Хафизов Олег Эсгатович
Кукла наследника Какаяна

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 2, последний от 24/02/2015.
  • © Copyright Хафизов Олег Эсгатович (ohafizov1@mail.ru)
  • Обновлено: 05/04/2010. 356k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Романы
  •  Ваша оценка:


    Олег Хафизов

    Кукла наследника Какаяна

    Роман

      
       I
      
       Вы, конечно, слышали про японскую секс-куклу нового поколения. Об этом изобретении раструбили все без исключения средства массовой информации, но с тех пор прошло более года, а потому я напомню, о чем речь.
       Новая секс-кукла так же отличается от своей надувной сестры, как "Боинг-707" от фанерного "кукурузника". Её внешность представляет собой точную копию мисс Вселенной года выпуска или какой угодно звезды по желанию заказчика. Тело изготовлено из полимера, меняющего температуру в зависимости от вашего эмоционального состояния, которое определяется специальными датчиками. При этом температура куклы не одинакова в разных местах тела. То есть, как верно заметил Иван Бунин, груди её могут пылать, а бедра оставаться прохладными, и это восхитительно.
       В отличие от живых экземпляров, у новой куклы есть сердце, которое начинает учащенно колотиться, как только вы сжимаете её в своих объятиях. Благодаря гибкому каркасу, кукла может принимать самые разнообразные позы. Мощная компьютерная база позволяет ей совершать более тысячи телодвижений от обычного подмахивания до танца "вальс-бостон". Кукла умеет курить, плакать, подмигивать, потеть. Но, пожалуй, самое удивительно, что она умеет немного вредничать, как самая настоящая леди.
       Когда вы до неё дотрагиваетесь, она сжимает колени и капризным голоском говорит "ну-у-у" по-русски или "fuck off" по умолчанию. Но если её гладить и массировать в течение трех-семи минут, сердечко у неё начинает колотиться, температура повышается, она обхватывает вас конечностями и бормочет "да, да, да" (по умолчанию: "ja, ja").
       Понятно, что не каждый покупатель за свои деньги будет терпеть, когда его имущество строит из себя целку. По желанию заказчика программу "Sorry, I'm a lady" можно отключить. В памяти куклы зашито ещё десятка два программ на самые разные вкусы: "Госпожа", "Рабыня", "Динамистка", "Я люблю смотреть", ну и так далее. Я упомянул о вредности Аманды лишь для того, чтобы показать, как далеко шагнула психологическая проницательность изобретателей (кстати, наших бывших соотечественников). Мне, например, известен случай, когда клиент имел возможность покупать живых манекенщиц целыми стадами, но, тем не менее, выложил за Аманду цену хорошего "Шевроле", а затем поддерживал с нею платонические отношения. Впрочем, я забегаю вперед.
       Вещь эта, что называется, на любителя. Кто-то готов отдать за неё целое состояние, а кому-то она и даром не нужна. Зато уж ни одного телезрителя не оставила равнодушным история первого в мире брака человека с неодушевленным предметом, произошедшая в нашем городке. Я имею в виду скандал, когда Стас Какаян, сын всесильного Ахава Какаяна, женился на кукле. И не просто женился, а венчался по всем канонам в кафедральном соборе города, с хором мальчиков, каретами, фейерверками, авиашоу и концертом группы "Рикки э повери".
       Надеюсь, никому здесь не надо объяснять, что такое Ахав Какаян. Ахав Какаян это алюминий. И все-таки с этим венчанием произошел перебор. Противники нашего епископа в Москве раздули истерику в прессе насчет того, что венчание с неодушевленным предметом является ещё более сомнительным, чем однополые браки, которые у нас до сих пор не узаконены. Целью брака, как известно, является деторождение. А брак с куклой, как и однополый брак, не может привести к появлению детей. Поэтому венчание Анастаса Ахавовича следует признать недействительным.
       Какаян-отец без труда заткнул рты местной прессе, состоявшей у него на содержании. Но с центральными СМИ все оказалось не так просто. Огонь полемики перекинулся на Думу, где на обсуждение был вынесен законопроект о запрещении браков с неодушевленными предметами и уголовной ответственности за кукломанию.
       Злые языки утверждают, что борьба с мракобесием стоила Ахаву Какаяну бюджета целой локальной войны. Но этому самоотверженному отцу ничего не жаль было для своего недоразвитого сына. И после того, как страсти поутихли, медицинская комиссия Академии наук Российской Федерации официально признала Аманду Хитачиевну Какаян живым биологическим организмом особой формы, обнаружив у неё беременность сроком 12 недель. А комиссия патриархата из ведущих богословов страны вынуждена была подтвердить, что биологическое существо женского пола, ожидающее ребенка от своего законного супруга, вне зависимости от своего происхождения, не может не быть одушевленным. Единственной уступкой, которую потребовали от Какаянов святые отцы, заключалась в перемене имени пластмассовой дамы.
       Не все у нас, оказывается, можно купить за деньги. И Ахаву Какаяну, в конце концов, пришлось сменить языческое имя куклы Аманда на христианское Магдалина, которым, впрочем, никто не пользовался. Зато Стасик теперь не доставлял отцу никаких хлопот. Он перестал кусать за грудь свою прекрасную няню, плевать в тарелку, громко мычать и топать ногами, когда выключали мультфильмы. Какаян мог быть спокоен за будущее своей алюминиевой империи.
       Дело Какаяна раскололо страну на два лагеря. Консерваторы возмущались неслыханным кощунством, до которого довели нашу церковь продажные иерархи. Какаяна даже предлагали привлечь к суду за извращение, хотя подобное преступление не было предусмотрено уголовным кодексом. Либералы, напротив, утверждали, что Какаяну-отцу за его родительский подвиг надо воздвигнуть памятник на родине (каковой и был недавно освещен во дворе юнкерского имени графа Аракчеева училища). Если ваш ребенок болен от рождения и вы готовы ради него на любые жертвы, то какая вам разница, что именно доставит ему радость? Хотя бы и куколка. И есть ли на свете такое утешение, в котором отказывает страждущему истинная церковь?
       Как обычно бывает в подобных случаях, истину так и не удалось установить. Никто так толком и не понял, была ли девица Аманда все-таки роботом или живым существом. Поначалу 75% наших телезрителей считали, что она была куклой, 15% - что девушкой, а 10% затруднялись ответить. После трехнедельной рекламной кампании мнения поменялись следующим образом: 60% - девушка, 32% - кукла и 8% - профессиональная стриптизерша. А после того, как республика Корея на аукционе приобрела Центральный Спортивный Клуб Армии, всем и подавно стало не до кукол.
       Всю правду о деле Какаяна знал только ваш покорный слуга.
      
      
       По специальности я - неважно кто. Была у меня даже научная степень, но если я назову вам тему моей диссертации, вы вряд ли поймете, на каком это языке. А в момент, так сказать, описываемых событий, я работал сторожем секс-шопа "Нежность".
       Думаю, мне нет нужды оправдываться в том, что я служил в таком позорном месте. Наши продавщицы были очень милые, интеллигентные девушки. Одна училась на юридическом, другая была замужем, а третья закончила филфак. Да и хозяин казался не из последних идиотов, пока не стал моим начальником. Все мы были современные, цивилизованные люди, терпимые до невозможности, и сами сексом практически не занимались.
       Позор заключался не в том, где я работал, а в том, кем я работал. Вернее - сколько получал. Вот был истинный критерий, сближавший меня с парией. И если бы я был респектабельный содержатель публичного дома, то, несмотря на мои научные воззрения, я посмотрел бы вам прямо в глаза и представился: "Александр Перекатов, владелец борделя". А вы, я уверен, с удовольствием встряхнули бы мою натруженную бизнесом руку.
       В тот день народ не очень-то ломился в наш магазин. Я решил, как обычно, пренебречь своим служебным долгом и почитать книгу под прикрытием прилавка в моей будке. И, как обычно, в тот самый момент, когда я раскрыл книгу у себя на коленях, в наш полуподвал принесло директора, прозвище которого соответствовало названию читаемого романа - Франкенштейн. А следом за предупредительным директором по лестнице степенно сошел Ахав Какаян в сопровождении огромного телохранителя и обесцвеченной красавицы в мини-юбке, описывать которую не имеет смысла, как пятьдесят стоящих рядом импортных писсуаров одной модели.
       Телохранитель, скептически оценивший мою красивую черную униформу с Амурчиком, натягивающим лук на эмблеме, занял место у входа и скрестил мощные руки на мошонке. Блондинка стукнулась головой о качающийся под потолком двухметровый надувной фаллос, покраснела и поправила прическу. А хмурый Какаян, не обратив ни малейшего внимания на экзотический ассортимент магазина, расселся на банкетке, закинув ногу на ногу, так что места на сиденье хватило ему одному. Франкенштейн попросил продавщицу принести три стула и кофе.
       Какаян не подал мне руки, но мы были с ним знакомы. В детстве мы занимались в одной велосипедной секции. Адик (тогда его звали Адик) был года на четыре старше меня и, как бывает в таком возрасте, казался мне каким-то недосягаемым небожителем. Он уже фарцевал и одним из первых в нашем городке облачился в полный джинсовый костюм "Ливайз" с красным флажком. Учился он чуть хуже среднего, озоровал в меру, в спорте звезд с неба не хватал, и это, пожалуй, все, что мне о нем запомнилось. Это, и ещё одна фраза из разговора двух старшеклассников, запавшая мне в память и до сих пор звучащая в ушах: "Адик Какаян пацан здоровый, но сраный".
       Что касается дальнейшей биографии Какаяна, она слишком хорошо известна, чтобы её пересказывать. Это участие в вокально-инструментальном ансамбле "Светозары", служба в армии, учеба в политехническом институте, завод, комсомол, создание одного из первых в стране центров научно-фантастического творчества молодежи, приватизация металлургического комбината и, наконец, приобретение целой группы металлургических компаний, после которого Какаян был избран депутатом Государственной Думы.
       Что касается последовательности этих событий, я вполне мог что-то перепутать, особенно в той части, где Какаян в одночасье превратился из верткого комсомольского секретаря Адика в грузного магната Ахава Налбандяновича. Это превращение не совсем уложилось в моей голове и кажется мне чем-то вроде перерождения мерзкой кожаной куколки в бабочку, только наоборот. Впрочем, подробности этой поучительной истории изложены на сайте www.kakayan.ru и прекрасно описаны в его иллюстрированной автобиографии "Вопреки обстоятельствам".
       Там Какаян утверждает, что достиг высот исключительно за счет своего трудолюбия, всегда выделявшего его из толпы сверстников. Так, ещё будучи студентом, Адик предпочитал за мизерную плату драить полы институтских сортиров, пока его друзья бегали по танцулькам, и откладывал каждую копеечку, пока товарищи сорили родительскими деньгами. Такое происхождение чудовищного состояния Какаяна кажется мне довольно странным, ибо любая дворничиха в таком случае могла бы стать богаче Билла Гейтса, а любая кухарка - управлять государством. Однако и других причин вознесения Какаяна определенно не было. Ахав Налбандянович всегда обладал весьма умеренными умственными способностями.
       - Вам, конечно, известно, какая у меня беда? - сказал Какаян, как-то странно избегая взгляда Франкенштейна, буквально пожирающего его глазами. - Я имею в виду своего сына Стасика.
       - Я читал в журнале, что ваш сын - талантливый промотёр, - нашелся Франкенштейн.
       Какаян отодвинулся подальше от директора, имевшего обыкновение брызгать слюной во время разговора, но Франкенштейн придвинулся на прежнюю дистанцию.
       - Мой сын идиот, - просто и достойно сказал металлургический магнат и пронзительно поглядел на директора поверх очков. Теперь пришла очередь моего шефа прятать глаза. Франкенштейн пригорюнился.
       - До семи лет мой сын почти не говорил, - продолжал Какаян будничным тоном, словно инструктировал. - Его не принимали в обычную школу, поэтому Стасик занимался с учительницей на дому. Постепенно ему удалось догнать своих сверстников, но он до сих пор читает по слогам. В июне ему исполняется двадцать один. Это крупный, физически развитой молодой мужчина со всеми физиологическими потребностями. Но мыслит он как ученик первого класса.
       - Стас получил степень бакалавра экономических наук, - напомнила блондинка с почти материнской гордостью, несколько странной для её явно служебного статуса. - Он добрый мальчик, но у него не клеится с женщинами. Мы приглашали для него самых красивых девушек из кабаре "Соблазн". Но он только щиплется и кусает их за груди. А ночью кладет с собой в постель плюшевого мишку.
       - У вас есть дети? - перебил девушку Какаян.
       - Дочь шестнадцати лет. Тоже идиотка, - простодушно ответил Франкенштейн и прикусил язык под недобрым взглядом охранника. Впрочем, Какаян не обратил на эту бестактность ни малейшего внимания. Мужик он был простой.
       - Тогда вы понимаете, что отец не пожалеет для своего дитяти ничего, - сказал магнат. - Я сделаю все, что можно за деньги, чтобы моему мальчику было хорошо. Луну закажу по Интернету и прикажу отбуксировать на мою стоянку. Вы меня поняли?
       Франкенштейн хлопнул себя по лбу, словно муху уничтожил.
       - Я вас прекрасно понял, Ахав Налбандянович! Вас устроит модель "Аманда"!
       Я вынес из подсобки коробку с Амандой и приступил к монтажу девушки. Франкенштейн метался надо мной, как орлица над орленком, и так меня напрягал, что я чуть не вставил руку в задницу. Впрочем, надо отдать должное японским кудесникам, несмотря на фантастическую начинку, Аманда была очень проста в сборке. Привести её в действие мог любой идиот, который справляется с пультом от телевизора, а вывести из строя её можно было разве что ударом кувалды. Я надел на куклу ажурное белье, чулки на подтяжках, туфли на каблуке, вечернее платье с вырезом до попы, причесал её и посадил в кресло напротив Какаяна. Затем я нажал на пульте "on", подождал, пока программа загрузится, и передал пульт директору.
       Спутница Какаяна уставилась на куклу во все глаза. Аманда выглядела так шикарно, что по сравнению с ней блондинка казалась продавщицей с овощного развала. Самому Какаяну игрушка тоже понравилась. Лицо его едва заметно потеплело, но он принципиально не признавался, что доволен товаром. Он считал, что большой человек всегда должен быть немного не доволен покупкой, обслуживанием или подчиненным, чтобы ему не сели на шею.
       - Ну? - ворчливо справился он.
       - Вы можете управлять куклой при помощи клавиатуры, а можете отдавать команды голосом, четко проговаривая слова, - сказал Франкенштейн. - В её память, кроме английского, французского и немецкого языков, внесен весь толковый словарь Ожегова. Она выполняет пятьсот команд в повелительном наклонении или отвечает на поставленные вопросы в пределах средней школы. Для того, чтобы кукла вам не изменила, её можно запрограммировать на ваш голос. Сейчас я включу демонстрационную программу.
       - Здравствуй, Ам-манда! - от волнения Франкенштейн заикнулся.
       - Здравствуй, сладенький! - мелодично ответила Аманда, шевеля бесстыжими губищами, и медленно закинула левую ногу на правую, а затем - правую на левую.
       Зрители остолбенели. Конечно, движения Аманды были несколько деревянными, а губы, если присмотреться, шевелились не совсем в такт словам, но все же - эффект получился поразительный. Перед нами сидела мисс Вселенная, тем более похожая на оригинал, что вела себя неестественно. И эта мисс была готова на все.
       Спутница Какаяна нервно улыбнулась и закурила длинную сигарету, стряхивая пепел раньше, чем он успевал нагорать. Какаян трижды хлопнул в ладоши.
       - Хотите попробовать сами? - прогнулся Франкенштейн.
       - Что значит - хочу? Я попробую, - отвечал Какаян, не в силах сдержать довольной улыбки, портившей его волевое лицо. - А что сказать?
       - Скажите, например: "Иди к папочке"! Только отчетливо произносите слова.
       Молитвенно сложив руки на утлой груди, Франкенштейн отошел в сторонку и наблюдал за этой трогательной сценой с умилением родителя, дочь которого лезет на табуреточку читать стишок.
       - Ну ты, иди к папаше! - угрожающе отчеканил Какаян.
       Кукла сдвинула колени и закрыла лицо руками. Между пальцами по её щеке пробежала слеза.
       - Да нет же, - ласково поправил Франкенштейн. - Вы должны говорить естественным, негромким голосом, а то кукла испугается. Она же все-таки барышня.
       - Ну, раз так, иди к папочке, дитятко! - расцвел Какаян и распростер объятия.
       Внутри Аманды что-то тихонько прожужжало. Она осторожно поднялась с кресла, подошла к источнику звука, словно панночка, восставшая из гроба, повернулась к Какаяну задом, задрала платье и села на колени.
       В комнате стало тихо, было только слышно, как у кого-то в сумке телефон выводит мелодию из фильма "Эммануэль".
       - О, черт. Снимите её, - сказал Какаян и туго покраснел. Все поняли, что магнат возбудился.
      
      
       Даже несмотря на значительную скидку, которой потребовал прижимистый миллиардер, продажа одной куклы перекрывала весь годовой бюджет магазина "Нежность". Франкенштейн изрядно рисковал, вкладывая деньги в эту авантюру, и вот, впервые в жизни, ему повезло. Через день-другой Какаян обещал перевести на его счет необходимую сумму, а через неделю, к дню рождения Анастаса, велел доставить Аманду в свой дворец.
       Что касается лично меня, сделка века не принесла мне никакой выгоды. Напротив, Франкенштейн стал подумывать об открытии пункта проката кукол системы "Аманда" - своего рода автоматического борделя с услугами значительно дороже, чем у обычных девок. А для этого ему понадобился бы штат лицензированных бодигардов, к которым я явно не относился. У меня появилась реальная перспектива потери моего ничтожного места.
       На личном фронте также было без перемен.
       Юные красавицы не тащат под венец сорокалетних ночных сторожей. Их не расхватывают на белый танец манекенщицы в ночных клубах. И даже ровесницы, которые несколько лет назад томились от зрелости, теперь бывают заняты семь дней в неделю и предпочитают ложиться спать в одиннадцать часов - с кем-нибудь понадежнее. Единственное место, где я постоянно общался с хорошенькими женщинами, была моя работа. Но у одной из наших продавщиц был преуспевающий муж, у второй - криминальный покровитель, а у третьей - десятки сетевых бойфрендов из всех стран мира вдвое моложе и понятнее меня.
       Я решил провести романтический вечер с Амандой.
       По окончании рабочего дня я под надуманным предлогом позвонил Франкенштейну и убедился, что до конца недели тот действительно уехал в Турцию за пенисами. Следовательно, он не нагрянет ночью и не обгадит мне всю малину. Посреди торгового зала я накрыл стол с шампанским, конфетами, тортом и ананасом, который ранее пробовал только в замороженном виде. Потом я собрал Аманду и стал выбирать платье из её гардероба, составляющего чуть не половину всей стоимости девушки.
       Демонстрационное длинное платье с вырезом до бедра, в котором кукла соблазняла Какаяна, почему-то вызывало у меня неприятные ассоциации. Кожаные наборы с шипами, ошейниками и фашистскими фуражками явно не годились для ужина при свечах. То же относилось и к костюму католической монахини с высоким рогатым колпаком, закрытому спереди под горлышко и открытому сзади до булок. К костюмчикам медсестры, школьницы и стюардессы я отношусь с пониманием, но стриптизерша не может быть Музой. А уж от костюма милиционера, который ушлые японцы вложили в комплект специально для российской действительности, меня чуть не стошнило. Достаточно одного цвета серого правоохранительного сукна, чтобы лишить меня остатков потенции.
       Наконец, я остановился на простом (по форме, но не по содержанию) маленьком черном платье, соблазнительном и благородном. Я переоделся из черной униформы с Амуром на рукаве в светло-серый костюм, который успел снова войти в моду со времени моей последней свадьбы, и даже повязал желтый шелковый галстук. Затем я поудобнее усадил Аманду в кресло напротив себя, поправил юбку на её лаковых коленях и нажал кнопку пульта.
       Компьютер девушки тихонько зажужжал и загрузился. Кукла закинула ногу на ногу и культурно сказала:
       - Здравствуйте, Александр.
       Невероятно! Она даже знала мое имя. Мы разговорились.
       Главное преимущество Аманды относительно живых женщин состояло в том, что она умела красиво молчать. Нет, в принципе она немного говорила и реагировала на мои тирады короткими высказываниями. Обычно она отвечала одним - двумя словами или междометиями. Но её реплики были так уместны, что выдавали незаурядное знание жизни. Точнее - природы. Ибо мудрость женщины, как и мудрость природы, заключается не в словесном хитроумии. Как раз наоборот. Мудрая женщина таинственно наблюдает за умственными пируэтами мужчины и говорит минимум слов, при этом разумея: "Болтай-болтай, но я-то знаю". И мужчина изнемогает.
       Можно сказать, что Аманда была глупа как пробка. В определенном смысле она и была куском пробки, а точнее - пластмассы. Но после нескольких бокалов вина в её односложных репликах мне стало мерещиться некое высшее значение, исходящее из деревьев, камней или воды, если таращиться на них слишком долго или обкуриться.
       Я поделился с Амандой коммерческими замыслами Франкенштейна и спросил, что она думает по этому поводу. И знаете, что она ответила? Она ответила:
       - О!
       Она произнесла это с такой интонацией, какую используют опытные кокетки, когда их берет за колено незнакомый мужчина. Даже если бы Аманда применила такой ход при ответе на головоломный дзен-буддистский коан, вряд ли можно было вообразить что-либо более удачное. Но не слишком ли я идеализировал эту куклу под действием винных паров? Только наличие юмора отделяет агнесс от козищ в мире женщин.
       - Аманда, вам не кажется, что кака - ян? - ввернул я.
       Компьютер задумчиво пожужжал несколько секунд, и Аманда безмятежно пролепетала:
       - Как и писа. Инь - Ян.
       Я был очарован. Аманда обладала именно тем парадоксальным чувством юмора, которое я обожаю в женщинах, да и вообще. Она маскировала хитрое содержание наивной формой. Циничные вещи она говорила с детской простотой, романтичные - грубовато. На мгновение я пожалел, что у меня нет тридцати тысяч евро, но вспомнил, что завтра протрезвею.
       Я пригласил Аманду на медленный танец. Не скажу, чтобы она отплясывала с ловкостью финалистки конкурса латиноамериканских танцев, но мне её неловкость показалась трогательной. Аманда просто положила мне на плечи пластмассовые ручки и стала переминаться с ноги на ногу, как семиклассница, впервые пришедшая на школьный бал. У меня в голове промелькнула абсурдная мысль: скромная девушка, не таскается по дискотекам. Чтобы проверить качество покрытия, я чмокнул куклу в прохладную щеку. Её сердечко заколотилось, как у зайчика, а ладошки вспотели, как и указано в буклете.
       - Я не такая, - сказала она.
       Честно говоря, после этих слов мне захотелось разобрать Аманду на части и спрятать обратно в коробку. Но я вспомнил, что имею дело всего лишь с электроприбором наподобие чайника, обижаться на который бессмысленно. Кроме того, я и не собирался заходить в своих экспериментах слишком далеко. Ведь я был нормальный мужик, а не какой-нибудь Стасик. По крайней мере, в момент описываемых событий.
       После того, как мы закончили наш целомудренный танец, я усадил Аманду на место и решил провести последний эксперимент перед тем, как произвести демонтаж и замести следы моего служебного злоупотребления. То, что она умеет более-менее внятно болтать, сносно танцевать и ловко кувыркаться в постели, ещё не означало, что она женщина. Все это, за гораздо меньшие деньги, может и манекенщица. А сможет ли кукла, за те чудовищные деньги, который в неё вложены, сделать то, что проделывает изо дня в день, из года в год, из века в век самая обыкновенная, бесплатная женщина? Простая, так сказать, русская баба?
       Если Аманда сможет и это, то японцы во главе западной цивилизации действительно достигли решительного превосходства над естественным миром, и роботизация вселенной в ближайшее время не только вероятна, но и желательна.
       - Аманда, убери со стола, - скомандовал я с деланной небрежностью.
       Компьютер внутри куклы надрывно загудел, однако Аманда не сдвинулась с места.
       - Слышь, чертова кукла, со стола сотри! - проворчал я, прямо как муж.
       Жесткий диск Аманды застучал, как сходящий с рельсов трамвай, она задергала руками, задрыгала ногами, и вдруг из её ушей повалил дым.
       Я мгновенно протрезвел и стал панически тыкать во все кнопки дистанционного пульта. Я пробовал голосовые команды, листал справочник, пытался перезагрузить Аманду и заменить блок питания. Все было тщетно. Каждому, кто хоть раз имел дело с каким-нибудь простеньким электронным устройством типа китайского калькулятора, с первого взгляда было понятно: кукла сдохла.
      
      
       Утром я подскочил в постели как ужаленный. Нечто подобное бывает после жестокой пьянки, когда тебя избили и ограбили милиционеры, но ты ещё не вспомнил, что находишься в камере. Все, однако, было ещё печальнее. Я вспомнил гибель Аманды и понял, что мне каюк.
       Каким именно образом наступит этот каюк, я пока не знал, но то, что он подступает, было несомненно. Насколько мне было известно, Какаян уже перевел деньги на наш счет. Стало быть, мне придется иметь дело не c вялым Франкенштейном, а с самим алюминиевым шейхом. Слагаемые долга от этого не менялись, но сумма получалась ох какая разная. Положим, со стариной Франкенштейном я ещё мог некоторое время поиграть в кошки-мышки, он ещё мог потянуть из меня соки, чтобы хоть частично компенсировать свое разорение. Но мне смешно было даже и помыслить о каких-либо переговорах с самим Какаяном, человеком, покупающим футбольные клубы. Вся моя недвижимость в виде комнатки, оставшейся мне после развода с женой, не стоила одной ноги этой пластмассовой шлюхи. А кроме этой комнатки, телевизора и музыкального центра никакого имущества у меня не было.
       Мне вспомнилось, как двадцать пять лет назад я на тренировке занял у Какаяна рубль семьдесят на кассету "Тип-10" и просрочил возврат долга всего на три дня. Адик откуда-то узнал, где я живу, и явился ко мне в сопровождении угрюмого молчуна с бородкой, похожего на борца, с руками толще моего туловища. Пока этот борец прохаживался по нижней площадке подъезда и разминал хрустящие пальцы, Адик сообщил мне, что он пока не миллионер и не может разбрасываться рублями, а потому долг следует возвратить не позднее завтрашней тренировки. Адик мне не угрожал, но я в тот же день выпросил деньги у мамы и вернул ему до копейки.
       Замечу, что уже тогда, в десятом классе средней школы Ахав Какаян отнюдь не был бедным мальчиком и манипулировал сотнями. Итак, если он готов был удавиться за рупь, что же он сделает за тридцать тысяч евро?
       У меня оставался один брезжущий лучик надежды. И этот лучик звался доктор Каспер.
       Доктор Каспер был вовсе не доктор, и фамилия его была не Каспер. Доктором его прозвали потому, что он работал в медицинском учреждении - областном диагностическом центре - и обслуживал электронное оборудование этой организации. А Каспером, очевидно, по аналогии со знаменитым интивирусником, название которого странным образом гармонировало с обликом моего друга. Настоящая фамилия доктора Каспера была Дергачев. Мы были с ним знакомы с тех пор, как он пришел заниматься в велосипедную секцию, где я уже считался ветераном. Доктор Каспер был моложе меня примерно настолько, насколько я был моложе Ахава Какаяна. То есть, он являлся моим младшим современником.
       Я не буду здесь вдаваться во все странности доктора Каспера, которые своим обилием перевесили бы мое повествование. Вкратце отмечу лишь, что его рост составлял один метро девяносто восемь сантиметров, а размер головы соответствовал полутораметровому телу. При этом ширина плеч не превышала ширины бедер. Если вспомнить, что он носил обувь сорокового размера, то будет уместно сравнить его телосложение со знаменитой восковой персоной Петра Великого.
       В отличие от Петра Первого, доктор Каспер носил очки и был безобиднейшим существом на свете. А потому, на протяжении всей своей недолгой жизни, и особенно на её юношеском этапе, он постоянно и попеременно становился жертвой хулиганов и блюстителей порядка. Нет, правда, я в жизни не встречал человека, которого бы так часто забирали, обирали и пытали милиционеры, бандиты и особенно работники добровольных комсомольских оперативных отрядов. Виной тому была не только вызывающая смехотворность этого Паганеля. Ему бы все сходило с рук, если бы он вел себя как типичный профессор кислых щей. Но он ещё отличался антиобщественным поведением на грани безумия.
       Он мог, например, раскорячиться посреди проезжей части улицы и, воздев к небу правую руку с очками, дирижировать летающими тарелками. Или, забравшись на постамент памятника Наныкину, в позе Маяковского выкрикивать на всю площадь одни и те же слова: "Оловянный! Деревянный! Стеклянный!" Или обратиться к милиционеру с какой-нибудь забористой фразой типа: "Дойчен зольдатен нихт цапцарап махен", а потом сдвинуть ему на нос фуражку.
       Все это, естественно, происходило в пьяном виде, то есть, в последнюю неделю каждого квартала (не календарного, а какого-то особого, астрально-алкоголического). Все остальное время доктор Каспер был гениальным компьютерщиком, и не только компьютерщиком. За деньги или так он мог отремонтировать все что угодно от ручных часов до космического челнока "Шаттл", не говоря уже об обычном персональном компьютере.
       Вопрос моего спасения, таким образом, заключался лишь в том, какая неделя данного квартала шла сейчас на его таинственном календаре.
       При виде беленького, гладенького личика доктора Каспера, напоминающего свежеочищенную репку, я вздохнул с облегчением: спасен. Спасен, по крайней мере процентов на 20, что гораздо больше того абсолютного нуля процентов, что мерцал на дисплее моей души с утра. Более того, старина Каспер был в том самом взвинченном творческом состоянии, когда энергия била из всех его щелей, толкала на все подряд и наконец подсовывали бутылку. Очевидно, до начала планового запоя оставались считанные дни, если не часы. Если же запой и начался, то находился в стадии разбега и ещё не успел приобрести катастрофических для меня масштабов.
       Не надо думать, что доктор Каспер, едва взявшись за бутылку, тут же надирался как свинья и падал под лавку, чтобы не выползать из-под неё неделями. Он начинал аккуратненько, с рюмочки ликера, с бутылочки светленького пивка, и лишь к исходу третьего дня достигал долгожданного облика типичной скотины.
       В дни перепутья доктор Каспер не мог уместиться в тесных рамках обычного человеческого языка и переходил на какую-то собственную глоссолалию, представляющую собой тирады немецких, английских, португальских и ещё чёрт знает каких слов, нанизанных в неведомом порядке и имеющих примерно то же значение, что и самозабвенная трель соловья. То есть, речь Каспера имела значение, но не имела смысла.
       - Оловянный, деревянный, стеклянный! Центро-ментро, о, святая икона, бессамемучо! - восклицал доктор Каспер, раскладывая Аманду на столе.
       - Это есть инцест кукл де сеньор Какаяно? - справился он после того, как собранная девушка предстала перед нами во всей своей гламурной наготе.
       - Она самая, - ответил я и поймал себя на странном желании - набросить на прелести куклы простынку.
       - Отсос-подсос и онанист, один за всех и все за одного, что нихт арбайтен в этот кукла? - спросил Каспер, весело глядя на меня пониз очков (ибо, при своем росте, не мог смотреть иначе).
       - А? Ну да, - догадался я. - Насколько я понимаю в компьютерном обеспечении, она накрылась медным тазом. Сгорела от страсти, как древнегреческая гетера Сапфо.
       - Хай-фай! Системный блок нихт проявлять признаков жизни, - пробормотал доктор Каспер, хладнокровно отрывая от Аманды одну деталь за другой, так что в считанные минуты моя пэри превратилась в набор каких-то узлов с торчащими в разные стороны разноцветными проводками.
       Только голова куклы до поры до времени оставалась неприкосновенной, но вот жестокий доктор добрался и до неё. Подумав несколько секунд, он запустил свой длинный палец в ноздрю девушки, куда-то надавил, и голова тут же разделилась на две равные доли, изнутри начиненные проводами и чипами. Впрочем, вся эта начинка занимала не так уж много места. А большая часть девичьей головы была пуста. Что же в ней так щебетало, так мило резвилось и интриговало? Неужели все то, что говорится о пустоголовости блондинок, жестокая правда? Я отвернулся, а доктор весело тыкал паяльником в её мозги.
       Когда работа была в разгаре и её трудно было остановить, а главное - сам доктор Каспер творчески возбудился в достаточной степени, я, как бы невзначай, решился затронуть самый щекотливый для меня вопрос. Рассматривая компьютеры, плейеры, усилители, гитары, кофеварки, часы с кукушкой и прочие неисправные механизмы на стеллажах, я небрежно обронил:
       - Если не возражаешь, я повременю с оплатой. Сижу на мели как броненосец "Потемкин".
       - Шокин блю. Это есть неважный пустяк, - рассеянно отвечал Каспер. - Вам только надо сейчас побегайт магазейн за цвай бутылкен алкоголь.
       - Ты что, бухАешь? - встревожился я.
       - Вас ист бухайт? Цвай бутылкен пиво цузаммензетцен, - безмятежно отвечал самородок.
       С сильно бьющимся сердцем и пятью бутылками пива в пакете я вернулся из магазина. Со времени моего ухода прошло не более десяти минут, а кукла уже лежала на столе девственно целая и разве что немного смущенная. Доктор Каспер, подпрыгивая на носках при каждом шаге и потирая ладони, в нетерпении прохаживался вокруг своего творения.
       - Пробуй! - вымолвил он человеческим языком. - Всех функций восстановить не удалось, но кое-что я сделал. Я сделал все, что в человеческих силах, кто может - пусть сделает больше, как сказал Кай Юлий Цезарь под Полтавой.
       - И что же ты... сделал? - улыбнулся я с несмелой надеждой.
       - Энеки-бенеки! - доктор Каспер выхватил из своих залежей какой-то пыльный диск и сунул его в раззявленный рот Аманды. Девушка запела сиплым голосом Джо Кокера:
       Baby, take off your dress, yes, yes, yes!
       - Я сделал из неё ди-ви-ди караоке, - сообщил доктор Каспер, излучая творческое счастье.
      
      
       Среди всех вариантов моего спасения самым бесполезным казалось обращение к Рошильду, но иного выхода у меня не было.
       Настоящая фамилия Рошильда была именно Рошильд, и богат он был если и не совсем как Ротшильд, то почти как Ахав Какаян. Достаточно сказать, что недавно он купил третий "Кадиллак", не отличающийся от двух предыдущих ни моделью, ни цветом, ни годом выпуска, только потому, что он якобы ходил с какой-то особенной мягкостью.
       Впрочем, Рошильд не всегда был так богат. После окончания педагогического института он работал тренером по велосипедному спорту с окладом 86 рублей и весь обед его нередко состоял из бутылки кефира с булочкой, на которую я, преуспевающий научный сотрудник, добавлял ему двенадцать копеек. Мы шутили, что Леонида надо занести в книгу рекордов Гиннеса как самого бедного Рошильда планеты. По паспорту Рошильд был украинец. Выдавал он себя за грузина. Но с годами природа взяла свое, и Леонид разбогател.
       Степень богатства Рошильда я не берусь оценить даже приблизительно. Возможно, она была сильно завышена его цветистым воображением, в коем он представал неким Гарун-аль-Рашидом. Его творческий путь не был освещен в альманахе местной финансово-промышленной палаты "Вопреки обстоятельствам", которую остряки называли "Справочником прокурора", а Интернет, вместо информации о Рошильде, предлагал прибавить к его фамилии одну букву и читать сколько угодно о династии легендарных еврейских финансистов.
       Интуиция подсказывала мне, что сказочный взлет Леонида связан с приватизацией некого противовоздушного КБ, фактически возглавляемого его отцом, одним из виднейших военных конструкторов нашей современности. Рошильд-сын, свободно владевший несколькими иностранными языками, зачастил в страны второго и третьего миров, заинтересованные в своей самобытности. После каждой такой поездки его благосостояние скачкообразно улучшалось, а представители американского МИДа в очередной раз упоминали в своих нотах наш городок, как источник вероломной помощи черным силам Оси Зла.
       Казалось бы, интересы скромного сторожа в магазине сексуальных принадлежностей и торговца ракетным вооружением бесконечно далеки друг от друга. И все же, примерно раз в три недели Рошильд утомлялся от своих уголовно-экономических коллег и вспоминал о старом приятеле по велосипедному спорту, то есть, обо мне.
       В такие вечера Леонид (естественно, за свой счет) приглашал меня в лучший ресторан города "Купецъ Наныкинъ", где мы предавались ностальгии. А поскольку самым приятным пунктом ностальгии были наши совместные сексуальные приключения, то наш вечер встреч, как правило, плавно перетекал из ресторана в стриптиз и оттуда - в нумера. Затрудняюсь сказать, что стоило Леониду одно такое сентиментальное путешествие в прошлое. Но если суммировать его расходы на меня хотя бы за этот год, то и выходило, что он истратил никак не меньше искомой суммы.
       Так почему бы, думал я в отчаянии, ему не выдать мне эту сумму авансом на руки, мне, своему единственному другу, который находится на грани жизни и смерти?
       Салон автомобиля Рошильда площадью был примерно равен моей комнате, но значительно превосходил её комфортом. Леонид включил поддувало, мгновенно превратившее июльское пекло в прохладное майское утро, и стал что-то рассказывать о своей последней поездке в Италию. Насколько я понял, итальянцы разочаровали Рошильда своим раболепием перед властями, так же как его разочаровывали представители всех других наций, с которыми ему приходилось иметь дело, кроме, пожалуй, грузин.
       - Он мне говорит: как вы смеете так говорить о Буше, этом великом человеке? А я ему говорю: я имел маму вашего великого человека, а вы педераст. Согласны? - воскликнул Рошильд, хлопнув себя ладонями по мощным ногам, но заметил, что я реагирую недостаточно темпераментно и насторожился. Как всякий человек при деньгах, он понимал, что мотивы собеседника угадать не так уж сложно. А если поведение собеседника не совсем понятно, значит, он хочет денег.
       - Что-то случилось? - просил он.
       И я, без всякой психологической подоплеки, вывалил:
       - Мне нужна крупная сумма денег. Ну, крупная для меня: тридцатка.
       Рошильд крепко задумался. Я вспомнил (хотя и не забывал об этом никогда), что Леонид, как сгусток противоречий, сочетал в себе бессмысленную щедрость с неоправданной скупостью. Он мог вышвырнуть на тебя несколько сотен долларов вечером, но пожалеть двадцати рублей на пиво утром. Обо всех наших однокашниках, которые пытались одолжить у него деньги, он отзывался с отвращением, как о проходимцах. Неважно, о какой сумме шла речь. Особенно его возмутил один одногруппник, преподаватель-подвижник из пригородного интерната Неелово, свихнувшийся на патриотизме от нищеты. У него хватило ума попросить у Рошильда денег на издание газеты национального единства "К топору!" На что Рошильд якобы ответил:
       - А не хочешь ли пососать у Гитлера?
       В силу литературности последней фразы и склонности Рошильда к гиперболам, я считал такой ответ выдумкой. Но Леонид, конечно, не дал бы денег на развитие фашизма в нашем городе. Равно как и на бизнес, строительство, приобретение жилья, автомобиля, лечение, похороны и что угодно ещё. Кроме обжорства и блядства.
       - Я подарил Жоржику "Лексус", - сказал Леонид, имея в виду своего двадцатилетнего сына. - И даже для меня это значительная сумма. К тому же, этот подонок Буш так обложил нас со всех сторон, что скоро мы будем выпускать вместо ракет новогодние хлопушки. Словом, ты не поверишь, но я вынужден отказывать себе в самом необходимом. В Италии я не пошел к блядям.
       - В таком случае меня на днях убьют, - сказал я уныло.
       Леонид задумался ещё крепче. С годами, по мере взросления детей, он делался все более сентиментальным. Он жалел несовершеннолетних потаскушек, одиноких официанток, поднимающих детей без мужа, старых нищенок у дверей магазина, кошечек, грязных цыганских детей. О былом буйстве напоминали только приступы бешенства при халатном обслуживании в магазинах.
       - Бедняга, - сказал Рошильд. - Сколько же тебя спасет?
       - Хотя бы двадцать, - оживился я.
       И вдруг произошло чудо. Кто-то из того же небесного ведомства, которое решило устранить меня из жизни, отчего-то передумал. Рошильд широко улыбнулся своими неестественно белыми, ровными зубами, потрепал меня по плечу и сказал:
       - Я дам тебе... пятнадцать. Если ты со мной пообедаешь.
       Рошильд включил песню ансамбля The Beatles "You'll Never Give Me Your Money", что в переводе означает "Ты никогда не дашь мне своих денег". Его лакированный катафалк рванул по ухабистым улочкам нашего городка, слегка покачиваясь в тех местах, где любая другая машина развалилась бы на части. Через несколько минут сияющий Леонид выходил из пункта обмена валюты, держа ворох денег в руках, прямо перед собой. Его ковыляющая походка матерого самца гориллы казалась мне поступью ангела, бегущего ко мне по облакам. Мне только было не совсем понятно, для чего ему понадобилось менять деньги на рубли, когда гораздо компактнее было бы выдать их в твердой валюте.
       Леонид плюхнулся рядом со мной на кожаный диван и, не переставая лучиться благодушием, тут же отсчитал мне пятнадцать новеньких сиреневых купюр с изображением князя Ярослава Мудрого, который держит перед собою на руках макет города, напоминающий торт.
       - Ну, вот ты и спасен, - удовлетворенно произнес Рошильд.
       - Что это? - спросил я, вытягиваясь, бледнея и холодея всем своим существом.
       - Пятнадцать тысяч рублей, - ответил Леонид.
      
      
       Если вам когда-нибудь приходилось обдумывать планы самоубийства, то вы согласитесь, что и самому отчаявшемуся человеку не все равно, каким способом уходить из жизни.
       Большинство самоубийств задумываются в качестве устрашающей демонстрации и удаются лишь по несчастному случаю. Так, одну мою знакомую вынули из петли несколько позднее, чем она предполагала, потому что друзья привыкли к её "самоубийствам" и вышли на улицу покурить. А один мой приятель, изображая прыжок из окна, зацепился ногой за вывеску магазина, перевернулся и убился об асфальт с жалкой высоты третьего этажа.
       Но и при самых серьезных намерениях многим самоубийцам отчего-то не все равно, как они будут выглядеть после смерти. Поэтому несовершеннолетние девушки, умирая от несчастной любви и воображая свое прекрасное тело в усыпанном цветами гробу, выбирают самую адски мучительную смерть и выжигают себе внутренности уксусной кислотой. А я, вынося на улицу зловонного удавленника, мужа моей соседки тети Насти, помнится, дал себе слово перед смертью обязательно принять душ и переодеться в свежее белье.
       И наконец, некоторые виды смерти почему-то кажутся людям подлыми, несолидными и даже смехотворными. А другие, напротив, благородными и возвышенными. Я, например, не встречал желающих погибнуть, подавившись пузырем от жевательной резинки, что случается с подростками не так уж редко. Но каждый не прочь благородно пустить себе пулю в сердце хотя бы потому, что пистолета у него нет.
       Что касается меня, я выбрал смерть в водной стихии. Попробую объясниться.
       В раннем детстве, когда я узнал о лагерях смерти, мне было непонятно, отчего люди терпели такие муки и не убивали себя сами. Положим, заключенных лишают всех средств самоубийства, как-то веревки, ремни, шнурки, бритвы, ножницы и прочее. Но ведь для прекращения жизни человеку достаточно остановить свое дыхание, а для этого не нужны никакие приспособления.
       Позднее, в пионерском лагере, я ознакомился с романом Джека Лондона "Мартин Иден", в котором герой, пресыщенный литературным успехом, ночью выпрыгнул с корабля в открытый океан, отрезав себе путь к возврату, а затем нырнул на максимальную глубину, где и захлебнулся среди фосфорисцирующих рыб.
       И наконец, в средней школе я прочитал пьесу А. Н. Островского "Гроза", в которой героиня прыгнула с обрыва в Волгу, и роман М. А. Шолохова "Тихий Дон", где одна из героинь заразилась легкой по нынешним временам венерической болезнью, заплыла на середину одноименной реки и утопла.
       Все это вкупе сформировало у меня образ утопления как довольно привлекательный и чистенький по сравнению с повешением, безобразным выстрелом в рот, прыжком с небоскреба, ну и так далее. Главное же, как я теперь понимаю, попытка утопиться является наиболее обратимым из всех перечисленных способов. А я, даже наедине с самим собой, все пытался кому-то что-то изобразить. Все как будто хотел кому-то показать: "Доиграетесь"!
       Должен заметить, что утопиться в нашем городке не так легко, как, скажем, в Санкт-Петербурге, называемом Северной Венецией из-за обилия каналов, рек и прочих водоемов. Одной из характерных черт нашего города-героя является как раз то, что в его границах не протекает ни одной мало-мальски порядочной реки. А река Улема, близ которой в XVIII веке был заложен Петром Великим градообразующий металлургический завод, давно превратилась в зловонный ручей, с трудом пробивающийся среди скопления ила и нечистот. Теоретически, конечно, можно утонуть и в Улеме, и местные СМИ ежегодно сообщают об отлове 3-5 неопознанных трупов, но эти несчастные не столько утонули в воде, сколько увязли в зловонной жиже, а это непристойно.
       В моем распоряжении, таким образом, оставался только пруд парка имени купца Наныкина, ранее Луначарского, облагороженный благодаря окрестным застройкам региональных богачей так называемой Долины Бедных. Кстати, в этой же Долине Бедных, неподалеку от парка, находилась и вилла Ахава Какаяна, на которую не позднее завтрашнего дня Франкенштейн обязан был доставить куклу в лучшем виде. Моя гибель в пучине под самыми окнами безжалостного магната при должном освещении прессой приобретала, таким образом, дополнительный социальный подтекст.
       Бодрой трусцой утопленника я сбежал к сияющему пруду. Окрестности водоема, благодаря рачению паразитирующей верхушки общества, менялись к лучшему буквально на глазах.
       Когда-то здесь, на склонах лесистого оврага, сдавали лыжные зачеты студенты-педики, играли в военно-спортивную игру "Зарница" учащиеся средних школ, а летом, среди бурелома, бухАли жуткого вида татуированные типы в семейных трусах и катались на тарзанке прокуренные подростки. Теперь Наныкинский лес фактически не отличался от средней руки черноморского курорта. Те же симпатичные кафешки под открытым небом, те же стоянки для автомобилей, фонтанчики, парапетики и икэбанки. Те же, между нами говоря, общественные туалеты с бумагой и мылом, которых на территории нашего города не возводили со времен последнего визита Леонида Ильича Брежнева в январе 1977 года.
       На полянке у пруда рука неведомого самаритянина успела убрать вчерашние окурки, пустые упаковки и жестянки. Погода в этот час (девять тридцать утра) была великолепна, не жаркая, но приятно освежающая. Ровная травка лужайки была накрыта зыбкой узорчатой тенью корявого древнего дуба, помнившего, поди, ещё самого Наныкина, а по ломкому сиянию озера скользили коричневые утюги уток.
       Если акт самоубийства предполагает интимность и эстетику, то выбор места и времени был сделан как нельзя более удачно. Мир был прекрасен, как он только может быть прекрасен в данной точке земного шара. Людей же в этом мире не было. Мои сограждане даже в такую погоду отчего-то не выстраивались на рассвете в очередь к единственному в городе приличному месту отдыха, а кое-как сползались сюда часам, этак, к двум.
       Первым делом я приступил к составлению посмертной записки, которую очевидцы обнаружат по извлечении моего тела из воды бравыми водолазами МЧС. Не люблю пафоса, но самоубийство без посмертной записки - все равно что террористический акт без оглашения политической ответственности - просто безобразие. Это смахивает на несчастный случай, если не на уголовщину.
       Цель моего текста была чисто информационная. Он призван был, с одной стороны, избавить правоохранительные органы от тех ничтожных усилий, которые они обычно прилагают при выполнении своего служебного долга. С другой же стороны, он должен был дать правильный ориентир местной журналистике, склонной к самым нелепым выдумкам в поисках мелких сенсаций.
       Без единой поправки я написал:
       Погибаю по странной прихоти небезызвестного Ахава Какаяна. Причина моей смерти слишком банальна: поломанная кукла.
       Ваш Александр Перекатов.
       Я прижал записку обломком кирпича, который пришлось ещё поискать в этой благоустроенной зоне, разделся и нерешительно направился к мосткам. В голове бились бессмертные строки:
       Трусы и рубашка лежат на песке. Никто не плывет по опасной реке.
      
      
       Я решил мужественным кролем заплыть на середину, а там, как Мартин Иден, занырнуть на невозвратную глубину. Если же глубина пруда окажется недостаточной, я могу плыть под водой до тех пор, пока не захлебнусь. То есть, выражаясь языком милицейских протоколов, моя смерть наступит в результате асфиксии.
       Я пружинисто оттолкнулся от нагретых мостков, следя за тем, чтобы руки были сведены над головой, а носочки красиво оттянуты. "Жаль, что меня никто не видел", - сказал мой внутренний голос в тот момент, когда бутылочно-мутная вода забурлила вокруг, навстречу ударил донный холод, и плавки, соскользнув с моих бедер, уплыли в водную пучину. Отправляясь топиться, я забыл как следует подтянуть резинку на трусах.
       Со мною произошло самое неприятное, что могло случиться с самоубийцей-эстетом. Его (то есть, моя) гибель лишилась трагического ореола, как я лишился трусов. Сегодня же, ближе к вечеру, когда меня наконец выловят и бросят на клеенку для обозрения репортеров, мое посиневшее тело будут снимать так и этак с самых уродливых ракурсов, а молоденькие журналистки будут хихикать в кулачок, исподтишка толкая друг друга и указывая взглядом на мой позорно сморщившийся стручок. Зная замашки этой дотошной братии, можно было не сомневаться в том, что мое срамное изображение в этот же день появится на экранах телевизоров, а на следующий - в газетах.
       Я нырнул и стал шарить по илистому дну, пока хватило дыхания, но не нашел ничего, кроме нескольких ракушек. Не знаю, как у Мартина Идена, а у меня хватило мОчи совсем не надолго - секунд на тридцать. Я подплыл отдохнуть к мосткам и с досадой заметил, что на пляже располагаются первые посетители: полная моложавая женщина в закрытом голубом купальнике и её жилистый муж примерно моего возраста. Дама расстилала люминисцентное покрывало с тигром, выбирая наилучшее положение лежбища относительно солнца, а муж устанавливал желто-голубой зонт на раздвижном штативе. "Так вот как выглядели последние люди на этой планете, которых увидел Мартин", - подумал я словами романа и яростно оттолкнулся в воду, пока не кончились остатки решимости.
       Во время второго погружения я увидел на дне что-то блестящее и поднял монету достоинством десять рублей с белой середкой и желтым рифленым ободком. На этой юбилейной монете был изображен Юрий Алексеевич Гагарин в скафандре. Совершенно очевидно, что монета была не потеряна владельцем, а брошена на счастье. На мое. Я снова подплыл к мосткам и положил денежку на край, чтобы воспользоваться, если мне успеют сделать искусственное дыхание. Дело в том, что, отправляясь на самоубийство, я совершенно не учел сценарий моего случайного спасения и взял деньги на маршрутку только в один конец.
       И вот, при третьем погружении, со мной едва не произошла беда. От непредвиденных препятствий я психанул и стал шарить по дну до тех пор, пока совсем не кончилось терпение. Для того, чтобы подняться на поверхность, мне надо было по крайней мере пять секунд, но воздуха у меня не осталось и на секунду.
       Спазматически вбирая горлом вакуум и барахтаясь всеми конечностями, я рванулся к белому свету, который тускло просвечивал сквозь бесконечную зеленую толщу воды, с ревом вырвался наружу и порядком нахлебался. Когда же, откашливаясь и содрогаясь от ужаса, я подплыл к берегу, то первым делом обнаружил мои плавки, пузырящиеся в прозрачном мелководье.
       Затем я поднял голову и увидел две самые великолепные, длинные и гладкие ноги, какие только способно создать эротическое воображение - ноги Аманды. Ожившая кукла, покрытая средиземноморским загаром, с цепочкой на щиколотке и сияющими браслетами на татуированных младенческих ручках, обутая в высочайшие пробковые платформы и одетая во что-то минимальное и белое, сидела на корточках, сверкала стерильным гипюровым бельем и кормила уток крошками булочки.
       Перехватив мой взгляд, кукла безмятежно улыбнулась, одернула юбочку и сказала своим ясным голоском:
       - Никогда ещё не видела, чтобы так долго ныряли.
       Виляя попой, прекрасный оборотень взбежал на плотину. Я на коленях пополз за трусами. Жизнь понемногу налаживалась.
      
      
       ТрусЫ делают человека гражданином. Вместе с плавками я вновь обрел здравомыслие. "Зачем мне убивать себя самому? - рассуждал я. - Эту неприятную обязанность за меня выполнят специалисты". К тому же, мимолетное виденье натолкнуло меня на интересную идейку.
       Если я, профессиональный оператор машинного доения, чуть не спутал Аманду с девушкой на пруду, так неужели их различат тупоумные Какаяны? Незнакомке только останется приложить для этого минимум артистических способностей. А мне разыскать незнакомку и подменить ею Аманду. Но как?
       Наныкинская дива, конечно, была профессиональной красавицей. Неважно, где она зарабатывала на белье: в модельном агентстве, стриптизе или на эстраде - такие особы живут в отдельном ночном мирке, не имеющем сообщения с дневным миром трудящихся. Вдруг я хлопнул себя по лбу с таким звонким шлепком, что гражданка с тележкой, напоминающей пулемет "Максим", отсела от меня на другое сиденье автобуса. Ведь среди славной плеяды воспитанников велосипедной секции был человек, который знал о наемных девушках города все! Его звали Филипп Писистратов.
       Писистратов был владельцем собственной студии по производству эротики, порнографии и высокохудожественной продукции, воспевающей красоты женского тела. Перед его раскаленным объективом промелькнули десятки тысяч ягодиц и грудей. И при этом он, почетный гражданин города, пользовался у современников непререкаемым моральным авторитетом. Поговаривали, что он ни разу не совокупился ни с одним из тел, изображенных на его фотополотнах.
       Филипп не были ни уродом, ни педерастом. В своем неизменном смокинге с бабочкой, с гишпанской бородкой и скрещенными на груди руками, он напоминал этакого импрессиониста. Такие мэтры местного значения обычно куда как ловки пудрить дурочкам мозги напускным шиком и добиваться своего. И Филипп добивался - не секса, а дела. Его профессиональная репутация зиждилась на том, что с ним спокойно можно было оставить в студии несовершеннолетнюю дочь или новую жену и получить обратно нетронутой, с комплектом снимков "ню" для конкурса "Мисс Очарование". Однажды я откровенно спросил Филиппа, неужели у него никогда не возникало соблазна завалить одну из этих бесстыжих кобыл, которые пасутся у него целыми табунами? Неужели они его не домогаются?
       - Конечно, домогаются, - ответил Писистратов, поправляя перед зеркалом бабочку. - Но если я поимею хоть одну из малых сих, то и остальные будут думать, что со мною можно расплатиться натурой.
       Визитная карточка Писистратова была испещрена званиями и регалиями: почетный гражданин Перми, академик почетной академии изобразительных искусств и естественных наук Российской Федерации, действительный член союза художников, дизайнеров и кинематографистов, кандидат филологических наук... В Долине Бедных, чуть поодаль от дворца Какаяна, возвышался его вычурный четырехэтажный замок красного кирпича с вывеской "Студия Филиппа Писистратова. Фото и видео", Он парился в сауне с сильными мира сего: Ахавом Какаяном, чемпионом по борьбе без правил Гамзатханом Гамзатхановым, мэром Трусовым... Он был настоящий трудоголик, работал по двенадцать часов в сутки и уже заработал первый инсульт. Но снимал он паршиво.
       Девушки на его фотографиях принимали такие пошлые, жеманные позы, что не могли ни восхитить, ни возбудить. Если верить рекламному буклету Филиппа, то в его архиве хранилось более миллиона фотографий голых женщин, но я, при всей своей эротомании, не хотел бы получить в подарок ни одной из них. Когда я рассматривал эту пошлятину на стенах его студии, мне казалось, что Писистратов ненавидит женщин больше всего на свете и мстит им за низость. Даже матрешки "Плейбоя" с их пластмассовыми арбузами казались одухотворенными Мадоннами рядом с натурщицами Писистратова - в жизни резвыми потаскушками.
       Но эта продукция пользовалась огромным спросом. Иначе откуда дворец?
       Писистратов усадил меня перед экраном своего роскошного компьютера и открыл банк женщин, начиная с семидесятых годов прошлого века, а сам вернулся к работе, не прерываемой ни на секунду. Он ладил свет для съемок старшеклассницы, которая раздевалась за ширмой, и беседовал с её моложавой мамашей, стоявшей у него над душой.
       Я тактично уткнулся в экран, ловя волнующие шорохи за ширмой и тревожный голос любящей родительницы. Рискуя наткнуться на фото собственной жены в дезабилье, я просмотрел всего несколько месяцев, а у меня уже мельтешило перед глазами от шарообразных грудей и ядреных ягодиц, нелепых изгибов и вульгарных примас. Моей красавицы здесь не было, или коварный Филипп изуродовал её до неузнаваемости. Если же эта девушка и завалялась среди тысяч ей подобных, то найти её здесь было не легче, чем рядового Иванова в русской армии. Ведь девушек, выставляющих себя на позорище, было никак не меньше, чем солдат в настоящей дивизии, все они были разные, почти не повторялись и маршировали бесконечными шеренгами на коммерческий убой. Откуда они берутся в таких количествах? Куда исчезают с витрины жизни, отыграв свою короткую роль? Вот подлый фокус природы.
       Писистратов пытался нейтрализовать мамашу ангельским терпением психотерапевта. Она, однако, ещё томилась сомнениями. Ведь её дочь почти никуда не ходила, и у неё не было подруг, кроме бдительной матери. Знаете, бывают такие матроны, оттеняющие своими увядшими прелестями идущую рядом новенькую копию, из тех, которым говорят: "Вы прямо как две сестры", а сами думают: "Хоть бы ты провалилась сквозь землю, мегера". Но они, как сторожевые собаки, не покидают своего сокровища ни на секунду, чтобы им, не дай Бог, кто-нибудь не насладился.
       - Ты же сама у меня пробовалась, когда была в её поре, - токовал Писистратов. - Ну и что, покусал я тебя?
       - Что ты, Филечка, - жеманничала мать. - Я бы, может, и хотела, чтобы ты меня укусил, но ты был непреклонен.
       - Так в чем же дело? Неужели ты думаешь, что я обижу твоего ангелочка, если не покусился даже на тебя?
       Подыгрывая Писистратову, я игриво обернулся на мамашу и не пожалел, потому что в этот момент из-за ширмы выпорхнула её гибкая дочурка в ажурном белье.
       - Вау! - вырвалось у меня.
       Моё чересчур искреннее восхищение не укрылось от надсмотрщицы.
       - Кто этот мужчина? - неприязненно справилась она.
       - Это мой ассистент. Без него сеанс невозможен, - убедительно сказал Писистратов.
       После этих слов матушка была вынуждена смириться с моим присутствием, а я наблюдал за съемками без всякого смущения, как равноправный участник творческого процесса.
       Для того, чтобы убедить Тому (так звали мать очаровательной школьницы) в абсолютном целомудрии эротического искусства, Филипп предложил ей остаться в студии. У него, как известно, не было никаких секретов, а Нателле (так звали девушку) будет легче расслабиться при маме, с которой она никогда не расставалась и даже вместе спала.
       Сначала Писистратов заставлял Нателлу садиться на диван, барахтать в воздухе ногами и ползать по полу, не снимая сбруи. Девушка, показавшаяся мне восхитительной с первого взгляда, мгновенно оцепенела и стала неуклюжей, так что неловко было смотреть. Она уже вызывала не романтические иллюзии, а досаду, мне хотелось набросить на неё телогрейку и вытолкать взашей. Но Писистратов работал и работал, с каждым щелчком аппарата ухудшая результат. И чем более страдальческий, вымученный вид принимала модель, тем более раскованным, азартным становился фотограф. Я бы сказал, что, в отличие от Нателлы, Писистратов был прекрасен. Усомниться в компетентности такого маэстро было невозможно.
       - Теперь поработаем топлесс, - предложил Писистратов, надевая специальные подлокотники и наколенники, наподобие тех, в которых катаются на роликах. Я понял, что предыдущий раунд фотосессии был всего лишь разминкой.
       - Не рановато без лифчика? - доброе лицо матери отвердело.
       - Сорокалетнюю грудь она будет показывать врачу, - изрек Филипп. - А для того, чтобы девочке было проще, ты встанешь напротив неё зеркальным отражением и будешь раздеваться, как раздевалась передо мной в далекие восьмидесятые.
       Писистратов включил томную музыку, мать и ночь стали раздеваться, а я отвернулся к экрану. Эта невыносимая сцена напоминала дезинфекцию в тифозном бараке.
       - Соблазняем меня топлесс, - режиссировал Писистратов. - Нателла, у тебя есть знакомый мальчик, которого ты хотела бы соблазнить? Представь себе, что этот мальчик подглядывает за тобой в душе. А за Томой подглядывает Николай Басков. Вы прекрасны, вы гордитесь своим телом!
       Филипп положил мне руку на плечо. Я с удивлением обнаружил, что натурщицы вихляются сами по себе - он и не думал их щелкать.
       - Все на автомате, - шепотом пояснил он. И громко скомандовал:
       - Медленно снимаем трусы!
       Из дверцы за бархатной портьерой вразвалочку вышел мощный негр в кожаных плавках, с плеткой в руке. Этот парень иногда заходил в магазин "Нежность". Его звали Иван. Он учился в колледже изящных искусств и подрабатывал на дискотеках стриптизером. То есть, его настоящее африканское имя было гораздо интереснее, но для удобства он всегда представлялся: "Иван из Африки".
       - Работаем с партнером а-ля труа, - объявил Писистратов. - Представьте себе, что вы соперницы. Вы обе хотите этого огромного негра и пытаетесь его соблазнить.
       - Ма, я не буду с негром, - заныла Нателла.
       - А чем прикажешь платить за твой колледж? - прикрикнула мать и с отвратительной улыбкой стала тереться щекой о кожаную выпуклость Ивана.
       Я щелкнул мышкой и увидел свою красавицу на фото, свисающую с шеста наподобие курицы-гриль, нанизанной на вертел. Волосы девушки ниспадали на пол, лицо было искажено неестественной улыбкой перевернутого человека, но все же это несомненно была она - двойница Аманды.
       - Серафима из Челябинска. Я тебе её подгоню, - пообещал из-за спины Писистратов.
       Он тут же стал набирать телефон кукольной девушки, а я краем глаза увидел очередную сцену фотосессии. Все трое обнажились, негр Иван вилял бедрами, безуспешно пытаясь раскочегариться, а мама силком тянула руку хнычущей девчонки к его жутким причиндалам, словно к раскаленной сковороде.
       - Алё. Серафима? Это дядя Филипп звОнит, - сказал Писистратов в трубку и подмигнул мне.
      
      
       Несмотря на свою неземную красоту, Серафима оказалась простой уральской девкой из деревни Фер-Шампенуаз Челябинской области. Возможно, прапрабабушка Серафимы была умыкнута из покоренной Франции каким-нибудь уральским казаком, и в этом был секрет её изящества. Но манеры и запросы Серафимы были самые немудрящие, уральские.
       - Меня Серафима зовут, можно Сим-Карта, - представилась она.
       А затем сообщила, что минет в её интерпретации стоит триста пятьдесят рублей, один час любовных утех - вдвое больше, а целая ночь восторга - всего полторашку. Когда же я ответил, что пригласил её по другой части, она совсем растерялась, ибо ни с какими другими мужскими запросами пока не была знакома. Я предложил её чего-нибудь выпить. Она обрадовалась и попросила маленькую бутылочку импортного пива, чтобы не потолстеть. Сразу было видно, что она не привыкла к людской щедрости и рада хоть просто посидеть без физического труда.
       Мы разговорились. Сим-Карта была студенткой колледжа культуры и искусств, где её научили ловко кувыркаться и лазать по шесту, прежде чем исключить за глупость. У бабушки в деревне Фер-Шампенуаз остался её ребеночек, прижитый от местного словесника в пятнадцать лет. Учитель, этот краевед, эстет и педофил, дал ей, так сказать, путевку в жизнь, приохотив к прекрасному. Сим-канрта с восторгом вспоминала свои школьные годы и занятия художественной самодеятельности, которые, в конце концов, довели учителя до тюрьмы.
       Пол ребеночка не уточнялся. Сим-Карта его не видела почти четыре года, но регулярно высылала ему деньги от своих трудов и мечтала забрать к себе в город, когда купит жилье. Покупка собственной квартиры была идефиксом Серафимы, ради которого она даже отказывалась от группового отдыха в Египте за счет предприятия. Впрочем, ей нравилась её работа - как на сцене, так и вне её. Она считала, что делает полезное дело, и относилась к своим клиентам с пониманием. Среди них были люди достойные: священники, артисты, видные коррупционеры. На всякий случай я тут же уточнил, не приходилось ли ей ублажать некого Какаяна, но это имя ей ничего не говорило.
       Разговор перешел на книги. Оказалось, что весь свой досуг девушка посвящала запойному чтению, предпочитая лакированные произведения жанра "фэнтези" дамским романчикам, которые она считала вопиющим искажением действительности.
       - А ты... что читаете? - спросила она меня одновременно на "ты", как клиента, и на "вы", как интеллигентного человека.
       - "Франкенштейн" - слышала?
       Серафима пожала плечами. И вдруг меня осенило:
       - Читала "Три толстяка"?
       Девушка так и взвилась.
       - Ты чё! Мы в школьном театре представляли эту постановку.
       - Кого же ты там представляла? - чужим голосом спросил я.
       - Куклу наследника Тутси, - просияла Серафима и прошлась по кафе походкой заводной куклы.
       Она ничуть не удивилась моему предложению. О цене мы столковались так легко, что я пожалел о своей поспешной щедрости. Я пообещал выдать девушке семь тысяч перед началом операции и столько же по её успешном завершении. То есть, после её замены механической копией. Когда и каким образом произойдет эта замена, я пока не знал. Но для меня, как для приговоренного к смертной казни, и несколько дней оттяжки казались целой вечностью. И я, как беременная школьница, надеялся, что через несколько дней все рассосется само собой. К счастью, Серафима не спрашивала меня о сроках контракта. У меня даже сложилось впечатление, что она рада самой возможности поблаженствовать в чертогах олигарха.
       Успех переговоров превосходил все мои ожидания. Мы настолько остались друг другом довольны, что в качестве бонуса девушка предложила продемонстрировать мне свои уникальные способности. Для этого мы должны были немедленно отправиться через дорогу, в новый торговый центр "Грёзы Кахора". Но если нас встретит кто-нибудь из её знакомых, надо говорить для конспирации, что я дядя Саша из Челябы.
       Насколько я себя помню, я впервые оказался на людях рядом с такой красотой. Серафима на каблуках была почти на голову выше меня, её смуглые ноги струнами уходили в головокружительную высь, а сквозь эфемерное платьице просвечивало символическое белье. Это зрелище было настолько диким посреди озабоченного дневного города, что на нас таращились прохожие. И вместо законной гордости я испытывал жаркий стыд.
       Серафима рассказывала о своем новом номере, посвященном юбилею Куликовской битвы, в котором она и ещё одна девушка будут изображать поединок Пересвета с Челубеем. На них будут трусы и лифчики из настоящей кольчуги, которые они, с благословения епископа, будут срывать друг с друга копьями. А потом Серафима в роли Пересвета прикует Челубея к шесту и как следует выпорет плеткой.
       Нервно посмеиваясь, я не смел прямо взглянуть на Серафиму, чтобы изучить её досконально, и лишь боковым взглядом улавливал её обнаженное коричневое плечико, на котором была изображена причудливая изумрудная змейка с рубиновыми глазами, раздвоенным языком жалящая собственный хвост. Это было невероятно: матовая кожа Серафимы отражала солнечный свет, как обивка кожаного дивана. На ней, даже с самого близкого расстояния, не было заметно ни малейшего изъяна, характерного для самой идеальной младенческой кожи: ни единой оспинки, царапинки или родинки, никакого тебе пушка или волоска. По сути дела, Серафима даже меньше напоминала живое существо, чем её пластмассовая копия Аманда.
       И вдруг я совершил поступок, совершенно мне не свойственный. Я не удержался и ущипнул эту чужую девушку за руку. Отчего-то мне взбрело в голову, что при таком искусственном виде, она, должно быть, не чувствует и боли.
       - Ты чё, мужик, я не пОняла! - некрасиво взъелась Сим-Карта. К сожалению, она была живая, слишком живая. Человеческая, слишком человеческая, - сказал бы на моем месте Фридрих Ницше.
       Я присел на кованую ограду напротив магазина "Грезы Кахора" и закурил. Через минуту на витрине отдела женской одежды, между манекенами, появилась Серафима, которая успела густо накраситься. Девушка заговорщицки "сделала мне ручкой" и тут же замерла в заманчивой позе. Я ужаснулся. Мне казалось, что её немедленно разоблачат, обматерят и выволокут вон. Что меня вместе с нею отпинают свирепые охранники. Что прохожие будут останавливаться и со смехом тыкать в неё пальцами. Что зря я затеял всю эту авантюру с куклой.
       Ничего подобного не произошло ни через минуту, ни через десять, ни через полчаса. Моя задница уже отсохла сидеть на железе, я весь изъерзался, искурил оставшиеся сигареты, а она даже не шелохнулась. Наконец, и сам я, сравнивая её с соседними манекенами, перестал понимать, кто есть кто и какая из этих пластмассовых фигур только что дефилировала со мной по улице. Очевидно, Серафима погрузила себя в какой-то профессиональный транс, который мог продолжаться столько времени, за сколько уплачено. Скорее я сам упал бы в обморок от изнеможения, чем она шевельнулась
       Я указал пальцем на часы и скрестил руки перед грудью. Серафима, только что не подававшая признаков жизни, скорчила забавную рожицу и сделала реверанс. Проходившая мимо загорелая баба с двумя клетчатыми капроновыми мешками в руках испуганно вздрогнула, энергично плюнула и посмотрела на меня с классовой ненавистью. По возрасту она могла быть моей одноклассницей.
      
      
       Сразу после открытия магазина мы отправили коробку с Амандой в Долину Бедных, и я стал ждать разоблачения. Я подскакивал в своей тумбе от каждого телефонного звонка и пытался угадать, с кем и о чем сейчас говорит Франкенштейн. Каждый раз мне мерещилось, что речь идет о кукле и обо мне. А каждый новый посетитель казался мне порученцем Какаяна, пришедшим по мою душу.
       Несмотря на все таланты моей дерзкой сообщницы, я теперь сомневался, что ей удастся надуть прожженных Какаянов. Жизнь не сказка. Что если она чихнет, вскрикнет от боли, захочет в туалет? Сколько времени она сможет обходиться без воды и пищи? А ну как злой мальчишка захочет оторвать ей ножку или выковырнуть глазик?
       Рабочий день близился к концу, но я все не верил в свое избавление. Очевидно, меня не трогали лишь потому, что куклу не успели распаковать. Или бедную Сим-Карту сейчас пытают гориллы Какаяна, выколачивая из неё подробности. А может, она решила, что лучше получить половину суммы живой, чем полную - мертвой. И сбежала в Челябинск.
       Какаян позвонил в самом конце рабочего дня. На сей раз это был именно он, а не галлюцинация. Через приоткрытую дверь директорского кабинета я совершенно отчетливо услышал, как Франкенштейн угодливо произнес:
       - О да, Ахав Налбандянович, я весь внимание.
       Как бы в качестве разминки я подошел к двери и увидел в щелочку, что Франкенштейн стоит за своим столом навытяжку, с выпученными глазами, и слушает бесконечный монолог на той стороне провода. Этот односторонний разговор продолжался минут пятнадцать. Он показался мне чтением моего обвинительного приговора. Затем Франкенштейн сказал:
       - Рад стараться.
       И положил трубку.
       Он выскочил из своего кабинета так бурно, что я чуть не схлопотал дверью по лбу. Продавщица перестала сметать пыль с электропенисов на верхней полке и замерла с метелкой в руке, подобно Лотовой жене. Мне показалось, что Франкенштейн сейчас ударит меня по лицу и, хотя его удар не мог причинить мне большого вреда, я подался немного в сторону.
       - Это по вашу душеньку, Александр Сергеевич, - Франкенштейн оскалился всем своим челюстно-лицевым аппаратом, словно хотел расхохотаться или зарыдать, но не мог. Его землистое лицо покрылось зелеными и бордовыми пятнами. Он впервые назвал меня на "вы", по имени-отчеству, и это было страшнее отборного мата.
       - Сегодня, в шестнадцать часов тридцать две минуты по московскому времени завершилось испытание электронно-механической сексуальной куклы "Аманда" производства Японской империи, - левитановским голосом объявил Франкенштейн. Он определенно сбрендил. - Студент Анастас Какаян, двадцати одного года, вступил в контакт с устройством "Аманда" в присутствии родственников, гостей и специалиста по психиатрии, после чего достиг эрекции через сорок одну минуту и эякуляции в течение двадцати двух секунд. По всем психофизиологическим параметрам аппарат "Аманда" значительно превзошел девушек биологического происхождения, дающих эрекцию в одном случае из сорока и эякуляцию - в нуле случаев. Наш покупатель, всемогущий Ахав Какаян, рыдает на том конце провода от счастья. Его единственный сын спасен.
       Крупнейшая сделка секс-индустрии за всю послеоктябрьскую историю нашего города прошла блестяще. От лица совета директоров ООО "Нежность" объявляю благодарность стрелку ВОХР Александру Перекатову за монтаж, наладку и настройку куклы "Аманда", а также всем продавцам, грузчикам, уборщицам магазина и моим родителям, без которых эта сделка не состоялась бы.
       Франкенштейн крепко схватил меня шарнирами рук за плечи и оглушительно чмокнул в ухо.
       В тот вечер мы заперли магазин на учет, напились шампанского и устроили чемпионат по фехтованию на телескопических пенисах сначала между мужчинами, потом между женщинами и наконец - в смешанном разряде. Франкенштейн был настолько пьян, что пообещал выделить мне материальную помощь в размере двадцати окладов. Впрочем, на следующий день он пришел на работу задумчивый и больше не вспоминал об этом.
       С каждым днем страх разоблачения беспокоил меня все меньше. Я откладывал ремонт Аманды со дня на день и, наконец, решил оставить поломанную куклу себе на память.
      
      
       II
      
       У меня на службе круглые сутки молотил портативный телевизор, и я вынужден был просматривать все передачи подряд, чтобы убить время во время дежурства. Поэтому публичная карьера Аманды развивалась, можно сказать, у меня на глазах.
       Вскоре после того, как Аманда под именем Магдалины обвенчалась с Анастасом Какаяном в кафедральном соборе города, чета Какаянов выступила в утреннем телешоу "Чём свет не спамши". Я разогревал пиццу в микроволновке и пропустил начало передачи. В кладовку, которая служила нам "комнатой отдыха", доносились только голоса участников: бесперебойный ор ведущего, густое мычание какого-то мужика и звонкий выразительный девичий голосок. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что серебристый голос респондентки принадлежит Аманде. С тех пор, как мы познакомились, она катастрофически поумнела или, что более вероятно, научилась пользоваться телесуфлером. При этом её внешнее сходство с куклой ещё усилилось. Только теперь это была мультимедийная кукла, говорящая и действующая по воле неведомого аниматора.
       Вопреки народной молве, Анастас не производил впечатления полоумного. Это был тучный, пятнисто румяный, кудрявый юноша с добрыми глазами барана и приоткрытым мокрым ртом. Он говорил не совсем внятно, как человек после инсульта, но его речь была в целом понятна и, в общем, разумна. Впрочем, говорить ему почти не приходилось. В студии он служил лишь приложением эффектной жены.
       - Как вы относитесь к утверждению, что все блондинки похожи на кукол? - провокационно спросил ведущий Артур Позоров и змеисто улыбнулся маской лица.
       - На самом деле все куклы похожи на блондинок, - лучезарно ответила Аманда, волнующе меняя расположение своих бесконечных ног.
       Я сделал звук погромче. Неужели это моя Сим-Карта, которая двух слов не могла связать без неопределенного артикля "бля"?
       - Анастас, что вы цените в женщинах больше: красоту или ум? - допытывался ведущий.
       - Красоту... и ум, - вязко ответил Стасик и заржал. Слюна юноши отлетела на холеное лицо ведущего, которое еле заметное дернулось, но ничего идиотского в ответе не было.
       Позоров попросил Аманду рассказать романтическую историю знакомства с мужем. И девушка призналась, что в первый их совместный вечер Стас принял её за манекен.
       - Это был день рождения Стасика, было слишком много гостей, шампанского и все такое, - щебетала Аманда. - Я зашла в одну из спален второго этажа, приглушила свет и встала вот так. Стас, очевидно, не мог понять, почему в его комнату принесли манекен. Он стал меня трогать здесь, и здесь, и здесь, а я терпела, чтобы не прыснуть от смеха - мне было так щекотно. А потом я тоже потрогала его - там. С тех пор мы неразлучны.
       Все-таки мне показалось, что окаянные губы Аманды не совсем синхронны словам. Что-то подобное бывает в переводных фильмах, когда рот актера произносит "fuck", а голос переводчика гнусавит "черт-черт-черт". Более того, слово "неразлучны", кажется, прозвучало после того, как рот красавицы закрылся. Но обычному зрителю такие тонкости не были заметны.
       Честно говоря, Анастас своим косноязычием только подпортил общее впечатление передачи. В дальнейшем Аманда стала появляться на экране почти каждый день, но без спутника. Она превращалась в одну из телевизионных див, которых знает вся страна. Но никто, кроме специалистов, не знает, что это за существо и откуда оно взялось. Каждому было понятно, что это чудо природы могло вознестись так высоко всего двумя способами: через постель или родственные связи. Но эта аксиома никого не смущала, а скорее вызывала завистливое уважение. О могущественной тени отца Какаяна никто не вспоминал. Такие фигуры на экран не лезут.
       - Аманда? - говорили зрители, увидев девушку на обложке журнала, в рекламном ролике или ток-шоу. - Это которая кукла?
       - Может, и кукла, а дом на Рублевке, - был ответ.
       Интеллигенты бесновались при виде бездарной блондинки, взявшей такой верх, но с точки зрения рейтинга это было даже хорошо. Ненависть интеллигенции свидетельствует о любви народа. Когда телевизионному эксперту надо было узнать компетентное мнение о тенденциях трусиков текущего сезона, проблеме эвтаназии, клонирования или детского насилия, всегда обращались к Аманде. И она выдавала в точности, что требовалось. На неё всегда было приятно направить камеру. И каждый, кто брал за труд выслушать хоть одно её высказывание без предубеждения, с удивлением констатировал:
       - Она не такая уж дура!
       Порой мне начинало казаться, что история с подменой секс-куклы лимитчицей из Челябинской области - плод моего воображения. В журнале "Мог" я прочитал, что Аманда разошлась с юным Какаяном из-за его склонности к домашнему насилию, и её новый избранник - король растворимой каши Дольцын, владеющий также британским футбольным клубом и издательским домом "Ы". Любовь Аманды и пылкого Дольцына, отображенная в программе "Женская доля", разразилась очень своевременно, накануне эмиграции Ахава Какаяна в Великобританию и выдачи ордера на его арест. После этого моей знакомой предложили роль ведущей в шоу "Мандат", и она выдвинула свою кандидатуру на пост депутата Государственной думы от нашего избирательного округа.
       Стоит ли пересказывать то, что городили в своих листках противники Аманды накануне выборов? Ей инкриминировали все, что только может взбрести в голову параноику, охваченному безумной ненавистью, от шпионажа до скотоложества. Её обвиняли в том, что она соблазнила наследника Какаяна по расчету, но и в том, что она его бросила по любви. В том, что она слишком глупа, и в том, что она кандидат философских наук. В том, что она слишком распутна, и в том, что отказывала мужу в постели. Несмотря на некоторые нюансы, выдающие почерк того или иного журналиста, общая схема критики оставалась примерно одинаковой. Суть её была настолько безумна, что вплотную приближалась к истине. Она заключалась в следующем.
       Аманда Дольцына-Какаян вовсе не та, за кого себя выдает. Она не дочь военного и учительницы, закончившая психологический факультет Гуманитарного университета и получившая степень кандидата философских наук по теме "Философия красоты". Она не мастер спорта по художественной гимнастике, не увлекается горными лыжами, не знает пять иностранных языков и не была девственницей до знакомства с Какаяном в возрасте 24 лет, как утверждает пресс-релиз. На самом деле она родилась в какой-то деревне, лишилась девственности в одиннадцать лет, не смогла закончить девятилетку из-за умственной отсталости, не умеет читать и писать. Она употребляет наркотики, трижды судима и зарабатывала на жизнь на панели. Но самое главное - она не человек.
       Самое главное, что при всех своих недостатках Аманда представляет собой очень сложную и дорогую модель сексуальной куклы с программным управлением, которую практически невозможно отличить от живой девушки. При помощи компьютерной анимации и дистанционного управления этот хитрый механизм не только может имитировать человеческую речь на экране, но и выступать на сцене и даже отвечать на вопросы в "живом" диалоге с электоратом. Понятно, что в первом случае используют заранее заготовленную фонограмму, а во втором за куклу отвечает замаскированный пиарщик, передающий правильные ответы в режиме он-лайн.
       Если Аманда победит на выборах, то нашу богатую историческими традициями область будет представлять в парламенте не просто безграмотная проститутка или неодушевленный механизм, которому нет дела до нужд коренного населения. За проектом "Аманда" скрываются могущественные воротилы международного капитала, которые хотят запустить свои хищные лапы в закрома нашего многострадального региона и, по сути дела, пустить с молотка его природные ресурсы, обрекая население на нищету, алкоголизм и вымирание.
       Эта самая А-Манда не что иное как инструмент геноцида нашего народа, его, так сказать, Троянский конь.
       Читая эти опусы, написанные с ненавистью, доходящей до сладострастия, я понимал, что все попадания авторов в цель являются не более чем художественным озарением. Никто из них не называл (а следовательно - и не знал) имени Серафимы, реального места её рождения, учебы и т. д. Никто не знал (и не мог использовать) информацию, откуда взялась кукла Аманда, как она попала в замок Какаянов и сделалась законной супругой Анастаса. Наконец, никто не мог свести концы с концами и внятно объяснить, почему гуттаперчевая говорящая кукла с дыркой и красивая глупая блондинка из захолустья - одно лицо.
       Именно в этом, а не в недостатке отпущенных средств заключалась причина провала клеветнической кампании.
       Наслаждаясь очередным памфлетом какого-нибудь Ивана Правдюка или любуясь выступлением Аманды на заседании благотворительного фонда сирот с ограниченными возможностями, я думал, а сколько бы я мог огрести, если бы раскрыл конкурентам всю правду о Сим-Карте в мельчайших деталях? И какой суммы оказалось бы достаточно, чтобы я этого не делал? Каким способом меня бы заставили молчать - финансовым или физическим?
       Как ни крути, а получалось, что выгода от моего откровения была очень сомнительна, а опасность - слишком реальна. Жизнь сторожа стоила гораздо меньше самого скромного вознаграждения в этой игре.
      
      
       После продажи Аманды дела Франкенштейна пошли вовсе не так хорошо, как он воображал. В конце концов, сумма сделки была не достаточно велика для серьезного прорыва и быстро растворилась в текущих расходах. А вторая кукла, привезенная директором для закрепления успеха, так и залежалась в девках на складе. Увы, в нашем городе не было второго алюминиевого короля с умственно отсталым двадцатилетним сыном, играющим в куколки. А с началом предвыборной кампании магазин "Нежность" стал преследовать злой рок в лице компетентных органов.
       Не проходило и дня, чтобы к нам не слетались какие-то пожарные, санитарные инспекторы, экологи, архитекторы в штатском, силовики с замашками громил и бандиты с манерами психологов. Они запирались с Франкенштейном и часами о чем-то ворковали за дверью, а затем выходили с удовлетворенным видом упырей, насосавшихся крови, а Франкенштейн, и без того тщедушный, хирел на глазах. Франкенштейн становился все более задумчивым и невнимательным к делам. Он перестал делать продавщицам замечания за опоздания и болтовню по телефону и вдруг, ни с того ни с сего, стал заводить со мною разговоры на отвлеченные темы, например, о детстве. Гонор с него как рукой сняло.
       Кульминацией этой травли стал налет на магазин бойцов специального назначения, из тех, кого в народе называют "маски-шоу". Я впервые в жизни оказался в такой ситуации, равносильной нападению грабителей, но ничего особенно страшного не испытал. Более того, мне показалось, что это случалось со мной не раз, поскольку почти каждый день я видел нечто подобное по телевизору. Я не пытался оказывать сопротивление или огрызаться, поэтому меня не избивали, просто швырнули за шкирку к стене и пнули пару раз изнутри по щиколоткам, чтобы расставил ноги пошире. Я не знаю, к какому ведомству принадлежали налетчики, но они были здоровенные, как быки, в черных фашистских комбинезонах, бронежилетах и трикотажных масках, с короткими тупорылыми автоматами. Один из них так сильно толкнул замешкавшуюся продавщицу, что она упала на колени.
       Бойцы разгромили весь наш магазинчик под предлогом обыска, точно так, как это делали царские ищейки в революционном фильме "Максим" или гестаповцы в советских фильмах про подпольщиков, и реквизировали несколько эротических видеофильмов, лежавших на самом видном месте. После этого нас всех заставили расписаться в каком-то протоколе, и на Франкенштейна завели уголовное дело за торговлю контрафактным товаром. Кроме этих гиен к нам почти никто не заходил. Покупатели словно почуяли недоброе и стали обходить наш магазинчик стороной.
       Я принял его за очередного ревизора, хотя он не походил ни на пожарного, ни на работника правоохранительных органов. Это был демонический брюнет с мефистофельской бородкой, эффектно тронутой серебром, и пламенными семитскими очами. Точный его возраст не поддавался определению - где-то от тридцати пяти до пятидесяти. Под длинным стильным сюртуком тончайшего сукна угадывалась пружинистая фигура каратиста. Он был явно из тех мужчин, которые без труда магнетизируют женщин, лишают их воли и сводят с ума, но редко используют эту способность в сексуальных целях, будучи слишком упоенными собственной персоной. Больше всего он напоминал экстрасенса, астролога или оккультиста, что в принципе одно и то же. Я недоумевал. А может, это консультант по психологии какого-нибудь благотворительного фонда, который хочет выдвинуть против нас обвинение в нарушении общественной нравственности?
       Пригнув породистую голову, незнакомец спустился в наш полуподвальчик, ударился, как все, о плавающий под потолком надувной пенис, оглядел наш срамной ассортимент и скептически покачал головой: "Ну и ну!"
       - Вам что-нибудь показать, мужчина? - напряженно спросила продавщица, у которой ещё синяк не сошел с колена после прошлой комиссии.
       - Покажите мне господина Перекатова, - бархатисто сказал посетитель.
       - Он перед вами, - отозвался я из-за своей стойки в темном углу.
       Незнакомец обернулся на звук моего голоса, направил на меня свой проницательный взгляд и, кажется, в несколько секунд провел полное исследование моего жизненного пути от мокрых пеленок родильного дома до тесных стенок дешевого гроба.
       - Позвольте представиться: магистр оккультных наук Виталий Жиздр, руководитель предвыборного штаба и личный психотерапевт госпожи Аманды Какаян.
       Я машинально протянул Жиздру руку для рукопожатия, и он вложил в неё визитную карточку.
       Встревоженный, пугливый, осунувшийся Франкенштейн, как ночной зверек, высунулся из своего кабинета и уступил нам место для конфиденциального разговора, даже не справившись, с кем имеет честь. Злоключения последних дней настолько сломили его гордыню, что он даже лично принес нам чая с печеньем и сменил пепельницу. Магистр принял это как должное.
       - Здесь нет подслушивающих устройств? - осведомился Жиздр, прикуривая коричневую душистую сигариллу эксклюзивной позлащенной зажигалкой.
       - Если только вы не установили, - пошутил я, размешивая сахар в фирменной кружке с фаллической ручкой.
       Несколько секунд мы понимающе посмеялись, и Жиздр перешел к делу.
       - Вам большущий привет от Аманды Хитачиевны. Она вас помнит и ценит оказанную ей услугу, - сказал он, внимательно глядя мне в глаза.
       "Они заодно", - подумал я, но не стал пока выдавать своей осведомленности. За этим эстетом могла стоять целая банда головорезов.
       - Как она? - прикинулся я.
       - Есть мелкие проблемы - а у кого их не бывает? - свойски ответил магистр. - Жесткий диск, слава Богу, работает хорошо, температура и пульс лучше, чем у живой, а вагинальные датчики пришлось немного апгрейдить. Они были рассчитаны на японских мужчин с гораздо более скромными габаритами. Да вы и сами знаете!
       Жиздр заговорщицки подмигнул.
       - Откуда мне знать? Я её не пробовал, - искренне признался я.
       Мы ещё немного посмеялись. Я не верил своим ушам. Неужели секрет Серафимы до сих пор не раскрыт? Неужели этот проницательный, коварный мужчина до сих пор принимает её за куклу?
       Жиздр, между тем, прохаживался по кабинету директора, рассматривал дипломы, почетные грамоты и сертификаты в рамочках, развешанные на стене, любовался видом хоздвора за окном и для чего-то рассказывал о себе.
       По профессии Жиздр был действительно медик, ветеринар. Курсы парапсихологии и оккультных наук он закончил уже после Перестройки, когда вернулся из заключения. Причина заключения не уточнялась, но из контекста можно было догадаться, что в годы Застоя будущий психотерапевт занимался боевыми искусствами и пал жертвой мракобесия. В современную эпоху он получил ещё один небольшой срок за коммерческую деятельность. Это дело освещалось центральной прессой, и я его запомнил. Кооператив доктора Жиздра, который так и назывался "Жиздр", продал одной из бывших советских республик учебный танк из местного военного училища под видом металлолома. Кстати, настоящая фамилия Жиздра была Прошкурников, а псевдоним Жиздр означал "Жизнь и Здоровье".
       После второго освобождения будущий светила черной магии фантастически разбогател и полностью разорился на операциях финансовой пирамиды МММ. И только после этого, с нуля, открыл детский центр психологической реабилитации "Карма". Здесь он познакомился с идущим в гору Ахавом Какаяном, который совсем отчаялся излечить своего дефективного отпрыска, перепробовал всех настоящих врачей и стал бросаться в дорогие объятия экстрасенсов и знахарей.
       Конечно, Стасу не становилось лучше от таинственных сеансов магистра. Ему и не становилось хуже. Зато недалекий Ахав Какаян полностью отдался во власть своего харизматического психотерапевта и перестал испытывать постоянные душевные терзания, а это дорогого стоило. Именно Жиздру принадлежала идея лечения наследника Какаяна при помощи секс-терапии пластиковой куклой, которую он почерпнул из журнала "Плейбой" и выдал за свой авторский метод. Он же внушил Какаяну идею, что мальчика надо женить, даже если девушка проститутка, заводная кукла или одноногий негр, если это приносит такую несомненную пользу.
       Когда практичный Какаян возразил, что такой брак может вызвать целый ряд проблем со стороны властей, прессы и духовенства, магистр резонно заметил, что сила этих аргументов зависит от суммы контраргументов. После того, как капиталовложения превысят некую критическую точку, самые принципиальные критики нашего проекта станут его пламенными сторонниками. То, что считалось аморальным, превратится в образец морали. И наконец, будет восприниматься как должное.
       Публику возмущает взятка в тысячу рублей, которую получил лейтенант милиции, но украденный миллиард никого не удивляет. И не подлежит уголовной ответственности.
       - Так что, в какой-то степени, мы с вами родственники, - пошутил магистр, присаживаясь на угол стола и конструируя бумажного голубка из какой-то повестки. - Я породил идею проекта, а вы, так сказать, обеспечили её плотью. Если бы я был Флобером, я бы сказал: "Аманда Какаян - это я".
       "Все-таки знает", - подумал я и уклончиво заметил:
       - Тел много, и за каждым из них таится чей-то мозг.
       - И чьи-то деньги, - дополнил Жиздр.
       - Аманда понимала, что без меня она очень скоро окажется там, откуда пришла - на складе подержанных сексуальных товаров "секонд хэнд". Поэтому, когда я сообщил ей о том, что дни финансового могущества Какаянов сочтены, она попросила меня устроить её судьбу. Через три дня, на показе новой коллекции "от кутюр" торгового дома La Hudra Moschi кашный магнат Дольцын уже содрогался в её пластмассовых объятиях. Одним из пунктов брачного контракта Аманды было обговорено: "Все время моего брака от его заключения до его прекращения в результате развода либо смерти одной из сторон Антон Дольцын, именуемый ниже Супруг гарантирует проживание вместе со мной и полное обеспечение моего личного психотерапевта Геннадия Прошкурникова (Виталия Жиздра) и его ежемесячное содержание 50 000 (пятьдесят тысяч) долларов США ровно". Это не считая моего оклада лечащего врача, а затем и руководителя предвыборного штаба.
       "И подворовывает", - подумалось мне.
       Вся эта интимная информация словно к чему-то меня обязывала.
       - Кстати, Саша (я буду называть вас Саша), как вы оцениваете нашу предвыборную кампанию? - справился Жиздр.
       - Кампания на высоте, - отвечал я с деланным энтузиазмом. - Вы очень верно поступили, что её отец военный, а мать учительница. Эти утесненные слои бюджетников вызывают наибольшую симпатию электората. Спортивный разряд - тоже хорошая выдумка для здоровья нации. Но особенно мне понравилась фишка с затянувшейся девственностью; это как у Бритни Спирс: никто не верит, а приятно. Это катит в иудеохристианской традиции.
       - А из минусов?
       - Из минусов - развод. Это только так считается, что сексуальная революция, терпимость и толерантность с политкорректностью. Электорат это женщины, а женщины других блядей не любят.
       - Не от хорошей жизни, - согласился Жиздр. - Но мы и этот минус обратим себе на пользу. Завтра в передаче "Грелка во весь рост" Аманда признается, что ушла от Какаяна не только из-за его скотских наклонностей. Русская женщина и не такое стерпит. Главное, она осознала, что клан Какаянов беззастенчиво расхищал алюминиевые богатства страны и своей коррупцией обрекал на полуголодное существование учителей, офицеров и других бюджетников. А Дольцын, напротив, обеспечивает все эти слои дешевой растворимой кашей - единственным блюдом, которое им ещё по карману. Каково?
       - Трогательно, - согласился я.
       Печальный Франкенштейн заглянул в кабинет, прикрыл рот ладонью в знак почтения и призрачно скрылся.
       - А у них? - просил Жиздр, не обращая на хозяина нашего овального кабинета ни малейшего внимания.
       - Трудно комментировать бред, - тактично ответил я.
       - А все-таки, - взгляд магистра похолодел.
       - Мне кажется, что время грязных технологий уходит в прошлое, - заговорил я как по писаному. - Подобные выдумки не вызывают доверия электората, но напротив, рикошетом отлетают в своих изобретателей. "Я не знаю, кто на самом деле эта Какаян, - думает иная домохозяйка. - Но тот, кто позволяет себе такое плести о женщине - отъявленный мерзавец".
       - Голосуют не умом, а нутром, - тонко возразил Жиздр. - Ум избирателя понимает, что это клевета. А нутро злорадствует: "Так и знал, что тоже сволочь".
       - А ещё нутро понимает, что злые властители всегда хулят народных радетелей, - настаивал я и не совсем уместно добавил:
       - Где суд, там и неправда.
       - А если правда? - Жиздр жестоко усмехнулся, и я понял, что он знает все, конец игре.
       - Где у вас хранится списанный товар, поломанные изделия и прочее барахло? - спросил он без обиняков.
       - Да здесь и хранится, на складе, - ответил я, избегая его жгучего взгляда.
       - Представляю, что было бы, если бы некоторые детали стали достоянием прессы, - покачал головою Жиздр. - Сколько разоблачений, сколько неопознанных трупов за МКАД... Слава Богу, что вы теперь в нашей команде.
       - Да? - удивился я.
       - Мы заболтались, и я совсем забыл о деле, - спохватился магистр, застегивая сюртук. - У Аманды Хитачиевны есть к вам предложение, но не руки и сердца (шутка). Нам стало известно, что дела ООО "Нежность" идут неважнецки. Но ваша судьба госпоже Дольцыной-Какаян небезразлична. Помните, у Толстого: "Мысль моя проста. Ежели все злые люди объединяются для своих целей, то добрым людям только остается сделать то же".
       Поэтому она решила предложить вам место директора культурно-развлекательного комплекса "Мачо" с окладом, скажем, две тысячи у. е. Ничего особенного, просто поддерживать дисциплину среди девочек, чтобы не распускались, вам объяснят. Что скажете?
       - Люблю работать в женском коллективе, - бодро ответил я.
       Так я стал директором публичного дома.
      
      
       Кто из нас не мечтал быть хозяином публичного дома? Вот вы в шикарном белом костюме небрежно спускаетесь по ковровой лестнице в зеркальную гостиную, драпированную красным. Полумрак, благовония, приглушенная музыка. Девушки, как тропические бабочки, разбросаны по диванам и коврам. На них шпильки, ажур, боа. Беленькая и черненькая, переплетясь, шушукаются в глубоком кресле. Рыженькая колышется у шеста, роняя одежды. Мое появление вызывает ажиотаж. Куколки щебечут: "Папочка"! Я не спеша делаю обрезание своей фаллической сигаре, раскуриваю её длинной спичкой, окутываясь инфернальными клубами дыма, и щелкаю пальцами в мафиозных перстнях: "Ты, ты и ты"!.
       Подобно писателю Эмилю Золя, я отдавал себе отчет, что жизнь проще. Я понимал, что деятельность культурно-досугового комплекса "Мачо", как все доходные места, вплоть до детских каруселей, должная быть густо оплетена преступностью, правоохранительными органами и властью. Я ступал на жутковатую стезю, где вращаются рулетки и мчатся лакированные машины, раздеваются жадные манекенщицы и выносятся шикарные гробы с бронзовыми рукоятками. Я не знал всех механизмов этой игры, но догадывался, что из неё не выходят по добру по здорову. Мне же предлагалась наименее завидная роль подставного руководителя.
       Пугало неизбежное общение с преступниками. Мы ведь не в Голландии, где посещение борделя, в принципе, не отличается от визита в парикмахерскую, а девушка при этом - такая же вежливая, стерильная работница общественных услуг. У нас даже подъезд собственного дома представляет собой клоаку, полную опасностей. Что же говорить о таком месте, как публичный дом, которое само по себе есть средоточие порока? Конечно, мне придется стать свидетелем дебошей, скандалов, а то и резни. Уголовные выродки будут издеваться над девушками, запугивать меня и заниматься вымогательством. Изо дня в день мне придется противостоять хитрым, жестоким подонкам, погрузиться в мир их козней, стать одним из них. Сумею ли я это выдержать?
       Как знать, возможно, я драматизировал и судил об этой работе по телевизионным штампам. В конце концов, те истинные бандиты, с которыми мне доводилось сталкиваться, вели себя приличнее, чем распоясавшиеся студенты. А те несколько уличных девушек, которыми угощал меня Рошильд, были гораздо вежливее, чем официантки.
       Взвешивая таким образом все "за" и "против" заманчивого предложения Жиздра, я чуть не проехал свою остановку троллейбуса. Вся площадь перед торговым центром, к которому присоседился наш магазинчик, была тесно уставлена сияющими авто, среди которых не было ни одного отечественного. Между ними сновали их хозяева - упитанные бодрые мальчики в возрасте до тридцати лет и холеные девочки со средиземноморским загаром.
       "Ну и сторожи до старости резиновые хуИ!" - злобно подумал я и решил подать заявление об уходе немедленно.
       Свернув за угол, где находилась "Нежность", я заметил какое-то нехорошее многолюдство. Прохожие озирались, тормозили и загораживали проход, как бывает во время уличных выступлений артистов, которые не очень популярны, зато бесплатны. Лавируя между спинами ротозеев, я с удивлением обнаружил, что их средоточием является наш магазин. Точнее - то, что от него осталось.
       Слева от двери стояла алая пожарная машина, соединенная с черным зевом входа пуповиной брезентовой кишки. На соединении кишка подтекла, и машина была окружена лужей, словно описалась. Возле машины прохаживались несколько пожарных в гладиаторских шлемах и серебристых комбинированных астронавтских костюмах. Все четыре окна магазина плюс одно окно соседей сверху были выбиты и зияли чернотой. Стены вокруг окон были закопчены. Перед входом лежала куча зловонного мусора. Огонь был потушен, дым уже не шел, но изнутри разило удушливым синтетическим смрадом - ведь большая часть нашего товара была сделана из пластика и каучука.
       Сколько раз я проклинал мою унизительную должность и желал магазину "Нежность" именно того, что видел перед собой. Но я никак не ожидал, что это зрелище произведет на меня столь тяжелое впечатление. Казалось, что передо мною не изуродованное помещение, а обезображенный человек с раззявленным черным ртом и пустыми глазницами. "Бомбежка", - отчего-то подумалось мне.
       Очевидно, магазин успел выгореть ещё до того, как прибыла пожарная команда. Теперь внимание зевак привлекало не столько само пожарище, сколько работающая на его фоне группа местного телевидения. Взрослые с интересом вглядывались в незнакомое лицо юной журналистки. Дети пытались попасть в кадр, скорчить рожу и помахать рукой. Журналисточка настолько напоминала одну из девушек, подаренных мне Рошильдом, словно совмещала две эти древние профессии. На ней были белые ботфорты и плиссированная клетчатая юбочка из тех, что подлетают при ходьбе. Волосы были обесцвечены, а лицо выбелено как стена. Девушка безуспешно пыталась хоть что-нибудь выспросить у косноязычного пожарного офицера. Оба страшно волновались. Я прислушался, чтобы по крайней мере узнать, есть ли кому подписать мое заявление.
       - Что произошло в секс-шопе "Нежность"? - спросила журналистка.
       Оператор пальцем опустил микрофон с картонным кубиком, которым девушка загородила свое яркое лицо.
       - Сегодня, приблизительно в семь часов двадцать две минуты по московскому времени... - начал огнеборец и вдруг замолчал так туго, словно его мысль с разгону въехала в железобетонную стену. В его голове, очевидно, разверзлась целая бездна, в которой не находилось ни одного из заранее заготовленных слов.
       - Можно, я лучше зачитаю? - взмолился он.
       - Ой, ну нежелательно, но можно, - ответила девушка и повторила свой вопрос более игриво.
       Пожарный извлек из папки листок протокола и начал долдонить своим естественным, нечеловеческим языком, который словно всасывается всеми казенными людьми с молоком матери.
       - Сегодня, в семь часов двадцать две минуты по московскому времени на дежурный пункт Пролетарского районного отдела пожарной охраны было получено сообщение о возгорании магазина сексуальных принадлежностей "Нежность" по адресу...
       Девушка с микрофоном, словно загипнотизированная, закатила глаза и ждала, пока текст сообщения не иссякнет. Усилием воли я стряхнул с себя гипнотическую одурь чтения и продрался в его нехитрый смысл. Магазин "Нежность" загорелся по неизвестной причине на рассвете и полыхал до тех пор, пока огонь не проник в соседние квартиры и их жильцы не вызвали пожарную команду. Трупов в помещении не было обнаружено, но в магазине должен был находиться сторож, поиски которого пока не увенчались успехом.
       - А где же он? - спросила девушка с естественным интересом. И я, движимый каким-то обывательским тщеславием, вклинился:
       - Здесь!
       - Вы, значит, не погибли? - спросила девушка с плохо скрытым разочарованием.
       Камера переместилась на меня, и я был буквально в двух шагах от славы, когда общее внимание переключилось на фигуру, куда более эффектную. То был персонаж почти шекспировского трагизма.
       В закопченном дверном проеме магазина "Нежность" стоял его несчастный владелец в запятнанной футболке "СССР", спортивных штанах с квадратными аппликациями на коленях и зимних ботах на босу ногу - в таком виде обычно выносят ведро с мусором. По бледной щеке Франкенштейна спускались две полосы сажи, как у мальчика, который ел у костра печеную картошку. В руках Франкенштейн держал по искусственному пенису - голубого и алого цветов. А на голове его красовалась высокая желто-алая шапка в виде члена с ушами, из тех, которые служащие любят покупать коллегам на день рождение в качестве дружеского розыгрыша.
       - Мамочки! - сказала журналистка, скорее напуганная, чем обрадованная таким великолепным кадром. - Это кто?
       - Теперь - никто! - воскликнул Франкенштейн, потрясая последними пенисами.
      
      
       Новая работа - как новая женщина. С ней главное - первый день.
       Потом вы можете сколько угодно внушать себе, что она не хуже прежних и временами как бы даже лучше. Все равно, хоть через два года (да, именно через два) вы вернетесь к исходному впечатлению и с недоумением поймете, что оно было самым верным. Не стерпится, не слюбится ни с новой женщиной, ни с новой работой, если в первый же день было тошно. А если с первого раза словно в теплую калошу попал - даже не слушай никого и оставайся.
       С первого же дня новой службы я так расцвел, будто всю жизнь готовился стать бордельеро. Правда, в моей новой должности не было почти ничего от тех сказочных грез, которые муссирует кинематограф. Но не было и ничего рискованного. По сути дела, это было что-то среднее между работой директора ДК и коменданта женского общежития. Но дисциплины у меня было больше, чем в клубе, а блядства меньше, чем в общаге.
       Культурно-досуговый комплекс "Мачо" был пока единственный более-менее пристойный бордель на весь город. Оставшийся сегмент сексуального рынка (примерно 60%) был поделен между управлением внутренних дел, борцом без правил Магометханом Магометхановым и ещё несколькими структурами, среди которых, насколько мне известно, был и местный филиал народно-христианского союза "Отчизна". Все они пока довольствовались своей долей и работали по улицам, номерам и притонам. Наши стационарные девушки получали несколько больше, работали в тепле, комфорте и полной безопасности. Попасть к нам было гораздо труднее, чем в какой-нибудь уличный коллектив, а вылететь за провинность было легко. Поэтому девушки вели себя как институтки.
       Безопасность обеспечивал Союз Инвалидов Государственной Безопасности во главе с полковником Еврашкиным, которому я, в случае чего, должен был передавать свои жалобы. На деле передавать не приходилось ничего, кроме условленной суммы раз в месяц. Полковник приходил ко мне в кафе, я угощал его обедом и мы вспоминали студенческую юность, когда Еврашкин, молодой офицер КГБ, курировал наш факультет. Потом, захмелев, он читал мне свои новые общественно-политические стихи, в которых сетовал на бездуховность СМИ и низкий профессиональный уровень современной эстрады. Прослушивание стихов полковника Еврашкина было единственной моей неприятной служебной обязанностью. Конфликты с клиентами возникали всего несколько раз. При этом я просто называл оборзевшему гопнику номер телефона, по которому ему следует навести справки, и он мигом отставал.
       Глядя на этих дебилов, которые разыгрывали из себя донов Корлеоне в расчете на пугливых простаков, я спрашивал себя: неужели все они действительно помнят наизусть номер телефона Союза Инвалидов ГБ? В это невозможно было поверить. И однажды, когда татуированный истерик, вместо оплаты, стал допытываться насчет "крыши", я посоветовал ему позвонить по телефону моей бывшей тёщи. Он тут же оплатил все сполна и чуть не упал передо мной на колени.
       Порядок в заведении поддерживал некий Украинец. Его так и называли - Украинец. Это была одновременно его фамилия, кличка и, очевидно, национальность. Несмотря на свою относительную молодость, Украинец был уже пенсионер. Ранее он командовал каким-то батальоном невероятно специального назначения. В его манерах не было ничего устрашающего, криминального. Он никогда не использовал блатных выражений и называл меня на "ты", но "Сергеич". Украинец ни разу не применял при мне физической силы. Он говорил так внушительно, что в этом не было необходимости. О боевом прошлом Украинца мне ничего не было известно. Только однажды, на корпоративной пирушке, он обмолвился, что наш спецназ подготовлен лучше американского "и мы их, на-х, мигом вырезали". Но когда и где это произошло, он не уточнял. Пока я не выучился на права и не обзавелся собственной машиной, Украинец также выполнял роль моего личного шофера.
       Почти все мои практические обязанности лежали на женщине. Все, что касалось отчетов, накладных, счетов-фактур и прочего, включая воспитательную работу, выполняла моя заместительница Ира, из торговых работников. Первое время мне было даже неудобно, что она мечется и хлопочет без отпуска и выходных, в то время как я разъезжаю по клубам и веду непринужденные беседы с сильными мира сего. Я попытался вникнуть в кухню публичного дома и хоть как-то облегчить бремя этой самоотверженной женщины, но получил вежливый отпор. Я понял, что моя роль заключается не в том, чтобы делать, но достойно изображать действие. Чем больше я фигурировал среди влиятельных лиц, делал значительный вид и переливал из пустого в порожнее, тем больше, как ни странно, становился доход вверенного мне заведения. Тем более меня уважали коллеги. Тем большую ценность я представлял для общества.
       Став директором публичного дома, я впервые получил возможность обеспечивать людей работой и средствами к существованию, не говоря о многочисленных мелких услугах. Впервые я почувствовал, что приятен всем, кто имеет со мною дело. Впервые я почувствовал себя полезным гражданином.
      
      
       Мы возвращались с осмотра очередной квартиры, которую я собирался приобрести в кредит. Всего неделю назад, когда я понимал, что меня вынесут ногами вперед из той самой комнаты, куда внесли в пеленках, проблемы недвижимости для меня не существовало. Я был бы счастлив жить в любом отдельном помещении, будь то собачья конура, чердак Карлсона, который живет на крыше, или будка дядюшки Тыквы. Сколько раз, проходя мимо кривой избушки где-нибудь в захолустье, я с завистью смотрел на желтый свет тусклого оконца и думал: "А ведь и я вот так мог бы сидеть у себя дома, в тепле". То, что пол в такой избушке местами проваливался, а крыша прохудилась, казалось мне мелочными придирками зажравшегося сноба. Какая разница, какой у тебя дом, если этот дом твой?
       Оказалось, что разница есть.
       Одна квартира устраивала меня так, словно я в ней родился (в отличие от той, где родился на самом деле). Там был даже круглый выступ, наподобие полубашни, с окнами на лес, чтобы качаться в кресле с книгой на коленях и курить сигару. Но эта квартира находилась на самом отшибе так называемого Пролетарского района, который был для меня чужим, враждебным городом.
       Другая квартира, несколько ближе к центру, была привлекательна ценой, но под её окнами громыхали самосвалы, а в загаженном подъезде на ступеньках матерились гнусные подростки. Третья была не скажу, что идеальна, но удовлетворительна, к ней можно было привыкнуть, как к жене, но стоило это слишком дорого. У меня не только не оставалось денег на сопутствующие расходы, но и пришлось бы добавлять. Четвертая требовала серьезного ремонта сразу после переезда, а я хотел погрузиться в выстраданную негу, вместо того, чтобы ввязываться в вечный бой. Пятая...
       Цены на жилье пугающе росли. Я чувствовал, что мои нервы сдают и я выберу первый, наихудший вариант, как обычно при выборе жен. Кредит стремительно таял.
       - Как думаешь, для чего она выложила потолок плиткой? - спрашивал я Украинца, охотно выполнявшего при мне роль риэлтора на общественных началах.
       - Может, для красоты, а может, и для маскировки, на-х, - отвечал Украинец, лавируя между громадами автофургонов с такой дерзостью, что я поджимал пальцы ног. - Под плиткой-то ссаные пятна, дожди начнутся, потолок и потечет.
       - Этот ещё застекленный балкон... - продолжал я, по мере своих размышлений разочаровываясь в квартире все больше. - Мне балкон нужен для свежего воздуха, а не для склада.
       - Воздух - это одно, - подержал Украинец. - Так ведь это ещё перепланировка. Оформлять замучаешься, на-х.
       Ужаснув сигналом стайку колченогих бабушек, которые ковыляли на красный свет через дорогу, словно пингвины под носом ледокола, Украинец свернул в скверик Колледжа Культуры и Искусств, где обучались хореографии наши воспитанницы. Сегодня, перед праздником Дня Города, мы, как муниципальное учреждение, обязаны были принять участие в субботнике, и я направил проституток убирать осенние листья. Без дикого ночного грима, в спортивных брючках и стареньких домашних маечках, девушки выглядели компанией первокурсниц на загородном пикнике. У меня потеплело на душе, когда они смешливой стайкой окружили меня и моего оруженосца.
       Украинец достал из багажника сумку с шампанским и фруктами, упаковку пластиковых стаканчиков и разрисованную подсолнухами клеенку. Девушки мигом организовали на капоте фуршет. Я кое-как угомонил этих болтушек, возбужденных свежим воздухом и приятной легкостью физического труда, и произнес первый руководящий тост.
       - Девчонки! - сказала я, поднимая желтенький стаканчик с быстро убывающей пеной поверх шампанского. - Наша профессия - не хуже прочих. Я бы сказал, что она гораздо важнее, чем работа милиционера или журналиста. Я живу на свете сорок лет и ни разу ещё не видел, чтобы милиционер доставил кому-нибудь удовольствие. Милиционер все норовит что-нибудь у тебя отнять, в крайнем случае - набить тебе морду. А какой толк от журналистов, которых с нами постоянно сравнивают? Они берут деньги, но без любви.
       - Оплевывают вооруженные силы, на-х, - поддержал меня Украинец.
       - Нас никто не уважает, но любят все! - воскликнул я, возвышая свой голос вместе со стаканом. - Потому что мы даем людям то, чего не получишь бесплатно от жены. Мы даем удовлетворение!
       Мы выпили за удовлетворение. Затем Украинец, как второй по старшинству, произнес тост о том, что наша работа напоминает армейскую службу. В публичном доме, как в казарме, человек всегда на виду. Поэтому, если в нем есть какая-то подлянка, её не спрячешь под подушку и она обязательно всплывет. А если ты человек, то ты и в борделе человек.
       - Я хочу сказать, что в нашем деле случайные люди не задерживаются, на-х, -говорил Украинец, поднимая вместо шампанского стакан фруктового нектара.
       - Помните Орнеллу из хореографического?
       - Катьку Иванову? Помним конечно: хули яли, ляля в одеяле! - горячо откликнулась моя любимица и правая рука Адочка из подмосковного городка Черноголовка.
       - Амбиции были ещё те: рост метр семьдесят пять, девяносто-шестьдесят-девяносто, сиськи третий номер, - продолжал Украинец. - А потом обнаружилось, что у девочек продает белье и косметика. Я с ней раз провел профилактику, другой. Она говорит: "Федор Иваныч, я не могу работать в такой нервных условиях, я творческая натура и поеду в Эмираты от агентства "Престиж"". Я говорю: флаг тебе в руки. В Эмиратах таких как ты мудохают и держат на цепи как бешеных собак. Ехай! А она: "Я буду исполнять в элитном отеле танец живота",
       - Ага, глядя в потолок! - не утерпела Адочка.
       - Хотите, я скажу, где теперь находится эта Исидора Дункан? - назидательно обратился Украинец к примолкшим девушкам. - Шакалит на дозу за Московским вокзалом.
       А потому, как поется в нашей песне: давай за них, давай за нас, и за бордель, и за спецназ! Чтобы у нас, как в разведке, были один за всех и все за одного!
       Украинец никогда ещё не применял к девушкам физического воздействия, но его побаивались. Поэтому девушки развеселились, когда его педагогический тост подошел к концу. Вместо символического шампанского на капоте появилась нормальная водка и полусладкое вино для начинающих. Девушки раскраснелись, закурили и загалдели о том же, что интересует девушек всех профессий: о тряпках и женихах. Украинец залез в машину и врубил на всю громкость кассету с русской народной поп-музыкой о простых страданиях любви. Ко мне подошла Адочка, такая ладненькая и спортивная в линялых джинсиках с прорванным коленом и клетчатой рубашке навыпуск.
       - Александр Сергеевич, можно мне вечером взять отгул? - спросила она, с бессознательным кокетством отставляя ножку на носке.
       - В чем дело, душечка? - спросил я для порядка.
       На самом деле, если я здесь и был в ком-то уверен, так в Адочке. Эта исполнительная девушка была настоящим передовиком производства и подавала другим пример трудолюбия и чистоплотности. Такая нуждалась не в принуждении, а в дополнительных передышках, чтобы не загнала себя раньше времени.
       - Я сегодня обещала сводить дочку в цирк на шоу морских котиков, - сказала Адочка, мило краснея.
       - Говорят, поучительная программа, - я потрепал её горячую румяную щечку. - Конечно, сходи с дочуркой в цирк и ночью сегодня не выходи. Я даю тебе отгул.
       Адочка всплеснула руками от радости и чмокнула меня в щеку. И тут я услышал знакомый вопль, который невозможно было спутать ни с каким другим.
       - Деревянный! Оловянный! Стеклянный! Гитлер зольдатен нихт цапцарап махен!
       На скамейке напротив бюста А. С. Пушкину, объехавшему наш городок по пути в южную ссылку, выпивали три мужчины. Двое сидели по краям скамейки, вдохновенными лицами ко мне, одинаково закинув ногу на ногу и сцепив пальцы на коленях. Между ними, на цветной газете, была разложена традиционная снедь: надорванная пачка сухариков "Сытные" и большой антоновское яблоко, рассеченное на шесть равных долей. Пластиковая бутылка с прозрачным спиртным напитком, условно называемым водкой, целомудренно стояла под лавочкой, в руках вакханты держали по мутному стаканчику, наполненному до того уровня, где начинаются рифленые кольца (по рИсочку).
       Оба собутыльника, несомненно, были выходцами из интеллигентной среды; это было тотчас заметно по их велеречивости и несколько манерной учтивости. Третий возвышался между ними, спиной ко мне. На нем был куцый плащ цвета мокрого асфальта перед птицефабрикой с очень короткими рукавами, мешковатые джинсы "Rifle", приобретенные в валютном магазине "Березка" не позднее середины восьмидесятых годов XX столетия, и белые дерматиновые кроссовки сорокового размера. Рост этого сутулого, задастого, узкоплечего господина составлял не менее одного метра ста девяносто восьми сантиметров. Размер головы, венчавшей это неудачное сооружение природы, был равен примерно 1/20 туловища, как у некоторых вымерших видов травоядных ящеров, которые вынуждены были очень высоко тянутся в поисках листвы, но не замечали приближения кровожадных хищников семейства Tirannosaurus Rex. Этому человеку вовсе не обязательно было вручать мне свою визитку, чтобы я его узнал. Передо мною был доктор Каспер на кульминационной стадии запоя.
       - Ну зачем же сразу: цапцарап - и сразу на хер, - миролюбиво возражал правый собутыльник, грузный небритый брюнет с прекрасными глазами больной дворняги. - Ненормативная лексика - удел людей с убогим словарным запасом. Та же мысль прозвучит гораздо убедительнее и свежее, если её передать эзоповым языком. Например: извольте к чертовой бабушке нах стадион геен.
       - Рядом с нами находятся очаровательные дамы, и если кто-то осмелится использовать здесь, как вы изволили выразиться, ненормативную лексику, того я просто-напросто порву как грелку! - пылко вскричал другой, крошечный старый воробышек с желтыми взъерошенными волосами и алым острым носиком, потрясая кулачком. Было заметно, что томление первого стакана уже позади. Но голова доктора Каспера находилась слишком высоко, чтобы её накрыло с первого снаряда, а тело печального брюнета обладало для этого слишком значительной массой. Что же касается самого мелкого из собутыльников, то его тщедушное тело, ещё не очистившееся от вчерашнего дурмана, уже было отравлено до героической степени. В нем, как во всех пьяных коротышках, проснулся Денис Давыдов.
       - Шокин блю! - развязно возразил доктор Каспер. - Я вступать в половый контакт с твоя мама, твоя папа и твоя собачка Рекс.
       Настал именно тот момент, когда доктора Каспера обычно начинали бить. Но малорослый буян не имел ни сил привстать со своего сиденья, ни возможности дотянуться до лица оппонента. Поэтому он выпил, понюхал яблоко и уткнулся лицом в живот доктора Каспера, которым как раз протекала проглоченная водка. Брюнет громким оперным голосом запел:
       - Устал я греться у чужого огня! Но где же сердце, что полюбит меня!
       Пора было сматываться, пока меня на вершине моего благоденствия не засек мой экстравагантный друг. Я соскучился по доктору Касперу, но на данной стадии запоя я представлял собою для него не собеседника, а своего рода ходячий банкомат. Схема предстоящего разговора была слишком предсказуема. Сначала пылкая радость, потом перечисление общих знакомых, погибших от алкоголя в последние месяцы, и наконец, между делом, просьба о заеме небольшой суммы, необходимой для приобретения микросхемы, или паяльника, или кабеля, который, по странному стечению обстоятельств, стоил именно столько, сколько брала за бутылку спирта, сдобренного эфедрином и демидролом, бабушка Грачиха в соседнем доме.
       Разумеется, такое капиталовложение не разорило бы меня и в те дни, когда я работал сторожем. Теперь же я без всякого ущерба для своего бюджета мог угостить друга бутылкой хорошего виски. Но мне заранее неприятно было то, что он видит во мне не человека, но способ.
       И ещё. Опыт подобной благотворительности показывал, что объект благодеяния вовсе не испытывает к спасителю благодарности. Напротив, он воспринимает это как должное и начинает являться за вспомоществованием ежедневно, как за алиментами. Это лишь продлевает его терзания.
       - Допивайте без меня, - сказал я девочкам, сел в машину и подумал: "Как же быстро я осволочел". Ведь я разбогател две недели назад.
       - Пригласи ко мне того джентльмена, который похож на Паганеля, - сказал я Украинцу. - А двух остальных - на-х.
      
      
       В тот день я понял, для чего Рошильд периодически угощал меня обедом дороже моей месячной зарплаты. И почему не выдавал мне эти пропащие деньги "на дело".
       Неважно, какой суммой измеряется благотворительность. Как настоящее искусство, она должна быть бесполезной. Я говорю не о рекламе под видом благотворительности, которой занимаются все политики и некоторые капиталисты. Я имею в виду те добрые дела, которые творят наиболее приличные из богачей как бы помимо собственной воли, когда они достигли полного финансового удовлетворения и думают, чего бы им ещё возжелать.
       Один на День пожилых людей объявляет, что сегодня каждый ветеран Отечественной войны и труда получает право сделать звонок по сотовому телефону в любой уголок страны и ближнего зарубежья совершенно бесплатно, потому что главное в их возрасте - роскошь общения с боевыми и трудовыми товарищами. А откуда у пенсионера сотовый телефон - это не так уж важно. Другой дарит сиротскому дому в поселке Неелово полный комплект принадлежностей для игры в гольф, не озаботившись устройством поля для этого благородного времяпрепровождения. Третий устраивает в Доме Культуры Слепых бесплатный концерт модного женского ансамбля "Э-Ротик", напрочь забывая, что их искусство состоит в демонстрации собственных тел, а вовсе не в извлечении звуков.
       Со времен египетских фараонов властители наиболее охотно вкладывают средства в то, что грандиозно, прекрасно и не нужно никому. Например, в пирамиды или какие-нибудь висячие сады. И нет никаких оснований полагать, что в наше прагматическое время что-то изменилось. Если, прогуливаясь по городу, вы оторопели перед колоссальным зеркальным сооружением величиной с римский Колизей, возведенным с фантастической скоростью, неведомо для кого, каким-нибудь Международным Центром Инноваций Финансово-промышленного Инвестирования, так и знайте: стоит он дороже, чем весь наш городок вместе с его обитателями, и в нем не будет жить ни один человек. Потому что в храмах не живут.
       Я забыл объяснить, почему Рошильд не давал денег на руки мне, а я - доктору Касперу. Положим, деньги нанесли бы Касперу смертельный вред, если бы я озолотил его сейчас, в круговороте запоя. Но мне не хотелось финансировать его и в иные, более мирные времена. "Деньги не любят бедных людей, - думал я, умиленно наблюдая за тем, как доктор Каспер запивает текилу водой с лимоном для полоскания пальцев. - Они не будут у него размножаться, как собачьи блохи не размножаются на человечьей голове".
       Когда я услышал бессвязные вопли доктора Каспера во дворике колледжа культуры и искусств, я опасался, что мой друг находится на грани умопомрачения. Однако три пузатые рюмки текилы, которые он занюхал ломтиком лимона, вместо того, чтобы солить и лизать себя как положено, произвели на него неожиданно целебный эффект. В его взбаламученном мозгу произошло нечто подобное тому, что происходит с водопроводным краном после того, как в квартире долго не было воды. Из недр водопровода доносится инфернальный пердеж, кран сотрясается в конвульсиях, рыгает и пугает вас неожиданным плевком в лицо. Затем из него, как из жертвы гонореи, начинает сочиться коричневая жидкость, струйка грязной воды становится все толще и светлее, и наконец вода хлещет как из брандспойта.
       Итак, если сосуды головного мозга моего друга были подобны засоренному водопроводу, то с ними произошло нечто подобное пробиванию пробок. После первой рюмки доктор Каспер как-то подозрительно возбудился, его речь стала визгливой и почти невнятной. После второй его лицо туго побагровело, а шея и кончики ушей, напротив, приобрели мертвенно-зеленоватый оттенок. Он стал задумчив. И наконец, после третьей, к нему вернулся естественный, младенчески розовый цвет лица человека, проводящего большую часть дня в физических упражнениях на свежем воздухе. Речь стал оживленной и остроумной, мировоззрение конструктивным, но лишенным мизантропии трезвенника. Доктор Каспер даже отщипнул от своего бифштекса крошку мяса и заел её каким-то листочком из ботанического сада салатов, распустившегося перед его носом. Затем он закурил зловонную сигарету "Ява" и расположил свое тело таким образом, что его туловище сложилось почти вдвое, а ноги выдвинулись на все ширину прохода между столами, препятствуя перемещениям официанток. Штанины Каспера задрались, и я обратил внимание на надпись на его носках: "Олимпиада-80".
       - Что ж тебе снится, крейсер "Аврора", в час, когда утром встает бадминтон? - приветливо воззрился он поверх мутноватых очков, которые мучительно хотелось сорвать с его носа и протереть.
       Не надо было быть оракулом, чтобы растолковать его вопрос следующим образом: "Что значит сие великолепие?" И здесь я понял Рошильда. Потому что даром у меня бы этого никто не спросил.
       - Я больше не сторож Франкенштейна моего, - небрежно ответил я, поддевая ложечкой землянику из мороженого. - Магазин "Нежность" сгорел, Франкенштейн влачит жалкое существование, слоняясь по электричкам с коробкой контрафактных пенисов.
       - Старина Франкенштейн всегда был отвязным кексом, - заметил доктор Каспер, посылая воздушный поцелуй двум матронам размерами и возрастом под пятьдесят, из тех, что умеют командовать и любят жить. Одна из матрон строго приподняла бровь, а другая, не без юмора, сдула воздушный поцелуй с ладошки в сторону Каспера.
       - Меня тоже поперли из диагностического, - признался мой друг. - Слишком много стали себе позволять.
       - Могу предложить тебе место электрика и каморку для занятий, в которой можно спать, - предложил я не очень настойчиво.
       До сих пор чудачества Каспера никогда не доводили его ниже определенной отметки. На работе его терпели как талисман. Видно, дело было дрянь.
       - Что за фирма? - формально поинтересовался доктор Каспер, не больно-то уцепившийся за возможность созидательного труда.
       - Я руководитель учреждения культуры, - отрекомендовался я с достоинством.
       Доктор Каспер нисколько не удивился тому обстоятельству, что в наше бездуховное время директора ДК утопают в роскоши. Он рассеянно пробормотал, что у него слишком много предложений и ему надо все их обмозговать. Хладнокровие Каспера граничило с наглостью. Он, который до опохмелки был готов валяться у меня в ногах всего за несколько су, теперь, видите ли, до меня снисходил. Моя метаморфоза его, как будто, совсем не впечатляла, словно он каждый день наблюдает превращение ночных сторожей в олигархов и обратно.
       - Хочешь девочку? - спросил я.
       - У меня дочери четырнадцать лет, - ответил Каспер, заметно смутившись.
       - Найдем пятнадцатилетнюю, - сказал я и хлопнул в ладоши.
       Тут же, как из-под земли, из-за портьеры явились все мои лучшие силы, которые давно изнывали в засаде: Синдерелла из "кулька", Маша Расторгуева из Заокского Плёса и две новенькие - Алла и Стелла, обе из индустриально-педагогического. Девушки продефилировали по подиуму, церемониальным маршем подошли к нашему столу и замерли в скульптурных позах, подбоченившись и отставив аппетитные ножки. Доктор Каспер едва не поперхнулся. Уверен, что раньше он видел подобное зрелище только по телевизору и никогда не верил в его реальное существование.
       - Что это значит, Александр? - пробормотал он, смущенный, как семиклассник на первом свидании.
       - Это значит - бесплатно, - ответил я.
       Ценность человека для меня измеряется его способностью действовать неожиданно в необычных положениях. Его оригинальностью, если она идет от натуры, а не от пошлого желания удивить. Именно на этом принципе зиждилась моя многолетняя дружба с таким никчемным человеком каков доктор Каспер. В той ситуации магометанского рая, которую я организовал моему другу за свой счет, любой нормальный мужик не изъявил бы ничего, кроме бурного восторга и горячей благодарности. В полной мере это относилось и ко мне, и к Рошильду, и ко всем известным мне двуногим особям мужского пола. Но не к доктору Касперу.
       Уверен, что разведенный Каспер дотрагивался до женского тела никак не чаще раза в полугодие. К тому же, случайные тела его пьющих ровесниц давно утратили способность воспламенять воображение сколько-нибудь трезвого человека. И тем не менее, мой экстравагантный протеже повел себя, как типичный интеллигент XIX столетия, притом не настоящий, а изображенный в русской художественной литературе. Он обрушился на меня с гневной отповедью чугунным мерзостям растленного современного общества.
       - Так вот какой культурой ты пробавляешься! - воскликнул он, нависая над столом всей своей неустойчивой громадой. - А я-то думал, что ты пропагандируешь детское техническое творчество, помогаешь самодеятельным исполнителям туристической песни, устраиваешь чаепитие с танцами и пением для тех, кому за шестьдесят.
       - Время диктует новые формы, - уклончиво возразил я и сделал знак Украинцу, чтобы он не беспокоился.
       - А вы как могли так низко пасть? - обратился Каспер к девушкам чеканным голосом директора школы, застукавшего старшеклассниц за курением. - Куда смотрят ваши родители?
       - У родителей претензий нет, - заступился я. - Все девочки материально поддерживают семьи, а некоторые воспитывают детей.
       - Им надо делать уроки, а не щеголять по ресторану в неглиже, - не унимался доктор Каспер. - Сколько "л" в словах "оловянный, деревянный, стеклянный"? Как называется столица Копенгагена? В каком году до нашей эры Цезарь погорел под Полтавой? Не знаете!!!
       Девушки сникли и опасливо отодвинулись от сердитого дяденьки. Алла и Стелла, которые недавно сдавали тест по русскому языку, шепотом спорили насчет Копенгагена, сердились и шлепали друг друга ладошками по рукам.
       - Это низко, - сурово подытожил доктор Каспер, что не помешало ему опрокинуть очередную рюмку и даже придало этому жесту значение нравственного акта.
       Девушки на цыпочках ретировались за ширму. Доктор Каспер нахохлился. Мне показалось, что я ему неприятен.
       - А знаешь, из-за кого я ушел в досуговый бизнес? - спросил я, пронзая взглядом этого фарисея. Как все пустобрехи, доктор Каспер тотчас стушевался от спокойного, твердого тона. - Этим счастьем я обязан тебе. Так что не надо бросать в меня камни, не видя бревна в собственном глазу.
       На плазменном экране под потолком шли новости предвыборной кампании Аманды Какаян, рейтинг которой, судя по сравнительной таблице, значительно превосходил конкурентов и приближался к сорока процентам. Аманда кормила кашей "Дольцын" опрятных старушек в новой богадельне имени Марии Магдалины. Как и питомицы богадельни, Аманда была одета в скромное темно-синее платье с кружевным воротником, войлочные ботики и белую косынку, придававшую ей весьма эротический вид недавно раскаявшееся грешницы. Девушка из модельного агентства "La Hudra Moschi" в точно таком же наряде и стерильном белом переднике катила вдоль столов тележку с кастрюлей. Аманда собственноручно зачерпывала кашу и оделяла каждую старушку, а затем подставляла руку для поцелуя. Церемония окормления проходила в одном из ночных клубов нашего холдинга, и на сцене с шестом, где ночами изголялся стриптиз, пел духовный хор мальчиков "Благовест". Доброта Аманды носила корыстный характер, а потому приносила несомненную пользу всем, кто был к ней причастен.
       - Узнаешь? - спросил я доктора Каспера.
       - Мама миа! Дас ист иницест кукл де монсеньер Какаян! - всплеснулся Каспер. - Я ремонтировать её пустой башка!
       - Это ты выпустил годзиллу из бутылки! - воскликнул я, для пущей назидательности смешивая образы картонной дурилки из японского ужастика и Гассана Абдурахмана ибн Хаттаба из советской сказки.
       - Так ты продавайт этот матрешка за астрономический сумма! - неверно догадался доктор Каспер, изучая изображение на экране прищуренными глазами. - В нем очень дрянной материнский плат. Только очень глюпый избирательный болван может принимать этот Барбия за живой мэдхен.
       Действительно, Аманда вела себя на экране довольно странно. Если в первых своих шоу она выглядела как большинство глянцевых девушек с неестественным оскалом, принимающих отрепетированные позы и панически боящихся испортить вид неосторожным движением, то теперь она ходила как исполнительница брейк-данса, изображающая робота. Более того, возникало впечатление, что она не видит и не соображает, что делает.
       Аманда выставляла руку с тарелкой через равномерные промежутки времени и, если её ассистентка хоть немного нарушала ритм движения, тарелка попадала в спину или лицо очередной старушки. Её слова не всегда соответствовали тем действиям, которые требовались в данный момент. Манекенщица, пытаясь вернуться в заданный ритм, совсем запуталась и, казалось, махнула на все рукой. Поэтому, в тот момент, когда пожилая избирательница просила добавить маслица, Аманда мелодично отвечала:
       - Господь с тобой!
       А на вопрос, почему кастелянша не выдает им дополнительные одеяла в холодные ночи, поворачивалась спиной и отвечала:
       - Воистину!
       Доктор Каспер вышел из строя совершенно неожиданно, как бывает от текилы. Буквально секунду назад он сыпал афоризмами, как вдруг лишился дара речи, движения и мышления. Он превратился в каменно-тяжелый неодушевленный предмет, который под действием гравитации непреодолимо клонился в сторону пола и периодически обрушивался под ноги официанток с ужасающим грохотом. При этом многострадальная голова доктора Каспера билась об пол с глухим тыквенным стуком, от которого содрогалась душа. Я сунул в карман приятеля несколько купюр, чтобы он прожил ещё по крайней мере в течение суток, и написал на салфетке его домашний адрес, который помнил наизусть с тех пор, как мы занимались в велосипедной секции.
       Затем я попросил Украинца доставить тело Каспера по указанному адресу, а сам отправился домой пешком.
      
      
       Несмотря на внешний лоск, мой быт пока не изменился. Я продолжал существовать в той же наследственной комнатушке, набитой ветхой мебелью в стиле "застой", спал на продавленной маминой кровати, державшейся, вместо ножки, на стопке старых учебников, смотрел телевизор "Рубин" последнего поколения и чаевничал на откидной дверце секретера, той самой, которая служила мне письменным столом все десять школьных лет плюс пять лет института. В тех редких случаях, когда мне приходилось питаться дома, я готовил себе кашу "Дольцын" или ещё каких-нибудь быстрорастворимых червячков того же производства. При употреблении не чаще раза в неделю они казались довольно вкусными и напоминали мне о моей патронессе. Разумеется, мой рацион был продиктован не корпоративной этикой и даже не бедностью, а обычной холостяцкой распущенностью.
       Почему я до сих пор не заменил все это барахло на более современные вещи? Занятость была не слишком убедительной отговоркой. Да, я где-то мотался с утра до поздней ночи и возвращался в свою нору только для сна. Но служба моя была такова, что на ней можно было и не появляться. С такой заместительницей как Ира и такой бригадиршей как Адочка дело и без меня спорилось. Мои рационализаторские предложения вроде изучения разговорного английского для работы с иностранными клиентами наталкивались на пассивное сопротивление, и в конце концов я махнул на них рукой. Мои строгости никого не пугали. Я торчал на службе из интереса.
       Дело было также и не деньгах. С самого начала Жиздр предлагал мне подъемные для обустройства в привилегированном статусе, но я благородно отказался. Все это попахивало кабалой, а денег с непривычки и так казалось бессмысленно много. Единственным реальным оправданием моего убожества был грядущий переезд. Дескать, зачем напрасно тратиться, если все равно не сегодня - завтра придется покупать все самое шикарное от бронзовых шпингалетов до домашнего кинотеатра "хай-энд". У этого разумного объяснения был всего один недостаток. Я в него не верил.
       Я верил в него так же мало, как в рассказы провинциального актера о том, что однажды его пригласил сниматься Бондарчук, но у него неожиданно заболела мама и ему пришлось отказаться от столичной карьеры. Или в то, что один боксер десять раз чуть не попадал на чемпионат мира, но каждый раз его засуживали продажные арбитры. Или в хроническое злосчастье непризнанных гениев, которым постоянно строят козни бездарные удачливые завистники. Я не выкидывал старую мебель и не обзаводился новыми вещами вовсе не оттого, что был адски занят какими-то важными делами. И я так долго не находил новую квартиру вовсе не из-за того, что город поразил жилищный кризис. В свою нищету я верил. В свое богатство - нет.
       Я достал из шкафа граненый стакан в мельхиоровом железнодорожном подстаканнике, заварил черный вяжущий чай при помощи моего любимого серебряного ситечка в виде дырявой сферы на витой рукоятке, положил ноги на табурет и включил телевизор. В нашем пенсионерском доме не было кабельного телевидения, и выбор программ был невелик: игра "Как стать миллионером", игра "Встреть меня", сериал про копов, сериал про ментов и какие-то вульгарные девушки с украинским акцентом московских лимитчиц, наподобие моих подчиненных, которые сидели кружком и возбужденно обсуждали отношения с такими же парнями.
       От их звонких глупых голосов, от обжорства или от последнего графина текилы к моему горлу неожиданно подкатил приступ рвоты. Едва добежав до туалета, я изверг из себя месячный прожиточный максимум ночного сторожа магазина "Нежность" и вернулся на диван в изнеможении.
       Игра "Встреть меня" подошла к концу. Пока по трем программам одновременно шли рекламные паузы, по четвертой пустили местные вести. В принципе они не отличались от тех, которые мы видели с доктором Каспером в ресторане, но обед старушек в ночном клубе успели подредактировать. Теперь фонограмма Аманды почти совпадала с движениями её рта, а шаги не казались такими уж нелепыми. "Вот что значит цифра", - подумал я, клюнул носом и услышал под кроватью явственный шорох.
       Дрему как рукой сняло. Я прислушался и даже стал на колени перед кроватью, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. А что если они добавляют в текилу какое-нибудь зелье из тех, что описывал психоделик Кастанеда? Для чистоты эксперимента я выключил телевизор. Из форточки доносились степенные разговоры четырех умиротворенных алкоголиков, которые наслаждались водкой возле подъезда. Где-то далеко, на расстоянии нескольких верст, настукивали колеса поезда "Москва-Семфирополь", которые были слышны из моего дома только по ночам. С призрачным шелестом от потолка отделились и полетели снежные хлопья побелки.
       Я поднялся с колен, потянулся и уже собрался чистить зубы перед сном, как из-под кровати раздался жалобный женский стон. А затем я услышал голосок Аманды:
       - Милый! Милый!
       Я не доставал куклы из-под кровати с того самого дня, как убедился в её неисправности и принес домой. Поначалу я ещё наделся её отремонтировать, чтобы подменить Серафиму. Каждую ночь часа в три я с ужасом просыпался от мысли, что именно в этот момент Сим-Карту разоблачают, и обещал себе заняться ремонтом с утра, если пронесет. Но, как типичный разгильдяй, утром откладывал все на потом из-за так называемых дел. Постепенно я привык жить с этой опасностью, как с хронической болезнью. А затем подмена стала невозможна.
       После знакомства с Жиздром я понял, что храню под кроватью бомбу замедленного действия. Лучше всего было её как можно скорее истребить. А у меня отчего-то не поднималась на неё рука. Я вел себя как сентиментальный убийца, который хранит под кроватью любимый окровавленный топор с отпечатками собственных пальцев. И вот, улика заговорила.
       Я выдвинул из-под кровати коробку, развязал ленты и снял поролоновую крышку. Прекрасная Аманда лежала в коробке, как спящая красавица в гробу. Её узкие глянцевые ножки были раскинуты с невинным бесстыдством, руки лежали ладонями вверх, словно звали. Я вспомнил, что эта, простейшая из женских поз, среди моих воспитанниц называется "звезда".
       Вдруг я вздрогнул от неожиданности. Огромные серые глаза Аманды с хлопком открылись и уставились прямо на меня. Мою душу продрал дикий ужас, как в глубоком детстве, во время просмотра фильма "Вий". "Я сошел с ума. Наконец-то", - подумал я. В это время со двора донесся грубый вопль одного из уличных бражников:
       - Волчина позорный! Дай сюда!
       Этот неприятный, но естественный звук вернул меня к реальности. Я словно понюхал нашатыря. Понятия в моей голове вспорхнули и вновь расселись по своим привычным дневным насестам. Господи, глазные датчики Аманды просто среагировали на свет, как сказано в инструкции. Когда кукла мне подмигнула, это не вызвало у меня ни ужаса, ни удивления. Я подмигнул ей в ответ и нагнулся, чтобы поправить растрепавшуюся челку. Мое лицо приблизилось к улыбающимся губешкам Аманды, от которых, казалось, исходил аромат теплого девичьего дыхания. А что если, как бывает с некоторыми сложными механизмами, кукла просто отлежалась и пришла в порядок сама собой? Каждый владелец компьютера знает, что в иные дни машина словно чует ваше дурное настроение и зависает каждые пять минут. А в другой раз садишься за стол с бодрой головой и она же работает как часы.
       Я докоснулся до бесстыжего рта Аманды губами, чтобы проверить работу тепловых сенсоров. Губы куклы были горячие, влажные и как будто слегка подрагивали. Невероятно. Рот Аманды приоткрылся, верткий ловкий язычок пролез между зубов мне навстречу. Кукла сладко застонала и обвила пластмассовыми ручками мою шею.
      
      
       Телефон зазвонил в четыре утра. Тот, кто находился на другом конце провода, отлично знал, что я дома, и сделал целых двенадцать истошных звонков, прежде чем отстал. А ровно через секунду уже пел, вибрировал и буквально ползал по столу от нетерпения мой сотовый. На дисплее значилось: "Украинец". Сопротивление было бесполезно.
       - Сергеич, извини, что разбудил, у нас проблема, на-х, - осипшим со сна голосом докладывал Украинец.
       - Какая, на-х, проблема в четыре часа ночи? - проворчал я шепотом, как будто мою пластмассовую подругу можно было разбудить.
       - В машине расскажу, я около подъезда, - отвечал Украинец.
       Я едва успел утолкать Аманду в коробку и задвинуть под кровать, как Украинец уже отстукивал конспиративную морзянку по моей двери. Я подумал, что, в сущности, Украинец является моим командиром, который может сорвать меня с постели в любое время суток без объяснения причин. А я при нем играю роль марионеточного манчжурского императора, которому отдают божественные почести, но не разрешают без спросу ходить в туалет.
       Причина переполоха оказалась ужаснее, чем я предполагал. Ночью, в окрестностях микрорынка, где круглые сутки кучковалось у игровых автоматов местное отребье, милицейский патруль нашел тело человека в плавках и носках, с пробитым затылком. С первого взгляда было понятно, что произошло обычное ограбление, какие в этом районе совершаются чуть ли не каждую неделю. Подростки высматривают одинокого мужчину приличного вида, который возвращается с работы под хмельком, следят за ним до первого темного закоулка, налетают и бьют чем-нибудь тяжелым по затылку. Потом отбирают вещи, выворачивают карманы, снимают одежду и хорошо ещё, если не добивают ногами. Два или три моих знакомых подвергались нападению именно в этом районе, но виновные ни разу не были задержаны. При этом подозреваемые и не думали прятаться. Они приходили к игральным автоматам, как на службу, жрали и бесновались со своими сиплыми подругами.
       Впервые выходя из дома в такое время, я с удивлением обнаружил, что возле игровой будки стоит компания человек из пяти. Один из них, вполне нормальный на вид молодой семьянин, с какой-то пугающей автоматической тупостью кидал в щелку одну монету за другой и притопывал ногой. Скорость падения монет в прорву автомата равнялась времени движения правой руки до горсти левой и обратно, до прорези машины: примерно одна монета в две секунды. Остальные, похожие скорее не на людей, а на вурдалаков, в трикотажных спортивных штанах, дерматиновых куртках с чужого плеча и вязаных колпаках, чудом удерживающихся на самой макушке, молча наблюдали за игроком и синхронно обернулись при моем появлении. За каждую из таких рож можно было без суда давать пять лет общего режима, и это ни в коем случае не являлось бы юридической ошибкой. К сожалении, сыщики не считали нужным расспросить этих людей, как обычно делают их коллеги в художественных фильмах. Они лишь сетовали на свою малочисленность, отсутствие транспорта и низкую заработную плату.
       - Одежду брать не стали, там нечего было брать, - рассказывал Украинец, мчась по светлеющей улице подобно ангелу смерти, летящему на вызов. - Штаны валялись метрах в десяти, около мусорного бака, а в кармане почему-то была твоя визитка. Ну, дознаватель сразу, чтоб тебя не беспокоить, связался с нашей крышей, а полковник Еврашкин поручил опознать этого покойника и оформить несчастным случаем. Чтоб тень "глухаря" не падала на наше учреждение.
       - Он убит? - просил я, догадываясь, кого мне сейчас предстоит увидеть.
       - В состоянии комы. Ему ещё повезет, если скончается через несколько часов. А некоторые лежат месяцами, как растения, не могут ни ожить, ни умереть. Я бы на месте врачей, как на войне, когда видишь, что человек смертельно ранен...
       Офицер с папкой на молнии, в желтой кожаной куртке без погон и в милицейских брюках с малиновой выпушкой ожидал нас, нетерпеливо прогуливаясь по гулкому фойе больницы. Он отдал нам честь, как будто был не настоящим милиционером, а изображал милиционера в кино, и повел нас в отделение реанимации, где, под простыней, лежало человеческое тело. Тело было таким длинным, что ноги торчали из-под простыни, словно их приставили от другого, малорослого человека. Лицо пострадавшего было закрыто кислородной маской, но я узнал бы его, даже если бы он лежал ко мне спиной.
       - Вам знаком этот гражданин? - просил милиционер, для чего-то приподнимая простыню на груди Каспера.
       - Конечно. Это Алексей Дергачев, программист, - ответил я перехваченным горлом, чувствуя, как слезы подступают к глазам.
       - Как вы думаете, откуда у него ваша визитка? - продолжал офицер.
       - Я дал ему. Вчера. И денег, - ответил я, отворачиваясь.
       - Денег в кармане не обнаружено. Смахивает на ограбление, - тонко подметил офицер. Ему, очевидно, хотелось порассуждать, чтобы хоть как-то скрасить эту тягостную ночь, но Украинец оборвал его без церемоний.
       - Мы тебе ещё нужны? Ну так приходи завтра в офис. Все оформим в лучшем виде, на-х.
       Возле подъезда Украинец больно пожал мне руку своей шершавой ручищей, которой при мне налету давил ос.
       - Я его высадил возле подъезда, ей-Богу, Сергеич, - сказал он, не выпуская моей руки из своей лапы. - Он уже прочухался в машине.
       - Как же он возле палаток оказался? - задал я риторический вопрос.
       - Пошел догнаться, засветил деньги, его и загасили. А может, бухАл вместе с ними. Зря ты ему денег дал.
       "Откуда он знает, что я дал доктору Касперу деньги?" - подумал я, но вспомнил, как только что говорил об этом милиционеру. Вдруг мне привиделось, как Лёша на центральной улице регулировал движение летающих тарелок при помощи очков, и мне стало тошно.
       Украинец отвез меня к ближайшему круглосуточному магазину, я купил карманную бутылочку коньяка и отправился домой пешком, прихлебывая из горла. Пока мы катались с Украинцем по улицам, совсем рассвело, но люди ещё не бросились на работу и не портили вид своей суетой. Город выглядел таким, как я вычитал в какой-то сказке, ещё в детском саду. Все люди улетучились, но игрушки, машины, трамваи и другие интересные вещи остались, так что ими можно было пользоваться по собственному усмотрению. Позднее, в школе, я узнал, что американцы изобрели нейтронную бомбу, которая, в принципе, обладает таким же действием. Тоска понемногу отпускала.
       Возле будки игрового автомата ко мне обратился последний из ночных игроманов или первый из утренних. При дневном свете он не казался таким уж противным. Это был обычный парень лет семнадцати из тех, что целыми днями осаждали с гитарами возле подъезда мою хорошенькую рыженькую соседку. У него были расклешенные джинсы и удлиненные волосы в стиле хиппи семидесятых годов, а на черной майке с изображением какой-то команды было крупно написано: "Никогда не сдаваться!" Парень был немного выше, но худее и, пожалуй, слабее меня.
       - Командир, сигареты не найдется? - спросил он с полуулыбкой и жадно впился взглядом в мою руку, залезающую в карман. Я подумал, что, теоретически, можно было обратиться к полковнику Еврашкину с просьбой найти виновных в нападении на Каспера. Тогда специалисты будут поочередно избивать завсегдатаев игровых автоматов до тех пор, пока кто-то не назовет виновного. Но названный человек может оказаться не виноват.
       Я допил коньяк и почти развеселился. В конце концов доктор Каспер ещё не умер. Он всего лишь находился в реанимации, а кто там не бывал?
       Под дверью моей комнатки я увидел почтовый конверт без марки и адреса, в котором лежала обычная кассета. Ещё каких-нибудь полчаса назад, до коньяка, я, пожалуй, насторожился бы, вызвал Украинца или выбросил этот предмет на улицу, не раскрывая. Все-таки теперь я был не совсем нормальный обыватель, а человек, причастный к преступности. Их тех, кого периодически взрывают, расстреливают в машинах или задерживают в ресторанах при даче взяток. Но после коньяка я понимал, что все это детский лепет, и я не такая уж важная птица, чтобы тратить на меня дорогостоющую взрывчатку.
       Я поставил чайник, вернулся в свою комнату, скинул ботинки, включил магнитофон и стал переодеваться в домашнее. Сначала мне показалось, что на кассете записана какая-то кухонная посиделка. Из динамика доносилось звяканье посуды, музыка, гул отдаленных голосов и смех. Когда-то, на заре магнитофонной эры, когда людям было любопытно испробовать новое диковинное устройство, подобные записи были обычным делом. Позднее их заменили мелькающие видеокадры, на которых люди непременно едят и пьют, и наконец - все то же, снятое при помощи мобильного телефона, с ещё худшим качеством.
       Слова все не начинались, я вывернул громкость на всю и вдруг, поверх застольной шумихи, прямо на меня грубо рявкнул низкий мужской голос. Я даже немного испугался, как всегда бывает, когда слышишь собственный голос в записи.
       - Ты выпустил Годзиллу из бутылки! - сказал я и демонически расхохотался.
       - Так ты продавайт этот матрешка за астрономическая сумма! - воскликнул мой несчастный друг. - Теперь этот лохнесс монста в руках безнравственности вершит судьба миллионов ни в чем не повинных избирателей! Её надо остановить!
       - Остановил один такой, - отвечал я, судя по голосу, развалившись в кресле.
       - Надо сообщайт средства масс-медиа! Есть же какой-то беспредел всему!
       - Сообщил один такой! - иронизировал я.
       После этих слов раздалась какая-то невнятная возня, вскрик официантки и грохот, словно лесорубы бросили наземь только что срубленное дерево. Очевидно, доктор Каспер в очередной раз упал со стула.
       Я вспомнил страшные руки Украинца, об которые можно было безболезненно тушить сигареты. По моему сердцу поползли серые мурашки, словно его заморозили. Куда же мне спрятать Аманду?
       Водитель такси был не в восторге от того, что я пытаюсь запихнуть на заднее сиденье его машины огромную коробку, которая помещалась только вкось. Он перестал корявиться лишь после того, как я объяснил, что это очень ценная виолончель XVII века, которую нельзя перевозить грузовым транспортом. Он даже помог мне пропихнуть коробку с Амандой в дверцу и услужливо придавил снаружи. После того, как мы утрамбовали куклу, я сообразил, что Аманда будет минут двадцать ехать головою вниз, и мне стало не по себе. Для того, чтобы приглушить совесть, я развязно сказал себе, что ей не привыкать к такой позе.
       - Страдивари? - компетентно справился таксист, опуская педаль газа.
       - Аманди, - ответил я.
       Он вез меня медленно и плавно, как серьезно беременную женщину.
       Второй раз оказавшись в смертельной опасности из-за куклы, я снова решил обратиться к помощи Рошильда. К счастью, я вернул ему долг при первой же возможности, даже несколько раньше, чем предполагал. И моя нелепая щепетильность пошла мне на пользу.
       За время, прошедшее с нашей прошлой встречи, социальный статус Рошильда заметно изменился. Можно сказать, что мы поменялись социальными ступенями, и Рошильд спустился ровно на столько, на сколько я возвысился. Когда я занимал у него пятнадцать тысяч, они были для него карманной суммой. Теперь это был, так сказать, весь его уставный фонд. Рошильд более не принадлежал к малочисленному классу отечественных олигархов. Он уже с трудом мог быть причислен и к нарождающемуся среднему классу нашей Родины.
       За те две-три недели, которые так круто поменяли мою жизнь, международная обстановка также не топталась на месте. И развивалась она, увы, не лучшим образом для России. Соединенные Штаты Америки, при подготовке нападения на очередную восточную страну, пытались внушить мировой общественности, что Россия снабжает азиатских изуверов современным ракетным оружием. Холеная американская негритянка, которая обычно доказывает необходимость войны, даже упомянула в одном из своих меморандумов наш городок, откуда, по её сведениям, мусульманские фанатики получают системы "Смерч", "Град" и "Ураган", способные нанести серьезный ущерб силам добра.
       В своем ответном слове Рошильд-отец категорически опроверг домыслы американской выдумщицы. И действительно, его сын не раз говаривал мне, что заключает договоры о поставках в курортные страны, которые спокойно (или беспокойно) переправляют оружие на Восток. Тем не менее, вскоре после американской отповеди, правительство России в качестве одностороннего акта доброй воли решило демонтировать конструкторское бюро Рошильда и на его месте возвести мирную фабрику по переработке химических отходов "Торнтон и Торнтон".
       Младший Рошильд, как специалист по международным связям, лишился главного источника существования. В одном из заброшенных цехов демонтированного завода он открыл малое предприятие по производству фейерверков, где работал одновременно директором, экспедитором и сторожем, благо в его распоряжении пока оставался огромный ангар, в котором поместился бы атомный подводный крейсер. Здесь я и решил припрятать Аманду, пока не кончится предвыборная кутерьма.
       Я сказал Рошильду, что купил у вдовы одного профессора очень ценный контрабас фирмы "Гварнери", который через несколько лет можно будет выгодно загнать на аукционе "Сотби". Но, пока я не переехал на новую квартиру, хранить такую драгоценность в коммуналке опасно. В моей комнате дверь легко можно открыть при помощи обычной женской шпильки. Поэтому я хотел бы оставить эту коробку на месяц-другой здесь, за бронированной дверью.
       - Ты можешь даже сам поселиться в этом бункере до тех пор, пока наша страна наконец не прекратит свое существование, - отвечал Рошильд со своим обычным благодушием.
       - Спасибо, дружище, сколько я тебе должен? - спросил я для порядка.
       - Я бы хотел получить пластиковую карту на двадцать пять оргазмов в клубе "Мачо", - пошутил мой друг.
       Я достал из бумажника карточку и заполнил ему бесплатный абонемент на пятьдесят оргазмов.
       Перед тем, как захлопнуть бронированную дверь склада и выключить свет, я незаметно поскреб ногтем по крышке коробки. В ответ раздалось едва различимое дуновение сокрушенного вздоха;
       - Ах!
      
      
       III
      
       Депутатом Государственной Думы от нашего избирательного округа впервые была избрана женщина - Аманда Хитачиевна Дольцына-Какаян. Чествование Аманды происходило в самом шикарном ресторане города "Купецъ Наныкинъ". Ресторан, в котором, насколько мне известно, реальная Аманда, то есть, Сим-Карта, начинала свою карьеру стриптизерши, стоял на берегу живописного Наныкинского пруда. В водах этого пруда я безуспешно пытался утопиться. А в здании ресторана когда-то располагалась купеческая конюшня, а затем склад 53-го парашютно-десантного полка имени Никиты Кожемяки.
       Фундамент, балки и кирпичи этого строения XIX века оказались настолько прочными, что его новому владельцу Магометхану Магометханову удалось облепить их помпезными формами Лужковского рококо, превратив бывшую конюшню в какой-то Тадж-Махал. Но по сути дела это заведение так же мало отличалось от любого дорогого ресторана, как, например, квартира Писистратова от квартиры Какаяна. Там было все, что считается роскошью по убогим представлениям.
       Надо ли говорить, что главными действующими лицами этого пиршества были московские чиновники, областные шишки, владельцы заводов, газет, корнеплодов. Некоторых я уже знал как своих завсегдатаев. Почти все они, несмотря на свое огромное состояние, отличались скупостью, угощали девушек самым дешевым шоколадом и ещё пытались договориться о скидках. Московские гости были настолько величественны, что стыдно было спрашивать, кто они такие. По тому подобострастию, с которым к ним обращались местные тузы, было сразу видно, что их власть чудовищна.
       Дольцын, напротив, оказался весьма приятным человеком несколько моложе моего возраста. Он приехал отдельно от Аманды, в неформальных кремовых брюках и невзрачном свитерочке за каких-нибудь несколько тысяч долларов. Он поздоровался за руку со всеми, кто курил в фойе, и улыбнулся мне так приветливо, словно был со мною знаком. Затем он извинился, что не сможет с нами перекурить, поскольку ему надо срочно репетировать. Сегодня он хочет тряхнуть стариной и зажечь нам несколько шлягеров из репертуара ВИА "Светозары", с которыми он катался по Союзу в старые добрые восьмидесятые.
       - Вы ещё и прекрасный гитарист? - удивилась заведующая департаментом культуры Тарандеева, бывший инструктор обкома КПСС по борьбе с гитаристами.
       - С Юркой Антоновым не раз приходилось лабать, когда он ещё не был таким толстым, - улыбнулся Дольцын. - Между прочим, он вот такой вот мужик!
       Я сопоставил возраст Юрия Антонова с предполагаемым возрастом Дольцына и пришел к выводу, что он (Дольцын, но не Антонов) выглядит значительно моложе своих реальных лет. Мне стало досадно, что такого парня окрутила какая-то кукла.
       Вечеринка обещала быть тоскливой. По моей руководящей должности мне выдали пригласительный билет VIP, на балконе, где сидели министры и столы ломились от яств. По сути же я скорее относился к публике нижнего зала, в котором на четверых человек полагалась одна бутылка шампанского, одна бутылка сухого, несколько мандаринов и блюдо с бутербродами. Толстяки с их наметанным глазом конечно же сразу раскусили: кто бы я ни был, но не я распоряжаюсь финансами. Тщетно я заглядывал в глаза гостю или гостье, которые казались мне более-менее гуманитарными. С таким же успехом Дон-Жуан мог искать интересного собеседника в гей-клубе Севильи. Однако уйти было невозможно. Я решил пока потерпеть и опрокинуть несколько рюмашек, после которых и самые напряженные компании становятся свойскими. Или незаметно смыться, когда эти аристократы духа обожрутся, скинут галстуки и начнут скакать под песни своей комсомольской юности.
       Вдруг я увидел, что некто, плохо различимый в мелькании лазера, машет мне рукой из отдельного кабинета в виде открытого розового "Кадиллака". Я огляделся, чтобы убедиться, что эта жестикуляция относится ко мне, но человечек с импрессионистской бородкой и бабочкой не переставал махать руками. Это был Филипп Писистратов.
       В таком городке как наш и при такой должности как моя, вольно или невольно, человек знает о других людях гораздо больше, чем требуется для покоя. И мне было известно, что карьера Писистратова приобрела какой-то неожиданный, государственный уклон. После того, как его студия создала серию рекламных роликов, плакатов и листовок для избирательной кампании Аманды Какаян, ему "неожиданно" позвонили из администрации президента. А через некоторое время Писистратова пригласили в Москву для личной встречи с главой государства.
       В неформальной беседе без галстуков президент подробнейшим образом расспросил Писистратова о его бизнесе, выказывая при этом такую осведомленность, словно его прошлой специальностью была съемка порнографии. Затем он проявил свою озабоченность отвратительной демографической ситуацией в стране. Катастрофическое падение рождаемости, алкоголизм, наркомания и плачевное состояние здоровья призывников, по его мнению, были вызваны не только (и не столько) социальными, сколько нравственными причинами.
       - Размножаться стало немодно, - сказал Борис Борисович с присущим ему юморком. - Бабушки наши жили беднее нас, а размножались будь здоров.
       - Тогда была экологическая пища, без контрацептивов, - возразил Писистратов как равный среди равных.
       - Но главное - духовная пища, - уточнил президент.
       Он предложил Писистратову возглавить комитет общественной нравственности на правах министерства. При помощи мощной просветительской кампании, научно-популярных фильмов, брошюр и открытых уроков нравственности в школах, а также полиции нравов, которую пока заменят платные добровольные дружины молодежи, будет активно внедряться новая государственная идея: "Один оргазм - один ребенок". Для того, чтобы сделать эту идею привлекательной и даже модной, Писистратову следовало, с одной стороны, развернуть пропаганду здорового секса, в которой он так преуспел. Надо разжигать похоть среди подрастающего поколения всеми средствами, находящимися в распоряжении правового гражданского общества. С другой же стороны, надо всеми цивилизованными методами свести аборты практически на нет и обставить применение контрацептивов такими неудобствами, чтобы оно было фактически невозможно.
       - К примеру, я бы рекомендовал вам разработать законопроект о налогообложении презервативов, который бы начисто смел это наименование с прилавков аптек, - высказался президент.
       - У меня есть ещё одна конструктивная идея, - подключился Писистратов. - Китайцы накладывают штрафы на своих подзалетевших гражданок и поневоле приучают этот древний народ к половой гигиене. Мы же, напротив, будем отслеживать каждый грамм растраченной спермы и бить за него рублем, а если надо - и по шее. Тем более, что это находится в рамках нашей православной традиции и церковь, я думаю, с удовольствием подключится к работе.
       - У вас получится, - сказал президент, пожимая руку новоиспеченному министру без портфеля.
       Конечно, при такой занятости Писистратов уже не мог тащить на своих плечах бизнес. Он передал его своей молодой жене, уже проявившей деловую хватку и взявшей "Гран-при" международного конкурса эротического искусства "Глубокая глотка" в Барселоне. Жена Писистратова и исполнительный директор его студии была та самая Нателла, которая на первой сессии робела щупать негра. Её мать подвизалась в той же компании юристом.
       - Я много слышала от мужа о вас и давно хотела познакомиться, - сказала Нателла, бодро пожимая мне руку на западный манер. Она только в этом году закончила школу, но уже превратилась в опытную женщину с пятидесятилетним мозгом. Красотой и шиком она почти не уступала Аманде, поэтому мужчины её сторонились. Я посмотрел в её осведомленные глаза и вспомнил один из фильмов с её участием. Она это поняла и пленительно улыбнулась.
       - Мы немного знакомы, - сказал я несвойственным мне бархатистым баритоном.
       - Нателла выиграла грант на образовательный проект в рамках программы "Один оргазм - один ребенок", - рассказывал Писистратов, пытаясь переорать какого-то мужика, изображающего педераста в роли Аллы Пугачевой. - Деньги не проблема, но ей понадобится твоя помощь. Выслушай её.
       Писистратов с бокалом пошел по столам приветствовать нужных людей, а Нателла, прильнув ко мне своим ароматным телом, стала делиться идеями.
       Эта задумка возникла у четы Писистратовых после презентации музея-заповедника известного просветителя XVIII века Евграфа Тимофеевича Долотова, отреставрированного на личные сбережения Аманды Какаян. Известно, что Евграф Тимофеевич был не только даровитым литератором, оставившим любопытные "Заметки русского дворянина, им самим писанные", но и отцом русского картофеля. После военной службы в Восточной Пруссии он стал насильственно внедрять в своем поместье передовые технологии сельского хозяйства и новые сорта растений, к которым относился и малоизвестный картофель. Поскольку земледельцы крайне неохотно занимались разведением этой ядовитой ягоды, нашему просветителю приходилось прибегать к дисциплинарным методам, подробно описанным в "Записках дворянина". Евграф Тимофеевич кормил смутьянов круто соленой селедкой, а затем держал в жарко натопленной бане без воды до тех пор, пока они не выдавали зачинщиков бойкота.
       - Когда девочка-экскурсовод нам рассказала эту историю, мы так и ахнули, - щебетала Нателла. - Это было так созвучно идее президента... Мы все пытаемся изобрести велосипед, а наш земляк использовал эти психопрактики ещё в XVIII веке.
       - Вы решили открыть вип-баню с рыбным меню? - недопонял я.
       У меня возникло подозрение, что Писистратов решил открыть баню в стиле ретро для нужных людей, чтобы я поставлял туда девочек в кокошниках. А всю эту историю про государственные интересы они придумали, чтобы не платить.
       - Дело не в бане, а в методе, - кричала Нателла сквозь орево эстрады. Для того, чтобы я её расслышал, она постепенно надвигалась на меня, а я отодвигался до тех пор, пока не уперся спиною в угол диванной спинки, так что девушка почти залезла на меня.
       - Это ведь именно то, о чем говорил наш президент: надо создать у молодежи такую духовную жажду, чтобы она схавала все, что мы ей подсунем. Ну, теперь поняли?
       Оказывается, Нателла приступила к съемкам серии научно-популярных передач "В бане с Нателлой", которую запустят по одному из центральных каналов к началу нового учебного года. Суть передачи заключается в том, что Нателла приглашает несколько пар молодых волонтеров к себе в съемочный павильон, построенный в виде русской бани. Все раздеваются, Нателла начинает свой урок и рассказывает об искусстве любви у древних славян и других народов мира, а потом предлагает участникам освоить ту или иную позу. Добровольцы сношаются перед камерой, а Нателла в кожаной сбруе, с хлыстиком, наблюдает за учениками, а если надо, и наказывает. В конце сеанса она лично демонстрирует мастер-класс с одним и несколькими партнерами.
       - Вы хотите преподать мне пару уроков? - пошутил я.
       - Что вы, мне самой ещё многому надо у вас поучиться, - сказала Нателла с ложной скромностью. - Дело в том, что мягкий вариант моих веселых уроков, в котором контактная часть половых органов прикрыта черным прямоугольничком, будет распространяться бесплатно, через районные отделы народного образования. А жесткий вариант, где все по-взрослому, мы будем продвигать на рынке. Поэтому мы хотели бы, чтобы роли молодых супружеских пар в нашей программе исполняли профессионалы. Чтобы у них были приятные тела, и без комплексов.
       - Вам нужны для съемок девочки? - догадался я наконец.
       - И мальчики с большим хозяйством. А мы, со своей стороны, будем направлять к вам отработанный материал из участников конкурса, которые хорошо себя проявили, но стесняются показываться на экране.
       - Я доложу менедж-менту, - сказал я, не отказывая себе в каламбуре.
       Музыку наконец вырубили, и ведущий потребовал тишины. Когда гости перестали по инерции галдеть, прожектор направили на ложу Аманды Хитачиевны. Виновница торжества вся сияла какой-то рыбьей чешуей, её платье было сделано таким образом, что невозможно было понять, голая она или нет, и из-за этого приходилось её разглядывать. Аманда предложила тост в честь всех людей, без которых её успех вряд ли был бы возможен.
       - Это моя мама Степанида Феофиловна, которая до сих пор живет в деревеньке и преподает детишкам русский язык и чистописание. Этот мой папа Хитачий Теофрастович, инвалид вооруженных сил. Это мой муж Антон, который внушил мне веру в себя и буквально заставил баллотироваться. Это мой добрый друг Виталий Жиздр, который находился рядом со мной в самые тяжелые минуты этого адского прессинга. Это мой имидж-мейкер Филипп Писистратов, который помог сделать светскую львицу из угловатой деревенской девчонки. Это, конечно, представитель президента в нашем федеральном округе Егор Дроков, которому я не раз плакалась в жилетку, когда становилось совсем уж невмоготу. А он мне отвечал просто, как старший брат: "Плюнь и разотри. Бог все равно накажет таких людей, которые рубят сук". Аманда так долго перечисляла персон, без которых её победа была бы сомнительна, что я решил пропустить под это дело рюмашку. Но не успел донести до губ, потому что взгляды присутствующих обратились на меня.
       - А ещё здесь присутствует один скромный человечек, к которому я отношусь как к крестному отцу. Он не любит оказываться в центре внимания, но я попрошу его встать. Дамы и господа: Александр Перекатов!
       Нателла одарила меня сияющим взглядом. |Местные воротилы, которых я знал, приподняли бокалы в мою честь и помахивали руками. На глаза их декольтированных дам навернулись трогательные слезы. Центральные боссы недоуменно косились в мою сторону и шушукались. Я не обладаю сверхъестественным способностями восприятия, но на сей раз я буквально слышал их вопрос, передаваемый на ухо соседу:
       - Что за новый поц?
      
      
       Затем со мною произошло то, что обычно бывает, когда я пытаюсь утопить алкоголем червяка в своей душе. Я выливаю на него одну рюмку за другой, но он все зудит. Я нисколько не пьянею, а только становлюсь угрюмее. Люди не кажутся мне симпатичнее. Боров со складчатой шеей не превращается в знатока поэзии Серебряного века. Я не приглашаю на танец даму в брючном костюме, с морщинистой шеей, но гибким станом двадцатипятилетней девушки. Я не пляшу с голым торсом энергичный танец "Стюардесса по имени Жанна". Напротив, моя тоска достигает невыносимого напряжения, а лица окружающих превращаются в свиные рылы. Наверное, это болезнь.
       Как вдруг накопленный заряд срабатывает. Ещё минуту назад я был не пьяным и даже не поддатым человеком, который ждал благоприятного момента смотаться по-английски с этого чужого праздника жизни. И вот я уже не подвыпивший, не поддатый и даже не подшофе. Я просто неодушевленное сооружение наподобие поломанной куклы. Меня просто нет. А воспоминания от того момента, когда я ещё трезвый зануда и до того утра, когда я очнулся в какой-то постели, напоминают бредовые видения. И настолько перемешались с кошмарами, что их не различишь. Я точно не знаю, что со мной действительно происходило на презентации, а что померещилось, пока я бесчувственно перемещался в пространстве либо был перемещаем, что более вероятно.
       После тоста Аманды я стал невероятно популярен. Многие випы разом вспомнили, что учились со мною в школе, занимались в велосипедной секции или работали в одном КБ. Каждый тащил меня за свой стол и просил, нет, требовал выпить с ним, если я не хочу его обидеть. Веселье сделалось феерическим. Дамы танцевали так неприлично, как будто за это платили. Кавалеры скинули не только пиджаки и галстуки, но и рубашки. Их безобразие никого не смущало. Незаметно в запретную зону ВИП просочились девочки, похожие на манекенщиц, и мальчики, похожие на стриптизеров. Они садились за оставленные без присмотра столы и без малейшего смущения хватали объедки.
       Началось выступление ВИА "Светозары". Антон Дольцын вышел на сцену в простой майке с надписью THE BEATLES и нон-стоп исполнил все, чего только жаждала душа экс-комсомольца. Он пел приятным хрипловатым баритоном и бегло подыгрывал себе на гитаре Stratocaster, о которой мечтал в юности. В его репертуаре были такие произведения советских композиторов как "Алешкина любовь", "Для меня нет тебя прекрасней" и "Ловлю я твой взор напрасно". Но присутствовали также и композиции Леннона-Маккартни, ансамблей "Криденс Клиэуотер Ривайвл" и "Шокинг Блю". Когда он исполнял эти бессмертные песни, его почти невозможно было отличить от магнитофонной кассеты "Тип-10". Он лабал как настоящий ресторанный музыкант эпохи Застоя, каковым он, в сущности, и являлся. Я никак не ожидал таких талантов от миллиардера.
       Затем пошли события, в которых я не вполне уверен, но в то же время и не могу сомневаться, учитывая финансовые возможности присутствующих.
       - Нас было в классе четверо друзей, - рассказывал Дольцын, поглаживая поверхность гитары, как бедро любимой женщины. - Один из них сейчас известный режиссер, другой живет в Израиле, третий - ваш покорный слуга, а четвертого вы слишком хорошо знаете, чтобы я здесь его склонял.
       - Он имеет в виду президента, - шепнули мне на ухо.
       - Я играл на басу, режиссер пилил на соло, Венька на ритме, ну а четвертый наш товарищ стучал. Он потом закончил академию КГБ. Естественно, мы воображали себя битлами. И мы бы отдали пол-жизни, чтобы хоть краем глаза увидеть своих кумиров.
       Время шло, наша страна изменилась. Мы так же молоды душой, но теперь для нас возможно все. Итак: ladies and gentlemen, the Beatles!
       Публика заулюлюкала, и на сцену ресторана "Купецъ Наныкинъ" выбежала ливерпульская четверка в первоначальном составе. Здесь были и застреленный Джон, и покойной Джордж, и Ринго без своей окладистой бороды, и Пол Маккартни в возрасте лет двадцати пяти. Притом все они были настоящие.
       "Сколько же им заплатили, чтобы они воскресли, помолодели, да ещё согласились играть вместе?" - подумал я, но у меня не хватило воображения.
       - Дамы и господа! - сказал Джон Леннон человеческим голосом. - Те из вас, кто сидит в нижнем зале, пусть хлопают в ладоши. Остальные могут греметь своими украшениями.
       - Что это значит? - возмутился представитель президента в данном федеральном округе Егор Дроков. - Он хочет сказать, что мы говно? Ты, Антон, решай, или я, или эти волосатые обезьяны.
       "Битлз" попросили покинуть помещение.
       А затем наступила кульминация вечеринки, в которой я уже совсем не уверен. А с другой стороны, уверен больше, чем в том, что я Александр Перекатов. Разве посмел бы я, не будучи уверен, совершить такое?
       После того, как освистанный ансамбль "Битлз" с позором был изгнан, министр пищевой промышленности объявил, что хочет сделать Аманде Хитачиевне, да и всем присутствующим, оригинальный подарок. Министр хлопнул в ладоши, и слуги внесли в зал торт в человеческий рост, представляющий собой точную копию Аманды. Для того, чтобы продемонстрировать сходство, Аманда выбежала на сцену и застыла рядом с тортом. И снова, как перед витриной магазина, через несколько минут пристального наблюдения я перестал различать, какая из Аманд сделана из крема, какая из плоти, а какая из пластмассы - количество их с каждой минутой множилось в моем двоящемся зрении.
       Пищевик, взявший на себя роль конферансье, решил проверить чувства Дольцына и опытным путем установить, сможет ли император каши опознать свою очаровательную супругу. Дольцына, который переоделся в смокинг, пригласили на сцену. Ему завязали глаза черной шелковой лентой. Затем, к восторгу публики, его раскрутили и пустили вперед. Шаря перед собою руками, Дольцын схватил одну из Аманд за грудь и тут же распознал в ней возлюбленную.
       - Сердцем почуял! Вот что значит любовь! - заорал министр. Очевидно, он незаметно подтолкнул Дольцына в правильном направлении.
       - Мне кажется, что торт получился горький! - заорал, в свою очередь, Егор Дроков. И, хотя вечеринка была не свадебная, Дольцын и Аманда стали целоваться на счет.
       - Теперь хочу, чтобы мою жену попробовали все! - предложил Дольцын. - Кто не попробует мою жену, тот отсюда не уйдет!
       Гости выстроились в очередь с блюдечками. Аманда в очаровательном кружевном фартучке отрезала от своей кондитерской копии кусочки и раздавала, по желанию, кому плечико, кому грудку, а кому гузно. И вот, когда очередь дошла до меня, на меня нашло помрачение. А может, мне это приснилось. Или я сошел с ума.
       Аманда стояла на сцене, и мое лицо оказалось вровень с её глянцевитыми коленками, так что я почти упирался в них носом. Аманда повернулась ко мне задом и встала на цыпочки, чтобы отрезать, "как самому умному гостю", левое полушарие кремовой головы. Ляжка Аманды находилась передо мною достаточно долго, чтобы разглядеть каждый её квадратный миллиметр. Чтобы понять, что это пластик. Или все-таки женщина? Выносить эту загадку долее было не в моих силах. В тот момент, когда министр отвлекся, чтобы незаметно выщемить брюки из ягодиц, я взял со своего блюдца мельхиоровую вилку и изо всей силы вонзил её Аманде в бедро. Вилка вошла в искусственную мякоть, как в пенопласт.
       - Александр Сергеичу лакомый кусочек, - пропела Аманда, как ни в чем не бывало, поворачиваясь и наклоняясь ко мне резиновой мордой. Я насилу успел выдернуть вилку из её задницы.
      
      
       На чествовании я убедился в том, о чем подозревал давно: Аманда Какаян, она же Серафима, она же Сим-Карта не есть живой человек. Она когда-то была девушкой, и даже чересчур развязной, но теперь она не девушка. В смысле - не живая. Аманда это сложный механизм, который действует при помощи электронной начинки, дистанционного управления и тому подобных хитростей, в которых так поднаторел Голливуд. Либо это бесчувственное, безмозглое тело типа зомби, которым незаметно манипулирует специалист политического вуду. А скорее всего, это комбинация кибернетики, психотропной магии и собственных способностей Серафимы, которая, как известно, за деньги могла часами стоять столбом и неделями не ходить в туалет.
       Когда я похмелился и поразмыслил над этим явлением без надрыва, то понял, что в нем нет ничего нового. "Если бы Бога не было, его следовало изобрести", - говаривал Вольтер. И его высказывание в условиях тотализаторного общества было вполне применимо к Аманде. Следовало удивляться, что такую куклу не пустили в ход раньше. Как у отжившего марксизма, у неё давным-давно были все главные источники и составные части. Не хватало только хитромудрого бородатого еврея, который вдохнул бы в эти выдумки жизнь. Точнее - привел их в действие. Таким Карлом Марксом эпохи виртуального секса явился Жиздр. Подобно Зевсу, он породил пластиковую богиню из своей замысловатой головы.
       Судите сами. Со времен Кинг-Конга и фильма "Челюсти" электронно-механические куклы в кино достигли такого совершенства, что отличить их от живых существ стало практически невозможно. Да и не нужно. Они полностью не заменили живых актеров и зверей по одной простой причине: живые дешевле. В тех же случаях, когда гонорар звезды превышает стоимость муляжа, актера успешно заменяют куклой. То же в тех случаях, когда актер скончался, а финансовая необходимость требует продолжения фильма с его участием. В этой связи напомню последний скандал с Дугласом Николсом, который погиб в автокатастрофе, а затем как ни в чем не бывало явился за очередным "Оскаром". Журналистам так и не удалось выяснить, какая из версий актера - пластмассовая или биологическая - получила специальный приз киноакадемии "Ум, честь и совесть Голливуда". А некоторые горячие головы договорились до того, что Дугов Николсов было не два, а гораздо больше.
       Другая история подобного рода была связана с киногероем сороковых годов Чадом Уткнсоном, который бесследно исчез при перелете через Гибралтар в конце Второй Мировой войны, а затем всплыл в прошлогоднем римейке своего канонического шедевра "Принесенный ветром - 6". Правда, в случае с Чадом была использована ещё более дорогая компьютерная технология, и его тело не могло принимать личного участия в кинофестивалях. Ну, а рукотворное возвращение на эстраду легендарной ливерпульской четверки, о котором фанаты "Битлз" бредили десятилетиями, автор этих строк наблюдал лично.
       Наши юные читатели не обязаны знать, что ко времени описанных событий один из участников коллектива был застрелен возле собственного дома, другой скончался от болезни мозга, а третий и четвертый состарились. При том они и при жизни ни за какие деньги не соглашались вновь выйти на сцену вместе. Тем не менее, это историческое событие не могло быть лишь плодом моего алкогольного воображения. На следующий день Писистратов подтвердил, что "Пинк Флоид" оказались именно такими, как он себе представлял. А Рошильд, который также находился в числе приглашенных, был несколько разочарован Ричи Блэкмором и нашел его пальцовку более вялой, чем на концерте "Сделано в Японии".
       С каждой кружкой пива мое открытие казалось мне все менее удивительным. Оно прекрасно вписывалось в практику колдунов вуду, которые вводят людей в состояние комы при помощи ядовитой рыбки фугу, а затем поднимают из могилы и заставляют безобразничать. Оно не противоречило и психотропным экспериментам КГБ, которые превосходят деревенские фокусы гаитянских шарлатанов, как автомат Калашникова превосходит духовую трубку с ядовитыми стрелками. Да что говорить о таких серьезных людях как африканские колдуны и советские шпионы, если в ежедневных американских фильмах, обязательных для просмотра каждого обитателя планеты, роботы постоянно оживают, воюют с людьми, совокупляются с ними и даже рожают людей? Разве кино не образец для жизни?
       Когда я был молодым специалистом КБ, мне впервые довелось столкнуться с сумасшедшим. До этого я легко называл людей со странностями психами, чокнутыми, ненормальными и так далее, не особенно вникая в смысл таких определений. Меня вполне устраивала литературная идея относительности безумия. Когда обыватель обзывал какого-нибудь чудака ненормальным, можно было тонко возразить, что все нормальные люди, в сущности, психи. А каждый сумасшедший, если разобраться - как мы с вами.
       Звучало это весьма гуманно. Я сам готов был поверить в эту версию, пока в курилке КБ ко мне не обратился тот удрученный инженер в бежевом костюме в клетку. Бежевый без обиняков сообщил мне, что в нашем КБ, да и по всему городу, в последнее время развелось слишком много инопланетян. Пришельцы представляют для землян большую энергетическую опасность, но их легко распознать при помощи особых пассов, которым он готов меня научить, если я не против. Кроме нас в курилке никого не было. Я попытался отшутиться, что, мол, все мы немного марсиане, когда выпьем, но бежевый не разделял моей веселости. Вглядываясь в меня с проницательным прищуром, он справился, а почему я, собственно, не хочу овладеть этой несложной техникой? Разве я не заинтересован, как все люди доброй воли, в том, чтобы вывести эту нежить на чистую воду? И кто это "мы"?
       Затем он выхватил из внутреннего кармана пиджака металлическую рамку на подвеске, очертил ею какую-то замысловатую фигуру вокруг меня, сухо откланялся и вышел. До тех пор, пока его не пролечили на стационаре, он со мной не здоровался, но постоянно поглядывал на меня исподтишка и криво усмехался. Тогда-то я и понял, что директор банка, который написал и издал за собственный счет математический трактат в стихах о преобразовании вселенной, может быть обычным оригиналом, на растерявшим остатков человечности. А всклокоченный неряшливый верзила с горящими глазами, который бегает по городу с булыжником в портфеле и ищет для него голову, это псих. Что не совсем одно и то же.
       Конечно, я задавал себе вопрос, а не является ли мое открытие признаком помешательства. Как могло получиться, что я один заметил механическую сущность Аманды, а остальные как будто её не видят. Иными словами, являюсь ли я уже мужиком с булыжником или ещё могу претендовать на роль оригинала.
       Да, я вонзил вилку в зад прекрасной женщины, которой обязан всем. И если бы меня после этого скрутили, избили и отправили в дурдом, я бы безропотно поддался самому строгому лечению. Но этого не произошло! Аманда не почувствовала вилки в своем теле, и шалость сошла мне с рук. А после вступления Аманды в должность омертвение развивалось все более явно. И при всем моем желании я не мог его игнорировать.
       Теперь девушку приносили на теледебаты, как вешалку, ставили куда-нибудь в угол, включали и даже не удосуживались придать её более-менее естественную позу. Рот Аманды не двигался в такт речи, а просто оставался в полураскрытом положении. Жестикуляция стала слишком однообразной: руки просто поднимались вверх, а затем медленно опускались, а голова при этом ритмично кивала. Не знаю, кто теперь манипулировал моей крестницей, но на ней явно стали экономить. Из передачи в передачу, из канала в канал Аманда переходила в одном и том же застиранном пестреньком платьице, как от долгов, а в те моменты, когда камера наезжала на её ноги, было заметно, что колготки местами заштопаны.
       Я не лез к знакомым со своими открытиями, благо меня никто и не спрашивал. Я вел себя как Чацкий, который понимает все минусы крепостнического общества, но предпочитает о них помалкивать. И не причиняет себе горя умом.
       Однако с тех пор, как в прессе начали муссировать вопрос о канонизации Аманды, моё мнение об окружающих стало более радикальным. Теперь мне представлялось, что я один остался в своем уме, а вокруг бродят безумцы с булыжниками в портфелях. Такое случалось в отечественной истории.
      
      
       Канонизация Аманды была озвучена президентом во время ежегодной интерактивной встречи с народом в прямом эфире. Как известно, в этот день президент традиционно получает миллионы вопросов от граждан по всем каналам современной связи: по телефону, СМС, Интернету, через радио и телевизионный эфир. И тут же отвечает на них.
       При этом перед президентом как бы возникает один условный россиянин, колоссальный и бесформенный. Эта безликая, бесполая, безмозглая громада, несмотря на астрономическое количество своих слагаемых, получается удивительно предсказуемой; она напоминает внутренний голос, с которым человек советуется для понта перед принятием решения, но если ответ не устраивает, поступает по-своему. Да будь их хоть несколько миллиардов, их нехитрые чаяния все равно можно было бы представить в виде десятка-другого типовых вопросов. И компетентно ответить на них получасовым толковым выступлением.
       С другой стороны, диапазон вопросов настолько велик, что для нужного ответа всегда сыщется правильный вопрос. Не надо быть иллюзионистом Тофиком Дадашевым, чтобы предугадать, что кто-нибудь непременно спросит президента о его отношении к международному терроризму, дедовщине в армии, пенсиях, роли молодежи в размножении общества и тому подобных краеугольностях. Если же среди этого однородного хаоса все-таки промелькнет какая-то неожиданность, её легко отсеет служба компетентных политтехнологов. И вовсе не потому, что президенту жалко или стыдно ответить. А потому, что отреагировать на миллионы вопросов в течение сорока минут физически нереально. Даже Бог не отвечает на все вопросы, а Борис Борисович не Бог.
       Короче говоря, мы понимаем, что, несмотря на предельную искренность, ежегодные общения президента с народом, в сущности, являются монологом, в котором глава государства сообщает своим подданным то, что он думает по тому или иному вопросу современности, как Платон сообщал свои идеи мнимым собеседникам в липовых диалогах.
       Вот как звучал вопрос жителя нашего города с подозрительной фамилией Жизнев, сказавшегося ветеринаром:
       - Дорогой Борис Борисович, это вам звОнит ветеринар Жизнев Виталий Витальевич.
       - Очень приятно, Виталий Витальевич, я тоже после техникума работал в совхозе ветеринаром и до сих пор могу принять роды у телки. Ваш вопрос?
       - Борис Борисович, ну когда же у нас появится общая национальная идея, обязательная для исполнения? Почему голландцы не стесняются своего голландства и не считают других голландцев неголландцами? Почему Голландия потерпела крах в англо-бурской войне, но не стесняется смотреть в глаза Англии? Ну сколько же можно заниматься самоуничижением? Исстрадались. Спасибо.
       - Хороший вопрос. Я думаю, что все экономические неурядицы прошлого были вызваны, главным образом, отсутствием такой идеи, какой для наших отцов был коммунизм, а для наших пращуров - Вера. Где-то на этих направлениях, на мой взгляд, и находится решение проблемы. Нам для этого не надо изобретать ни велосипед, ни машину времени. Достаточно только пристально взглянуть на исторический опыт наших предков, которые были не глупее нас с вами. Что-то позитивное взять от коммунизма, что-то духовное от православия, а что-то и от более глубинных, языческих корней. Их тоже нельзя игнорировать. Нам важен весь духовный опыт, накопленный человечеством.
       Для католического мира, например, непререкаемым моральным авторитетом является Папа Римский. Несмотря на инквизицию и другие нюансы, Римского Папу с одинаковым энтузиазмом хоронили поляки и аргентинцы, социалисты и клерикалы, международные финансисты и антиглобалисты. Никаких вопросов к этому святому человеку не возникало. Не он же, в самом деле, подносил спичку к хворосту под Жанной Д'Арк. Ещё в те дни, когда весь мир прощался с Папой, я подумал, а где Мама? Если есть Римский Папа, то должна быть и Мирская Мама. Я просто переставил местами несколько букв, а какой получился смысл! Как будто весь наш мир, безуспешно буксующий на месте в течение двух тысячелетий, вдруг попал в колею и рванул в нужном направлении. Эх, птица-тройка! И откуда же происходить Мирской Маме, как не из Матушки-России, которая олицетворяет Женское Начало вселенной, в противовес бесполому феминизму Запада и бесплодному маскулинизму Востока.
       Матушка-Русь, тебе и карты в руки! Неужели ж мы не выберем самую святую среди наших женщин, которые пеленают детей с строчат из пулеметов, ворочают миллионами и крутят пируэты на льду на зависть всей планете? Разуйте глаза, ветеринар!
       Вечером, когда президент отчитывает за столиком в эфире какого-нибудь министра или наставляет общественного деятеля, в студию пригласили Аманду Какаян. По этому случаю Аманду Хитачиевну приодели в скромное темное платьице с белым воротничком, а волосы зачесали тугим пучком. К тому же я впервые увидел Аманду в круглых оловянных очках, вызывающих в памяти строки: "Учительница первая моя". Аманда сказала "здравствуйте", подняла руки, кивнула и после этого не произнесла ни звука.
       Президент повторил свой ответ Жизневу в более развернутой форме и спросил Дольцыну-Какаян, что она думает по этому поводу. Кукла не ответила, и президент нервно посмотрел куда-то за кадр. Там, за кадром что-то зашушукалось и упало.
       - Как вы думаете, есть ли у нас в стране такая женщина, которая могла бы взять на себя роль Мирской Мамы? - повторил свой вопрос президент.
       - Ja! Ja! Ja! Dass ist fantastisch! - пылко ответила Аманда.
       Вот после этой передачки я и стал приглядываться к моим подчиненным. Каждая из них проходила схожий путь профессионального становления от бесплатной половой распущенности к озарению, когда девушка вдруг понимает, что тоже самое можно делать за деньги. И от щекотки удовольствия к полному омертвению передка, постепенно охватывающему весь организм вплоть до головы. Когда и голова начинает не говорить, а имитировать человеческую речь, как оргазм. Я говорю о девушках не потому, чтобы они были чем-то лучше или хуже юношей. Просто я имел возможность наблюдать их в развитии, с близкого расстояния, и даже ставить на них опыты.
       Мой эксперимент заключался в следующем. Когда очередная девушка приходила в культурно-досуговый центр, чтобы попробовать силы в проституции, я лично проводил с нею небольшой кастинг, задавая ряд вопросов в виде тестирования. Я интересовался, в частности, могла бы она работать за меньшие деньги продавцом, уборщицей или официанткой. Получает ли она удовольствие от того же самого занятия, когда вынуждена делать это бесплатно. Нравится ли ей наша работа или она вынуждена заниматься ею с горя. Какой суммы ей было бы достаточно, чтобы сменить род занятий или вовсе перестать работать и т. п.
       Понятно, что при найме на столь выгодную должность я не ожидал от девушек откровений. Я понимал, что они, за редким исключением, будут выдавать стандартные заготовки, чтобы угодить работодателю. В этом и состояло их призвание - профессиональное и половое. Моя же профессионально-половая роль требовала от них притворства. В общем, мы вели себя как два компьютера, которые тестируют друг друга.
       Девушки, как правило, рассказывали истории о том, как в нежном возрасте попали в лапы извращенца или были жестоко изнасилованы отчимом. Затем они прошли нелегкую школу супружеской жизни с алкоголиком, который попал в тюрьму. И наконец, их заманили на панель, поскольку девушке практически невозможно найти приличную работу в провинции, а у них на иждивении старенькая мать и малютка-сын.
       Вторая часть интервью явно противоречила первой и носила жизнеутверждающий характер. Девушка, как правило, заверяла меня в том, что ей полюбилось её новое ремесло. Что она готова ишачить сутками напролет, не взирая на физические нагрузки и природные условия. Более того, она считает, что приносит людям огромную радость и реальную пользу, поддерживает экономику региона и создает новые рабочие места сутенеров, вышибал и дерматовенерологов. Вторая часть диалога, в принципе, не менее лживая, отличалась энтузиазмом абитуриентки театрального института, которая восхищается системой Станиславского, а мечтает о шикарных туалетах и любовниках. И в том, и в другом случае лживые причины порождали истинные следствия. Глазки девушек загорались комсомольским, я бы сказал, огоньком.
       В этот самый момент я незаметно доставал из медицинской жестянки в столе обеззараженную иглу с серебряным наконечником, ненароком подкрадывался сзади и колол девушку в круп. Если респондентка взвизгивала и пугалась, я предлагал её место официантки, кассира, делал рекомендательный звонок одному из приятелей или отправлял домой. Если же девушка не реагировала на укол и продолжала щебетать о гуманистических принципах продажной любви, я без слова зачислял её в штат. У меня не оставалось сомнений: такая и себя обеспечит, и выручку принесет.
       Должен заметить, что из десятка уколотых мною кандидатур только одна разоралась и бросилась на меня с кулачками. Она приняла название нашего комплекса за чистую монету и пришла записываться в секцию фламенко.
      
      
       Жиздр назначил мне встречу в своем салоне позитивного кундалини-программирования, который так и назывался "Жиздр". Это заведение, как бы венчающее пирамиду нашего холдинга плотских, гастрономических и духовных наслаждений, находилось напротив областной прокуратуры, в здании бывшего детского садика. О светлом прошлом салона напоминали только детские грибки на территории. Здание было стилизовано под пирамиду древних ацтеков, обставлено носатыми каменными идолами с чудовищными фаллосами и окружено декоративным лабиринтом из дикого камня с прыскающими отовсюду фонтанчиками. Если оценивать дизайн этого комплекса в целом, включая интерьер и спецодежду сотрудниц в стиле куртизанок древней Ниневии, он вызывал у меня ассоциацию "висячие сады Семирамиды", что бы это ни значило.
       У входа в салон я звонко блямкнулся лбом о ритуальный бронзовый колокольчик, сигнализирующий приход нового клиента. Заходя сюда за эротическими благовониями, я всегда бился об эту погремушку и обещал себе уклониться от неё в следующий раз, но забывал. Её ошеломляющее назначение напоминало мне плавающий пенис под потолком магазина "Нежность", а возможно, и было заимствовано переимчивым Жиздром.
       Босая девушка в мудреном пестром одеянии древней персиянки, ассириянки, а возможно - и шумерки, вся обвешанная кистями, колокольчиками и бахромой, приветливо поздоровалась и побежала докладывать обо мне шефу, звеня монистами. Я стал пока разглядывать товары эзотерической лавочки, которая действовала при салоне: тантрическую литературу, глиняных болванчиков, амулеты, объявления и расписание занятий на неделю. Одним из пунктов программы значилось: "Сеанс расширения сознания мануальным погружением в кундалини-анал. Иметь при себе мазь и полотенце. Первое занятие - бесплатно". Цены на массаж, медитации и тренинги были щадящие, вполне доступные тем духовным людям, которые их обычно взыскуют. Очевидно, Жиздр организовал этот центр не столько для выгоды, сколько для собственного удовольствия. Наверное, что-то подобное этому эзотерическому Эдему мерещилось ему, когда он валил лес в республике Коми из-за своей пагубной страсти к восточной экзотике и западной валюте.
       Девушка попросила меня разуться, отключить сотовый телефон и пройти за ней. Магистр ожидал меня в медитационной зале.
       Жиздр сидел на низеньком подиуме, весь обложенный расшитыми подушками и, прищурившись, что-то смаковал из фарфоровой стопки величиной с наперсток. Он был одет в малиновый балахон с золотыми драконами и диковинным орнаментом по краям открытого ворота и широких рукавов. Мощная седеющая грудь психолога была глубоко обнажена. Жестом свободной руки он предложил мне устраиваться на подушках чуть ниже него.
       Стены зала были расписаны иероглифами, драконами, изречениями восточных мудрецов и пузатыми богдыханчиками. В бронзовых шандалах курились пряные благовония. Где-то ныла расслабляющая цитара. За спиною Жиздра, на плазменном экране, проплывали виды гор, закатов в океане, облаков и айсбергов. Я налил себе напиток из миниатюрного эмалированного чайничка на спиртовке, взял наперсток двумя пальцами, изобразил толк и убедился в том, что это действительно безвкусное желтоватое пойло наподобие отвара из сена.
       - Ну как? - справился Жиздр.
       - Прям теплый ток по чакрам, - признался я.
       - Это пейотль на молОках рыбки фугу с толченым пометом окаменелого единорога. Если принимать такую штуку по крайней мере три раза в день, то тело становится совершенно бесчувственным, а сознание расширяется до нескольких миллиардов гигабайт. В таком состоянии ты можешь жить практически вечно, переноситься в любое время и любой конец вселенной почти мгновенно. Я, например, живу три тысячи двести семьдесят четыре года и отлично помню Навуходоносора.
       - Что значит - практически вечно? - все-таки уточнил я.
       - Пока ты покупаешь у меня настойку, - ответил доктор Жиздр.
       На этом показательная, эзотерическая часть его выступления была исчерпана. Он перестал ломаться и начал разговаривать со мной, как обычный директор с начальником цеха.
       - Чё ты, в натуре, девок затерзал? - спросил Жиздр, складывая жилистые голые ноги по-турецки и закуривая бельгийскую самокрутку, наподобие какого-то вавилонского волхва в законе. Меня словно ошпарило: заложили!
       - Кто терзает-то? - автоматически огрызнулся я и глупо, по школьному покраснел.
       Жиздр достал из рукава и пустил мне по воздуху, как бумажного голубка, какую-то бумагу, которая точно попала мне в руки. Это было коллективное заявление проституток, коим доводилось до сведения руководства, что, вопреки существующим нормам КЗОТ, генеральный директор Перекатов А. С. подвергает сотрудниц моральным унижениям и физическим пыткам, не предусмотренным договором.
       "Под предлогом испытания морально-волевых качеств и профессиональных навыков девушек легкого поведения, Перекатов А. С. незаконно вонзает в их ягодицы стальные иглы размером 50 мм, вызывая моральные страдания и ощущение физической боли.
       Как известно, подобные действия подпадают под статью 8ж Федерального Закона РФ "О проституции" и квалифицируются как "садизм". В соответствии со словарем Ожегова садизмом называется половое извращение, при котором половое удовлетворение достигается причинением страданий другому лицу, и требует двойной оплаты. В противном случае, действия Перекатова А. С. могут привести к временной потере трудоспособности и разочарованию в избранной профессии.
       Покорнейше просим принять меры к распоясавшемуся Перекатову А. С. и урезонить его посредством товарищеского суда (по понятиям).
       Коллектив муниципального унитарного публичного дома "Культурно-просветительский центр "Мачо".
       Всего 36 подписей
       С замиранием сердца я пробежал глазами подписи заговорщиц, чтобы убедиться: против меня ополчились не только мокрощелки, у которых семя на губах не обсохло. Среди подписанток была и осыпанная привилегиями фаворитка Адочка, и моя правая рука, фактический руководитель предприятия Ира. Я почувствовал примерно то же, что и Никита Сергеевич Хрущев в 1964 году. Упиваясь лестью подданных, я не заметил, как меня оплели сетью интриг. И вот, подобно Гулливеру, я привязан к земле тысячами незримых нитей и не могу шелохнуться, а по моей груди безбоязненно снуют наглые лилипуты... Хотя сравнение проституток с членами политбюро кажется мне более корректным.
       - Я думал, они не чувствуют, - только и мог я возразить.
       - Он думал! - Жиздр всплеснул руками от такой вопиющей наивности. - Маркиз тоже думал, да в Бастилию попал. А знаешь, что говорил по этому поводу Талейран?
       - Знаю: не еби, где живешь, не живи, где ебешь.
       - Вот именно. Талейран говорил: "Это хуже, чем преступление, это, сир, ошибка". И дело здесь не в том, что они чувствуют, а чего нет. Пёздами не чувствуют, а деньги загребают. Дело, брат, в профессиональной этике. Ну, представь себе попа, который в купели огурцы засолил...
       Я представил себе это без труда. Мне стало грустно. Заметив мое расстройство, Жиздр пересел ко мне с подиума и положил руку на мое колено.
       - Пойми меня правильно: я не против извращений, - признался он. - Человек без извращений - что птица без крыльев. Я стараюсь держаться от таких подальше. Это страшные люди. Но есть извращения и извращения. Признайся: ты садо-мазо?
       - Нет, - смутился я.
       - Как нет? - рука Жиздра на моем колене отвердела. Он от меня отстранился.
       Я мысленно проклинал себя за свое пионерское правдолюбие, которое в действительности и было моим извращением. Ну кто меня просил с первого раза выкладывать всю правду учительнице, следователю, партийному секретарю? От меня ведь требовали пристойной формы, а не тягостного содержания.
       - Кто же ты есть, в конце концов? - справился Жиздр с оттенком неприязни.
       Спохватившись, я начал что-то плести насчет системы Су-Джок, которую я применяю для повышения КПД женщины. Я, дескать, втыкаю иголки в биологически активные точки (БАТ), и девушки могут после этого пахать в три смены как заведенные, без перерыва на обед, пока не оттащишь. Они даже не чувствуют, что происходит в нижней части тела, а только вопят как кошки: "Уа! Уа!"
       - Такая практика действительно существует, но надо не колоть, а прижигать БАТ, - смягчился Жиздр.
       Я возразил, что прижигание сигаретой, которое я практиковал поначалу, портит товарный вид тела. И мне пришлось отказаться от него из эстетических соображений.
       - А ну, покажь мне эту точку, - потребовал Жиздр, задирая полы халата. - Оля, тащите набор корейских игл с золотыми кончиками!
       - Виталий Витальевич, у нас только на витрине остались! - откликнулась из-за портьеры девушка в вавилонском кимоно, заглянула в зал и прыснула в ладошку при виде своего всемогущего шефа в столь двусмысленном положении.
       - Я всегда ношу с собой иголку, - ответил я, прицелился и засадил серебряный кончик сантиметра на два в загорелый зад экстрасенса.
       - Ты уже начал? - спросил Жиздр, женственно скосившись на меня через плечо. Ни один мускул не дрогнул на его ягодице.
      
      
       Мы расстались с Жиздром совершенными приятелями, без всяких твердых чувств, как говорят англичане. Тем не менее, в интересах дела, он попросил меня некоторое время отдохнуть, разобраться в себе и воздержаться от работы. Если через пару месяцев я захочу вернуться в публичный дом, он подыщет мне место по специальности. Если же я решу сменить амплуа и заняться каким-нибудь другим бизнесом - флаг мне в руки. Я только должен помнить: здесь меня всегда ждут добрые друзья. Я выходил из салона просветленный, с улыбкой на устах, и мне понадобилось пройти сотню шагов до ближайшей таджикской нищенки, прежде чем я сообразил, что мое подспудное желание сбылось. Я уволен.
       Босая таджикская цыганочка люли в пестрых шальварах, которая вертелась вокруг своей укутанной мамаши, идолом сидящей на земле с безжизненным младенцем на руках, перекрыла мне путь, бойко заглянула в глаза и потеребила пальцами воздух. Я высыпал в её пустую картонку всю мелочь, какая завалялась в бумажнике. Возможно, таким образом я хотел обезопасить свое туманное будущее. Если судьбы нет, её тем более не стоит искушать.
       Признаться, я и сам уже подумывал об увольнении. После канонизации Аманды политика пошла в какой-то новый перекос. Власть куда-то гнула, но я пока не улавливал - куда. По сути дела мало что улучшалось, и общий беспорядок, конечно, не менялся. Но в рамках этого беспорядка, если можно так выразиться, началось какое-то упорядочение. Весь этот хаос, в которым мы кое-как приспособились оборачиваться и начали пригреваться, стал выстраиваться в некую пугающе знакомую систему. Жизнь отстаивалась. Так жидкая грязь наполняет лужи на дороге после того, как их разбрызгал промчавшийся самосвал. В нашем городе стали сажать.
       Затрудняюсь сказать, как именно новая травля была связана с канонизацией Аманды, но факт остается фактом. За несколько недель, прошедших с выступления президента в прямом эфире, у нас разразилось то, что газетчики успели окрестить "новым 37-м годом". Впрочем, журналисты вкладывали в это клише одобрительное содержание и оговаривались: "В хорошем смысле". А всех пострадавших называли "законно репрессированными".
       Погрязшего в рэкете чемпиона по борьбе без правил Гамзатхана Гамзатханова упекли за то, что он ругался матом, топал ногами и угрожал кулаком директору одного из подвластных ему мебельных салонов. Величавому главному налоговику области Шеру заломали руки прямо в ресторане "Купецъ Наныкинъ", где, как антилоп на водопое, хватали всех этих узников без совести. Видеокамера оператора запечатлела в разжавшейся руке Шера конвертик с помеченными долларами. Шера осудили и отправили в колонию щадящего режима быстро и надолго, несмотря на то, что полученных денег едва хватило бы на один обед ненасытного чиновника. Такое же странное впечатление производил арест моего коллеги, майора железнодорожной милиции Самосадова. Этот примерный семьянин, в частности, обирал привокзальных проституток, не входивших в наш холдинг. Ему инкриминировали попытку изнасилования официантки в кафе "Сюрприз", где офицер с товарищами обмывал присвоение очередного звания подполковника. Следом, за нарушение правил торговли, была печатно ошельмована и осуждена наперсница Самосадова по работе на свежем воздухе Эльза Горенштейн. Она, видите ли, не пользовалась кассовым аппаратом при оплате сексуальных услуг, и подосланный клиент подал на неё жалобу в комитет защиты прав потребителей.
       "Ребята, на их месте должен быть я!" - хотелось мне воскликнуть словами киногероя, когда я листал в туалете таблоид "Пересуды" и видел на первой странице искаженное страхом, зарешеченное лицо очередного репрессированного. Ведь при умелой подаче фактов со мной можно было легко расправиться. Для этого вполне достаточно было коллективного заявления попранных мною кокоток.
       С тех пор, как я водворился в новую квартиру, прошло с полгода. Но ремонт, в который я ринулся сразу по переезду, продолжался вовсю. Вернее, не продолжался, а длился и длился, как праздный тягостный вопрос. К тому моменту, когда мне адскими усилиями удавалось отремонтировать один какой-нибудь участок, разрушался другой. Я бросал все свои армии в новую брешь, а тем временем аврал начинался в третьем, неожиданном месте. Стоило мне покончить, например, с установкой деревянных рам, как обрушивалась кафельная плитка, казавшаяся мерилом совершенства. А в тот день, когда я замирал в умилении перед новой газовой колонкой, голубой унитаз с кошмарным треском лопался пополам, доводя меня до отчаяния. Моя гордость, мой сияющий итальянский душ в виде телефонной трубки эпохи "модерн", начинал подло, по-советски, подтекать на пол, суля мне неприятности снизу. Ремонт превращался в непрерывную цепочку взаимосвязанных мук, столь верно изображенную буддистами в виде колеса Сансары. Любое мое воздействие на какую-либо часть этой косой системы выводило из равновесия другую её часть. Новая квартира меня отторгала. Мне следовало оставить её в неприкосновенности или испепелить до основания, а затем возродить из пепла. Какой же силой духа, какой мужичьей сноровкой надо было для этого обладать! Вместо затхлого, но уютного гнездышка моей комнатки я за собственные деньги нажил себе непрерывный вокзал, разгром и геморрой.
       Моя новая квартира состояла из двух комнат, кухни и санитарного узла, совмещающего неудобства истекающего водою крана и безводного унитаза. Одна из комнат, так называемая спальня, была до самого потолка набита мебелью и вещами. В другой, если можно так выразиться, гостиной, находилось то нагромождение банок, реек, валиков, засохших кистей и забрызганных табуретов, которое и называется ремонтом. А на кухне, приведенной в эталонный вид на первой, романтической волне созидательного энтузиазма, я занимался собственно жизнью: кое-как готовил, читал, смотрел телек и спал скукожившись на банкеточке возле стола.
       Кухня эта была моё все. Я вложил в неё всю свою скромную выдумку, весь свой чахлый трудовой заряд. Каждая из её внутренних поверхностей была выкрашена в разные оттенки жизнерадостных цветов. Стол был сооружен на заказ из струганных досок в стиле "Russian izba". Стулья заменяли лакированные пеньки. А для отдыха служила топкая кожаная кушетка, которая и стала моим временным ложем. Плита была замаскирована под бабушкин сундук, холодильник - под дедушкин ларь, ну и все такое.
       Я развалился на кушетке, закинув ноги на стол, и воззрился на отстающий угол клеенки вокруг двери, символизирующий бревенчатый сруб. С этого выкрутаса я начинал свои дизайнерские изыски полгода назад. О, как я был тогда наивен! Под действием влаги, времени и злого рока пленка-бревно утратила липучесть. Её надо было удалить и заменить чем-то более практичным. Этим надо было заняться немедленно, до полного исчезновения трудового порыва. Но иссякающий остаток сил можно было также употребить на приготовление обеда или на переноску остатков разрушенной стены, третий месяц загромождающих прихожую. Из трех вариантов времяпрепровождения я без всякого усилия над собою выбрал четвертый. Я решил выпить.
       Однако в тот самый момент, когда горлышко заветного "Бэллантайна" чокнулось о золоченую кромку наследственной рюмочки, из зала донесся капризный голосок: "Ну-у-у!"
       - Бегу, моя куколка! - отозвался я с той тошнотворной (для посторонних) слащавостью, которая характерна для общения перезрелых кавалеров с юными вертихвостками. Затем я не спеша пролил живительный огонь на самые кончики напряженных нервов и, потирая руки, пошел к Аманде.
      
      
       Чем более мертвели женщины и мужчины вокруг меня, тем милее и живее казалась мне моя кукла. О нет, её технические данные не изменились. Как и предусмотрено инструкцией, она немного пошевеливалась, кое-как передвигалась и приятно щебетала несколько слов. Но в иные моменты нежности я готов был поклясться, что в этом пластмассовом теле билось настоящее, пылкое девичье сердечко. И это сердечко отвечает мне взаимностью.
       Вы скажете: чудак, ты пригрел на груди Эллочку-людоедку. А можно ли пригреть ехидного Сократа в юбке? Да, словарный запас моей подруги был невелик, но что проку в словах, если женщина умеет красиво молчать? Бывало, перед сном я читал ей Кафку, и в тех поразительных местах, где у меня мурашки шли по коже, она зачарованно произносила: "Ну-у-у"! Она чувствовала Кафку гораздо глубже, чем все филологини, с которыми я умничал на кухнях юности. Когда же я делился с ней впечатлениями дня и не мог сдержать возмущения мелочной тупостью женщин, с которыми приходилось иметь дело, она с мягкой укоризной произносила: "Ну-у-у"! И мне хотелось стать добрее.
       О чувственной стороне наших отношений я и не говорю. Настолько Аманда была выше всех этих тренированных мартышек. Однажды я по пьянке изменил моей куколке с Адочкой, которая, заметьте, считается одной из самых ловких кокоток нашего города. Адочка использовала все визуальные, оральные и гимнастические средства из своего богатого арсенала, а я лишь больше скукоживался от этой программы. Передо мною, как перед зевающим членом жюри, словно исполняли какой-то формальный комплекс упражнений. И если бы я вовремя не зажмурился и не вызвал в воображении пленительный образ Аманды, к моей репутации садиста прибавилась бы слава импотента.
       Такова любовь. Одно случайное прикосновение любимого существа, одно заветное словечко стоит трех часов изнурительной секс-акробатики. Но, в отличие от акробатики, любви нельзя достичь тренировкой. Какая любовь между зернами и кофемолкой, хлебом и хлеборезкой, пилорамой и бревном? Какая любовь с лицом, ниже именуемым Клиент?
       Безумство первого открытия, когда я хватал любовь, как голодный хватает все подряд, дорвавшись до роскошного стола, сменилось тихой радостью. Я стал гурманом. Я не мог наглядеться на свою куколку, не мог наговориться с ней. И заряд моей любви не мог, конечно, уйти в пустое место. Аманда живела на глазах.
       Однажды, вернувшись со службы, я увидел, что на столе стоит ваза с цветами, а на плите меня ждет горячий обед. Или я действительно обезумел, или моя кукла превращалась в настоящую хозяюшку. Но если я и окончательно рехнулся и, не помня себя, сам сварил себе борщ, я не мог, никогда и ни при каких обстоятельствах, украсить свой дом цветами. На это была способна только женщина.
       Я окончательно убедился в том, что Аманда живая девушка, а не механизм, когда у неё начались месячные. Ну не я же, в самом деле, кидал в мусорное ведро окровавленные тампоны! Для того, чтобы удостовериться в своем открытии, я вечером заглянул в закуток за шкафом, куда перепрятал куклу после склада Рошильда. Я усадил Аманду напротив себя и стал рассказывать ей анекдот про блондинку и компьютер. Ненароком потянувшись за пепельницей, я провел рукой по её промежности. Халатик задрался под моей ладонью. Вместо соблазнительных стрингов "танго" на девушки были глухие целомудренные шортики. А в них было что-то напихано.
       - Ну-у-у! - капризно протянула Аманда. Мне стало стыдно за мою бесчувственность.
       В последующие месяцы мне не удавалось уловить закономерность критических дней, и они как будто прекратились. Я ничего не нашел по этому поводу в инструкции Аманды, долго колебался и наконец позвонил по телефону частного гинеколога из газетной рекламы. При всей нелепости моего обращения, у частника, по крайней мере, не должно было возникать вопросов насчет того, за что ему платят.
       Я долго подбирал формулировку проблемы и наконец сказал следующее:
       - Доктор, не могли бы вы осмотреть мою искусственную женщину. Кажется, у неё задержка месячных.
       Доктор помолчал и ответил:
       - Я вас узнал. Это утреннее шоу "Обманули дурака". Я большой поклонник вашей передачи. Но у меня совершенно нет времени для шуток.
       После такого срама я больше не совался к врачам. Как всякий мужчина, я перестал обращать внимание на эту женскую неприятность.
       Аманда не любила, когда после работы, за ужином я принимал стопку-другую для расслабления. Ей не нравилась моя экзальтация, доходившая до ссоры. И она, в отличие от большинства моих прежних подруг, предпочитала меня трезвого. Если бы она была чуть более пошлой, она бы могла меня упрекнуть: "неужели водка тебе дороже меня"? То, что она не бранила меня за мою простительную слабость, а лишь молча надувала губешки, лишний раз подтверждало, насколько она мудрее, скажем, моей бывшей жены.
       Впрочем, сегодня у меня был уважительный повод для выпивки, о котором я собирался ей поведать. Я удобно усадил Аманду за столом напротив себя, налил ей бокал вина, подвинул вазу с конфетами и торжественно заявил:
       - Можете меня поздравить. Я безработный.
       Как бы я ни хорохорился, нищенство ещё было слишком свежо в моей памяти. Да и в мимолетные дни благоденствия, которые казались мне каким-то (не волшебным) сном, нищенство с его постной миной всегда стояло где-то за плечом, холодя затылок. По значению, по жизненному объему и по времени оно было гораздо важнее моего халявного богатства. Как сварливая, но верная жена оно терпеливо ждало, когда я натешусь с легкомысленной любовницей и вернусь, как миленький, в его цепкие объятия. Я слишком хорошо помнил, как мне с моим дипломом и научной степенью пришлось наниматься в ночные сторожа. И не куда-нибудь, а в секс-шоп.
       "Нежность" погорела, людей с моим образование брали в сторожа неохотно. И все-таки, один я не пропал бы. Недолгое богатство и финансовый крах богатых друзей приучили меня к фатализму. Сегодня в белом смокинге, а завтра весь в дерьме, и наоборот. Ладно, я пожил, но моя девочка? Аманда с самой даты своего изготовления привыкла жить в неге и ходить в шелках. Она не обязана выслушивать байки про рай в шалаше, выдуманные неудачниками.
       Для храбрости я хлопнул стопку виски, зажмурился, а затем посмотрел на Аманду одним глазом. Она безмятежно улыбалась. Как жена декабриста! Вот так, в радости и горе, на Канары и нары, в крестах и кустах!
       - Я давно подумывал об увольнении. Проституция не доставляет мне морального удовлетворения, - продолжал я приободренный. - Но самому нелегко отказаться от такой синекуры. Не было бы счастья, да несчастье помогло.
       Аманда слушала с участливым видом, покачивая красиво взъерошенной головкой.
       - Сегодня мне намекнули, что мое присутствие в публичном доме нежелательно. В мафии это называют предложением, от которого невозможно отказаться. Я не хочу загружать тебя профессиональными подробностями нашего ремесла, но в случае отказа я довольно скоро пересел бы из кресла генерального директора на скамью подсудимых. Помнишь Самосадова? Таких как он да я классики называли "зитц-председателями".
       Под шумок, в порыве, я налил по третьей и увидел, как Аманда в ужасе загородила лицо руками. Из-под её тонких пальчиков выкатилась слезинка.
       - Впрочем, у нас ещё осталось на несколько месяцев сбережений, - я все более одушевлялся моральной поддержкой подруги. - Я сделаю все от меня зависящее, чтобы моя рыбка не знала нужды. Есть у меня один бизнес-проект, который я не хочу раскрывать, чтобы не сглазить. Если все пойдет как надо, то мы не только ничего не потеряем, но и поимеем хороший доход. И это будут честные деньги, не заработанные телами белых рабынь.
       Я был настолько окрылен любовью и виски, что сам почти верил в то, что говорил. Действительно, если жизнь один раз показала, что я могу быть в горЕ, почему бы мне не подняться ещё раз? Невезение - заразная болезнь, на которую человек программирует себя сам. Но и везение - такая же болезнь. Точнее - это привычка, которая позволяет там и сям достигать успеха мимоходом, без всяких усилий. Кто вам сказал, что Жиздр меня кинул? Он оказал мне величайшую услугу.
       Только сейчас я заметил, что бокал перед Амандой стоит нетронутый. Она даже не отщипнула от своего любимого торта, а при виде пищи на её мордашке появилась брезгливая гримаса. Забавляя её историей о том, как я иглоукалыванием отплатил магистру за его коварство, я исподволь подметил в поведении Аманды ещё кое-какие странности. Она сидела в какой-то непривычной позе, широко раздвинув ноги и сцепив пальцы на животе.
       - Как я рад, что со мной моя добрая козочка, - сказал я, подсел к Аманде и положил руку на её выпуклый живот.
       Изнутри живота что-то несколько раз толкнулось, словно кто-то подавал мне сигнал.
      
      
       Заинтригованный Рошильд ждал меня у входа в ЗАГС - под статуей какой-то летящей бабы, на плече которой сидел маленький, жирненький, кудрявый Володя Ульянов с натянутым луком. Рошильд даже приоделся в белую рубашку с коротким рукавом и черные отутюженные брюки, усугублявшие его сходство с главарем сицилианского клана. Указывая пальцем на часы, он выпалил длинную испанскую тираду, в которой мне удалось разобрать несколько знакомых слов: "Мучо тьемпо, донде и куандо". Действительно, несмотря на все мои усилия, я немного опоздал, пока Аманда чистила перышки. Но прервать этот ритуал было так же немыслимо, как остановить извержение вулкана.
       - Кто же твоя избранница? - просил Рошильд, тревожно вглядываясь в тонированное стекло машины. Он всегда с преувеличенным интересом относился к чужим женам и, в частности, к моей бывшей жене, которая его чем-то возбуждала.
       - Женщина. Всего лишь женщина, - ответил я с деланной бодростью и стал доставать из машины Аманду.
       Лишь на секунду лицо Рошильда изобразило смятение. Затем он лучезарно сверкнул улыбкой, потрепал меня по плечу и выдал что-то по-итальянски. Если не ошибаюсь, в этой галиматье промелькнуло слово "билиссима". Все-таки я поступил правильно, что пригласил в свидетели именно его.
       В фойе ЗАГСа ошивались трое испитых скрипачей во фраках с чужого плеча - преподаватели музыкального колледжа имени Хренникова. Писистратов под волосатой пальмой с кожистыми пыльными листьями производил видеосъемку брачующихся. После позорного краха программы "Один оргазм - один ребенок", которая привела к дальнейшему падению рождаемости, Писистратов был отправлен в отставку. Его центр эротического искусства был закрыт из-за финансовых нарушений. Сразу после этого Нателла Писистратова переехала в Москву и вышла замуж за Стаса Какаяна, который теперь возглавлял Думскую Комиссию Фракции Совета Федерации по Инновациям и Мониторингу Менеджмента. Писистратову пришлось вернуться к тому, с чего он начинал свою головокружительную карьеру: съемке свадеб, похорон и прочих халтур. Но он не унывал. Указав взглядом на Аманду, он подмигнул мне и одобрительно оттопырил большой палец правой руки. Все-таки, что может быть надежнее старой дружбы велосипедистов!
       Увы, мир состоял не из одних выпускников нашей секции. По национальной традиции, вождение трамваев, обучение детей, суд и оформление браков почему-то поручают одиноким женщинам. И они не обязаны понимать мужчин.
       Девушка, которая ведала приемом заявлений, внешне не напоминала ту грубую, косноязычную бабу с трехцветной лентой через плечо, которую так выпукло изображают наши сатирики. Напротив, юная чиновница была слишком хороша для занимаемой должности. Она так походила на наряженный манекен, что я, грешным делом, принял её кабинет за комнату добрачной подготовки невест с образцом предлагаемой продукции и попятился. Тогда неземное существо с отрезвляющим базарным распевом спросило:
       - Что вы хотели, мужчина?
       - Мы хотели узаконить брачные отношения, - ответил за меня Рошильд уже в роли свидетеля, то есть, человека, ограждающего ранимую душу жениха от житейских невзгод.
       - Однополые браки запрещены законом, - отрезала девушка с профессиональным отвращением.
       - Что ж, возможно, это было бы наилучшим решением проблемы, - в сторону пробормотал Рошильд и, легко заводясь от отечественного сервиса, прикрикнул:
       - Я свидетель, а он жених! Ясно?
       Девушка обиженно поджала неестественно красивые губы и метнула нам соответствующие бланки. Теперь, раз мы не захотели по-хорошему, она решила сухо выполнять свой профессиональный долг и обращалась только ко мне, как более вменяемому клиенту.
       - Подпишитесь, пожалуйста, здесь и здесь, - она указала место пальчиком, таким изящным и прозрачным, словно он был из полимера. Рошильд чертыхался на каком-то языке картвельской группы, по горячности не разбирая сути поставленных анкетой вопросов.
       - Спасибо. А где ваша избранница? - спросила регистраторша любезно, в пику Рошильду.
       - Здесь одна загвоздочка. Могу ли я заполнить анкету ЗА невесту? - заговорщицки спросил я и подмигнул, раз уж мы так близки.
       - Как то есть "за"? А документы? Она что у вас - безграмотная? - снова отвердела девушка.
       Я выложил на стол единственный документ, подтверждающий личность моей невесты - гарантийный талон и инструкцию пользования игрушкой для взрослых "Аманда", к которой прилагался красочный буклет.
       - Что вы мне пхаете? - красавица отдернула руку от моих бумаг, как от взятки, предлагаемой в присутствии свидетелей.
       - Видите ли, со дня на день мы ждем ребеночка, поэтому брак жизненно необходим, но есть определенные обстоятельства... - заторопился я.
       - Так, мужчина, где невеста? - в голосе канцеляристки вновь заскрипели базарные интонации, мигом развеявшие эротические предубеждения.
       - Ну, хорошо, будет вам невеста, - устало согласился я и кивнул Рошильду.
       Рошильд бережно внес Аманду в кабинет...
       Выметаясь из ЗАГСа, Рошильд остановился под статуей Любви, отряс прах со своих ног и ещё раз осыпал проклятиями эту обитель бюрократии, всех её работников и всех их родственников до девятого колена.
       - Мамат кунэм, порка Мадонна, ват ан фэр анкуле! - восклицал мой пылкий друг. - Ну кого волнует, на ком ты собираешься жениться? Разве это не личное дело каждого? Я, например, люблю свою машину.
       Аманда всхлипывала у меня под мышкой. Я не на шутку опасался, что подобный стресс плохо повлияет на нашего малыша. Под тоскливый визг свадебного марша из дверей ЗАГСа просочился Писистратов. Только его незаурядным дипломатическим способностям мы были обязаны тому, что ЗАГСовые служки не вызвали ОМОН, а Рошильд не разнес всю эту богадельню на кусочки.
       - Ну, кто так делает, братцы? - укоризненно сказал Писистратов. - Как маленькие, ей-Богу. Вам нужен Бандитский Батюшка.
       Этого Бандитского Батюшку я немного знал по рассказам Адочки. В церковной иерархии его чин примерно соответствовал подполковнику, для нашего городка он был порядочной шишкой. А его специальностью, помимо декламации Евангелия и отпущения грехов, была борьба с инородными идеями, религиями и сектами, к которым причисляли все без разбора мистические организации от иеговистов до поклонников Рериха. Выражаясь по-советски, ББ возглавлял в нашей епархии отдел пропаганды. Выражаясь более современно - он занимался пиаром. Ну, а официально это именовалось отделом миссионерской деятельности.
       Понятно, что для продвижения своих услуг на тесном религиозном рынке надо было обладать поистине энциклопедическими знаниями. Попробуй, переври натасканного ТЕТАНА сайентологов или чумового кришнаита, не говоря уже о протестантских шоу-менах с замашками Элвиса Пресли. Здесь недостаточно трясти бородой и стучать клюкой, призывая анафему на головы еретиков. Поэтому ББ познал все тонкости бесовской казуистики не хуже, если не лучше своих оппонентов. Часами, лежа с Адочкой в постели и не замечая бесшумной работы счетчика оплаченного времени, ББ трактовал переимчивой девушке о франк-масонах и дзен-буддистах, розенкрейцерах и иллюминатах, кабалистах, сатанистах и манихеях. При этом он так входил в образ и воодушевлялся, что невольно возникало подозрение: все эти заморские учения гораздо больше интересуют батюшку, чем собственная должность штатного мракобеса. И при случае из него получился бы неотразимый гуру, лама или раввин.
       Двойственность разрывала сложную душу ББ. Пресытившись блудом, он как ребенок рыдал на упругой груди Адочки, а затем, просветленный, возвращался к своим обязанностям и своей попадье, бывшей журналистке русской службы Би-Би-Си.
       Адочка ещё рассказывала, что Бандитский Батюшка - специалист по боевым искусствам. Он ведет секцию каратэ в военно-патриотическом центре православной молодежи. Однажды, раздухарившись, ББ в обнаженном виде исполнил перед Адочкой ката с подпрыгиваниями, резкими выдохами и выкриками, а затем попытался разбить себе об голову пустую бутылку из-под шампанского, нанеся черепную травму, довольно серьезную для трезвого человека.
       Даже исходя из этих рассказов, я предполагал найти в ББ глубокого, интересного человека. А Бандитским Батюшкой его прозвали, очевидно, из-за того, что средства на работу Православной школы каратэ якобы поступали из бандитского общака. И бандиты всегда приглашали только ББ на отпевание своих убиенных коллег.
      
      
       Подворье Бандитского Батюшки находилось на улице Крестовоздвиженской, бывшей Карела Чапека. В те времена, когда эта горбатая, патриархальная, одноэтажная улочка, идущая вдоль кирпичной кладбищенской стены, носила имя прогрессивного чешского фантаста, коренные обыватели назло называли её Крестовоздвиженской. Теперь же, когда историческое название восторжествовало, старожилы, наоборот, предпочитали говорить "на Чапека".
       Так вот, на Чапека, где находился главный храм всего нашего набожного региона, батюшки селились традиционно. И хотя в последние годы почти все обветшалые поповские дома были скуплены кавказскими торговцами с близлежащего рынка и этот некогда мирный, утопающий в вековых липах уголок превратился в мусорное, шашлычное, гортанное гетто, ББ все-таки жил здесь, через дорогу от работы. В этом заключалась его патриотическая позиция.
       Жилище ББ легко было узнать среди черных косых избушек с резными наличниками по яркой черепичной крыше цвета красной охры и тарелке спутниковой антенны. Мы с содроганием протиснулись мимо клетки с беснующимся косматым цербером и увидели ББ в рабочих засаленных джинсах с распоротым коленом, колдующего под разобранным "Мерседесом". Другая машина, сияющий черный джип, стояла в углу просторного двора, возле фонтана. Даже при моих поверхностных познаниях в области западного автомобилестроения, я сразу понял, что этот гроб с колесами - точно такой же, как у Рошильда. На лице моего друга промелькнуло такое выражение, словно он зашел в ресторан и увидел свою жену извивающуюся в ритме танго с каким-то пижоном. Рошильд тешил себя надеждой, что машины такой модели в нашем городке больше нет.
       - Какие люди без охраны! - обрадовался батюшка и, вытирая руки ветошкой, троекратно облобызал всех, включая иноверца Рошильда и неодушевленную Аманду, которая пропищала что-то вроде "упс". Я сразу узнал ББ: мы вместе бухАли на презентации центра эротического искусства Писистратова, но тогда он был в гражданке и я принял его за художника.
       - Только при матушке: т-с-с-с! - сказал ББ, приставляя палец к губам. Очевидно, он решил, что мы хотим впарить ему новую секс-куклу.
       Неожиданно я узнал и попадью, вернувшуюся из тренажерного зала на третьей тачке, кажется, "Тойоте". Её звали Ленка Бедринец, она училась на соседнем потоке, увлекалась роком и вела отвязный образ жизни на грани блядства. Так, во всяком случае, утверждала институтская молва, которой я не слишком доверял. Однажды на каком-то сейшене мы даже проснулись с этой Ленкой голые в постели, но, насколько я помню, физической близости между нами не возникло. В нашей компании Ленка славилась тем, что умела очень смешно рассказывать анекдоты в лицах и пИсать стоя. Позднее до меня доходили слухи, что она стажировалась на русской службе Би-Би-Си, возглавляла радиостанцию адвентистов Седьмого Дня, а затем вдруг перестала блядовать и обратилась в православие. Однако я не предполагал, что она заделалась попадьей. Мы расцеловались.
       Пока попадья хлопотала насчет стола, ББ демонстрировал нам свою гордость - музыкальную комнату, оснащенную системой хай-энд, с особыми стенами и научно рассчитанной акустикой. По выбору музыки, которую батюшка ставил нам на пробу, я лишний раз убедился, что это наш человек. Он оказался настоящим знатоком арт-рока: Джетро Талл, Дженесис и Джентл Джайант. Здесь-то, под шумок, он и пощупал колено Аманды.
       - Упс! - возмутилась девушка и шлепнула священника по руке. Рошильд вопросительно посмотрел на меня, а Писистратов деликатно закашлялся.
       - Знакомьтесь, это моя невеста Аманда, - поспешно сказал я во избежание дальнейших неловкостей.
       ББ галантно поклонился и даже по-гусарски щелкнул каблуками. Несмотря на широту своих воззрений, он с полминуты не мог совладать с челюстью и закрыть рот. К счастью, матушка позвала нас за стол.
       Что бы там ни говорили о Православной церкви злопыхатели, одно не подлежит сомнению: пожрать наши батюшки умеют. По сравнению с тем столом, который накрыла нам матушка, элитарный ВИП-ресторан "Купецъ Наныкинъ" казался студенческой столовкой. Чего-чего здесь только не было: грибы соленые, маринованные и Бог знает какие, икра зернистая, черная и красная, рыба печеная, отварная и фаршированная, в которой было всего так много, что не разберешь самой рыбы, пирожки, блинчики, закуски, заедки, пожарские котлеты и наконец, в качестве кульминации, целый запеченный поросенок, словно прилегший отдохнуть на серебряном блюде с лирической травкой в зубах.
       О напитках умалчиваю. Лично для Рошильда матушка принесла бутылку кошерной водки, благословленной главным раввином Всея Руси, как следовало из этикетки, для прочих гостей предлагалась на выбор водка "Абсолют", виски "ред лейбл" и контрабандная грузинская чача, ставшая для гурманов тем, чем были гаванские сигары Острова Свободы для американских империалистов - дефицитом. Самым же востребованным напитком, на котором сошлись западники, славянофилы, христиане и нехристи, оказалась клюквенная настойка домашнего приготовления. Закусывая ледяной кислый огонь тугим белым груздем с кончика фамильной серебряной вилки, я наблюдал за Ленкой Бедринец, смиренно снующей от кухни к столу и обратно в белом платочке, и восхвалял господа: вот что делает с тусовщицами истинная вера!
       Перед началом трапезы Бандитский Батюшка, набожный Писистратов и матушка Ленка стоя сотворили молитву. Я, Рошильд и Аманда при этом не знали, куда девать свои руки, но не стали принимать участие в ритуале, чтобы не превратиться в посмешище. До третьей рюмки мне казалось, что я должен вести себя каким-то особым образом, обращаться к батюшке "ваше степенство", избегать иностранных заимствований и почаще употреблять такие слова как "ибо" и "паки". Ситуация напоминала общение с известным бандитом, когда собеседники внимательно подбирают слова и опасаются нарушить китайщину уголовного ритуала, пока не убеждаются, что знаменитый злодей - обычный свойский малый, почти как мы с вами, только он укокошил четырнадцать человек.
       Батюшка наливал часто, все загалдели громко и горячо, не дослушивая и перебивая друг друга. А после того, как ББ достал из шкафчика с елеем голландский табак и устройство для скручивания папирос, как у Жиздра, я понял, что стесняться здесь нечего. В ход пошли не только англоязычные заимствования, но и такие выражения молодежного слэнга как "поздняк метаться" и "отстой". Батюшка матерился при дамах из принципа, как представитель музыкальной богемы в компании тусовщиц.
       От автомобилей разговор перешел к страхованию, от страхования к политике, а от политики - к Мирской Маме. Канонизация Аманды была настолько затрепана прессой, что успела всем поднадоесть. К ней привыкли, как к новому неудобному закону, которого все равно не избежать, но это бесполезное событие продолжали обсуждать по инерции. Так же бывает, к примеру, с пятым браком какой-нибудь обрюзгшей эстрадной звезды. Певица эта давно никому не нравится, муж её даром никому не нужен, а их жизнь никому не интересна, но каждый словно обязан иметь какое-то мнение на этот счет.
       - Знаем мы эту Сим-Карту, что, мы не знаем Сим-Карту? - подмигивал мне Писистратов. - Девка она безотказная, но какая она, блядь, святая?
       Матушка, которая не сидела с нами за столом, а только подносила и уносила тарелки, перекрестилась.
       - Её заслуга не в праведном образе жизни, но в тех пожертвованиях, которые она возложила на алтарь Отечества, - возразил ББ. - Князь Владимир был также сластолюбив, но он открыл россиянам свет истинной Веры. Итоговый баланс его деяний таков, что он воистину воссиял в рейтинге святых Земли Русской.
       - Проплатил, а не воссиял, - уточнил Рошильд, не склонный впадать в религиозное умиление. - Вы и меня выберете святым, если я внесу определенную сумму.
       - Какаян не святая, - заметила матушка, закуривая сигарету, но не присаживаясь за стол. В нервном жесте, которым она отщелкнула пепел, промелькнуло что-то прежнее, шалавистое. - Мирская Мама это должность.
       - У нас, как в армии, бывают звания, а бывают должности, и они не всегда совпадают, - пояснил ББ. - Звание, к примеру, генерал-майор, а должность - командир дивизии. Так вот, по должности Аманда, безусловно, святая. Но по званию - пока нет. Присвоение такого звания - сложный и длительный процесс, требующий совершения чудес в присутствии компетентной комиссии.
       - Аманда умеет творить чудеса, особенно в койке, - сказал я без всякой иронии.
       При этом все посмотрели на мою спутницу. Только сейчас до моих собеседников дошло, что её тоже зовут Аманда и внешне она почти не отличается от Мирской Мамы. Только попроще.
       - Упс! - сказала Аманда и с очаровательной строгостью погрозила мне пальчиком.
       - А можно вас спросить... - с каким-то болезненным выражением обратился ко мне батюшка, но так ничего и не спросил.
       - Я хотел с вами кое-что обсудить, пока не начался пьяный базар, - сказал я батюшке.
       - Пойдемте побазарим в библиотеку, - ответил батюшка, чинно расчесывая бороду.
       Вопрос был решен без лишних формальностей, хотя и обошелся мне несколько дороже, чем я предполагал. Бандитский Батюшка без околичностей согласился обвенчать меня хоть с мотоциклом "Харлей-Дэвидсон", если меня это греет. Но по правилам, существующим в этом бизнесе на протяжении столетий, вначале мою куклу следовало окрестить.
       Все время, пока мы обсуждали условия сделки, меня не покидало ощущение, что ББ порывается меня о чем-то спросить. И вот, по возвращении в трапезную, он хлопнул меня по плечу и с виноватой улыбкой сказал:
       - Бизнес есть бизнес, я за базар отвечаю. Но все-таки, братан... Вот ты работаешь в такой системе, тебе чё, живых баб не хватает?
       Я обнял батюшку за шею и дружески боднул его головой. Что-то мне подсказывало, что мы скорешимся.
       - Тебя как зовут? - спросил я. - Не погонялово, а по-людски.
       - Женька, - ответил святой отец.
       - Прикинь, Джексон, что в нашем городе, да и в целом по стране становится все больше механических людей, - сказал я ему тет-а-тет, то есть, голова к голове. - Вот идешь ты по улице, а перед тобой шагает телка: ать-два, ать-два, ать-два-три. Казалось бы, можно осуществлять половой контакт, но это существо неживое. Нет в нем ни ума, ни сердца. Моя Амандочка, может, и кукла, но она живая. Ты понимаешь меня, Джексон?
       - Я понял, понял, - отвечал поп, с натугой отрывая от меня свой толоконный лоб. - Понял, что тебя надо пролечить.
       Оставшуюся часть вечеринки я запомнил плохо. Кажется, мы пели под гитару песни Юрия Антонова и "Роллинг Стоунз". Потом стреляли во дворе по бутылкам из "вальтера" батюшки. А потом трезвая матушка на джипе развезла нас по домам.
      
      
       IV
      
      
       Очнувшись одетым поутру, я обычно определяю степень вчерашнего опьянения по трем типичным признакам. Если ботинки стоят в прихожей не развязанные, я вчера не просто выпил, а напился пьян. Если на проигрывателе стоит диск с произведением Рихарда Вагнера "Полет Валькирий", значит, степень опьянения превышала среднюю норму. Ну, а если дверь квартиры ночью оставалась распахнутой, значит, беда.
       Открыв глаза и волевым решением остановив бег рисунков на обоях, я понял, что на вечеринке у Бандитского Батюшки мне удалось достигнуть именно последней из трех стадий. Потому что мои завязанные ботинки валялись рядом с кроватью, валькирии пролетали по квартире на автопилоте, наверное, уже в сотый раз, а на кухне шебуршели какие-то незнокомцы. Я отбросил в сторону плед, ногами попытался найти под кушеткой тапочки, но не нашел. Затем я провел рукой по голове и обнаружил на макушке болезненную шишку неизвестного происхождения. Наконец, я распрямился и увидел двух типов.
       Это были невысокие, подтянутые молодые люди спортивного телосложения, в черных костюмах и белоснежных рубашках с галстуками. Они напоминали мормонов из штата Юта, уличных распространителей домашней электротехники "Бош" или выпускников административно-хозяйственной академии в день получения дипломов. Оба они брезгливо улыбались и держали сцепленные руки на мошонках. У обоих под мышками были зажаты кожаные коричневые папки на молнии. У обоих на левом лацкане был приколот бэджик с надписью "Юрий". Один занимал позицию возле двери, другой - у окна. Никакой существенной разницы между этими молодыми людьми я не обнаружил. Однако они и не могли быть изображением одного человека, потому что я осматривал их поочередно то левым, то правым глазом. Как бы в подтверждение моих умозаключений, Юрий возле окна пригладил рукой прическу, а Юрий у двери отщелкнул с плеча пылинку. "Как это, однако, удобно, - подумал я. - Если крикнешь: "Юрик, мочИ!", прибегут сразу двое". А раскрыл два глаза одновременно. Количество Юриев на кухне удвоилось, но быстро пришло в норму.
       - Ну, как вы? - с материнской тревогой спросил Юрий, что у двери.
       - Хуже, чем было, но лучше, чем будет, - героически пошутил я.
       Интуиция подсказывала, что бить меня не собираются.
       - У вас тут музыка играла на автопилоте, кажется, Мусорский, - сказал Юрий от окна. - Надо бы выключить, чтобы не беспокоить соседей.
       - Это Рихард Вагнер, - заметил я, исподтишка осматривая ценные вещи.
       - Вещи все на месте, - догадался Юрий. - Да вы не беспокойтесь, все по закону.
       - Если хотите, можем предъявить соответствующий документ, - добавил другой Юрий и потянулся к папке, но я остановил его жестом. Было совершенно очевидно, что при желании предоставить какой бы то ни было документ, он будет предоставлен. А если эти хлопцы настроены серьезно, они отоварят меня и без документа.
       - Как вы себя чувствуете? - спросил Юрий, присаживаясь на край лавки, чтобы не помять брюки.
       - Пока не чувствую, - признался я.
       Самое страшное ещё не наступило, и мне не верилось, что через пару часов начнется ад.
       - Вы можете опохмелиться, если недомогаете, - сказал Юрий, присаживаясь на подоконник и покачивая ногой в модельной туфле. - Сегодня ещё можно. День заезда, день отъезда не считается.
       - А вы? - я посмотрел на Юриев, как затравленный зверь
       - А мы на работе, - сказал Юрий с теплой улыбкой.
       - Мы не пьем, - подтвердил Юрий.
       Одна рюмка водки, конечно, не вызвала радикально улучшения моего самочувствия, но я, по крайней мере, расслабился. Ко мне даже вернулось чувство юмора.
       - Мне на выход с вещами? - просил я, как отрицательный персонаж киноленты о советской милиции.
       - СкАжите тоже! - расстроился Юрий.
       - Вещи там все есть, - подбодрил Юрий.
       - Только соберите предметы гигиены: мыло, зубную щетку, бритву (электрическую), - подсказал Юрий.
       - Острые и колющие предметы, ножницы и шнурки брать нельзя, - напомнил Юрий.
       - А вот тапочки понадобятся, - уточнил Юрий.
       - Надеюсь, не белые? - с надеждой пошутил я.
       - Цвет не имеет значения, - серьезно ответил Юрий.
       - Дорогая, я пошел играть в футбол с пацанами! - крикнул я за шкаф, чтобы Аманда не волновалась.
       - Ну-у-у! - протянула моя понимающая куколка. Она была не из тех баб, которые только через свой труп позволяют супругам попить с друзьями пивка или погонять пузырь. Юрии многозначительно перемигнулись.
       - У вас после отбоя будет свободное время для чтения. Вы можете взять с собой сборник кроссвордов или книгу, - сказал Юрий.
       - Только что-нибудь легкое: фантастика, эротика, детектив, - посоветовал Юрий.
       Я бросил в пакет роман для детей Юрия Олеши "Три толстяка". А то кино видел, а книгу не читал.
      
      
       Сумасшедший дом оказался вовсе не таким адским местом, каким изображала его художественная литература. Здесь не было узников совести, истязаемых врачами-садистами, потому что врачей не хватало, а узников не на что было кормить. К тому же и совесть, как понятие бесплатное, прекратила свое существование. Ужасы психиатрической медицины не превышали ужасов травматологии или стоматологии. Они заключались в забытой мерзости клейкой казенной каши, драных сырых простынях серого цвета со штампиком, а также отсутствии стаканов, полотенец и прочих нежностей, включая шприцы и медикаменты. Все это, вкупе с любезностью персонала, легко приобреталось за деньги, а отсутствие целого ряда необходимых лекарств мешало врачам нанести психике чрезмерный ущерб.
       Все карательные меры и жестокости, столь красочно изображаемые обличителями психиатрии, сводились к ограничению входа и выхода в неположенное время, которое обеспечивал самый обычный охранник с резиновой дубиной - точно такой, какие дежурят в любом современном учреждении, вплоть до детских садов. Пресловутое хамство, жестокость и цинизм медиков также оказались во многом преувеличенными. Бывало, конечно, что доктор и прикрикивал на какого-нибудь чересчур непонятливого имбецила, когда его выводили из терпения. Но чаще случалось наоборот. Врачи прямо-таки превышали свои полномочия, навязывая пациенту бОльшее здоровье, чем ему требовалось. А нянечки порой становились настолько предупредительны, что их хотелось выставить из палаты. Ничтожный уровень официальной зарплаты предавал человечности этих эскулапов ореол святости. И они сердились, когда Центр Психической Нормализации имени Спазмана называли дуркой.
       Есть ли такая трудность, которой можно обескуражить детище Советов? Не положили, как некоторых, в коридоре - уже сюрприз. Выдали на обед сосиску из искусственной свинины: ура, бесплатное питание! В глубине души мы понимаем, что и этого не заслужили. Единственная неприятность, которой я реально опасался, это буйное соседство. Я не какой-нибудь лорд Фаунтлерой, но мне не улыбалось, если мой сосед будет по ночам ловить в палате чебурашек или делиться со мной афоризмами узника острова Святой Елены.
       К счастью, мне и в этом повезло. Возможно, в буйном отделении, изолированном от нашего коридора стальной дверью с решетчатым окном и световым сигналом тревоги, и бытовали подобные нравы. Возможно, там лютовали здоровенные санитары с замашками гестаповских костоломов. Возможно, для усмирения безумцев там действительно применяли электрошок, связывание "ласточкой" и болезненные уколы. Спорить не буду. Меня, по щучьему велению, поселили в двухместную ВИП-палату с начитанным, любезным соседом - директором страховой компании, который был так же нормален, как мы с вами, и напросился пройти курс психической независимости добровольно. Единственным отличием Антона Антоновича от социально адаптированных членов общества было то, что он проиграл в карты машину, квартиру и молодую жену.
       Курс лечения, вернее, реабилитации, оказался щадящим и почти безболезненным. Изо дня в день он состоял из трех курсов: приема лекарств, сеанса внушения и оздоровительной гимнастики. Лекарства были мощные транквилизаторы, от которых я засыпал на ходу и видел во сне яркие мультики. Гимнастика представляла собой компиляцию плавных движений йоги, цигун и тайцзи-цюань, и также умиротворяла. Ну, а сеанс внушения представлял собой авторское нововведение легендарного основоположника клиники Евсея Спазмана. И, если вас пока не лечили в "спазманке", я расскажу о нем отдельно.
       Метод внушения Спазмана с небольшими вариациями применялся практически от всех видов психической зависимости. Он был прост и эффективен, как дрессировка собак, и давал поразительные результаты: 98% успеха. Оставшиеся два процента пациентов добровольно отказывались от своей зависимости до начала лечебного курса. Эту информацию я прочел на стенде перед кабинетом спазм-терапии, так что цифры могли быть раздуты. К тому же, речь шла, скорее всего, не о полном излечении, которое невозможно даже при насморке, а о так называемой ремиссии, позволяющей пациенту на более-менее длительный срок отказаться от пагубной мании, принять участие в жизни общества и накопить сил для пущих безумств. Пусть так, но и временное просветление маньяка даровало несказанное облегчение его близким, приносило пользу трудовому коллективу и экономике нашего региона, в котором психически нормальных мужчин можно легко пересчитать на деревянных счетах.
       Если бы в ожидании очереди на спазмотрон я не проштудировал творческий путь доктора Спазмана, уместившийся в эпоху Железного Занавеса, я бы решил, что ученый позаимствовал свой метод из художественного фильма и одноименного романа "Clockwork Orange" ("Заводной апельсин"). Но такое предположение противоречит историческим фактам, поскольку роман про Алекса был написан гораздо позднее трудов Евсея Спазмана. Скорее уж романист каким-то чудом ознакомился с засекреченными разработками советской психиатрии. К тому же, метод психического воздействия в "Заводном апельсине", если помните, отличался чудовищной жестокостью. А мое лечение в буквальном смысле доставляло мне наслаждение. Могу сказать по себе, что таким безотказным способом можно выработать не только отвращение, но и аппетит к самым необычным вещам.
       Процедуру выполняла обесцвеченная женщина лет сорока двух в аккуратно отглаженном медицинском брючном костюме бутылочного цвета и босоножках на пробочной платформе. Эта медицинская дама, не принадлежавшая даже в "офицерскому" составу больницы, обращалась ко мне на "вы", но без лишних церемоний, как продавщица государственного продмага. Она не отвечала на мои пожелания доброго утра, но на благодарность по окончании процесса рассеянно бросала: "На здоровье". Так отвечают людям, которым подарили то, чего действительно не жалко. Словом, она относилась к разряду тех блёклых особ, которых трудно представить себе в жарких объятиях мужчины.
       Нина Федоровна (так звали эту сотрудницу), усадила меня в довольно беспомощное, но удобное полулежачее положение в кресло, которое отличалось от зубоврачебного датчиками, пристегнутыми к моим запястьям, и штативом, фиксирующим мою голову в более-менее неподвижном состоянии. Она предупредила меня, что мне не будет больно, если я буду точно выполнять её требования. А если мне, напротив, станет чересчур приятно, то я не должен стесняться своих отправлений и мне следует максимально расслабиться.
       - Приспустите брюки и трусы до колен, - предложила Нина Федоровна и пристегнула к моим бедрам нечто вроде средневекового накладного гульфика на липучках, соединенного кабелем с гудящим системным блоком.
       Затем она прикрепила мою шею к штативу широким мягким ремнем, отрегулировала его, чтобы мне не давило горло, и стала вставлять мне в глазницы распорки, как при операциях на глаза. Это было единственное не очень приятное ощущение. Я немного дернулся, и Нина Федоровна приструнила:
       - А ну мне! Что, на самом деле, как маленький!
       Она поставил таймер для первого раза на двадцать минут, но предупредила, что будет находиться за перегородкой. Если процедура закончится раньше (что маловероятно), я должен её кликнуть.
       - А как я узнаю, что процедура закончилась? - спросил я не без тревоги.
       - Уж как-нибудь догадаетесь, - ответила Нина Федоровна с каким-то личным ехидством, причина которого была непонятна. Затем она по-собачьи, с привизгом, зевнула усатеньким ртом и пошлепала за ширму чаевничать с дородной, остроумной Лидией, инструктором по оздоровительной гимнастике, бывшей мастером спорта по баскетболу, не утратившей бычьей мощи ляжек при юности мальчиково стриженной головы.
       Я хотел было сморгнуть, но вспомнил, что мои глаза искусственно вылуплены. Что ж, это было все-таки не столь ужасно, как корчиться под свистящей бор-машиной. Передо мною засветился экран широкого жидко-кристаллического телевизора. Его роль в эпоху Спазмана, наверное, выполнял стрекочущий проектор. На экране пошел обратный отсчет: 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1...
       Ноль.
       Процедура началась.
      
      
       Сначала я подумал, что бестолковая медсестра нечаянно ткнула в красную кнопочку и записала на лечебную кассету обрывок телевизионной программы. Или сеанс внушения был записан на старую кассету, где сохранилось начало прежней записи.
       На экране появилась Алла Пугачева в кудряшках и короткой тунике, донельзя открывающей окорока ног. Очевидно, концерт происходил до последней пластической операции, поскольку лицо народной артистки, её бедра и другие открытые части были надуты мощным слоем дряблого жира. А может, её телеса после операции успели вернуться из неестественной стройности в нормальное состояние. Хрипловато выкрикивая что-то озорное, дива валко перебегала из угла в угол сцены, как некормленый хомячок по клетке. Я догадался, что на экране не Алла Пугачева, а, скорее, какая-то женщина, которая притворяется мужчиной, изображающим Аллу Борисовну. Это выглядело, тем не менее, отвратительно.
       Я хотел было позвать из-за ширмочки Нину Федоровну, чтобы она поставила правильную кассету с облаками, закатами, заснеженными пиками и прочей психологической красотой, но вовремя прикусил язычок. Потому что в тот самый момент, когда пародист (или пародистка) сорвало с голой башки бараний парик, гульфик на моих чреслах включился и мягко завибрировал. Нутро этой машины, достойной прилавка магазина "Нежность", стало потихоньку надуваться, охватывая и всасывая свое содержимое. Мне стало щекотно. "Огого", - подумал я.
       Между тем, изображение на экране становилось все более тошнотворным. Вместо Аллы Пугачевой (или её пересмешника) на сцену выскочил один из её наиболее отталкивающих мужей с целой плеядой каких-то вертлявых существ спорного пола в едва различимых трусах. Все это задергалось, завихлялось и раскорячилось. Глазастая харя Пугачева нагло вытаращилась прямо на меня и вдруг сдавленно завопила нечто такое, от чего у меня захолонуло сердце. Кажется, речь шла о какой-то зайке. Я сильно дернул головой и громко вскрикнул от неожиданности. Мою шею ужалил электрический разряд. Медицинские работницы за ширмочкой притихли и на минуту перестали звенеть ложечками.
       - Вы испытали неприятное ощущение? - спросила Нина Федоровна.
       Передо мною возникла бесформенная, огромная, подвижная пасть ещё одного Пугачева, что-то выкрикивающего голосом президента. Хрен редьки не слаще, но дергаться больше не хотелось.
       - Кажется, током садануло, - хрипло ответил я.
       - А я вас предупреждала: головой не вертеть, - пожурила Нина Федоровна.
       В её голосе мне почудилось не столько осуждение, сколько сочувствие. Очевидно, мое поведение было столь же типично, как невольный вскрик пациента, у которого дантист зондирует больной зуб.
       - Если трудно будет терпеть, вы не дергайтесь, а лучше повторяйте про себя: раз овечка, два овечка, три овечка - и так до самого конца. А то доведете себя до изнеможения, как Антон Антонович - вам оно надо? - посоветовала участливая Лидия.
       Я вспомнил, как Нина Федоровна и Лидия под руки приводили моего позеленелого соседа по палате из процедурного кабинета, и решил последовать её совету.
       "Раз овечка, два овечка, три овечка, о, моя милая кудрявая овечка", - приговаривал я про себя, а аппарат на моих бедрах, между тем, продолжал зудеть, набухать и нагреваться. Рекламные ролики моющих средств, фрагменты круглосуточной юморески "Две старухи" и даже кадры из сериала "Шуруй звездой", который я обычно переключал через долю секунды, не вызывали у меня отчаяния и казались почти приятными. Мне только хотелось, чтобы со мной рядом кто-то постоял, пусть даже Нина Федоровна.
       - Нина Федоровна, Нина! - позвал я тонким голосом. Передо мною на экране возник затуманенный розовой дымкой лик Мирской Мамы. Мне стало щекотно, горячо, и сеанс спазм-терапии закончился.
       Нина Федоровна отключила системный блок, сняла распорки с моих глаз, отстегнула шею, запястья и гульфик. Я чувствовал себя маленьким и жалким, как на призывной комиссии, когда меня заставили снять трусы перед незнакомыми дядьками и тетками.
       - Для первого раза неплохо, - процедила Нина Федоровна, отсоединяя наполненный пластиковый контейнер от виброгульфика. - Если вы научитесь расслаблять свою психику, то болевое воздействие не понадобится.
       - А если не научитесь, вас будут по часу мурыжить, как Антона Антоновича, - добавила, выходя из-за ширмы с чашечкой , Лидия. Несмотря на крупные формы, инструктор по тайцзи была гораздо привлекательнее Нины Федоровны, а главное - лет на пятнадцать моложе.
       - Вы не могли бы во время эксперимента сидеть рядом со мной и держать меня за руку? - спросил я Лидию.
       Боевая дивчина прыснула смехом, поперхнулась и убежала хохотать за ширму. Даже на суровом лице Нины Федоровны складки сложились в подобие усмешки.
       - Жених, в следующий раз не забудьте с собой полотенце, - строго напомнила она.
      
      
       Я сразу усвоил болезнь, которая вменялась мне в вину. Я мигом раскусил, чего от меня добиваются умники-доктора, которые любят напускать на себя непроницаемую компетентность. Я решил покориться им, бесповоротно и сладострастно, предупреждая любое их требование с избыточным энтузиазмом. Так, претендент на школьную "золотую" медаль не только зазубривает "от" и "до" все параграфы, но и посещает все факультативы, кружки, семинары, а также закрепляет пройденный материал в свободное время. Конечно, такой "отличник" не может не вызывать подозрения и даже некоторой брезгливости у самых своих владык, но придраться к нему невозможно. Я умнел на глазах.
       Скажу больше. Первый же сеанс спазм-терапии произвел на меня столь благотворное воздействие, что я почувствовал себя совершенно здоровым. Я смотрел на мир новыми, такими как надо глазами и недоумевал. Отчего я не пролечился раньше? Чего я из себя корчил? Нечто подобное исстрадавшийся больной чувствует после первого укола из длительного курса. Как только у него отлегает от задницы, он мнит себя здоровым и норовит сбежать в городской парк, выпить кружку пива, поплавать в пруду. Но докторам виднее. Для них он не здоровый, но хуже больного, мнимый выздоровевший. Его колют, и колют, и колют перед завтраком, обедом и сном, неделю, другую и третью, до тех пор, пока на нем не остается живого места, чтобы толком ни присесть, ни прилечь. И вот, все вокруг - и пациенты, и доктора начинают задаваться вопросом: а какого черта здесь слоняется этот откормленный дармоед? Вот тогда болезнь морально устарела, и её исчезновение остается подтвердить соответствующим документом.
       С моим соседом по палате Антоном Антоновичем происходило нечто противоположное. Чем дольше его лечили, тем хуже он себя чувствовал и, очевидно, усугублялась его болезнь.
       Когда он добровольно явился сюда на лечение незадолго до меня, он выглядел как огурчик и даже вызывал у заядлых сумасшедших неприязнь своим цветущим видом. Тоже мне, болезнь! Если болезнь привычка человека перекинуться в карты и покрутить рулетку, то давайте назовем безумием и лыжи, и теннис. Ведь поездка на горнолыжный курорт в Швейцарию со всеми сопутствующими расходами, пожалуй, подороже выйдет, чем закидоны Антона Антоновича. Но наш лечащий врач Милагин рассуждал иначе. Он рассуждал как Александр Васильевич Суворов или Наполеон, которые в данном случае придерживались одинакового мнения. Он создавал на одном плацдарме человеческого организма такой чудовищный перевес лекарственных, терапевтических и профилактических средств, которого не могла выдержать сама смерть. А уж после, прорвав оборону болезни в одном пункте, он размывал её, как прорванную дамбу, и сметал со своего пути. Иногда вместе с больным.
       Первое время Антон Антонович был ещё очень любезным, остроумным собеседником. Мы ночи напролет болтали в свете уличного фонаря за окном, вспоминали деревенское лето у бабушки, пионерские лагеря, занятия в спортивных секциях, которые так сближали советскую молодежь. Только я увлекался велосипедом, а мой визави - настольным теннисом. Он даже взял "серебро" на детско-юношеской Спартакиаде народов Зареченского района. Но день ото дня речь Антона Антоновича становилась все более вялой. Он худел и с трудом передвигал ноги, возвращаясь с процедур. Даже его излюбленная тема, в которой он достигал поистине артистического вдохновения - страхование автотранспортных средств - перестала его вдохновлять. Что может быть печальнее, чем страховщик, которого не интересует сумма причиненного ущерба?
       А ведь к нему применяли, в принципе, тот же самый безотказный метод, который так образумил меня. Отличие было самое пустяковое.
       Завидуя белой завистью моей выносливости, Антон Антонович рассказал, что его пользуют по той же трехступенчатой методе. Но клин его игрового азарта вышибали из мозгов другими психическими клиньями. Так, оздоровительная гимнастика, которой он занимался, когда ещё мог нормально передвигаться, носила не успокоительный, а азартный характер. Вместо того, чтобы дремать на ходу во время комплекса тайцзи-цюань, он бегал с Лидией взапуски, а в хорошую погоду играл во дворе в "чур палочки" с другими психопатами. Поскольку состоятельный Антон Антонович лечился за собственный счет, транквилизаторов для него не жалели. Но их употребляли в сложной комбинации с наркотиками, которые, по мысли Милагина, должны были временно вытеснить одну манию другой. Главная же разница заключалась в методике спазм-терапии.
       Антона Антоновича истязали на точно таком же кресле, называемом спазмотроном. Точно так же его глаза были насильственно растопырены на экран, а руки пристегнуты к датчикам. Но на экране крутилась рулетка.
       Если сердцебиение Антона Антоновича учащалось и датчики улавливали усиленное потоотделение, рулетка потихоньку трогалась. Она раскручивалась быстрее и быстрее, по мере возбуждения пациента, и в тот момент, когда шарик со стуком закатывался в ячейку, бедного маньяка пронизывал электрический ток. Сила разряда соответствовала цифре выигрыша, а максимальное напряжение приходилось на "зеро". Такой удар тока обычно используют для сжигания людей на электрических стульях в США. Казалось бы, Антон Антонович был кровно заинтересован в том, чтобы его выигрыш был поменьше, игра перестала его волновать и рулетка не трогалась с места. Однако с каждым днем процедура становилась все длительнее, а удары током все чувствительней. Антон Антонович все сильнее втягивался в эту пытку.
       "Что же будет, когда шарик выпадет на "зеро"?" - думал я, с тревогой глядя сзади на печальные уши этого чудака, к которому успел привязаться.
      
      
       Ритуал моей выписки оказался гораздо интереснее, чем, например, в отделении "ухо-горло-нос". Меня не просто ощупали, простукали и велели раззявиться, чтобы спровадить подобру-поздорову. Ради меня съехался целый консилиум, целый педсовет, целый товарищеский суд.
       Я далек от мысли, что лично я представлял собой такую ценность или такую опасность, чтобы коррупционеры полковничьего ранга тратили на меня свои проплаченные минуты. Скорее, моя выписка свидетельствовала в пользу ростков гражданского общества, пробивающихся в нашем городке. Психиатрам надоело, что их постоянно шпыняют мифическими злоупотреблениями, и они сподвигли думу принять новый психиатрический закон. Теперь нормальность человека определялась не от балды, а демократическим большинством компетентных голосов. Для этого, как я понял, созывалось что-то вроде суда присяжных из светил медицины, правоохранительных органов, администрации и церкви. Перед ними прогоняли столько дурачья, сколько успевали за один присест. А до тех пор, пока всех этих специалистов удавалось отловить, уговорить и собрать в следующий раз, выписку производили по-прежнему, на глазок. Впрочем, на количество злоупотреблений это никоим образом не влияло.
       С самого утреннего обхода я чувствовал приятную тревогу, как круглый отличник, который уверен в полученных знаниях, но тем не менее дрейфит в силу нервозной обстановки. Я встал пораньше, пока другие психи не проснулись и не начали толпиться перед умывальником, побрился и даже помыл под краном голову. Обновленный, я взглянул на себя в зеркало с целью определить, произвожу ли я впечатление психически уравновешенной личности. Да, я себе определенно понравился. Я выглядел не просто нормальным, но даже чересчур рассудочным, как те представители менеджмента, которые всегда руководствуются не сердцем, но пользой дела. Однако я не имел к себе претензий и прежде, когда меня выставили дураком.
       Пожалуй, мне следовало быть более раскованным. Ведь нормальный человек не повторяет себе каждую минут, что он нормален. Он просто не замечает своего состояния и может даже подурачиться по этому поводу. А что если на вопрос о том, как я себя чувствую, мне ответить что-нибудь вроде: "Безумно хорошо!" Или театрально рассмеяться. Тогда они сразу убедятся, что я один из них, просто мне чуть меньше повезло.
       Я решил прорепетировать перед зеркалом непринужденный смех нормального весельчака. Лучше бы я этого не делал! Из зеркала на меня зыркнула хитрая, перекошенная образина полоумного маньяка, очень похожая на того инженера, который когда-то гонял инопланетян в курилке нашего КБ. Я испуганно отдернулся от собственного изображения и решил, что мне лучше просто и ясно отвечать на поставленные вопросы.
       В конференц-зале, между портретами Мирской Мамы в белой газовой накидке и президента в мундире Краснознаменного лейб-гвардии Преображенского полка имени Щорса сидели, справа налево: прокурор женского пола в красивом голубом кителе, воскрешающем в памяти строки Лермонтова "и вы, мундиры голубые", Бандитский Батюшка в шикарной шелковой рясе, парадном кивере без козырька и массивном кресте, ещё какой-то чин из департамента здравоохранения, который приветливо помахал мне рукой, и, конечно же, лечащий врач, в салатовых кальсонах, халате на голое тело и заломленном колпаке.
       Доктор Милагин был похож на Чехова, который снял пенсне перед смертью. Он был на пять лет моложе меня, но выглядел на семь лет старше. Молва гласила, что Милагин достиг такого медицинского мастерства за счет того, что опробовал на собственной шкуре все мании своих пациентов. После чего легко входил в образ любого сумасшедшего, но трудно из него выходил.
       - Приступим? - потирая руки, предложил коллегам Милагин, и, как я и предполагал, первым делом обратился ко мне:
       - Как мы себя чувствуем, Александр Сергеевич?
       - Божественно, - ответил я, подбоченился и лукаво посмотрел на доктора исподлобья.
       Члены комиссии переглянулись.
       - Ну, если божественно, то посмотрим вас на спазмотрончике, - сказал Милагин, выбрался из-за стола и стал раскочегаривать свою машину наслаждений. По тому, как он походя потрепал меня по плечу, я понял, что опасаться мне нечего.
       Несмотря на свои энциклопедические знания, Милагин управлялся со спазмотроном не так ловко, как Нина Федоровна. Пока продолжалась эта возня, я откинулся на спинку кресла, посмотрел на ярко намалеванный рабочий рот Мирской Мамы и вдруг почувствовал, что спазмотрон мне не понадобится.
       Наконец, системный блок аппарата возбуждающе зажужжал. Доктор Милагин зафиксировал мою голову, предложил приспустить пижамные брюки и включил телевизор. Однако, ещё прежде, чем на экране засветились цифры отсчета, у доктора вырвалось:
       - Опа!
       Эксперты сбежались и захлопотали вокруг меня, как будто не видели эрекции.
       - Какая жалость, что я не пригласил областное телевидение, - сокрушался мужик из департамента. - Они возмущаются обвалившейся штукатуркой, которая пришибла бабушку в палате, но не замечают наших достижений.
       - Это открытие европейского уровня, - заявил Бандитский Батюшка, оглаживая брюхо. - Если бы это зависело от епархии, я бы назвал его "болезнь Перекатова".
       - К сожалению, болезнь называют не по имени самого известного больного, а по имени врача, который первым её описал, - скромно улыбнулся Милагин.
       - Тогда болезнь Милагина, - нашелся Бандитский Батюшка и с чувством пожал мою пристегнутую руку.
       Я воспринял это как благословение и как-то, помимо моей воли, потянулся к его руке губами. ББ отдернул руку с искренним смущением:
       - Ты чё, Перекат, охерел? Что братва подумает?
       Прокурор была так заинтригована, что решилась дотронуться до меня острым кончиком лакированного ногтя. Прикосновение прокурора было опасливо, как будто ей предложили потрогать змею. Но и от этого колючего контакта с юриспруденцией эффект Милагина сошел на нет. А впрочем, это уже не имело значения.
       Я был подвергнут ещё нескольким тестам, которые, насколько я понял, носили чисто формальный характер. Так бывает на экзамене, когда ученик блеснул знаниями сверх всякой меры, но отпускать его как-то рановато. И вот, экзаменаторы куражатся с учеником, а ученик кокетничает с экзаменаторами.
       - Посмотрите, пожалуйста, на эти картинки, - предложил Милагин, раскладывая на столе открытки ловкими движениями шулера. Очевидно, доктор вошел в образ своего пациента Антона Антоновича. - Посмотрите на них внимательно и определите, на каких изображены одушевленные существа, а на каких - неодушевленные, так сказать, предметы. Одушевленные положите справа от себя, неодушевленные - слева. Желаю удачи.
       На разложенных веером открытках были изображены: моющий пылесос "Сименс", певица Мадонна, телепузик, автоматическая стиральная машина "Бош", Медный Всадник, телеведущая Ксения Стульчак и ёжик.
       Сразу отложив "Сименс", "Бош" и телепузика налево, я медленно, но уверенно сдвинул Мадонну и Стульчак направо. Бандитский Батюшка заговорщицки шевельнул мне бородой. Подумав для понта секунд десять, я отодвинул влево Медного Всадника. Эксперты одобрительно зашушукались. Я взял в руку фотографию ёжика и глубоко задумался. Комиссия напряглась, и я кожей головы почувствовал в воздухе напряжение.
       - Доктора Милагина к телефону! - сунулась в комнату медсестра Лидия, и доктор прорыдал:
       - Да что же это! Пусть перезвонят!
       Лидия зажала ладонью рот и смылась.
       - Ежели предположить наличие души, но нет, душа у ёжика отсутствует, - вслух рассуждал я. - Если же задуматься в отношении жизни, то ёжик, господа, не менее живой, чем президент Борис Борисович. Ёжик неодушевленный, но ёжик живой.
       Я положил фотографию ёжика посередине. Милагин снял колпак и вытер лысину платком.
       - Будут ещё вопросы? - обратился он к коллегам.
       - Веруешь ли ты в Господа, сын мой? - спросил Бандитский Батюшка осанисто, без смехуечков.
       - Нет власти, кроме как от Бога, - гибко ответил я.
       - Ну, а Мирская Мама, она от Бога или от власти? - гнул свою линию хитрый поп.
       - Мирская Мама есмь божественная власть, - ответил я, придавая своему высказыванию назидательность глаголом первого лица в значении третьего. Батюшка только руками развел.
       - Садомазохизм: преступление или болезнь? - как в лужу бухнула прокурорша и сняла для верности очки.
       - Садомазохизм не преступление, - печально констатировал я. - Садомазохизм - бич.
       - Спорный ответ. Я сверюсь по справочнику, - пометила себе прокурор.
       - Да что мы здесь митингуем? - повел бровью мужик из департамента. - Мне через полчаса на круглый стол, а мы алалы разводим. Предлагаю уже ставить Перекатова на голосование.
       - Пардон. Ещё одно, последнее сказанье, - Милагин, перегнувшись, выкарабкивался из-за стола и что-то держал в руке за спиной.
       - Смотрите, как много в этом году поналетело синиц, - указал он на окно, бочком подбираясь ко мне.
       И в тот момент, когда я отвлекся на дерево, где отродясь не сиживало синицы, ткнул меня иголкой в бедро, как я сам колол девушек. Боль пронзила всю правую половину моего тела, но я не обратил на неё ни малейшего внимания. Боль - ну и что? Она как бы существовала отдельно от меня и не имела ко мне никакого отношения. Как телевизионное сообщение о гибели ста семидесяти двух человек в авиационной катастрофе, на которое, в лучшем случае, говорят с зевком: "Ах как жаль".
       - Синица любит экологию, - ответил я и зевнул, не раскрывая рта.
      
      
       После того, как я откинулся с дурки (будем же называть вещи своими именами), моя жизнь вернулась в прежнее русло. Мне даже не верилось, что недавно я гонялся за девушками со штопальной иглой, любезничал с поломанной куклой, помыкал проститутками. Хотя и в самом разгаре этих безумств я догадывался, что это не моё.
       Перво-наперво, мне пришлось расстаться с новой квартирой, которую я не успел отремонтировать. Банк мигом пронюхал о моем творческом кризисе и потребовал срочного возврата ссуды, которую прежде не принял бы у меня досрочно, даже если бы я умолял их на коленях. Юлить было глупо. Я получил ссуду через тех же самых лиц, которые обеспечивали меня работой. Квартиру пришлось отдавать.
       Я снова очутился в своей насиженной комнатке, где все сохранилось в неизменности от телевизора "Рубин" последнего в мире поколения до продавленной койки, которая удерживалась в устойчивом положении при помощи стопки старых учебников. Единственная моя материальная ценность, моя секс-кукла, которая и в поломанном виде могла потянуть на сотню долларов, куда-то исчезла при моей диспансеризации. И у меня не было ни малейшего желания требовать её обратно у моих инквизиторов.
       Однако и в таком скромном жилище мне надо было существовать, а следовательно, питаться. Соприкоснувшись с миром благополучия, я ещё несколько дней по инерции верил в принцип, который проповедуют люди с деньгами тем, у кого их нет. А именно, что богатство человека зависит от него самого. В ближайшем киоске я набрал ворох газет типа "Из рук в руки", которые буквально напичканы предложениями работы. Казалось невероятным, чтобы среди десятков колонок, густо исписанных мельчайшим шрифтом, не нашлось ни одного подходящего варианта для вполне здорового, психически нормального и нестарого человека. Но это было так.
       Не знаю, как в других городах этой планеты, а в нашем городке я не был нужен решительно никому. Если разложить все вакансии на несколько равномерных куч, то в главной из них требовались люди (точнее - молодые женщины), которые способны сидеть на телефоне, непрерывно бегать по городу и клянчить деньги у руководителей фирм, разного рода агенты по рекламе и продаже. Я не был молод, я не был женщиной и я не умел просить. Другой значительный сегмент рабсилы составляли мужики, которые умеют что-то делать руками: класть плитку, починять толчки, водить машины и прочее. Позорный провал ремонта в моей бывшей квартире, надеюсь, достаточно показал, что к умельцам я ни в коей мере не отношусь.
       Умалчивая о тех юных юристах и экономистах с огромным опытом, которых расхватывали на блестящие должности в шикарных офисах, перейду к довольно многочисленным объявлениям, которые должны были привлекать толпы бывших интеллигентов моей формации. Так, компания "Цирцея" предлагала райскую перспективу бумажной работы в помещении интеллигентным людям с высшим образованием за высокую плату. И я позвонил на "Цирцею" после того, как мне из-за научной степени отказали в месте штатного грузчика на кондитерской фабрике "Красный большевичок".
       Как и следовало ожидать, по телефону мне не удалось выяснить ни род моих будущих занятий, ни даже отрасль экономики, в которой подвизалась "Цирцея". Все это и многое, многое другое мне обещали рассказать на акции компании, которая состоится завтра, в одиннадцать часов, в зрительном зале литературно-музыкального салона "Pioneer" (бывший кинотеатр "Пионер"). Зато моих будущих работодателей устраивали все мои данные, которые так шокировали других: возраст, пол, образование, вредная привычка читать. Они даже не возражали против знания иностранного языка, лишь бы встретиться лично. Теперь у меня не оставалось сомнений: они заберут у меня ровно столько денег, сколько я с собой принесу. Я оставил в кармане десятку на проезд до кинотеатра "Пионер" и столько же на обратный путь и, мысленно потирая руки, отправился на акцию. Пятнадцать минут обратной дороги пешком по свежему воздуху - вот все, что мне угрожало.
       Народ на акцию валил густо, но вяло, как на концерт потасканной звезды, которая была идолом лет двадцать назад, но ещё годилась для провинции. Уже у входа в фойе мне попытались всучить красочный буклет какого-то Ламы Свами "Как сделать самого себя и получить удовольствие". Откормленное депутатское рыло Ламы показалось мне знакомым, но я не мог сразу вспомнить, где его видел. Как обычно бывает в таких случаях, в памяти всплывали не обстоятельства встречи, а её настроение. И настроение было тревожное.
       С интересом ознакомившись с аннотацией, я вернул книгу продавщице и пообещал обязательно приобрести её в следующий раз, когда сниму деньги с пластиковой карты. Другие участники церемонии так же утрачивали интерес к произведению Ламы, как только речь заходила о деньгах.
       При входе в зрительный зал происходила ещё одна раздача, на это раз бесплатная. Вахтерша дарила всем карманные календарики на следующий год с фотографией этого самого Ламы Свами, улыбающегося, как собака перед укусом. Но где же я его видел? Депутат? Сенатор? Член законодательного органа? В зале тревожно курились благовония и наигрывала электронная поп-музыка в индийском стиле, как у Жиздра. Я выбрал место в третьем ряду. Чтобы все было хорошо видно, но, если что, меня не выволокли на сцену, как первого, на кого попал взгляд. Терпеть не могу интерактива.
       Наконец все мало-помалу улеглось. С терпимым опозданием минут в пятнадцать на сцену выкатился Лама в светло-сером костюме, голубой рубашке и желтой творческой бабочке. Вот дырявая башка! Этот Лама Свами был никто иной как полковник запаса Евгений Еврашкин, тот самый, что курировал наш факультет в далекие восьмидесятые, а затем обирал мой публичный дом под эгидой общества инвалидов внутренних дел и государственной безопасности.
       - Здравствуйте, друзья! Меня зовут Лама Свами! - обрадовал полковник. - Я хочу поговорить с вами о том, как добиться успеха в жизни, стать здоровым и богатым и при этом не попасть за решетку, сохранив гармонию тела с душой. Я хочу показать, как два пальца об асфальт, что на это способен каждый из вас, здесь и сейчас. И каждый уйдет не таким, как вошел сюда.
       "Денег убавится", - подумалось мне.
       - Но сначала я спою песню на стихи собственного производства, посвященную нашему городу. Песня называется "Улица Гармонная". У неё очень простой припев:
       Улица Гармонная, дубовАя, клённая!
       Эти слова вы будете повторять за мною стоя.
       Потренируемся: "Улица Гармонная, дубовАя, клённая". Я вас не слышу! Ещё раз! А где наши мужчины?
       А теперь все поднялись, взялись за руки и спели вместе со мной!
       Я не хотел подниматься и повторять за полковником эту ахинею. Но и сидеть одному бирюком, вот так, средь шумного бала, было как-то неловко. К тому же, в словах этой бесхитростной песни, навеянной любовью к родному краю, не было ничего предосудительного. Она была не глупее всех прочих песен. Я нехотя поднялся, взял за холодную руку какую-то женщину лет 65 и стал вместе со всеми повторять, раз от раза громче:
      
       Улица Гармонная, дубовАя, клённая!
       Как мне не любить тебя, как не бороздить?
       Здесь мальчишкой розовым, в рощице березовой
       Увлекался прозою, мать твою итить.
      
       Верно люди говорят: если человек талантлив, то он талантлив во многом. Полковник Еврашкин мог толково завербовать агента, грамотно провести вооруженную провокацию, ловко собрать компромат, да при этом ещё сочинял лирические стихи и наяривал на гармошке, как дипломант всероссийского конкурса народных исполнителей "Играй, баян". И хотя Лама Еврашкин был далеко не Лебедев-Кумач, его песнопение в начале радения сыграло положительную психологическую роль. Могу сказать по себе: раз переступив через стыд громкого пения в трезвом виде, в дальнейшем я с гораздо меньшей натугой выполнял требования ведущего: встать и громко, на весь зал назвать свое имя, пол и профессию, обнять соседа слева (тучного румяного олигофрена в кротких брюках и берете с арбузным хвостиком) и справа (исстрадавшуюся мать семейства с едкими подмышками), а также, подняв сцепленные руки, изображать "волны".
       После того, как Еврашкин всласть накуражился расслабляющими упражнениями и оставил нас в покое, наступил более спокойный, созерцательный фазис акции. Теперь уже другим приходилось выкаблучиваться перед нами на сцене, а мы сидели да посмеивались.
       На сцену один за другим выходили (точнее - бодро выбегали) сейлсмены, то бишь, коробейники компании "Цирцея" и вспоминали главные вехи своего перерождения. Смысл его, так или иначе, заключался в том, что оратор совсем недавно был таким же никчемным дерьмом, как присутствующие здесь дамы и господа. Но в один прекрасный день, он (или она) прочитали листовку дорогого учителя Ламы Свами, и вот они перед нами, все в белых смокингах.
       Один разбитной парниша приблатненного вида признался, что принимал наркотики. Сначала пробовал курить траву с пацанами во дворе, потом перешел на чернашку и героин, а оттуда и до кокса рукой подать. Когда для нормального существования ему понадобилось до трех инъекций ежедневно, он сказал себе: "Пойду сдаваться в "Цирцею"". Теперь он женат, имеет собственное жилье и балуется виндсерфингом на Гавайях.
       Другая, дама постарше, но ещё в теле, поперла в дурь от хорошей жизни. Муж её был крупный воротила теневого бизнеса и она не знала отказа ни в чем: хочешь Мальдивы - лети на Мальдивы, хочешь шиншиллу - нА тебе шиншиллу. А вот работать, самоутверждаться восточный деспот не давал. Она и стала втихаря прикладываться к рюмочке, пока не привыкла выжирать по литровке коньяка каждый день. Естественно, что муж, будучи мусульманином, терпеть такого скотства не стал. И она оказалась на улице, перед вывеской "Центр человеческой помощи "Цирцея"". Зашла, выложила все как на духу, всплакнула... Теперь она самодостаточный человек, бизнес-леди, не пьет, не курит. А зануда муж ей не нужен по той простой причине, что она сама зарабатывает как сорок тысяч мужей.
       Потом для разнообразия выпустили старичка, у которого обнаружили рак желудка. Он пришел из больницы, лег на диван и задумался: что лучше, бесславно околевать, будучи в тягость родным и близким, или же напоследок отдать все силы труду, принести всем как можно больше пользы и оставить по себе приятное впечатление? А тут как раз в почтовый ящик опустили флайер компании "Цирцея" с обращением Ламы Свами. Пришел, увидел, убедился. И, верите? Рачок как рукой сняло.
       После нескольких подобных выступлений зал стал задремывать, кое-кто с задних рядов потихоньку улизнул, и стало очевидно, что уже пора подводить какую-то черту. Трепались уже более часа, а о деньгах - ни полслова. Еврашкин как опытный властитель дум почуял, что зал расхолаживается и деньги утекают промеж пальцев, как песок. Он велел раздать всем листки со словами своей песни "Улица Гармонная" и ещё раз, для бодрости, исполнить её стоя. А потом уже записываться и получать у топ-менеджера товар для дистрибуции.
       Для начала каждому присутствующему как приобщившемуся духовного братства "Цирцея" предлагалось несложное задание. Надо выйти на улицу здесь и сейчас и попытаться продать хотя бы одному прохожему вот этот набор домашних инструментов для мужчины "Винтик & Шпунтик". В магазинах, можете убедиться, такой набор стоит в районе 900 рублей. Мы предлагаем его за 300.
       Дамы и господа, компанию "Цирцея" совершенно не интересует, за сколько вы реально сможете продать этот замечательный набор "Винтик & Шпунтик". Все, что сверху, то ваше. Но мы, просто для взаимного доверия, предлагаем вам внести залоговую сумму 500 рублей, которую мы вернем вам на руки, когда вы вернетесь за следующим набором!
       К столу, за которым сидела девушка с длинными прямыми волосами, в желтой просторной майке и бейсболке с надписью "Цирцея", выстроилась длинная очередь покорных сейлсменов. Те, у кого не было с собой пятисот рублей, оставляли в залог часы, мобильные телефоны и прочие преходящие ценности. Иногда, с удивительным демократизмом, девушка соглашалась принять 480 или 430 рублей. После чего тот самый парень, которому учение Ламы Свами помогло избавиться от наркозависимости, выдавал под расписку пластмассовый чемоданчик с бракованным товаром.
       Эта раздача напомнила мне рассказ одного поддатого деда о событиях 1941 года. Тогда фашист подошел почти к самым стенам нашего древнего кремля, а Красная армия почему-то находилась совсем в другой стороне. И вот, по решению обкома ВКПБ, в кратчайшие сроки в городе было создано ополчение из рабочих гармонной фабрики. Коммунисты выдали рабочим английские ружья эпохи Первой Мировой войны, сохранившиеся в большом количестве на складах. Эти ружья не стреляли советскими патронами, но организаторов героической обороны это не смущало. Ни самих ружей, ни тех, кому их раздавали, было не шибко жалко. Лишь бы ополченцы не разбежались после первого выстрела.
       Фашист, между тем, заметил в городке какую-то возню и стал не спеша готовить капитальный штурм. В город подоспели настоящие сибирские солдаты, и пошла мясорубка.
       - Мужчина, куда же вы? - Пенелопой закричала мне вослед девушка-раздатчица.
       - Я мигом, только сниму со счета деньги! - откликнулся я, улепетывая, как швед из-под Полтавы.
       Мой путь лежал в то место, которое было неизбежно с самого начала, как я ни отлынивал. Я отлично понимал, что мне придется пойти на поклон к Франкенштейну.
      
      
       Мы расстались с Франкенштейном в тот момент, когда он, весь покрытый гарью пожарищ, стоял перед руинами магазина "Нежность" и потрясал над головою каучуковыми пенисами производства Индонезии. Казалось бы, карьера Франкенштейна на этом завершена, он навеки отброшен со столбовой дороги бизнеса и никогда уже не оправится от потрясения - морального и финансового. Однако это было не так.
       Если бы вы наблюдали за жизнью Франкенштейна лет двадцать кряду, как вынужден был я, то обнаружили бы странную вещь. Вся карьера этого худосочного типа представляла собой непрерывную цепь экономических просчетов, ошибочных решений, неудачных совпадений и ложных прогнозов. Весь его творческий путь являл печальную картину непрерывного упадка и разорения. А между тем, он каким-то чудом всегда оставался именно тем, кем сделался в тот период, когда государство допустило частную деятельность кооперативов: директором малого убыточного предприятия с количеством персонала от трех до пяти человек.
       И всегда торговал таким товаром, который не умею определить иначе как безделушки. Как и я, Франкенштейн закончил факультет Технической кибернетики Машиностроительного института имени Строчкина. Но впечатление было такое, что он выпускник какого-то Факультета Ненужных Вещей, на всю жизнь сохранивший верность своему призванию. До того, как наш городок потрясла новость об открытии первого в истории секс-шопа, Франкенштейн на пару со своей женой выпиливал, раскрашивал и продавал значки "300 лет Гармонной фабрики", основал магазин "Моделист-конструктор" для коллекционеров игрушечных броневиков, пытался организовать промышленный выпуск водяных пистолетов для взрослых, ну и все такое. Теперь же, едва оправившись после депрессии, он открыл по городу развалы с детскими игрушками и вел переговоры о собственном магазинчике под названием "Слон и три пингвина".
       Для Франкенштейна быть начальничком какой-нибудь хитрой конторки было так же естественно, как для коровы щипать траву. Как неестественно для меня.
       Я знал, что на одном из развалов Франкенштейна стояла его жена, а на другом - 19-летняя дочь. Ему нужна была продавщица для третьего развала, но сам он, как мозговой центр, экспедитор и грузчик компании не мог играть столь ничтожную роль. А стартовый капитал фирмы "Слон и три пингвина" был столь невелик, что за такие деньги на улицу не пошла бы ни одна непьющая баба.
       В последний раз Франкенштейн видел меня в светских новостях в образе графа Монте-Кристо, вручающего набор теннисных ракеток сиротам детского дома Неелово. Конечно, он вытаращился, когда я предложил ему свои услуги в качестве продавщицы, но быстро пришел в себя и завел свою обычную шарманку: стал канючить, как у него мало денег и как его обложили власти с бандитами. Я дал ему понять, что меня приглашают на блестящую должность ночного сторожа-дворника Пушкинского лицея  76, он поверил, скис и пошел на все. То есть, положил мне зарплату обычной уличной торговки, которую пытался урезать мне, как кандидату наук.
       Затем, как говорил Наполеон под Лейпцигом, мне самому пришлось пережить плохие пятнадцать минут. Оказывается, во время работы я обязан был носить шапку с размашистыми оранжевыми ушами и плюшевый хобот на лице, а также непрерывно крутить на полную громкость диск Шаинского. Кроме того, я должен был дарить каждому клиенту, который приобрел товара на сумму свыше 300 рублей, надувного пингвина.
       - Можно без хобота? - спросил я, нервно затягиваясь третьей сигаретой из пачки Франкенштейна.
       - Нет, - сказал директор, убирая пачку в карман.
       - В таком случае, я готов приступить к работе, - согласился я, пока никто не передумал.
       Подписывая трудовой договор, я сообразил, что в таком виде меня все равно не узнают коллеги по науке и проституции.
      
      
       Уделяя чрезмерное внимание подробностям моей частной жизни, я слишком оторвался от геополитических событий. Между тем, именно я стал невольной причиной серьезных изменений, постигший мою Родину в последние месяцы. Значение этих новых веяний смогут оценить лишь наши потомки. Если они окажутся пагубными для России, мне надлежит покаяться и взять на себя мою часть вины. Если же, напротив, эти нововведения выведут страну из обычного тупика, то мне принадлежит честь первой ласточки, голубя с оливковой веточкой в клюве и, прямо скажем, буревестника. В любом случае, я обязан предоставить потомкам мою исповедь сына двух веков.
       Во время диспансеризации в клинике имени Спазмана я не имел возможности следить за политической жизнью. Доктор Милагин запрещал нам читать газеты и смотреть телевизор, чтобы не спровоцировать в клинике эпидемии самоубийств и буйных припадков. Последняя новость, которую я успел застать на воле и которая, действительно, вызвала мое помешательство, было назначение Серафимы по прозвищу Сим-Карта Мирской Мамой как символом единой национальной, да, что там греха таить, и мировой идеи, о которой так много говорили большевики и другие кремлевские мечтатели от царя Гороха.
       Стало наконец понятно: в частной жизни, на кухне мы можем умничать, спорить, собачиться и хоть бошки друг другу поотрывать, слава Богу, живем в правовом государстве. Но по ряду краеугольных вопросов - не трожь! Как Мама сказала, так и будет, хоть ты буддист, хоть пидор, хоть негр преклонных годов. Маму, как и Родину, не выбирают, а имеют.
       Все это я понял с полпинка: Мать, Родина, Партия, Вера - какая хрен разница. Надо значит надо. Чем идея проще, тем сильнее она овладевает массами. Взять, хотя бы, ислам или рыночную экономику. Но как конкретно будет выглядеть наше духовное слияние, я представлял себе смутно. Хотя следовало догадаться.
       По всем каналам, частным, нечастным, спортивным, эротическим - неважно, в одно и то же время, когда раньше была передача "Спокойной ночи, малыши", на экране появлялась Мирская Мама в какой-нибудь этакой оренбургской пуховой шали без прикрас или газовой накидочке a la Сикстинская Мадонна. Она спокойно, но внушительно читала нам всем наказ на определенную тему, которая сегодня наиболее актуальна для мыслящих людей доброй воли. А мы, независимо от религиозных, национальных, половых и иных противоречий, в больших городах Европах и кишлаках Азии, в офисах Москвы и трущобах Тулы, в коттеджах, билдингах и становищах обязаны, хочешь - не хочешь, отложить свои якобы важные дела, стоя, молча, без подъебок выслушать наставление Мирской Мамы, а потом опять - хоть трава не расти.
       Темы наставлений были разные. Аборты - их запрещение или, например, разрешение. Повышение цены на газа, чтобы зрители не бухтели, а лучше поставили себя на место газопромышленного комплекса, попавшего в тиски. Наши успехи в лыжном спорте, которыми можно только гордиться. Да и надежды футбола, которые не за горами. Иногда Мирская Мама битый час могла толковать о вреде пива, которое приводит девушек к распущенности, а юношей - к половому бессилию. В другой раз, не менее основательно, доказывала, что пиво, в сущности, вовсе не алкогольный напиток. В умеренных количествах пиво даже полезно кормящим матерям. Не случайно в XVII веке баварские красавицы использовали пиво в качестве косметического средства. И Бавария дала миру Клавдию Шифер, удерживающую на грудях две полные кружки пива.
       Само собой разумеется, что Мирская мама не избегала международных тем. Вы можете сами полистать Интернет и без труда догадаться, какие именно темы выбирала Мама, когда хотела подчеркнуть положительную роль нашего государства. Только в Интернете на это счет возникал разнобой, доходящий до матерщины и оскорбления национальных достоинств, а у Мирской Мамы все было чинно и благородно, по уму. Притом, повторяю, без всяких национальных и половых, там, предрассудков. Если арабы, к примеру, взорвали синагогу, то Мирская Мама грозила им с экрана пальчиком: не дело, арабы! А если евреи перегибали палку и бросали бомбу на детский садик, она не спускала и евреям: негоже, евреи, не по-людски!
       Не согласиться с ней было трудно, да и не положено. Возражение Мирской Маме противоречило конституции нашей страны. А за это по головке не погладят. Словом, как говорил Вольтер, если бы Мирской Мамы не существовало, её следовало изобрести. Когда я, после дурки, первый раз наткнулся на эту передачу, меня не содержание удивило. Меня удивил внешний вид ведущей.
       Мирская Мама выглядела гораздо привлекательнее, чем Сим-Карта в роли Аманды во время предвыборной кампании. Её жестикуляция была гораздо более естественной, движения рта соответствовали вылетающим словам, а сами слова сыпались без запинки, как будто ведущая не читает по писанному, а говорит, что думает. После полного курса лечения и блестяще пройденного спазм-теста у меня не оставалось сомнений: теперь передо мной не девушка, изображающая на экране куклу, а настоящая электронная кукла в роли ведущей.
       Приятно улыбаясь, Мирская Мама ворковала о том, что коммунальные услуги в наших городах наконец достигнут мирового уровня. Пропорционально подтянется и оплата труда уличных операторов. Исполнится мечта Петра Великого, и Россия вольется в коммунальное хозяйство Европы. Но, как любое хорошее дело, реформа ЖКХ не обойдется без разумных жертв с нашей стороны. Специалисты предсказывают, что для некоторых слоев общества проще отказаться от уборки мусора, чем платить за неё половину зарплаты.
       А посему, истинно говорю вам: не ждите милостей от дворника, идите на улицы с метлами и граблями, убирайте мусор, посыпайте песком детские площадки и разбивайте цветники. Как делаю это я, ваша Мирская Мама. Аллилуйя!
       Мирская Мама повязала синенький скромный платочек, надела оранжевый передник и взяла в руки синтетическую метлу. Вдруг, вопреки обыденному смыслу её действий, я почувствовал в нижней части живота знакомое томление и во мне что-то шевельнулось
       Так вот куда исчезла моя куколка! Вот почему её унесли!
       "Интересно, а где же, в таком случае, находится Сим-Карта? - думал я. - Охмурила сластолюбивого арабского шейха? Обдурила наивного монакского принца? Объегорила сентиментального еврейского банкира? А может, она уже вознеслась так высоко, что сама покупает говорящие живые игрушки с пенисом?"
       Я гордился Серафимой.
      
      
       По странному стечению обстоятельств, которое меня не удивило, мой развал был установлен возле проходной ЦКБ имени Строчкина, где протекала моя научная карьера, и всего в двух домах от погорелого секс-шопа.
       Понятно, что от былого величия ЦКБ не осталось и следа. Все три корпуса этого уникального научного учреждения, равного которому не было в мире, были арендованы и перестроены по новому назначению. В результате суровые здания, в которых планомерно тлела моя безнадежная юность, превратились в некое подобие феодального поселка, по верному выражению Ильфа и Петрова. Весь фасад главного корпуса, над которым до сих пор осыпалась атавистическая надпись "Слава Советской науке!", был заплатан бесчисленными вывесками, баннерами, постерами и брандмауэрами. Губастые морды красавиц, задранные голые ноги, саженные буквы, указатели и стрелки словно отталкивали друг друга и вопили прохожему: "И я, и я! Нет, я!" Некоторые, не довольствуясь теснотой распроданной стены, словно сползли с неё и стали поперек дороги в виде стендов. И наконец, ожили и превратились в девушек в балахонах и кепочках, и начали приставать к прохожим, имевшим неосторожность остановиться на них взглядом.
       Только в одном главном корпусе нашей фирмы, как мы величали её на западный манер, теперь квартировали: супермаркеты "Мир кожи", "Мир часов", "Мир обуви" и "Мир света", продающий люстры, салон красоты "La Hudra Moschi", бутик женской одежды "Клеопатра", супермаркет инструментов для дома и огорода "Винтик & Шпунтик" и, с торца, филиал Международной Заочной Гуманитарной Академии Лизинга и Фрэнчайзинга.
       Как ни странно, и КБ Строчкина не прекратил своего формального существования. Конечно, здесь уже давно не язвили по туалетам прокуренные инженеры, не строчили пулеметными очередями электрические пишмашины "Ятрань", не изнывала над кульманами мыслящая молодежь. Изобретать было некому и незачем. Но директор этой организации сохранился. Это был все тот же Семен Семенович Кокоткин, который принимал меня на работу молодым специалистом, и внешне он фактически не изменился, законсервировавшись в стабильном виде пожилого мужчины лет 60 - 75. Оказавшись в роли наследственного сеньора этого шумливого феода, Кокоткин, очевидно, не бедствовал и жил одной данью, без всяких ИТРов, МНСов и ГИПов. Лишь по инерции и национальной привычке к прибеднению, он любил поныть о тех временах, когда наша страна была величайшей научной державой, котлета стоила четырнадцать копеек и девушки прятали белье под одеждой.
       Когда этот Кокоткин, с молодежным рюкзачком, в новеньком камуфляжном костюмчике и кроссовках, по пути на дачу протрусил мимо меня к своему "Фольксвагену", я чуть сквозь землю не провалился в своих ушках и хоботе. Но в дальнейшем он пробегал мимо каждый день, а иногда и несколько раз на дню, останавливался возле моего развала, любопытствовал, каким образом искусственная шерсть китайского Чебурашки может повлиять на здоровье его внучки, но так меня и не узнал.
       Я совершенно успокоился насчет своего имиджа. С каждым днем моя новая должность доставляла мне все большее удовольствие. Я чувствовал, что в роли слоника нравлюсь людям даже больше, чем предлагаемый мною ассортимент. Дети, как маленькие доверчивые зверушки, льнули ко мне и просили потрогать за хобот, погладить уши. Входя в свою новую роль, я издавал трубные звуки носом и мотал головой. Иногда я сажал этих теплых детенышей себе на плечи. Сердечки их громко стучали, они крепко хватали меня за уши потными ручками и визжали от восторга. Чего ещё надо слонику?
       В тот день накануне начала учебного года я, как обычно, прохаживался возле проходной ЦКБ, наслаждался бодростью прохладного солнечного утра и любовался обтянутыми попками веселых студенток. Если какой-нибудь малыш, ковыляя за ручку с мамой, засматривался на смешного слоника с огромными ушами, я издавал трубный звук, мотал хоботом и даже исполнял некий импровизированный танец наподобие уркаганской чечетки. Если же после такого представления малыш вынуждал маму подойти к моему "магазину", то я от газового баллона надувал и дарил ему огромного пингвина, независимо от суммы покупки и даже вовсе без покупки. При этом я испытывал дополнительное удовольствие, воображая перекошенное жадностью лицо Франкенштейна, узнай он о моем злоупотреблении.
       Кстати, помимо моей воли эта творческая инициатива приносила Франкенштейну дополнительный доход. То ли мои ласковые плюшевые уши, то ли мой забавный фаллический нос привлекали юных матерей с не меньшей силой, чем их детишек. И уж, во всяком случае, в рабочем костюме я пользовался гораздо большей популярностью у женщин, чем в своем обычном виде, в джинсах и свитере.
       Стоило одной такой молодке, которая сама недавно играла в куклы, поддаться своему ангелочку и подойти к моему балаганчику, как вслед за нею, словно мухи на мед, слетались мамочки, одна симпатичнее другой. Они копались в товарах на моем прилавке, стреляли в меня глазками и хихикали до тех пор, пока ребенок не начинал дергать их за штаны. А они все не отходили от прикольного слоника и наконец, переступив через девичий стыд, краснея и робея, спрашивали:
       - Можно потрогать ваш хобот?
       Итак, я исполнял свой танец Слоника, переваливаясь с ноги на ногу и отбивая ритм каблуками под музыку "Облака, белогривые лошадки", когда за моим плечом раздался громкий, ровный, ленивый голос:
       - Мужчина с хоботом, я стесняюсь спросить, а кто здесь продавец?
       Передо мною стояла Адочка, с очаровательной белокурой девочкой в бесчисленных замысловатых косичках, особенно забавной тем, что она была в настоящем длинном платье с кружевным воротником. Конечно, Адочка меня не узнала, а я не сразу узнал её в обличье респектабельной мамаши. Меня и раньше изумляла способность этой женщины к мимикрии, когда она, в считанные минуты, из свойской девчонки в заношенном халатике, превращалась в ярко раскрашенную куклу в белых ботфортах и юбке-поясе, словно сошедшую со страниц журнала "Playboy". Теперь же, в элегантном брючном костюме, почти без косметики, с гладко зачесанными волосами и в очках, Адочка напоминала бизнес-леди, которая выбирает для своего дитяти лицей поэлитарнее. Такая не будет трепать слона за хобот!
       "Неужели она завязала с работой?" - подумалось мне. А впрочем, если так, она, скорее всего, находилась бы сейчас на моем месте.
       - Покажите нам японский мотоцикл, - сказала Адочка, закуривая сигарету "Вог".
       - Мотоцикл производства Тайвань, но сделан по японской лицензии, - предупредил я, воображая, как позеленело бы сейчас серое лицо Франкенштейна.
       - А чем они отличаются? - спросила Адочка, грациозно отставляя ножку в лакированной туфельке.
       - Ничем, - ответил я.
       Этот мотоцикл, который мы не могли сбыть с рук уже несколько недель, был для Франкенштейна приблизительно тем, чем когда-то кукла Аманда. Это был настоящий маленький мотоцикл на электрическом ходу, который передвигался без педалей, сам по себе, и при этом непрерывно изрыгал какую-то оглушительную японскую песнь, вроде того, что поют покемоны, если они поют. По красоте и сложности эта машина ничем не отличалась от настоящего мини-мотороллера, я сам бы с удовольствием ездил на ней на работу, если бы она не хряснула под моей тяжестью. Стоило все это удовольствие двенадцать тысяч рублей.
       - Я покупаю этот мотоцикл, - сказала Адочка, не особенно вникая в мою техническую консультацию, и отсчитала деньги изящными пальчиками, на каждом из которых была изображена золотая змейка. Затем её белокурый ангелочек устроился в седле, нажал на кнопочку, и они не спеша отправились вверх по проспекту, как будто купили мороженое. Я обалдел настолько, что забыл вручить им пару отборных надувных пингвинов.
       Вдруг, под блюдцем для мелочи, я заметил узкий почтовый конверт. Фигуристая Адочка и её доча, осиянная нимбом пушистых волос, ещё маячили в конце улицы, когда я с волнением вскрыл конверт и прочел:
       Побежденному учителю от победившей ученицы.
       Ваша А-Дочка.
       Рядом с запиской лежал новенький банковский билет достоинством сто долларов США.
      
      
       В течение нескольких минут я смотрел на банкноту (глядел, как безумный, на черную шаль) и меня попеременно охватывали умиление, стыд, обида и радость. У меня даже мелькнула мысль догнать Адочку и благородно вернуть ей деньги, а лучше - бросить под ноги. Но, к счастью, в момент появления этого порыва Адочка исчезла с горизонта.
       Наконец я успокоился. Рассуждая трезво, я имел дело не с подачкой проститутки, но с искренним движением благородной души. Скромный подарок Адочки, в сущности, был почти равен моему месячному заработку. К тому же, в тот момент, когда в мои руки попадали какие бы то ни было деньги, рядом выстраивалась целая очередь людей, готовых их выхватить. Мои деньги были ненадолго, и волноваться было нечего.
       - Богатенький слоник! - раздался за моим плечом голос с тем скрипучим призвуком, который издают женские голосовые связки, продубленные алкоголем. Я вздрогнул и обернулся, изменяясь в лице. То был не рабочий день продавца культтоваров, а какой-то утренник встречи старых друзей. Передо мною подбоченилась, закинулась, изогнулась ещё одна красавица моей мечты. Полное имя этой девушки было Серафима, но её также называли Сим-Карта, Аманда Хитачиевна и Мирская Мама.
       С первого взгляда было заметно, что красотка вчера крепко нажралась и ещё окончательно не протрезвела. О нет, Серафима была по-прежнему прекрасна, и мужчины всех возрастов делали равнение на её бесконечные ноги, не в силах захлопнуть рот, пока девушка не исчезала из вида. Но и помимо голоса, который в первую очередь выдает алкоголичку, в её облике стали проступать следы разложения, отличающие её от куклы: синяки от чьих-то цепких пальцев на нежной мякоти ляжек, желтоватые пятна пролитого вина на ажуре распашонки, а главное - та дегенеративная одутловатость, от которой лица пропойц и даже их черепа постепенно деформируются в порядке, обратном эволюции человеческого рода, назад, к неандертальцу. Если раньше Сим-Карта была столь неестественно красива, что на неё трудно было прямо смотреть, то теперь было сразу видно: только свистни, и она твоя.
       Как бы в подтверждение этой мысли у обочины притормозил новенький джип с двумя ухарями, очевидно, считающими себя неотразимыми. Тот, что сидел за рулем, просигналил мелодией из фильма "Крестный отец", а тот, что держал локоть на открытом окне, высунулся и закричал:
       - Девушка, хотите вступить в случайный секс с двумя незнакомыми мужчинами?
       В грациозном книксене Сим-Карта выставила безымянный палец правой руки, символизирующий слово "fuck", а я сдвинул хобот на лоб и закурил. Довольные шалостью, шутники на джипе рванули дальше - они и не подозревали, что предлагали интимные отношения национальному символу.
       - Трахай свою мать, дешевле обойдется! - машинально отреагировала Серафима, неожиданно гибко прильнула и чмокнула меня в самые губы. Даже её перегар показался мне романтичным.
       - Между прочим, с тебя должок, - сообщила девушка, приплясывая под песенку из фильма "Крошка Енот".
       "Началось", - подумал я и на всякий случай разыграл недоумение.
       - За укол вилкой?
       - Какой вилкой? Ты чё, Перекатов, тормозишь? - хрипло взвизгнула Сим-Карта в том месте, где раньше рассыпала голосом серебряные колокольчики.
       - Ты мне должен за работу.
       - Не понял... - я напустил на себя строгость, чтобы эта ушлая девка не пустила меня по миру.
       - Ну помнишь, ты дал мне семь тысяч на руки, а ещё столько же обещал, когда я сыграю свою роль? Гони лавэ, Перекат.
       Сим-Карта была права. Действительно, кукла заняла свое место, и её роль была завершена. Моя заветная сотня, полученная проституцией, таким же путем от меня и уплывала. Наверное, мой хобот вытянулся от расстройства.
       - Не ссы, Алексан Сергеич, - успокоила меня девушка, которая, как многие шлюхи, отличалась покладистым характером. - Закрывай свою богадельню, я угощаю.
       Мы остановились в том самом кафе, где когда-то состоялась наша сделка. Но теперь наши роли поменялись. Если год назад я угощал Сим-Карту пивом и неприхотливая девушка выбрала самый скромный из импортных сортов, то теперь потчевали меня. И Серафима заказала не пиво "Хольстен", а целую бутылку абсента. Правда, после того, как заказ был принят, она неожиданно вспомнила, что забыла дома пластиковую карту, а наличных денег у неё нет. Поэтому мне все-таки пришлось одолжить ей мою сотню, которую она вызвалась мигом обменять на углу, у знакомых парней уголовного типа.
       Вопреки моим предчувствиям, она даже вернулась. И этот сюрприз вызвал в моей груди жгучую истому. Девушка чутко замерла на верхних ступенях лестницы, вся состоящая из узких бесконечных ног, прищурилась в темноту полуподвала, просияла и сдула мне с ладони воздушный поцелуй. В потемках заведения изъяны её потасканной внешности не были заметны, и она была ещё очень красива, слишком красива для общепита. Кажется, на ней было такое же маленькое белое платье, в котором она явилась ко мне майским утром, чтобы спасти из пучины. "Черт с ними, долларами, - подумал я. - Не было денег и это не деньги".
       После того, как мы выпили и закурили по первой, мои сентиментальные настроения лишь усилилось. Серафима сидела напротив, закинув ногу на ногу так высоко, что я мог через стол обозревать безупречную линию её бедра вплоть до тугого гипюрового бугорка, который она и не думала скрывать. Переводя взгляд с этого головокружительного зрелища на пасмурно серые глаза Серафимы, которые казались мне все более огромными и блестящими, я витал где-то между обмороком и восторгом, как на лечебном кресле "Спазмотрон". "Кукла, проститутка, святая - тем лучше", - думал я.
       - Почему мы никогда не трахались? - предвосхитила мою мысль Серафима.
       - Я сам не раз задавался этой мыслью в тиши больничных палат, - отвечал я довольно высокопарным слогом, которым показался мне уместным.
       - В дурку тебя упекли, волки? - догадалась красавица.
       - Током от секса отучали, - потупился я.
       - Отучили? - встревожилась Серафима.
       - А ты попробуй, - предложил я и через стол протянул к себе её ручку.
       - Я люблю тебя, Сергеич, - призналась она, не отнимая руки.
       - Та же фигня, Сима, - ответил я взаимностью.
       - Давай сегодня потрахаемся после того, как опохмелимся? - предложила девушка.
       - Давай, - согласился я, хотя был не с похмелья.
       - А помнишь, как ты угощал меня пивом? - сказала Серафима, перебирая мои пальцы своими нежными пальчиками, заглядывая в меня снизу своими серыми глазищами и ластясь, словно кошка.
       - "Хольстен биа", 330 грамм, - без труда вспомнил я свой заказ.
       - Я хотела "Хольстен", но стеснялась попросить и уже хотела вымолвить "Балтика", как ты оказался зайчиком, - Серафима поднесла мои пальцы к горячим, пухлым, сухим лепешкам своих губ. - С тех пор мне мужики делали много презентов, например, ключи от автомобилей и ордера от квартир, но твоя бутылочка была мне дороже всего.
       - Ты спасла мне жизнь, - напомнил я, в свою очередь целуя её ручки. - Если б не ты, я бы сейчас пучился среди лилий, как Офелия.
       - Неправда, неправда, я сломала тебе судьбу, - зарыдала Серафима.
       Очевидно, её похмелье достигло той фазы, на которой алкоголь распирает мозги, железы организма разбухают и исходят жидкостью из всех отверстий, в частности, из глаз. "Это не он плачет, это в ём вино плачет", - говаривала в подобных случаях моя соседка тетя Паша о своем покойном муже.
       Я подсел к Серафиме, чтобы успокоить её, приголубить, а заодно осуществить свою заветную мечту и погладить её матовые ножки. Понемногу девушка пригрелась у меня под мышкой и, всхлипывая все реже, стала рассказывать о своих приключениях. Жгучий воздух из её рта приятно щекотал мою грудь, орошенную горючими слезами.
      
      
       После того, как Серафиму доставили во дворец Какаянов в Долине Бедных, ей пришлось неподвижно лежать в коробке почти полдня. Мне казалось, что я все предусмотрел для удобства девушки. Перед тем, как запаковать коробку, я обложил Сим-Карту мягкими прокладками, проделал в крышке, напротив лица, отверстия для дыхания и даже попробовал её покантовать. Из коробки закаленная уральская деваха пробубнила, что чувствует себя как курорте. Но так только казалось.
       Минут через сорок стиснутого лежания впотьмах Сим-Карте невыносимо захотелось повернуться на бок. Примерно через час её словно черти стали раздирать в разные стороны и ей приспичило в туалет.
       - Нет, ну ты ответь мне, Перекатов, ты в гробу лежал? - на весь зал вопрошала Серафима своим трубным гласом, так что семейная пара, угощавшая ребенка мороженым за соседним столиком, невольно обернулась на нас и поспешно отвернулась.
       - Чё смеешься?
       - Я не смеюсь, - отвечал я.
       Действительно, мне было не до смеха.
       - Вот ты в гробу пока не лежал, а я, молодая-красивая, лежала, - посетовала девушка, наливая абсент, но уже не разбавляя его водой через сахар, как какой-нибудь Тулуз-Лотрек, и вдруг заорала:
       - Заживо!
       Семья за соседним столом засобиралась.
       - Лежу я такая в гробу и думаю: точно обоссусь, - продолжала Серафима на полтона ниже. - А вокруг все суетятся, что-то таскают, чем-то звенят, вроде как на стол накрывают. Ну я, такая, думаю: щас, как тока ко мне подойдут, заору и пусть меня выпускают. Верну Александру Сергеичу деньги, и ебись оно умри. А потом, Сергеич, веришь, притерпелась.
       Очевидно, Серафима впала в то летаргическое состояние, в котором аборигены Австралии могут спать голые на земле при ноле градусов. Как известно, в это время их температура тела и кровообращение несовместимы с жизнью. Однако проходят часы, солнце поднимается над эвкалиптами, растапливая иней, серое землистое тело аборигена начинает подрагивать и корчиться в конвульсиях, словно оживающая мумия. И вот абориген встает на карачки, по-собачьи встряхивается, поднимает с земли свой бумеранг и трусит на охоту. Я лично наблюдал подобную сцену в "Клубе кинопутешественников".
       Когда Серафиму распаковали в присутствии гостей, она не была живым человеком. Она была тем, что в фольклоре называется нелюдь, а в научно-популярной литературе - зомби, - биологическим автоматом, не обладающим болевыми рефлексами и волей, но выполняющим несложные действия по требованию хозяина. Позднее Серафима научилась по собственному желанию вызывать у себя такое состояние. И это ей очень помогло во время сеансов секс-терапии Жиздра, встреч с избирателями, выступлений в прямом эфире и других заданий.
       Словом, когда её раскрыли и поставили на ноги при ослепительном свете огромного банкетного зала и сотни отборных гостей стоя стали аплодировать роскошному подарку любящего отца, она настолько одеревенела, что ей и не надо было притворяться.
       - Я понимаю, сына, что Аманда не заменит тебе жену, - сказал Ахав Какаян в своем тосте. - Но она и не подкинет тебе такой подлянки, как живая баба. Ни тебе случайных детей, ни мочеполовых инфекций, ни алиментов. Расходы не такую жену не идут ни в какое сравнение с тем, что я тратил, к примеру, на твою мамку. При том же, понимаешь, эффекте.
       - Мне моя пресс-секретарша дороже обходится! - крикнул с места мэр Трусов, который успел набухАться, как будто пришел на деревенскую гулянку, а не на светский раут. Первая леди города вырвала из руки мужа бутылку.
       - Словом, сына, такая подруга при нынешних ценах окупается буквально за одну ночь, а со второго дня начинает приносить чистую экономию, - перекрикивал старший Какаян. - Пользуйся и не ломай. А сломаешь, папка новую купит.
       - Па, она пИсать может? - спросил Стас Какаян, заглядывая в Серафиму своими добрыми, глупыми бараньими очами.
       - За такие деньги она должна не только писать, но и какать. - сказал Ахав Какаян, высыпая на пол конфеты из хрустальной ладьи, и поставил пустую посудину под Сим-Карту. Затем он направил на девушку дистанционный пульт и громко произнес:
       - Аманда, ссы! Кому говорят!
       - Веришь, Перекатов, это было самое счастливое мгновение в моей жизни, - призналась Серафима.
       Бутылка абсента, которая казалась такой огромной, опустела на три четверти. Серафима закинула ноги на стол.
       Я зыркнул на официанта, который слишком близко отирался у нашего эротичного стола, и сказал:
       - Мы с Какаяном крутили педали в одной велосипедной секции. Мужик он туповатый, но хитрожопый. Как же он тебя не разоблачил? А Стасик Какаян, а король растворимой каши Дольцын, а Жиздр? Они что, все идиоты?
       - Богатые не такие люди как мы с вами, - философски ответила Сим-Карта, хлыстом забрасывая свои ноги на мои колени и одновременно стряхивая босоножки. На мгновение мне показалось, что она цитирует Френсиса Скотта Фитцджеральда, но я отогнал эту пьяную мысль.
       - Возьми какого-нибудь спикера или, на крайняк, вице-спикера и погляди ему в глаза. Что ты увидишь?
       - Смотря зачем пришел, - пожал я плечами. - Взгляд может быть настороженный, угодливый или величавый.
       - Я не за взгляд, а за то - куда он зырит, - пояснила Сим-Карта, повисая у меня на шее и дружелюбно улыбаясь в упор.
       - Вице-спикер это не обычный клиент. Обычный мужчина смотрит прямо на тебя, и сразу понятно, чего он хочет и сколько дает. А вице-спикер смотрит прямо, но не видит перед собой ничего, а видит все через жопу. ПонЯл?
       - Не совсем, - признался я.
       В который уже раз я убеждался, что в фундаментальных понятиях жизни двадцатипятилетняя девка может быть мудрее сорокалетнего кандидата наук.
       - Предположим, ты пришел к Ахаву Какаяну, чтобы раскрутить его на бабло для новой церкви, - рассуждала Серафима, болтая ножкой. - Ты только зашел в офис и поздоровался: здрасьте, я депутат такой-то, от фракции "Россия - наш общий дом", хотел бы обсудить с вами вопросы духовности подрастающего поколения. А он уже чует, от кого ты пришел, кто за тобой стоит, на какую сумму ты рассчитываешь и какой будет откат. Он может сорок минут базарить за то, что детей пора спасать от влияния улицы и массовых коммуникаций, а сам уже знает: "Хер вам".
       - По части развести он типа Заратустра, - подытожила Сим-Карта.
       Мой рот непроизвольно приоткрылся.
       - Чем хитрее, тем для них понятнее, а чем проще - тем для них сложнее. Вот я тебе говорю: Перекатов, я тебя хочу. Что ты при этом подумаешь?
       - Опа! - ответил я.
       - А вице-спикер подумает: подстава. Так, подумает он, меня окружают. Если она от такого-то, то я попал. А если от такого-то - то наоборот. По любому, это компромат, но он может быть использован как "за", так и "против". В результате у вице-спикера не встает.
       - Какаян был, кажется, сенатор, - напомнил я.
       - Тем более, - отозвалась Серафима. - Вице-спикер видит через жопу, а сенатор через жопу винтом. Я уж под конец так распоясалась, что охранников водила при нем. А он, как дурак, наводит на меня пульт и командует: "Аманда, стоп, ноги вместе, носки врозь!" Трясет, трясет пультом, а я шурую. Вот такие у нас сенаторы.
       - Я слышал, он почетный академик кибернетических наук, - усомнился я.
       - Хули толку, а читает по складам, - ответил Сим-Карта.
       - Адик тупой, Стасик умственно отсталый, Дольцын влюбился. Ну а Жиздр? - спросил я. - Жиздр редкостная сволочь, но далеко не идиот.
       - Виталик типа Калиостро, - согласилась Серафима. - Его концепция кибернетического антропоморфизма опередила свою эпоху.
       - Какая, бля, концепция? - удивился я.
       Казалось, что на жестком диске, заменяющем ум Серафимы, намешана целая куча программ от словаря Соньки Золотой Ручки до полного собрания сочинений Блаватской. И порой этот диск, поврежденный вирусом алкоголя, выдает вразнобой охвостья перемешанных текстов.
       - Перенесение антропоморфических верований древних язычников на архетип христианского богородичного культа посредством мультимедийной визуализации - это круто, - пояснила Сим-Карта. - Надо же такое: самого президента развести.
       - Так вот кто дергал твои веревочки! - догадался я наконец.
       - Он меня породил, он меня и убьет, - жалобно подтвердила Серафима. - Жиздр внушил Какаяну идею лечить Стасика секс-терапией при помощи заводной куклы. Папа только на вид такой деловой, а собственных мозгов у него маловато. Поэтому он полагается на всяких краснобаев типа Виталика, которые кажутся ему пророками. Жиздр охмурил Ахава в два счета. А затем натаскал меня и подсунул вместо куклы. Между прочим, Аманду лепили ребята на ортопедической фабрике по моей фотке.
       - Как лепили? А я?
       Роль моей личности в современной истории стремительно уменьшалась.
       - А потом и тебя нашли в магазине "Нежность". И, как видно, не ошиблись, - Серафима безжалостно рассмеялась. - Ты думал, что дергаешь за ниточку меня, а тебя самого дернули по всей программе.
       Я никогда не претендовал на роль вершителя мировых судеб, но это открытие мне не понравилось. Получалось, что и я выполнял в этой истории роль марионетки, да ещё второстепенной.
       - Какаян со своим алюминием слишком зарвался и перестал делиться, - продолжала Серафима. - Виталик почуял, куда дует ветер, и предложил свои услуги Дольцыну, звезда которого как раз начинала восходить. К тому времени он был при Какаяне наподобие Распутина и изнутри разъедал его алюминиевую империю. Так я оказалась в постели Дольцына, а Какаян скрылся в Лондоне с остатками своих миллиардов.
       Дальше ты знаешь. Виталик разработал программу национальной идеи "Мирская Мама" и представил её президенту. Программа понравилась Борису Борисовичу, но для её реализации не хватало одной детали: Мирская Мама должна быть непорочной. Сказано - сделано. Меня по быстрому развели с Дольцыным, который в программе "Женские напасти" Фёклы Лермонтовой поведал о нашем духовном браке и о том, что мы спали в разных постелях. Стасик опубликовал в "Российской газете" официальную справку об импотенции. Так я заделалась целкой.
       - А за что тебя разжаловали? - просил я.
       - За то же, за что и возвели: за блядство, - озорно призналась Серафима. - Раз пришла на эфир с бодуна, другой раз с фингалом, третий раз ваще проспала. Виталик поставил мне условие: или кодируешься на пять лет и перестаешь давать всем подряд, или ты уволена. Мне бы прикусить язычок, а я такая подомнившая: сам президент благословил меня елдой на царство. Национальная гордость великороссов. Я и послала его на три веселых буквы.
       В один прекрасный день на студию меня не пустили: "Извините, Аманда Хитачиевна, вас в списках не значится". Включаю телек, а там твоя кукла, живее всех живых. Знала бы, сразу расшибла её об стену.
       Так вот в чем тайная суть бытия! Величественная схема миропорядка стала причудливо складываться в моем хмельном мозгу.
       - Выходит, Жиздр не работал на Какаяна, а помыкал им, - осенило меня. - Вытянул все соки и присосался к Дольцыну. Дольцын тоже марионетка?
       - Все они марионетки в ловких и натруженных руках, - подтвердила Сим-Карта.
       - Ну а президент?
       - А президент - марионетка марионеток.
       - Тебя послушать, так и Буш - заводной болванчик. Он крутит всем миром, а Жиздр крутит им?
       - А чё? Твой Буш без спросу пёрнуть не посмеет! - заорала Серафима на все кафе, так что романтические свечи на нашем столе испуганно заморгали и потухли.
       - По-твоему, так твой Виталик просто Властелин Колец, - возразил я. - Мне, как-никак, тоже приходилось общаться с Жиздром. Язык у него подвешен, но видали мы шарлатанов и похлеще.
       - Виталик шестерка, - с неожиданной готовностью согласилась Сим-Карта. - Он сам на побегушках кое у кого.
       - У кого? - просил я.
       В это время раздался громкий хлопок, и зал ресторана погрузился, так сказать, во мрак. Серафима вцепилась в меня потной ручкой и запищала от ужаса, как напуганная мышка в когтях кота.
      
      
       V
      
      
       Оставшуюся часть дня я вынужден изобразить пунктирно, как помню. Серафима оправилась от мистического ужаса, вспомнила свою боевую юность и предложила мне сбежать из ресторана, не расплатившись. Она взяла меня за руку и, освещая путь мобильным телефоном, нашла лестницу. И в тот момент, когда официант сообразил, что означают эти блуждающие огни святого Эльма, мы уже с диким хохотом бежали по улице навстречу новым приключениям. Благодаря сэкономленным средствам, наши похождения приобрели оргиастический характер, особенно когда я пытаюсь воспроизвести их на трезвую голову.
       Начнем с того, что Серафима возжелала сделать мне феллацио в кампусе Международной Гуманитарной Академии Лизинга и Фрэнчайзинга и тут же осуществила свое намерение, присев передо мною на корточки, несмотря на то, что в академии прозвенел звонок, началась перемена и студенты повалили курить на улицу. Поскольку опьянение и многолюдство мешали мне достичь желаемого результата, мы решили продолжить это увеселение в Наныкинском парке, на колесе обозрения, более известном как Чертово Колесо.
       С Чертова Колеса открывается великолепная панорама города с цветными куполами, золотыми крестиками церквей и голенастыми кранами новостроек, а человечки казались такими мелкими, что разобрать их отдельные части было невозможно. Невозможно нас было рассмотреть и снизу, в крутящейся кабинке Чертова Колеса.
       "Странно, - думал я, поглаживая растрепанную бедовую голову Серафимы. - В газетах пишут, что население нашего города быстро уменьшается, а доходы стремительно падают, а новые дома растут как грибы и квартир все не хватает. А цены-то подбираются к московским".
       От этой оптимистической мысли я испытал оргазм.
       Спустившись с колеса обозрения, как говорится, усталые, но довольные, мы, по желанию Серафимы, исполнили в шатре под караоке несколько песен из мультфильмов "Крошка Енот", "Мама для мамонтенка" и "Голубой щенок". Затем я испытал свою силу молотом на силомере и убедился, что она соответствует нормативам двенадцатилетнего ребенка. Серафима стреляла в тире из пневматического ружья и легко ранила в ухо продавца пуль, который замешкался на линии, так сказать, огня. Мы плавали в лодке и сели на мель, после чего мне пришлось разуться, засучить брюки и толкать лодку с томной Серафимой, чавкая ногами по маслянистому илу. И наконец, Серафима решила доказать, что она по-прежнему может изобразить манекен, так что без бутылки не отличишь от настоящего.
       Напрасно я убеждал девушку в том, что не сомневаюсь в её способностях, блестяще подтвержденных в самых сложных условиях. Пьяную шалаву переспорить не возможно. Серафима притащила меня к тому самому магазину, возле которого год назад я убедился, что моя бредовая идея осуществима. Только теперь этот магазин назывался не "Грёзы Кахора", а "Империя кож", потому что Кахора посадили и его грёзы рухнули. И этот магазин был настолько раззолочен, остеклен и расцвечен, что страшно подойти.
       - Если через десять минут никто не заметит, что я живая, ты залезешь на памятник Наныкину и три раза прокричишь "кукареку", - потребовала Серафима, нависая у меня на шее по своей дурацкой привычке.
       - Не буду я кричать "кукареку", - отвечал я, стряхивая с себя свою прекрасную спутницу и мечтая не о том, чтобы разделить с нею ложе, а о том, чтобы она испарилась.
       - Тогда я без "кукареку", - легко согласилась Серафима. - Засекай время.
       Нетвердым шагом она вломилась в автоматическую дверь салона, а через несколько секунд возникла на витрине и повалила манекен девушки в норковом манто цвета "деграде".
       - Ты чё, подруга, оборзела? - взвился мощный охранник в черном костюме сподвижника Фантомаса. Подобно манекену магазина для работников охранных структур, он вскочил на витрину и вступил в неравную борьбу с девушкой. Охранник тщился применить к нарушительнице понятий болевой прием джиу-джицу, а Серафима царапалась и больно пинала его по голеням острыми носкам туфелек. Бодигарду все-таки удалось стянуть её с обезображенной витрины в зал, и девушка вцепилась в позолоченную фаллическую стойку, на вершине которой вращался светящийся хрустальный шар. Стойка рухнула, и шар с полым хлопком грохнулся об пол, рассыпавшись по изразцовым плитам миллионами стеклянных крошек.
       Девушка и охранник продолжали борьбу в партере. Несмотря на свое деликатное телосложение, Серафима ловко вывернулась из-под охранника, запрыгнула ему на спину, подобно амазонке, оседлавшей кентавра, и вцепилась в волосы. С улицы воинственная Сим-Карта была видна до пояса, а охранник был скрыт витриной, за исключением торчащей запрокинутой головы с выпученными глазами и раззявленным ртом. Это также напоминало картину эпохи Возрождения "Юдифь с отсеченной головой Олоферна".
       О сексе не могло быть и речи. Я смылся за угол.
      
      
       Sic transit Gloria mundi, - так говорят о католических коллегах Мирской Мамы, сошедших с трона Божьего наместника в мир иной. Так прошла недолгая слава простой уральской девушки из поселка с пышным названием Фер-Шампенуаз.
       После скандала в магазине "Империя кож" Серафима ещё несколько раз заходила ко мне опохмелиться в лавочку "Слон и три пингвина". Раз от раза она выглядела все более гнусно. Ей уже не сигналили проезжающие бабники на джипах, от неё шарахались самые похотливые старички. Не только по одутловатости лица, но и по шаткой походке, даже со спины было заметно, что от этой помойной девки легко поймать заразу.
       Я пытался поддержать падшую подругу морально и стоически выслушивал её сиплый похмельный бред, распугивающий покупателей. Если же она находилась совсем при смерти, я давал ей денег на водку, точнее на жидкость под названием "Максимка", погубившую больше русских людей, чем пулемет "Максим". Постепенно я убедился, что это бессмысленно. Сим-Карта находилась при смерти каждое утро и каждое утро, как в кассу, являлась ко мне за пособием. Мне оставалось взять её на пожизненное содержание либо разделить её судьбу, уподобиться ей и скитаться с ней по свалкам. Увы, несмотря на все мои дружеские чувства, я не был к этому нравственно готов.
       Я отказал Серафиме раз, отказал другой, и она исчезла. Возможно, она нашла себе другого спонсора, или сумела взять себя в руки и временно избавиться от алкогольной зависимости, или чудом преобразилась и снова взлетела к самым вершинам общества, как с ней уже бывало... Я искренне скучал по моей Симочке, такой шальной и такой, как выяснилось, живой. Слишком живой для планеты какаянов.
       Как-то по весне, когда сходит снег, вскрывается река и на Божий свет являются кучи мусора и собачьих экскрементов, накопившихся за целую зиму, я листал газету и увидел в рубрике "Следователь просит помочь" фотографию трупа из тех, которые на милицейском жаргоне называются "подснежниками". Это без вести пропавшие беспамятные старики, которые осенью ушли из дома, пьяницы, свалившиеся ночью с моста, замерзшие бомжи и проститутки, которых растерзали и вышвырнули из машины где-нибудь в лесу.
       Под серым, смазанным изображением раздутого лица было написано:
       Девушка 23-27 лет. Крашенная блондинка. Волосы до середины спины. Телосложение стройное. Рост - 1 м 76 см. Одета в открытое черное вечернее платье и лакированные туфли на высоком каблуке. На правом плече имеется татуировка в виде зеленой змеи, пожирающей собственный хвост.
       Если вам что-то известно о личности данного трупа, просьба сообщить по телефону или адресу. Конфиденциальность гарантирована.
       Так Серафима навсегда покинула мою жизнь. И появилась Камилла.
      
      
       Примерно через полгода после того, как меня упекли в больницу, а мою куклу увезли, ежедневные проповеди Мирской Мамы прекратились. На месте эфирного времени этой передачи стали под музыку Чайковского показывать то, что в старину называлось "кинозарисовками": белочек, грызущих орешки на ветке дерева, малышей в комбинезончиках, кормящих лебедей в пруду наныкинского парка, родные просторы, речушки, облака и тому подобные виды. Так поступало руководство телевидения в не столь далеком прошлом, когда умирал советский вождь, а следующий ещё не сыскался и власти стеснялись об этом объявить.
       Последнее время Аманда выглядела паршиво, не многим лучше своей живой копии перед смертью. Лицо её распухло, под глазами набрякли мешки, речь стала невнятной. К тому же стилисты отчего-то стали наряжать её в балахоны a la Алла Пугачева, придающие ей сходство со снежной бабой. Я решил, что программа Аманды стала давать сбои, или покрытие вспучилось от постоянного жара студийных фонарей, и её отправили на профилактику. А может, национальная идея Мирской Мамы оказалась такой же несбыточной, как предыдущие русские национальные идеи, и от неё решили отказаться, чтобы не вышло как в прошлый раз. Но вышло ни то, ни другое и ни третье.
       Через пару недель Аманда вернулась на экран почти как новенькая, бодрая и довольная, но истомленная, если можно так выразиться о машине. Голосовую плату, похоже, заменили, и она тарахтела без умолку, как продавщица сетевого маркетинга на льготной распродаже поломанных чайников. Имидж тоже апгрейдили. Аманду нарядили и причесали в точном соответствии с известным портретом жены А. С. Пушкина Натальи Гончаровой, "как мимолетное виденье, как гений чистой красоты", а талию затянули до такой степени, что её, казалось, можно было обхватить между большими пальцами и мизинцами рук.
       Очевидно, стиль "Богородица" давал низкий рейтинг в мусульманских регионах, раздражал наших еврейских телезрителей и шокировал католиков с буддистами, которых также не следует сбрасывать со счетов. И вот, команда Жиздра дерзновенно сменила рекламных коней прямо на переправе и запустила новый проект "Гений чистой красоты". Ведь, вопреки неутихающим спорам пушкинистов вокруг морального облика Натальи Николаевны, её муж был одинаково любезен и негордому внуку славян, и ныне по-прежнему дикому тунгусу, и сыну нефтяных скважин калмыку. А в Финляндии наше телевидение не смотрят.
       Содержание нового наказа Мирской мамы настораживало. Она почему-то взялась бичевать легкомысленных мужчин, которые любят порхать по цветущему полю жизни, срывая цветы удовольствий, и нисколько не задумываются над тем, в какую почву упало их семя. Дало ли оно, так сказать, добрые всходы. Отметив про себя, что евангельский образ семени замаскирован общечеловеческим образом порхающей бабочки мужского пола, я сделал телевизор погромче.
       - По количеству разводов наша страна прочно удерживает печальное первое место в мире, - кручинилась Мама, как живая, обмахиваясь веером пушкинской поры. - Если учесть тот факт, что некоторые мужчины разводятся несколько раз, процент разрушенных семей перевалил за сто. Что же касается так называемых матерей-одиночек, то по этому показателю мы шагаем в ногу с самыми цивилизованными в кавычках странами Европы: Данией, Голландией и Швецией. При одном маленьком "но". Если эмансипированные женщины Скандинавии сами исключили мужчин из своей жизни как экономически необоснованный фактор, то наши бедствующие соотечественницы просто не во состоянии отловить горе-папаш, тараканами разбегающихся от дуста алиментов.
       Наши предки говорили: "Поматросил - и бросил" и под вилами, под топорами, под дулом обреза тащили под венец молодца, который спортил красну девицу, обольстив её сладкими посулами и конфектами. А уж потом, честным пирком, да за свадебкой, наши моногамные предки потирали мозолистые руки: "Стерпится - слюбится".
       Не пора ли и нам всем миром, соборно, призвать к ответу молодчиков, которые слишком озабочены плотскими утехами, но очень редко задумываются над тем, как будет расти, питаться и процветать плод их легкомыслия. Кто будет готовить наших дочерей к семейной жизни, а сыновей на ратный труд? Пушкин?
       Нет, господа хорошие, в нашей уральской глубинке, где я цвела на радость мамке с тятькой, старики говаривали: "Спортил - женись".
       Я сразу узнал неподражаемый стиль моего приятеля Жиздра. Как многие полуевреи, скрывающие свое происхождение, он обожал использовать посконно-домотканную лексику и русифицировал предыдущий слоган "Один оргазм - один ребенок". В этом сезоне канАла русскость.
      
      
       Мои геополитические раздумья прервал странный звонок в дверь. Это был сигнал в бодром ритме футбольных аплодисментов: "Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та.!" Подобным стаккато звонил в мою дверь всего один человек в мире - доктор Каспер. Но доктор Каспер, как вам известно (а может - и не известно), уже около года покоился на городском кладбище Кривая Гора. Так что, кто бы там ни развлекался по ту сторону двери, шутка у него получилась неудачная.
       - Кто там? - спросил я, подкравшись к двери на цыпочках.
       Эта позорная привычка появилась у меня после того, как в мою квартиру самовольно проникли представители судебно-исполнительной психиатрии - Юрик и Юрик.
       На мой вопрос никто не ответил. Я сторожко приоткрыл дверь и заозирался, по-черепашьи высунув голову наружу. Так что, если бы мой недруг притаился сбоку от входа, у него не было бы более удобного момента шарахнуть меня по кумполу.
       Впрочем, на этот раз меня никто не ошарашил. В подъезде никого не было, а слева от двери, под звонком, стояла кокетливая плетеная корзиночка наподобие той, в которой Красная Шапочка несла бабушке пирожки. Дугообразная ручка корзины была украшена пышным бантом из голубой шелковой ленты. В корзине лежала очень красивая и, очевидно, дорогая импортная кукла размером почти с настоящую девочку. Это был не какой-нибудь советский пупс из папье-маше, с хлопающими глазенапами и париком из лески. Настоящие на вид желтые волосы куклы были заплетены в прихотливые косички и уложены вокруг головы. Кожа на щеках, ручках и ножках была как живая и даже немного светилась, как у настоящих младенцев. Кукла была одета в платьице, чепчик и передник маленькой немецкой мэдхен. Её одежда и обувь также были совсем настоящие, отделанные так искусно, что сразу было видно: редкой живой девочке купили бы такое.
       Кукла держала в руке записку на тонкой голубоватой бумаге с рамкой из переплетенных сердечек. Я осторожно, двумя пальцами потянул листок на себя. Ручка куклы разжалась, и сердце мое оборвалось. Кукла сказала: "Папа".
       Насколько я понимаю в ароматах, от записки пахло дорогими духами: тонкими, терпкими и едва заметными. Крупным школьным почерком через весь листок было выведено:
       Это Камилла. Люби её так, как любил меня.
       Когда-то твоя А.
       Вот какую подлую шутку сыграл со мной некто, кого я не знал, но кому слишком много было известно обо мне. Если целью этого розыгрыша было выбить меня из душевной колеи, довести до паники и, в конце концов, вернуть в сумасшедший дом, тот расчет был верный. Я заметался.
       Первым делом я решил отнести Камиллу к мусорному баку и оставить её там. Через несколько секунд после того, как я отвернусь, кукла будет схвачена завсегдатаями свалки, утилизирована и пропита - целиком или по частям. Я упаковал корзину в самый большой пластиковый мешок, какой нашелся на кухне, не забыв оставить проход "для дыхания", и под мышкой понес на свалку, через дорогу.
       К счастью, возле баков никто не отирался. Я не стал бросать свой сверток в контейнер или ставить рядом на землю, густо умащенную какими-то ошметками. Я поставил его возле гофрированной металлической загородки, которая отделяла этот неприглядный мирок от проезжей части улицы. Сюда, на чисто выметенную площадку было принято ставить вещи, предназначенные на выброс, но ещё годные для применения: мятые крылья от автомобилей, старые, но рабочие стиральные машины, проигрыватели виниловых дисков и тому подобные ценности ушедшей эпохи. Я поставил сверток на самое видное, чистое место, ещё раз на всякий случай расправил дыру для воздуха и решительно перепрыгнул через отбросы.
       В этот момент я заметил, что не так уж одинок, как мне показалось. За углом котельной, примыкающей к асфальтированной площадке свалки, мне открылось что-то вроде комнаты психологической разгрузки для бомжей. Там стояла мятая кабина "Камаза", очевидно, представляющая собой спальный номер, и ряд из трех деревянных стульев с откидными сиденьями, впрочем, оторванными. В этом уютном уголке, на стульях и вокруг, раскинулась компания из нескольких падших мужчин и женщин в экзотических костюмах эпохи Наполеона I, отступающего из России, то есть, в обносках самых невероятных фасонов и размеров, напяленных поверх друг друга, как на конкурсе авангардных модельеров.
       Это изысканное общество что-то оживленно обсуждало, наблюдая за варевом, кипящим в жестяной банке на костре, но разом умолкло и уставилось на мою оставленную ношу. Картина в точности воспроизводила кадр из фильма BBC Wild "Шакалы и лев". Большое животное бросило кусок добычи, не в силах его дожрать, а стая более мелких, но не менее прожорливых паразитов с нетерпением ждет, чтобы броситься и растерзать остатки.
       "Ну нет, - подумал я, - Лучше я отдам её в хорошие руки, у себя в магазине".
       Я подхватил сверток под мышку и, весь горя от мысли о том, что могло сейчас произойти, бросился домой. Проезжая "Газель" едва не сбила меня с ног, водитель обозвал меня козлом, но я не обратил ни малейшего внимания на это, в общем-то, смертельное оскорбление. От моего порывистого шага кукла качнулась и произнесла: "Папа моя".
       Итак, господа хорошие, теперь вы знаете все. Перед вами одинокий холостяк Александр Перекатов 1965 года рождения, бывший кандидат технических наук, стрелок ВОХР магазина интимных принадлежностей "Нежность", бывший директор муниципального публичного дома "Мачо", а ныне - продавец-консультант магазина игрушек "Слон и три пингвина".
       И вот, этот самый Александр Перекатов держит у себя дома куклу, заплетает её косички, моет её в ванночке, наряжает и читает ей сказки перед сном.
       И ему нисколечко не стыдно.
      
      
       Вот, собственно, и все, что я собирался рассказать о кукле по имени Аманда и её живой копии по имени Серафима. На самом деле я рассказал о них гораздо больше, чем собирался.
       Теперь обо мне. Я продолжаю работать продавцом игрушек в детском магазине "Слон и три пингвина", но уже не на улице, а в помещении. Моему директору Франкенштейну удалось неплохо подняться на игрушках и отремонтировать подвал, в котором когда-то находился секс-шоп "Нежность". Мне очень нравится моя работа. Если бы скряга Франкенштейн прибавил мне тысчонку, я бы не променял мою должность ни на что на свете. А впрочем, я уверен, что и Березовскому постоянно не хватает денег.
       После того, как мне подкинули Камиллу, меня не переставали преследовать звонки, автомобильные сигналы и даже стук трамвайных колес в ритме стадионных аплодисментов: "Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та!" Когда я рассказал об этом нашей уборщице, глубоко верующей Татьяне Григорьевне (или Георгиевне - точно не помню), она компетентно объяснила причину моей галлюцинации. Это мой убиенный друг доктор Каспер мается на том свете. Если я хочу, чтобы он успокоился и оставил в покое меня, я должен помянуть его и поставить ему в церкви свечку.
       Итак, на годовщину смерти Каспера, которую я хорошо запомнил (в тот самый день меня загребли в дурдом), все уцелевшие пацаны из велосипедной секции, я, Писистрат и Рошильд, собрались, купили пару пузырей, закусь, потом подумали, купили третий и отправились в такси на Кривую Гору.
       Наш городок не зря называют самым вымирающим городом Российской Федерации. Площадь Кривой Горы разрасталась со скоростью, пропорциональной новостройкам в Долине Бедных. В нашем возрасте человек посещает кладбища так же часто, как ходит по свадьбам в двадцать лет - не реже раза в месяц. И за это время к городу мертвых на Кривой Горе прирос, можно сказать, целый новый район.
       На похоронах доктора Каспера присутствовал из нас только Писистратов. Он и по должности фотографа, так сказать, светской хроники, знал географию кладбища лучше всех. Но и Писистратову пришлось блуждать между могил минут пятнадцать, прежде чем он нашел скромный камушек с крестом и надписью Дергачев Алексей Петрович. 1968-2007. Над этой надписью, в овальной рамке, доктор Каспер был изображен в забытом студенческом виде: с волосами до плеч, в блюдечках-очках спасательных кругов, как у Джона Леннона. Хотя на самом деле он предпочитал "Iron Maiden" и другие предельно тяжелые коллективы соответствующей эпохи. Поскольку нижняя часть доктора Каспера и её отношение к голове на фотографии представлены не были, он казался вполне симпатичным молодым человеком.
       Мы расселись на лавочках в оградке и разложили закусь на клумбе перед памятником, напоминающей мраморный бассейн для куклы. Этот закуток кладбища напоминал дикий лес. Повсюду вкривь и вкось росли березы, ёлки и плакучие ивы. Во все стороны, между бесформенных бугров, тянулись неровные ряды памятников, напоминающих воткнутые в землю кости домино. Памятники в основном представляли собой мраморные четырехугольники самых разных конфигураций: узкие и приземистые, прямоугольные и расширяющиеся кверху, скругленные и заостренные, с крестами и без.
       Среди этого относительного единообразия бросался в глаза "сидячий" памятник цыганского барона по фамилии Ковач, одухотворенностью позы напоминающего как минимум Белинского. Правая кисть руки каменного Ковача была оторвана - очевидно, вандалов ввела в заблуждение бронзовая окраска памятника и они пытались сдать его в утиль как цветной металл.
       А ещё дальше, в проулке, называемом "Аллеей Героев", где хоронили выдающихся бандитов и депутатов, виднелось нечто совсем уж грандиозное: какой-то стоячий мужик из свеженького белого мрамора, размерами а позой в точности соответствующий Ленину на центральной площади нашего городка. (Да, очевидно, и изваянный тем же мастером, поскольку другого монументалиста у нас не было.)
       Единственной характеристической подробностью, которая отличала этого каменного бутуса от Ленина, были невероятной толщины ляжки и жопа, как у перекачанных культуристов. Даже в молодости, когда Ленин вел активный образ жизни, у него не могло быть такой мощной жопы.
       - Что это за Ленин сегодня? - справился я у Писистратова, который, как человек светский, знал о криминале все.
       - Как? Ты не знаешь? Это полковник Еврашкин, - ответил Писистратов. - Его изрешетили из автомата, когда он совершал оздоровительную пробежку по аллее Наныкинского парка.
       - Не знал, что он увлекается бегом, - удивился я.
       - Отбегался, - уточнил Рошильд.
       К середине второй бутылки мы незаметно разорались и даже спели хором песню из репертуара ансамбля The Beatles "You'll Never Give Me Your Money" - "Ты никогда не отдашь мне свои деньги" - на том, что казалось нам английским языком.
       Естественно, что мы перенеслись в мир воспоминаний и, как говорил Мопассан, разговор перешел на женщин.
       Писистратов, перебирая свои связи, пришел к выводу, что самой волнующей и восхитительной была некая Люсинда, студентка музыкального училища имени Хренникова, которая играла на фортепианах битлов, читала наизусть Бродского (это в те-то времена) и была такой блядищей, что и сейчас поискать.
       - Она давала всем, кто более-менее отличался от обезьяны, - вспоминал Писистратов. - Она давала профессорам и бандитам, старикам и несовершеннолетним, по очереди и одновременно, за деньги и так. Но если ей, бывало, втемяшится, что этот человек недостойный, бездуховный, фальшивый - она ему не даст, хоть ты её расстреляй. Знаете, на кого она была похожа, как две капли воды? На Бриджит Бардо. Эта Люська была моей первой женщиной.
       - И моей, - признался я не без смущения.
       - И моей! - откликнулся Рошильд, отливающий под замшелой елью.
       Никогда ещё, наверное, вороны городского кладбища не слышали такого бодрого, дружного мужского хохота. И хотя наше ржание привело к тому, что целые эскадрильи ворон вспорхнули с деревьев и стали осыпать нас своими снарядами, мы продолжали ржать до тех пор, пока брюшной пресс не пронзила боль, а сердце - печаль.
       Прощай, юность, да и жизнь - прощай!
       Заводной Рошильд предлагал отправиться в ресторан "Купецъ Наныкинъ" и уж там догнаться по-нашему, по-велосипедистски. Писистратов, несмотря на перенесенный инсульт, склонялся в его сторону. Но я уперся категорически.
       - У тебя что, дети плачут по лавкам? - недумевал Рошильд.
       - Да, дети! - упрямился я.
       Мне жутко было даже представить себе, что Камилла будет стоять одна в кроватке и кричать в темноте: "Папа моя!"
       Друзья загадочно переглянулись и оставили меня в покое.
       Вернувшись домой, я переоделся в спортивные штаны, выпил кофе с лимоном, почистил зубы и, стараясь не дышать в сторону детской кроватки, начал читать книгу, которую не успел прочитать в больнице.
       Время волшебников прошло. По всей вероятности, их никогда не было на самом деле. Все это выдумки и сказки для совсем маленьких детей. Просто некоторые фокусники умели так ловко обманывать всяких зевак, что этих фокусников принимали за колдунов и волшебников.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      

  • Комментарии: 2, последний от 24/02/2015.
  • © Copyright Хафизов Олег Эсгатович (ohafizov1@mail.ru)
  • Обновлено: 05/04/2010. 356k. Статистика.
  • Роман: Проза
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.