже Изой стал называть, - только ты, смотри, маме не выдай, что я рассказала! Всё, - опомнилась Иза, вот всё и выдала тебе сама!

- Ничего не понимаю! - честно признался я, - что выдала, какой маме, откуда я могу знать твою маму, и что я не должен ей выдавать - что мы переспали?

- Ладно, скажу, всё равно не утаить! - решилась Иза. - Зина и есть моя мама. Я знала, что она тебе бабу искала, и все они тебе не подходили. Вот я и говорю ей, - мама, а что я плоха для него? Каков он из себя? Она и рассказывает, что красавчик ты, двадцати пяти лет, водитель классный и всё такое. Так чего, говорю, ты такое добро хочешь чужим отдать, а я здесь без постоянного бой-френда околачиваюсь? Да нет, говорит, тебе тоже нельзя, ты несовершеннолетняя ещё (я мигом протрезвел и похолодел весь!) А с другими трахаться, и ты знаешь с кем, - с пьянью и рванью - можно? Да ты мать мне, или тётка чужая? Паспорт у меня есть, что хочу - то и делаю!

- Да паспорт тут не при чём, восемнадцати тебе нет ещё, школьница ты! Рано тебе с мужиками ещё! - настаивала Зина

- Ах ты, праведница какая, Мария Магдалина оболдинская, ты что не знаешь, с кем я уже успела переспать? А тут, как ты сама говоришь - парень приличный! - Иза всерьёз рассердилась прямо при мне.

- И вот мама привезла меня, но просила всё держать в тайне! А ещё говорит, - если забеременеешь от него, никуда он не отвертится, вынужден будет жениться! С несовершеннолетними школьницами шутки плохи!

Я понимал, в каком щекотливом положении внезапно оказался. Никогда не мог подумать, во-первых, что Изе меньше двадцати лет - вполне зрелая и умелая в сексе женщина. И во-вторых, даже во сне мне не могло присниться, что Иза может приходится Зине дочерью, что Зина мне в качестве очередной бабы дочку приведёт. Да ещё шантажу будет учить её! Да, бабы - ещё те сволочи, не только мы, мужики! Но что же, всё-таки, делать?

- А что Иза, ты готова забеременеть и родить в такие юные годы, и жизни-то не повидав? - спровоцировал я её на ответ.

- Да что я, чокнутая, что ли? - я ещё и погулять хочу, и поездить по свету, может за рубеж пробьюсь через замужество. Ведь я неплохая, красивая девка, так или нет?

- Писаная, современная красавица! - поддакнул я ей, - да тебя любой западный миллионер в жёны возьмёт, я уж не говорю о восточном!

- Да и я так думаю, - честно призналась Иза, - ну, понесу я от тебя (я снова похолодел!), рожу, женишься ты на мне, и что за жизнь будет? Ты простой водила, хоть и красавчик - поправилась Иза, - флигель этот снимаешь, живёшь где-то в Рязанской области, так дядя Серёжа сказал (спасибо, друг, - подумал я!). Что я с тобой в жизни увижу? Да и к спиртному ты неравнодушен, хорошо хоть не дымишь, как моя мамка. Нет, ты мне очень по сердцу, с тобой легко и хорошо, - успокоила меня Иза, - но это только выпить с тобой и переспать разок-другой. А для серьёзной жизни нужен другой - богатый и старый, и лучше всего заграничный муж. Так что, извини, Женя, дорогой, за правду - беременеть и рожать от тебя мне, как бы тебе сказать ...

- Западло! - подсказал я ей.

Иза захохотала.

- Ну, зачем так грубо, но что-то в этом роде! Да и ты вижу, на это не настроен. Жилья своего у тебя нет, работка - не плохая, но и не аховая, ты уж прости меня. Тебе самому, я тебе правду скажу, надо жену богатую и серьёзную искать, может даже постарше тебя. И ты найдёшь такую - богатые и старые бабы страсть как таких красавчиков, как ты, любят!

- Что-то разболтались мы с тобой - вино, чай, остались ещё?- опомнилась Иза, - давай, хватанём по стаканчику - и в койку. Это у тебя здорово получается, только за это можно полюбить тебя. А за последствия не беспокойся - месячные у меня только позавчера закончились, да и таблетки особые я всегда с собой ношу. Ты же, прости за правду, не один ты у меня!

Я с удовольствием увлёк Изу в постельку, или "койку" как она любила говорить, и доказал, что она в моих способностях не ошиблась. Обидно, конечно, что она замуж за такого, как я, не хочет, но это к лучшему! - быстро поправился я.

Утром мы с Изой тепло попрощались, и я честно сказал ей, что боязно мне встречаться с несовершеннолетней. Мало ли, что взбредёт в голову Зине! "Давай подождём до твоих восемнадцати, а потом, если ты не найдёшь получше, встретимся снова и надолго. Сколько ждать-то?" - спросил я её.

- Да в мае двухтысячного - восемнадцать исполнится, с полгодика ждать ещё.

- Так ты майская? - обрадовался я, - и я - майский. Вот и маемся по жизни, хорошо хоть встретились два одиночества!

Я поцеловал Изу ещё раз, поцеловал искренне и с лёгкой душой, сказав на прощание: - Ну, до мая двухтысячного?

- Идёт! - смеясь, ответила мне Иза и побежала к Серёгиному флигелю.

- Ну, как? - спросил меня Сергей при встрече в ресторане.

- Да обманула меня ваша с Зиной Изольда!

- Как обманула? - удивился Сергей.

- А как в известной поговорке: "обманула девка парня - дать дала, а замуж не пошла"! - равнодушно пояснил я.

- Да ну? - изумился Сергей, - а чем мотивировала?

- Не нужен ей муж простой водила, тем более, проживающий где-то в Рязанской области. Хотя и "красавчик"! Она за иностранного миллионера хочет выйти, западного или восточного, без разницы. А главное, - я понизил голос до шёпота, - малолеткой она оказалась, несовершеннолетней, хотя и с богатым опытом по сексуальной части! Нет, всё путём - лучше и быть не может! А Зинке скажи, что эксперименты по моей случке прекращаем. На ближайшее время, по крайней мере! - резюмировал я.

Больше я к Серёге и Зине не обращался. Хватит, со случками надо заканчивать. Изольда оставила мне хорошую память о себе, и иногда я даже подумывал в мае двухтысячного года снова встретиться с ней. Но о женитьбе на ней я не хотел и думать. У меня была "вечная" жена Вера, и заменить её я никем не мог и не хотел.

Попросив прощение, я вернулся к моей любимой НКЖ - Вике. Она, кроме того, что была, как я уже говорил, самой верной, самой безотказной и самой бескорыстной, оказалось и самой "всепрощающей". Я стоял на коленях перед постелью, на которой лежала Вика, и просил у неё прощения за измену. Вика загадочно улыбалась и, подчиняясь, нажатым кнопочкам на теле, радостно говорила мне: "О, йес!", "Хани-хани", "фак ми - фак ми!". Я включил по видаку мою любимую порнуху про Нэнси, привычно лёг с Викой, с удовольствием вспоминая нашу с ней любовь. Зачем мне надо было городить огород с этими бабами, от добра добра искать? Да с моей Викой мне и легко и приятно и привычно. Нет, всё - никаких экспериментов!

Но эксперимент, причём не самый приятный, мне вскоре пришлось выдержать. Был ноябрь 1999 года, погода стояла мокрая и холодная. Сегодня у меня было выступление - мужской стриптиз, я выполнил его не шатко и не валко и уже, было, готовился уезжать домой.

Но тут молодёжная компания упрашивает меня подсесть к ним "на минутку". Что ж, время позднее, дорога до дома короткая и пустая, граммов пятьдесят, думаю, не помешают. А главное - я заметил, что в компании три девушки и только два парня. И эта "свободная" девушка весьма красива, держится гордо и независимо. Попробовать, что ли - где наша не пропадала?

Я подсел к компании, мне наливают, хвалят моё выступление.

- Европа, - говорят, - в нашем Лосином острове, вернее - в Шок о'Ладе! Мы знакомимся, "свободную" девушку зовут Настей. Оказывается, праздновали её день рожденья. Я сделал ей в тостах пару комплиментов по поводу её красоты, в частности, что она - самая лучшая "ягодка в Шок о'Ладе", и тому подобное. Один из парней, тоже подняв бокал, начал говорить о том, что пора бы Насте найти себе пару, а то она всё одна да одна... А подруга его, напротив, пожелала Насте не спешить и выбрать мужика достойного её красоты - хозяина жизни. Оказалось, что "хозяин жизни" - это мужчина немолодой, но крепкий, богатый, с положением. Мне вспомнилось грузинское выражение "миллионис патрони" - "хозяин миллиона", долларов, разумеется! Так вот замуж надо идти только за такого, а уж потом заводить молодых любовников. Но только потом, иначе "богатенькие" часто проверяют "досье" своих избранниц!

Я пытался было возражать, что богатство, дескать, как пришло, так может и уйти, причём, вместе со "стариком". Пропел компании куплет старой-старой частушки, когда автомобиль "Москвич" у нас считался признаком богатства:

Мой милёнок - старый хрыч,

Приобрёл себе "Москвич",

Налетел на тягача -

Ни хрыча, ни "Москвича"!

Компания хохотнула, но заметила, что частушка скорее оптимистическая, потому что "Москвич" - это "туфта", а недвижимость-то ведь осталась!

- Вот ушлая пошла молодёжь! - подумал я.

Но Настя, как мне показалось, стала уделять мне знаки внимания и меня окрылила надежда. Я стал увиваться за девушкой, приглашал её танцевать (музыка пока играла), зная, что я выигрываю в этом.

И вдруг, одна из подруг, поднимая бокал за Настю, сказала ей странные слова: "Настя, не будь вороной!".

Я обрадовался, полагая, что это означает: "не проворонь жениха", и с удвоенной энергией стал обхаживать Настю. За одним из танцев, оказавшимся последним, я предложил Насте встречаться. Но она, совершенно трезво и логично, пояснила мне, что сперва ей надо выйти замуж, а потом уже "баловаться" с парнями.

- А что, за меня замуж нельзя? - просто поинтересовался я, оказывается, совершенно не понимая вопроса.

- Женя, - пояснила мне Настя, - ну, кто за стриптизёров замуж выходит? Это же несерьёзно! С ними побаловаться можно, да и то, в основном, богатым старухам! Ну, можно, наконец, выйти замуж, если только ты сама миллионерша и на ногах крепко стоишь - опять же, побаловаться с ним. А я - девушка среднего сословия, у меня родители - инженеры! Вот выскочу замуж за какого-нибудь Абрамовича, потом поговорим о встречах!

Я понял, что этот танец у нас последний, но на всякий случай спросил:

- Настя, я не понял тоста твоей подруги: "не будь вороной!", что это, совет не проворонить что-то?

Настя весело хохотнула.

- Нет, это означает: "не будь вороной, не кидайся на падаль!".

Я прервал танец, едва поклонился даме и быстрым шагом отошёл в сторону. Хотел, было, зайти в туалет - два пальца в рот и освободиться от выпитого. Нет, не из-за боязни быть остановленным ГАИшниками. Из-за обиды, полученной от Насти и её подруги. Жгла мне желудок их треклятая водка! Но не стал этого делать, поспешил домой к своей "самой честной в мире" Вике.

Включив видак, лёг с моей дорогой Викусей и нажал на её скрытые кнопочки. Нет, от добра добра не ищут! Но меня ожидал ещё один эксперимент, уже не знаю, как его и охарактеризовать!

Дело произошло, опять же, в ресторане и опять "под занавес" - я уже уходил домой. Вдруг в проходе догоняет меня девушка необыкновенной красоты. Честно говоря, я видел её мельком в зале, но толком разглядеть не успел. Ну, просто секс-бомба настоящая. И, смущаясь, говорит мне такое, от чего голова моя пошла кругом.

- Молодой человек, я вот видела ваше выступление и просто влюбилась в вас. Да вас и не полюбить невозможно - и телом красавец и лицом, а танцуете - непревзойдённо. Чего думаю скрывать - влюбилась и всё! Мне, конечно, неудобно, но не смогла бы я пригласить вас к себе на эту ночь? - и, видя моё изумлённое лицо, добавляет, - мы же люди современные, а пропущу я сегодняшний день - когда ещё вас увижу! Я понимаю, в вас все девушки влюблены, но уделите и мне чуточку внимания!

И видя, что я колеблюсь, красавица добавляет:

- У меня здесь машина с водителем, быстро довезёт!

Я решился, - а что мне терять, собственно? А такую девицу днём с огнём искать надо! Ну, завезёт куда-нибудь, а что с меня взять-то? Девушку изнасиловать могут, но я ведь мужик, причём неслабый! И будучи в полной уверенности, что меня не изнасилуют, я сел в машину (а это был просторный и, наверное, страшно дорогой "Бентли"), и мы отчалили. Несмотря на уверения Оли (а именно так девушка назвала себя), что домчим скоро, ехали мы долговато. Выехали на шоссе, едем. Поговорили о том, о сём, она спросила, как меня зовут, сколько мне лет.

- А где вы, Оля, живёте? - поинтересовался я.

- Да это Рублёвка, мы почти приехали!

Вскоре автомобиль остановился, ворота открылись, и машина въехала во двор. Впереди показался внушительного размера коттедж.

- Выходи, мы приехали! - Оля перешла на "ты" и загадочный шёпот.

Мы прошли в коттедж, девушка открыла двери своими ключами, поднялись по лестнице на второй этаж, и Оля завела меня в большую комнату с круглым столом, креслами и диваном. Усадила меня в кресло и, смущённо улыбаясь, сказала:

- Женя, мне неудобно перед тобой, но я тебя немного обманула, прости! Дело в том, что влюбилась в тебя не я, а моя мама. Увидела как-то тебя в ресторане во время выступления с шестом и влюбилась. Долго обсуждала со мной, как бы пригласить тебя сюда, вот я и предложила себя в качестве подсадной утки. Не сердись, пожалуйста, может тебе моя мама очень даже понравится!

Я сидел, не зная как реагировать на сказанное. Возмутиться и потребовать немедленно доставить себя домой, извинившись при этом за такую наглость? Или смотреть, что будет дальше и что это за "мама"?

А Оля продолжала:

- Моя мама, конечно же, постарше тебя будет, но женщина она красивая, а главное - богатая! Она - хозяйка крупной консалтинговой компании, очень деловая женщина! Кстати и дом этот её. Папу она прогнала уже несколько лет назад, за бестолковость, говорит. Так ни один мужик с тех пор её не устроил - требовательная очень. А в тебя влюбилась с первого взгляда:

- Какая фигура, - говорит, - какая интеллигентность, какой такт, какое тонкое понимание искусства! Хочу, - говорит, - его! Делай, что хочешь, а чтобы он был мой! - этот приказ она отдала уже мне. - А попробуй не исполни её приказа - из дому выгонит, пособия лишит! Вот я и пошла на риск, позвала тебя обманным путём. Прости и помоги, если сможешь! В долгу не останемся - ни мама, ни я!

Я понял, что меня покупают. Они-то думают, что я просто танцор-стриптизёр, вот и соблазняют деньгами. Стриптизёры, что греха таить, часто "продаются" богатым клиенткам. Опять русский вопрос - что делать? Решил пассивно ждать, чем всё закончится, ругаться было неохота, тем более на чужой территории, да и поздновато уже.

- Что ж, - говорю, - покажи свою маму, посмотрим, поторгуемся!

Оля выпорхнула из комнаты, и через пару минут в комнату вошла "мама". По правде говоря, я ожидал намного худшее. Какую-нибудь рыхлую старуху, типа Зинки и даже похуже, а к тому же, наглую и похотливую. А вошла, страшно смущаясь, худенькая, чем-то похожая на Олю, интересная женщина, только попроще и существенно постарше. На вид ей можно было дать лет 45. Никаких дорогих нарядов, драгоценностей - ведь ожидает-то кого - "жиголо", проститута - по-нашему, нет бы принарядиться!

Она присела в кресло напротив меня и, опустив глаза, заговорила:

- Вы простите меня, Женя, что я пустилась на такую авантюру, может вас и обидела. Но со мной что-то случилось, когда я увидела ваше выступление. Что-то надорвалось в душе, я почувствовала, что вы такой же безумно одинокий человек, как и я. А к тому же, в отличие от меня, молодой и очень красивый! Я уже лет десять одна, только работаю до поздней ночи, никакого отдыха, ни одного мужчины за все эти годы! Да мне таких, как мой бывший муж, и даром не надо, а из других почему-то только вас заметила, и что греха таить, полюбила. Вот так - с первого взгляда, с первого вашего выступления. Все говорят: стриптизёры - развратники, на них пробу ставить негде, а я вот вижу - одинокий, скромный человек с какой-то затаённой грустью в душе. Вроде, чего вам грустить, все женщины ваши, да и платят, наверное, в ресторане неплохо. Веселитесь и радуйтесь жизни, но что-то тут не так! И эта ваша загадка, и ваша внешность и ваше тонкое ощущение искусства, всё это сыграло во мне - и я тётка старая, влюбилась как гимназистка. Ведь стыдно, да, позор мне на старости лет - в сына по годам влюбилась! И дочери дала такое гадкое поручение! Вот позор!

Женщина даже не представилась, не сказала, как её можно называть, и с "места в карьер" - всё о любви! Что твоя Татьяна Ларина, только с Рублёвки!

- Извините, мадам! - дипломатично начал я, - скажите хоть, как вас зовут, как мне обращаться к вам?

- Татьяна я, можно без отчества, просто Таня, если это вас не покоробит, конечно - быстро проговорила Таня, никак не похожая на миллионершу.

- Так вот, Таня вы обманным путём заманили меня сюда, на ночь глядя, - я заметил, как Таня побледнела, - голодного и уставшего, и даже не предложите выпить-закусить?

Таня радостно вспыхнула и, отпрянув от кресла, открыла дверь в соседнюю комнату. Мы прошли туда и я увидел прекрасно сервированный стол на двоих, с цветами в вазах, шампанским, винами, различными, фруктами и прочими яствами.

- Вот как встречают бедного стриптизёра состоятельные дамы! - смело пошутил я, опять вогнав Таню в замешательство. Ну и бизнесменши пошли, как она управляется с коллективом, ведь тушуется как сельская учительница!

Я, взяв на себя роль ведущего (ресторатор, всё-таки!), открыл шампанское с "выстрелом", но без капли пролитого вина, наполнил наши с Таней бокалы и предложил тост - "за знакомство!". Выпил я с большим аппетитом, так как наступил вечер, а я был трезв, как стёклышко от очков, к тому же перенервничал. Я заметил, что и Таня выпила свой бокал - и не малый, тоже с удовольствием. Минуты через три "захорошело", и я завёл разговор.

Начал я с того, что желая быть во всём честным перед Таней, я должен был пояснить, что я, прежде всего - хозяин или владелец ресторана, а потом уже танцор и стриптизёр, так как это - моё хобби. Но мне очень льстит, что меня полюбили именно как артиста, а не как делягу. Ибо я всей душой предан хореографии и даже прошёл школу великого Чабукиани. Таня была потрясена - она пригласила как "жиголо" владельца ресторана!

Потом выпили ещё - за успехи, за друзей и т.д., только не за любовь - чего мне бередить душевные раны Тани. Я рассказал ей о моей жизни в Москве, сначала счастливой, потом трагической, дал понять, что люблю и буду любить только мою жену Веру, которая всегда будет жива для меня. Но я всё-таки контактировал, правда, весьма ограниченно, и с дамами, но контакт этот, ни к чему хорошему не привёл. Дамы не показали себя с лучшей, а, напротив, с худшей стороны, и я в них разочаровался. Рассказал, что живу сейчас с куклой Викой, которую считаю своей женой. Она-то зарекомендовала себя только с положительной стороны - она самая верная, самая безотказная, самая бескорыстная, и даже - самая всепрощающая!

Таня была так шокирована - она-то считала, что "все мужчины - сволочи", имея в виду, прежде всего, своего мужа-бездельника, гуляку, жившего и даже гулявшего за счёт жены. За что и был изгнан. Но чтобы молодой, красивый парень, достаточно богатый и работающий в таком "злачном" месте, как ресторан, и был несчастлив в любви, жил с куклой - для Тани было открытием.

Мы пили вино, не сдерживая себя, и казалось, не пьянели. Наша беседа доставляла нам, казалось сексуальное удовольствие - собеседники нашли друг друга. Мы даже выпили на брудершафт и поцеловались - я заметил, с каким удовольствием Таня это сделала. И я задал Тане интересный вопрос:

- Таня, а ведь многие танцовщики имеют нетрадиционную сексуальную ориентацию, как ты догадалась, что я - гетеросексуал?

- Очень просто! - парировала Таня, - если бы ты был гомосексуалом, ты бы не ответил на приглашение Оли. А раз ответил, она тебе понравилась, и более того, ты захотел провести с ней ночь - значит, ты нормальный мужик!

Я поблагодарил за "нормального мужика", и заметил, что хотел провести ночь с дочкой, а провёл - я посмотрел на часы, они показывали три часа ночи - с мамой! Но, - и я помолчал - три часа - ещё ночь, а четыре часа - уже утро. У нас остался ещё час настоящей ночи! Успеем? - рискованно завёл я Таню. Она, казалось, вспыхнула от радости, и помчалась в соседнюю комнату. Через минуту выпорхнула и, погасив там верхний свет и выключив ночник, позвала меня.

Я отлично знал, что Таня намного старше меня, может опытней, но не было в ней этого чванства, сытости жизнью, наглости, грубости - черт характера, присущих малокультурным людям, достигшим чего-то материального в жизни. Посмотрите хотя бы, на иных наших "звёзд" - ну, торгаши на вещевом рынке, да и только! А Таня имела тонкую и нежную натуру, что здорово молодило её. Особенно при тусклом свете ночника.

Когда мы оказались "в койке", она вцепилась в меня, как хищник в жертву. Бедная женщина, она, будучи, видимо, страстной натурой, столько лет жила без мужика, да и с таким мужиком, какой был у неё, видимо, было не сладко. А теперь ей попался, пожалуй, самый лакомый кусочек в её жизни - молодой, сильный, красивый стриптизёр, да ещё и интеллигентный к тому же. Это же единственный разок в жизни так повезёт - и в женщине проснулся хищник. Да не на такого напала - я и сам хищник, какого поискать надо! И опять, как и бывало раньше, из нашей постели доносились звуки схватившихся друг с другом леопардов и даже тигров! Ночь мы использовали сполна, даже захватили часть утра. Таня позвонила в свой офис и сказала, что приболела, и приедет позже. Я напросился уехать вместе с ней, "Бентли"-то просторный!

Утром, перед выездом мы приватно простились. Таня плакала - то ли от скорой и, по-видимому, окончательной разлуки, то ли от привалившего счастья, исполнения её заветного желания. Я не плакал, но мне так жаль было расставаться с женщиной, обладающей живой, неиспорченной душой, со всеми неизрасходованными чувствами. Утром, только глядя в большое зеркало, я заметил, насколько Таня старше меня. А ночью - была как сверстница! Но перспектив в любви у нас не было, если не считать дочки Оли, за которой ещё можно было и поухаживать.

Только приехав домой, я обнаружил у себя в кармане пальто пятьсот долларов в конверте. Это Оля, добрая дурочка Оля, наверное, положила их мне в благодарность за проведённую с её мамой ночь. "В долгу не останемся!" - вспомнил я. Она-то продолжала думать, что я бедный ресторанный танцовщик! Таня была постоянно у меня на виду, она ничего мне в карман не клала, да и не могла бы этого сделать, не рискуя обидеть меня. Танин водитель довёз меня до ресторана, где я ещё немного поспал у себя в кабинете. Серёга с неподдельным интересом сделал мне жест рукой: - "ну как, мол?" На что я ответил тоже жестом: - "да пустяки, не стоит внимания!"

А вечером, придя наверх к моей Вике, я, лаская её в койке, пожаловался:

- Знаешь, Викуся, мне сегодня заплатили за сексуальные услуги! Теперь я у тебя проститут!

На что оптимистка Вика весело и задорно ответила мне: - "О, йес, хани-хани!".

Нет, в гостях хорошо, а дома с женой - лучше! - подумал я, засыпая в обнимку с Викусей.

Несколько дней я души не чаял в моей Викусе, в ресторане я только и ждал, когда вернусь домой, лягу с ней и включу нашу любимую Нэнси. Но днём и особенно вечером, я зорко вглядывался в зал пытаясь найти среди посетителей красавицу Олю. Но её там нигде не было. Видать, и пришла сюда только затем, чтобы похитить меня, как дурачка, и отвезти к своей маме. Постепенно апатия охватила меня - дело шло к Новому 2000 году - миллениуму. Менялись даже эпохи, но только не моя жизнь.

И вдруг в декабре предпоследнего года старого тысячелетия, ко мне в кабинет вошёл Илья Аркадьевич Кац. Он сообщил, что привёл с собой родственницу, которую родные поручили ему определить на работу в наш ресторан.

- Это моя племянница, внучатая, между прочим, - пояснил Кац, - родители просили её в ресторан устроить, там, дескать, много денег можно заработать. Они не представляют, как труден и горек наш хлеб! - и Кац закатил к потолку свои глаза, полные вековой грусти еврейского народа.

- Полноте, Илья Аркадьевич, - успокоил я его, - не так уж он труден и не так уж он горек, если намазать его икрой и закусить им, выпив при этом рюмочку "Наполеона"! А кем вы хотите устроить племянницу, или внучку, не знаю как правильнее?

- Верой её зовут, - проговорил Кац, и я вздрогнул, - и похожа ведь на нашу незабвенную Верочку, вроде, как сестра или дочка. По возрасту, скорее как дочка, ей восемнадцать, школу только закончила. Но в отличие от нашей Веры, бестолкова до ужаса! Школу еле закончила, никакой серьёзности, болтушка и хохотушка, и кем она только сможет у нас работать? На кухню, что ли её в помощницы? - предложил Кац.

- Ведите её ко мне в кабинет, я переговорю с ней, посмотрим, может, танцует она или поёт, - предложил я, и Кац удалился за девушкой.

Через несколько минут в кабинет ко мне заглядывает и робко заходит... улыбающаяся моя жена Вера! Тот же рост, та же фигура, те же светлые волосы и те же светлые глаза! Та же улыбка, тот же полураскрытый птичий ротик, даже туфельки на высоченном каблуке - и те Верины! Только возраст другой - вдвое моложе, чем сейчас бы была моя Вера. Может, это реинкарнация Веры - подумал, было, я, но вспомнил, что Кац характеризовал её, как на редкость бестолковую.

Я усадил девушку, вернее девочку, на стул напротив себя и стал расспрашивать:

- Поёшь?

- Да только для себя иногда, а для людей - нет.

- Танцуешь?

- Пару раз сходила на дискотеку, но не понравилось. Нет скорее, не умею!

- Иностранные языки, компьютер, кулинарное дело? - спрашиваю я, но на всё получал отрицательные ответы.

- А в ресторане хочешь работать?

И вдруг я получаю доверительный ответ:

- Да, у вас очень весело, меня дедушка приводил сюда вечером, у вас очень классно!

- Но, что же ты будешь делать у нас?

- А я буду подходить к столикам, улыбаться, спрашивать - не нужно ли чего, веселить посетителей, поднимать им настроение. Я очень легко схожусь с людьми, я без комплексов!

Я задумался - это что-то новое в ресторанном деле. Массовик-затейник? - нет, такое называние к Вере не подходит. Ангелочек? И я представил девочку-Веру в белом платьице, ну, прямо, ангелочка с крылышками, порхающую между столиками и поднимающую настроение посетителям. А что если попробовать? Кем же оформлять - ангелочком, нет, придётся массовиком-затейником.

- Когда сможешь попробовать? - серьёзно спросил я.

- А хоть сейчас, - предложила Вера, - посетителей, правда, немного, но попробовать можно.

Я позвал Каца и мы стали в глубине эстрады. Дневное время, музыки пока не было, в зале стоял тихий рокот и звон посуды, используемой по назначению.

- Выпускаем? - спросили мы друг друга и решили, - выпускаем!

Верочка в том же платье, в котором пришла, подтанцовывая, подошла к первому столику, за которым сидели двое мужчин. Она обняла за плечи одного из них, щебетнула ему что-то на ушко, затем перепорхнула ко второму. Мужики заулыбались, засуетились, даже налили девочке рюмочку коньяка. Верочка не побрезговала, не отказалась, красиво взяла рюмочку в руку, оттопырив мизинчик, сделал вид, что попробовала. Задохнулась деланно, помахала рукой перед ртом и поставила рюмку на стол. Снова обняла за плечи мужиков, попрощалась с ними и упорхнула к другому столику. Я увидел, как один из мужиков тут же схватил рюмку, которую якобы попробовала девочка, и залпом выпил её.

Мужики-то мужиками, а мы опасались, что женщины воспримут нашего ангелочка отрицательно. Ан, нет! Верочка знала, видимо, слова, которые по сердцу и женщинам тоже. Вроде: "посмотрите, как влюблённо смотрит на вас ваш кавалер!", или что-то в том же роде. Минут через двадцать оживление посетителей ощущалось явственно. Мужчины поднимали бокалы в сторону Верочки, пили за неё и наливали снова. А ангелочек порхал от столика к столику без признаков усталости - в девочке, поди, килограммов сорок было, не больше, чем у моей Верочки при знакомстве с ней.

- Берём? - радостно спросил меня Кац.

- Берём! - не менее радостно ответил ему я, тайком лелея на девочку ещё какие-то надежды, но, клянусь, тогда я и не подумывал о сексе. О родной душе, о дочке, приёмной, о весёлой девочке, которая будет рядом и с которой всегда будет весело, но только не о сексе. Нет, педофилом я ещё не был, хотя и девочка была вполне совершеннолетней и разница в годах у нас была самая нормальная для всего чего угодно. Но я-то ощущал себя видавшим виды мужчиной, а её - чудо-ребёнком, воистину ангелочком!

И мы с Кацом решили "отметить" трудоустройство "ребёнка". Я сегодня не планировал своего выступления, и мы с Ильёй Аркадьевичем сели у меня в кабинете, позвали Веру и начали поздравлять её с трудоустройством. Верочка хохотала, кокетливо отпивала из своего бокала с шампанским по капле, шутила с дедом, заигрывала со мной почти как со сверстником. Назвала даже меня как-то на "ты". У Каца аж глаза на лоб полезли - такого он от внучатой племянницы не ожидал. А я, уже слегка "поддатый", заметил, что если мы перешли на "ты", то надо выпить на брудершафт. И Вера смело так доливает наши бокалы шампанским, поднимает свой и скрестив руки со мной, выпивает до капли. А потом по своей инициативе обнимает меня за шею и целует три раза. Я едва успел ответить ей. Два раза она поцеловала меня в щёки - правую и левую, а третий раз прямо в губы, глядя мне прямо в глаза. И почудилось мне, что лицо девочки Веры мгновенно преобразовалось в лицо моей жены, и именно она и целует меня в губы. Мне даже показалось, что тугая струйка вина так и врезалась мне в губы и проникла в рот, как это было тогда, при моём первом поцелуе с женой.

Голова закружилась у меня, в глазах потемнело, и взволнованный Кац, ловко подхватив меня, не дал упасть со стула. А в глазах Верочки не было никакого беспокойства - она прекрасно поняла, что это её поцелуй свалил меня со стула. Тут Кац забеспокоился и сказал, что ему с Верой пора домой, мы сели на миневэн и попросили Сергея отвезти нас по домам. Первым доставили домой старика Каца, а потом поехали в город, где с родителями жила Вера. А дорога как раз шла мимо моего дома. Я решил показать Вере свой коттедж и Сергей подъехал поближе к дому. Веру так поразил домик из красного кирпича с двумя флигельками, что она просто потребовала высадить нас и совершить экскурсию по дому. Сергея уговаривать не надо было, он свернул во двор, и высадил нас, а сам пошёл к себе во флигель, успев заговорщически подмигнуть мне. Я был на взводе, жизнь снова стала казаться мне сказкой, причём, сказкой волшебной. Со мной - юная принцесса, которая свалила меня со стула своим поцелуем, и которая сама предложила совершить "экскурсию" по моему дому.

Мы сели в столовой, открыли ещё шампанского, нашли фрукты и "золотые тосты" продолжились. Вера оказалась прекрасной рассказчицей.

- Как думаешь, Жень, я, наверное, развратница? Пришла сама домой к парню с которым только сегодня и познакомилась и на ночь глядя пью с ним шампанское? Шлюшка малолетняя, не так ли? - пронзительно глядя мне в глаза взглядом моей жены Веры, спросила девочка Вера.

- Да что ты, ты же просто пришла на экскурсию, да и потом ты ведь уверена во мне, что я ...

- Что ты, что ты? - передразнила меня девочка, - ты что, не мужик, что ли? Я тебе такое расскажу, что снова со стула свалишься! Понравился мне недавно парень, ну твоего возраста или чуть старше. Напросилась я, как и к тебе, к нему домой. Сидим там, выпиваем уже начали обниматься с ним, прилегли на постель, разделись, чувствую, он валит меня на спину. Я-то не против была, но решила предупредить его всё-таки, что я -девушка. А то зальём кровью простыню, а вдруг он женат, или ещё что-нибудь. Предупредить, думаю, не мешает. И предупредила. А он замер так, и говорит:

- Нет, такую ответственность я взять на себя не могу, а о женитьбе я пока не думаю!

- Какого чёрта я предупредила тебя, думаю, а теперь что делать? Раззадорил меня, и оставляешь, а мне что делать? Что-нибудь придумай, - говорю, - а то я с ума свихнусь! И как ты думаешь, что этот хмырь придумал? - обратилась Вера уже ко мне.

- Не знаю! - срывающимся голосом проговорил я, - представить не могу! Могу, конечно, - поправился я, - но вариантов так много, что не знаю, что и сказать!

- А вот и вариант - повалил он меня на спину, ножки мои задрал, и ну лизать это место. Я ошалела даже, не знала, что так можно. А знаешь, - добавила девочка, - очень приятно даже, хотя и щекотно немного. Поделал он это минут пять, наверное, но девственности, естественно, не лишил. Потом, как был голый, забегает в ванную, пустил воду и сидит там, в этой ванной, минут пять тоже.

Потом выходит, уже спокойный, и говорит:

- Одевайся, я тебя домой повезу. Подумаю не торопясь и, может снова позвоню тебе. А сейчас у меня голова плохо работает, ничего толкового в неё не приходит!

Ну и отвёз он меня домой прямо среди ночи. Родители вякнули что-то, типа: "где была, там бы и оставалась, что среди ночи шляться по городу!", и я легла спать. А он до сих пор не позвонил, чмур позорный!

- Вера, и ты хочешь сказать, что ты и сейчас девушка? - не понимая зачем, спросил я.

- Как, и ты хочешь меня выставить среди ночи, тоже полижешь, а потом побежишь в ванную мастурбировать? Не выйдет! Не девушка я, баба обычная, разве такие, как я, весёлые да красивые удерживаются до восемнадцати лет в девках? Ты что, меня уродой считаешь, что ли?

И Вера сама напала на меня и стала сдёргивать с меня одежду. Не понимая, что я делаю, я помогал ей раздевать себя, а потом и её саму. Мы забежали в спальню и кинулись в неразобранную постель, прямо сверх одеяла.

- Я предупредила тебя, - задыхаясь от возбуждения, проговорила отрывисто Вера, - будет кровь!

И кровь была - была страсть, давно не испытанная мной страсть, и кровь, кровь дефлорации - ещё никогда не вызываемая мной, ни у кого другого! Вера, хоть и вскрикнула чуть-чуть, но отвечала мне со страстью, и даже казалось, что с любовью.

Я погладил её по бёдрам, по животу, опустился ниже, и почувствовал кровь. Подняв руку, я посмотрел на свои пальцы при свете ночника, понюхал и даже лизнул пальцы. Я понял, что это - кровь, кровь теперь уже самого дорогого мне существа!

"Дело прочно, когда под ним струится кровь!" - вспомнил я слова поэта Некрасова и, повернувшись лицом к Вере сказал:

- Вера, давай поженимся! Я уже не отпущу тебя никуда отсюда, я боюсь отпустить тебя - вдруг ты не вернёшься!

- А я никуда отсюда уходить и не собираюсь! И на предложение твоё отвечаю: "Согласна! Венчаться будем, или как?"

- Будем! - со страстью и с полным осознанием произнесённого, отвечаю я, - будем непременно! - и мы тут же повторили свой любовный порыв.

Было около часа ночи. Вера набрала номер своего домашнего телефона и трубку взяла её мама.

- Мам, я сегодня не приду, понимаешь, я замуж выхожу и жить буду у своего будущего мужа, - говорила в трубку Вера. - Кто, кто - конь в пальто - парень, чуть постарше меня, Женей зовут. В ресторане познакомились, куда я на работу устроилась. Да нет, нормальный парень, дядя Илюша знает его. Всё нормально, маманя, не парься!

- Всё, - выдохнула Вера, - предков предупредила, я свободна! Пойдём в ванную, а то мы окровавлены, как после смертоубийства!

И уже стоя под душем, Вера пристально оглядела меня и процедила сквозь зубы:

- А ведь ты красавчик, Тарзан настоящий, не стСю я тебя!

Я поднял мою любовь на руки, и, не боясь свалиться в скользкую ванну, стал целовать её всю и всюду. Девочка, вернее, уже женщина, только повизгивала. И почудилось мне, совершенно явственно, что я держу на руках мою жену Веру, ещё в первые дни нашей совместной жизни, и что эта и та Вера - это одна и та же женщина, только снова пришедшая ко мне после долгого отсутствия. Мне это было, до холодка по коже, странно и удивительно, но я не воспринимал мою нынешнюю Веру как отдельное существо. Это была моя любимая жена, помолодевшая и похорошевшая после нашей долгой разлуки. Удивительно, но и некоторые непроизвольные движения, выражение эмоций, мимика, даже запах волос и кожи, вкус губ - были те же, что и у моей жены Веры. Я не верю в реинкарнации и другие подобные чудеса, но здесь они были налицо и я не мог найти им объяснения. Обо всём этом я говорил Вере, но она только недоумённо отмалчивалась. Она и сама знала, что похожа на мою покойную жену, так как видела её фотографию, прислонённую к урне с прахом в спальне на тумбочке. Чудеса, да и только!

Но вскоре всё объяснилось само собой самым материалистическим образом. Утром мы с Верой решили никуда не выходить из дома и предаваться радостям столь внезапно возникшей любви. Но уже днём передумали и договорились пойти-таки в ресторан, но вместе. Я - по своим делам, а Вера - посидит в зале, а может и снова поделает свой эксперимент по "оживляжу" посетителей.

Приехав в ресторан и встретившись с Кацом, мы почувствовали какое-то изменение в его отношении к нам. Нет, оно не стало враждебным или отчуждённым, просто Илья Аркадьевич был явно не в своей тарелке. Наконец, он отозвал меня в сторону, сказав, что у него важный ко мне разговор. Мы посадили Веру в зале, отоварили её бутылочкой вина и закуской, а сами зашли ко мне в кабинет. Кац сел на стул, а я нетерпеливо стоял у стола.

- Вы, присядьте, Женя, а то можете упасть, услышав, что я вам скажу! - осторожно начал Кац.

Я быстро присел и стал напряжённо слушать монолог Каца.

- Видите ли, Женя, мне ночью, сразу же после звонка Веры домой, позвонили её родители и стали расспрашивать, кто этот "парень" с которым, сошлась их дочь и за которого, она выходит замуж. И когда я рассказал, кто он, у родителей случился шок. Оказывается, моя внучатая племянница Вера - сестра вашей покойной жены, тоже Веры. Успокойтесь, Женя, - проговорил Кац, узрев выражение моего лица, - это правда, и сейчас я проясню вам всё!

Мама вашей покойной жены, оказывается, забеременела от связи с малоизвестным саратовским артистом Арнольдом Шварцом - поволжским немцем, которых много в Саратове. Это случилось во время её гастролей в Саратов, она долго была в неведении, а когда ничего уже нельзя было сделать, это в смысле аборта, то пришлось рожать. Конечно же, в тайне от мужа, известного человека, который всё это время был в загранкомандировке. Но это всё вы, наверное, и без меня знаете, а я только вчера узнал по телефону. Отец Веры был на двадцать, если не больше лет, младше Вериной мамы, да он не был ей парой, ни по возрасту, ни по общественному положению, ни даже по росту. Росточка он был маленького, хотя изящен и красив лицом, как ангелочек. Иначе говоря, бросила его Верина мама, но что родилась дочка, сообщила, да и что Верой её назвали, тоже. Как ни порывался Арнольд увидеть свою дочь в детстве, но ничего не получилось - мама её держала всё в секрете.

И вот, Арнольд Шварц, встречается как-то на отдыхе в Крыму с моей племянницей - дочерью моей сестры Розы - Аллой и они влюбляются друг в друга. До такой степени, что решают пожениться. Арнольд в своём Саратове жил в переполненной квартире, хотя сам женат так и не был. А моя Алла жила с матерью в неплохих условиях, отец у неё умер, мать моя племянница Роза - второй раз замуж не вышла. Вот и поженились Арнольд с Аллой, поселились в Москве, и вскоре родили дочку. Парой они были неплохой, хотя Арнольду уже было около сорока лет, а Алле - двадцать пять. Но Розу больше смущало то, что Алла-то была еврейкой, а Арнольд - немцем. Хотя, услышав его фамилию, Роза решила, было, что и он еврей, но ошиблась - немец! Алла тоже была росточка небольшого, так что и дочка выросла дюймовочкой. Отец настоял, чтобы назвали её Верой, приводил какие угодно доводы, но что у него уже была дочь Вера, до общения с которой его не допускали, не говорил.

Конечно же, и я, - продолжал Кац, - был хорошо знаком с Арнольдом, рассказывал о нашем ресторане, про его хозяйку - дочь известной народной артистки, рождённую неизвестно от кого. Я даже подсмеивался над Арнольдом - не твоя ли это, дескать, дочь, раз Арнольдовна? А тот отвечал, что Арнольда Шварценеггера, наверное, разве снизошла бы такая знаменитость до бедного Шварца, да ещё из Саратова? Арнольд так меня всё про нашу хозяйку Веру выспрашивал, даже фотографию её попросил показать ему. А потом как-то напросился наш ресторан посетить - стриптиз, говорит, его как бывшего актёра интересует. Попросил показать ему нашу хозяйку, но лично знакомиться не решился.

И вдруг - Вера погибает. Конечно же, я о таком трагическом событии рассказал и Алле и Арнольду, и реакция у Арнольда на это сообщение была удивительной. Он надолго задумался, странно улыбнулся и сказал фразу, которую никто не понял: "Она жива!". Его несуразную шутку никто не оценил, но Арнольд напросился прийти на прощание с Верой, и всё время, не отрываясь, смотрел на покойницу, правда, и на вас тоже переводил взгляд иногда. После этого, когда мы встретились с Арнольдом, он как-то украдкой спрашивал, меня про вас, а я и отвечал, что переживает, мол, страшно, не женится, и вряд ли женится в дальнейшем. Это уже после вашего разрыва с Никой я так сказал. И вот - такая новость! Вы с Верой решили пожениться, с первой же встречи - это просто удивительно, это - судьба, не иначе!

Я слушал этот монолог, теперь уже родственника, и думал - неужели всё в жизни предопределено заранее? С одной стороны, этого не может быть, слишком много нужно условий, чтобы судьба свершилась. Сколько всего и произошло, чтобы я мог, после гибели моей Веры, когда разочарование в живых женщинах, казалось, окончательно охватило меня, встретить почти точную её копию и влюбиться в неё! И эта "копия" оказывается ещё и сестрой моей Веры! С ума свихнуться можно!

Но я не стал этого делать, а только зашёл в зал и оторвал мою "маленькую Веру" от её "массового затейничества" с посетителями и позвал в кабинет. Предложил присесть, как несколько ранее это сделал в отношении меня Кац. А когда удивлённая и даже встревоженная, выражением лица, своего "дедушки Илюши", Вера присела, я её прямо спросил:

- Я говорил тебе, что ты удивительно похожа на мою покойную жену Веру? Говорил или нет?

- Говорил, да я и сама это заметила по фотографии! - недоумённо отвечала Вера.

Я перевёл взгляд на Каца. Тот состроил серьезное лицо и продолжил мой с Верой разговор:

- Так вот, Вера, ты, оказывается, приходишься родной сестрой той самой Вере. У тебя с ней один отец - Арнольд Шварц! Отсюда не только внешнее сходство, но и общие манеры, жесты, мимика, где-то характер, и так далее. Так что, если вы с Женей поженитесь, то это, действительно, будет неким мистическим возвращением твоей старшей сестры к жизни - жизни в качестве жены Жени. Я слышал, про такое "право левирата" в древней Иудее - если умирает муж, тот жену его отдают в жёны оставшемуся в живых брату покойного. Не знаю, было ли такое право в отношении умершей жены, но не всё ли это равно? Мы же не в древней Иудее! Но вы, Женя и Вера, должны обязательно иметь детей! - нравоучительно заключил Кац, - хозяйка - Вера, была очень занятой женщиной, ей было не до этого. А ты, Вера, должна обязательно восполнить этот пробел в жизни! - почти приказал "патриарх" Илья Кац.

- Согласен! - быстро поддержал я "слово патриарха", - всё, Вера, посидели, а теперь поехали детей делать, как приказал нам старик Кац. И если родится сынок, дадим ему имя "Кац". А что - это нежное и красивое имя - "Котик", по-нашему, по-русски!

Мы посмеялись, выпили за новых родственников, за неотвратимость судьбы, за то, что Господь свёл меня как с первой, так и со второй Верой. Конечно же, помянули и мою покойную жену Веру, которую я не переставал любить, а теперь и тем более не перестану!

Весёлый и довольный нашим выбором Сергей отвёз нас домой на нашем УАЗе, заметив при этом, что имея такую молодую и красивую жену, неудобно возить её на таком монстре. Надо бы купить что-нибудь помоднее, Лексус или Хаммер, например. На что я ответил Сергею, что красота жены и красота автомобиля в сумме должны давать постоянную величину - чем красивее жена, тем чудовищнее должен быть автомобиль и наоборот! И хоть это было шуткой, я обещал над этим вопросом подумать. Но одно я решил твёрдо - никогда не позволю моей второй Вере сесть за руль автомобиля! Хоть убейте, не позволю!

Шёл декабрь 1999 года, скоро должен был наступить 2000 год - "миллениум", как тогда часто говорили. Это латинское слово обозначает рубеж между следующими друг за другом, тысячелетиями. А для меня это ещё был и рубеж между поиском и нахождением, поиском и окончательным нахождением своей сексуальной ориентации, своего окончательного счастья. Если, конечно, в жизни бывает что-то окончательное!

Эпилог

Вот, пожалуй, и всё, что имеет хоть какое-то отношение ко мне, как к полисексуалу. Метаморфозы полисесуализма привели, пожалуй, к самому типичному финалу - обычному гетеросексуализму. Так и богатая всякими метаморфозами жизнь знаменитого писателя-мазохиста, а я считаю - полисексуала, Леопольда Захер-Мазоха, постепенно переросла в счастливую зрелость обычного семейного гетеросексуала (смотри выше, раздел "Комментарии автора").

Все дети рождаются полисексуалами, и только жизненные метаморфозы делают кого-то убеждённым садистом, кого - мазохистом, а кого - пигмалионистом, вуайеристом, эсгибиционистом. Почаще люди выбирают своей сексуальной ориентацией гомосексуализм - мужской и женский, активный и пассивный. А огромное большинство людей бессознательно - "по инерции", или сознательно - как, например, я, становятся скучными и обыденными гетеросексуалами, заводят обычную гетеросексуальную семью. И рожают детей - полисексуалов! А потом всё повторяется снова и снова в бесконечной круговерти жизни!

А мы-то, в большинстве своём, думаем, что Господь Бог или Госпожа Природа так и сотворила нас всех с самого же рождения гетеросексуалами, и лишь какой-то процент "отбился" от традиционной сексуальной ориентации. Нет, всё сложнее и одновременно проще - человек в своей жизни проходит, начиная с рождения, почти ту же эволюцию, что и зародыш человека ещё во внутриутробном состоянии. Просто зародыш проходит биологическую, видовую, что ли, эволюцию, побывав и рыбой, и хвостатым животным, и ещё бог знает кем, чтобы родиться обычным, а иногда и необычным человеком. А родившись, человек проходит сексуальную эволюцию, начиная с полисексуала, и заканчивая, чаще всего, обычным гетеросексуалом.

Эти метаморфозы почти в полной мере пришлось ощутить и мне. Ещё в детстве я начал с пассивного гомосексуализма, потом перешёл на активную его форму, затем на гетеросексуальные отношения с оттенком мазохизма с любимой женой Верой. С ней же я познал и шоусексулизм, о котором знал ещё по "Мужчине и женщине", просто у него тогда не было названия. Секс протекал в форме представления, шоу - по-современному. В этих шоу участвовала нередко и подруга Веры - Ника. С Верой я познал ещё один вид секса - креатофилию, или сексуальные ощущения, вызываемые творческой находкой, открытием.

Затем, после трагической гибели Веры, горе от которой чуть не свело меня с ума и не сделало некрофилом, я, можно сказать, да что значит "можно", нужно сказать - полюбил кошку Мурку. Полюбил от страшного одиночества, которое пришло ко мне после гибели Веры. И по какому-то биологическому парадоксу эта любовь переросла в любовь сексуальную, причём по инициативе самой Мурки. А после мученической гибели Мурки, я был настолько потрясён, что сделал то, чего не захотел делать даже после смерти Веры - сойтись с нелюбимой, хотя и красивой подругой Веры - Никой.

Разочарование от женской измены, воровства, подлости - заставило меня не только оставить Нику, но и прекратить вообще какую-либо сексуальную связь с какими-либо живыми существами. Их место заняла сперва "самая верная, самая безотказная и самая бескорыстная" надувная латексная красавица Вика, издающая стоны и вздохи во время половых актов. А затем латексной подруге стали помогать современные электронные устройства, начиная с телефона и заканчивая компьютером. И если общение с надувными куклами ещё с известной натяжкой можно назвать "мягким пигмалионизмом" (так как куклы, в отличие от статуй - мягкие), то секс с помощью аудио и видео устройств иначе как киберсексуализмом не назовёшь. И это пришлось испытать мне, и я бы лицемерил, если бы сказал, что это было бы мне неприятно. Да, такого счастья, как в общении с любимыми живыми существами я не испытывал, но всё-таки с куклой было лучше, чем с нелюбимой предательницей-женщиной.

Что ж, вступил я в Новый 2000 год, "миллениум", с моей новой Верой, как бы реинкарнированной моей покойной любимой женой, а реально, как оказалось, с её сестрой. С сестрой младшей, внешне необычайно похожей на свою старшую, с поправкой, конечно же, на возраст. И не только внешность - многие повадки, выражения эмоций, мимика, даже запах волос и вкус губ сестёр, были очень похожими и любимы мной. Но, как потом оказалось, были и различия. Вера - старшая была волевой, твёрдой в решениях и поступках бизнес-леди, настоящей госпожой. С ней я просто не мог не ощущать себя её подчинённым, сексуальным рабом, что ли. И это доставляло мне сладостное мазохистическое чувство, сродни "болевожделению". А Вера-младшая, при всей внешней схожести со старшей, была доброй, простодушной, открытой и бесхитростной девушкой. Обмануть её не смог бы только ленивый. В жизни Вера-младшая желала только удовольствий, и не только для себя, но и для близкого человека.

Она была из тех натур, которые называют "гедонистами", это те, которые высшим идеалом жизни считают наслаждение. Любую трудность в жизни она умела обратить в удовольствие. "Что ни делает Господь - всё к лучшему!" - было её девизом. Конечно, такую жену одну нельзя отпускать на отдых, но я и не делал это. Пока у нас не было детей, мы все 24 часа в сутки проводили вместе. Вера ехала вместе со мной в ресторан, я - по своим делам, а она по своим. Развлекала, как могла, посетителей, со многими перезнакомилась. Люди признавались, что пришли только для того, чтобы повидаться с "ангелочком", как они, называли Веру. Вера, как могла, помогала мне заканчивать мой заочный ВУЗ и сделаться дипломированным ресторатором. Помощь заключалась в том, что Вера сидела рядом со мной, пока я зубрил учебники и писал дипломную работу. Стали мужем и женой мы с Верой в апреле 2000 года, хотели обвенчаться, но шёл пост - не венчали. Посоветовали венчаться на Красную горку.

Красная Горка - это древнерусский, ещё дохристианский народный праздник. С наступлением христианства его приурочили к так называемому Фомину воскресенью. Обычно на Красную Горку справляют свадьбы, а также, что само по себе удивительно, поминают покойников на кладбище. Но, как и после свадьбы, так и после поминания, устраивался праздник.

По церковному календарю Красная Горка, он же Фомин день, называется удивительно - Антипасха. Но ничего противохристианского здесь нет, всё в порядке. Это было первое воскресенье после Пасхи, после длительного поста, когда разрешается таинство венчания. "Кто на Красную Горку жениться, тот вовек не разведётся!" - эта народная примета такая.

Вот ещё и поэтому мы с Верой, уже законные - ЗАГСовские муж и жена обвенчались в день Красной Горки. Записались на венчание задолго, на Красную Горку - очереди неподъёмные! Но всё-таки "пробились" - обвенчали нас в церкви святых Адриана и Наталии, неподалёку от Лосиного Острова.

И ещё одно важное, печальное, и где-то ритуальное действо провели мы в этот же день на Красную Горку. Помните устное - может придуманное, а может сказанное в сердцах "завещание" Веры - старшей: после смерти развеять её прах над милой её сердцу речушкой Лось, протекающей через Лосиный Остров? Мы - родные и близкие Веры: я, сестра Вера и отец Арнольд, посовещались и решили исполнить её волю. Хоронить урну с прахом Веры на кладбище я просто не соглашался - тогда бы мне пришлось считать её умершей, с чем я просто не смог бы примириться. С другой стороны, держать урну с прахом в спальне, да и вообще в жилом помещении - неожиданно и странновато. А поступить так, как желала того сама Вера всем показалось разумным. Во-первых, речушка Лось протекала близ нашего дома и ресторана - туда в любой момент можно было пройти и помянуть Веру. Как живую - так просила она!

Для меня же отсутствие могилы Веры, конкретного места с надписью, кто здесь захоронен, и физического наличия там её праха, означало, что она жива. Просто душа её переселилась в тело её сестры с таким же именем и отчеством, и к тому же необыкновенно похожей на неё внешне. Для меня - мужа обеих сестёр, они слились в одну - мою нынешнюю жену Веру.

И здесь нельзя не вспоминать непонятную фразу отца обеих сестёр Арнольда Шварца. Когда ему сообщили о смерти его старшей дочери Веры, он, улыбнувшись какой-то странной улыбкой, тихо сказал: "Она жива!". Видимо, как и я, он считал, что Вера - старшая продолжает жить в младшей Вере.

Мы хотели развеять прах Веры в годовщину её смерти, но вспомнили, что реки в январе покрыты льдом. Поэтому мы выбрали для этого печального действа день Красной Горки - первого воскресенья после Пасхи. И совпал этот день с днём нашего венчания. Вернее, не совпал, а мы сами так решили.

Ведь красная Горка - и день счастливых свадеб, и поминаний. Лишь бы после этого был праздник с возлияниями, конечно! Вернувшись домой с венчания, я, Вера, Арнольд, Сергей, Кац и ещё несколько близких друзей, пошли на берег речки Лось. Я с трепетом взял в руки драгоценную урну и понёс её, не выпуская из рук до самой речки. Путь оказался не так короток - он занял почти час, но мы прошли всю дорогу пешком. Уже на берегу, я выбрал уступ, с которого можно было развеять прах над речкой. При гробовом молчании присутствующих я, открыл крышку урны и взглянул на крупный, зернистый "пепел". - Неужели это и есть моя Вера? - пронеслась, было, мысль, но я её отринул. Несколькими размашистыми движениями я рассыпал пепел над водой, а потом, поцеловав урну, закинул её на середину речки. Урна тут же затонула. Я перекрестился и проговорил: "Вечная память о тебе, дорогая!". Друзья тоже крестились и что-то тихо говорили, про себя, наверное, то же, что и я.

А потом мы уже бодрее пошли домой, а оттуда - поехали в наш ресторан, где уже были накрыты столы для приглашённых. И мы одновременно справили и нашу свадьбу и помянули мою дорогую первую жену. Я объявил гостям, что душа моей первой Веры вселилась во вторую. Гости это выслушали с благоговейным молчанием. А потом пошли тосты канонические и не очень, ну как у нас на Руси и положено! Дай то Бог, чтобы оправдалась народная примета насчёт свадьбы на Красную Горку!

А после свадьбы и поминовения началась обычная жизнь молодожёнов.

В 2002 году у нас родился мальчик, которого назвали в честь моего отца Станиславом, а в 2007 - девочка, ну, конечно же, Вера. Я познакомился и с отцом моих Вер - и старшей и младшей - Арнольдом, или Ноликом, как называла его жена и моя тёща Алла. Что ж, Нолик где-то оправдывал своё ласковое прозвище - он был страшно безынициативный и безвольный, но весёлый человек. Старшая дочь, видимо, пошла в свою "народную артистку" маму, а младшая в отца. В шестьдесят лет он пошёл на пенсию и перестал работать, но, и работая - ведя какие-то кружки по театральному искусству - он получал не больше нынешней пенсии. Поэтому-то и отправили они свою дочь на заработки в ресторан, мне на счастье. Воспитывать детишек нам помогают тёща и тесть, Вера опять почти весь день проводит со мной.

Мои родители в Тбилиси живы, редко, но пишут письма. Отец был страшно рад, что сына мы назвали его именем. И пошутил - не боимся ли мы, что с именем может перейти и сексуальная ориентация. Мама пишет грустные письма, что если в Грузии нельзя было жить и тогда, то сегодня - тем паче. "Всё у нас захватили", - и она использовала свой любимый термин, обозначающий пассивную компоненту мужского гомосексуализма.

- Ну, что ж, стало быть, там хоть весело! - грустно подумал я. Но сообщение с Грузией настолько усложнились, что родители подъехать ко мне не могут, а я туда - наверное, просто не хочу.

Нет, мне не стыдно своего грузинского прошлого, просто не хочется - и всё! Ни Игоря не хочется видеть, ни Элика, ни улицы, по которым мы гуляли, ни бани и квартиры, где мы встречались. И теперь удивляюсь даже, как это могло казаться мне верхом любви и наслаждения. Но ведь это было всё так, чёрт побери! Это как моей любимой едой в то время, был гоголь-моголь из трёх желтков, взбитый с большим количеством сахарного песка, и в который под самый конец я добавлял ещё несколько чайных ложек сливочного масла. Сейчас бы меня просто вырвало от такого угощения, пишу, и даже от этого тошнота подходит!

Я много рассуждал о своей жизни, наверное, она достаточно типична, может и не столько для Москвы, сколько для городов и мест с менее напряжённым ритмом жизни. А также для сытой заграницы, где люди всем основным в жизни обеспечены, от голода не страдают, на тяжёлую и трудную работу не соглашаются. За них её выполняют гастарбайтеры, в том числе и из нашей страны. А бездельникам в голову лезет различная "философия", в том числе и полисексуализм. Нет, я отнюдь не против этого - каждому своё! Просто терпимее, толерантнее надо быть к самым различным людям, не судить их, не будучи профессиональными судьями!

Поэтому я и отнёс свою рукопись учёному-писателю, не понаслышке знакомому с моими проблемами и попросил его доходчиво и художественно изложить их в книге. И если после этого, хоть кто-то станет добрее и терпимее к людям, чем-то отличающимся от него хотя бы в вопросах сексуальной ориентации, то, значит, я не зря потратил года два времени и целый океан эмоций на написание этой рукописи!


СЧАСТЛИВЫЙ МЕЗАЛЬЯНС


Аннотация

Мезальянс, или неравный брак, обычно бывает несчастливым. Мало кому из юных красавиц принесёт счастье брак с богатым бизнес-старцем, или из молодых "мачо" брак с "заслуженной" или даже "народной" артисткой-пенсионеркой. Автор описывает достаточно редкий случай мезальянса счастливого, организатором и "вдохновителем" которого был он сам, раскрывает все тайны и технологии этого мезальянса. Неожиданной оказывается и ещё более счастливая трансформация этого мезальянса в обычный альянс, уже без творческого участия автора.

Вступление

Кто встречался с моими книгами, а я имею в виду отнюдь не научные монографии, учебники и научно-популярные издания, а только литературу художественную, тот помнит, наверное, что без эротики, и что уж греха таить, без секса, там не обошлось. Конечно же, всё в интеллигентных выражениях, культурно так, чинно-благородно - иначе мне моё профессорское звание не позволяет!

Однако, если уж о сексе, то он тоже разным бывает. Даю грубую, приближённую, но для данного случая достаточную классификацию.

Первый вид секса - чисто детородный. Это тот, который, конечно же, был и при Советах, но до чего не догадывались общественные деятельницы уже недетородного возраста, которых этот секс просто не затрагивал. И хотя этот секс мало чем отличался от секса других млекопитающих, но если бы его не было, не было бы и нас с вами.

Второй вид секса - традиционный, то бишь между взрослыми разнополыми индивидуумами, а там - в каких коллективах, манерах и позициях он производился - не наше собачье дело! Если он производился, значит, он был приятен или полезен (и тем самым приятен!) участвующим в нём. И любая критика здесь неуместна - это личное дело самих совокупляющихся! Желательны только ненавязчивые медицинские советы, к которым я (говорю это из личного опыта!) рекомендовал бы прислушиваться.

И последний вид в этой грубоватой и приблизительной классификации - секс нетрадиционный. В своей книге "Полисексуал" я попытался описать только некоторые, наиболее доступные в наш век, виды и формы такого секса. Конечно же, больше всех других, да и вместе взятых, распространён секс гомосексуальный, или между людьми одинакового пола. От себя скажу, может не очень грамотно (я, всё-таки больше специалист по теоретической механике, чем по механике секса!), назвать всех гомосексуалов людьми одинакового пола можно только условно (кстати, бытующий термин "гомосексуалист" мне кажется не очень обоснованным; ведь не говорим же мы "транссексуалист", "бисексуалист", "гетеросексуалист" и т.д.). Если, конечно, гомосексуальная связь происходит не между умственно отсталыми дикарями, почему-то проживающими в современном мире, и не в местах заключения, где "петухами" становятся обычно насильно! Я не являюсь знатоком активных лесбиянок, но пассивный мужчина-гомосексуал - это психически настоящая женщина. Физически сильная и со всеми мужскими половыми признаками, но женщина! Нежная, игривая, влюбляющаяся в лиц мужского пола, женщина!

Это юмор, причём юмор горький, наблюдать такого индивидуума подвыпившим (или подвипившей!), в разнополой компании. Это и чисто женские позы, и закатывание глазок, и тайные подмигивания. И такое желание завладеть понравившимся мужчиной, увести его в укромное местечко и там обласкать его! Мужики обычно шарахаются от таких непонятных типов, могут даже "врезать" им для "профилактики". Но как поступать тем, кто их понимает? Или кому этот жено-мужчина, гей или "ледибой", или как там ещё его, понравился? Понравился пылом своей чисто женской, но не востребованной души, чаще всего не испорченной материальной заинтересованностью? И при этом, если тот "некто", кому понравился наш гей, обладает, хотя бы в малой степени, хотя бы зачатками бисексуальности, чтобы просто не оттолкнуть от себя этого гея, ледибоя, или, правильнее, пассивного гомосексуала, это уже хорошо. А уж совсем отлично, если этот "некто" оказался активным гомосексуалом, достаточно редким среди интеллигентных и психически нормальных людей! Тогда любовь разовьётся такая, что ей могли бы позавидовать и Ромео с Джульеттой, Данте со своей Беатриче, а тем более, асексуальные Петрарка с Лаурой!

Вот на этой оптимистической ноте и завершу я краткий анализ видов секса, чтобы перейти к последующему изложению событий, имеющих тесную связь с упомянутым анализом. События эти отражают достаточно распостраненное явление в современной жизни, называемое мезальянсом, или попросту неравным браком, браком по расчету. Этот расчет носит не обязательно финансовый характер, он может быть любого плана. Есть даже загадка такая: может ли быть счастливым брак по расчету? Ответ: может, если расчет верен!

В старое советское время, называемое сталинским, профессора вузов получали очень высокую зарплату, им даже можно было одновременно работать в двух вузах. Так вот, эти профессора были лакомым кусочком в качестве женихов для студенток. В железнодорожном институте в городе Тбилиси, где я учился, работал профессор-гидравлик, всемирно известный ученый, между прочим. Так у этого профессора была жена - его студентка, не ведавшая проблем ни с учебой, ни с деньгами, и жившая в шикарной профессорской квартире. А самым интересным было то, что этот профессор работал ещё в Индустриальном институте в Баку и там тоже имел жену-студентку. Вот и мотался туда-сюда наш престарелый гений на материальную радость двум юным женам-студенткам.

Я рано стал профессором и успел вкусить высоченную зарплату, намного выше министерской, особенно с учетом ещё полставки за науку. В переводе на наши деньги это было порядка трехсот тысяч рублей. А сейчас ставка профессора вуза раз в пятьдесят ниже, но с учетом всевозможных доплат - раз в десять. Вот и перестали юные красавицы любить профессоров, за исключением тех, что ещё на фирмах науку делают. Но куда им до всякого рода трудящихся-финансистов, топ-менеджеров, коррупционеров-чиновников, футболистов, а главное - модных артистов! Кишка профессорская тонка, но ведь никто из них на фирмы не переходит работать, если только не по совместительству!

Но всё равно - жить стало лучше, жить стало веселее! Особенно отрадно то, что соблюдено равенство полов в финансовом благополучии - появились богатенькие бизнес-леди, спортсменки-теннисистки, а главное - модные певицы - любимицы миллионов, в смысле миллионов долларов. Плохо только то, что наиболее богатенькие вышли уже из детородного возраста, а из сексуального - ещё нет. А партнеры-то нужны ещё детородные, иначе на что они! У старцев-то тестостерону маловато, да и приближаться к ним желательно только в темноте, чтобы заикой со страху не сделаться! Вот и процветают молоденькие тезки французского писателя, автора "Тартарена из Тараскона", а как звали его, помните? Да, да - Альфонсом!

Я так искренне жалею молодёжь в этих мезальянсах, причем парней больше, чем девушек. Девушкам что - глаза закрыла, зубы стиснула и ждёт, бедняжка, конца мучений! А ждать-то долго приходится, возраст у партнера немалый... Но всё это нонсенс по сравнению с истинно адовыми муками молодого красавчика, который должен таки, кровь из носу, удовлетворить свою старушку-благодетельницу, а она, блин, всё не удовлетворяется, да не удовлетворяется! Удавил бы, списал на старость, да нельзя - а жить-то на что будет!

Вот из сострадания к описанным выше адовым мукам юношей и девушек, если только они не больны геронтофилией - спасительным недугом для них, я и задался целью придумать - как же сделать мезальянс счастливым. И не для того, чтобы получить ещё один патент к моей полтысяче таковых, и скрывать его, надеясь продать подороже! Нет, мне для хороших молодых людей ничего не жалко, и я раскрою секрет счастливого мезальянса, придуманного мной и испытанного на друзьях! Особенно с учетом того, что он уже без моих творческих усилий трансформировался в ещё более счастливый альянс на нашу общую радость! Читайте же и радуйтесь вместе с нами!


1.Спортзал


События, о которых я хочу рассказать, начались в спортзале, называемом "тренажерным". Я хожу в этот спортзал уже много лет, мне это удобно по многим причинам. Во-первых, это близко от дома, минут десять хода. Во-вторых, зал ещё ближе от университета, где я работаю, тут ходу всего минут пять. Я и местожительство выбрал так, чтобы и от работы и от спорта было недалеко!

Работаю я заведующим кафедрой, у меня неплохой кабинет, а к нему примыкает комната для отдыха, которую я переоборудовал в "микроспортзал". Поставил там несколько основных стендов - для жима лёжа, приседаний и тяги. Но этого "микроспортзала" оказалось недостаточно для полноценных тренировок, и поэтому я подыскал поблизости настоящий тренажерный зал с сауной и тренером - бывшим, как и я, штангистом. Тренер этот, почти мой ровесник, давно отошел от спорта, и занялся тренерской работой. Поначалу, когда штанга была "в почете", он и сам тренировался "для здоровья" и воспитывал молодых штангистов. Но с конца восьмидесятых, когда пауэрлифтинг и бодибилдинг - по старинке "культуризм" - почти вытеснили классическую тяжелую атлетику, всё пошло по-другому. Тренер перестал "работать" со штангой, лишь изредка заходя в зал, а основное время проводил в маленькой комнатке на втором этаже перед телевизором, сидя в кресле и "возложив" ноги на стол.

Я же проводил в зале столько времени, на сколько хватало сил - часа два-три, потом принимал душ и шел либо домой, либо в университет. А, может, "ещё куда" - я-то был разведен, и в очередной - третий раз, ещё не женился, так что "имел право". Пока же находился в зале, добровольно исполнял обязанности тренера, так как ребята, видя старшего и опытного коллегу, инстиктивно принимали его за тренера. Я же в юности и молодости активно занимался бодибилдингом, называемым тогда "культуризмом", и охотно передавал ребятам свои навыки.

Когда-то, в конце 60-х годов, в период моей работы доцентом Тольяттинского политехнического института, я даже организовал секцию культуризма, о чем простодушно вывесил объявление в вестибюле института. И что ж - объявление было сорвано, а я вызван в партком института. Не спрашивайте, пожалуйста, в партком какой партии меня вызвали - тогда у нас была единственная и незаменимая компартия, генсеком которой являлся товарищ Брежнев.

Многие сейчас юмористически отзываются о деятельности тов. Брежнева, даже охотно пародируют его. Что ж, было, конечно, в поведении этого доброго человека в последние годы нечто юмористическое. Но он был истинным спасителем нашей страны от коллапса, к которому уверенно вел нас прежний генсек - малограмотный самодур Хрущев. Я-то хорошо помню настоящий голод, который наступил в стране (кроме Москвы) в начале 60-х годов. Это после сравнительного изобилия, которое было в начале 50-х. Конечно - кукуруза в Сибири, не говоря уже о других районах страны, бессмысленная попытка освоения Целины (я сам принимал в этом участие и хоронил товарищей - студентов из Тбилиси, замерзших там в конце августа - начале сентября); реорганизация колхозов, лишившая их техники; насаждение на руководящие должности членов партии, нередко просто тупарей и подхалимов. А расстрелы в 1956 году мирных жителей Новочеркасска и молодёжной демонстрации в Тбилиси, где погибло до 800 человек! Я сам был ранен в ногу при этом расстреле и чудом избежал смерти, спрятавшись за каменной статуей писателя Эгнате Ниношвили. А разгон выставки художников-модернистов, которых Хрущев при телевидении обзывал "пидорасами" (правописание на несуществующей совести генсека!), а сама выставка была снесена бульдозерами! А стучать грязным ботинком на заседании Генеральной Ассамблеи ООН - это позволительно главе государства? Поступок, который в советских газетах был назван "новой эрой в дипломатии". Не будь этого сатаны, мы были бы сейчас самой развитой страной мира, таково было наше ускорение в экономике при приходе его к власти! Я помню, когда осенним утром 1964 года радио объявило о "свержении" Хрущева, народ так и рванул к магазинам, чтобы тут же "обмыть" это радостное событие! Печально и горько вспоминать этот наш позор, но, что было, то было!

Итак, вызывают меня в партком и спрашивают:

- Ты что, себя культурнее других считаешь, что собираешься народ культуре учить? Что за объявление ты вывесил? Может надо тебя на место поставить? Тоже "культурист" выискался!

Я тут же всё понял - очередная малограмотность "членов" парткома!

- Да что вы, культуризм - это не культура, а наращивание мыщц, чтобы на производстве работать лучше можно было! - пояснил я "членам", и ведь они поняли:

- Тогда будь поскромнее, обзови как следует этот культурный вид спорта и нечего народу голову морочить!

Я переделал объявление, назвав культуризм "атлетической гимнастикой". Хорошо, что не решился обозвать его "бодибилдингом", а то выгнали бы с работы за "преклонение перед Западом"!

Иногда мне в страшных снах чудится, что я снова живу в позорный хрущёвский период, и мне жить не хочется! Слава товарищу Брежневу за прекращение этого безобразия, все ошибки ему за это простить можно!

Итак, раздавал я полезные советы тренирующейся молодёжи, сам показывал упражнения для развития тех или иных мышц. Предохранял их от опасных ситуаций на тренировке. Например, никогда не фиксировать замками блины при жиме лёжа, если поблизости никого нет: застрянет штанга на груди, если выжать её сил нет. Ведь задавит насмерть, если не сбросить её, а это очень сложно сделать. А если замков нет, стоит только чуть наклонить штангу вбок, как блины с одной стороны тут же соскользнут, а через долю секунды - и с другой. Вот и лежит спортсмен с одним грифом на груди и не верит своему счастью. Так и по другим движениям - всё-таки за десятки лет тренировок опыт накопился.

Много судеб прошло передо мной за годы "работы" в зале. С 1978 года, прямо после новогоднего праздника - 2 января (тогда это был рабочий день) я поступил на работу в мой университет, а вскоре и нашёл этот зал. Было мне тогда под сорок лет, весил я 75 килограммов при росте 172 сантиметра, выжимал лёжа 140 килограммов, приседания и тяга были по 200 килограмм. А когда занимался штангой, то в троеборье поднимал выше нормы мастера килограмм на десять, а на тренировке выжимал даже мировой рекорд. На соревнованиях, правда, судьи такой жим не "считали" - слишком сильным был прогиб туловища назад, такой у штангистов "мостом" называется. Думаю, в порядке самокритики, что из-за таких жимов, которые очень уж участились у спортсменов, и отменили в 1972 году это движение. После этого я, имея "коронным" движением именно жим, и оставил тяжелую атлетику, занявшись пауэрлифтингом и бодибилдингом чисто любительски - без участия в соревнованиях.

Интересны взаимоотношения у спортсменов-пауэрлифтеров, или попросту "лифтёров", в зале. Независимо от возраста они почти всегда переходят друг с другом на "ты". Всё их уважение друг к другу зависит только от величины поднимаемого веса. Характерно то, что не от абсолютной величины веса, а от соответствия его весовой категории спортсмена. Особое отношение было к "химикам", принимавшим анаболические стероиды. Тогда применялись, в основном, дешёвые и доступные таблетки - метандростенолон (в разговоре - просто "метан") и масляный раствор для уколов - ретаболил. Все знали как о том, что спортсмен "подсел" на анаболики, так и о том, что он скоро уйдёт из зала. Нередко мы очень сожалели об этом.

Был у нас один "средневес", лет пятнадцать упорно тренировался почти каждый день не жалея сил - хотел мастера выполнить, но не получалось. И вдруг все замечают невероятные прибавки в результатах спортсмена. Всё понятно - подсел на анаболики! Меньше чем за год легко выполнил мастера, а вскоре и в зал ходить перестал. Не сразу - придёт, бывало, посидит на скамейке, поглядит с грустью на тренирующихся, пообещает ходить, но вскоре исчезает совсем.

Были и другие судьбы. Незадолго до путча ГКЧП - это путч коммунистов в августе 1991 года - один из наших спортсменов в депутаты "пошёл". Ничем примечателен не был, только балабол, да и дурень изрядный. И вдруг - перестаёт ходить на тренировки, а там в телеке стал показываться. Хохотали над его выступлениями. Сам не слышал, но поговаривали про один его "перл". Обсуждался закон о пенсиях или пособиях для инвалидов детства, в частности, для страдающих нанизмом (в простонародье - лилипутов). Муссировали и муссировали этот "нанизм", пока бывший "наш" не выдержал. Выскакивает на трибуну и возмущённо вопит в микрофон:

- До чего мы дошли, слушать противно - пенсии "страдающим" от онанизма! Да это же смех один - нашли страдальцев! Так, может, и я всё детство "страдал" от того же, да и сейчас, порой, "страдаю", значит, мне пенсию подавай! Позор, да и только!

Смех в зале, с трудом поясняют "нашему", что нанизм - это не онанизм, а лилипутия. "Так бы сразу и сказали, а то простому человеку непонятно!" - проворчал "наш" депутат и сел на место.

А вскоре и ушёл он из депутатов - разбогател, квартиру получил, приватизировал её тут же, автомобиль "Волгу" дали в собственность. Чего ходить - позориться! Ушел с депутатов, но и в зале не стал появляться. Не депутатское это, дескать, дело - тяжести самому поднимать. Прикажу - поднимут!

Но рассказ мой совсем не о депутатах и не о "лёликах-боликах" (так называли у нас в зале, да, наверное, и в других залах, любителей анаболиков), а о моём самом интересном и "долгоиграющем", по крайней мере, до сих пор, знакомстве, перешедшем в дружбу. Эта дружба сыграла огромную роль в жизни не только моего приятеля-спортсмена, по имени Дмитрий, но и двух других людей. А именно - сказочно красивой, и, как оказалось, весьма сообразительной девушки по имени Анастасия, а также очень богатого и влиятельного человека, лет на десять моложе меня, очень располагающей, и я бы даже сказал, привлекательной внешности, которого звали Валентином.


2. Дмитрий


Дмитрий, или как его все звали - Дима, появился в зале что-то в году девяностом, когда ему было лет тридцать. Зашёл посмотреть, что это у нас так звонко грохочет - а, оказывается, так падающая на помост штанга звенит.

Тогда у нас были ещё старые "олимпийские" штанги с цельнометаллическими хромированными блинами. Как я любил этот завораживающий звук падающей штанги! Кровь мигом приливала к голове, сердце начинало стучать чаще, мышцы сжимались в бронзовые слитки... Штангисты моего поколения хорошо поймут меня! Потом эти прекрасные снаряды заменили на бесшумные - тренеры, видите ли, глохнуть стали! Там большие блины были покрыты толстым слоем уродливой разноцветной резины - зелёной, красной или бежевой, что соответствовало весу блина в 50, 20 и 15 килограммов. Малые блины, не достававшие до помоста, либо также покрывались бежевой резиной, либо оставались хромированными. Такие штанги падали глухо, неинтересно и как-то неспортивно. Мне глубоко противны эти глухие "мёртвые" удары штанги о помост. К тому же, резина часто отдиралась от металлического диска и висела на нём уродливыми клочьями. Всё это образно напоминало увядание тяжёлой атлетики как спорта у нас в стране, а, по-видимому, и во всём мире. Были даже попытки исключить этот вид спорта из числа олимпийских, притом, как туда вводятся кёрлинг и другие смехотворные виды "спорта"!

Я связываю всё это с отменой первого движения классического троеборья - жима стоя. Это движение требовало от спортсмена силы мышц плеч и предплечий - дельтовидных, трапециевидных, трицепсов, а также мышц брюшного пресса. Фигура спортсмена становилась по-настоящему мужской, стройной и красивой. Недаром штангисты часто занимали первые места по красоте тела - "мистер Универсул" и "мистер Мир". Например, как мой кумир Томми Коно, которому я стремился подражать во всём, даже выступал как он - в очках! И вот - из-за трудности судейства отменяют жим. Остаются рывок и толчок - темповые движения, требующие, в основном, силы ног, ну и спины. Подтянул - подсел - встал (рывок), или, подтолкнул - подсел - встал (толчок). Вот и выродились красавцы штангисты (уж извините меня, коллеги по спорту!) в этакие "пенёчки" с толстенными бёдрами (квдрицепсами бедра) и почти без талии из-за развитых поясничных мышц. И по "закону подлости" выродилась и сама по себе штанга как снаряд - из блестящей красивой, с чарующим перезвоном блинов, она превратилась в глухое уродливое орудие, часто со свисающими с блинов клочьями рваной резиновой "шкуры". Прости меня, Господи, но мои ровесники - штангисты тех лет, поймут меня и посочувствуют мне! Но, прочь стенания по прошлому, есть и положительное в смене времен!

Итак, Дима заглянул к нам в зал, привлеченный вышеописанным перезвоном блинов на штанге. Сам он работал в охране соседнего предприятия и ему хорошо был слышен магический перезвон наших блинов. Диме этот перезвон настолько понравился (по-видимому, и вид спорта тоже!), что он, договорившись с тренером, а фактически и негласным хозяином зала, перешел к нам на работу. Кроме зала, находившегося в подвальном помещении, у нас на первом этаже был большой игровой зал (не подумайте, что в "рулетку" - в спортивные игры!) и разные подсобные помещения. Сюда входили - сауна, раздевалки, туалеты, хранилища инвентаря, и даже помещение, сдаваемое в аренду музыкантам. И, конечно же, требовался работник по охране всего этого хозяйства и уходу за ним. Зарплата Димы с этим переходом повысилась слегка, но главное - он получал возможность бесплатно тренироваться в зале и посещать сауну. Дима мечтал о приобретении красивой, стройной и мускулистой фигуры, что теперь можно было осуществить. Данные у Димы были неплохие - рост 180 сантиметров, широкие плечи, тонкая талия - не хватало только сильных и рельефных мышц. Я полагал, что Дима готовит себя к карьере донжуана, или, что почти одно и то же - ловеласа, и оказался почти прав.

Кстати, кто такой был Дон Жуан или Дон Хуан, мы достаточно хорошо знаем, а вот про Ловеласа, наверное, только слышали что-то из пушкинского Евгения Онегина. Дескать, покоритель женских сердец он, красавчик, и тому подобное! Да педофил он, хулиган и убийца! Всю правду о нём написал Ричардсон (тоже известный из Евгения Онегина!) в своём романе "Кларисса". Так вот этот Ловелас, или по английский - Лавлэйс, похитил из семьи несовершеннолетнюю Клариссу, избив при этом её брата, напоил её снотворным и изнасиловал, отчего бедная девочка погибла. Затем этот педофил и насильник бежал из Англии на материк, где и был застрелен на дуэли! А народ сделал из него чуть ли ни героя, в аптеках даже таблетки продают для повышения мужской силы под названием "Ловелас"! Пушкин ещё когда писал: "Ловласов обветшала слава...". А ведь ни чуточки, даже, скорее, наоборот! "О, времена, о, нравы!" - нисколько не "обветшали" за тысячелетия вечные укоризненные слова Цицерона.

Но это моё отступление было скорее в шутку, чем всерьёз. Разумеется, Дима готовил себя не к карьере насильника и педофила, но особенности в его сексуальной ориентации были, к счастью не такие пагубные, как у сэра Роберта Лавлэйса. Но об этом подробнее потом. А пока о тренировках в нашем зале.

Чисто тяжелой атлетикой там уже никто не занимался - как я уже говорил, после отмены жима она потеряла популярность. Но, если быть справедливыми, то потеряла она её только для мужчин, женщины, фактически только тогда и начали ею заниматься. Рывок и толчок созданы как будто специально для женщин - у "прекрасной половины" сила ног и спины почти равна мужской, а рук - намного меньше. Женщины имеют хорошее равновесие, что очень важно для рывка, и у них правильно "включаются" локтевые суставы, что важно для толчка. Им не нужны широкие плечи и могучие руки, а крепкие и красивые бедра и таз - не помешают! Рывок и толчок дамы, правда, не очень тяжелой весовой категории, выполняют очень красиво и, я бы даже сказал, сексуально!

Итак, только начав тренировки, Дима сразу же уловил, чьи советы помогут ему "выстроить" красивую и сексуальную мужскую фигуру, ну и приобрести недюжинную силу. Поэтому он пристроил график своих тренировок к моим, и фактически повторял мои упражнения.

Теперь о сауне. До прихода Димы ею пользовался фактически я один - посещение её было платным и недешёвым. Теперь же для Димы оно стало бесплатным как для сотрудника. К тому же, Дима старался подольше быть рядом со мной - я заметил его дружескую привязанность ко мне, и она оказалась взаимной. Я тут же признался Диме, что, грешным делом, выпиваю в сауне, причем не только пиво ("пиво без водки - деньги на ветер!"), а уж его дело - присоединяться здесь ко мне или нет. Как я и ожидал, Дима с энтузиазмом присоединился. Мне понравилось, что выпивал Дима осторожно, не перебирая, но становился при этом весьма разговорчивым и откровенным.


3. Деревня Безобразово.


В сауну мы с Димой заходили после тренировки, часов в шесть. Тренировались при этом не в полную силу, чтобы не надорвать сердце. Первые заходы в "парилку" (буду так называть это помещение по аналогии с русской баней; в предбаннике же мы отдыхали после парилки, там же и "стол был яств") мы совершали до приема жидкости, чтобы "выпарить" из себя побольше воды. После этого мы взвешивались, определяя наш вес "нетто", чтобы сравнить его с весом "брутто" после выпивки. Примерно за полчаса мы доходили до кондиции повышенной разговорчивости и откровенности, и так продолжалось часов до десяти, когда приходил тренер и сообщал о закрытии заведения. К этому времени мы успевали проделать ходок десять в парилку и выпить литра три пива с поллитрой водки на двоих. Интересно то, что наши веса "нетто" и "брутто" при этом оставались почти равными, что говорило о полноценном выпаривании жидкости в сауне. Но хоть жидкость и выпаривалась, опьянение, тем не менее, оставалось, что представляло некий научный парадокс.

А теперь - о чем же болтали в сауне два выпивших холостяка? Дима был холост изначально, а я разведен во второй раз - моя вторая и самая молодая жена Оля сбежала от меня на край света, в данном случае на полуостров Флориду. А болтали мы о том же, о чем обычно болтают подвыпившие мужики, разницу в возрасте которых начисто устранили алкоголь и парилка - о любви. Я, как старший по возрасту и осторожный, старался сдерживать себя в своих воспоминаниях и суждениях. А раскрасневшийся Дима выдавал другу Нику (так меня называли в зале, да и вообще друзья) всю правду-матку, да и не только её. И, чтобы не приводить прямую речь Димы, которую вряд ли можно было назвать интеллигентной и цитируемой в печатном виде, выскажу её как бы от себя и в обработанном виде. Но сперва о малой родине Димы, которая не могла не оставить след не его менталитете.

Родился Дима в 1960 году в Курской области Щигровском районе в селе с ужасным названием Безобразово. Немного об этом "райском" месте. Мне посчастливилось побывать в этом селе в 1975 году на уборке урожая сахарной свёклы в ту пору, когда я ещё работал в Курском политехническом институте заведующим кафедрой теоретической механики уже доктором технических наук. Тогда выпал снег аж в сентябре и установились морозы под пятнадцать градусов. Всех студентов и преподавателей, кроме находящихся в больницах, мобилизовали на уборку этого овоща, или, вернее, технической культуры, которая так и осталась в замерзшей почве. В то время это был типичный ход властей - никаких занятий, все на уборку урожая даже не свёклы, а именно по совдеповски - свеклЫ. В курских магазинах стал массово появляться продукт "свеклА свежезамороженная", а в газетах - заметки врачей-диетологов, о том, что "мороженная свеклА не только не уступает по полезности свежей, но и ...". Нас - преподавателей, среди которых были и престарелые и больные-хроники, погрузили в автобусы и повезли по шоссе до городка Щигры, а там - по просёлочной, уже на тракторных прицепах, до села Безобразово.

Тот, кто не видел курских просёлочных дорог осенью и весной, тот не представляет себе бездорожья вообще. Ведь в Курской области, да и соседних областях слой чернозёма - до восьми метров. Это неслыханное богатство немцы вывозили во время войны в Германию вагонами. В самой же Курской области ручьи и реки по многочисленным оврагам смывают это наше "чёрное золото", кстати, практически невосстанавливаемое, и несут его в Чёрное же море. Ну да, ладно, на наш век ещё хватит, а вот проехать или пройти по чернозёму в распутицу совершенно нельзя. В Курске недалеко от моего дома была незаасфальтированная улица "Сороковая", на которой находилось наше почтовое отделение. Так вот, эту Сороковую, метров в сто шириной, даже в хорошую поду нельзя было перейти без высоких резиновых сапог. Не верите - спросите у любого курянина!

Про непроходимую грязь на курских черноземах писал и сам Чехов.

Приведу известную юмореску А.П.Чехова "Самый большой город", непосредственно поясняющую предмет нашего повествования:

"В памяти обывателей города Тима, Курской губернии хранится следующая, лестная для их самолюбия легенда. Однажды какими-то судьбами нелегкая занесла в г. Тим английского корреспондента. Попал он в него проездом.

-- Это какой город? -- спросил он возницу, въезжая на улицу.

-- Тим! -- отвечал возница, старательно лавируя между глубокими лужами и буераками.

Англичанин в ожидании, пока возница выберется из грязи, прикорнул к облучку и уснул. Проснувшись через час, он увидел большую грязную площадь с лавочками, свиньями и с пожарной каланчой.

-- А это какой город? -- спросил он.

-- Ти... Тим! Да ну же, проклятая! -- отвечал возница, соскакивая с телеги и помогая лошаденке выбраться из ямы.

Корреспондент зевнул, закрыл глаза и опять уснул. Часа через два, разбуженный сильным толчком, он протер глаза и увидел улицу с белыми домиками. Возница, стоя по колени в грязи, изо всех сил тянул лошадь за узду и бранился.

-- А это какой город? -- спросил англичанин, глядя на дома.

-- Тим!

Остановившись немного погодя в гостинице, корреспондент сел и написал: "В России самый большой город не Москва и не Петербург, а Тим".

Так вот, Тим - это ещё город, а что говорить о подъезде к селу Безобразово!

Временами мне казалось, что наш прицеп застрянет здесь навечно, но подъезжал ещё один попутный трактор и выволакивал нас. Как по таким дорогам можно было перевозить тысячетонный урожай "свеклЫ" - ума не приложу! Дешевле на вертолётах. Воистину "золотую" свеклУ выращивали на курских просторах!

Всё, хватит о курских дорогах! Теперь о самом селе Безобразово сентября 1975 года. Симпатичная деревенька с главной улицей, по обочинам которой стояли дубы с обледенелыми зелеными листьями, которые даже при слабом ветре издавали чудесный мелодичный звон, запомнившийся мне до сих пор. Мороз нагрянул внезапно, когда листочки были ещё зелёными, и законсервировал их. Потом они покрылись тонкой коркой прозрачного льда и превратились в волшебный музыкальный инструмент.

Нашу компанию преподавателей из троих человек с кафедры теоретической механики - завкафедрой профессора (меня), просто профессора лет на пятнадцать старше меня, и молодого ассистента, поселили в доме школьного учителя и его жены. Кроме них в доме проживали трое их маленьких детей - от трёх до восьми лет. Дом включал в себя сени, куда на ночь загоняли скот, кухню с огромной русской печью, и спальню - небольшую комнатку всего с одной узкой кроватью, на которой спали родители. Дети же лежали гуртом на полу на одном матраце.

Хозяин, распределяя места на ночь, решил двух профессоров, старший из которых был довольно полным, уложить на одной узкой кроватке, а молодому ассистенту "залечь" со всей учительской семьей на полу. Туда уже натащили кучу тряпок, чтобы с комфортом улечься на них всей бригадой. Но я пришёл в ужас от такого распределения, так как спать с "мужиком" на одной узкой койке было не в моих правилах - это, как поётся в старой еврейской песенке "неприлично, негигиенично и несимпатично". Поэтому я выбрал себе местечко на печи, куда надо было забираться через узкий пролаз. Но прежде предстояло выгнать оттуда с десяток бешено сопротивлявшихся котят и кошек, сотню-другую крупных чёрных тараканов, а также постелить мне там старенькое байковое одеяльце. На кроватке же уместились "вальтом" наш полный профессор с худеньким, но под два метра ростом, ассистентом, а вся семья учителя была свалена в углу комнаты на матраце и уже упомянутой куче тряпок. Это, конечно, не гранд-отель, но и не сталинградские окопы.

Всё было бы относительно хорошо, если бы печь к середине ночи не разгорелась до максимума и в малюсенькой каморке на ней не установилась температура мифологического ада. Я, хоть и знал, что являюсь грешником, но находиться в аду ещё при жизни не хотел, и постепенно раздевался в своей каморке догола. Дело осложнялось тем, что в упомянутую каморку постоянно врывались недовольные своим изгнанием кошки, и упорно возвращались в свою альма матер отвратительные тараканы. Под утро я сдался, вывалился из узкого пролаза на печи головой вниз на пол и выбежал голяком в сени поостыть. Корова и лошадь, а также поросята и свиньи в утренней полутьме с ужасом глядели на меня, решив, наверное, что это нечистый пришёл, если не за их душами, то уж наверняка, за телами. Я долго соображал, где может быть в этом доме туалет, но сообразив, что такового тут отродясь не было, сходил по малой нужде туда же, куда ходил по этим делам в сенях крупный рогатый, ездовой, и мелкий свинячий скот. Попозже мы всё-таки уговорили хозяина отгородить занавеской из полиэтилена уголок на дворе для туалетных целей. Всё же лучше, чем ничего!

Затем, после импровизированного завтрака, за нами приезжал УАЗик и отвозил на поле, где мы должны были руководить работой студентов. Мощнейший трактор с суперплугом из последних сил выкорчевывал буквально окаменевший верхний слой почвы со свёклой в нём. Затем студенты и студентки лопатами и тяпками пытались освободить клубни свёклы от замерзшего грунта, но труд этот был поистине мартышкин. Клубни разрывались на части, но отходить от мерзлого грунта не хотели. Студенты, оскорблённые ненужностью своего труда, махали тяпками формально. И мы ничего не могли поделать с ними.

Я заинтересовался - что же это такое "сахарная свекла"? Отрезал кусочек корнеплода и пытался угостить им стоявшую поблизости лошадь. Та лишь обиженно замотала головой и отвернулась - сахарная свёкла ей была, видимо, не по вкусу. Тогда я сам попробовал её кусочек - ничего, вкусная, сладковатая. Я съел второй кусочек и вдруг... у меня перехватило дыхание! Глотка как бы "заперлась", я не мог ни дышать, ни глотать. Слюни текли у меня из открытого рта, глаза вытаращились - я, буквально, умирал от удушья. Нашли у кого-то валидол, запихнули таблетки мне в рот, но я не мог ни разжевать, ни проглотить их. Наконец, минут через пять приступ удушья постепенно прошёл; я сидел на горке из замерзших обезображенных свекольных клубней и рассуждал - почему, посылая студентов "на свёклу", никто из руководства не удосужился предупредить, что она опасна в сыром виде? Её можно есть только после термической обработки, а в сыром виде она "вяжет" гораздо сильнее незрелой айвы. Хорошо, студенты все местные, о свойствах свёклы хоть немного, но наслышаны. Не то что я - приезжий, выросший в Тбилиси, где свойства незрелой айвы все знают, а свёклу видели только красную!

А теперь об особенностях менталитета местных жителей. Шофер (простите, что я называю его таким устаревшим именем; слово "водила" мне просто претит, а назвать человека "драйвером" тогда было опасно - ещё врежет!") УАЗика подружился со мной и возил меня по самым разным местам их колхоза. Вот он как-то привез меня не участок очистки свёклы от замерзшего грунта. Мы, буквально, въехали в толпу из 20-30 пожилых женщин с тяпками в руках. Женщины были в телогрейках, кирзовых сапогах и темных теплых платках. Лица у женщин бледные, морщинистые, отекшие, никакой косметики; чёрные их зубы хорошо были видны при разговоре или улыбке. Вид этих женщин был ужасен - ну, прямо из концлагеря!

- Вот бы тебя в эту кодлу запустить! - осклабился шофёр, видя мой напряжённый взгляд в сторону женщин.

- Да бог с тобой - это же всё старухи! - испугался я его словам.

- Иди ты, им по двадцать три - двадцать пять всем! Я же их всех знаю! - разволновался шофёр. - Просто они не следят за собой, целый день на ветру, косметики нет, простужены все, да и за зубами не смотрят - поликлиника вона где! Да и времени нет туда ездить, и денег на лечение и коронки нет! А так - молодые они, накинул куфайку на голову, чтобы морды не видать, и делай своё дело! - разгорячился шофёр. И продолжил: - Я тебе ещё пострашнее людей покажу - что твои дикари с острова Ява, ещё почище! Поедем, тут недалёко!

Мы отъехали километров на десять по бездорожью и въехали в какой-то заброшенный хутор. Дома деревянные полуразваленные, неопрятные, поставлены вразнобой, заборов нет или они повалены - одним словом, мерзость запустения, и не библейская, а самая настоящая наша. Мы вышли из машины, и шофёр забарабанил в одну из дверей. Минуты через три дверь со скрипом и треском отворилась, и в ней показалось какое-то мохнатое существо в грязной бараньей или козьей дохе мехом наружу, со всклокоченными волосами, неопределённого пола. Оно приветливо закивало шофёру, позвало кого-то из избы. Вскоре нас окружили аналогичные диковатые существа неопределённого пола и возраста; только дети, преимущественно с накидками из байковых одеял и светлыми, хотя и редкими зубами. Существа общались с шофёром на каком-то непонятном мне наречии явно славянского происхождения, которое он понимал, отвечая, правда, по-русски. Вскоре он вернулся к машине и вынес оттуда две буханки хлеба и небольшой полиэтиленовый мешочек. Он передал всё это одному их жителей хутора, который благодарно заулыбался, обнажая почти беззубый рот.

- Страшный дефицит аскорбинки, похоже на цингу! - почему-то пришло мне в голову.

Побалакав ещё немного с "туземцами", шофёр уселся за руль, и мы поехали назад.

- Вот, я хотел тебе показать, что делает эта проклятая дармовая свёкла с населением! - начал шофёр, - она в огромном количестве остаётся неоприходованной, особенно мороженая. Вот они её и оприходуют - для самогона, конечно. И самогон называют, и не только они, а вся область - "Мария Демченко", в честь какой-то знатной свекловодки. Нет, не свекольной водки, - со смехом поправился шофёр, видя моё удивление, - а свекловода женского рода! Итак, эта свёкла, чаще всего в буртах, стоит и гниёт, распостраняя вокруг себя спиртовой запах. Чего не хватает, чтобы приготовить из неё эту самую "Марию Демченко"? Да ссыпать эту свёклу в железную бочку, подавить её там немного и оставить в тёплом месте добродить до кондиции. Затем, если невтерпёж, пьют эту брагу прямо так, а если уж непременно хотят самогон, то разводят под бочкой костёр, а на бочку ставят таз с холодной водой. Но под днище таза подставляют или подвешивают плоскую посудину, типа сковороды без ручки. Вот и наполняется эта посудина вонючим самогоном, который периодически, подняв таз, сливают, нередко прямо в рот. Конечно, такой способ перегонки не самый экономичный, но сырья-то свекольного тут навалом! Закусывают картошкой, которую высаживают рядом с домом, а пекут тут же - в костре под бочкой. А иногда и едят её сырую - так полезнее, говорят! Поэтому хлебу фабричному, что я им иногда привожу, очень рады. Даже отливают мне за это своего самогона. Я его дома углём очищаю от запаха - очень даже неплохой напиток получается!

- Вот ты и смекни, - продолжил шофёр, - от кого у этих людей дети? Я интересовался, расспрашивал их - где, мол, чей, ребята? Они только руками машут. Как, мол, придет желание, по пьяни обычно, так и имеют того, кто поближе. И пола не разбирают, особенно у детей... Тьфу ты! - сплюнул шофёр, инцест один выходит да и педофилия!

- И откуда слова такие заграничные знает? - удивился я, - а рожают где, небось в Щигры ехать приходится?

- Да нет, приучились у себя рожать, до Щигров-то, даже если машина есть, не всегда доедешь! А откуда у этой голытьбы машина? Да и мрут, что мухи, как ещё эти остались - не знаю! Никто им учёта не ведёт, паспортов нет. Считай бомжи, только при своей хате! Хоронят, наверное, тут же в лесочке поблизости. Никому они не нужны, да и себе тоже! - с горечью в голосе закончил шофер.

Много раз, когда я уже жил в Москве, снился мне один и тот же сон про дикарей, обступивших шофёра, который протягивал им буханку "фабричного" хлеба. И дети в байковых накидках, неизвестно, может, у них одни и те же отцы и деды! Неизвестно, живы ли эти люди до сих пор? А ещё - нужна ли такая свёкла, особенно жителям близлежащих деревень и хуторов?

Вот из какой глуши происходит мой молодой друг Дима. Не из хутора, конечно, а из близлежащего села, где даже начальная школа имеется. И, что ж - высокий красавец, с ровными белыми зубами и сформировавшимися красивыми мышцами. Что ж, по моей методике тренирую, и сделаю всё, чтобы он был современен и счастлив!


4. Осовременивание Димы


Вот Дима и окончил начальную школу в Безобразово, а затем среднюю - в Щиграх. Отца у него не было изначально (быть-то он был, да его никто не видел!), мама помогала ему, как могла, жить в Щиграх. Жил он в общежитии, подрабатывал на строительстве, а затем и права водителя получил, учился в вечерней школе. Учился хорошо, что для вечерних школ нетипично, много читал - очень уж ему не хотелось жить той жизнью, что видел он в детстве!

Про годы учебы в вечерней школе и своей работе, в отличие от своего детства в Безобразово, Дима рассказывал с удовольствием. Друзья, и особенно подруги, его любили - парнем он был добрым, всегда приходил на помощь. Высокий блондин с серо-голубыми глазами, прекрасной фигурой, веселый, за словом в карман не полезет! Но вот заканчивает Дима вечернюю школу в Щиграх, причём с отличием, чего в этой школе давненько не было. При этом имеет опыт работы строителя и права водителя-профессионала. Что ему - оставаться в Щиграх и кичиться своим отличным аттестатом? Или поступить в институт в Курске, учиться пять лет, проживая в студенческом общежитии? А что потом - работа прорабом на строительстве до первой растраты и первой же посадки? Или прозябание, женитьба на провинциальной наседке с малюсенькой квартиркой, куча детей, и неизбежный в такой ситуации алкоголизм с сожалением об утраченных возможностях? И нечастые поездки по бездорожью в Безобразово, где осталась жить его мама, занятая непосильным сельскохозяйственным трудом в колхозе "Заветы Ильича"? И что за заветы успел оставить безобразовцам Ильич, уже поражённый сухоткой мозга, вызванной сифилисом, "подаренным" ему парижской проституткой аж в 1902 году?

Тем временем Димина мама, надорвавшись непосильной работой в попытках исполнить невыполнимые заветы Ильича, умирает от инфаркта как раз в год окончания Димой его вечерней школы. С Безобразово его уже ничего не связывает, и он принимает, на мой взгляд наилучшее решение - пойти работать "по лимиту" в Москву. Помните "лимитУ" в Москва? Многие оттуда сделали себе отличную карьеру в столице, а знаю многих таких. И вот - Дима в Москве, работает пока строителем и подрабатывает водителем, проживает в общежитии в Бирюлёво. А позже переходит на менее утомительную и опасную работу охранником близ нашего спортзала, продолжая подработку водителем. О дальнейшей служебной карьере Димы читатель уже знает. Работал Дима честно, замечаний и выговоров не имел, особенно после перехода на работу в спортзал. Тренировался честно, выполняя все рекомендации тренера, то есть меня. И, как писали в то время в спецхарактеристиках, "в порочащих его связях замечен не был".

Что ж, вот таким ангелочком, белым и пушистым он был, и никакого не было у него изъяну? Такого в нашей жизни не бывает! Да, видимо, не бывает. Хотя, что тут называть изъяном - для одних он изъян, для других - подарок! Любил наш Дима женский пол - хлебом его не корми! Может отец его был донжуан какой-нибудь, или, не приведи Господь, Ловелас ричардсоновский! Но девушек Дима любил не каких-нибудь, а красивых и достойных. Непросто доставались они ему, но тем дороже и желаннее победа, чем больше было затрачено трудов! Правда, замуж за него они не шли - погуляют и оставят. Нам, говорят, с нашими данными и жених нужен достойный - пусть не молодой и не красавчик, но богатый и со связями, чтобы не маяться в жизни. А ты, Дима, и красавчик, и любовник страстный, но толку с тебя, как с козла молока! Пролетарий ты, Дима, хоть парень видный и добрый. Вот любовником тебя при богатом-то муже ещё иметь можно, но не мужем-кормильцем!

Но любовь к женскому полу - это ещё не изъян, а пол-изъяна. Дима был настолько любвеобилен, что только женским полом его любвеобильность не ограничивалась. Был он неравнодушен не только к противоположному, но и к своему - мужскому полу. Это стремление к обоим полам не такая уж редкость, сейчас даже существует шкала американского учёного Кинси, позволяющая до нюансов оценить это неравнодушие индивидуума к обоим полам или бисексуализм. Ещё до того, как я узнал о шкале Кинси, я изучал это явление, живя на Кавказе, где оно распостранено шире, чем в России. И пришёл к выводу, что есть две основные разновидности мужской бисексуальности. У обеих разновидностей присутствует возможность любви к женщине, причем не только чувственной, сексуальной, а вполне даже и возвышенной, как, например, у Данте к Беатриче. Но в любви к своему полу эти разновидности отличаются.

Одна из разновидностей, я назову её неоднородной, проявляя к женщине вполне активные чувства, по отношению к своему полу чувствуют себя пассивной стороной, как бы женщиной. Они никогда не согласятся вступать в отношения с пассивным мужчиной в качестве его активного партнера - им это кажется гадким и отвратительным. К этой разновидности чаще всего относятся люди интеллектуальные, с художественными наклонностями и тонкой ранимой душой.

Вторая разновидность, я называю её однородной, как к любимой женщине, так и к любимому мужчине, проявляют одинаковые активные чувства. Они хотят быть любовниками и женщины, что привычно, и мужчины, что в современной России пока непривычно. Но это было вполне обыденно в древнем мире, особенно в Греции, где, например, "любовь" мужчины-воина к мальчику считалась возвышенной и приветствовалась государством (советую заинтересовавшимся прочитать моё эссе "О любви платонической", есть в интернете).

В особую - примитивную - категорию хотелось бы внести людей умственно отсталых, диких, психически нездоровых, маргиналов и т.п., каковым безразлично, с кем или с чем совокупляться - с женщиной, мужчиной, ребёнком, козой, ишаком (последнее достаточно широко распостранено в сельском Закавказье), даже с дуплом в дереве или с каучуковой вагиной из секс-шопа.

Так вот, из разговоров Димы, особенно в сауне, я понял, что он относится ко второй - однородной разновидности бисексуалов. Думаю, что причиной этого было недостаточно чёткое половое воспитание, полученное Димой в его детстве без отца в семье. Известно, что все дети от рождения полисексуальны, и только под действием полового воспитания и примера в семье ребенку прививается та или иная сексуальная ориентация (могу порекомендовать прочесть мою книгу "Полисексуал" , М., Флагман, 2013, есть в интернете). Дима был одинаково активен в отношении, как полюбившихся женщин, так и мужчин, причём никакими силами его не заставишь войти в сексуальный контакт с нелюбимым человеком. Причём, если уж Дима полюбит человека, а сделать это он в состоянии с первого взгляда, то он будет добиваться секса с ним, чего бы это ему ни стоило. Причём наличие у него сексуального партнера одного пола не исключало появление аналогичного партнера пола противоположного - таким уж любвеобильным был наш Лавлэйс из Безобразово.

Недавно как-то Дима рассказал мне трогательную историю о возникшей у него любви. Подвозил он как-то в грузовичке красивую девушку с мебелью на новую квартиру. Купила однушку где-то в Филях, заказала машину с грузчиком для перевозки мебели и попала прямо на Диму. Сильный и красивый Дима сам погрузил всю её мебель, усадил рядом с собой и поехал в Фили. А по дороге разговорились, девушка сказалась студенткой Суриковского института, будущим искусствоведом. Квартиру, дескать, ей родители купили, вот она и переезжает. Дима же сказался инженером-строителем, подрабатывающим на своём же автомобиле, только через автобазу. Привез он девушку на квартиру, выгрузил мебель, затащил её и расставил по квартире. А тут оказалось, что нужно ещё и светильники вешать, и сантехнику монтировать и т.д. и т.п. Дима ведь и строителем был и на все руки мастером. Отогнал он машину на базу и бегом в Фили к красавице с квартирой. Ну и начал благоустраивать квартиру, а работе и конца нет. Вот и вечер наступил. Девушка составила наскоро закуску на двоих, выставила бутылку виски. И пошло-поехало, тут и до любви недалёко. Вот и остался Дима у неё на ночь, и так она ему ночью понравилась, что другой такой у него и в жизни не было. Влюбился просто - вот бы жениться на такой! А назавтра - снова за работу, дел-то в новой квартире - непочатый край.

Пришёл Дима прямо в сауну - даже на тренировку времени не было. Причём прибыл уже немного поддатый и бутылку виски початую с собой принёс. Пива у меня была двухлитровая бутылка, так что с выпивкой проблем не было. Приняли мы как положено, пошли париться, разговорились. Вот он мне всё про свою Марину (так зовут, оказывается, филёвскую красавицу) рассказывает, а сам так и гладит меня по мышцам.

- Какие дельты, у тебя,-говорит,- красивые!

А дельтовидные мышцы у меня действительно сильные - моя гордость, и, видать, взаправду красивые, тут Дмитрий, ничего не скажешь, прав! И дальше:

- А пресс-то какой, - продолжает, - весь фасонный!

Что ж, соглашаюсь, знаю я это, сколько времени на него затратил - вот он и фасонный! Лежу, кайфую, лесть меня забрала, как ворону в басне. А Дима не унимается:

- А квадрицепсы у тебя - точёные, а ягодицы-то - цены им нет! - и начинает лапать; квадрицепсы-то ладно, а ягодицы тут при чём? Это уже экивоки какие-то кавказские! Я ему:

- Что, Мить, на мужиков тебя, что-то потянуло, Марины не хватило, что ли?

А он:

- Понимаешь, Ник, у меня одна страсть другую разжигает!

- А какая у тебя, Мить, страсть ко мне - как к мужику, или как к бабе? - чисто психологически заинтересовался я.

- Не обижайся, Ник, - отвечает, - вот как Марину люблю, так же и тебя...

- Ах ты, пидор македонский, за кого же ты меня, своего тренера держишь? - взревел я и накинулся на простодушного безобразника. Тот - с полатей и под холодный душ.

- Прости,- говорит, - меня Ник, что-то я перебрал сегодня, дурь такую понёс!

Вот я и думаю - до чего же разнообразен бывает мужик в своих позывах! И добро бы только на Кавказе, а то, так и до Безобразово это безобразие добралось!

А через несколько дней Дима, весь поникший, приходит на тренировку и сходу заявляет мне:

- Сукой оказалась Маринка. Проституткой по вызову работала, денег, видимо, поднабрала на квартиру, теперь домой приводить будет. Как только я ей квартиру в порядок привел, сказала: "Спасибо, больше мы не знакомы. Или плати по таксе - по времени, или на всю ночь!". Как только я сразу не понял, кто она такая, ты бы, наверное, сразу определил!

Я подумал и решил, что, может и не сразу, но побыстрее Димы определил бы. С разными дамами я в жизни сталкивался, следы в душе и памяти остались...


5. Музыкальная "мозаика"

Я уже говорил, что в помещении, где располагались наши спортзалы и сауна, имелась комната, с недавних пор арендуемая музыкантами, где часто шли какие-то репетиции. То и дело начинала играть музыка, а под неё пел женский голос. Потом это всё неожиданно обрывалось и вскоре повторялось опять. Нам всё это было хорошо слышно, потому, что музыкальная комната, которую мы тут же прозвали "музыкальным ящиком", располагалась рядом с сауной. Меня с Димой поразил женский голос, который был огромного диапазона и какой-то неземной красоты. Если читатель помнит знаменитую перуанскую певицу Иму Сумак, голос которой растягивался аж на четыре октавы, то голос нашей соседки-певицы был разительно похож на её голос. Я-то хорошо помню голос великой перуанки, её концерты часто передавали по радио и я даже имел грампластинку с её записями. В юности я буквально "балдел" (простите за современный вульгаризм!) от её неземного голоса. И вот - Има Сумак поёт нам с Димой в сауне, правда, через стенку! Все наши попытки взглянуть на загадочную певицу были тщетны - двери "музыкального ящика" были заперты. И вот случилось неожиданное.

Когда однажды в сауне мы с Димой сделали уже несколько заходов в парилку, отведав соответствующую дозу "ерша", в нашу дверь неожиданно постучали. Тренер заходил к нам только часам к десяти вечера, а других посетителей обычно не было. Я, накинув полотенце на бедра, подошёл к двери, отодвинул засов и приоткрыл её. То, что находилось за дверью, поразило меня настолько, что я почти потерял голос. За дверью стояла, и я сразу понял это, наша загадочная певица. Ибо девушек в нашем помещении не могло быть по определению: ни бодибилдингом у нас, ни футболом в верхнем зале, девушки тогда не занимались. Ну, а такая, которая предстала передо мной, могла быть только из "музыкального ящика". Высокая, стройная, с гордо поднятой головой царственной красоты и длинными светло-русыми волосами, с перекинутым через плечо махровым полотенцем - это прекрасное виденье, буквально, лишило меня голоса. Главным же в её обличии было лицо - это было лицо древнегреческой богини Афродиты, только более худенькое и строгое. Это лицо сразу мне напомнило не по земному симметричные лица персонажей художника Константина Васильева, а конкретно - лицо красавицы со свечой в заиндевелом окне на картине "Ожидание". Пишут, что люди теряли сознание при взгляде на эту картину. Я - человек крепкий, и сознание не потерял, потерял только голос, и чуть не уронил мою "набедренную повязку". Тут подбежал, удивлённый долгой тишиной Дима, тоже в набедренной повязке, и тоже замер, поражённый виденьем. Прямо на стене у нашей двери была лампа, с избытком заменившая свечу в руке красавицы, и мы получили возможность подробно рассмотреть её лицо. Всё как на картине Васильева, только глаза, огромные, по-васильевски арийские глаза красавицы оказались разного цвета: правый, как и на картине - серо-голубой, а левый - сетло-карий. Такой цвет глаз на грузинском называется "таплиспери", что переводится как "медового цвета".

- "Мозаика!" - мелькнуло у меня в голове название глаз разного цвета.

Так я с Димой "осоловело", или, что одно и то же "осовело" глядели на мозаично-арийскую красавицу, пока она, расхохотавшись своим музыкальным голоском, не спросила:

- Мальчики, а можно я у вас помоюсь под душем? А то у нас в комнатушке жара страшная, да ещё и работать приходится "в поте лица", да и не только лица!

Мы, как болванчики закивали головами, не отпуская рук от наших набедренных полотенец.

- Вы только не смущайтесь, - колокольчиком звенела наша "мозаика", - я быстренько, тут же в душевой разденусь и оденусь...

Ко мне вернулся дар речи, и я с максимальной галантностью выразил нашу с Димой готовность даже выйти из сауны или засесть в парилке на время её омовения, но она, уже под душем, ещё, раз попросила нас не беспокоиться.

Минут через пять она, уже одетая, вышла к нам в предбанник, и мы усадили её за стол. Она не отказалась от стакана пива (на самом деле это был слабенький, почти "детский" ёршик), и мы представились друг другу.

- Анастасия, можно Настя, певица, которая, наверное, уже надоела вам своими репетициями, - скромно представилась она.

Тут Дима, не дав раскрыть мне рта, выпалил за нас двоих:

- Вот он - Николай Владимирович - доктор наук, профессор, мастер спорта, заведующий кафедрой, а я - его ученик в науке и в спорте - Дима, заведующий лабораторией, доцент. Мы из университета, что напротив, через дорогу! - пояснил "доцент" Дима.

Мне оставалось только кивать головой и поддакивать, но скрытно я показал Диме кулак - за "доцента".

Но Диму уже было не остановить - он говорил и про тренировки по новой методике, и про университет с его проблемами (запомнил, гад, из моих разговоров!), и про неземную красоту и такой же голос Насти. Мы выпили ещё по стакану - теперь за знакомство, и разговор пошёл. Настя живо интересовалась областью науки, которой я занимаюсь, моим статусом в университете и так далее. Мне показалось, что, несмотря на молодость Димы, я заинтересовал Настю больше. Когда это показалось и Диме, он вдруг неожиданно выпалил:

- А жена Николая Владимировича, как и я, тоже работает на его кафедре!

У меня аж глаза на лоб полезли от такой наглости Димы - ведь он прекрасно знал, что я разведен и не успел ещё "по-новой" жениться!

Мне показалось, что Настя поняла "выпад" Димы, и кокетливо спросила его:

- А ваша жена, Дима, тоже работает с вами на кафедре?

И тут Дима дал волю своему красноречию - я просто не узнавал моего "доцента". Он уверял, что до сих пор не нашёл себе девушки "по душе", что он не такой, которые "поматросят и бросят", что если он, найдёт, наконец, "девушку своей мечты", то он тут же женится на ней, а не так просто...

- Так я правильно поняла вас, Дима, что если вы неженаты, то вы - девственник? - ехидно спросила его Настя.

Дима вытаращился на неё, не зная, что и ответить.

- Видите ли, Настя, - осторожно, "по-еврейски" вступил я в разговор, - смотря что подразумевать под словом "девственник". У мужчин нет такого явного признака принадлежности к той группе, что вы назвали, как у женщин. Поэтому, если Дима скажет вам "да", то подтвердить это анатомическим фактом он не сможет. Вот как человек исключительно честный и правдивый, он и молчит в смущеньи!

Дима, явно "в смущеньи" молчал и только согласно кивал головой.

- Спросите лучше, Настя, есть ли у него любимая девушка, на которой он хотел бы жениться! - посоветовал я.

- Да, да, именно это я и хотела спросить! - поддакнула мне Настя.

И тут Дима выпалил такое, от чего мы с Настей аж рты пораскрывали.

- Да, - громко и торжественно произнёс Дима, - такая девушка есть и она присутствует здесь! Это вы, Настя! Я люблю вас с первого момента, как вас увидел! Настоящая любовь может случиться только с первого взгляда, и я полюбил вас такой любовью! И я прошу вас - будьте моей женой! Казните или помилуйте! - патетически завершил свой монолог Дима, оставив нас в лёгком шоке.

Настя долго молчала, моргая своими мозаичными глазами, пока, наконец, серьёзно не произнесла:

- Да, джентльмены, и особенно вы, Дима! Огорошили вы меня, никак не ожидала такого, направляясь сюда для принятия душа! Вот, что я скажу вам - мы тут рядом друг с другом - вы тренируетесь, я пою, вы легко можете вызвать меня, постучав в дверь моего, как вы называете "музыкального ящика". А сейчас давайте лучше разойдёмся по домам! И не надо меня провожать, - смеясь добавила Настя, заметив порыв Димы, - особенно в набедренной повязке!

Мы выпили ещё "на посошок" и Настя удалилась.

- Ну, Дима, ты даёшь! - только и оставалось мне сказать ему.

- Извини, Ник, - оправдывался Дима, уставившись взглядом в пол, я сам не понимаю, что со мной, такого ещё никогда не было! Извини и за "доцента" и за "завлаба", а также за то, что я нечестно "отвёл" твою кандидатуру упоминанием о несуществующей жене-сотруднице! Я понял, что Настя - это единственный шанс в моей жизни найти своё счастье, и я не мог упустить этого шанса!

- Я тебя понимаю, Дима, - серьёзно продолжал я, - даже я сам, при моём возрасте и любимой женщине, на которой я намечаю жениться, я сам был очень недалёк от признания Насте в любви. Что-то магическое есть в её облике, поведении, голосе. И почему только она не имеет мужа уже, ведь на её пути должны "падать" все мужики? А по её поведению и вопросам, я, опытный человек, понял, что она одинока. Видимо, Настя - "не по Сеньке шапка", а достойного "Сеньки" она пока не встретила. А недостойные "Сеньки" просто боятся связываться с ней! Сколько я знаю таких достойнейших и красивейших женщин, так никогда и не вышедших замуж. А многочисленные "Нюшки" легко и быстро находят своих "Сенек" и живут с ними, "заделывая" столь же многочисленных деток!

Мы с Димой сделали ещё заход в парилку, выпили по-последней, и разошлись по домам. А уже дома я "зашёл" в Интернет и поинтересовался, что за женщины эти "мозаики". И вот что выдал мне всезнающий Интернет.

Действительно, людей с разным цветом глаз называют "мозаиками". Что же о них говорит статистика? Прежде всего, они необычны и непредсказуемы, бесстрашны, щедры и вежливы. Но, эгоистичны, любят обращать на себя внимание, просто не могут жить без интереса окружающих к собственной персоне. Они это обычно выражают словами: "Разве может быть что-нибудь важнее, чем я?" Но, как это ни странно, любят одиночество, хотя всегда имеется небольшой круг друзей, встречи с которыми доставляют им необыкновенную радость.

Женщины - "мозаики" очень любят праздники и умеют их устраивать. Они никогда не жалуются на жизнь, обычно довольствуясь тем, что есть. Такие женщины любят петь и танцевать, а также читать книги. У них всегда есть любимая песня и книга. Но любят они и алкоголь и курение. И если от пьянства они обычно спасаются силой воли, то от курения их уже невозможно оторвать. "Мозаики" ревностно следят за своим внешним видом, у них всегда много различной косметики.

"Мозаики" упрямы, капризны, бывают грубоваты, но только с теми, кто этого заслуживает и не понимает "другого языка". Они обидчивы, часто быстро прощают обиду, но помнят о ней долго. Но они очень честны и предпочитают говорить правду в глаза, не переносят "экивоков".

Читаю я это всё в Интернете и диву даюсь - это же стопроцентная правда об одной моей знакомой девушке - "мозаике" с которой меня связывает долгая дружба. Прошу правильно меня понять - именно дружба, и ничего более! Я этой девушке "партийную кличку" придумал - Джой, что означает "веселье, радость". Именно это она несла туда, куда приходила... По-видимому, перечисленные качества "мозаик" касались и Насти, по крайней мере так мне показалось с первой встречи и это мнение только укреплялось с последующими.


6. Запланированная встреча


Дима, конечно же, постучал в дверь "музыкального ящика", как только там замолкла музыка, и затих знакомый чудесный голос. Конечно же, Дима и Настя договорились о встрече и, конечно же, встретились. Настя пригласила Диму послушать её выступление в ресторане "Охотничий", где она пела. Приехали они вместе, Настя усадила Диму на заказанный столик, и он просидел там всё время, пока Настя выступала там с уже знакомыми нам песнями. Потом, когда её время закончилось, Настя, уже переодетая, подсела к Диме, и они посидели там до закрытия ресторана.

В "Охотничьем" основные места были внизу в зале, но есть там места и на балконе, в основном, для приглашённых и "своих". Вот там, на балконе и просидели Дима с Настей, пока в ресторане не начали периодически гасить свет, выпроваживая гостей. Дима вышел на улицу и стал ждать Настю, которая должна была попрощаться, а возможно, и договориться со "своими". Затем они сели в такси и поехали...Но куда? Дима жил в съёмной комнате в Битце, куда он никогда не решился бы привести Настю. Как - доцент, заведующий лабораторией, и живёт в съёмной комнатушке в квартире с соседями, да ещё в подмосковной Битце? И тут Дима в очередной раз наврал Насте, что живёт в загородном доме, но там сейчас беспорядок и он сегодня не может пригласить Настю туда. Да и поедет ли Настя на ночь к мужчине, который пока не получил утвердительный ответ на его предложение выйти за него замуж?

Настя полушутя-полусерьёзно посмеялась над словами Димы и сказала, что пока мало его знает, но в дневное время, возможно в выходные, охотно съездила бы в загородное "именье" к Диме. И ещё лучше, если бы Дима пригласил бы туда и Ника, втроём было бы веселее.

Сама Настя, как она рассказала, живет в съёмной "однушке" в Подольске, и она также, по правилам хорошего тона, не может пригласить туда на ночь мужчину, которому ещё не дала согласие на замужество. Дима довёз Настю до её дома в Подольске, галантно распрощался с ней и поехал на электричке к себе домой в Битцу, благо это было по одной дороге и недалеко.

При встрече со мной на тренировке Дима выглядел растерянно и подавленно. Не поднимая на меня глаз, он "выдал" мне новость:

- Ник, я окончательно заврался, я сказал Насте, что живу в твоём загородном доме в Луче, и она напросилась туда в гости на выходные. Причём просила пригласить и тебя. Будешь бить меня или простишь?

- Дима, спасибо тебе, что ты ещё не объявил своей мою московскую квартиру, а то куда мне было бы идти ночевать? Может только к тебе в Битцу, но туда соседи меня не пустят. Что ж, пока прощу тебе и это, но ведь твоё враньё когда-нибудь да раскроется, и что тогда? Потеряешь Настю навсегда, да и я не смогу её "освоить" - у меня уже есть невеста. Вот и потеряем такую красавицу навсегда - а будет жаль! Но я что-нибудь придумаю, у меня уже есть кое-какие мысли об этом, правда вероятность их исполнения пока неясна. Ну, расскажи про Настю - кто она, откуда, где и кем работает, где живёт?

И Дима поведал мне о работе и местожительстве Насти, а также о том, откуда "она к нам в Москву приехала".

Родом Настя из Омска, то есть - сибирячка. Мать её с отцом разведена и замужем за другого, который, собственно, Настю и воспитал. С родным отцом связь утеряна, где он - неизвестно, алименты не платил, в общем, история знакомая. Отчим - бухгалтер, главбух предприятия, где его жена, то есть мать Насти и работает. У них ещё двое детей - девочки-школьницы. Настя с детства увлеклась пением, посещала курсы вокала, но отчим не одобрял это занятие.

- Все певички - шлюхи! - безапелляционно, а, возможно, и по личному опыту, заявлял он, и готовил Настю к финансово-экономической карьере, которая самой Насте была глубоко противна.

В последний школьный год Настя вечерами подрабатывала, выступая в ресторанах Омска. Её песни всем очень нравились, её охотно приглашали. Но Настя, как и все "мозаики", была карьеристкой, она мечтала о славе, если не Примадонны, то кого-нибудь поскромнее - перечислять всех ни времени, ни сил не хватит! Поэтому она, поднакопив денег, поехала в Москву, сдавать экзамены на вокальный факультет Московской консерватории. Экзамены-то сдала, но не прошла по конкурсу - баллов не набрала. Сама-то Настя Диме рассказала, что пела-то она лучше всех, но, как говорят в народе, "дать было нечего". Имелись в виду, конечно же, деньги, о другом наша "святая мозаика" и думать не хотела! Вот и устроилась она в ресторан "Охотничий", ей это место понравилось, а разучивала песни она в нашем "музыкальном ящике". И пела она под псевдонимом "Анна Бонд", так как фамилия её была "Бондарева", а имя "Анастасия" было слишком длинным. Вот и думали, наверное, посетители, что певица - это дочка знаменитого Джеймса Бонда!

Услышав про хорошо знакомый мне "Охотничий", я поразился, что моя невеста Тамара тоже там работает, правда не певицей, а официанткой, и "пока ещё", так как не место это для жены такого профессора как я! Захочет работать - так я её к себе на кафедру возьму, как мудро предвидел это Дима! Будет там с умными и культурными людьми общаться, а не с ресторанной "шатией-братией"! Забегая вперед, сообщу, что Дима оказался, буквально, великим провидцем, так как Тамара, действительно стала работать на моей кафедре "старшим мастером". Я, видите ли, просто мастер (спорта!), а жена - старший мастер! Что же касается Насти, то я мечтал, чтобы она стала мировой звездой, но не Анной Бонд, а певицей с коротким прозвищем "Джой", таким же, какое я дал когда-то моей приятельнице-"мозаике". Но для этого ей нужна поддержка, поддержка солидная, в том числе и финансовая! Пока же финансов у Насти хватало на "шикарное" (и то благодаря её шикарной фигуре!) платье и съёмную "однушку" в Подольске.

- В Подольске - да это же рядом с моим Лучом! - обрадовался я, но вовремя вспомнил, что дом в Луче известен, как Димин дом. - Всё равно, хорошо, что в Подольске, ездить в гости будет недалёко!

У меня был старенький, но солидно выглядящий "Ауди", на котором по доверенности ездил Дима. Когда было нужно, подвозил и меня. Сам я по научной специализации доктора наук - автомобилист, но автомобилей боюсь, может, только чуть меньше, чем самолётов. Доверяю только рельсовому транспорту - такой едет туда, куда рельсы ведут. А автомобиль - он на надутых воздухом подушках едет. Я уж не говорю о том, что будет, если такая подушка внезапно лопнет. А, думаете, если она не лопнет, то всё так хорошо? Я читаю лекции по теории автомобиля, расскажу вам маленько, тогда, может, кое-кому тоже ездить расхочется.

Вот, например, едет ваш автомобиль по прямой ровной дороге с приличной скоростью. И подул даже небольшой боковой ветер. Вы и опомниться не успеете, как окажетесь уже на встречной полосе. Лобовое столкновение и разрушительный эффект вчетверо больший, чем при ударе об автомобиль неподвижный. Ничего не попишешь - кинетическая энергия при удвоении скорости учетверяется! Но почему же ваш автомобиль оказался на встречной полосе? "Увод" виноват. Увод - это судьба, увод - непредсказуем. В данном случае этот увод был вызван небольшим боковым ветерком. Далее. Поставили вам, допустим, в автосервисе радиальные шины на передние колёса, а диагональные - на задние. Попробуй, различи их. Но такой автомобиль превращается уже в мину замедленного действия. В любой момент, даже при езде по прямой, такой автомобиль может непредсказуемо резко свернуть вбок. Почему, зачем? Да, видите, ли "поворачиваемость" задних колёс оказалась выше передних, а это - приговор. Эта "поворачиваемость" может появиться, если в задних колесах давление понизится против передних, если на заднеприводных машинах водитель "даст газу", если "база" автомобиля коротка, если скорость движения высока и так далее. Я могу продолжать эти "ужасы" страниц на десять.

А если автомобиль поворачивает? Тогда там вообще сам чёрт ногу сломит! Читаю как-то в газете в разделе "советы водителю": "если хотите вписаться в поворот, газуйте на повороте, и автомобиль свернет круче". Немедленно звоню в эту газету, представляюсь, и спрашиваю редактора:

- Какой автомобиль вы имели в виду - переднеприводный или заднеприводный?

- А не всё ли равно? - в свою очередь спрашивает меня редактор.

- Немедленно поместите опровержение, ваш совет годится только для заднеприводных автомобилей, а сегодня большинство легковушек - переднеприводные! У них с поворотом будет всё наоборот - водитель газует, а автомобиль срезает угол дома, потому, что не вписывается в поворот! - я перехожу на крик.

- Да вы не волнуйтесь, вы же знаете, что делать, вот и делайте! - успокаивает меня редактор.

- Тьфу! - только и осталось мне ответить ему.

Хорошо блондинкам, садящимся за руль, и не подозревающим, в какую чёртову колесницу они сели. А как быть специалисту, который знает, что он садится в агрегат, который фактически управляет сам собой - куда захочет, туда и поедет даже на прямой дороге! А если поворот, да ещё на мокрой, обледенелой или бугристой дороге! Это невыносимо - или себя с пассажирами убьёшь, или пешеходов задавишь! Лучше не брать греха на душу, пусть управляет блондинка или эквивалентный ей мужик!

Это ладно-то про автомобили, а про самолёты и говорить не буду - спать не сможете! Недаром мои друзья-авастроители не летают на самолётах, их силком туда не затащишь. Видел я недавно одного, который при посадке чуть ли не под кресло залез, и постоянно спрашивал меня: "Посмотрите, вышло ли шасси?"

К чему я это всё говорю - а к тому, что мой автомобиль водит "доцент", который ни про какие каверзы этих машин не знает, а я, если и сажусь в этот автомобиль, то только позади водителя и то - упершись в спинку его сиденья руками. Но если перед этим я выпил, то весь страх проходит, и я готов сам сесть за руль, только меня не пускают! Вот какое оно - коварство алкоголя!

Короче, договорились мы в субботу, не утром, чтобы не попасть в пробки, заехать в Подольск к Насте, а оттуда - ко мне, то есть к "доценту" Диме в Луч, уже вместе с Настей, или певицей Анной Бонд, а может и будущей звездой Джой!


7. Валентин


Думаю, что как раз настало время рассказать ещё про одного моего друга,которого я замыслил хитрым образом ввести в предполагаемый союз Димы с Настей. Я уже говорил о том, что кое-какие соображения по этому вопросу у меня начали появляться. Открою секрет - я очень люблю делать людей счастливыми. То есть, подбирать пары и сводить их с целью создания семьи, и пока всё получалось "путём". Мне очень понравилась Настя, и я не могу допустить, чтобы она исчезла, улетучилась с нашего горизонта. И я вижу, что Дима тоже понравился Насте, но понравился лишь внешне, может быть и как красивый, пусть грубо, но справедливо - мужик, самец. Но ведь Настя такова, и это следует не только из того, что она - "мозаика", но и из того, как я успел заметить ещё в сауне, что "самец" ей нужен лишь в последнюю очередь. На первом месте у неё, как я понимаю, карьера, даже не совсем в мужском понимании этого слова. Ей нужна слава, почёт, поклонение окружающих, достаток, ну и достойный спутник жизни - муж. Муж влиятельный, богатый и властный повелитель, предмет зависти подруг и восхищения истинных друзей.

Но как это совместить - красавчик, влюблённый и преданный самец и богатый, влиятельный и властный "повелитель"? Такое бывает или в сказках, или, если и в жизни, то зарубежной и очень ненадолго.

У нас же, если мужик богатый, то это обычно такая сволочь, что ни в сказке сказать, ни...Если он к тому же влиятельный и властный, то это - злодей, готовый в случае неподчинения сгноить или даже "заказать". Да и такие экземпляры редко бывают привлекательными мужчинами, а если и бывают, то на черта им жениться? Примеры таковых у всех на виду. Одним словом, это задача на оптимум - нужно побольше выиграть и поменьше проиграть, а уж о любви и счастливом сексе тут можно просто позабыть.

Такие браки называются "мезальянсами", и они обычно не бывают счастливыми ни для одной из сторон. Жена страдает от того, что муж грубый, наглый и т.д. и т.п., что она его не любит, закрывает глаза и закусывает губу во время секса, и "гуляет" от него по возможности. При этом всё уговаривает его написать наследство на неё, чтобы потом, известными из мировой и российской истории способами, перевести его в мир иной.

Если я не прав, то так считающие - бросьте в меня камень! Я этот камень постараюсь поймать и запустить обратно в обидчика со всей присущей мне силой! Но для того я - опытный организатор семей, а не просто какой-нибудь примитивный сводник, чтобы попытаться даже мезальянс для друзей сделать счастливым! Но пока с имеющимися персонажами это не очень-то получается. Дима, женившись на Насте, будет доволен и счастлив, но ни прославиться, ни стать богатым он не сможет - не его это дело! А Настя, выйдя за него замуж, может и будет счастлива в сексе, довольная тем, что её муж красавчик, и любит свою жену. Но как поётся в песне: "где деньги, Зин?" Где слава и почёт? Нет, не такова наша "мозаика" Настя по природе, чтобы мириться с этим. Поэтому чего-то, или, вернее, кого-то тут в хитро планируемом мной мезальянсе пока недостаёт для того, чтобы он стал истинно счастливым. Вот для этих-то целей, пока ещё в качестве разведки, решил я позвонить моему другу Валентину.

Валентин, лет на десять моложе меня, как и я страстный любитель бодибилдинга, с недавних пор доктор экономических наук, и, главное, преуспевающий финансист-миллионер, не рублёвый, разумеется! Он начал свою карьеру ещё будучи студентом того же университета, куда я пришёл работать в 1978 году. Примерно в эти годы Валентин уже организовал фактически кооператив, но называемый "студенческим научным обществом", по закупке электроники за рубежом и перепродаже её в СССР. Разница в ценах при этом была фантастической. Валентин не был членом КПСС и не платил огромных членских взносов, как его партийный "коллега" по бизнесу Артём Тарасов, что позволило первому, в отличие от второго не "засветить" свои доходы.

Позже Валентин организовал сеть магазинов электронных товаров, что позволило существенно увеличить прибыль. Не забывал Валентин и науку. Экономические науки, в отличие от технических, на мой взгляд - "как дышло, куда поворотишь, туда и вышло". И Валентин с помощью умного научного руководителя быстренько написал и защитил кандидатскую диссертацию, стал доцентом (столь вожделенным для Димы!). Тут-то мы с Валентином и встретились, подружились на почве бодибилдинга, и он даже привлёк меня к бизнесу. Мы совместно организовали научный кооператив, который с привлечением студентов-отличников какое-то время даже давал неплохую прибыль. Затем, уже в начале девяностых, большинство бывших студентов-отличников "слиняли" за рубеж (нет, не в Таджикистан, а значительно западнее!), да и вообще наука перестала быть нужной, и мы наш кооператив закрыли. Но дружить не перестали, нас сближали бодибилдинг и сауна, а также то, что эту сауну сопровождает. Нет, не надо плотоядно улыбаться, девочек "по вызову" мы туда не приглашали, хотя я и не был бы против. Против был Валентин. Рассказываю подробнее, ибо это определило, или, точнее, замкнуло цепь задуманного мной "счастливого мезальянса".

Быстро разбогатев, Валентин купил себе отличный коттедж в только приобретавшем свою элитность посёлке "Измайлово". Нет, не путайте его с московским районом и парком "Измайлово". Посёлок этот находится на юге Москвы, чуть отступя за кольцевую автодорогу, между Битцей (где проживает Дима) и Булатниково. Поселок этот ещё не успел набить людям оскомину, как, например, Рублёвка, хотя по природным условиям и населенности он выигрывает. Просто его стали заселять "тихие" миллионеры, не желающие лишнего "пиара". Отмечу, что знакомых и приятелей у Валентина было много, а из близких друзей - я один. Человек он был замкнутый, даже любовницы постоянной не имел, хотя девицы и атаковали его постоянно. Ещё бы - человеком он был молодым, но богатым, серьёзным, умным, да ещё и бодибилдером - какая же откажется от такого? Но отказывал им он сам, ссылаясь на большую занятость. Прямо как царь Александр Первый, который отказал в любовной встрече красавице и светской "львице" Долли Фикельмон, тоже сославшись на занятость. Не понимаю я их, что одного, что другого! Я бы на их месте приветил бы страждущих красавиц хоть по разику, чтобы обиды не было, а потом уже бы ссылался на загруженность работой!

В коттедже, отгороженном высоким забором, было два этажа, две спальни, большой кабинет, тренажёрный зал, столовая, кухня, и, главное - отличная сауна с бассейном. Обслуги, проживающей в доме, Валентин не держал, а приглашал по необходимости. Автомобиль водил сам, но в посёлке проживал человек с автомобилем, услугами по перевозке которого, например, с банкета домой, Валентин иногда пользовался.

Первым гостем в коттедже Валентина был я. Хозяин подробно рассказал мне о назначении каждого помещения, особо остановившись на тренажёрном зале и сауне. Мы легонько потренировались вместе, и я успел заметить, что тренажёров для больших нагрузок у Валентина в зале не было. Например, отсутствовали стойки для приседаний со штангой на плечах, не было и помоста для тяги больших весов, когда не исключался срыв штанги из кистевого захвата. Эти движения заменялись универсальными упражнениями на тренажёрах для нагружения поясничных мышц, квадрицепсов и даже бицепсов бедра, что встречается не часто. Был также целый набор стендов для тренировки брюшного пресса, а также универсальный стенд для жима лёжа с любыми положительными и отрицательными углами уклонами скамьи.

Я заметил, что Валентин не добивался гротескового роста отдельных "модных" мышц - больших грудных, бицепсов и трицепсов плеча и т.д., а работал над гармоничным развитием всех скелетных мышц , включая второстепенные. К тому же, он не утонял до предела, как это обычно делают бодибилдеры, слой подкожного жира. Я, например, в молодости утонял его настолько, что через оттянутую на животе кожу газету читать можно было! Ну, не всю, конечно, а может только заголовки! Удивительно было то, что у Валентина почти не было растительности - волос - на теле, при достаточно пышной светлой шевелюре на голове. Да и лицо у него было с нежной ухоженной кожей, пухлыми губами, выразительными голубыми глазами с длинными ресницами. В сауне, например, если он поворачивался спиной, то можно было принять его за спортсменку-силовичку - спортивную гимнастку там, или прыгунью с шестом. Роста Валентин был моего, да и веса тоже, но выглядел гораздо утончённее меня, грациознее, что ли.

Я специально не называю точного значения роста, так как знаю хитрости этого показателя, особенно для спортсменов-силовиков. Вот я измеряю свой рост утром, только поднявшись с постели - 174 сантиметра. Придя на тренировку (ещё тогда, когда я занимался штангой) часов в пять вечера получаю 173 сантиметра. А после тренировки, особенно, если присутствовали приседания с тяжёлым весом и такая же тяга - 169 сантиметров. Ничего себе разница! Иногда после приседаний я виснул на турнике или, что было даже эффективнее, повисал на локтях на стенде для "качки" пресса поднятием ног, и активно встряхивал ногами. И что ж - за полчаса такого "висения" рост прибавлялся сантиметра на 3-4. Правда, эти колебания роста уменьшаются с возрастом, когда хрящи позвоночника твердеют. Но говорю всё это для того, чтобы не заблуждаться с точностью измерения роста. Хочешь казаться выше - измеряй свой рост утром, ниже (ну, когда рост под два метра) - измеряй вечером.

Итак, мой друг Валентин при моих же показателях роста и веса, выглядел стройной девушкой-силовичкой, а я - человеком-троглодитом с рельефными мышцами, тонкой талией и толстенной шеей. Всю тело этого троглодита, особенно грудь, голова и лицо были покрыты темным волосяным покровом, что и дало мне возможность играть на спор роль йети в калининградском зоопарке. Об этом писал даже журнал "Огонёк" в большой статье писателя А.Никонова "Гулиа - снежный человек".


8. Грешок?


После небольшой тренировки Валентин повёл меня в сауну, нагреватели которой были включены заранее. Мы прошли мимо бассейна с зеркальным потолком, предбанника со столом, стульями и диваном, и вошли в парилку. Как я убедился, дверь в парилку открывалась правильно - наружу в сторону предбанника. Валентин, увидев мой интерес к двери, улыбнулся и заметил, что читал мой рассказ "Новогодний поросёнок" в журнале "Зодиак", так как этот журнал с рассказом дал ему я сам. А в рассказе говорилось о том, как из-за неправильно поставленной двери в парилку, которая открывалась внутрь, хозяин дома с сауной сорвал слабо прикреплённую ручку двери и был лишен возможности отворить её. Будучи в Новый Год один в доме, он так и не смог выйти из парилки и изжарился за ночь до состояния новогоднего поросёнка - отсюда и название рассказа. А неправильно поставили дверь ему специально, так как этот хозяин был жуликом и злым человеком. Выводы: надо, чтобы двери в парилку открывались наружу, и их можно было бы вышибить изнутри, а к тому же, надо быть добрым человеком и не оставаться на Новый Год одному в доме!

Мы зашли в парилку и устроились на полатях. Лёжа там, я невольно наблюдал позы лежащего напротив меня Валентина и сравнивал их с моими. Ну, грациозная кошечка по сравнению с отдыхающим крокодилом! Я быстро сгруппировался, чтобы не производить слишком брутального впечатления, но понял, что стал похож на крокодила, только приготовившегося к атаке.

Валентин, кажется, поняв меня, тихо улыбался моим потугам. Он лежал на боку, лицом ко мне, подложив ладони под голову и прогнувшись в талии. Его верхняя нога была согнута в колене, слегка выставленном вперед, так что разобрать его половую принадлежность было практически невозможно. Глядя на него, я понял, что скоро могу нарушить святую заповедь общественных бань Германии. А там, как вам, наверное, известно, есть бани общие для обеих полов. И вот там, я как то остановился перед крупным плакатом с надписью на немецком, перед входом в парилку, и начал вслух читать текст по слогам, вызывая весёлый смех присутствующих, особенно дам. Но тут ко мне подошёл мой немецкий друг, с которым вместе мы пошли в баню, и перевёл: "Мужчинам находиться в бане с эрегированным членом категорически запрещается!"

Быстро встав с полатей, я побежал к бассейну. Холодная вода быстро предотвратила нарушение немецкой банной заповеди, но я был в недоумении. За всю мою жизнь у меня ни разу не было эрекции на мужчину, и не на Эроса какого-нибудь или Нарцисса, а на моего друга - доктора наук и миллионера! Конечно же, Валентин заметил это, но виду не подал. Мы сделали несколько заходов в парилку и принялись за пиво. По моей просьбе Валентин принёс из столовой бутылочку "Экстры" - ведь для меня "пиво без водки - деньги на ветер". Закусывали семгой и икрой, говорили "о том, о сём". Я, конечно же, по привычке, разговорился "о бабах", но Валентин почему-то перевёл разговор на бодибилдинг, обосновывая свою концепцию развития мышц.

- Как автомобили в начале своего развития были грубыми и чисто функциональными, а лишь затем приобрели элегантный, я бы сказал даже, сексуальный вид, так и человек в управляемом развитии своих мышц, должен стремиться не к демонстрации гипертрофированных по силе и объёму мускулов, а к эстетичности, что является уже более сложной, современной задачей!

С этим трудно было не согласиться, но я заметил, что женщинам в мужчинах часто больше нравится брутальность, чем утончённость. На что Валентин, в свою очередь, выразил сомнение в том, что главной задачей современного бодибилдера должно быть совращение женщин, а не стремление к высшей красоте тела.

Мне этот довод "нечем было крыть", и я сосредоточился на "ерше", который сегодня был почему-то особенно хмельным и приятным. Почувствовав, что я скоро стану недееспособным, Валентин поднял свою кружку и провозгласил:

- Я завидую тебе, ты уже хорош, а я, к сожалению, "как стёклышко"! Хочу выпить с тобой "ерша", чтобы хоть чуть-чуть захмелеть. Только выпьем "на брудершафт", чтобы мы стали даже не друзьями, а настоящими братьями!

Он подлил в наши кружки по стакану водки и долил пивом. Мы встали, скрестили наши руки с кружками, как положено, и выпили до дна. Затем, по обычаю, поцеловались. И тут я заметил, что поцелуй Валентина чем-то отличается от братского мужского поцелуя, и напоминает поцелуй женский, я бы даже сказал, девичий. Длился он около минуты, и я уже стал ощущать тяжесть в нижней части живота, что грозило нарушением немецкой банной заповеди. Отодвинув от себя лицо Валентина, я взглянул на него моим хмельным взглядом, и был поражён: я видел перед собой не мужское, а влюблённое женское лицо с горящим восхищённым взглядом, полураскрытым ртом с чудесным рядом белых зубов за пухлыми чувственными губами. Руки партнёра (или уже партнёрши?) не отпускали моей шеи, а тело его (или её?) было прижато к моему столь сильно, что я даже в трезвом виде вряд ли смог бы отодвинуть его. Да и зачем отодвигать от себя тело друга, а теперь уже и брата?

Тут в голове моей всё помутилось, ноги перестали держать меня, и я осел (прошу не путать со словом осёл!) на стул, продолжая обалдело глядеть в горящие глаза напротив. После чего я лишь ощутил то, что меня подняли чьи- то сильные руки и понесли куда-то. А вскоре я забылся, вернее, заснул.

Проснулся я среди ночи - страшно хотелось пить. Оглянулся - помещение полутемное, незнакомое. Я лежу на широкой постели, сверху высокий и также незнакомый потолок. Рядом лежит чьё-то тело. Щупаю - тёплое! Уже хорошо! Тёплое тело поворачивается ко мне, и я узнаю в нём друга, а теперь уже и брата, Валентина. В полутьме вижу, что он смотрит на меня весело и радостно. Затем обнимает меня и по-женски целует, не переставая улыбаться.

- Валя, - еле выговариваю я, - где мы?

- У меня дома, не волнуйся, всё в порядке! Ты сильно выпил, вот я и оставил тебя у себя. Сейчас два часа ночи, спи. Тебе утром рано куда-нибудь надо? - всё-таки поинтересовался он.

Я покачал головой и попросил воды. Валентин встал и принёс чашку с холодным чаем. При мне положил туда таблетку растворимого аспирина. Таблетка зашипела, и я начал пить вкусную кисловатую газированную воду. Понять что-нибудь я пока не мог. Если бы я не знал, что рядом мой друг Валентин, я бы подумал, что это заботливая и любящая девушка.

- Валя, - голосом умирающего лебедя проговорил я, - у нас всё нормально?

- Ника, - в моей же тональности отвечал Валя,- у нас всё-всё нормально. Спи, утром поговорим.

Когда я утром проснулся, Валентин уже ходил по комнате в халате.

- Он-то пил пиво, а я - ерша! - завистливо подумал я. - Вот он и ходит, а я валяюсь!

Заметив, что я проснулся, он наклонился надо мной, и радостно улыбаясь, проговорил:

- Я позвонил к себе в офис, сказал, что приболел. Тебе, как ты сам говорил, никуда не надо. Мы можем расслабиться и плучать удовольствие! - пошутил он.

- Валя, скажи правду, ночью мы уже получали удовольствие или нет? Мне нужно знать правду! - пытаясь быть серьёзным в этой комичной ситуации, провозгласил я.

Валентин наклонился надо мной, поцеловал меня в нос, и ответил:

- Не знаю, как ты, но я - получил!

Я всё понял. Это было у меня впервые в жизни. Я-то ведь думал, что никогда не позволю себе сделать "это" с мужчиной. Но, выходит, сделал, и ничего! А теперь, глядя на Валю (буду теперь его только так и называть!), я начинаю понимать, что никакой это не мужчина, это красивая и заботливая девушка, только спортивная и физически сильная. И любит меня - я это "нутром" чувствую. Постоянной женщины у меня в ту пору не было, со второй женой я развёлся и она уже жила в Америке. С третьей (то есть той, которая в своё время должна была ею стать) познакомились, спознались, и тут же расстались на несколько лет. Конечно, женщины были, но без серьёзных намерений. Так что - кому какое дело?

Но всё-таки я решил поговорить с Валей подробнее. У меня не укладывалось в голове, что в настолько пьяном виде я мог "доставить удовольствие", тем более биологическому мужчине. Никогда раньше я этого не делал, хотя и жил всю юность в Закавказье, где обойтись без такого рода связей трудновато. А тут вдруг Валя заверяет меня, что "удовольствие" он получил, причем с партнером почти в бессознательном состоянии! Мне стала вспоминаться Библия, Ветхий Завет, где говорилось, как дочери поили беднягу Лота вином до потери сознания, а потом совокуплялись с ним и рожали от него детей. Я не верил, что это возможно, а тут Валя говорит о полученном "удовольствии"!

- Валя, - подозвал я его, - всё-таки я не верю, что мог быть дееспособен в столь пьяном виде. Как же я мог доставить тебе удовольствие, если вообще не мог двигаться. Да и, пардон, эрекция в таком состоянии не наступает!

- Вот в тут мой дорогой профессор и ошибается, - возразил мне партнёр-оппонент, - эрекция у здорового мужчины наступает и в таком состоянии! Вспомни хотя бы библейского Лота (я аж вздрогнул от проницательности Вали, ведь я только что вспоминал об этом пьянице!), ведь он был дееспособен в полнейшем опьянении, даже детей заделал, что одной дочери, что другой! Но от тебя такой "доблести" и не требовалось! Ты что, никакого однополого секса, кроме анального, не признаёшь? Жаль тебя! Видно, откуда ты родом, с каких краёв! Один Кавказ в голове, а Европа, Франция, например, тебя не прельщает? Почему у тебя на уме один отвратительный кавказский или тюремный анальный секс? Воспоминаний о Ленине начитался? Я, кстати, тоже не любитель этого "марксистского" вида секса, мне близок и дорог секс французский, выражающий любовь в её наиболее ярком проявлении! А такой и не требует от партнёра особых усилий, всё может совершаться и завершаться даже при "отключённом" его сознании! - Валя так заразительно и сексуально рассмеялся, что я опять чуть не нарушил пресловутую германскую банную заповедь.


9. Марксизм и гомосексуализм


Меня заинтересовали слова Вали о Ленине и марксистском однополом сексе, и я попросил моего друга и "брата" рассказать об этом поподробнее.

- Молодец, ты настоящий исследователь! - похвалил меня Валя, - тебе действительно надо подробнее знать об этом! - и он, покопавшись в книжном шкафу, достал пару листков с текстом и положил их передо мной. Это была копия неких архивных материалов с комментариями историка, кандидата исторических наук И.В.Соколова.

Материалы из личного архива Григория Зиновьева, члена Политбюро ЦК ВКП(б), первого секретаря Ленинградского обкома партии:


Письмо Ленина к Григорию Зиновьеву (1 июля 1917 г.):


"Григорий! Обстоятельства сложились так, что мне необходимо немедленно скрыться из Петрограда. Далеко уехать не могу, дела не позволяют. Товарищи предлагают одно место, про которое говорят, что оно вполне безопасное. Но так скучно быть одному, особенно в такое время... Присоединяйся ко мне, и мы проведем вдвоем чудные денечки вдали от всего... Если можешь уединиться со мной, телефонируй быстрее - я дам указание, чтобы там все приготовили для двух человек..."

Это письмо написано в июле 1917 года, когда Ленин собирался покинуть Петроград и поселиться с Зиновьевым в Разливе, в ставшем потом знаменитым шалаше. Именно там взаимоотношения Ленина с Зиновьевым получили свое развитие. Они провели там наедине много времени, и, очевидно, это окончательно вскружило голову Зиновьеву. Потому что в сентябре он пишет из Петрограда Ленину в Финляндию.


"Дорогой Вова! Ты не поверишь, как я скучаю тут без тебя, как мне не хватает тебя и наших с тобой ласк... Ты не поверишь, я не прикасался ни к кому с тех пор, как ты уехал. Ты можешь быть совершенно уверен в моем чувстве к тебе и в верности. Поверь, ни к мужчине, ни, тем более к женщине, не прикасался и не прикоснусь. Только ты - мой близкий человек... Приезжай, не бойся, я все устрою наилучшим образом".

Вероятно, Ленин не откликнулся на это письмо, и тогда Зиновьев, спустя неделю, пишет следующее, вдогонку за первым:


"Милый Вова! Ты не отвечаешь мне, наверное, забыл своего Гершеле... А я приготовил для нас с тобой замечательный уголок. Мы сможем бывать там в любое время, когда только захотим. Это - прекрасная квартирка, где нам будет хорошо, и никто не помешает нашей любви.

Будет так же хорошо, как и прежде. Я вспоминаю, какое счастье было для меня встретиться с тобой. Помнишь, еще в Женеве, когда нам приходилось скрываться от этой женщины... Никто не поймет нас, наше чувство, нашу взаимную привязанность... Приезжай скорее, я жду тебя, мой цветок. Твой Гершель".

В конце октября товарищи по партийной борьбе, наконец, встретились. Случился октябрьский переворот, и Ленин вернулся в Петроград. Зиновьев выехал в это время в Москву руководить там завершением переворота. Оттуда он пишет Ленину:


"Ильич! Все, что ты мне поручил, я выполнил. А что еще не успел, обязательно сделаю... Здесь очень тяжело и непросто, но меня согревает мысль, что уже через несколько дней я увижу тебя и заключу в свои объятия. Хранишь ли ты наше гнездышко? Не водишь ли туда других? Я очень переживаю тут, и только надежда на твою верность согревает меня...

Целую тебя в твою марксистскую попочку. Твой Гершель".

При чтении этих записок сразу возникли два вопроса. Первый - кто была та женщина, от которой Ленин с Зиновьевым скрывались в Женеве? И второй вопрос - кто из них был активным любовником, а кто пассивным...


Кто была та женщина, скоро выяснилось. В 1918 году Зиновьев уже пишет о ней более конкретно:


"Вова! Каждый раз, когда я оказываюсь далеко от тебя, я мучаюсь ужасно. Мне все время кажется, что я вот сижу тут, тоскую по тебе, а ты как раз в эту минуту изменяешь мне. Ты ведь большой баловник, я-то знаю... Не всегда можно устоять, особенно в разлуке с любимым. Но я держусь и ничего себе не позволяю. А у тебя положение скверное - нужно всегда быть рядом с Надей. Понимаю тебя, все понимаю... И как тяжело притворяться перед окружающими, тоже понимаю. Сейчас хоть стало немного легче - не нужно ничего от нее скрывать. Не то, что тогда в Женеве, когда она впервые нас застала..."

Надо понимать, что тогда в Женеве, когда Зиновьев и Ленин впервые сошлись в постели, их застала за этим Надежда Крупская - гражданская жена Ульянова. А потом, после, Ленин уже открылся ей, и она смирилась с его наклонностями и не препятствовала бурно протекающему роману с Зиновьевым.


Потом появился ответ на второй вопрос. В следующем письме к Ленину с фронта Зиновьев спрашивает шутливо:


"Вова! Не заросла ли твоя попочка за время нашей разлуки? Не стала ли она уже за это время?.. Скоро я приеду, как только управлюсь тут с делами, и мы займемся прочисткой твоей милой попки".

Значит, Ленин был пассивным, а Зиновьев - активным любовником. И это подтверждается следующим письмом. Оно написано из-под Нарвы весной 1918 года, когда был разгромлен Юденич. Красная Армия остановилась на эстонской границе, и Зиновьев собирался вернуться с победой в Петроград. Он ликует и совсем теряет осторожность в выражениях.


"Вова, я скоро приеду и больше не выпущу тебя из своих объятий, что бы ни говорила эта грымза! Враг бежит по всему фронту и, думаю, больше с этой стороны не сунется. Так что жди меня и спеши подмываться, я скоро буду".

Однако, не прошло и нескольких месяцев, как в отношениях любовников назревает разрыв. Он, как всегда бывает в таких случаях, связан с ревностью. Мы узнаем об этом из письма самого Ленина, которое он написал Зиновьеву, находившемуся в то время на Северном Кавказе. Ленин пишет ему почему-то по-немецки.


"Милый Гершеле! Ты совсем не должен обижаться на меня. Я чувствую, что ты намеренно затягиваешь свое пребывание на Кавказе, хотя обстановка этого совсем не требует. Вероятно, ты обижаешься на меня. Но я тут не виноват. Это все твои глупые подозрения. То, что касается Лейбы и меня - это было лишь однократно и больше не повторится... Жду тебя и мы помиримся в нашем чудесном гнездышке".

И подпись в конце по-русски: "Твоя всегда Вова".

"Ильич, - следует немедленно из Владикавказа ответ Зиновьева.

- Это совсем не глупые подозрения насчет тебя и Лейбы. Кто же не видел как ты кружил вокруг него все последнее время? Во всяком случае, у меня есть глаза, и я достаточно долго тебя знаю, чтобы судить... Мне ли не знать, как загораются твои глазки, когда ты видишь мужчину с крупным орудием. Ты сам всегда говорил, что у маленьких фигурой мужчин великолепные орудия... Я же не слепой и видел прекрасно, что ты готов забыть нашу любовь ради романчика с Лейбой. Конечно, он сейчас рядом с тобой и ему легко тебя соблазнить. Или это ты его соблазнил?.."

Действительно, в то время Лейба Троцкий - наркомвоенмор Республики - был продолжительное время в Москве рядом с Лениным. И, надо полагать, тут у двух вождей и зародилось взаимное чувство.


Лейба Троцкий, бравый нарком обороны, пламенный трибун и оратор, занял в ленинской постели место Зиновьева...


Ленин же продолжал оправдываться перед Григорием. Он, вероятно, чувствовал, что его связь с Троцким будет непродолжительной, и что вскоре Лев Давыдович бросит его, увлекшись очередной женщиной. Все же Троцкий больше склонялся к женщинам, чем к своим товарищам по революционной борьбе. Только, наверное, для Ленина он сделал исключение, уважил. И вот Ленин пишет на Кавказ Зиновьеву:


"Не обижайся на меня, Гершеле. Ты прав, я действительно не смог устоять. Лейба такой брутальный мужчина. Он просто обволакивает меня своей лаской. А я так в ней нуждаюсь, особенно в такой напряженно политический момент. Мне очень трудно без ласки, а ты уехал, негодник. Вот я и не устоял. Но ты ведь простишь мне эту маленькую слабость, Гершеле? Возвращайся, и ты увидишь, что я полон любви к тебе. Твоя маленькая Вова".

Вероятно, этот маленький пассаж с "маленькой Вовой" окончательно успокоил Зиновьева. Он утвердился в мыслях, что их связь не прервалась, а только на время была омрачена связью "Вовы" с коварным Лейбой-обольстителем.


Григорий понесся в Москву, и с тех пор в архиве его больше нет соответствующих писем. Может быть любовники нашли иной способ связи, или Зиновьев потом уничтожил следы переписки...


Вскоре, однако, злодейская пуля эсерки Каплан сильно повредила здоровью Ленина. С той поры оно было подорвано, и постепенно и половые отношения Ленина с Григорием сошли на нет. Во всяком случае, последней, относящейся к данному вопросу запиской, были несколько строк, написанные рукой Крупской. Она пишет Зиновьеву в середине двадцать второго года:


"Прошу вас не беспокоить больше моего мужа своими домогательствами и просьбами о свидании. Пора бы уже и вам угомониться. Сколько же можно с моей стороны терпеть такое ваше бесстыдство! Ильич болен, вы же знаете это, и излишне говорить вам, взрослому человеку, что ваши шалости на сей раз могут только окончательно подорвать здоровье Ильича. Прошу вас больше не склонять его к тому, на что он всегда слишком охотно шел. Надеюсь, вы поймете это мое письмо. Оно продиктовано заботой о здоровье моего мужа".

Не случайно Зиновьев часто в письмах к Ленину неуважительно отзывался о Крупской:


"Та женщина, которая мешала нам в Женеве..."

Теперь она взяла реванш. Столько лет быть отвергнутой собственным мужем ради любовника - это было трудно перенести. Вот теперь, когда Ленин слег и стал беспомощным, Надежда Константиновна решила поставить все на свои места. Больше она не допускала свиданий мужа с Зиновьевым наедине - только в присутствии своем или других членов Политбюро.


.

Так или иначе, а архив этот сохранился до наших дней. И мы можем с удивлением обнаружить, что Ленин был обычным пассивным гомосексуалом.

Замечу, что позже я нашёл и эти материалы и много других аналогичных в Интрнете. Кстати, были там материалы от старых "членов Партии", гневно, но малообоснованно опровергавших гомосексуализм вождя и их, и "Мирового пролетариата". По традиции, по привычке, или ещё почему-то "члены Партии" считали гомосексуализм чем-то позорным или ненормальным. И почему-то это не мешало упомянутым "членам" с удовольствием слушать музыку великого Чайковского. Видимо, всё-таки любовь к искусству превозмогла у них ненависть к гомосексуализму...Почему же то, что признаётся и прощается тому же Чайковскому, Жану Маре, Элтону Джону, Фреди Меркьюри, Оскару Уайльду и многим другим великим, не может признаться, поняться и проститься его последователями Вождю мирового пролетариата?

А что же касается меня и Вали, то мы были не столь велики, как вышеперечисленные персоны, и не столь велик был интерес окружающих к нашим мелким грешкам, если это вообще считать за грех. Поэтому зажили мы вместе у него в коттедже. Там, действительно, было удобнее, чем у меня в квартире, где давно надо было делать ремонт, что и было успешно исполнено за время моей счастливой жизни в Измайлово. Прожили мы там что-то года два, пережили путч ГКЧП, где были защитниками Белого Дома, и его расстрел в 1993 году, который горячо приветствовали. Каждому, как говорится, своё! Я работал у себя в университете, Валя же ещё приумножил своё состояние, воспользовавшись "ваучеризацией", открыл с компанией свой банк. Потом дела захватили всё его свободное время, и я снова переехал к себе в отремонтированную, наконец, квартиру. Встречались мы с Валей теперь лишь иногда, но так же тепло и радостно. У него в личной жизни изменений не было, у меня же они произошли - я неожиданно и в парадоксальной ситуации снова сошёлся с моей будущей третьей женой. Про этот удивительный эпизод, который я ещё опишу, я рассказал Вале при встрече, и он воспринял его с грустной улыбкой.

- Ну, что ж, этого следовало ожидать, ты же обычный самец-бисексуал, такова твоя участь. Каюсь, и я последнее время, как Ленин Зиновьеву, - Валя грустно засмеялся, - изменял тебе в наших клубах. Изменял чисто физически, интерес взял попробовать "это" с профессионалами. - Ты когда-нибудь в бардаках бывал? - вдруг неожиданно спросил он меня.

Я кивнул, вспомнив про свои "подвиги" в Германии.

- Так вот, это - то же самое, только там ты платил проститутке, то бишь пассивному партнёру, а здесь - я активному. Какая же это любовь, и какой может быть секс без любви? - Валя вдруг ухватил руками меня за голову и выставил нас "глаза в глаза". - А если вдруг мне будет невмоготу, придёшь ко мне, "изменишь" невесте? Придёшь, спрашиваю? - Валя "сверлил" меня своим взглядом.

- Я люблю тебя и буду любить всегда, независимо от невесты или жены. Ты же не займёшь её место, а она - твоё. Каждому - своё, как говорится в, уже ставшей трагичной, пословице! - "уворачивался" я.

Мы поцеловались, и я ушёл, почему-то чувствуя себя изменником. Между тем, примерно через месяц произошла встреча Димы с Настей в "Охотничьем", и мне стало известно о договоренности "молодых" встретиться в Луче в субботу. У меня оставалось всего три дня для "важного" разговора с Валей.


10. Разговор с Валей


Около месяца я не виделся с Валей, только периодически по вечерам мы созванивались, спрашивали друг друга о жизни, делах. А вот неделю назад он позвонил мне грустно, даже, казалось, обиженно. И на мой вопрос "как дела?", ответил:

- Дела ничего, а жизнь тосклива! Может, жениться мне, а то всё один, да один! - и грустно так захихикал.

И вот я звоню ему с конкретным предложением - есть разговор, дескать, серьёзный, могущий всё изменить, только нужно спокойно и вдумчиво обо всём поговорить.

Заметно было, что Валя заинтересовался.

- Давай, - говорит, - заезжай ко мне.

Но я отвёл это предложение:

- Заходи лучше ты ко мне, заодно посмотришь как я живу после ремонта! А то опять совратишь меня! - почти серьёзно пошутил я.

Договорились на вечер у меня на Автозаводской. С собой я взял фотографии Димы, где он выглядел и сексуальным и серьёзным одновременно, а за неимением портрета Насти, записал сайт, где была выложена фотография картины Константина Васильева "Ожидание". Как вспоминаю эту картину, сердце заходится!

Вечером, часов в восемь, Валя позвонил мне по домофону, и я встретил его у лифта. Такой же, как и всегда - вылощенный и модный, как будто в театр пришёл, а не к другу и собутыльнику! Но лицо грустное, что раньше у Вали бывало редко.

- Водитель с автомобилем ждёт внизу, так что выпить можно! - предвосхитил мой вопрос Валя, - он же поможет спуститься, если сам не смогу! - то ли шутя, то ли серьёзно добавил он.

Я поставил на стол на выбор виски и красное сухое.

- Пить советуют по возрастающей крепости, так что начнём с газировки! - опять с какой-то грустью пошутил Валя.

Мы налили грамм по пятьдесят виски, чокнулись, сказав наше любимое: "За успех безнадёжного дела!", выпили и запили газировкой. На закуску была холостяцкая колбаса и фрукты. Не обжираться же собрались, а важный вопрос обсудить!

- Валя, - осторожно начал я, - выслушай меня, пожалуйста, без эмоций, протестов, нежелания обсуждать эту тему, и тому подобных эксцессов. Я этот вопрос тщательно, со всех сторон продумал, и прежде, чем ты не выслушаешь меня до конца, никаких выводов ты просто делать не сможешь - информации не хватит. Поэтому, слушай и воспринимай, а если что - уточняй на ходу!

- Что мы имеем, - продолжил я, - первое, имеем девушку Анастасию, лет двадцати, сибирячку, проживающую в Подмосковье, красавицу с чарующей внешностью, - я вывел на полный экран дисплея картину Васильева "Ожидание", и сам же в очередной раз разомлел от увиденного. Я заметил, как непросто воспринял Валя портрет этой незнакомки. - Добавляю, что у нашей девушки глаза, в отличие от глаз незнакомки Васильева, разного цвета, она - "мозаика", и поэтому впечатление ещё более магическое. Девушка достаточно умна, практична, карьеристична, высокомерна, желает покорить мир, ну, в крайнем случае, страну, своим голосом, а тут есть чем - поверь! Она поёт пока только в ресторане, но надо слышать её голос! Она ждёт от людей восхищения, поклонения, желает высокого положения в обществе. Для этого она пойдёт на всё! Уверен, что на того, кто станет её мужем, будут обращены и внимание и зависть окружающих, его выбор будут боготворить, а значит, и его самого тоже. Супруг такой женщины будет образцом мужской силы и обаяния - это будет в глазах общества "настоящий мужчина", особенно если он, к тому же бодибилдер и красавец!

Заметив нетерпеливый жест Вали, я продолжил:

- Да, Валя, я всё понимаю, это будет мезальянс, нужный для дела и ей и тебе, но, учитывая твою особенность, приятную особенность, - добавил я, - этот брак, если и состоится "напрямую", то будет доставлять моральные и физические страдания обеим сторонам!

Я развивал свою мысль дальше:

- Но мы имеем ещё и молодого мужчину - Дмитрия, стройного высокого красавца, блондина с голубыми глазами, тоже бодибилдера, очень доброго, умного и порядочного человека, правда, немного фантазёра и непрактичного, но очень любвеобильного...- Я сделал паузу и продолжил, - к обеим полам, то есть активного бисексуала. Просто умирая от любви к Насте, он недавно в сауне чуть не изнасиловал - кого бы ты думал, Валя?

Валя изумлённо уставился на меня и покрутил головой: "Не знаю, мол!"

- Да меня, своего тренера, старшего товарища и учителя жизни, -патетически добавил я, - но у него ничего не вышло! Вот что такое гиперсексуальный активный бисексуал, - похвастал я знанием сексуальной терминологии, - а вот и фото его на соревнованиях по бодибилдингу и в цивильном костюме.

Валя, слушавший меня внимательно, с интересом рассмотрел фотографии Димы и, по-видимому, остался доволен.

- Ник, я никак не могу понять твой замысел, куда ты клонишь своими "нерусскими" экивоками. Да, магическая девушка мне понравилась, но ты же знаешь, какой из меня муж. Парень мне тоже понравился, но я совершено не понял твоего замысла относительно него. Поясни, наконец, свой замысел! - потребовал Валентин.

Я стал в позу вершителя судеб и высокопарно произнёс:

- Мы заключаем тройственный мезальянс, желанный для всех! Ты официально женишься на Насте. Тайно для всех и нелегально ты "выходишь замуж" за Диму. А Дима нелегально, якобы тайно от тебя, будет любовником Насти. Со временем вы прекрасно освоитесь со своими ролями и будете полностью счастливы! Конечно, тебе лучше всего будет взять Диму к себе на работу, хотя бы водителем и секьюрити, а может быть секретарём или менеджером - он очень порядочный и исполнительный человек. И лучше всего вам втроём жить в твоём коттедже в Измайлово. Там места всем хватит и постели там широкие! - заключил я такой двусмысленной шуткой.

И, хотя Валя не очень поверил в исполнимость моей авантюрной идеи, она его заинтриговала. Всё же интереснее, чем беспросветное одиночество и скука в личной жизни.

- А вдруг у Насти появится ребёнок, - вдруг засомневался Валя, - чьим он тогда будет считаться?

- Это может произойти очень нескоро, если произойдёт вообще! Настя будет настолько занята своей певческой карьерой, что лет десять уж никак не захочет иметь материнские хлопоты. А там - что загадывать, видно будет! Вы же втроём прекрасно разберётесь, чей это малыш. Вот заказывают же детей у суррогатных матерей, а тут вы втроём - одна настоящая семья, только "современная". У вас возникнет прекрасный мезальянс, причём счастливый, и лишь один человек не из вашего мезальянса будет знать его тайну, и ты знаешь имя этого человека! Вот вы и будете ставить мне по бутылке в неделю, чтобы я не выдал ваш секрет!

Валя нервно рассмеялся.

- Да, идея теоретически обоснована и может даже оптимальна для данных условий...- в Вале проснулся доктор наук, - но осуществима ли она? Ведь...

Но я не дал ему закончить предложение.

- Мы рождены, чтоб сказку сделать явью... - ты помнишь слова оптимистической советской песни? И мы сделаем эту сказку явью - мы это можем!

На этом оптимистическом высказывании, напомнившем мне название моей родной телепередачи - "Это вы можете!" - мы с Валей перешли к возлияниям под любимый тост: "За успех безнадёжного дела!"


11. Суббота


Для того, чтобы Валя мог сравнить мои характеристики Димы и Насти с реальностью, да и познакомиться с возможными будущими участниками планируемого мезальянса, я предложил ему поехать в субботу ко мне (или к Диме?) в Луч. Валя бывал там неоднократно, это недалеко от Измайлово, и он легко доедет туда самостоятельно. Но ведь для Насти - это дом Димы, а Валя с ним незнаком. Дима-то уже слыхал о моём друге-"миллионере" по моим рассказам. И я договорился с Димой так, что мы берем шашлычные "заготовки" и едем на моём "Ауди", но "под водительством" Димы к Насте, забираем её, и следуем дальше в Луч - это минут двадцать езды. Пока мы там осматриваем "Димин" дом, а сам Дима готовит мангал, угли и прочие детали для приготовления шашлыка, туда приезжает Валя, якобы для деловых переговоров со мной. В моём "Ауди" и "Лексусе" Вали были радиотелефоны, так как мобильной связи тогда в России практически не было (были только страшно неудобные "пейджеры").

И вот мы с Димой, подъехав к дому Насти в Подольске, звоним Вале и приглашаем его в Луч часа через два. Стоял конец мая, погода была хорошая, и ничего, вроде, не могло помешать нашей встрече и шашлыкам. К счастью, Настя была уже готова к поездке, она заняла место рядом с водителем - Димой, я расположился на заднем сидении, и мы отъехали.

Нестыковки начались сразу же. Дима успел подзабыть дорогу и начал уклончиво спрашивать меня, по какому шоссе лучше ехать - по старому, или по новому. Я, так же уклончиво, отвечаю, что по новому быстрее, но свернуть на старое всё-таки придётся, ибо так до Луча не доехать. В результате нам с Димой пришлось поменяться местами, и я, замирая от страха перед возможным ДТП, повёл автомобиль по нужному пути. Дима же оправдывался тем, что от Москвы до Луча он дорогу знает, а вот от Подольска - нет, не приходилось ездить. Наконец, подъехали к дому в Луче. Я, заговорщицки покашливая, говорю Диме, чтобы он открыл ворота "своего" дома, а тот, забыв о договоренности, заявляет мне, что ключи-то у меня.

- Зачем мне ключи от твоего дома! - чуть не кричу я, но Дима, хлопнув себя по лбу, вспоминает:

- Действительно, ключи у меня, сейчас отворю!

Достаёт ключи, а какой от каких ворот - не знает. Настя почти в голос хохочет. Дима же заявляет:

- Да моим домом пользуется, в основном, Ник, вот ему и виднее - какой ключ от каких ворот!

Заезжаем во двор, отпираю дом, завожу туда Настю, а Диме рекомендую заняться разжиганием мангала. Тот же спрашивает: "где этот мангал находится?"

Настя уже хохочет не скрываясь. Я завожу её в столовую и тихо сообщаю, что Дима решил хвастануть перед ней собственным домом, но врать-то он не умеет, вот и запутался. А дом-то мой, но мы с Димой друзья, вот он и считает его своим. Но Настя, оказывается, на Диму не рассердилась, напротив, стала помогать ему с мангалом, весело поддразнивая его незнанием своего дома.

А тут подъезжает Валя на своём "Лексусе", я встречаю его, помогаю заехать и поставить машину во двор, и тихо при этом сообщаю: "Настя разобралась, чей это дом, не надо конспирации!"

Знакомлю Валю с Настей и Димой. Знакомство с Настей прошло легко, непринуждённо; они, чувствовалось, понравились друг другу, сразу перешли на "ты". Валя одет был по парадному: костюм от такого-то, ботинки такие-то, галстук - "винтаж", чуть ли не с обезьяной на пальме, часы коллекционные и т.д. и т.п. Да и "Лексус"-внедорожник, который едва влез в ворота, своё впечатление произвёл. И Настя на Валю тут же "глаз положила", не зная о нём, бедняжка, главного!

А Дима, зная от меня, кто такой Валентин и какой он богатый и "великий", "стушевался": заикаться стал, слова какие-то высокопарные произносить, чуть ли не поклоны отвешивать. Но Вале всё это только понравилось ("бес лести предан", как говорили злые языки про Аракчеева), да и осмотром внешности Димы, как мне показалось, он остался доволен. Только Настя ничего не смогла понять в поведении Димы: почему он так свободно и на "ты" разговаривает со мной, и так робеет перед более молодым и крайне вежливым человеком.

Но вот угли в мангале разгорелись, шашлыки нанизаны на шампуры, бутылки раскупорены. Мы поставили стол и стулья под огромным раскидистым дубом, рядом разместили вспомогательный столик, и уж тут Дима - мастер по шашлычным делам - показал своё уменье. Валя скинул свой пиджак, рубашку и остался в стильной обтянутой тёмной маечке "Гуччи", которая подчёркивала его интеллигентно накачанные мышцы. Я же снял даже рубашку, демонстрируя до неинтеллигентного брутальную накачку мышц. Да и Дима, подконец, разделся до майки продемонстрировав изящный "молодёжный" стиль накачки. Во всём эти бодибилдеры - нормальные люди, если речь только не идёт об их мышцах, за них они горло перегрызут друг другу! Но мы этого делать не стали, ведь у нас для этого были специально приготовлены шашлыки. И вот мы, наконец, сели за стол, положили перед собой по шампуру, налили в бокалы красного сухого вина. Я, уже привыкший быть тамадой, встал с бокалом в руках.

- Друзья, - торжественно, как и положено тамаде, начал я, - обычно, когда стол веду я, первый тост мы пьём за любовь - "до брака, в браке, после брака, вместо брака, и за любовь к трём апельсинам!" Не будем пока вдаваться в смысл этой мистической любви по драме Карло Гоцци, там всё очень запутанно и непонятно, а выпьем лучше за любовь к трём нашим "апельсинам" - Насте, Вале и Диме! Почему "апельсинам" - это пока секрет, важно только что их - три. Обычно для семейного счастья в дикую старину достаточно было двух компонентов - жениха и невесты. Но времена наступили новые, мудрёные, и нам уже больше подходит "троица"! Ну, так выпьем, а подробности вы узнаете со временем!

И, хоть было заметно, что к тамаде назрели вопросы, в основном, от Насти, все, чокнувшись друг с другом, выпили и ухватились за шампуры.

Как раньше умели всё запутывать и усложнять! Расскажу, сокращая почти до невозможного, содержание драмы Гоцци "Любовь к трём апельсинам", сохраняя хоть какую-то театральную стилистику.

"Сильвио, король Треф, необычайно взволнован и чрезвычайно удручён болезнью своего единственного сына, принца Тартальи. Лучшие врачи определили недуг наследного принца как результат глубочайшей ипохондрии и дружно отступились от несчастного. Оставалось лишь одно последнее средство не дать Тарталье сойти в гроб - заставить его рассмеяться.

Преданный слуга и друг короля, Панталоне, предлагает Сильвио план спасения больного: надо допустить к принцу недавно объявившегося в городе Труффальдино, человека заслуженного в искусстве смеха. Но забавник Труффальдино, как ни старается, не может вызвать на лице Тартальи даже тени улыбки - принц всё плачет и просится обратно в тёплую постель.

Но тут в образе уродливой старушонки появляется фея Моргана. Труффальдино налетает на неё и валит с ног. Та, уморительно задрав кверху ноги, летит на землю, и, о чудо! - Тарталья заливается звонким смехом и разом излечивается от всех недугов. Но Моргана в гневе обрушивает на принца ужасное заклятье - внушает ему неизбывную страстную любовь к трём апельсинам. А те находятся страшно далеко и пристально охраняются.

Ценой невероятных усилий Тарталья всё же добывает эти три огромных апельсина. Труффальдино разрезает два из них, из которых выходят две девушки и тут же умирают от жажды. Третью от печальной участи избавляет только сам Тарталья, который разрезает третий апельсин, откуда тоже выходит девушка и молит дать ей воды. Принц замечает, что всё дело происходит на берегу озера. Он подносит девушке воды в своём железном (!) башмаке, и та, утолив жажду, сообщает принцу, что её зовут Нинеттой и что она по злой воле некой волшебницы была заключена в кожуру апельсина вместе с её двумя сёстрами.

Тарталья немедленно влюбляется в Нинетту и хочет вести её во дворец как свою невесту. Но опять следует куча злоключений, с превращением Нинетты в голубку и обратно, однако всё оканчивается благополучно и счастливо!

А потом, как и положено, играют свадьбу Тартальи и Нинетты. Гости развлекаются вовсю: подсыпают друг другу в питьё табак, бреют крыс и пускают их бегать по столу..."

Нет, видимо, у автора этой драмы были явные нелады с психикой! Зачем было задирать в падении старухе Моргане ноги, а особенно, брить крыс и пускать их по столу? Неужели нельзя было заставить принца рассмеяться попроще? Ведь сейчас даже грустного слона можно заставить рассмеяться и проще и быстрее. Как в том анекдоте, где в зоопарке, подобно Тарталье, вдруг загрустил слон. Не ел, не пил - помирать стал. Вот и объявили конкурс с огромной премией - кто рассмешит слона. Множество народу пробовало - и всё зря. И вдруг объявляется некий ханыга в плаще и обещает рассмешить слона. Подходит к слону и что-то шепчет ему на ухо. Слон тут же закатывается в гомерическом хохоте и не может остановиться. Валится на землю, катается по ней, но смеяться не перестаёт. Уже от голода помирать стал. И попросили ханыгу снова заставить слона загрустить. Что ж, подошёл он к слону и распахнул перед ним свой плащ. Слон - в слёзы, загрустил пуще прежнего!

Вот изумлённое руководство зоопарка и просит ханыгу рассказать про такие удивительные преображения в настроении слона.

- Почему вдруг слон стал хохотать до упаду, что ты ему сказал?

- А ничего, просто предложил померяться, ну сами знаете чем. Вот он и расхохотался!

- Ну хорошо, а потом почему загрустил снова?

- А ничего, просто померялись...

Вот как быстро и толково, истинно по-русски, можно изменить настроение даже слона, без каких-нибудь там трёх апельсинов! Но три, именно три апельсина нужны были мне для этого "ключевого" тоста.

Я, как тамада, установил "темп десять", то есть промежуток между двумя тостами - десять минут. С учётом того, что гостям нужно и закусывать, а, может быть, и задать тамаде вопрос или произнести добавочный тост, называемый в Закавказье "алаверды". Но добавочных тостов пока не возникало, и я снова попросил наполнить бокалы. А бокалы были грамм по двести, не меньше...

- Второй тост я хотел бы выпить за нашу очаровательную гостью - Анастасию, для друзей просто Настю. Её голос, похожий на голос великой Имы Сумак, буквально, свёл меня с ума. Мы с Димой слушали её репетиции в зале на тренировках, и сила у нас росла, буквально, на глазах. Кроме необыкновенного таланта, она обладает и загадочной, неповторимой красотой, магия которой усиливается ещё и тем, что она - "мозаика", девушка с разным цветом глаз. Это знамение сверху, оно наделяет хозяйку таких глаз не только магической, неземной красотой, но и уменьем добиваться своей цели в жизни. И цель эта, не какая-нибудь бытовая - разбогатеть, например, или "закадрить" завидного жениха. Эта цель - глобальная: стать, например, звездой мировой величины, в данном случае, в искусстве пения! А заодно, стать предметом зависти для всех знакомых девушек, зависти "белой", когда пытаются достичь тех же высот, а не "чёрной", когда пытаются стащить счастливицу с высоты! Выпьем за нашу Настю, дружбой с которой мы будем гордиться!

Мужики зааплодировали, Настя встала и, вся разрумянившись, чокнулась со всеми. Сказав, что она счастлива от таких пожеланий, Настя выпила свой бокал до дна.

Я, естественно, закусывал, чтобы, ненароком, не захмелеть чрезмерно, и не выдать мой замысел несвоевременно. Посмотрев на часы, я попросил наполнить бокалы, и встал с третьим тостом.

- Третий тост - за моего старого, но молодого годами друга - Валентина, а для меня просто Валю. Он - дитя нашего бурного и быстрого времени, он - финансист и предприниматель, банкир и учёный, а также спортсмен-бодибилдер, самого красивого, на мой взгляд, вида спорта! Он сумел, в отличие от более грубых, я бы сказал - брутальных, спортсменов, и я обвёл уничижительным взглядом свою обнажённую грудь, сделать свою фигуру образцом интеллектуальной, тонкой, аристократической красоты! И чтобы, наконец, наш Валя отвлёкся чуток от своих важных дел и подумал о личном счастье!

Валентин, с разрумянившимся лицом, встал, чокнулся со мной, и, не удержавшись, смачно поцеловал меня - как тамаду, разумеется. Потом, спохватившись, чокнулся с другими гостями. Торжественно и высокопарными словами поблагодарил "первую красавицу мира" Настю, а затем простым чоканьем и незабываемым, понятным только мне взглядом, поблагодарил Диму. Дима стоял весь раскрасневшийся, готовый, как мне показалось, так и кинуться на шею Вале... Я незаметно для других, строго поглядел на него и подмигнул ему двумя глазами сразу, что означало и "молодец" и "держи себя в руках"!

Гостей слегка разобрало, особенно Настю. Она сидела вся румяная с сияющими "мозаичными" глазами, и влюблено смотрела то на Валю, то на Диму, как бы выбирая одного из них. Между тем за столом затевались разные малозначительные разговоры, характерные для подвыпившей компании, лишённой строгого контроля тамады. Я взглянул на часы - пора. Попросил наполнить бокалы и пояснил:

- Этот стол не кавказский, тамада здесь не пожизненно. Я скажу свой последний тост за нашего друга Диму, а потом - говорите вы. Тамада тоже хочет отдохнуть и послушать вас! Итак, за моего, а теперь и за нашего общего друга - Дмитрия, или просто Диму. Он - мой ученик и в спорте и в жизни. Он - настоящий русский парень, честный, бесхитростный, добрый и влюбчивый. Может даже чрезмерно, - тихо добавил я. Кто доверится ему - не пожалеет, он никогда не предаст, он поможет последним, что имеет, не требуя благодарности взамен. С ним весело и приятно, потому, что он доброжелателен ко всем, нет у него скрытого зла и зависти ни к кому! Как учитель и друг Димы, замечу только, что он любит и прихвастнуть иногда, но это только от простодушия, - и я многозначительно посмотрел на Настю, которая понимающе улыбнулась. Итак, за нашего друга Диму!

И вновь - звон бокалов, горящие глаза, страстные взгляды и улыбки. Мы выпили, я сел и начал спокойно закусывать. Моя работа закончилась, теперь мне можно отдохнуть и оценить вкус шашлыка. Но вдруг Настя запросила слова. Она предложила снова наполнить бокалы и начала:

- Я хочу поблагодарить нашего тамаду - хозяина стола, за его добрые и далеко идущие слова. Я хотела бы, чтобы все его мысли и пожелания исполнились, тогда всем будет хорошо!

Я взглянул на Настю - неужели она поняла мой замысел? Она смотрела на меня понимающим, и, как мне показалось, даже любящим взглядом.

А теперь я хотела бы отблагодарить нашего тамаду Ника песней, простой русской народной песней, которая, как я узнала, - твоя любимая песня, Ник!

- Она сказала "твоя" - это прекрасно! Но откуда ей про песню известно, да и ту ли она имела в виду? Может Дима рассказал, а может она мои литературные "опусы" читала? - мелькали мысли в моей захмелевшей голове.

И вдруг Настя запела:

Зачем тебя я, милый мой, узнала,

Зачем ты мне ответил на любовь,

Ах, лучше бы я горюшка не знала,

Не билось бы моё сердечко вновь...

Я вообще не могу слушать эту песню без слёз, её я слышал от моей любимой девушки, тоже Насти, на берегу Москвы-реки у городка Тучково, поздним вечером у костра. Она сидела на свёрнутом в валик одеяле, а я - девятнадцатилетний юноша, лежал перед ней на земле, положив голову ей на колени. Я уже был женат, жена была беременна, я знал, что нам с Настей придётся расстаться, и она знала это, и пела мне эту песню, роняя слёзы на моё лицо. У меня тогда случилась настоящая истерика, я рыдал, не зная, что мне делать, как поступить...И сейчас у меня сперва закапали слёзы на стол, затем полились ручьём. Я, прикрывая ладонью рот, зарыдал в голос. Всё вспомнилось мне, всё пережилось вновь, и ещё вспомнилось, сколько мне теперь лет и сколько лет моей ровеснице Насте... Я положил голову лицом на стол и плакал, плакал... Гости не знали, что делать, а Настя, колдовски улыбаясь в лучах заходящего солнца, продолжала и продолжала петь своим чудесным голосом...

- Всё - жизни конец, любви конец, Вселенной конец - один холод, энтропия и смерть всему! - такие мысли одолевали меня.

Настя перестала петь, подошла ко мне, наклонилась, поцеловала в голову, и тихо сказала:

- Успокойся, Ник! Всё будет хорошо, всё будет так, как ты хочешь, как ты задумал! Такова уж жизнь, и ты знаешь её! Аминь!

Я перестал плакать и поднял голову; Настя села на своё место. Все растерянно смотрели друг на друга. Криво улыбнувшись, я извинился:

- Простите алкаша и старого повесу! Жизнь свою и любовь свою утраченную вспомнил! Песня уж больно русская, больно проникновенная, больно личная! Простите, люди добрые!

- Ребята, выпьем за Ника, выпьем за нашего друга, мы рядом, мы не дадим тебе грустить! - почти сквозь слёзы проговорил Валя и чокнулся бокалом со мной. - Всё будет путём, всё будет, как ты задумал! - тихо шепнул он мне, и мы выпили.

Всё за столом пришло в норму, как и было до песни Насти. Мы запустили музыку, Настя тихо подпевала ей, Валя и Дима оживлённо что-то обсуждали. Я слушал и медленно отпивал вино.

- Всё нормально, - думал я, - вот скоро женюсь на Тамаре - заявку уже подали в ЗАГС, договорились со знакомым священником - отцом Иоанном по фамилии Христов (почти Христос - как шутил он) о венчании... Авось и у друзей всё получится - вот погуляем!

Вдруг я почувствовал, что сзади ко мне кто-то подошёл. Оглянулся - Настя.

- Давай поговорим, - предложила она, хитро улыбаясь.

- Пойдём в помещение, там спокойнее, - предложил я.

Мы зашли в дом, прошли в мой кабинет, сели на диван. Настя попросила прощения за песню, не думала, дескать, что разволнует она меня настолько.

- Кто надоумил? - поинтересовался я.

- Да Дима, рассказал сразу после ресторана. Сказал, что у тебя в юности любимая женщина была, которую как и меня, звали Настей. Ты из-за неё чуть с четвёртого этажа общежития МИИТа не упал. И про Тучково, где у вас любовь протекала, рассказал, и про песню эту тоже. Да почти всё, о чём ты ему в сауне рассказывал, передал мне. Почему-то ему захотелось про твою личную жизнь мне поведать...

- Настя, я по твоим словам понял, что ты мой замысел насчёт вас немного раскусила, - осторожно начал я.

- Почему же немного, мы женщины эти хитрости рождены раскусывать. Да и ты тостами своими и разговорами почти всё и высказал, - Настя перешла на шёпот, - хочешь ты меня замуж за Валю отдать, а это, если отбросить чувства, и для него и для меня полезно. Вначале я подумала, что это будет брак всерьёз - жалко стало, ведь я успела проникнуться к Диме. Потом поняла, что Валя мужик не настоящий, это даже по его взгляду видно. Он смотрит на меня как подруга, а не как мужик. Может, я излишне "подкована" по этому вопросу в нашей ресторанно-музыкальной среде. А вот на Диму он смотрит как баба на мужика, мужика нового, молодого и интересного. И тот тоже на него рот раззявил! - почти серьёзно рассердилась Настя. - Но ведь и на меня Дима мужиком смотрит, а может даже любит меня! Вот этого - роли Димы - я пока не понимаю, поясни мне это, Ник!

- Слушай, Настя, меня внимательно! И не обижайся, если чего не поймёшь, молодая ты пока! Валя, как ты правильно поняла, и хороший человек, и миллионер, и умница, но психика у него женская. Он может тебе хорошей подругой быть - любить тебя, заботиться о тебе, помогать тебе, но только как подруге! Но сейчас он не может открыто жить с любимым мужиком - нет такого у него. Ему надо, хотя бы для отвода глаз, для престижа, для дальнейшего успеха иметь завидную законную жену. Он о ней будет заботиться, холить и лелеять её, а под её прикрытием сексом заниматься с мужиком. Привести тебе такие примеры из жизни наших "звёзд", или сама знаешь? А, думаешь, раньше, например, при совдепии такого не было? А брак, или правильнее "мезальянс" великой актрисы Орловой и режиссёра Александрова? Да все близкие им люди знали про гомосексуализм Александрова, в реальности Мормоненко, даже, пожалуй, и сам Сталин знал про это, но виду не подавали. Люди в законном браке, оба уважаемые, народные! Да и "партнёр" у великого режиссёра был ещё более великим - сам Эйзенштейн! Настя, не спутай, бога ради с Эйнштейном - тот в этом плане чист, как стёклышко! Зато бабником был почище дона Жуана, или Хуана, не знаю, как правильнее. Теперь ближе к нашему делу. Наш Валя - эстет в этом деле. Ему противен гомосексуализм грубый, азиатский. Ему европейскую, точнее, французскую любовь подавай, да чтобы мужик был утончённый, деликатный, с которым как с любящим мужем жить можно было бы! Это - скорее чувственная любовь, чем секс, в прямом смысле этого слова. Ты меня понимаешь? - Настя кивнула. - Такой секс, как я замечаю, он ждёт от Димы. А Дима, как я знаю его - бисексуал, причём активный. Он может досмерти любить женщину, иметь с ней огненный секс, и в то же время иметь в любовниках, прости - в любовницах, мужика пассивного. Дима - энергичный, он двоих запросто осилит. Тем более, секс с утончённым эстетом Валей для него будет несколько другим, чем секс обычный, он не потребует таких затрат физических сил. Прости уж, меня за прямоту! И ревности это не должно вызывать никакой. А для окружающих - Дима будет его секретарём, охранником, водителем и т.д. А ты - законной женой, хозяйкой и повелительницей, любимой подругой. И секретарь - охранник - водитель должен постоянно быть при вас двоих - возить и охранять! Да и любить вас обоих, или обеих - не знаю, как правильнее! Без Димы ни ему жизни не будет, ни тебе, если только другого не заведёшь. А что, если тихо, то можно! Главное, чтобы Дима не узнал. Вале-то до фени, лишь бы ты его как жена не бросила!

- Да, упустил ещё один вопрос - возможные дети. Но тут ты должна сама решить, что сперва - карьера или дети. Со связями и деньгами Вали и с твоим талантом, ты быстро звездою станешь! А там можно и детьми заняться - Валя законным отцом будет, Дима - биологическим. Оба отца - блондины, русские, красивые, то кого ребёнок - не отличишь. Я это всё с Валей уже обсудил, он одобрил. С Димой поговорить бы надо, но как это лучше сделать - одному, вдвоём, втроём - не знаю!

- Знаешь что, - медленно процедила Настя, - а поговорю я с Димой сама. Доверишь мне?

Я быстро, как китайский болванчик, закивал головой. Уж очень мне претило об этом самому с Димой говорить, роль у него получалась какая-то фальшивая, что ли.

- Хорошо, - наконец сказал я Насте, - говори, ты умнее или хитрее сделаешь это. Тебе от первого лица предлагать такое уместнее, чем мне, как своднику, что ли. Успеха тебе, и говори поосторожнее, не обидеть бы Диму!

- Не боись! - шутливо ответила Настя, и я понял, что имею дело с умной, хотя и красивой женщиной. А ещё говорят, что таких не бывает!


12. Начало мезальянса


Настя вышла во двор, где ещё догорал костёр, и за столом сидели, о чём то оживлённо беседуя и прикладываясь к бокалам, Валя и Дима. Мне это было хорошо видно в окно.

- Совсем как мы с Димой за столом в предбаннике, - подумал я, - только о чём они так живо могут беседовать, разные же люди совсем! Но по профессиональным жестам я понял, что речь шла о бодибилдинге.

Я увидел, как Настя подошла к ним сзади и обняла обоих за плечи. Те обернулись, встали, а потом расселись пошире, усадив между собой Настю и поставив перед ней полный бокал. Настя подняла его и, чокнувшись с джентльменами (а иначе их и не назовёшь!), отпила. Затем по посерьёзневшим лицам собеседников можно было понять, что пошёл серьёзный разговор. Я так жалел, что на ветке дуба, нависающей над столом, не установлен "жучок" с микрофоном, чтобы можно было слышать, о чём они говорят! Но можно хотя бы зрительно понять настрой беседующих, для чего я быстро достал бинокль из ящика моего стола, настроил его на сидящих за столом, и стал смотреть. Над столом на дубе висела лампочка, и лица друзей были хорошо видны. И Валя и Дима, повернувшись к Насте, пристально смотрели ей в лицо, а она глядела перед собой, казалось, что на недопитый бокал с вином. Настя говорила медленно, загадочно улыбаясь бокалу, а собеседники периодически кивали, видимо, в знак согласия. Это продолжалось около получаса, затем все трое подняли бокалы, чокнулись ими и выпили до дна, после чего Настя поцеловала обоих мужчин. Я был страшно заинтригован результатом разговора и, оставив свой бинокль, тихо вышел во двор и подошёл к троице, восседавшей за столом.

- Сразу понятно, что вы русские люди, - попытался пошутить я, - выпиваете, как у нас положено, на троих! Четвертому не нальёте?

Дима схватил бутылку, наполнил бокал и подал его мне. Остальным долил вина тоже.

Я присел, держа в руке бокал, а троица молча уставилась на меня. Мне стало неловко.

- О чём беседовали, - осторожно начал я, - небось, о погоде?

- О любви! - уверенно ответил Валя, - о любви трёх апельсинов!

- К трём апельсинам? - попытался поправить я.

- Нет, это у тебя любовь к трём апельсинам, а у нас - трёх апельсинов - друг к другу! Апельсины - это мы: я, Настя и Дима! - почти всерьёз пояснил Валя.

- Ну и как? - по-еврейски осторожно поинтересовался я.

- Как доктор прописал, доктор наук, разумеется! - я женюсь на Насте, и жить мы будем у меня в Измайлове. Дима, если он этого захочет, может переселиться из своей коммуналки в коттеджную коммуналку к нам с Настей. Втроём, как говорится в народе, будет веселее! Дима будет вести с нами общее хозяйство и водить машину. Тренироваться будет в нашем коттеджном спортзале, так что ты можешь лишиться партнера по спортзалу и сауне!

- Нет, Ник, он шутит! - перебил Валю Дима, - я буду приходить и к тебе - и в спортзал и в сауну!

- А ты не перетренируешься? - ядовито заметил я, - чаще трёх-четырёх раз в неделю нельзя, тем более с сауной.

- Дай бог, чтобы этот вопрос был у нас самым проблемным! - почти серьёзно сказал Валя. - Я понимаю, что тренировки и сауна играют в твоей жизни не последнюю роль, но сейчас выпей лучше за любовь трёх апельсинов! Ты же не против неё и не ревнуешь? Ты же сам женишься, так позволь и другим пожить в семейном счастье!

Все подняли бокалы, чокнулись, и выпили за "любовь трёх апельсинов".

Уже было поздно, время близилось к полуночи. Мы слегка прибрали стол и зашли в дом. Я не представлял себе, где кого укладывать спать. Поэтому сказал так:

- Я пошёл спать к себе в кабинет - там отличный диван. Спальни есть как на первом этаже, так и на втором - джентльмены знают это помещение не хуже меня. Спокойной вам ночи, если, конечно, такое возможно, - закончил я, - но если понадоблюсь, то будите! Только не по пустякам всяким! - испуганно добавил я, вызвав весёлый смех всех трёх "апельсинов".

Ночь прошла спокойно, без эксцессов. Когда я встал, "апельсины" были уже в столовой и пили кофе. Я не стал задавать им бестактных вопросов о характере проведенной ночи, только посмотрел поочередно в глаза всем троим. Валя едва заметно кивнул мне, Настя загадочно улыбнулась, а Дима испуганно заморгал, но головой всё-таки кивнул. Я понял - мой замысел сработал! Ура, можно спокойно жениться и самому!


13. Моя женитьба и знакомство семьями


После завтрака гости сели в Валин "Лексус" и уехали. Я не стал спрашивать кто куда, сами потом позвонят и скажут. Действительно, вечером позвонил Валя и рассказал, что они заехали в Подольск к Насте и взяли необходимые ей на первое время документы и вещи. В понедельник они решили подать заявку в ЗАГС. Далее, они завезли в Битцу Диму для подготовки его к переезду в Измайлово. В понедельник же Дима подаёт заявление об увольнении "по собственному желанию" из спортзала и поступает на работу в фирму Вали его личным водителем.

- Серьёзно, видать, "апельсины" взялись за дело, - съязвил я Вале, - что всё у вас так оперативно!

- А что время тянуть - "бис дат, кви цито дат" - вдвойне делает тот, кто делает быстро! - хохотнул Валя, - может, что и изменится в жизни, а то скукотища одна - работа и тренировки, а годы-то летят...

- Непременно всё изменится, ты увидишь! Да и у меня скоро изменения - в начале июня женюсь. Ты с ней незнаком, у меня с ней загадочная история вышла, всё расскажу при встрече. Вот обвенчаемся - а мы венчаться решили - свадьбы закатывать не будем, посидим немного дома и всё! А то два раза пышные свадьбы закатывали, а браки не задались. Сразу после к вам зайдём, познакомлю, Тамарой её зовут!

Разговором с Валей я остался доволен, неужели всё, что я задумал по "мезальянсу" действительно получится?

11 июня после регистрации в ЗАГСе мы с Тамарой обвенчались. Венчал нас отец Иоанн по фамилии Христов ("почти Христос", как представился он нам!). После венчания мы с шаферами и отцом Иоанном, переодетым в цивильную одежду, заехали ко мне на квартиру и отметили нашу женитьбу. Подвыпив, мы с отцом Иоанном даже запели псалмы царя Соломона!

Отдохнув после выпивки и проведя первую брачную ночь после венчания (а до этого мы, по словам отца Иоанна, оказывается, только "блудили"!), я позвонил Вале и договорился о моём с Тамарой приезде к нему в Измайлово. Чтобы не было в ущерб работе, встречу наметили на ближайшую субботу с продолжением в воскресенье.

Посёлок "Измайлово" только территориально сравнительно близок к моему дому, а попробуй - доедь! Ехать на моём "Ауди" я не решился, а кто довезёт обратно, ведь все, включая меня, будут "выпимши". Взяли такси и через полчасика уже были возле коттеджа в Измайлово. Хозяева - Валя, Настя и Дима - встретили нас и отвели в столовую, где стол уже был накрыт к пиршеству. Валя умел встречать гостей - стол был поистине царским! "Три апельсина" были одеты по парадному - Валя в каком-то подобии смокинга с галстуком-бабочкой. Настя - в бальном платье с декольте и какими-то блёсками и стразами, причём в бриллиантовом колье и серьгах. Причёска - почти точная копия с картины Васильева "Ожидание", макияж - подчёркивающий мозаику глаз. Тамара, как увидела Настю, чуть рот не раскрыла от удивления - оказывается, она помнила её ещё по ресторану "Охотничий". Настя под именем "Анна Бонд" пела там, а Тамара, уже под своим собственным именем, работала официанткой. Тамара однажды, восхищаясь голосом и внешностью Насти, заглядевшись на неё, как-то облила посетителей шампанским. Но гости "Охотничьего", ценившие красоту женщин, простили Тамаре её проступок. И, наконец, третий "апельсин" - Дима. Сияющий красавец в жилетке, но при галстуке, расставлял бутылки и яства по столу.

На фоне празднично одетых хозяев, мы, фактические виновники торжества, оказались одетыми, как сейчас стали выражаться, "кэжуал", то есть для удобства, но не без стиля. Тамара была в коротенькой белой маечке с рисунком лица девушки-красавицы на ней. Рисунок был выполнен яркими красками с люрексом и стразами, и слегка напоминал саму хозяйку майки. Валя даже высказал предположение, что майку эту сделали на заказ с портретом самой Тамары. Я вспомнил комичный случай, когда незадолго до венчания, мы с Тамарой зашли в музей Рублёва, расположенный на территории Андроникова монастыря. Так там молодой монах в чёрной рясе был так потрясён видом Тамары в этой майке, что будто приклеился к ней и всё водил и водил её по монастырю, не обращая внимания на её спутника, то есть на меня. Насилу "отклеил" мою невесту от этого "чёрного монаха" в состоянии любовного амока. И, в завершение галереи костюмов, я был одет в обязательные для моей одежды джинсы, а также тёмную обтягивающую майку с надписью "Дизель" на немецком и рисунком огромного тягача в угрожающих красных тонах, уж точно с дизельным двигателем. Я сам в этой майке напоминал мощный дизельный тягач, теперь уж и с прицепом в белой маечке с красавицей на ней.

Познакомившись с "апельсинами", Тамара заняла место за круглым столом между мной и Валей, Настя села между Валей и Димой, ну, а Дима, соответственно, между Настей и мной. И, хотя места за столом были заняты спонтанно, такое распределение показалось мне наиболее гармоничным.

Откупорили шампанское, выпили за обвенчанных церковным браком, а Валя даже догадался закричать: "Горько!", и был поддержан двумя другими "апельсинами". В ответном слове, попросив прощения за грядущее многословие, я рассказал, как мы с Тамарой дошли до венца.

Познакомила нас наша близкая подруга, свела, можно сказать, своих друзей. Это было в июне 1978 года, когда я ещё был женат на моей второй жене, двадцатилетней девчонке Оле. Мы погуляли с Тамарой до середины августа, а потом легко расстались, так как Тамара ехала в отпуск на море, а я должен был еще до сентября побывать в Курске у ещё одной моей девушки. Надо сказать, что на момент моей женитьбы на Оле у меня было около пяти девушек, которых я должен был регулярно навещать во избежание истерик. Оля была доброй и современной, хотел сказать "девушкой", конечно же, женщиной, и позволяла мне эти мелкие шалости. Потом уже, когда число моих дам увеличилось до восьми, то есть не хватало даже дней в неделе на их посещение, Оля развелась со мной и уехала на другой конец света - аж во Флориду со своим новым другом. Но отношений мы не испортили, созванивались, и даже встречались в Москве.

Прошло несколько лет, и подруга, которая познакомила нас с Тамарой, рассорилась с ней, и решила познакомить меня с её красивой соседкой по большой коммунальной квартире. Я, с некоторым опасением, согласился. Мы приехали, тихо пробрались в комнату к красивой соседке, там прилично выпили, и я, почему-то разделся до плавок. Почему - ума не приложу, может, чтобы мои накачанные мышцы показать. А так как выпил я много, то природа направила меня в туалет. Время было за полночь, я пошёл в туалет в темноте и наощупь, благо дорогу туда ещё помнил, а дорогу обратно помнил только до дверей Тамары, куда и вошёл. Была зима, а я - босиком и в плавках захожу в комнату Тамары, которая только пришла с работы в ресторане и раздевалась, чтобы лечь спать. Меня она встретила почти без удивления, только спросила, откуда это я. Не зная, что отвечать, я сказал, что из дома.

- Вот так - босиком и в плавках - через весь город! - только и удивилась Тамара.

- Так я же, как ты знаешь, морж, мне не холодно вовсе! - уверенно ответил я.

- Тогда давай спать! - предложила Тамара, и я с радостью последовал этому совету.

О том, как меня искали по всей квартире и даже заглядывали в унитаз - не утонул ли я в нём, говорить не буду. Это моё необыкновенное приключение я подробно описал почти во всех моих автобиографических книгах.

А вскоре мы с Тамарой сошлись вторично, на сей раз основательно, так как третьего случая Господь мог нам и не предоставить. И на этом, да и других основаниях, о которых я рассказывал в вышеупомянутых книгах, а сейчас говорить о них не буду, чтобы не портить вам настроения, мы с Тамарой решили пожениться, и не просто так, а с венчанием. Чтобы не повадно было больше "блудить", как называл такое поведение отец Иоанн Христов! Далее, уважаемые хозяева, дорогие наши "апельсины", вы всё знаете, и вот - мы у вас!

Я выпил свой бокал и перевернул его показав, что допит он до дна.

"Апельсины" зааплодировали, не забыв наполнить все пустые бокалы.

- Послушай, Ник, - загадочно улыбаясь обратился ко мне Валя, - поясни мне, ни разу не состоявшему в браке, по каким критериям ты советуешь выбирать себе жену. Ведь мне жениться скоро, уже заявку подали, а я даже не знаю - правильно ли выбрал себе жену?

- Ты выбрал жену правильно, - поспешно заверил я Валю, - раз тебе порекомендовал Настю человек опытный, то тут всё верно!

Я посмотрел на Настю - она, загадочно улыбаясь, смотрела себе в бокал.

- У тебя свои критерии, у меня - свои! Твоя Настя - таинственная красавица, талантливая певица, личность, которую только изучать и постигать нужно всю жизнь - в этом и состоит "фишка" твоей будущей жены. У меня же сейчас, на третьем законном браке и, может, на тридцать третьем гражданском, только один критерий - жизнь с женой должна быть комфортной: простой, лёгкой и честной! В юности, при первом своём браке, я мечтал видеть в жене соратника по науке и спорту, чтобы мы проводили день в трудах научных, по моему, конечно, научному направлению, а вечером бежали в спортзал, заниматься совершенствованием своего тела. Никаких детей, могущих отвлечь нас от науки и спорта! Но получилось всё "с точностью до наоборот". Я, буквально, бежал из Тбилиси, где мы жили, в Москву, занялся своей наукой и "загулял", восполняя потерянные мечты. Защитил кандидатскую, попробовал вернуться и опять пожить с женой в Тбилиси, но, не получилось, "войти снова в одну реку", как, кстати, почему-то вышло у меня с Тамарой. Я вскоре "сбежал" оттуда в город Тольятти - строить для вас автомобильный коммунизм, но с коммунизмом у меня "группа крови не сошлась", и, чтобы остаться в живых, я сбежал оттуда в Курск - заведовать кафедрой в местном Политехе.

Вскоре я, уже снова москвич, доктор наук и специалист по совращению лиц противоположного пола, надумал жениться на молодой, выбрав критерием брака юность жены, её сексуальность и плотские утехи. И женился на двадцатилетней девушке Оле, почему-то безумно влюбившейся в меня. Такой любви, преимущественно плотской, я не только не знал лично, но и не читал о подобной. По страстным крикам моей молодой жены, несмотря на все попытки заглушить их, все соседи знали о времени и числе наших ночных соитий. И - о загадки любви! - я стал гулять от этой моей, почти Валерии Мессалины (по страстности, конечно, а не по разврату!). Оля позволяла мне это, да и сама не прочь была гульнуть на стороне, в меньшем, правда, масштабе. А вскоре, как я уже говорил об этом, уехала с другим аж в США.

На какое-то время я стал резким противником браков, следуя поговорке - "хорошее дело браком не назовут". И разгулялся вволю - я уже говорил об этом периоде моей жизни. При этом познал все "прелести" женского характера: капризность, коварство, хитрость, лживость, корыстность и т.д. и т.п. И вот я встречаюсь с Тамарой вторично, после длительного перерыва, причём в одних плавках - я уже рассказывал вам об этом. И - ни слова упрёка, не сетований, что я "сгубил её молодость", "поматросил и бросил", "обманул её надежды" и прочее. Просто предложила мне лечь спать, так как было уже поздно. Мы стали встречаться вновь - и ни расспросов, где и с кем я был, почему не пришёл нынче на ночь, и тысячи других "женских" вопросов, ни упрёков, ни о планах на будущее. У нас было только "сегодня и сейчас" - нам хорошо, и все дела! Никакой лжи, никаких хитростей! Встречались и измены с её стороны, правда, их было "раз-два и обчёлся", но я об этом узнавал немедленно и из её же уст. Вроде "прости меня, я сегодня, кажется, сделала глупость!". Это и изменой-то назвать нельзя.

Измена, понял я, когда любимый человек бросает тебя и уходит к другому. А "побаловаться" часок-другой с понравившимся человеком, а затем забыть его и снова жить с постоянным любовником - это разве измена? Так и добропорядочный муж нет-нет, да сходит иногда в бордель (в Амстердаме, например, или в Гамбурге, где строгий врачебный надзор, а безработным и пенсионерам - скидки!"), и что это - измена? А что, молодая и страстная жена какого-нибудь знаменитого и богатого, а, главное, интеллигентного "деда", не может позволить себе периодический "лёгкий флирт" с молодым официантом, стриптизёром или водителем? Разве жена императора Веспасиана не подыскивала своему мужу красивых девушек для секса, замечая при этом, что она знает, какую уродину может привести домой муж, если сам будет выбирать себе секс-партнёршу. Главное - не скрывать своих связей на стороне от любимого человека, не делать из этого тайны, потому, что всё тайное рано или поздно...

Но Валя не дал мне закончить фразы своим каверзным вопросом:

- Так почему же ты сам не живёшь таким стилем с Тамарой, почему чуть ли ни силой повёл её в ЗАГС, а потом уже и под венец?

- Эх, Валя, раскрываешь ты секреты своего друга перед молодёжью! Что ж, скажу, если требуют, это и молодым пригодится. Что сгубило здоровье вождя мирового пролетариата? Нет, не пуля Каплан, а секс с парижской проституткой ещё в 1902 году, которая наградила его сифилисом. Вот отсюда и сухотка мозга, и инсульты, и ранняя смерть. А сейчас появилось нечто, намного худшее, даже не хочу названия этой болезни употреблять. Так вот, из-за этого "нечто", я чуть не порешил не только себя, но и всех своих новых "пассий", и даже их мужей. Чтобы не мучились понапрасну, всё равно спасенья быть не может! И только чудо спасло их всех, да и меня - неожиданная встреча с негритянкой Сюзи из Заира, которую я подозревал в передаче мне вируса - того самого, будь он неладен!

А все симптомы болезни были вызваны лёгким облучением после секса с Сюзи и последующего чернобыльского взрыва, и то - по глупости. Ну, по пьянке, не в том месте и не в то время. И симптомы ведь так похожи - потеря почти 15 килограммов веса, субфебрильная температура, опухание разных там желёз, и т.д. и т.п. Всё, уже подготовил оружие - обрез, другого не достал, составил список жертв, тщательно отредактировал его, и вышел на исполнение приговора. Вот только Сюзи исчезла бесследно - к себе в Заир, или ещё куда - неизвестно.

И вдруг - на том самом месте, у метро Таганская-кольцевая, где я первый раз встретил её года два назад, стоит моя тёмненькая красавица с африканскими косичками. Тут я в неё бульдогом и вцепился, и пока всё не выяснилось, не отпустил. Справку девица показала, их из Заира к нам без таких справок не пускали. А я чуть столько молодого народа не угробил! Вот и решил после этого беспорядочным сексом не заниматься, а для этого лучше всего - жениться. И не просто так, а с венчанием, чтобы перед Богом обещать - не блудить более! Сказано - сделано! И сегодня мы с вами, друзья, отмечаем этот поучительный праздник!

Ну, выпили мы за всё сказанное, и мне показалось, судя по посерьёзневшим лицам друзей, что они кое-какие полезные выводы из моей исповеди сделали. А я решил всю эту историю опубликовать в очередной книжке, чтобы и другой читающий народ призадумался!

Вот так, в философских тостах и медицинских признаниях провели мы вечер допоздна. Потом распределились по спальням: мы с Тамарой - в свою, а там кто куда - не наше дело! Но, кажется, я своей исповедью изрядно навредил мною же разработанному проекту "счастливого мезальянса"!


14. Распад "апельсинов"


Наступило лето - у преподавателей вузов двухмесячный отпуск. Я сам-то не очень люблю уезжать на отдых куда-то далеко, куда и добираться-то надо только страшным для меня самолётом, особенно на море. Толпы народа, чаще всего чуждого по поведению, жара, солёная вода, после которой всё тело чешется. Тамара же хотела купаться. Поэтому поехали мы на большой водоём - почти море, но близкое, с чистейшей пресной водой, прохладным климатом и привычным по менталитету российским контингентом отдыхающих - на озеро Селигер. Сняли там домик на турбазе и спокойно отдыхали.

Озеро это - настоящее чудо природы, это наша родная Россия, а не Хургада какая-нибудь, где вас и акулы сожрут, и люди обманут, и болезнь неизлечимую можно запросто подхватить. Или Патайя, или ещё благозвучнее - Пхатайя, что в Таиланде, где и подстрелить на пляже могут, а нет - так океан зальёт при цунами, которое там трижды за год. Или ураган с милым женским именем занесёт туда - не знаю куда! Но заграничное ведь милее родного кажется - вот и у Зощенко мужик после бритья немецким порошком от блох пудрился и расхваливал!

А на Селигере вода - прозрачнее и не сыщешь, на пять метров в глубину видать! Ещё бы - озеро ледникового происхождения, воду для питья прямо из озера ведром брали - как из колодца. Островов живописнейших больше сотни, на одном из них - Столобном - знаменитая "Нилова пустынь". А самый большой остров - Хачин, оттуда без полных корзин грибов не вернёшься. Опята, в основном, но были и белые, просто их дольше искать, а те - просто лежат под ногами! Попадались и мухоморы, несправедливо преследуемые, как я думаю. Все почему-то считают их ядовитыми - да загляните хоть в энциклопедию, прежде чем "считать"!

Тамара тоже считала их ядовитыми и опасалась поначалу. Пока я не съел пару небольших мухоморчиков сырыми, только очистив их от запылившейся шкурки. И что - даже обещанных в литературе "глюков" не наступило. Если их как следует проварить, так ими и вообще питаться можно. Лоси это делают даже и без варки. Конечно же, в большом количестве сырые мухоморы поедать не стоит (да и пирожные с кремом я бы тоже не советовал!), ну, а люди, которые хотят обязательно получить при этом "глюки", могут прочесть рассказ великого английского фантаста Герберта Уэллса "Бледная поганка". Название этого рассказа страшно - ведь английским словом "toadstool" называется и безобидный мухомор и ядовитейшая бледная поганка. Я читал этот рассказ именно в этом опаснейшем переводе названия, и бог знает, сколько людей попыталось повторить увлекательный опыт героя этого рассказа, используя не мухомор, а именно бледную поганку, как рекомендовало название рассказа. Не боюсь назвать такую интерпретацию названия рассказа на русском -вредительством - неизвестно, сколько людей погибло от этого названия! Я сам тоже повторил этот опыт, но, уже зная, какой гриб надо употребить! Но хватит о страшном, пора вернуться к отдыху на Селигере. Чтобы не забыть, могу дать один лишь полезный совет желающим отдохнуть на Селигере - берите с собой любые противокомариные средства, от простых спреев до электронных медальонов!

Но мы этого совета тогда не знали, но и особенно не мучились: любовь, наверное, и есть лучшее противокомариное средство! На Селигере мы познакомились с супружеской преподавательской парой из Питера, с которыми прекрасно проводили время. Даже продлили своё пребывание на турбазе ещё на один срок - до конца августа. Тамаре так понравились преподаватели вуза, что она твердо решила теперь поработать в университете, где уже работал я. У нас на кафедре как раз не хватало учебного мастера (зарплата-то небольшая!), а Тамара и не гналась за большой - на что она ей!

Опыт делопроизводства у неё был - до кратковременной работы в ресторане "Охотничий" (куда её сманили якобы большими "чаевыми", но ушла она оттуда с долгом) она "трудилась" не где-нибудь, а в Президиуме Академии Наук СССР. Там она познакомилась со многими академиками, в частности с великим А.А.Микулиным. Это тот, который, будучи знаменитым авиатором, придумал ещё и метод борьбы со старостью. Этот метод помог ему пережить фиаско - при правлении Хрущёва (это тот, который "кукурузник", и который обещал всем показать "кузькину мать", и ведь показал-таки, но не всем, а только нам!) его вдруг (!) уволили с работы. Тогда он занялся медициной, под 80 лет защитил по этой тематике кандидатскую и написал знаменитую книгу "Активное долголетие". Будучи в 60 лет совершенно больным человеком, он пережил 90 летний рубеж, прожив старость здоровым, активным, спортивным человеком! Ну а Тамара помогала ему печатать и оформлять его последующие произведения. "Весёлый, живой старичок! - вспоминает она Микулина, - и без конфет в наш отдел не приходил!" Этот опыт помог Тамаре быстро освоиться на кафедре, стать её любимицей, не без моей, конечно, помощи. Короче говоря, предсказание Димы, что моя жена работает со мной на одной кафедре, блестяще сбылись. Кстати, за время работы на кафедре Тамара успела "набрать" на компьютере свыше десяти моих книг, в основном, научно-популярных и художественных. Конечно же, в свободное от основной работы время! И на обложках этих книг - её портреты! Но я, кажется, забежал немного вперед!

Итак, мы приехали домой отдохнувшие, полные сил и желания встретиться с друзьями-"апельсинами". Но звонок в Измайлово ничего не дал - телефон молчал, а мобильной связи тогда не было. Позвонил Вале в офис, но там сказали, что он с женой в Греции. Вот молодцы - махнули втроём аж в Грецию, но вечером того же дня я понял, что ошибся, причём серьёзно! Мне позвонил Дима и сказал, что нам нужно встретиться.

- Кому - нам? - переспросил я, - вы - трое, двое или ты один?

- Как сказать, - туманно произнёс Дима, - но вообще нас будет двое.

Я ничего не понял, как это - двое: с Настей или с Валей? Но переспрашивать не стал и пригласил как есть - двоих. А там - разберёмся, дело житейское, нетрадиционное...

Но, к моему удивлению, пришёл Дима с незнакомой красивой девушкой. У меня - глаза на лоб, но вида не подаю, ласково приглашаю зайти.

Дима выглядел одновременно и обескураженным и счастливым.

- Познакомьтесь, - сказал он мне и Тамаре, - это Юля, моя невеста.

Юля, заметив наше смущение, весело рассмеялась и призналась, что ей понятны наше недоумение и смущение.

- Сейчас всё расскажем,- успокоил нас Дима, - дайте только зайти и не гоните сразу!

Гости зашли в столовую, где Тамара уже подготовила соответствующий стол на четверых и присели пока на диван.

- Ну, говори, - обратился я к Диме, - не знаю, как Тамара, а я сгораю от любопытства!

Но Дима как-то увиливал от разговора, а потом попросил:

- Тамара, ты не могла бы увести Юлю, показать ей квартиру, поговорить по вашим женским вопросам, а мы с Ником хотим пообщаться вдвоём!

Юля поднялась, и Тамара повела её в другую комнату. Я приготовился слушать, но только спросил:

- Что, "три апельсина" распались? Почему два из них в Греции?

Дима кивнул и начал свой рассказ.

- Мне показалось, Ник, что твоя речь о критериях выбора жён произвела сильное впечатление на Валю. Я уже не говорю о Насте, которая сразу же повела себя не по твоему сценарию. Как ты помнишь, мы определились в своих планах ещё на встрече в Луче. После наших переговоров ты пошёл спать к себе в кабинет, а нам предоставил волю выбирать - где и с кем ночевать. Когда ты ушёл, Настя сказала, что ей хотелось бы лечь в отдельной комнате - подумать и определиться со своим положением. Мы с Валей согласились, проводили Настю в спальню, пожелали спокойной ночи, и пошли в столовую. Там мы сели за стол и молча выпили по стопке виски. Мы предполагали, что ночь я должен провести с Валей, но ни ему, ни мне было не до этого. И хоть мы молчали, но оба понимали, что нам сейчас не до взаимных ласк. Мы выпили ещё, и легли спать в столовой, не раздеваясь - Валя на диван, а я на несколько поставленных в ряд стульев. А утром, как ты помнишь, мы разъехались и договорились жить в коттедже Вали в Измайлово. Но я пока остался у себя в Битце, а Валя с Настей поехали в Измайлово, с заездом в Подольск, чтобы в понедельник с утра пойти в ЗАГС и подать заявку. Как я понял из дальнейшего, Валя сумел договориться, чтобы их расписали побыстрее, мотивируя своим отъездом за границу. Одним словом, их расписали сразу же после вашего с Тамарой визита к Вале в коттедж.

Я, хоть и переехал к Вале в коттедж, но статус мы сохраняли тот же - я ночевал в отдельной комнате, как, по-видимому, и Валя с Настей. Уходили спать они в отдельные комнаты, а уж что было дальше - не моё дело. Законный брак Вали и Насти мы скромно отметили в коттедже; ты и Тамара, как я знаю, к тому времени уже уехали на Селигер. А, буквально, ещё через пару дней молодожёны отправились в Грецию, как сказал Валя, в командировку. Меня попросили остаться в коттедже, дали ключи от ворот и от "Лексуса", доверенность на вождение которого у меня уже была. Всё как-то пошло совсем не по намеченному плану.

Я остался совсем один, мне было безумно тоскливо. Деньги Валя оставил мне на всё лето и я начал ходить по театрам и концертам. На дискотеки меня не тянуло, да возраст был уже не тот. И вот на одном из концертов, помню, по произведениям твоего любимого Вагнера, моё место оказалось рядом с местом Юли. Мы пообщались немного, а на антракте пошли в буфет, выпили шампанского, познакомились, разговорились. Юля оказалась аспиранткой второго года обучения в СТАНКИНе по технологии машиностроения - неженская какая-то специальность. Я же рассказал, что у меня друг ближайший - доктор наук, профессор, а ещё и большой любитель Вагнера.

- Есть с одной стороны Вагнер, а с другой - вся остальная музыка! - любит говорить мой друг, - пересказал я твои слова.

- Как он прав! - оживилась Юля, - что можно сравнить, например, с увертюрой к опере "Тангейзер" или с "Полётом Валькирий"!

Я проводил Юлю домой, она не замужем, нет и бой-френда. Живёт в однокомнатной квартире в Нагатинском затоне.

- Отец,- говорит, - купил, когда я с отличием окончила вуз и поступила в аспирантуру.

Сам я сказал, что работаю менеджером на фирме Вали. А что мне было говорить, всё как есть, что ли?

На следующий день мы пошли в ресторан, и как ты думаешь, в какой? В "Охотничий" - Юля сама попросила, сказала, что слышала о какой-то необыкновенной певице там. Я и рассказал, что и она - моя подруга, сейчас отдыхает в Греции с мужем.

После ресторана зашли домой к Юле, выпили там ещё, и я остался у неё на ночь.

- Ты не поверишь - девушкой оказалась! В наш век, в двадцать пять лет, москвичка, такая красивая - и девушка! - поражался Дима.

Полюбили друг друга "до чёртиков", как-то совершенно одинаково на мир смотрим. Я - деревенский водила, и она - коренная москвичка, учёная! - не уставал удивляться Дима, - даже договорились подавать заявку в ЗАГС. Мне очень помогло то, что мой ближайший друг - такой знаменитый учёный! Да и спорт кстати пришёлся - она в восторге от моей фигуры! Одно не даёт мне покоя - приедут Валя с Настей, что я им скажу?

- А ты прежде послушай, что они тебе скажут! - посоветовал я ему, - а когда они приезжают, ты знаешь?

- Знаю - в начале сентября, надо будет их встречать в аэропорте, Валя сообщит точную дату и время прилёта. Но надо будет нам с Юлей поближе к сентябрю в Измайлово перебраться, чтобы Валя мог позвонить туда! - забеспокоился Дима.

Тут подошли Тамара с Юлей и мы сели за стол. Конечно же, тамадой был я, но тосты были уже несколько другие, чем на встречах с "апельсинами". Хоть и замысел мой насчёт счастливого мезальянса разрушался, но за Диму с Юлей я был рад - они создавали традиционную семью, а это надёжно! А что у Вали с Настей, каковы их планы - это мне было пока неизвестно!


15. Финал мезальянса


Хоть Дима и ожидал, что Валя позвонит ему в Измайлово, он позвонил в первых числах сентября мне. Разговор был недолгим, но всё стало на свои места. Валя решил посоветоваться со мной, прежде, чем звонить Диме, а тем более, встречаться с ним. Я с удивлением и радостью услышал от Вали, что у него с Настей "всё как у людей".

- Подробности при встрече! - закончил разговор Валя, сообщив, что прилетают они пятого вечером и хотят заехать сперва ко мне, чтобы обсудить обстановку, а потом уж встречаться с Димой в Измайлово.

Я тут же сообщил о звонке Вали Диме, сказав при этом, что у него с Настей "всё как у людей", чему Дима был несказанно рад.

Пятого сентября, помню, что это была суббота, мы с Тамарой уже днём были готовы к приезду друзей. Часам к семи вечера Валя коротким звонком сообщил, что они уже приземлились и едут к нам. Часа через полтора по домофону позвонил Валя, я открыл дверь и вышел встречать гостей к лифту. И вот из лифта выходят улыбающиеся счастливые Валя и Настя. Такого радостного лица я у Вали никогда не видел, всегда присутствовала какая-то настороженность, неудовлетворённость и грусть. А тут - он весь сияет, обнимая за плечи счастливую, смеющуюся Настю. Я невольно обратил внимание на то, что ещё ни разу не видел, чтобы Валя обнимал женщину - он обычно брезгливо сторонился их.

Гости зашли в квартиру, поцеловались с Тамарой, и после короткого наведения "марафета", прошли в столовую, куда мы их тут же позвали. Мне не терпелось узнать у Вали о тех подробностях, которые были обещаны "при встрече". Мы наполнили бокалы шампанским, я встал и начал свой обычный тост: "За любовь...", и готов был перечислять все её фазы, заканчивая пресловутыми "тремя апельсинами". Но Валя быстро встал, протянул свой бокал к моему, чокнулся и быстро договорил: "В браке!", и больше никаких "апельсинов"! А на ухо мне шепнул: "Попозже!".

Мы посидели, гости закусили после долгой дороги, а затем начали рассказывать про Грецию, её пляжи и исторические красоты. Мне же не терпелось поговорить с Валей "о главном". Наконец, я оторвал его от стола, и мы, захватив с собой початую бутылку и пару бокалов, вышли в кабинет. Там мы уселись на диван, и я нетерпеливо произнёс: "Ну, говори!"

Валя довольно улыбнулся и начал с совершенно неожиданного воспоминания.

- Ты помнишь статью про Ильича, который "шалил" со своими партийными дружками - Лейбой Троцким и Гершелем Зиновьевым? Ну, хорошо, Бронштейном и Радомысльским, а вернее -Апфельбаумом? Подписывался: "Твоя Вова"? Про его "марксистскую попку" тоже помнишь? И тебя не удивил его яркий и насыщенный любовный роман с Инессой Арманд, закончившийся только с её смертью? И то, как убивался он в связи с этой, непоправимой для него потерей? Что случилось, откуда такая радикальная метаморфоза в его сексуальной ориентации? Ну, высказывай своё профессорское мнение! - призвал меня к ответу Валя.

- Не знаю, - честно ответил я, - может, гормональная перестройка произошла. Лекарства какие-нибудь попринимал, тогдашний "спермин Пеля", например?

- Да ерунда этот допотопный спермин профессора Пеля, никому он ещё не помог из пассивного бисексуала стать ярким и активным гетеросексуалом! Дело здесь, и не только здесь, - загадочно улыбнулся Валя, - в появлении яркого объекта, достойного натуральной гетеросексуальной любви. Инесса Арманд была настоящей женщиной-любовницей, хотя и многодетной матерью тоже. Её красота и женственность вызвали у многострадального Ильича смену сексуальной ориентации. А она отнюдь не гормонального, а психологического характера. Ну, кто был у него до красивой и женственной Инессы? Бесформенная старушка Крупская с "базедовыми" глазами, которую и её гражданский муж, и его любовник Апфельбаум, называли не иначе, как "грымзой"? Или парижская проститутка, наградившая его ещё в 1902 году сифилисом? А тут появилась "фемина" и всё радикально изменилось в Ильиче, человек, буквально, преобразился! Ты понимаешь, куда я клоню? - поинтересовался у меня Валя.

Я понимающе закивал головой. Действительно, до красавицы-"мозаики" Насти достойной женщины я возле Вали не замечал. Времени на "шуры-муры" у него не было, а деньги - имелись, вот и пользовался он с самого начала услугами путан. Или приставали к нему примитивные корыстолюбивые невесты, желавшие "захомутать" богатого жениха. А жених-то был непростой - начитанный, критичный и умный, его "мякиной" не соблазнишь! Вот и метнулся он в сторону более искренних и часто более тонких личностей активного мужского пола. Ну, например, как один из его учёных друзей - и личность тонкая, да и собой неплох! Свят, свят, свят, изыдите, грешные мысли! Конечно же, умная и необычная красавица-певица Настя вызвала целую революцию в психике Вали и наставила его на правильный, естественный путь! Он доволен и счастлив - чего же ещё надо! И ведь Дима, которого я, грешным делом, прочил в сексуальные партнеры Вале, тоже влюбился в достойную девушку, и тоже счастлив! Что - настал конец "любви трёх апельсинов" - моему изощрённому, но несостоявшемуся замыслу? Конец "счастливому мезальянсу" и начало счастливой гетеросексуальной любви?

А вот и новый тост наклюнулся: "Выпьем за любовь гетеросексуальную!". И чтоб не позабыть этого мудреного тоста, я быстро увлёк Валю в столовую, где нас уже заждались наши гетеросексуальные партнерши, сиречь жёны!

Вот пока и всё! С тех пор прошло почти двадцать лет. Мы все изрядно повзрослели, но серьёзными так и не стали. Нет, я не о науке и делах, тут всё пока "путём", я о поведении и чувствах. Мы с Тамарой живём так же, как и раньше, может только чуть посерьёзнее. Я основал фирму по моему научному направлению, сейчас там работает талантливая молодёжь, учит меня компьютерным технологиям, правда пока безуспешно. Продолжаю работать в университете, учу молодёжь уму-разуму, не знаю, насколько успешно.

У Вали с Настей родились двое детей - мальчик и девочка, у Димы с Юлей - одна девочка. Настя великой певицей так и не стала, поёт дома своему мужу и детям, а вот Юля защитила диссертацию и работает доцентом в своём же вузе. Бизнес Вали процветает, а Дима так и работает у него на фирме, но не просто менеджером, а "топ". Нет, не подумайте, что он там топает ногами на посетителей, он просто руководит хозяйственными делами на фирме.

Тренироваться регулярно мы все бросили - дел невпроворот, да и возраст поджимает. Но когда бываем в гостях у Вали, заходим в зал "покачаться" немного, да и в сауну заглядываем. Встречаемся мы регулярно, пореже, конечно, чем раньше, но так же тепло и с любовью!

Не придирайтесь, пожалуйста, к моим словам, речь идёт исключительно о любви гетеросексуальной между супругами, и дружеской - между друзьями!


Казусы любви


Аннотация


Казусы любви, как, впрочем, и сама любовь, выражаясь ленинским языком, "неисчерпаемы, как и атом, как и вся Вселенная". В этой книжке автор описывает лишь некоторые из них, так или иначе затронувшие его личную жизнь. Это и жестокий садизм, неожиданно проявившийся у автора по отношению к беззащитной и безгранично влюблённой в него новой молодой жене. Это и поистине сексуальные чувства к любимому городу, с которым автор хочет навечно слиться на атомарном уровне. Это и почти новозаветная любовь к врагам своим, которым автор безмерно благодарен за всё хорошее, что есть у него в жизни. И лишь последний казус, касающийся истинного смысла "платонической" любви, видимо, не имеет непосредственного отношения к автору. Хотя, кто знает, кто знает...

Автор делится своим опытом, приобретённым в результате пережитых им любовных казусов, надеясь, что этот опыт может пригодиться и читателю.


Любовь негодяя?


Думаю, что редкий человек может не задать себе этого сакраментального вопроса, будучи искренне уверен в своей непогрешимости. И зря, ибо все мы грешны! Я, по-видимому, не самый первый и не самый последний человек по своей греховности. Но хочу покаяться (а это, говорят, и каждому не вредно!), а главное - публично попросить прощения у той, кому причинил столько моральных страданий. Лично я уже недавно просил у неё прощения по телефону, и она, по телефону же из Флориды, где она теперь живёт, простила меня. Но, повторяю, я хочу покаяться перед ней публично, чтобы люди знали, насколько сильно Нечистый может искусить, казалось бы, вполне приличного человека. И на какие низкие поступки может пойти этот человек, поддавшись искушению.

В одной из своих книг ("Любовная исповедь Тамароведа", М., 2006, с 27-28), я уже описал моё раннее, ещё студенческое покаяние, имевшее место на челябинском вокзале, после, пожалуй, первой подлости, совершённой по отношению к женщине:

"Я только качал головой, слёзы капали на сырок, на горлышко бутылки. И я решил, что больше никогда-никогда не буду поступать с женщинами так подло и так жестоко. Я, кажется, даже поверил в то, что так оно и будет. Знал бы глупый студент, на какие изощрённые подлости и жестокости к женщине (и не к мимолётной знакомой, а к самому близкому человеку - жене) решится он, будучи уже умудрённым и образованным человеком, доктором наук, профессором. Причём к самой молодой, самой беззащитной и самой любящей из всех трёх жён, бывших в его жизни... Знал бы - не уехал из Челябинска, а лёг бы прямо на вокзале на рельсы и дал пыхтящему и вонючему паровозу медленно переехать себя - жестокое и необузданное животное "кавказской национальности"!"

Главное, чего я до сих пор не могу понять, какие причины побудили меня так жестоко издеваться над моей молодой женой Олей? Может быть, это было реакцией на мою первую, ещё юношескую, неразделённую любовь в Тбилиси - городе моего детства? Или я почему-то решил отомстить моей беззащитной жене за те бесконечные издевательства, которым, будучи сам беззащитным, подвергался в Тбилиси в детстве? Или отыгрывался на ней за безразличие, и даже презрение ко мне со стороны девочек - моих одноклассниц?

Теперь, в далёкой Америке, Оля, будучи профессиональным психологом, наверное, сумела понять эту причину, и не только понять, но и простить меня. А я хочу не столько сам понять эту причину, как покаяться и узнать мнение людей - действительно ли я был таким уж негодяем, или сам стал жертвой психических отклонений садистического типа? И простит ли меня Господь, как простила Оля, за мои грехи, или мне грозит вечная кара? Ведь срок расплаты неумолимо приближается, и мне становится всё страшнее и страшнее...

Нет, не загонял я Оле иглы под ногти, не вырывал у неё по одному волоску, не пилил ей зубы мокрой пеньковой верёвкой. А расскажу ка я коротенько, как издевался над бедной девочкой, безумно полюбившей уже зрелого, сильного, умного и опытного хлыща "кавказской национальности".

Я познакомился с Олей Филатовой в 1977 году - тридцатисемилетний доктор наук, профессор, штангист и бодибилдер, с "дюймовочкой" двадцати лет от роду, обладательницей огромных серо-голубых глаз, полных чувственных губок и завидного бюста. Оля была "богемной" девушкой, работала в Большом Театре бутафором, водила дружбу с людьми искусства и жила в комнате коммунальной квартиры одна, что существенно облегчало наши интимные контакты. И ещё - выглядела она, несмотря на бюст, существенно моложе своих лет, я даже поначалу принял её за несовершеннолетнюю, что насторожило меня. Но Оля уже была любовницей моего ближайшего друга Мони (к сожалению, позже трагически погибшего), почему-то сделавшего всё, чтобы я не только поверил в её совершеннолетие, но и сблизился с ней.

И случилось непредвиденное - Оля влюбилась в меня. Но так, как мне не приходилось видеть ни в жизни, ни в кино, ни даже читать в романах. Она бросила Моню, и мы стали жить с ней вместе, а вскоре - в том же году - и поженились. Бедный Моня страшно переживал, но простил нас и остался нашим ближайшим другом. А все его попытки вернуть свой статус любовника Оля с гневом пресекала, хотя я особенно и не возражал. Так Моня и страдал, тайком наблюдая за нами вечерами через окно, что можно было легко сделать, ибо жили мы с Олей на первом этаже.

Как-то я застал его за этим странным занятием и был поражён поведением Мони. На все мои вопросы он только молча моргал, и с ресниц его капали слёзы. Несмотря на протесты, как с его, так и с Олиной стороны, я затащил Моню в нашу квартиру и мы стали там жить некоторое время втроём.

Коротенько и о том, как квартира, где Оля занимала только одну комнату, стала целиком нашей. После замужества Оля потребовала от советских властей района, чтобы всю квартиру - а это 80 квадратных метров - передали нашей семье. Аргументы: муж - доктор наук, а по действовавшим тогда ещё сталинским законам учёный имел право на дополнительную, довольно большую, причем неоплачиваемую жилплощадь. Власти подняли Олю на смех, но Моня подключил к этому вопросу прокуратуру, и вскоре нас пригласили за ордером. Старушку-соседку переселили этажом выше, чему она только была рада, и вся квартира оказалась нашей. Так что, я не стал мужем-"примаком", так как половину квартиры как-никак "принёс" я.

Возвращаясь к вопросу о моём негодяйстве, скажу, что по отношению к Оле оно началось сразу же после нашей свадьбы, имевшей место, между прочим, в ресторане "Седьмое небо" на Останкинской телебашне. Подозреваю, что все мои подлости начались с того, что Оля постоянно заверяла меня в своей страстной, доходящей до самоуничижения, любви ко мне. "Люблю тебя как кошка!", "Я - твоя рабыня!", "Делай со мной, что хочешь!", "Бей меня, сделай мне больно, убей меня!" - вот примерный ассортимент её восклицаний, преимущественно во время наших частых соитий. Восклицания сопровождались проливным дождём слёз на счастливо улыбающемся лице, и что беспокоило меня больше всего, страстными криками, которые я глушил, когда ладонью, а если она была занята, то губами, накрепко запирающими её вопиющий ротик. Соседи-то могли принять Олины вопли за крики о помощи при предполагаемых супружеских побоях.

Днём, когда я был на работе (а Оля бросила свою тут же после замужества), жёнушка рисовала меня по памяти - чаще всего портреты с лицом человека, уставшего делать людям добро. Рисовала и тело, заведомо прибавляя мышцам объём, а также некоторые части этого тела, соответственно, приукрашая и увеличивая их. Один такой рисунок поражённый Моня взял с собой в свой НИИ и показывал сотрудникам, боюсь, выдавая эту часть тела за свою.

Сочиняла Оля и песни, как на русском, так и на английском языках, и пела их мне по вечерам, сопровождая своей же музыкой на гитаре. Талантов у Оли было много, но главным её талантом была любовь ко мне, любовь всепоглощающая, как чувственная, телесная, так и романтическая в её богатейшем воображении. Я удивлялся такой любви, не верил в неё, и даже решил проверить, не притворяется ли моя молодая жена.

- Вот ты говоришь, что ты моя рабыня, даже просишь сделать тебе больно, - начал я издалека, - а вот если б я привёл другую женщину и лёг бы с ней при тебе, ты простила бы мне это?

Оля страстно и клятвенно заверила меня, что не только простила бы, но и готова помочь и самой привести мне "бабу".

- Я же люблю тебя, и любое твоё желание - закон для меня! - без тени притворства, глядя мне прямо в глаза своими влюблёнными супер-очами, заверила Оля.

Этим же вечером она привела мне симпатичную, совершенно юную и подвыпившую евреечку, начавшую приставать ко мне столь решительно, что я "сдрейфил", и наша с ней "любовь" не состоялась (чего я не могу простить себе до сих пор!).

Но следующие "подарки" Оли я принимал по-деловому и с благодарностью. Сама же Оля в наших любовных играх не участвовала, даже не оставалась с нами в одной квартире, убегая ночевать к своей тёте. Как-то она привела мне даже красивого парнишку, но я, по своей отсталости, сразу не врубился и решил, что она привела его себе. Так и проспали всю ночь втроём без толку, и только утром, когда парнишка уже ушёл, разобрались, что к чему. После чего я попросил Олю парней больше не приводить

Разнообразный секс, да ещё без каких либо усилий с моей стороны, понравился мне, и я подначивал Олю на это "сводничество". Но однажды я тайно исчез из дома вместе с "поставленной" мне подружкой на неделю и "забурился" с ней на её квартире. Это обидело Олю, и она перестала приводить мне новые "кадры".

Тогда я решил "подставить" её саму, склонить к греху, чтобы потом получать от неё преференции. Я пригласил Олю и моего хорошего друга - большого ловеласа - в ресторан "Минск" в центре города. Но до этого я договорился с другом, чтобы он "соблазнил" мою жену и отвёл на ночь к себе. С изменой мне, или без оной - это уже их дело. Видя, как они увлечённо танцуют, прижимаясь друг к другу, я разыграл из себя обиженного и оставил Оле на столике записку, что я ухожу и предоставляю ей свободу на эту ночь. А сам созвонился прямо из ресторана со своей подружкой и - бегом к ней домой!

Придя утром домой, я застал Олю всю в слезах - оказывается, прочтя мою записку, она впала в истерику, прогнала от себя моего друга и пошла домой. Но денег-то она не взяла с собой ни копейки, и пришлось ей идти ночью домой через весь центр города пешком. Это были её первые слёзы обиды от моей подлости, но отнюдь не последние.

Так как подружек мне Оля перестала приводить, я стал это делать сам, что её очень возмущало. Все мои доводы о её "безумной" ко мне любви не возымели действия. Договорились на том, что она будет уходить из дому на время пребывания там моих пассий, а по их убытию, снова возвращаться. Мобильников тогда не существовало, и решено было, что, приводя подругу, я ставлю мелом на входной двери в квартиру кружочек, а по её уходу, стираю его.

Но беда в том, что, будучи к моменту ухода дамы от меня сильно выпившим, я забывал стирать злополучные кружочки, и делал это только под утро, когда просыпался. Бедная Оля вынуждена была бродить вся в слезах по улицам всю ночь. Не нарушать же договор! Но однажды она, не выдержав холода и дождя на улице, вернулась домой ночью и, невзирая на меловой кружочек, открыла дверь квартиры. То-то было слёз, когда она узнала, что подружки уже с вечера нет, а я просто забыл стереть кружочек!

- Сколько я тебе прощала, а вот кружочков этих, что ты забывал стирать, простить не могу! - рыдая, повторяла она.

Мы, наконец, договорились, что новых подруг я приводить домой не стану - сам буду к ним ходить по необходимости, а вот старых, не возрастом, конечно, а тех, что были у меня до Оли, она ещё потерпеть дома может. Более того, она даже будет уступать нам наше просторное "брачное ложе".

Но "старые" подруги так зачастили к нам в гости, что Оля толком ни в ванную попасть не могла, ни в туалет, да и спать одной на узеньком диване под страстные стоны пьяных подружек и её милого мужа ей стало невмоготу.

Вот у неё и случилась новая истерика, причём в присутствии и под комментарии сразу двух моих подружек, когда Оля "в голос" рыдала, прислонившись к географической карте мира, вывешенной на стене в прихожей.

- Оленька, ну что же ты плачешь, прислонившись совсем не на то, на что надо! - ласковым голосом сочувственно проговорил я.

Оля даже оторвала от карты заплаканное лицо и обернулась ко мне. Подружки, наблюдавшие за этой сценой, сконфуженно замолкли.

- Ты же прислонилась к Восточной Сибири, к Якутии - там же холодно, так и простудиться недолго! Облокотись на Францию, на Испанию - там тепло, весело, и плачь сколько угодно! - зло сострил я под хохот подружек.

Сила звука нового Олиного рёва, думаю, превысила сто сорок децибел, что всем грозило потерей слуха.

Почему я поступал так, как я мог - взрослый умный человек, в меру верующий, терпевший столько издевательств в детстве, вести себя так по отношению к юному и беззащитному созданию, так искренне и горячо любящему меня? Загадка психологии, если не психиатрии!

Помню, что в первый после нашей женитьбы Олин день рождения, который совпадал с Международным женским днём, я решил навестить одну свою подругу и остаться там на ночь. Когда я сообщил об этом Оле, она опять впала в истерику и просила хоть на день рождения не оставлять её. Но я был неумолим - я обещал на Международный (не какой-нибудь, а Международный!) женский день навестить и поздравить свою старую подружку, а заодно и остаться у неё на ночь.

- Скажи спасибо, что я её сюда не привожу, ведь старых подруг ты разрешила мне приводить домой! - парировал я Олины стенания.

Более того, я заставил Олю позвонить моей подруге домой и сообщить, что она, то есть моя жена, отпускает меня к ней на ночь. И Оля, прерывая свою речь плачем сделала то, что я ей велел.

Однажды, придя утром домой от очередной подружки, я застал Олю спящей в постели и долго тряс её, пытаясь разбудить. Тут я заметил на тумбочке пустой пакет снотворного, кажется, люминала, а рядом записку:

"Ты ненавидишь меня, не знаю только за что. Думаю, ты будешь рад избавиться от меня, чтобы я не мешала тебе гулять. Не буди меня, не вызывай врача. Записку эту уничтожь. Знай только, что я всё равно люблю тебя! Оля".

Я изо всех сил затряс Олю, брызнул ей в лицо водой, и она приоткрыла глаза с огромными чёрными зрачками. Разбавив весь имеющийся запас растворимого кофе водой, я ложками стал кормить жену кофейной кашей. Мало-помалу она проснулась окончательно. Пересказав мне содержание своей записки, она снова горько зарыдала. Мне, буквально на минутку, открылась та отвратительная роль, которую, сам не понимая почему, я играл в её жизни. Я быстро разделся и лёг рядом со своей законной молодой женой и услышал те же вздохи, стоны и восклицания, что и обычно, только гораздо более тихим голосом - сил у неё не хватало.

А когда Оля пришла в себя окончательно и стала прежним весёлым игривым зверьком (я её называл обычно "барсучком", если был в хорошем настроении, и "барсучкой" - если в плохом), мои издевательства возобновились снова. Приводя очередную подружку, я заставлял Олю лежать рядом с нами, буквально, вводя её в бешенство. Или брал с собой в нашу постель Моню и безуспешно пытался "спарить" их в моём присутствии. Моня так любил Олю, что готов был на близость с ней в любой роли.

Помню, даже когда я приходил домой утром после бурно проведённой ночи где-нибудь на стороне, Оля брала меня за руку и решительно тянула в свою постель, не позволяя даже зайти в ванную. Моня, глядя на это широко раскрытыми глазами, пытался позволить мне хотя бы помыться под душем, но Оля, не отпуская моей руки, волокла к себе, поясняя Моне: "Пусть видит, как я его люблю!". И соитие наше в этих случаях было особенно бурным и страстным.

Кстати, эта необычная страстность Оли явилась предметом ещё одного изощрённого, буквально садистического, способа издевательства над ней. Садизм мой состоял в том, что во время соития, когда жена (она же кошка, рабыня, мазохистка, жаждущая боли и т.д.) уже была на высшей степени взвода, а соседи, не вполне понимая происходящее, негодовали по поводу её страстных воплей, я прекращал свои действия и вскакивал с постели. Дескать, так бурно реагировать во время соития вредно для здоровья женщины, и я, жалея её, прекращаю свои действа и встаю. Видели бы вы выражение лица моей юной жёнушки - она становилась дьяволицей! Эта "дюймовочка" догоняла меня, валила на кровать, диван, даже на пол, и, буквально, совершала акт изнасилования. Где она брала силы, чтобы свалить бывшего чемпиона по штанге, где брала ярость женщины-насильницы? Воистину, настоящая демоница Лилит, первая жена Адама, если помните!

Но так как Оля уже не в силах была выносить мои издевательства, она развелась со мной и сошлась-таки с безумно любящим её Моней. Они укатили на море аж на три месяца, а я привёл к себе мою старую близкую подругу, которую Оля хорошо знала и даже дружила с ней.

А через эти три месяца Оля приехала домой беременной и в ссоре с Моней. Почему-то он не захотел ребёнка от любимой женщины, и это явилось причиной ссоры. Пришлось Оле ложиться в больницу на аборт, который прошёл тяжело, с осложнениями. И в больницу к Оле ходил не Моня, а я с нашей общей подругой. А после больницы мы втроём довольно дружно прожили в нашей квартире месяца два, пока подруга не сошлась и не вышла замуж за своего старого знакомого. И стали мы с Олей жить как муж с женой, только без регистрации, как любовники, причём счастливо и без намёков на какие-нибудь издевательства. Что это - выходит, сожительствовать с женщиной лучше, чем жить с ней в законном браке? Парадоксы, одни парадоксы!

А вскоре мы с Олей полюбовно расстались. Я встретил и полюбил (да, да, оказывается, я способен и на это!) мою нынешнюю - третью - жену Тамару, а Оля - своего нынешнего мужа Юру, с которым и укатила в США. Простились мы с Олей тепло и душевно, казалось, забыв все наши распри. Интересно, что с отъездом Оли почти исчез из моей жизни Моня, казалось, что он скрывается от меня.

Прошло около пятнадцати лет. Я давно уже обвенчался с Тамарой, стал верным мужем-подкаблучником и моралистом. Все эти годы я искал Моню, нашёл его, и, буквально, заставил прийти к нам с Тамарой в гости. Выпили, вспомнили всё, он остался у нас на ночь. Утром он ушёл и пропал снова. А через некоторое время я узнал, что Моня погиб насильственной смертью. Узнал я об этом с большим запозданием, так и не сумев разобраться, что с ним случилось.

Я был потрясён этим - Моня был моим самым близким и любимым другом. Тут же позвонил Оле во Флориду и сообщил об этом. Оказывается, она уже знала обо всём.

Моня погиб, так и не попросив прощения у Оли. Я понял, что, будучи несравнимо более виноватым перед Олей, чем Моня, я тоже могу не успеть попросить у неё прощения. И тут же, прямо во время телефонного разговора, вдруг сказал ей:

- Оля, прости меня!

- За что? - удивилась Оля.

- А за всё - за мои грехи, особенно за меловые кружочки, да и за всё остальное, - напомнил я ей, - а то вдруг не успею получить прощение, как Моня.

- Хорошо... - после некоторого раздумья проговорила Оля.

- Нет, так не пойдёт, - настаивал я, - скажи "прощаю"!

- Хорошо, я прощаю тебя! - твёрдо, но быстро проговорила Оля, наверное, муж Юрка был рядом.

- Спасибо, Оля! - радостно произнёс я и попрощался.

Вот видите, Оля, которой я принёс столько горя, простила меня. Простите же и вы меня, люди добрые, простите - Нечистый попутал!


Москва, Москва! Люблю тебя как...


Москва, Москва! Люблю тебя как сын,

как русский - сильно, пламенно и нежно!

Эти слова Лермонтова были известны мне ещё со школы. В детстве я их воспринимал как некую догму, как ленинское: "Учение Маркса всесильно, потому, что оно верно". Потом же, когда сам полюбил Москву, полюбил безумно, восхищённо, восторженно, самоотверженно, и что удивительно - даже сексуально, то слова Лермонтова стали вызывать во мне сомнения.

Первое, чего я никак воспринимал - как сын может любить свою мать "сильно, пламенно и нежно". Да это эдипов комплекс какой-то! Я тоже любил свою маму, но это скорее было беспокойство за её здоровье, чтобы с ней ничего не случилось, горечь того, что она рано или поздно уйдёт от меня. Но чтобы маму любить "пламенно" - нет, чур меня, чур...

Далее меня смутило то, что поэт как-то тенденциозно подчёркивает, что он - русский. Фамилия-то у него явно нерусского происхождения, первоначально - Лермонт. Как и у драматурга Фонвизина - была-то она немецкая - Фон Визин, а стала, вроде - русской. Но так ведь и "наше всё" - Пушкин, тоже на осьмушку - эфиоп, потомок Абрама Петровича, который Ганнибал...

Поэтому я, как рекомендовали великие люди, понял и сердцем признал, что "русский - тот, кто любит Россию". Ведь так и я сам обоснованно могу считать себя русским, хотя и есть у меня, как и у Пушкина, в крови нечто эфиопское.

Поясню подробнее это, с первого взгляда, странное утверждение. Дедушка мой - Дмитрий Иосифович Гулиа - абхазский писатель, поэт, создатель письменности своего народа, написал книгу "История Абхазии". За неё его сильно критиковали большевики, даже заставили публично отречься от неё. Так вот, в этой книге дед мой подчёркивал то, что очень многие географические названия в Эфиопии и Абхазии одинаковы, что говорит, вроде, об эфиопских корнях абхазов. Если честно, то ведь я и раньше замечал у себя в поведении нечто эфиопское (после известной дозы, разумеется!), а вот после прочтения книги моего деда понял, откуда это... Вот и обнаружилось некое, почётное для меня, моё кровное сходство с Пушкиным!

Так вот, великий Пушкин высказал о Москве такое, что коснулось меня самого, ой как лично, и ой как глубоко:

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Аж мурашки по телу бегают каждый раз, когда читаю эти строки. Поясню и это, прежде чем высказать, как я люблю Москву. Но этого в двух словах не скажешь, так что, любезный читатель, приготовься к моей, поначалу горестной, а потом уже и счастливой одиссее. Или, как страстная любовь к столице сделала меня "дважды москвичом Советского Союза", по аналогии с хрестоматийным "дважды евреем Советского Союза". Напомню, что так когда-то называли евреев, которые сперва эмигрировали из Советского Союза на историческую родину, а потом не придумали ничего лучшего, как вернуться обратно в "Союз нерушимый...".

Впервые я полюбил Москву, ещё живя в грузинской столице Тбилиси, где я родился осенью 1939 года. Ведь в Москве жил и работал великий Вождь всех времён и народов - товарищ Сталин - которого я любил уж точно больше своей жизни. Дядя мой, писатель Георгий Гулиа, в своей книге "Добрый город", описывал, как некий абхазский юноша по имени Смел гулял ночами в Москве близ Кремля со своей русской девушкой. И вот они заметили, что во всём Кремле ночью светится только одно маленькое окошко и поняли, что когда все спят, то за этим окошком работает по ночам товарищ Сталин. Слёзы умиления лились у меня при чтении этих строк, и я так хотел оказаться в Москве, чтобы посмотреть ночью на это заветное светящееся окошко.

И ведь я имел возможность сделать это, но оказался недостаточно настойчивым. В 1952 году летом мама повезла меня в Москву, но я так и не смог уговорить её погулять со мной вокруг Кремля ночью. А одного она меня просто не пустила "в ночное". Москва поразила меня своей доброжелательностью, светлоокими и светловолосыми, улыбчивыми и весёлыми людьми. Только очень уж быстро они передвигались, почти бежали по улицам, что было для меня удивительно. Ведь в Тбилиси люди ходили медленно, важно, с достоинством и мрачно-серьёзным выражением лица. Улыбаться на улицах, особенно при быстром шаге, там считалось признаком незначительности человека, отсутствием у него самоуважения, что ли. Чёрный костюм и шляпа, даже в жару, медленная вальяжная походка, вываленный над поясом сытый животик, и высокомерный взгляд через полузакрытые веки. Не на помойке, дескать, себя нашли!

Но судьбоносным в моей любви к Москве оказался 1960 год, когда я, как спортсмен-штангист, поехал туда на соревнования на спартакиаду профсоюзов. Вся команда была на сборах в курортном Бакуриани, а я отпросился у тренера и, обещая тренироваться самостоятельно, прибыл в Москву "внедрять" своё изобретение (кроме спорта я ещё и наукой занимался). Поселился я в студенческом общежитии института МИИТа, где тут же влюбился в студентку по имени Настя - белокурую светлоглазую славянку. Жила она в Подмосковье, в посёлке Тучково недалеко от Можайска, и что символично - на улице Любвина. Кем был этот человек с такой удивительной фамилией, происходящей от магического слова "любовь", я так тогда и не узнал. Хотя в интернете встречаются двое, не очень-то и известных, Любвиных: один - поэт, другой - священник. Но только потом я узнал, что улица была названа в честь красивейшей усадьбы Любвино на берегу Москвы реки близ Тучково.

Однако страстная любовь моя к Насте в коммунальной квартире на улице Любвина свершалась уже позже. Первая же наша любовная встреча произошла удивительной волшебной ночью на берегу Москвы-реки, что протекала поблизости. Мы быстро построили шалаш из еловых веток, развели костёр и поджарили на нём сардельки, которые захватили в общежитейском буфете. Не было в жизни закуски вкусней и желанней, чем эти сардельки под крепкий и душистый дагестанский портвейн. И, пожалуй, не было ночи, более сказочной, чем эта, проведённая в шалаше на берегу реки, ставшей моей самой любимой рекой в жизни. А на другом берегу любимой реки чернел мрачный лес, лес моих будущих горестей и разочарований.

Но я уже был женат в Тбилиси и даже имел ребёнка. Будучи догматиком, я посчитал, что семья - это святое, и мы с Настей нескоро, что-то через год, но расстались. И перешёл я в другое общежитие - рабочее с романтическим названием "Пожарка" и влюбился там "по уши" в жену моего друга Володи, Таню. Тоже белокурую, белотелую, светлоглазую славянку, родом из-под Тамбова. А потом Таня развелась с мужем, получила квартиру, и стал я жить у неё. И любовь наша, особенно в тёплое время года происходила на берегу Яузы, протекавшей поблизости. Там в Яузу впадала речка Чермянка, и на нашем берегу был Тенистый проезд, а на другом - Отрадное. И было нам с Таней на этом берегу тенисто, даже в сильную жару. А также отрадно, когда мы переплывали через Яузу в Отрадное и скрывались в яблоневом саду, как когда-то Адам и Ева в раю. Причём мы-то знали, что нам надлежало там делать и без вмешательства библейского змея-искусителя. Яуза же, как известно, несет воды, в которых отражалась наша любовь, опять-же в любимую Москву-реку.

И нет бы - оставить семью, жениться на Тане, заменив ей моего друга Володю. Но опять мой догматизм сыграл со мной злую шутку - я не только оставил любимую женщину, но и любимую Москву. Посчитав, что я незаменим для семьи (а у меня уже там стало двое детей) и для моей малой родины, я уехал в Тбилиси. Чтобы помочь не только семье, но и родной грузинской науке, ибо почти в студенческом возрасте я уже защитил в Москве кандидатскую диссертацию. Эту ошибку молодости я не могу простить себе до сих пор - уехав из Москвы, я потерял московскую прописку. А кто не знает, что это такое, не знает, что такое советская власть и её законы.

Тогда в народе по кухням ходила опасная шутка: в советской Конституции свято соблюдаются только три статьи - герб, флаг и гимн, а остальное к исполнению не обязательно. Такое, например, как свобода перемещения по стране. За "неправильное", но реальное её толкование я уже в школе схлопотал тройку по предмету "Конституция СССР", что лишило меня как золотой, так и серебряной медали. И, наверное, справедливо, так как я так и не понял этой статьи и будучи даже кандидатом наук. Никакого свободного перемещения в СССР не было, и, потеряв московскую прописку, я стал человеком второго сорта, лишившись возможности вернуться в Москву.

А без Москвы я уже жить не мог - я бредил ею, видел её и в своих снах и наяву. Увидев, например, птицу, я тут же думал, сумеет ли она долететь до Москвы. Не говоря уже о тех мыслях, которые приходили мне в голову, когда я видел поезд, самолёт, автомобиль, или другое транспортное средство. Москва стала моей навязчивой идеей, я буквально не смог физически существовать без неё.

Вскоре я уехал из Тбилиси, где меня бессовестно обманывали и эксплуатировали, поближе к Москве, куда ещё разрешали советские законы. В город Тольятти - автомобильную столицу страны, ибо я по научной специализации был автомобилистом. Хоть и не Москва, но, по крайней мере, Россия, родная мне по духу и менталитету. И, несмотря на то, что именно в Тольятти я тут же влюбился в самую белокурую (почти "платиновую"!) девушку в моей жизни, самую светловолосую красавицу Поволжья, я там долго не задержался. Семья опять оказалась главнее, и я вместе с ней переехал ещё поближе к Москве - в исконно российский город Курск.

Там мне создали все мыслимые и немыслимые условия для жизни и работы - дали кафедру в институте (это всего в тридцать-то лет!), большую квартиру рядом с работой, не мешали ездить каждую неделю в мою любимую Москву. Где я не только тут же защитил докторскую диссертацию, но и ещё больше, до патологии, влюбился в этот город и реку моей жизни - Москву-реку. И любовь моя продвигалась вместе с водами Москвы-реки вниз по её течению. С верховья реки из Тучкова любовь переместилась в Звенигород, где любимая девушка чуть не стала жертвой быстрого её течения. Затем в Кунцево-Мневники, где я чуть не женился на светленькой славянке, а затем опять на Яузу близ места её впадения в Москву-реку. Тут уж я уже не удержался и женился на самой молодой женщине в моей жизни - светлоглазой, белотелой блондинке Оле, как потом оказалось - крашеной. Она, как и я, тоже была влюблена в Москву, и мы бродили, бродили по любимому городу, чаще всего вокруг Кремля, до которого уже из нашего с женой дома было "рукой подать". Но на сталинское окошко мы и не пытались глядеть по ночам, ибо вождя уже четверть века не было с нами. Зато в распахнутое настежь окно нашей квартиры по утрам отчётливо доносился гулкий звон кремлёвских курантов. А на берегу Яузы, на гранитной лестнице, спускавшейся к воде, Оля рисовала маслом на холсте мои портреты, никогда полностью не заканчивая их. Так они и висят сейчас у меня на стене недорисованными, и дорисовывать их Оля не собирается, так как уже почти двадцать лет живёт во Флориде. И как только при такой любви к Москве можно жить на чужбине? Но я отвлёкся от Москвы-реки.

Не знаю считать ли канал Москва-Волга частью Москвы-реки, но сердцем я чувствую, что это так. Иначе бы не было у меня любви опять же к белокурой белотелой и светлоглазой красавице на берегах этого канала у станции Левобережная. Это где на одном берегу был институт Культуры, а на другом - располагался, по крайней мере тогда, прекрасный открытый пивной бар, где мы с моей красавицей утащили по пивной кружке на память.

И уже самой нижней по течению Москвы-реки, моей водной любовью, была любовь, ну, конечно же, к белокурой и светлоглазой, бело-и пышнотелой красавице Елене, чуть старше меня по возрасту, и гораздо старше - по любовному опыту. Дать столько новых знаний о любви мне - профессору, доктору наук, заведующему кафедрой, любителю блондинок - может не каждая, но Елена это сделала! Жила она на берегу Нагатинского затона, и мы часто по вечерам и даже ночам бродили по набережной, любуясь на загадочные изгибы берегов. Ну и купались, загорая на пляжах в Коломенском, где, клянусь, вода была тогда чистой и прозрачной. Я часто переплывал на другой берег Москвы-реки, увёртываясь от барж и катеров, или подныривая под них. На берегу срывал на огородах огурцы, засовывая их себе в плавки, потом плыл обратно, а когда уже вылезал из воды, то плавки, конечно же, спадали под тяжестью овощей и под весёлый смех купальщиков. А огурцами мы с Еленой на пляже закусывали виски, который моя дама очень даже "уважала".

Ну, как после всего этого не влюбиться до смерти в Москву и её главную реку? Вот я и сделал это, оставил добрый Курск, а в нём семью и ещё двух белотелых и светлоглазых блондинок, одна из которых, ещё студентка, была вылитой Мэрилин Монро. И женившись на Оле, стал "дважды москвичом Советского Союза".

Не понимают люди, родившиеся в Москве, как им повезло в жизни, и даже иногда по глупости уезжают из этого волшебного города. Как и сделал это когда-то ваш покорный слуга, и затратил более десяти лет на восстановление "статуса кво". Но что я пережил за эти годы, Пушкину, пожалуй, было бы понятно. Иначе не написал бы он эти строки, так близкие мне:

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

И ещё Гиляровскому - дяде Гиляю - который писал: "Я - москвич! Сколь счастлив тот, кто может произнести это слово, вкладывая в него всего себя. Я - москвич!"

Боже, а какие сны о потере любимого города сняться мне даже сейчас! То я заключаю контракт с каким-то немосковским и даже зарубежным университетом и теперь обязан уехать туда. То выходит закон, обязывающий всех некоренных москвичей покинуть столицу. И я, понимая, что, по большому счёту, недостоин моей любимой столицы, где, как утверждают знатоки, бьётся пульс мира, не могу покинуть этот город, ибо нет мне жизни без него. И, просыпаясь от ужаса, я подскакиваю на метр от постели, потом аккуратно перелезаю через жену, отпиваю из чашки глоток недопитого вечером вина и выхожу на ночной балкон. Оттуда я вижу все, подсвеченные прожекторами, сталинские высотки и мою любимую Москву-реку, которая протекает теперь минутах в трёх ходу от моего дома. А главное - Кремль, его Спасскую башню с курантами, обращёнными прямо на мой балкон. В бинокль я наблюдаю за ходом стрелок курантов и поправляю под кремлёвское время свои часы. И буду так делать всегда, даже если куранты, не дай Бог, вдруг испортятся! Всё равно, кремлёвское, истинно московское время, будет для меня самым верным временем в моей жизни!

И теперь вы спросите меня, как люблю Москву? Отвечаю - как безнадёжно, до потери пульса влюблённый юноша, полюбивший знаменитую красавицу, вдруг, по непонятной прихоти обратившую внимание на него. Я представляю себе Москву, как белокурую, белотелую, с зеленовато-голубыми глазами стройную красавицу, раскинувшуюся в непринуждённой позе на русском народном лоскутном одеяле. Это одеяло так напоминает мне карту Москвы, по которой, извиваясь змеёй, протекает моя любимая река. Красавица лежит на спине, правую руку выбросив вверх, а левую подложив под голову. Левую ногу она вытянула, а правую согнула в колене, прижав её стопой к левой, вырисовав, таким образом, островок суши между протоками-ногами. Ресницы у красавицы длинны, но не накрашены, соломенно-жёлтого цвета. Взгляд светлых глаз - лукавый, заинтересованный, чуть снисходительный. Розовые губки раскрыты в сексуальной улыбке, обнажая жемчужные зовущие зубки. Стройное тело изогнуто, этакой сексуальной змейкой, ну совсем как Москва-река на карте города.

Вот так я и люблю Москву, как только может любить такую красавицу, боготворящий и жаждущий её, бедный, ни на что не надеющийся юноша. И ведь Москва так добра ко мне, она простила мне былую измену. Она дала мне всё, о чём я не мог даже мечтать - жильё, любимую работу, возможность творчества, любимых учеников и друзей, любимую (теперь уже одну!) женщину, возможность заниматься спортом и иметь хобби. Но я постоянно боюсь, что всё это - сон, что всё это мне только кажется, что это счастье - быть вместе с Москвой - может неожиданно оборваться.

И поэтому я придумал способ, как мне быть вместе с Москвой навечно. Когда прекратится моя физическая жизнь, то душа, конечно же, пойдёт туда, куда пошлёт Господь. Хотелось бы, конечно, чтоб поближе к Москве. Но чтобы и каждый атом моего тела, вернее того, что останется от него, навечно был бы вместе с Москвой - как городом, так и рекой, я хочу, чтобы прах мой (только после отлёта души от тела, разумеется!) был развеян над Москвой-рекой. Как угодно - в верховьях реки, в среднем течении - с Каменного моста, например, с лестницы на стадионе "Торпедо" возле моего дома. Или с прогулочного катера, где родные и друзья, выпивая и поминая меня, развеют по ложечке всё содержимое урны, а затем также бросят в воду и сам сосуд. Как угодно - лишь бы соли мои растворились в любимых водах, пропитали мной и реку и её берега, всю мою любимую Москву - святые для меня Воду и Землю! А теперь, в конце моего повествования, хочу снова обратиться к его заголовку и снять с него многоточие - пояснить, как, все-таки, я люблю Москву, причем тоже в стихотворной форме:

Москва, Москва,

Люблю тебя как муж

Красавицу - жену -

Ревниво, горячо и страстно!

Вот и все, что я хотел рассказать о своей любви к моей Москве!


Любите врагов своих...


Много лет назад, читая книги Нового Завета, я возмущался тем, что мы должны "любить врагов своих". Я мысленно представлял себе моего бывшего начальника в тбилисском академическом институте Геракла Маникашвили, буквально истязавшего меня морально со всем кавказским садизмом, на который был способен. В то время я в своих снах и виденьях то расстреливал его из дробовика, то давил гусеничным трактором на грязной грунтовой дороге, то прижигал его, связанного веревкой, электропаяльником. И я должен был, согласно Новому Завету, любить его!

Но прошли годы, десятки лет, я, вроде, поумнел и научился спокойно анализировать факты. И я, представьте себе, возлюбил моего бывшего злейшего врага и сейчас испытываю к нему чувства любви и глубокой благодарности! Мне начало казаться, что он был моим тайным добрым ангелом, желавшим спасти меня, обеспечить мне счастливую жизнь, но не могущим показать это открыто, чтобы не нарушить высшего Замысла. Так, предполагают, что Иуда Искариот предал Христа лишь для того, чтобы Он побыстрее вознесся к Отцу Своему и получил возможность спасти человечество. Да и Иисус сам просил Иуду делать своё дело "побыстрее". И при этом Иуда прекрасно понимал, что его самого ждет за его поступок!

И я стал задумываться, вспоминать всех, кого считал своими врагами, анализировать их поступки и влияние этих поступков на мою жизнь. Не сиюминутное, временное, а "долгоиграющее" влияние, казалось бы, враждебных поступков тех, кого я считал врагами, на всю мою последующую жизнь. И стало доходить до меня, что в большинстве случаев эти поступки приносили мне лишь пользу, только сдвинутую вперед по времени! И здесь я попытаюсь изложить результаты моих раздумий и анализа. При этом, чтобы не возникло подозрений о фальсификации излагаемых фактов из моей жизни, я буду опираться лишь на те, которые описаны в ранее изданных моих книгах, когда я ещё не задумывался о парадоксальной роли врагов. Я полагаю, что подобных примеров найдется достаточно и у читателей, могущих по-новому взглянуть на роль врагов в их жизни.

Изложу всё в хронологической последовательности, причем со ссылками на выдержки из вышеупомянутых книг и на основе этого фактографического материала постараюсь подтвердить библейские рекомендации о любви к врагам своим.

Начну с истории, приключившейся со мной ещё в дошкольном детстве, но игравшей исключительную роль во всей моей последующей жизни. Цитирую по моей книге "Русский Декамерон, или о событиях загадочных и невероятных" , М., Глобулус, 2006, с. 58-60.

"Как назло, все русские группы были заняты и меня определили в грузинскую. Но я ни одного слова по-грузински не знал! "Ерунда, - решила мама, - значит, научишься! Знаешь русский, будешь знать и грузинский!"

И тут я на себе узнал, что такое "детская ксенофобия", да еще кавказская! Сперва дети стали присматриваться ко мне: ни слова ни с кем не говорит - немой, что ли? Сидит или стоит на месте, ни с кем не играет. В туалет не ходит - кабинок там, естественно, не было, а в "азиатские" я заходить стыдился. Попробовали толкнуть меня - адекватного ответа не было, драться мне было мамой запрещено. К концу дня штаны мои на причинном месте потемнели - я не мог целый день терпеть малую нужду, а в туалет - путь заказан. Я стал избегать жидких блюд - супа, чая, молока, чтобы как-то снизить тягу в туалет. Вот так и сидел на скамейке целый день или стоял у решетчатого забора, за которым находилась территория русской группы. Слышать милые сердцу русские слова, видеть своих родных светловолосых и светлоглазых людей - единственное, что мне оставалось в этом проклятом детском саду.

Постепенно злоба детей к чужаку все нарастала. Мне стали подбрасывать в кашу тараканов, дождевых червей. Выливали суп, а иногда и писали на мой табурет за столом. Потом уже стали откровенно бить по щекам, плевали в лицо, не стесняясь. Я видел глаза детей, совершающих это, и до сих пор боюсь темных глаз, темных волос и лиц. Хотя, по справедливости говоря, это в общем случае необоснованно. Славянские дети тоже бывают вредные, но какое сравнение! Они никогда не подойдут к чужому ребенку, не сделавшему им никакого зла, чтобы плюнуть в лицо. Разбить бы в кровь такому обидчику рыло, но нельзя, табу - маме слово дал! Я весь день следил, когда туалет окажется без посетителей, чтобы забежать туда и помочиться. Но это случалось так редко!

Дети заметили эту мою странность и решили, что я - девочка, раз не могу зайти в туалет вместе с ними.

- Гого, Гого! ("девочка, девочка") - звали они меня, подбегали, лапали за мягкие места и пытались отыскать отличительные от девочки части тела. Еще бы - бороды и усов у меня еще не было, женского бюста тоже, а детям так хотелось окончательно убедиться, что я - девочка. Теперь, как мне известно, и в детском саду, и в школе группы общие, а тогда об этом и подумать нельзя было. И детские сады и школы были мужские и женские. По крайней мере, старшие группы детских садов были раздельные.

Я был загнан в угол окончательно. Однажды я стоял, прислонившись к решетчатому забору, смотрел на бегающих русских ребят и плакал. Вдруг ко мне с той стороны забора подошел крупный светловолосый парень и спросил: "Ты чего плачешь, пацан, обижают, что ли?" Я кивнул и быстро, глотая слова, чтобы успеть высказаться, рассказал парню, что я не знаю грузинский, что меня из-за этого бьют, что я не могу больше здесь находиться...

- Погоди немного, - сказал парень и убежал. Через минуту он был уже на территории грузинской группы, подошел ко мне, взял за руку и повел по двору. Вокруг столпились мои обидчики и, как зверьки, с любопытством смотрели, что будет.

- Я - Коля, вы меня знаете. Это, - он указал на меня, - мой друг. Я набью морду любому, кто его обидит! Понятно или сказать по-грузински?

Дети закивали, как болванчики, злобно глядя на меня. Я был восхищен речью Коли, но понял, что завтра мне придет конец и устроит его целая группа злых, как хорьков, детей.

Когда мама вела меня домой, я срывающимся голосом попросил:

- Мама, не отправляй меня больше в этот детский сад, я не буду мешать дома, не буду спускаться во двор, не буду даже ходить по комнатам. Я буду неподвижно сидеть на стуле, чтобы не мешать, только не отправляй меня сюда больше!

Но мама назвала все это глупостями, сказала, чтобы я поскорее подружился с ребятами и выучился говорить по-грузински. Что-то оборвалось у меня в душе, положение стало безвыходным. И вдруг я почувствовал какой-то переход в другую реальность, я стал видеть все как-то со стороны. Вот идет женщина и ведет за руку сутулого печального ребенка - это меня. Солнце перестало ярко светить, все стало серым и блеклым, как бы неживым. Я почувствовал, что наступило время какого-то решения, это время может тут же закончиться, нужно спешить.

И я твердо сказал про себя совершенно чужими словами: "Этот вертеп должен сегодня сгореть!"

Тут опять засияло солнце, я оказался на своем месте - за руку с мамой, она что-то говорила мне, но я не слушал. Я распрямился, мне стало легко, я не думал больше о проклятом детском саде. Мне потом мама сказала, что я весь вечер вел себя спокойно и тихо улыбался.

Утром я не умолял, как обычно, оставить меня дома; спокойно собрался, и мама повела меня за руку куда надо. Приближаясь к двухэтажному деревянному зданию детского сада, я даже не смотрел в его сторону, а только улыбался про себя. Вдруг мама неожиданно остановилась и испуганно вскрикнула: "Сгорел!"

Я поднял глаза и увидел то, что уже представлял себе и лелеял в воображении. Мокрые обгоревшие бревна, раскиданные по двору. Печь с высокой трубой, стоящая одиноким памятником пепелищу. Невысокая металлическая лестница в никуда. Отдельные люди, медленно бродившие по углям.

- Сгорел, - повторила мама, - что же теперь делать?

- Сгорел вертеп проклятый! - чужим голосом, улыбаясь,

вымолвил я. Мама с ужасом посмотрела на меня и даже отпустила руку.

- Откуда ты такие слова знаешь: "вертеп"? Что это такое, где ты слышал это слово?

Мама забежала во двор и о чем-то поговорила с бродившими там людьми, видимо, работниками детского сада.

- Пожар начался поздно вечером от короткого замыкания. Спавших детей успели вывести, так что никто не погиб!

Так я и прокантовался дома до самой школы, куда меня поспешили отдать еще в шесть лет".

Когда я писал эту книгу, роль моих врагов - злобных кавказских детишек - в приобретении мной, хоть и опасного, но порой крайне нужного в жизни уменья - устранять опасности проклятьем, чётко осознана не была. Только потом, когда враги уж очень часто и недвусмысленно помогали (да, да - именно помогали!) мне в жизни, я осознал их положительную роль.

Что же касается этой моей благоприобретенной ещё в детском саду способности, то уже потом, будучи взрослым человеком, я волей-неволей использовал её, не понимая сути её действия. Тогда я написал об этой способности, которая уже начала пугать меня нередкими летальными исходами среди проклинаемых, в газету "Аргументы и факты", а газета направила свой запрос известному экстрасенсу Гончарову, который ответил на него в газете "АиФ - Есть идея!" N 3-4, 1997 г, объяснив эту способность действиями ангела-хранителя. Привожу этот ответ:

"Ангел-хранитель у каждого свой. На протяжении всей жизни он оберегает нас и наказывает наших врагов. Это процесс отнюдь не эмоционального свойства: ты - хороший, а другой - плохой, а объективного, так как речь идет о том, насколько ты заслуживаешь этой защиты и тем более возмездия...

Есть предположение, что ангел-хранитель - это мыслящая субстанция, которая интегрирована в нашу ауру. Организм наш - живое существо, и вокруг нас есть нечто, что нас охраняет, но охраняет осмысленно. Чем нравственнее и добрее человек - тем сильнее и надежнее защита, тем страшнее возмездие за причиненный ему вред.

Если зло посылается целенаправленно и немотивированно, то сила ответного удара возрастает тысячекратно - отсюда и количество "жертв" профессора Гулиа. Все, описанное профессором, происходило в момент наивысшего напряжения нервной системы и когда достигало пика - наступал мощный гипнотический "удар" по врагу. Так как негатив, бумерангом отосланный злоумышленнику, во много раз увеличивался, то соответствующим образом на это реагировала биоэнергетика - наступали сумеречное состояние, слабость, головокружение. Человек на время "обесточивался".

Сам профессор Гулиа не является при этом генератором зла и не может принести вреда людям по собственному желанию, но он обладает мощной защитой того, кого мы называем ангелом-хранителем".

Вот какую полезную и уникальную способность "подарили" мне своими злодеяниями милые кавказские детки!

После детсада шла школа, и здесь уже повзрослевшие "детки" (разумеется, не те, которые вредили мне в детсаде, а новые!) стали мучить и донимать меня. Оскорбления и обиды, наносимые мне, были невыносимы. Тараканов и червей в супе, разумеется, уже не было, а были удары, пощечины, плевки в лицо, даже отправление своих нужд мне в портфель. Злило их то, что я был "культурным" - не ругался матом и не дрался, так как дал маме честное слово не делать этого. Кроме того, я не знал "местных" языков, а разговаривал исключительно на интеллигентном русском, что дало повод называть меня "русапетом" - этакой издевательской кличкой для русских в Закавказье.

Осознавая неизбежность грядущей решительной схватки с одноклассниками, я стал заниматься силовым спортом - штангой, и скоро достиг неплохих для моего возраста результатов. Я уже легко мог справиться с каждым из моих обидчиков, но от драки меня сдерживало злосчастное честное слово. А тут я неожиданно безответно влюбился в девочку-соседку Фаину, и это тут же стало известно в классе. И тут произошел конфликт, в корне изменивший мой печальный статус в классе.

Далее цитирую по моей книге "Друзья-дороже!", М., Глобулус, 2006, с.48-50. Напоминаю, что в год издания книги я и не задумывался о положительной роли врагов, и это относится и к последующим цитатам из моих книг.

"Учился у нас в классе один, не побоюсь этого слова, омерзительный тип, второгодник и двоечник, некто Гришик Геворкян. Маленький, сутулый, со стариковским землистым лицом и гадкими злыми глазами, он был "грозой" класса. Поговаривали, что он вор и носит с собой нож, поэтому с ним не связывались. Он мог любого, а тем более меня, без причины задеть, обругать и ударить.

Как-то сразу после занятий в коридоре подошел ко мне этот "карла злобный" Гришик Геворкян и, бессовестно глядя на меня своими мерзкими глазами, неожиданно сказал:

- Я твою Фаину трахал!

Несколько секунд я был в шоке. Я никак не мог даже представить себе имя "Фаина" - имя моей Лауры, моей Беатриче, моей Манон, наконец, в мерзких черных губах этого урода. А смысл того, что он сказал, был просто вне моих сдерживающих возможностей. И я решился на революцию, пересмотр всех моих взаимоотношений в классе.

Я уперся спиной о стену и, поджав ногу, нанес сильнейший удар обидчику в живот. Геворкян отлетел и шмякнулся о противоположную стену коридора, осев на пол. Я схватил его за ворот и волоком затащил в класс, в котором еще находились ребята. Девочки с визгом выбежали в коридор, а мальчики окружили меня с моей ношей. Я спокойно поглядел на всех и внушительно спросил, указывая на Гришика:

- Видите это вонючее собачье дерьмо?

"Народ" согласно закивал: "Видим, дескать!"

- Вот так будет впредь с каждым, кто чем-нибудь затронет меня! Я все эти годы хотел с вами обходиться по-культурному, но вы не достойны этого. Слышите вы, ослиные "хвостики"? (я сказал это по-армянски - "эшипоч"). Ты, слышишь, Гарибян, сука позорная? - и я отвесил затрещину Гарибяну, который часто без всякой причины давал мне таковые. Щека его покраснела, но он стоял, не пытаясь даже отойти.

- А ты Саркисян, дрочмейстер вонючий, помнишь, как ты онанировал мне в портфель? - удар коленом в пах, и мерзкий "дрочмейстер", корчась, прилег рядом с Геворкяном.

- Все слышали, что мне надоело вас терпеть! - я перешел на крик. - Не понравится мне что-нибудь - убью! - и я пнул ногой тело Гришика Геворкяна, которое начало было шевелиться. Шальная мысль пришла мне в голову.

- И называть меня впредь будете только "батоно Нури" (господин Нури), как принято в Грузии. Мы в Грузии живем, вы понимаете это, дерьма собачьи?

Несколько человек из присутствующих согласно закивали - это были грузины по национальности. Неожиданно для себя я избрал правильную тактику: будучи в душе русским шовинистом, но, живя в Грузии и имея грузинскую фамилию, я взял на вооружение неслабый грузинский национализм. К слову, скажу, что "грузин" - это название собирательное. Грузинская нация состоит из огромного числа мелких народностей, нередко имеющих свой язык - сванов, мегрелов, гурийцев, рачинцев, лечхумцев, месхов, кахетинцев, карталинцев, мохевов, хевсуров, аджарцев... не надоело? Я мог бы перечислять еще. Только немногочисленные карталинцы могут считать себя этнически "чистыми" грузинами. А вот, например, многочисленные умные, а где-то и страшные, мегрелы иногда не причисляют себя к грузинам. У них свой язык. Как, собственно, и абхазы. Но в те годы, о которых я рассказываю, все эти народности назывались обобщенно - грузины.

- А кто не будет меня так называть - поплатится! - и с этими словами я вышел, спокойно пройдя сквозь раздвинувшийся круг.

На следующий день, придя в школу, я невозмутимо сел на свое место. До начала урока оставалось минут пять. Сосед мой по парте - Вазакашвили, по прозвищу Бидза (Дядя), никогда не обижал меня, даже защищал от назойливых приставаний одноклассников. "Дядей" его назвали потому, что он несколько раз оставался на второй год и был значительно старше других ребят. Я давал ему списывать, а он защищал меня - получался своеобразный "симбиоз".

- Привет, Бидза! - нарочито громко поздоровался я с ним.

- Салами, батоно Нури! - вытаращив глаза, выученно отвечал он на приветствие.

Я встал со своей парты и начал обходить ряды, здороваясь со всеми мальчиками. Отвечали мне кто как. Кто называл меня Нурбей, кто Курдгел ("Кролик" по-грузински - это была моя кличка, по-видимому, из-за моей былой беззащитности), а кто, как положено, - "батоно Нури". Последним я кивал, а первым спокойно сообщал: "Запомню!"

Девочки испуганно смотрели на меня, не понимая, что происходит.

Напоследок я подошел к Геворкяну:

- Привет, Эшипоч! - громко поздоровался я с ним.

Серое лицо Геворкяна передернулось. Очень уж было обидно получить "ослиного члена" перед всем классом. И от кого - от вчерашнего робкого Курдгела! Но Гришик опустил глаза и ответил:

- Здравствуй, батоно Нури!

На перемене я поочередно отзывал в сторону того, кому говорил "запомню", и, вывернув ему руку либо схватив за горло, спрашивал:

- Ну, как меня зовут?

Если получал нужный ответ, то отпускал его, а тем, кто отказывался называть меня господином, я быстрым движением шлепал левой рукой по лбу, приговаривая:

- Теперь твой номер - шестьсот три!

"Шлепнутые" шарахались от меня, смотрели как на чокнутого. Иногда даже пытались кинуться на меня. Но я все предвидел и применял к ним один из трех разученных мной приемов самбо.

Левую ногу я ставил сбоку от правой ноги противника и сильно бил правой рукой по его левой щеке. Ударенный тут же падал вправо. Если ноги у противника были расставлены, я протягивал в его сторону свою левую руку, как бы пытаясь толкнуть его. Противник инстинктивно захватывал мою руку за запястье. Я только этого и ждал - прием, и противник с криком приседал, продолжая сидеть и кричать, пока я не отпускал его со словами:

- Запомни, теперь твой номер - шестьсот три!

На следующий день, придя в школу, я прямо в вестибюле увидел группу ребят из моего класса, большинство из которых были с родителями. Они о чем-то громко и возмущенно говорили с директором школы по фамилии Квилитая. Ребята стояли в надвинутых на лоб кепках. Директор Квилитая, по национальности мегрел, был человеком буйного нрава и очень крикливым. Про него даже сочинили стишок:

Наш директор Квилитая,

С кабинета вылетая,

На всех накричая,

И обратно забегая!

Увидев меня, толпа подняла страшный гомон, родители указывали на меня пальцем директору:

- Вот он, это он!

Директор сделал такие страшные глаза, что будь поблизости зеркало, он сам бы их перепугался. По-русски директор говорил плохо, но зато громко.

- Гулиа, заходи ко мне в кабинет! А твоей маме я уже позвонил на работу! Сейчас ты получишь все, чего заслуживаешь! - и он затолкал меня в свой кабинет, который находился тут же, на первом этаже у вестибюля. - Чорохчян, заходи ты тоже, - позвал он одного из ребят с нахлобученной шапкой.

Директор сел в свое кресло, а я и Чорохчян стояли напротив него. Чорохчян снял кепку, и я увидел на его лбу большие цифры "603". Цифры были похожи на родимые пятна - такие же темно-коричневые и неровные.

- Что такое "603"? - завопил директор, дико вращая глазами.

- Трехзначное число! - невозмутимо ответил я.

Директор подскочил аж до потолка.

- Чорохчян, пошел отсюда! - приказал он и, когда тот вышел, стал вопить действительно не своим голосом. - Ты меня за кого считаешь, по-твоему, я не знаю, что число "603" читается как слово "боз", что по-армянски значит "Сука, проститутка"?

- Сулико Ефремович (так звали нашего директора), а почему я должен знать по-армянски? Я - мегрел! - с гордостью произнес я, - и армянского знать не обязан!

Квилитая знал, что фамилия у меня мегрельская, часто мегрелы, долго живущие в Абхазии, начинают считать себя абхазами. Фамилия Гулиа очень часто встречается в Мегрелии (Западная Грузия). Директор сам, по-видимому, недолюбливал армян и сейчас сидел, все еще тараща глаза и недоумевая, ругать меня или хвалить.

- Почему ты требовал, чтобы тебя называли батоно Нури? - спросил он сначала тихо, а потом опять переходя на крик. - Господ у нас с 17-го года нет!

- Прежде всего, Сулико Ефремович, "батоно" - это общепринятое обращение у нас, грузин, а мы живем все-таки пока в Грузии. А, кроме того, мое имя в переводе с турецкого означает "Господин Нур"; "бей" - это то же самое, что "батоно" по-грузински - "господин". Я и хотел, чтобы они называли меня моим же именем, но на грузинский манер, - я смотрел на директора честными, наивными глазами.

- Чем ты писал цифры у них на лбу? - уже спокойно и даже с интересом спросил он.

- Да не писал я ничего, весь класс свидетель. Я шлепал их по лбу и называл цифру. А потом она уже сама появлялась у них на лбу. Я читал, что это может быть из-за внушения. Вот у Бехтерева...

- Тави даманебе ("не морочь мне голову") со своим Бехтеревым, что я их родителям должен говорить?

- Правду, только правду, - поспешно ответил я, - что это бывает от внушения, просто у меня большие способности к внушению!

- Я это и сам вижу! - почти весело сказал директор и добавил: - иди на урок и больше никому ничего не внушай!

Я вышел, а директор пригласил к себе столпившихся у дверей родителей. Думаю, что про Бехтерева они вспоминали не единожды...

А в действительности мне помогла химия. Купив в аптеке несколько ляписных карандашей - средства для прижигания бородавок, я их растолок и приготовил крепкий раствор. Этим-то раствором я незаметно смазывал печать - резиновую пластинку с наклеенными на нее матерчатыми цифрами. И прихлопывал моих оппонентов по лбу этой печатью. Ляпис "проявлялся" через несколько часов, вероятнее всего ночью; держались эти цифры, или вернее буквы, недели две. Так что времени на то, чтобы выяснить свою принадлежность, у носителей этих знаков было предостаточно!"

Спасибо врагам, оскорблявшим и бившим меня в школе, теперь-то я знал, как благодарить их! И надеюсь, что мои благодарности пойдут им на пользу и они, в свою очередь, будут признательны мне!

Не могу забыть мою прекрасную тбилисскую школу, столь многому научившую меня! Разумеется, кроме физики, математики, химии и прочих наук. Враждебное отношение учеников в классе научило меня самообороне, а учителей (не всех, разумеется, а некоторых!), слепо не верить руководству (школьному, конечно, только школьному!), а надеяться только на глобальную справедливость. Привожу пример, цитируя снова из книги "Друзья - дороже!":

"Забегая вперед, скажу, что, несмотря на "круглые" пятерки, медали я так и не получил: ни золотой, ни серебряной. Кому получать медали - давно уже было распределено классным руководителем и родительским советом. В то время был такой предмет "Конституция СССР", вот по нему-то мне и влепили тройку. И главное, кто влепил - пожилой уважаемый преподаватель истории Александр Ильич Шуандер (не путать со Швондером, именно Шуандер!), хотя обычно он вызывал меня к доске на уроках по истории Грузии, когда ему самому нечего было сказать (предмет этот ввели недавно, и Шуандер не успел его выучить сам).

Я, гордый тем, что меня будет слушать весь класс вместо преподавателя, взахлеб рассказывал весь урок. Например, про царя "Деметре-самопожертвователя", который несколько лет затратил на поездку в Орду только для того, чтобы ему там отрубили голову, а Грузию - не трогали. Или про князя Дадиани, который, когда поймали его соучастников по заговору, раздели их и приковали к скале под палящим солнцем, пришел на место казни сам, разделся и лег рядом, хотя его никто не обвинял. В результате - отпустили всех!

Но не вспомнил всего этого тов. Шуандер, когда я, уже в 11 классе, выучив Конституцию СССР наизусть (для меня это было тогда пустяком), пришел к нему пересдавать тройку. Коварный "наймит" школьного руководства и родительского совета спросил меня про право гражданина СССР на свободное перемещение по стране. Я и объяснил ему, что, согласно Конституции, гражданин СССР имеет право перемещаться по стране, выбирая себе место для жизни и работы по своему усмотрению.

- Значит, любой колхозник из Марнеули (село близ Тбилиси) может приехать в Тбилиси или в Москву, жить там и получить работу?

Я прекрасно понимал, что его никто не отпустит из колхоза и не пустит в Тбилиси, а тем более в Москву, но не знал, что и говорить - правду или "как надо".

- Вот ты и не владеешь вопросом! Как и любой гражданин СССР, колхозник из Марнеули по нашей Конституции имеет право приехать жить и работать как в Тбилиси, так и в Москву! - дидактически заключил Шуандер, бесстыдно глядя на меня широко раскрытыми честными глазами. Хорошо еще, что двойку не поставил!

Но нет худа без добра. Когда я, окончив школу, поступал в Грузинский политехнический институт, то попал, как это и было положено, на собеседование к проректору института, патриоту Грузии по фамилии Сехниашвили (в переводе на русский - "Тезкин"). Тот развернул мой аттестат зрелости, и широкая улыбка расплылась на его лице.

- Что, ты в чем-то не согласен с Конституцией СССР? - ласково спросил он меня, - а то все пятерки, пятерки, и только по Конституции - тройка!

В ответ я только потупился, глупо улыбаясь.

- Ничего, - сказал проректор, - мы тебя здесь научим понимать и любить нашу Конституцию, - он сделал ударение на слове "нашу" и поставил галочку около моей фамилии в списке.

Я сдал все пять вступительных экзаменов на высший балл. Я действительно хорошо готовился к экзаменам. И я поступил. А туда же без экзаменов пытались поступить золотые медалисты из моего же класса, во всем согласные с Конституцией СССР, но не прошли. Не выдержали собеседования с проректором. Вот она - относительность добра, зла и справедливости, работающая даже на Кавказе!"

И я не упустил случая высказать всё, что думал о своей школе. Цитирую по той же книге:

"Наступил выпускной вечер. Это был не бал, что теперь вошло в традицию, а ужин с обильной выпивкой, больше для учителей, чем для учеников. Активисты-родители собрали с нас деньги и устроили ужин специально для нашего класса в доме, принадлежащем вместе с садом одному из родителей наших одноклассников. Большой стол был поставлен в саду под виноградником, на котором закрепили электролампочки.

Бочка с вином стояла в сарае, и вино носили на стол, набирая его в кувшины - "чури". Пригласили учителей, которые вели у нас занятия последние годы, конечно же, классного руководителя, активистов-родителей и одного из завучей, который оказался уже достаточно пьян.

Первый тост предоставили завучу Баграту Сократовичу как начальнику. Завуч был огромен, толст, со зверским выражением лица, и прозвище ему было - Геринг. Глаза его постоянно были налиты кровью, особенно когда выпьет, то есть и сейчас. Он поднялся, чуть не опрокинув стол, и медленно, значительным голосом произнес тост, но совсем не тот, что от него ждали:

- Сегодня вы получили эту грязную бумажку, - сказал он с таким презрительным выражением лица, что в мимике ему бы позавидовал сам Станиславский, - но не думайте, что вы с этой бумажкой умнее, чем были без нее. Какими дураками вы были, такими и останетесь! За исключением, может, трех-четырех, - исправился завуч, поняв, что перегнул палку. - Главное, как вы себя покажете в жизни, чего добьетесь. И не надейтесь, что эта грязная бумажка (он, видимо, имел в виду аттестат) вам поможет стать достойными людьми!

И Геринг, испив огромный бокал, грузно сел на свой табурет. За столом установилась гробовая тишина. Только классный руководитель, учительница английского языка Эсфирь Давыдовна, робко высказала мнение, что уважаемого батоно Баграта надо понимать иносказательно, что он хотел сказать совсем другое...

Тут я почувствовал, что наступило время моего высказывания о школе, больше я этого не сумею сделать публично при всех действующих лицах. Я поднялся с бокалом и громким, авторитетным голосом ("батоно", все-таки!) произнес:

- Я уже не ученик, и от уважаемых учителей и завуча больше не завишу. И поэтому не сочтите за лесть то, что я скажу!

Разволновавшиеся было учителя успокоились, услышав слова о лести. "Не дождетесь!" - подумал про себя я.

- Я считаю, что уважаемый Баграт Сократович, как всегда, прав. Недаром он поставлен начальником и лучше других знает и людей, и учебный процесс. - Геринг поважнел так, что стал похож на потолстевшего Гитлера. - Я расскажу про мою грязную бумажку, то есть аттестат. У меня все пятерки, кроме тройки по Конституции СССР.

Шуандер опустил глаза, утопив свой взгляд в вине.

- Может ли такой ученик иметь почти все пятерки, справедливо ли это? Как можно, не зная Конституции СССР, даже не сумев ее пересдать в одиннадцатом классе, получить пятерки по всем остальным предметам? Это аполитично, тем более все знали, что мои предки были графами - эксплуататорами народа! Я считаю, что аттестат мой - это несправедливая грязная бумажка. Но, как пожелал наш батоно Баграт, я постараюсь и с ней стать достойным человеком. Спасибо ему за теплые напутственные слова! - и я, стоя, выпил свой бокал.

Нектаром показалось мне это кислое вино "Саперави": я сумел высказать то, что я думаю о своих наставниках. Могу считать себя отмщенным, как граф (надо же - и он граф, хотя и "липовый"!) Монте-Кристо"

Приведенный выше пример показывает, что враждебные поступки, долженствующие приносить вред, иногда сама судьба направляет на пользу. Меняется менталитет, иногда власть, и всё становится с головы на ноги или наоборот. Бывших императоров расстреливают, а арестанты становятся правителями. Поэтому нет и не может быть абсолютных врагов или друзей, как в личной, так и в деловой жизни. Есть только вечный вершитель судеб - Он один, который не может быть союзником или врагом, Он - это высшая истина и справедливость. Если тебе не везет - подумай, может в чем-то не так поступаешь в жизни!

А вот и человек, которого я считал своим главным врагом в жизни - Геракл Маникашвили, мой бывший начальник, о котором я уже "тепло" высказывался в самом начале моего рассказа, и которого я сейчас боготворю, как моего главного благодетеля. Опять же, привожу цитату из той же книги, с того места, где Геракл, у которого в отделе работала моя первая жена Лиля, приехал с ней на защиту моей диссертации в Москву и они вместе уговорили меня переехать жить и работать снова в Тбилиси. Наобещал мне Геракл, простите, золотые горы, и вот я уже в Тбилиси в кабинете Геракла:

"Геракл Маникашвили встретил нас очень приветливо. Лилю послал исполнять свои обязанности младшего научного сотрудника, а меня усадил за стол напротив себя. Предстояло оформление на работу, и я ожидал от Геракла "вводную" - как не продешевить при переговорах с руководством. Все-таки специалист из Москвы с защищенной диссертацией!

Но Геракл начал "гнуть" совсем другую линию.

- Вот ты, блестящий московский специалист, приехал на работу, как тебе кажется, в провинцию. Ты ожидаешь, что тебя осыпят благами - ну, дадут большую зарплату и так далее. Но здесь Кавказ, - и Геракл придвинулся к моему уху, - территория большой кавказской черной зависти! Ты отличаешь белую зависть от черной? Белая зависть - это когда тебе хорошо, а я стремлюсь, чтобы и мне было не хуже. А наша, кавказская, черная зависть - это если тебе хорошо, то я сделаю все возможное, даже в ущерб себе, но чтобы тебе стало как можно хуже! Вот где мы живем! - патетически завершил свой монолог Геракл.

Что-то совсем непохоже на те прелести, которые Геракл рисовал мне в Москве, когда уговаривал приехать сюда. И я впервые, с болью в сердце, пожалел, что выписался из Москвы. Ведь можно было не выписываться, а устроиться сюда на работу временно, как когда-то в Москву. А коли выписался, то "кранты" - обратно не пропишут - нет оснований! Кто не знает, что такое московская прописка в то время, тот не знает ничего про нашу великую Родину - СССР!

- Как же мне поступать? - с интересом спросил я Геракла.

- Молодец, ты просто молодец, что спрашиваешь меня об этом! Ты мог просто вообразить себя этаким заезжим витязем (Геракла потянуло на эпос!) и сказать руководству: "Дайте мне все по максимуму - иначе я не буду у вас работать!" И они оттолкнут тебя, - Геракл, легонько толкнув меня в грудь растопыренными коротенькими, но толстыми пальцами, показал, как "они" будут делать это, - и всем скажут: "Не имейте дела с этим гордым чужаком - он не отдавать приехал на родину, а забирать от нее!" Все отвернутся от тебя - ты останешься один, и даже я - твой друг, не смогу помочь тебе. Ведь Тбилиси - очень маленький город, здесь все уважаемые люди знакомы и доверяют друг другу! А московскую прописку ты уже потерял - назад тебе пути нет! - будто прочел мои мысли Геракл.

У меня внутри все похолодело - я понял, как стратегически я "лажанулся", а извечный русский вопрос: "Что делать?" пока не давал вразумительного ответа. Зато другой, не менее русский вопрос: "Кто виноват?" предполагал четкий и однозначный ответ: "Виноват только я - чудак на букву "М"!"

- Конечно, у тебя есть родовая вотчина - Абхазия, где, как ты думаешь, тебя всюду возьмут, и квартиру дадут, и деньги большие. Но помни, что если Тбилиси - провинция, то Сухуми - провинция в квадрате, и законы там еще более жестокие, чем здесь. Встретить и напоить тебя там могут, но места своего и денег своих никто тебе не отдаст! Да и нужно ли будет тебе это место - главного инженера чаеразвесочной фабрики, например? Академий наук и институтов механики там нет и не будет никогда!

Геракл продолжал забивать мне баки и дальше, он вошел в раж, на углах его красных мясистых губ появилась пенистая слюна. Но я уже не слушал его, а, призвав все свое хладнокровие, констатировал: проигрывать тоже надо уметь! Собрав все мысли и волю в кулак, я решил получить из создавшейся ситуации все, что можно, по-максимуму, а потом уж "рвать когти" назад - в Россию! В Москву, конечно, уже не получится, но главное - в Россию, в любую точку этой любимой и доброй страны, которую я так глупо потерял!

Наш разговор с Гераклом кончился тем, что я написал заявление с просьбой принять меня на работу в отдел "Мобильные машины" (интересно, что пожилые машинистки почти всегда печатали "Могильные машины", а молоденькие - "Любильные машины", видно, интуиция подсказывала им истину!), на должность младшего научного сотрудника. Геракл завизировал заявление, и я пошел к руководству оформляться.

Директор института - "малахольный" Самсончик Блиадзе - "бюллетенил", и я зашел к его заместителю по научной работе Авелю Габашвили. Замдиректора с библейским именем и княжеской фамилией был похож на недовольного и невыспавшегося льва. Когда я зашел к нему в кабинет, он приподнял гривастую голову от стола и вопросительно-грозно посмотрел на меня. Я представился ему и подал заявление. Авель закивал головой и пригласил меня присесть.

- Так ты и есть тот московский "гений", о котором здесь все болтают?

Без ложной скромности я кивнул головой.

- Я бы этого не сказал, - снова становясь похожим на недовольного льва, процедил Авель. - Оставить Москву, хороший институт, потерять прописку и поступить на работу к этому идиоту Маникашвили? Это о хорошем уме не свидетельствует, скорее, об его отсутствии!

"Где ты был раньше, Авель?" - хотелось возопить мне, но я только согласно закивал головой.

- К этому трепачу, сплетнику, пьянице, шантажисту, доносчику и дебилу, страдающему манией величия? - продолжил перечислять Авель достоинства Геракла. - Ну, это должно повезти, чтобы так опростоволоситься...

- А зачем вы такого на работу взяли? - осмелев, спросил я, в свою очередь, Авеля.

Он улыбнулся страдальческой улыбкой и, немного помедлив, ответил:

- Ты все равно всё сам узнаешь, но так и быть, я скажу. Мать этого дебила одно время занимала огромную, - и Авель поднял указательный палец высоко вверх, - должность. Не здесь, а у вас - в Москве. Вот она и обеспечила квартирами всех, кого надо, - Авель снова поднял палец кверху, только немного пониже, - здесь в Тбилиси,- и сделали они ему диссертацию, и приняли на работу начальником отдела... Нас не спросили!

- А Тициан... - хотел было вставить я слово, зная, что Геракла устроил сюда на работу именно "великий" Тициан Трили вице-президент грузинской Академии Наук, но Авель перебил меня, рыча, как вконец рассерженный лев.

- Что "Тициан, Тициан"? Ты думаешь,Тициан - святой? Или он всегда был тем Тицианом, что сейчас? Ты полагаешь, на такую, как у него, должность из Тбилиси назначают? И это возможно без помощи из Москвы?

Авель нахмурился и доверительно прошептал:

- Ты только пока не болтай, а через недельку тебе всё расскажут, только другие люди. Тогда болтай, сколько влезет! Мы, грузины, добро помним, только всему есть предел!

И замдиректора, не меняя выражения лица, подмигнул мне:

- Гаиге? ("Понял?") - по-грузински спросил он меня.

- Диах, батоно Авел! ("Да, господин Авель!") - на высокопарном грузинском ответил я ему, чем тот, безусловно, был доволен.

Авель подписал мне заявление.

Положили мне как младшему научному сотруднику без ученой степени (для получения ее требовалось еще утверждение ВАК - Высшей аттестационной комиссии, от которой я еще хлебну горя!) 98 рублей, столько же, сколько получала Лиля.

Чтобы подчеркнуть смехотворность этой суммы приведу популярную тогда блатную песенку:

Получил получку я -

Топай, топай,

Девяносто два рубля -

Кверху попой!

Девяносто - на пропой -

Топай, топай,

Два жене принес домой -

Кверху попой!

И так далее...

Если учесть, что со времени написания этой песенки до моего оформления инфляция съела минимум треть суммы, и то, что выражение "попой" в песенке было представлено более жестким синонимом, можно понять, что сумма в 98 рублей была смешной. Килограмм мяса в Тбилиси на рынке стоил 10 рублей (в магазинах его просто не было), мужской костюм - 300-500 рублей. Это уже в магазинах, а на заказ - много дороже. Жизнь в Тбилиси была не менее, чем вдвое, дороже московской. Только разве чачу и местные фрукты-овощи можно было купить дешевле.

Таким образом, наша семья из шести человек с доходом 98 рублей (я) + 98 рублей (Лиля) + 105 рублей (мама) + 36 рублей (пенсия бабушки) была обречена на голод. Мы спасались, продавая то, что осталось после войны и голода, с ней связанного. Ковры, гобелены, паласы, ценные книги, уцелевший антиквариат - вот наши кормильцы. Помню, маме как-то удалось продать фарфоровый барельеф Рихарда Вагнера, изготовленный еще при жизни композитора, за 150 рублей, и мы были просто счастливы. Потом, консультируясь у специалиста, я узнал, что стоимость этой вещи была на порядок больше.

Жить дома стало совсем невмоготу - ко всему имеющемуся добавилась неизлечимая болезнь бабушки. А к тому же еще долго болела, а потом и умерла наша безногая соседка Вера Николаевна. Мама нашла где-то закон, что если освобождается комната в коммуналке и у проживающей там семьи есть право на улучшение жилищных условий (простите за эти мерзкие совдеповские термины!), то комната достается этой семье. Это подтвердил и адвокат, с которым мы посоветовались.

А вскоре к нам пришел в гости "гонец" из райисполкома - за взяткой. Он без обиняков заявил нам, что если мы заплатим ему тысячу рублей (всего-то тысячу - заработок заезжей проститутки за неделю, или мой за год!), то комната достанется нам. А если нет, то тогда вселят жильцов. Таких денег у нас, при всем желании, не было, и мы ответили отказом. "Гонец", паскудно улыбнувшись, ушел.

Мы, не теряя времени, подали в суд. Взяли адвоката, который гарантировал выигрыш, то есть присуждение спорной комнаты нам.

- Вас шесть человек, в том числе двое маленьких детей, один кандидат наук и еще лежачий больной, инвалид первой группы - это дело решится автоматически!

Но "народный" суд отклонил наш иск. Мы подали кассацию в Верховный Суд Грузии. И Верховный Суд признал нашу безусловную правоту. Судья сказал даже, что ему непонятно, почему районный суд отклонил иск - только один кандидат наук, по законам тех лет, имел право даже на неоплачиваемую дополнительную площадь в 20 квадратных метров.

- Поздравляем вас! - сказал мне судья, - приходите завтра утром за решением суда.

Вечером мы "отметили" наш выигрыш, а утром я пошел за решением. Но ни судья, ни делопроизводители не захотели даже видеть меня. Наконец, ко мне вышел прокурор, который был вчера на суде.

- Молодой человек, я вам сочувствую, но ничего не выходит! На суде был представитель исполкома, а сегодня утром позвонили из райкома партии и сказали судье, чтобы он их квартирами не распоряжался. Если не хочет положить партбилет! Вот почему он к вам и не вышел - ему нечего сказать! Все утро он матюгался после этого звонка. Такие уж у нас права! - развел руками прокурор.

Я вышел из суда в мерзейшем настроении. Пришел домой и сообщил новость.

- Спасибо партии за это! - съязвил я маме, и она в первый раз мне ничего не ответила.

А весной 1967 года меня должны были избирать по конкурсу на старшего научного сотрудника, а я был оформлен лишь "по приказу". Я не придавал этому избранию никакого значения, полагая, что оно пройдет автоматически. Но нет - в отдел после Ученого совета пришел Геракл и сообщил мне, что моя кандидатура не прошла.

- Что это означает? - поинтересовался я.

- А то, что пока ты остаешься работать по приказу, но в любое время тебя могут приказом же уволить. А если бы избрали по конкурсу, то пять лет тебя тронуть не могли бы".

И я горячо благодарю судьбу, которая отнеслась так благосклонно ко мне, что устроила все тридцать три несчастья именно в Тбилиси: "прокатили" с квартирой, не избрали по конкурсу и все прочее. Казалось, судьба сама выталкивала меня - уезжай, уезжай, тебе здесь не место! А я еще чего-то раздумывал!

"Но решающий шаг в моем "изгнании" из Тбилиси сделал сам академик Трили. К лету 1967 года я завершил-таки написание моей докторской диссертации. Под видом отчета я оформил ее отпечатку на машинке, изготовление фотографий и переплет за счет института. Получилось около 600 страниц - это был перебор, но в любой момент можно было "лишние" страницы перевести в приложение.

Печатных трудов в это время у меня было около ста. Была и теория, а главное - был эксперимент - скрепер из кандидатской диссертации и грузовик с гибридом. А, кроме того, именно в период работы в Тбилиси мне удалось изготовить и успешно испытать в Москве в институте ЦНИИТмаш несколько супермаховиков. Заявку на это изобретение я подал еще в мае 1964 года, опередив на несколько месяцев первую зарубежную заявку на супермаховик.

Одним словом, это была полноценная законченная докторская диссертация, и я ее принес академику Трили в одно из его посещений института. Я положил этот толстенный фолиант перед академиком и в изысканных выражениях попросил "моего руководителя, столь много сделавшего для меня", найти время и просмотреть эту работу на предмет защиты ее на Ученом совете в Грузии. Я приоткрыл обложку и показал написанные на титуле слова "Диссертация на соискание ученой степени доктора технических наук" и далее "Научный консультант - академик Трили Т. Т."

Батони Тициан не дотронулся до фолианта. Я заметил, что он даже спрятал руки подальше, чтобы ненароком не притронуться к нему. Словно фолиант, как криминальные деньги, был припудрен специальным красителем (кажется, родамином) для обнаружения лица, взявшего их.

- Зачем тебе докторская, ты ведь уже кандидат! - наивно улыбаясь, спросил Трили.

Я захлопнул фолиант и положил его к себе в портфель. Все! Мне в Грузии делать нечего, надо "рвать когти", пока не поздно, пока не устроили какой-нибудь провокации, чтобы уволить по статье или сделать другую гадость.

И я решил переехать жить и работать в город Тольятти.

Почему именно в Тольятти? Я нашел в газете "Молодежь Грузии" рекламку, где писалось, что молодой Тольяттинский политехнический институт, заинтересованный в привлечении научно-педагогических кадров, принимает на работу с предоставлением квартир лиц с учеными степенями и званиями.

Тольятти - это город молодых, Тольятти - это будущая автомобильная столица страны, Тольятти - это великая русская река Волга, наконец. А главное, Тольятти - это Россия, где перед тем, как тебя соберутся "давить", ты хоть успеешь пискнуть. А в Грузии - и пискнуть не успеешь!

Я подал заявление об увольнении с шестого октября - как раз в день моего рождения. На месяц меня имели право задержать на работе, но получилось все иначе. Видимо, директор или Авель сообщили Трили, так как он срочно вызвал меня к себе в Президиум Академии. Я никогда не видел его таким сердитым.

- Ты что дурака валяешь, корчишь из себя обиженного! - почти кричал на меня Трили. - Прикажу - как миленькие проведут тебя по конкурсу. Чего тебе здесь не хватает? Завод захотелось строить в этой России, на колбасе и водке жить?

Я не совсем понял эту последнюю фразу - "на колбасе и водке жить". А здесь я что, на икре паюсной и на шампанском живу? Но я промолчал и, улыбаясь, заметил, что решил участвовать в стройке коммунизма и ему, Трили, как коммунисту должно быть близко это и понятно. Трили аж рот раскрыл от моего лицемерия, но сказать ничего не решился. Мы попрощались, и я ушел.

В последний рабочий день 6 октября я пришел на работу ровно в 9 утра, чтобы не было повода подловить меня за опоздание. Хоть это и был день моего рождения, тем не менее, подлянки я там ждал постоянно. Но я не узнал отдела. В большой комнате стоял празднично накрытый стол, на котором были расставлены грузинские яства и возвышался бочонок вина. Пораженный этим событием, я спросил, по какому это поводу.

- По твоему поводу! - был ответ сотрудников.

До сих пор не могу понять, что они отмечали - мой ли день рождения, радость или утрату в связи с моим отъездом? Восток - дело тонкое!

Одна из сотрудниц отдела - Аллочка Багдоева, много лет спустя рассказала мне, что я, посмотрев на этот стол, покачал головой и философски заметил:

- Эх, при жизни бы так!

Но я сам этой моей реплики не помню.

Я забрал трудовую книжку и другие документы в отделе кадров и снова, уже уволенным и "независимым", пришел в отдел. Были тосты за мой день рождения, за успех, за то, чтобы "обо мне было слышно", и все пожелали, чтобы в России мой "писк" был бы услышан, если там меня надумают-таки "давить".

По грузинскому обычаю после поедания вареной телячьей лопатки - "бечи", на этой плоской кости, как на доске, каждый ручкой написал свое пожелание. Я эту "бечи" возил с собой повсюду, где пришлось жить, и часто рассматривал пожелания. Особенно понравилось мне такое: "Помни Грузию - мать твою!" Кто писал, уже не помню, но делал это он, видимо, искренне. Хотя было понятно, что родной язык писавшего - отнюдь не русский!

Что ж, буду помнить Грузию, вовек не забуду - "твою мать"!"

Конечно же, Гераклу Маникашвили помогли и "неправедный" грузинский суд, и Ученый Совет, "прокативший" меня на старшего научного сотрудника, и даже, казалось бы, мой доброжелатель - Вице-Президент Академии наук Грузии, академик Трили (каюсь, в книге я немного изменил его фамилию, настоящая фамилия - Двали. Но я ведь не убавил, а только прибавил единицу - было Двали, а стало Трили!). Но ведь именно Геракл был главным источником всех моих бед в Грузии! Вот - главный мой враг! А представьте себе, что будь Геракл мне первым другом, добился бы мне высокой должности и зарплаты, "разрешения" защитить докторскую, получения квартиры (как для себя, между прочим!)! Тогда я не уехал бы из Грузии, дождался бы распада СССР, и войны с Абхазией. И я не только помер бы с голодухи и без лечения, как некоторые мои знакомые академики из того же института, а запросто был бы репрессирован, как абхазский шпион! А Геракл всё сделал, как надо, даже в ущерб нашей дружбе и общественному мнению. И пострадал за это - его с треском выгнали с работы и обрекли на нужду и позор! Но он выполнил свою святую задачу и спас меня от ужасного конца! Вечная слава и любовь моему лучшему другу Гераклу!

Да и в Тольятти, куда я переехал работать, у меня завелся почти такой же "благодетель", как Геракл в Тбилиси. Цитирую по той же книге:

"Но человек предполагает, а Господь располагает. Получилось так, что пришлось мне из Тольятти "делать ноги". Жаль, конечно, но находиться там мне тоже больше нельзя было.

Поставили у нас в квартире телефон - по тем временам это было большой проблемой. Так вот, одним из первых, часов в пять вечера мне позвонил бывший завкафедрой Михаил Ильич Стукачев и попросил у меня аудиенции. Мы с ним последнее время почти не общались, так как заведующим кафедрой стал мой "друг" Поносян. И вдруг - просьба о встрече. При этом Михаил Ильич спросил, есть ли у нас магнитофон, потому что у него, по его словам, имеются интересные записи. Магнитофон у нас был, и я даже иногда разыгрывал с его помощью безобидные шуточки: записывал политические анекдоты, рассказанные гостями, и стирал их за бутылку. Но мы с Лилей решили, что Стукачев пьян, иначе для чего он упомянул о каких-то записях? Плясать камаринского, что ли, под эти записи решил? Мы ответили, что магнитофон имеется.

- О, это очень хорошо! - каким-то странным, задыхающимся голосом сказал Стукачев и повесил трубку.

Мы посмеялись, но когда пришел Стукачев, нам стало не до смеха. Время было холодное, что-то двадцатые числа декабря, он зашел в шубе, принеся с собой целое облако пара. И прямо с порога упал на колени - как был в шубе, так и упал. Правда, снял шапку.

- Простите старого подлеца, старого стукача! - причитал он и бил лбом в пол.

Мы подняли Ильича (так покороче и поконкретнее!) с колен, сняли с него шубу и усадили на кресло. Он отдышался и, обещая быть правдивым, как на духу, начал свою исповедь, обращаясь ко мне.

- Когда вы пришли к нам на кафедру, все уже знали, что ректор обещал через полгода сделать вас заведующим. Мы совершенно вас не знали, слышали, что у вас готовая докторская и вы шибко грамотный. Помните, вы часто встречались и разговаривали с вашим "другом" Поносяном? Вот он и сказал мне, что попытается выведать у вас о ваших планах на будущее - своё и кафедры. А как-то утром он забегает ко мне в кабинет, глаза черные вытаращил: "Дело, - говорит, - есть важное, выведал я у него, этого негодяя, все его планы!" И посоветовал запереть дверь в кабинет, чтобы случайные посетители не помешали. Я чувствую, что сообщит он мне что-то важное, а потом, думаю, от своих слов откажется, и решил: дай запишу его слова на пленку, чтобы потом не отпирался. А у меня настольная лампа в кабинете заблокирована с магнитофоном, уж простите старого стукача, жизнь такая!

"Надо же, почти как у меня в "Пожарке" - догадливый стукачок!" - подумал я.

- Вот включаю я эту лампу и слушаю его, переспрашивая, чтобы погромче говорил и повторял. Вы позволите поставить бобину с лентой?

Я подготовил магнитофон к работе на воспроизведение на низкой скорости, как и была записана бобина (тогда еще кассетные магнитофоны у нас были в редкость, преобладали магнитофоны с лентой на катушке или бобине, как в фильмах про Штирлица). Поставил бобину и нажал на клавишу. Качество записи было, конечно, не студийное, но все слова были понятны. Несколько мешал сильный кавказский акцент Поносяна, усилившийся, видимо, от волнения. Реплики Ильича вообще были слышны отлично. Загробный тембр голоса Поносяна усиливал мрачное впечатление от прослушивания.

Вот, коротко, содержание записи:

"Гулиа пришел ко мне в гости с этой пьяницей Летуновой с химии, видимо, она - его любовница. Он сильно выпил, язык его развязался; я же не пил совсем и все запомнил. "Мне, - говорит Гулиа, - не нравится, что здесь в институте еврейский притон. Тебе, как кавказцу, открою мой план, думаю, ты поддержишь меня. Я становлюсь заведующим кафедрой, срочно вступаю в партию, защищаю докторскую и получаю профессора. Кроме старого Абрама (ректора) во всем институте ни одного доктора или профессора. У меня есть рука в министерстве, мы снимаем Абрама и ректором становлюсь я. Горком партии будет только доволен, что ректором станет не еврей. Ну а потом мы разгоним весь этот притон и заменим евреев на кавказцев - грузин, армян, осетин, абхазов, азербайджанцев. Ведь квоты существуют отдельно для евреев, для грузин, армян и так далее! То есть мы можем весь институт сделать нашим! Ну а прежде всего надо избавиться от неграмотных неотесанных преподавателей. Когда я стану завом, я тут же заменю их на моих друзей из Грузии - кандидатов наук, не могущих там найти достойную работу и квартиру. А первым надо ликвидировать этого Стукачева - он слишком много знает обо всех. Думаю, что он ведет досье на преподавателей кафедры, этого нам не нужно!" И давай поливать матом и ректора, и его нацию, и вас, Михаил Ильич!

Я считаю, - продолжал гундосить магнитофон, - что я сделал вам устное сообщение, и прошу довести содержание моего сообщения до ректора. А через день-два я и сам доложу ему об этом же. Но вы - заведующий и должны оградить кафедру от такого проходимца! Когда я буду докладывать ректору, то скажу, что сперва доложил вам по субординации и просил вас довести все до руководства. И если вы не сделаете этого, то вы покроете проходимца, значит - и вы с ним заодно! А если ректор не примет мер, то у меня есть хороший компромат и на него!"

- Что я пережил тогда! - продолжил Ильич. - Но все же решил пойти и доложить ректору. Я ведь только сказал, что был у меня Поносян и рассказал то, что вы слышали, предложив донести это до руководства.

Ректор во время разговора не поднял глаз от стола. "Спасибо, идите!" - только и сказал он. А уже назавтра Поносян зашел с докладом к ректору сам, и тот рассказал ему, что я был у него.

- Иуда я, предатель, и поделом мне все! - вдруг запричитал Ильич.

- А что это - все? - переспросил я у Ильича.

- А то, что, сделавшись завкафедрой, он подал ректору докладную о моем служебном несоответствии должности доцента, так как я не имею ученой степени, научных трудов и веду занятия на недопустимо низком уровне. Он посещал мои занятия и сделал такой вывод. Теперь меня не переизберут по конкурсу, а срок избрания - в феврале. На мое место он уже подготовил кандидата наук из Еревана - по-русски почти не говорит, не преподавал ни дня! Так мне и надо, Иуде Искариоту, предал я вас - и поделом мне! - снова запричитал Ильич, и на глазах его показались слезы раскаивающегося Иуды".

Вот он - тольяттинский наследник Геракла - завкафедрой Поносян, мой враг в Тольятти! И чем же всё кончилось? Приведу лишь короткую цитату из той же книги, где со мной говорит мой близкий друг Саша, и из которой всё становится ясно:

"- Жаль только, - подытожил он, - что мы расстаемся! Но я постараюсь пережить утрату. К тому же, - как-то уверенно произнес Саша, - мне кажется, что мы еще встретимся и опять будем вместе. Я даже чувствую, где это будет. Я знаю, куда ты стремишься - ты мне говорил об этом, и ты обязательно окажешься там. И ведь я тоже стремлюсь туда же, и обязательно туда попаду. Поэтому и не спешу получать здесь квартиру, чтобы совесть была спокойнее! Сказать тебе, где эта наша Земля Обетованная, или ты сам догадываешься? И мы в унисон выпалили, как имя любимой девушки, одно и то же, такое вожделенное и такое манящее слово "Москва!"

Спасибо тебе, Поносян, большое русское спасибо! За то, что выжил меня из Тольятти и сделал меня, как я называл себя потом, "дважды москвичом Советского Союза"!

Чем больше я задумываюсь о положительной роли врагов, тем больше нахожу подтверждений этому в своей жизни. Уже свыше десяти случаев подобрал. Но чтобы не злоупотреблять терпением читателей, приведу ещё лишь один характерный пример. Речь идёт об утверждении в ВАКе моей докторской диссертации, против которой на защите резко выступил мой очередной враг - профессор Илларионов. И вот он подговаривает своего приятеля Красина - влиятельного человека в ВАКе - "завалить" мою работу. Теперь будет понятна моя последняя цитата из моей же книги "Приватная жизнь профессора механики", Н.Новгород, ДЕКОМ, 2009 г., с.371-372:

"Я-то ожидал, что Красин, став председателем секции, если не 'завалит' мою диссертацию совсем, то промурыжит её годы. Но, как мне рассказал мой всезнающий друг Буся, Красина 'завалили' самого, как я того ему и пожелал. Но ведь Бусю, Генбома и других знакомых 'заваливали' в ВАКе и без 'помощи' Красина. Кому же я обязан тем, что меня утвердили так быстро?

В первую очередь моему 'заклятому другу' - Илларионову. Когда в комиссию ВАК пришли целые тома стенограмм выступлений почти всех членов Совета, и бессмысленное, но злобное 'блекотанье' Илларионова, там обосновано решили, что работу достаточно подробно и пристально рассмотрел сам Совет, и нечего повторять его функции. Бусю, кстати, 'завалили' как раз потому, что у него не было ни одного выступления в прениях. Работу его Совет принял 'на ура'.

И ещё была одна причина, о которой я узнал позже, на записи очередной передачи 'Это вы можете!'.

Обсуждалась автомобильная тематика. Моё внимание привлёк высокий худой старик с невероятно презрительным выражением лица, одетый в засаленную куртку и необыкновенной формы картуз. Странный старик интересовался всеми представленными автомобилями, заглядывая во все щели и пробуя машины почти, что на вкус. Презрительное выражение на его лице при этом все усиливалось.

Неожиданно я оказался в одной группе с этим стариком. Разговор зашёл о кузовах - двух и четырёхдверных, и я почему-то решил рассказать незнакомому старику известную в автомобильных кругах байку о том, как 'Москвичи' стали четырёхдверными. Вроде бы, первая модель была двухдверная, и когда её показывали Сталину, он сел рядом с водителем, а сзади разместился главный конструктор завода. Машина сделала несколько кругов по заводскому двору, потом остановилась. Сталин сидел молча и не выходил. Главный конструктор подождал немного и говорит: 'Товарищ Сталин, мне выйти нужно!'. А тот отвечает: 'Вам нужно, вы и выходите'. А ведь выйти он не может без того, чтобы Сталин вышел сам и пропустил его. А тот выходить не хочет. Вот после этого и стали 'Москвичи' делать четырёхдверными.

Рассказывая эту историю, я заметил, что вся группа как-то настороженно слушает байку, а старик смотрит на меня с явным раздражением.- 'Молодой человек', - обратился он ко мне, когда я закончил, - 'знаете ли вы, кому рассказываете эту 'лабуду?'. 'Нет, не знаю' - растерялся я. 'Так вот, знайте - я и есть тот главный конструктор, который сидел позади Сталина!'

Так я познакомился с профессором Борисом Михайловичем Фиттерманом, по его словам, конструктором первого 'Москвича'.

А Фиттерман смотрит пристально на меня и ехидно улыбается.

- А хотите ли знать, молодой человек, что я - ваш ангел-хранитель? - задал мне неожиданный вопрос Борис Михайлович.

Я аж рот раскрыл от удивления - вот и встретился, наконец, с моим ангелом-хранителем в лице этого еврейского старца.

- Мне направили вашу докторскую диссертацию из ВАК как 'чёрному оппоненту'. Знали, что я почти никому положительных отзывов не даю. А ваша работа мне понравилась. Она - смелая и ни на чью другую не похожа. Несколько преждевременная, правда, лет через пятьдесят ей бы появиться - в самый раз! Но положительный отзыв я вам дал, а сегодня и познакомился с вами лично! А вы мне байки про то, кто сидел позади Сталина, рассказываете!

Я с благодарностью пожал протянутую Борисом Михайловичем руку, и он показался мне красивее самого Алена Делона".

Вот как враги, отправляя мою диссертацию "черному оппоненту", на самом деле ускорили её утверждение!

Задумайтесь, вспомните своё прошлое, своих врагов, в том числе и "заклятых" - может они спасли вас от чего-то ужасного, может, благодаря им вы сейчас счастливы!

Итак, любите врагов своих, как советовал всем нам Иисус Христос! Я, по крайней мере, так и делаю!


Любовь платоническая


Прочитав это заглавие, кое-кто решит, что автор окончательно выжил из ума. Еще бы - после романов "Полисексуал", "Императив любви", "Любовная исповедь Тамароведа" и других, мягко говоря, "эротических" произведений он перекинулся на любовь "платоническую". Чистую, святую, даже без намека на секс! Как у Петрарки с Лаурой, например. Тестостеронное голодание наступило, что ли, у автора на старости лет? "Не дождетесь!" - как отвечал старый еврей из анекдота, когда соседи спрашивали его про здоровье. В данном случае имеется в виду здоровье сексуальное.

Просто дело в том, что большинство людей превратно понимает выражение "платоническая любовь". Ведь почти никто из нас не читал произведений древнегреческого философа Платона, в частности: "Апология Сократа", "Федр", и, главным образом, "Пир". Вот и верим мы толкователям-самоучкам, которые либо сами не понимают, о чем "толкуют", либо намеренно выдают желаемое за действительное, прикидываясь этакими асексуальными святошами. К тому же, древнегреческие воззрения на любовь, особенно "возвышенную", столь разительно отличались от современных европейских, что понять их неспециалисту действительно непросто. Как не понять, например, нам людоедов, по преданию съевших Кука, и не считавших свой поступок преступным. Просто хотели поумнеть, съев умного человека. Также и в античные времена, древнегреческие "умники" в лучшем случае просто засмеяли бы человека, осмелившегося утверждать, что любовно-сексуальные отношения взрослого мужика и подростка - это не преступная педофилия, а возвышенная (именно возвышенная, в отличие от подобных отношений к женщине!) любовь!

Известно немало случаев изменения с течением времени и понятий и терминов. Все мы слышали поговорку "В здоровом теле - здоровый дух". Если поразмыслить, то для большинства случаев - это нелепость. Уж мне-то, всю жизнь занимавшимся силовым спортом и имевшим "здоровое тело", здорового духа частенько не хватало. Чего только мы - "силовики" не вытворяли в молодости! Все наши "подвиги" я описал в автобиографической книге "Приватная жизнь профессора механики". Это - дебоши и массовые драки в ресторанах, хулиганство на улице и в транспорте, не всегда рыцарское отношение к противоположному полу. А "Рыжий Тарзан" по фамилии Дацик! Здоровее его тела отыскать трудно, но дух! Если забыли его физиономию располневшего солдата Швейка и рычащий вопль: "Сарынь - на кичку!", загляните в интернет и вспомните. Это и называется - "здоровый дух"?

Так вот, оказывается, древнеримская поговорка гласила: " В здоровом теле здоровый дух - явление редкое". В том или ином виде эту поговорку повторили и римский писатель Ювенал, и философ Дж. Локк, и всем известный "моралист" Жан Жак Руссо, и мало ли кто еще из великих в прошлом... А современники вторую часть поговорки отбросили и получилась та нелепость, которую мы сейчас имеем, и, хуже всего, в которую верим! Таких случаев "перерождения" взглядов и понятий со временем случилось много. Это же и произошло со взглядами на возвышенную и плотскую любовь за полтора тысячелетия. Прошедших от Платона до Данте и Петрарки, от античности до эпохи Возрождения.

В античной Греции любовные отношения между взрослым мужчиной и подростком, названные педерастией, воспринимались как "высшие", по сравнению с таковыми между мужчиной и женщиной. Упомянутая "педерастия" и была "высшей" формой любви по Платону. Такие отношения в античной Греции носили воспитательный характер и даже поддерживались государством. В настоящее же время слово "педераст" используется как бранное и в сильной степени оскорбительное. Не мешает вспомнить, что именно этим словом Н.С.Хрущев обзывал художников-авангардистов на их выставке в 1962 году. Сделай он это в древней Греции, все бы встретили эту похвалу художникам аплодисментами!

Обратимся к толкованию упомянутых отношений в Википедии, основанным на научных данных.

Педерастические взаимоотношения в древней Греции, как уже было упомянуто, носили воспитательный характер и зачастую были санкционированы государством. Мальчик вступал в такие взаимоотношения в подростковом возрасте, примерно в том же возрасте, в котором девочек выдавали замуж (около 12 лет, именно этот возраст называется Плутархом в биографии Ликурга, а также в ряде эпиграмм Палатинской антологии). Наставник должен был обучать юношу или следить за его обучением и дарить ему определённые подарки, которые было принято дарить. Наставник мог быть наказан за проступки воспитуемого. Часто такие взаимоотношения имели место при обучении военному делу. Особенно важную и институциональную педагогическую роль педерастия играла, с одной стороны, в воинских сообществах типа критского и спартанского, а с другой - в аристократических "товариществах" (гетериях), где связь между старшим и младшим аристократом являлась, особенно в архаическую эпоху, одним из главных средств "благородного воспитания" и передачи аристократических ценностей.

Считалось, что государству выгоден тот факт, что дружба выполняла функцию сдерживания юноши. В Спарте, например, если он совершал преступление, наказание нёс не он, а его любовник. Такие взаимоотношения укрепляли армию, так как любовники сражались плечом к плечу, соревнуясь и стараясь блеснуть друг перед другом своей храбростью.

Общественная польза педерастии аргументировалась, в частности, тем, что мужская любовь (в отличие от расслабляющей и изнеживающей любви к женщинам) вселяет мужество и высокие помыслы. В этой связи Платон полагает, что персы считали нужным запретить педерастию среди населения подвластных стран, так как: "тамошним правителям, я полагаю, просто невыгодно, чтобы у их подданных рождались высокие помыслы и укреплялись содружества и союзы, чему наряду со всеми другими условиями очень способствует та любовь, о которой идет речь".

В этой связи был популярен следующий рассказ. Когда халкидяне воевали с эритрейцами (700 год до н. э.), к ним на помощь во главе конного отряда пришёл фессалиец Клеомах. Ему предстояло во главе своей конницы первому врубиться в ряды противника. Перед битвой Клеомах спросил у своего юного возлюбленного, не желает ли тот посмотреть на битву вместе с ним. Юноша отвечал согласием, сам надел шлем на голову Клеомаха и поцеловал его. Это настолько вдохновило Клеомаха, что он отважно врубился в ряды врагов и обратил в бегство сначала конницу эритрейцев, а затем и их пехоту, но ценой своей гибели. Халкидяне в знак особой почести похоронили его на главной площади своего города, воздвигнув над могилой колонну, и сложили следующую песню:


"О сыны доблестных отцов, одарённые дивно Харитами,

не откажите героям в общении с юностью вашей,

ведь вместе с мужеством цветёт в градах халкидян

освободитель Эрот".


Также широко известно было шуточное высказывание фиванского полководца Паммена, который, комментируя стих "Илиады", говорил, что ахейцам следовало строиться не по племенам и коленам, но возлюбленному рядом с любящим: "ведь родичи и единоплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга" - поясняет Плутарх. Горгид осуществил эту идею, создав элитный Священный отряд из 300 человек, в который вступали любовными парами; этот отряд наилучшим образом проявил себя на полях сражений и полностью полег в битве при Херонее.

Педерастические отношения воспринимались греками как высшие, по сравнению с отношениями между мужчиной и женщиной, так как только в них видели интеллектуальное и духовное начало, тогда же, как отношения с женщиной воспринимались как отношения чисто телесные. Наиболее ярко эта идея представлена у Платона:


"Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому, - недаром это любовь к юношам, - а во-вторых, старше и чужда преступной дерзости. Потому-то одержимые такой любовью обращаются к мужскому полу, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом".

( Платон, "Пир")


Вот как понимал любовь великий Платон, и вот какая любовь имеет полное право называться платонической.

Историки единогласно объясняют такой подход к любви чисто мужским характером греческого общества. В условиях приниженного положения женщины, она не могла удовлетворить интеллектуальным и духовным запросам мужчины; в ней видели существо низшее, пригодное только для деторождения и телесных утех, в отличие от юноши, которому открыты высокие помыслы.

Конечно же, в наше время, когда женщины становятся не только докторами наук, но и президентами стран, упомянутый подход потерял смысл. Но не стало излишним, употребляя выражение "платоническая любовь", все-таки знать его реальный смысл, чтобы не попасть впросак при беседе, например, с философами, историками, да и вообще с "интеллигентными людьми". Несмотря даже на то, что термин "платоническая любовь" сейчас несколько устарел и даже приобрел саркастический оттенок.

Но вполне возможно, что благодаря получающей всё большее признание в современных развитых странах однополой любви, истинная "платоническая любовь" вновь вернет себе первозданный смысл и влияние.


Содержание сборника

Об этом сборнике ............................................................................1

Об авторе.......................................................................................1

Книга первая "Императив любви"

Аннотация ......................................................................................1

Об этой книге....................................................................................1

К читателю.......................................................................................2

Праздник потерянной невинности...........................................................3

Ник..................................................................................................12

Жизнелюб..........................................................................................28

Вера и Саша........................................................................................68

Жизнь женатая.....................................................................................75

Вика.................................................................................................86

Грех.................................................................................................92

Жизнь втроём.....................................................................................106

Семь бед - один ответ........................................................................110

В гостях у старого развратника..............................................................120

Эпилог.............................................................................................130

Книга вторая "Полисексуал"

Аннотация.........................................................................................135

Об этой книге.....................................................................................135

Вступление........................................................................................135

Детство.............................................................................................139

Игорь, или первая любовь......................................................................143

Конец женской любви........................................................................ 153

Начало активности..............................................................................159

Измена.............................................................................................163

Бодибилдинг против любви...................................................................167

Встреча, изменившая жизнь.................................................................170

Москва...........................................................................................176

Комментарий автора..........................................................................180

Вера - от рождения до замужества........................................................187

Размышления и печальная свадьба........................................................192

Трагедия и смятение чувств................................................................200

Мурка...........................................................................................207

Ника.............................................................................................212

"Мягкий" Пигмалион........................................................................222

Плюс электроника...........................................................................227

Парад тёток....................................................................................233

Эпилог..........................................................................................253

Книга третья "Счастливый мезальянс"

Аннотация....................................................................................257

Вступление...................................................................................257

Спортзал .....................................................................................260

Дмитрий......................................................................................264

Деревня Безобразово......................................................................267

Осовременивание Димы..................................................................273

Музыкальная "мозаика"..................................................................277

Запланированная встреча.................................................................281

Валентин.....................................................................................284

Грешок.......................................................................................289

Марксизм и гомосексуализм............................................................291

Разговор с Валей...........................................................................297

Суббота.......................................................................................301

Начало мезальянса.........................................................................310

Моя женитьба и знакомство семьями.................................................313

Распад "апельсинов"......................................................................318

Финал мезальянса..........................................................................321


Книга четвертая "Казусы любви"


Аннотация ..............................................................................326

Любовь негодяя?..............................................................................................328

Москва, Москва! Люблю тебя как... .........................................333

Любите врагов своих.................................................................340

Любовь платоническая..............................................................362

Содержание сборника...............................................................364