# Коперник, два шага вперед

Василий Юлианович Агафонов

Василий Агафонов


КОПЕРНИК,

ДВА ШАГА

ВПЕРЕД


(ЖИТИЕ ГАРНИЗОНА)


ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.


Ранней весной, когда радостно звенела капель и желтые особнячки приседали в ожидании тепла и света, Александр, забив кулаки в лохматые карманы сизого пальто, брел Хамовническим переулком. По подворотням томились кучи старого снега. Вороны строго доглядывали прохожих. Небо всюду ровно и весело глядело линялой голубизной, какую иной раз после хорошо взятой бани являет глаз лихого мастерового. Саша вздохнул и немедленно почувствовал густой запах хмеля. Варили пиво на Московском заводе. Кажется в начале века туда хаживал Лев Николаевич, убеждая рабочих взять трезвую линию. В крайности сообразить, что пиво много лучше водки. Убедил?!.. Как быстро летит время! Но пива это не касается.

...Забавно, вальяжный Игорь Васильевич, надув свои розовые щечки глядел совершенным индюком: -- "Ваше пребывание, Лебедев, в стенах вверенного НАМ института закончено. Ставлю вас в известность, что Администрация уже сообщила об этом в Военкомат". -- Какие торжественные завывания! И какая зловещая расторопность! Александр поровнялся с серой шершавой стеной. А может зайти на Московский завод, предложить услуги? Стану пивным алкашем, нальюсь бледной, пористой плотью. В аванс прикатится баба с ребенком. Будет орать. Я заначу рупь, может два. Проследую с товарищами в любимую подворотню. Товарищи, имея к себе уважение, не будут пить из горла. А из стакана, взятого на подержание у Зинки-газировщицы. Заветами Льва Николаевича мы отчасти не пренебрежем. В водку непременно добывим пива... Мечты, мечты... Они же сообщили в военкомат. ОНИ. Постоянно нависают какие-нибудь ОНИ. Непременно сообщают, чтобы другие ОНИ не попустили пройти безнаказанно. И И этот ИХ ВО-ЕН-КО-МАТ. Та-та-та-та. Как пулеметная очередь. Так и отливает угрюмой бронзой, щетинит острые пики, загребает членистыми лапами. Саша глянул по сторонам. Он уже убрел к Плющихе. В "Кадре" шел древний боевик:

-- У вас есть славянский шкаф с тумбочкой?

-- Шкаф продан...

Продано, предано. Однако надо идти домой. Там стоит славянский шкаф. В узкой дверце зеленое стекло с морозом. Он повернул к Садовому кольцу, где бакалея и подсолнечное масло в разлив.

-- А, мам, ты дома.

-- Чего так рано сегодня?

-- Не только сегодня, но и завтра, и послезавтра, и третьего дня.

-- Что? Что случилось?

-- Случилось то, что хочется ИМ кушать.

-- Кому им, ты можешь говорить по-человечески? А ведь профессор Беленький (серенький, сраненький) призывал, упреждал:

-- Ущитесь, ущитесь, не выущитесь, будете влащить жалкое существование.

-- Выгнали. Я так и знала.

-- Не выгнали, а "закончили" мое пребывание в стенах и прочих частях "вверенного ИМ заведения". Окончен путь, устала грудь... , -- пропел он небрежно.

-- Саша, за что ж они тебя?

-- Не за что, а Потому Что, как разъяснил один человек. Ихняя порода такая.

-- Что же теперь будет?

-- Ушли мечты... А будет теперь холод. Снег. Дальняя дорога.


На сборный пункт привезли в фургоне "Овощифрукты". "Паранойя секретности или нехватка гужевого транстпорта?" -- гадал Саша, пока "овощифрукты", переговариваясь грубыми сырыми голосами, вяло выгружались. Маленький капитан очень сердился, стараясь сколотить две плотные шеренги. Его клочковатые брови, сбегаясь к переносью, выжимали багровую складку. Складка угрожающе распухала в такт хриплым резким командам. Паренек справа беспрерывно вертел коротко стриженой гловой, совершенно потерянно глядя сквозь заграничной выделки толстые очки. Из кармана стильной суконной курточки вылезали барабанные палочки. (Куртка, как потом дознались, строилась из заслуженного американского сукна.)

-- Евгений Шабров. Юридический. Какая беззащитная интонация! -- отметил Лебедев.

-- А палочки? Оттуда же? Шабров глянул с недоумением, нежная кожа натянулась и порозовела у скул. Капитан начал выкликать...

Потом их оставили в покое. Все тупо гуляли по закрытому дворику. Был март. Гремела вода. Где-то за стеной бродило жаркое солнце. Шабров вынул палочки. Рассыпал замысловатую дробь о каменную стенку. Явился капитан. Долго, растопыривая пальцы, всех пересчитывал. Затем опять "Овощи-фрукты". Кто-то у заднего борта гадал:

-- К Трем вокзалам поволокли.

-- Не иначе.

-- Так объявляли же. Уфа.

-- Уфа, казаки, куда мы плывем! "Казаки" тяжко вздыхали. Воздух наливался вчерашнего дня спиртом, боровшимся с желудочным соком.

-- Вылезай!.. Маленький капитан снова очень сердился, в который раз пересчитывая рекрутов, прежде чем сдать с рук на руки бравому и, как будто уже пьяному? старлею. Действительно Уфа и даже пассажирский состав, а не "40 человек или 8 лошадей".

Тепловоз пыхтел, но не трогался. Кто-то подрядился сбегать за водкой. Все стали совать ему деньги. Наконец, глухо хрустнув суставами, вагон покачнулся и медленно выдвинулся из-под высокой ажурной крыши.

-- Откуда, приятель?

-- Геологический.

-- А вы?

-- Автодорожный.

-- Театральный.

-- Стаканы есть? -- коротко оборвал представительство плотный угрюмый рекрут. Александр задумчиво глянул в окно. Тянулись приземистые склады, бочки, запасные пути. Вспомнилась мать, ее теплая рука, сунувшая в последний момент двадцать пять рублей. Эта смешная, трогательная девушка Лена... Жизнь обваливалась. А он еще ни в чем не разобрался. Только что стали приходить по ночам жаркие строчки. Он мучительно просыпался. Старался записать. Утром вертел так и эдак, ничего не понимал. Шел в библиотеку, копался в каталогах, составлял многостраничные списки... Потом бросал все это. Он заблудился в вопросах. Устал искать ответы. Хватал мотоцикл. Мчался за город. Ветер тугой соленой перчаткой бил в лицо. А может это просто вульгарный химизм юности? Той, что объявляет себя постыдной россыпью "волканических" прыщей, и нету никаких вопросов? А одно беспокойство? Убери беспокойство и вопросы провалятся...

-- Нет, казаки, никак не годится плыть по суху, -- убеждал крупный усатый малый, племянник Довженко, вытаскивая из щегольской сумки с бегущими во всех направлениях кожаными стрелами, бутылку горилки. Совершенно убежденные казаки тут же подставили стаканы и кружки. Квадратная бутылка с пламенеющим перцем мгновенно пролилась до дна и даже перец был употреблен одним энтузиастом. "Что за напасть, -- думал Саша, -- племянники обступают со всех сторон. В школе -- племянник Микояна, с его американскими фломастерами и роскошной глянцевой бумагой. В доме -- племянник Рокоссовского, вкрадчивый, гладкий юноша, по субботам, вместе с эффектной мамой, отбывающий "к дяде" длинным черным лимузином. Знаки, знаки, но смысл их темен."

-- А вы, Александр, не пьете? -- Усы глядели строго, но доброжелательно.

-- Увы, еще не сделал привычки.

-- Напрасно, знаете ли, в тяготах походной жизни... впрочем будем уважать свободный выбор.


Ночью, когда поезд серой тенью бежал мимо глухих разъездов, редких подслеповатых фонарей, ошалело наезжающих станций с дымными, бедными, пьяными ресторанами, Саша одиноко сидел у неубранного столика. Утомленные рекруты давно спали на жестких полках, замостив под голову свитера, куртки, стоптанные ботинки. А он все так же пристально выглядывал безглазую ночь. Что ждет его впереди?!


В Уфе запомнилось только бетонное дно казармы, гулко отзывавшейся хриплым призывам сержантов, да побуревшие от "чая" глыбы снега вокруг промерзших сортиров.

-- А этих в Алкино, -- небрежным движением властной руки определил сухощавый полковник, -- Борисенков их давно ожидает.

-- Кто такой Борисенков?

-- А черт его знает. Вероятно местный сатрап, наш будущий владетель. -- Пронесся слух, что гражданскую одежду отбирают. Будто бы в целях дезинфекции.

-- Так срочно одеть башкирское население. Отдать хотя бы за малые деньги.

-- Старлей говорил, впереди большая станция с буфетом, -- облизывая губы, пропел высокий красивый рекрут. Все одобрительно загудели.

-- Эй, казаки, осмотритесь, внимательно осмотритесь. Вполне можно просуществовать в трусах и галошах. Местный поезд уже покидал уфимские пределы. Все сосредоточенно щупали свитера, пальто, мяли шапки. Только один приземистый малый с совершенно отекшим лицом равнодушно глядел в окно. Во всей его повадке, однако, чувствовалось полное удовлетворение. Кроме рваной лиловой майки, на нем сидел грязный солдатский бушлат. Галоши на босу ногу подвязаны бечевкой. Видимо он и высек руководящую идею.

Александр молча шел вагоном, держа свитер и шапку на вытянутой руке. Впереди слышался смех, шум.

-- Ну, кому, кому, кому пальто, шапку на меху? Налетай, народ чесной, да пожертвуй на пропой! Он поравнялся с группой военных.

-- Не желает ли, товарищ полковник, обновить гардероб? Очень добротный свитер, совершенно новая шапка, потрясающе дешево. Полковник не желал. Молчал намертво.

-- Может вы. капитан? Молчал и капитан, но как-то менее увесисто.

-- Редкое чувство дистанции. Но может погоны вводят в заблуждение? Скажем, в бане...

-- Как дела, Саша?

-- Высокие чины отвергают. Между тем дело шло бойко, и почти каждый вернулся с добычей. Скоро вынырнула и обещанная станция с буфетом. Если и не все были в галошах и майках, то общее дело обмена цивильного платья на туземную валюту совершилось вполне успешно. Рекруты весело галдели. Там и сям звенело стекло, глухо соединялись обливные кружки, набегала теплая волна дружества. Эй, кондовый, по-русски понимаешь? Скоро ли Алкино?

-- Да чего спрашивать, не убежит.

-- Это точно. И мы от него, ох как не скоро убежим! Сержанты рывком поднялись и зарысили вдоль скамей.

-- Выходи, выходи. Строиться!

-- Вот и легко на помине.

Паровоз тяжело вздохнул, свистнул жалостно, нехотя уполз прочь. В снегу, у развороченной кучи бревен, лениво копошились солдаты.

-- Москвичи есть? -- хмуро осведомился конопатый увалень в необъятном бушлате.

-- А много ли надо?

-- Да сколько не наберется, все неплохо будет. Кругом одни чурбаки.

-- Как там Москва? Стоит?

-- Еще не посадили.

-- Строиться, строиться, -- сгонял рекрутов к краю сугроба старшина Ващенко.

-- Сейчас вас в баню поведут, глядите там, -- шумели с бревен.

-- Чего? Но дознаваться было поздно.

-- В колонну по два становись, -- рычал Ващенко. -- Шагом арыи! Да чтоб у меня не растягиваться. Вот.

-- А пошел ты... -- сердито пробормотал высокий малый с круглым лицом, собрав полную галошу снега.

Саша глянул вокруг. По холмистой равнине разбрелись кучки деревьев. Голые, стылые, едва держали они изломанными ветвями серое низкое небо. Кое-где сидели черные ели, глубоко запрятав обмерзлые лапы в осыпанный иглами снег.

-- Веселей, веселей, не растягивайсь. Показалась линялая арка с деревянными башенками и завершающей звездой. Красные литеры между двух флажков сообщали: "В/Ч 21420. Добро пожаловать!" Ващенко постучал по серому дереву:

-- Вот, это наша часть начинается. 21420 наша часть. Вот. Устав от пространного объяснения, Ващенко полез в карман.

-- Ну, у кого мои папиросы? Несколько рук быстро протянули пачки "Беломора", "Примы", "Дуката", Ващенко перемял несколько пачек, выбрал "беломорину", задымил.

-- Вот, служба пойдет как штык. В баню сейчас идем, -- он помолчал, видимо припоминая что-то важное. -- Главное не растягиваться. Теперь шли длинной аллеей, обсаженной молодыми березами. Показался штаб: узкий одноэтажный барак с деревянным забором.

-- Стой! Не расходиться.

-- А как насчет не растягиваться?

-- Вот я тя растяну, студент вшивый! -- злобно оскалившись, Ващенко скрылся в штабе. Саша глянул на Шаброва.

-- Ну, у кого мои папиросы? Высокий парень с круглым лицом махнул галошей:

-- Много снега намело в этом королевстве. Некто, по фамилии Жуков, держался в сторонке. Уже шел слушок, что чуть не племянник того Жукова.

-- Опять племянник.

-- А я в гробу видел эту службу. Меня с пятого курса повязали. Секретарь, поганка, говорит: -- все, Мироненко, пора и честь знать. Прощаешь вас, засранцев, прощаешь, вы на голову и садитесь. -- С пятого курса! -- он горестно покачал длинным туловищем. Из штаба выбежал Ващенко и от ворот заорал:

-- В две шеренги становись!

Рекруты, нехотя, вытянулись в две кривые линии.

-- Равняйсь!

-- Кто там... в душу, вертится?!

-- Земля вертится.

-- Кто это сказал.

-- Коперник сказал.

-- Коперник, два шага вперед!

-- Ха, ха, ха...

-- Что тут у вас? -- замполка Хуличенко холодно глянул на гогочущие ряды.

-- Сыррно! Товарищ подполковник, новобранцы, согласно вашего приказа...

-- Вольно, вольно. Здравствуйте, товарищи новобранцы.

-- Здравствуй.

-- Здорово.

-- Здравия желаем.

-- Вижу, вижу плохо учили вас в институтах. Ващенко, ну-ка поработай с ними пока не научатся. Да строевым, строевым, -- и подполковник несколько раз припечатал хромовой сапожкой.

-- А разгильдяев -- на кухню.

-- Так точно...


К бане притащились затемно, одолев бесконечное мертвое поле. Ветер взвивал снежную крупу и, раскрутив, бросал в онемелые лица. Нехотя раздевшись в холодном предбаннике, Саша подхватил шайку, толкнул дверь, обитую старой телогрейкой. В щелястых скамьях навечно поселился кислый запах сырости и хозяйственного мыла. У бочки шевелилась фигура, ныряя шайкой в черную глубину.

-- Поздно вы, ребята. Топить-то уж часа два как бросили.

-- Веселей, веселей, -- бодрил предбанник Ващенко. -- Нуретдинов, ну-ка тащи сюда белье, вот. Да одежи двадцать два комплекта. Да сапоги из дальней кучи бери. Гляди там, вот. Все, пожимаясь, столпились у бочки. Вода была чуть теплая. Ващенко просунул голову в дверь:

-- Веселей, веселей. Что мне тут ночевать с вами, что ли? Ополоснулся и хорош. В темном предбаннике голая уязвленная плоть облачалась в казенное платье. Питомец театрального училища с отвращением качал на плоской ладони серые кальсоны. Вытянув откуда-то блестящий флакон он тщательно опрыскал их со всех сторон, то же самое проделал с рубахой.

-- Французские, -- пояснил он, глядя на белье.

-- Да какие ни есть, на весь срок не хватит, усмехнулся Лебедев.


Войсковая часть 21420 рассматривалась как место глухое, ссыльное. Особенно для всякого ослушного офицерства из Германии и Венгрии, куда сладко вожделело прочее воинство. Их жены по большей части наливались тупою скукой в маленьких домиках с огородами, строящихся злобным рвением старослужащих, под обещание скорейшего освобождения. Проходя мимо очередного котлована, привычно узнавалась знакомоэтажная музыка однообразных, но зрелых пожеланий. Офицерству, главным образом, желалось произрастание известного органа. На лбу. (Видимо солдатский инстинкт разрабатывал современную версию единорога.) Их скучающим половинам, напротив, предрекалось не видать его вовек. Этому плодотворному, высокоморальному пожеланию мешало, однако, присутствие капитана Твердохлебова, Алексея Михайловича, местного лекаря и неустанного труженика на зыбкой почве полкового адюльтера. Его сильное, ловкое тело глухо перетянутое скрипучими ремнями, приводило в совершенную оторопь слабый грешный пол. Шагал капитан разлетисто, надменно, далеко хватая цепким взглядом предполагаемую юбку. Прочая медицина, в лице заведующего аптекой капитана Фарфеля Якова Израилевича, можно сказать совсем тела не имела и потому относилась как-то безучастно к капитальному интересу Алексея Михайловича, хотя иногда делала ему компанию и тогда запасы полкового спирта значительно сокращались. Имелся, правда, еще один, младший член медицинской гильдии, фельдшер Чернышев. Всегда в меру накаленный от щедрот Якова Израилевича он больше глядел "где бы чего-нибудь сп..пить" для непрерывного устроения, улучшения и расширения завидного своего хозяйства.

Замечатальная природа местного края нисколько не радовала угрюмое воинство. Его заедало всевластие начальников, озлобленные жены, тупое служебное рвение без больших надежд к продвижению. Пожилые майоры, помощью наряженных солдат, выращивали удивительные помидоры, строили парники, истово исполняли приказы, дабы ничего не нарушало плавного движения к заветной пенсии. Они были осмотрительны, эти майоры, строго ходили тропою устава, а на учениях боронились сырости и всякого зловредного влияния, одевая по две пары шерстяного исподнего. Капитаны, напротив, надеялись на перемены и поворачивались проворнее, часто выказывая зловещую, служебную инициативу. Московский набор попал в карантинную роту под начало капитана Коваля.


Бормоча, храпя, стеная казарма одолевала ночь. Было что-то непристойное, страшное, жалкое в ее расхристанном, разбросанном по десяткам кроватей, изломанном теле. В гнилом свете, над местом дневального, колыхались тяжелые, сизые волны.

-- Батальон, подъем! Раскололось в голове, защемило в горле. А уже гудит по всей казарме:

-- Рота, подъем! Взвод, подъем! Отделение, подъем! Черномазов сорвал одеяло: "Подъем, подъем, на зарядку,"

-- Да я еще вчера зарядился, -- Лебедев нехотя свесил ноги в кальсонах.

На плацу сержант Щербатый работал упражнение по сгибанию пояса. Работал он лениво: вчера был в самоволке, опился и не выспался.

-- Раз, два. Раз, два, -- растопырив руки, как в крестной муке, выдыхает Щербатый. -- Бегом марш! Он зол на весь свет, бежать ему совсем не хочется и поэтому он бежит изо всех сил.

-- Подтянись, подтянись, салажня дохлая, где только вас выкопали на мою голову! Трое, в том числе и высокий парень с круглым лицом, Серега Лундквист, наддают и обходят Щербатого.

-- Стой! -- ревет Щербатый. -- Упражнение окончено.

Саша понуро потянулся к казарме. У ящика с сапожной мазью, Солдатушка, зачерпнув щепкой вонючий состав и равномерно распределив его по сапогу, ловко работал двумя щетками.

-- Гляди не помри от усердия. А то не хочешь ли зачистить мои? -- Александр выставил мокрый сапог. Сапоги, точно, требовали некоторой работы. Солдатушка ничего не отвечал. Его сапоги лоснились. Он с удовлетворением соединил обе щетки щетиной.

-- И за что тебя только из училища выперли?! С такими сапогами шагают прямо в генералы.

-- Рота, выходи строиться, -- надрывался Щербатый. -- Запевай!

-- Соловей, соловей-пташечка, канареечка жалобно поет. Эх, раз поет, два поет, три поет, первернется и поет задом наперед...

-- Ротааа, отставить пташечку. Давай дальневосточную.

-- Мы этого зверя не проходили.

-- Бегом арьш!

Приволокли бачок с кирзой (перловая каша), сухой, как пустыня Сахара. Александр с трудом протолкнул пару ложек. По команде "воздух!" все бросились разбирать сахар. Жуков вынул из кармана пачку печенья, неторопясь зажевал. И черт его знает, может точно племянник.

-- Ротааа, встать! Выходи строиться.

-- Ложку заначь, -- проворчал Лундквист. Саша внимательно оглядел алюминеевый огрызок. По тыльной стороне ручки шла надпись: "Алик хучит кушить".

-- Где нынче этот Алик, -- вздохнул Александр, -- по-прежнему ль "хучит кушить"? Объявили перекур. Ващенко опять перемял несколько услужливых пачек и выбрал "Беломор". У Солдатушки.

Вдруг брызнуло солнце. Лохматые елки загорелись густой зеленью. Четкие тени закружились на голубом снегу. Орали вороны, купаясь в горячих лучах.

-- Сегодня изучаем обязанности солдата.

-- Нам бы больше насчет прав. Ващенко усмехнулся:

-- У нас здесь тот прав, у кого больше прав. Ясно? Вот. После обеда грузить уголь на станции, а четыре человека -- на вещевой склад к старшине Кривощуку. Лундквист, за старшого на станции будешь. К Кривощуку -- отделение Черномазова. Кончай перекур!


-- Вот, старшина, принимай пополнение.

-- Чего же вас так мало? -- Кривощук нахмурился, серые складки побежали во все стороны его лошадиного лица.

-- Сколько начальство отрядило, столько и есть.

-- Начальство, -- проворчал Кривощук, вынимая пудовую связку ключей. -- А у меня три тысячи пар сапог. Это как?

-- Это, три тысячи пар сапог, -- не удержался Александр.

-- Ну ты, умник, и вы тоже, -- угрюмо возразил Кривощук, -- возьмите тряпки. Сапоги сначала протереть от пыли, потом смазать жировым составом. -- Кривощук ткнул пальцем в стоящую рядом бочку. -- Да глядите, у кирзовых сапог только головки мажте. Сту-дден-ты! Небось козу от козла не отличат.

-- Ну, козла-то обнаружить нетрудно, -- протянул Александр, в упор глядя на старшину.

-- Эй, Черномазов, не понимают они у тебя службы. Залупаются.

-- Молодые еще, ничего. А этому я уже сунул три наряда.

-- Ну ладно, чтобы до обеда все перечистили, у меня комиссия завтра. Из-за груды сапог вышел огромный рыжий кот с оторванным ухом. Он потянулся, подошел к старшине, замурлыкал.

-- Вот Васька службу знает. За то он у меня такой гладкий. Гляди какую ряшку наел. Васька заурчал еще громче. Кривощук осклабился, выказывая тусклые залежи полустертого металла.

Саша молча взял ближайший сапог.


Земля дымилась. Поля прорастали первой нетерпеливой травкой. Жадно набухали почки. В чистом небе толкались хмельные букашки. Воздух плотных заснеженных низин закипал в горячих лучах высоко забродившего солнца. Старые дубы волновались. Кончики корявых сучьев неприметно дрожали. Под вечер, высвистывая острыми крыльями, проносились стаи чирков. Они спешили к тихим затонам Демы, нетревожно скоротать убегающую ночь.

Казарма отдыхала. Часть, во главе с подполковником Василием Тимофеевичем Борисенковым, одолевала важный стратегический бугор. Где-то в Оренбургской области. При Борисенкове находился и представитель дивизии. Должный оценить разнообразный его талант. Рекомендовать к дальнейшему продвижению. Чуть ли не в Академию. Чуть ли не в Москву, где по слухам была у него "рука". Оставшееся воинство дышало вольготно. На призывы дневального Ярмищенко лениво отругивались, нехотя ползли к железным корытам умывальника, чертыхаясь и вздыхая.

-- Подъем, подъем, -- орал Ярмищенко, безо всякого, впрочем, одушевления. Овчуков-Суворов, Костя Жученко и Саша съехали с кроватей.

-- Ты как, Володя, сейчас себя полагаешь, Овчуковым или Суворовым? Овчуков-Суворов натянул офицерского сукна брюки, загодя начищенные яловые сапоги, осадил их вниз, сделав переливчатую гармонь. Он усмехнулся, крупные серые глаза егс жестко оглядели Александра.

-- Не делай вопросов с утра, Сашок, а еще лучше вообще их не делай. Он подхватил полотенце и твердо зашагал к бетонной коробке умывальника.

-- Крепко отвечает Овчуков. Прямой Суворов. -- Костя улыбнулся. -- Он у нас в мореходке за старосту был.

-- На чем сгорел?

-- По пьянке. Своротил рыло одному кавторангу.

-- Ну, а ты? Костя поскреб затылок:

-- А я -- мичману.

-- Что ж, то дело доброе. А денек совсем веселый. Солнца-то, солнца!


-- Сегодня на стрельбы идем. Вот. Подходи за патронами. Ващенко прошел в каптерку, половину которой занимал громадный деревянный ларь. Из просторных галифе он выудил ключ, отомкнул верхний и нижний замок, снял с крышки комплект байковых кальсон и переложил на груду сапог, подстелив чистую портянку. Во всей его повадке чувствовалась экономная точность рутинным опытом отшлифованных движений. Подняв крышку, он опрокинулся в ларь до пояса, ухватил сколько приняли руки, затем, резко выпрямившись, выложил пачки с патронами на небольшой табурет.

-- Эй, Мироненко, Федосов, Лебедев, давай подходи. Каждому подходившему Ващенко вручал пачку патронов, мусолил химический карандаш и ставил галочку в потрепанную амбарную книгу, висевшую на тонкой пеньковой веревке.

-- Павловский! Боня, хлопая огромными сапогами, подошел к ящику, зацепил табурет, в ужасе открыл рот и рухнул на посыпавшиеся патроны.

-- Куда ж ты, ворона, глаза вылупил? Под ноги гляди, вот. Ну чего встал? Собирай патроны, небось казенные. Черт не нашего бога.

-- Сапоги ж велики, товарищ старшина.

-- Я тебе дополнительные портянки выдал? Так гляди вперед куда ходишь. Ващенко, засадив последнюю жирную метку, с силой захлопнул амбарную книгу.

-- Выходи строиться. ...Капитан Коваль вышагивал вдоль построенной шеренги. Из-под фуражки с высокой тульей в недоумении смотрели водянистые глазки с рыжими ресницами.

-- Как твое хвамилие?

-- Марголин.

-- Ну-ка пять шахов уперед. Крухом. Вот. Похлядите на ето чучело, значит, на ето Морхолин. Шо за химнастерка! Шо за сапохи! А хде ре'мень?

-- Украли, товарищ капитан.

-- Как у тебя холову не украли. Хто украл?

-- Не знаю. Просыпаюсь, а его нет.

-- А шож ты ховоришь украли? Можа ты его потерял. Ващенко, выдай ему ре'мень. Стоимость удержишь, значит. Становись это в строй, Мархолин. В следующий раз на хубвахту отправлю. Понял'?

-- Так точно.

-- Товарищи солдаты, карантинная рота это шо? Это, значит, хотовит вас к службе. А служба у нашем полку это караул. Охрана, значит, складов' дивизии. Устав караульной службы знать надо как маму с папой.

-- А мы сироты.

-- Отставить. Ващенко, шо это за разхильдяи у тебя? Ну-ка дай им строевого. Пущай остынут... Да, караульная служба, значит. Она расхильдяев не любит. У нас тут склада' с оружием, боеприпасами. Обязанности часового, значит. Но и прочая солдатская служба. Оружие там собрать, разобрать в указанное время. Свою, значит, специальность. Вот, после карантина кто в пехоту, кто в артиллерию, или там минометчиком. Ну, само собой, политзанятия. Шоб знали как долбать тую Америку и прочую, значит, Херманию. Моральный также кодекс советского воина. Советский воин должон' быть сильный. Физическая подхотовка, значит. Спортивные есть?

-- Есть, есть.

-- Вот хорошо. Зарядка, кроссы бехать. Как раз недавно построили химнастический зал. Коня привели и прочие, значит, брусья. А начинать будем со строевой подхотовки. Который солдат без строевой подхотовки, то и не солдат, а так, Мархолин.

--Я.

-- Шо ты, шо ты, это я так, примерно даю, значит. Вопросы есть?

-- А как с выходными, товарищ капитан?

-- С выходными, если нет караульной службы или, примерно, учения, то значит и выходной. Кино вам покажут или на лекцию сведут. Увольнения в нашей части не положено. Да и некуда тут ходить, значит. Одни башкиры кругом.

-- Что ж, значит, мы так и будем тут безвылазно сидеть?

-- Это, значит, чей вопрос? Шо молчите? Ващенко, хто там с мишенями?

-- Шахнин.

-- Значит, скажешь ему шо трос заедает. А сейчас, рота, слушай мою команду. На стрельбы шахом арьш.

-- Это сколько времени, значит? -- веселился Костя.

-- Гляди. Коваль услышит. Вот какие уши, рыжие с наваром.


В полночь загорелся сортир. Просторный, на десять очков с каждой стороны, стоял он недалеко от штабного барака, так что Василий Тимофеевич Борисенков легко мог наблюдать интимные нужды своего гарнизона. Еще накануне приказал он перекрасить сортир в какой-нибудь веселый цвет. Не то чтобы жить стало лучше, жить стало веселей, просто надвигалась инспекторская поверка и ходил упорный слух, что Главному нравятся свежепокрашенные сортиры. Пронырливые штабные умы строили догадки, как под папахой Главного воинская доблесть и опрятный сортир соединяются в мистическом неразрывном единстве. Тут, конечно, открывались необъятные просторы для какого-нибудь психоаналитика, особенно с тяжелым немецким акцентом, но наша держава презирала эту еврейскую физику.

На складе у Кривощука в это время имелось только две краски: черная и оранжевая.

-- Приказано, чтоб было весело. А какое уж тут к дьяволу веселье в черном сортире? Крематорий.

Он с сомнением окунал палец в оранжевую.

-- Оно точно, веселей. Да чему ж тут особо радоваться? Сделал свое дело и уходи. Может смешать? Кривощук зачерпнул тем же пальцем черную. Получалось такая дрянь, что скулы заломило.

-- Ну хрен с ней! Пускай будет оранжевая.

Первым заметил огонь майор Паскин. Был он изрядно пьян и, волоча тяжелый чемодан, продирался огородами, чтобы какая-нибудь борзая фигура его не приметила. Еще оставалось два дня законного отпуска, в которые хотел он тихо отмокать на маленькой сокрытой веранде. А тут неровен час перехватят. Потом Столбов в сапогах на босу ногу вышел за малой нуждой, и уж совсем было прицелился на угол казармы, как почувствовал запах дыма, а там увидел и огонь. Поднявшийся ветер хватал долгие искры, крутя гнал их к гимнастическому залу. Столбов тоже не стал поднимать шума, а тихо прокрался мимо дневального, неслышно снял сапоги и уже приготовился нырнуть в постель, как дневальный заорал тревогу.

У отдельного домика пожарной команды, матерясь, бегал майор Майданник. Он был в отчаянии, седые виски торчали дыбом.

-- И надо же, чтобы случилось в мое дежурство! Всего-то год осталось дотянуть. Эхх! Куроедов, наладили помпу?

-- Никак нет, товарищ майор.

-- Да я ж, знаешь, что с вами сделаю? Да я ж вас всех в строевую определю, к Показаньеву. Он вас быстро раком поставит.

-- А чего же я могу сделать? Клапан заело.

-- Рапорт напишу и всех как есть к Показаньеву! -- бешено шипел Майданник со слезами на глазах. Пожарные завертелись. Место было сладкое. Особенно приятно было, лежа на травке, наблюдать усталых ратников, бредущих в грязных робах с очередных хозработ, или печатающих строевым под командой не в меру ретивого старлея. Наконец помпа выдала первую вялую струю. Ее подкатили ближе, струя пошла веселее. Вдали уже гремел бас Василия Тимофеевича. Майданник задрожал. Он сам схватился за ручки помпы. Но было поздно.

-- Майданник, расп...дяй, тебе не людьми командовать, а ховно возить. Сильная речь Василия Тимофеевича украшалась с некоторых пор внушительным "г" фрикативным. "Г" фрикативное вполне овладело и прочими весомыми чинами гарнизона. Даже отдельные лейтенантики не без успеха пробовали его на политзанятиях, живописуя международную обстановку. Майданник совершенно сник. Он стоял, тяжело опустив руки, ни на кого не глядя.

-- Год только остался. Ээх! Не повезло. Вот, то есть как не повезло!

А пожарные уже бежали к гимнастическому залу. Бас Василия Тимофеевича гремел на крыльце. Его медная физиономия светилась. Маленькие глазки свирепо утыкались в каждую не довольно расторопную фигуру.

-- Спа-сай снаряды! Качай веселей! Все бросились волочить из зала что ни попадя.

-- Коня, коня выводи! -- ревел Борисенков в фуражке, сдвинутой на самый затылок. Два дюжих, по второму году, пожарных выволокли коня.

-- Руби окна! -- не унимался Василий Тимофеевич. Пожарные проворно высадили все четыре окна, с готовностью ожидая других указаний.

-- Рахаматуллина ко мне! -- сырым басом затрубил Василий Тимофеевич. -- Ну, Рахаматуллин, с сортиром управитесь без меня.

-- Так точно, товарищ подполковник.

-- Чтоб к утру все было сделано.

-- Так точно.

-- И краской, краской...

-- Слушаюсь.

Борисенков пошел с крыльца. Ступени гнулись. Последний раз взглянув на спасенного коня, он положил дородное тело в ожидавший "козлик". Мотор взревел. Пыль осела. Рахаматуллин пнул ногой безответного коня.

-- Ну...


К маю растянули палатки, подвели воду, сколотили умывальники. Казарма стояла покинутая, с окнами заляпанными краской. На убитом участке земли ежедневно отрабатывались повороты налево, кругом, отдание чести, артикулы с карабином и другие полезные, бодрящие упражнения, долженствующие отшлифовать сырой гражданский материал и выявить наконец столь любезную сердцу военачальников молодцеватость. У некоторых она, можно сказать, лежала на поверхности. Солдатушка, Овчуков-Суворов, даже Лунквист и Федосов шутя одолевали строевую премудрость. Легко оборачивались назад из любого движения вперед. Резко и точно бросали руку к пилотке. Вдруг и разом брали карабин к ноге под одобрительное мычание Ващенко и Черномазова. Обмундировка, идущая всегда не в размер, как-то ловко прикипала к их усердным членам, а старые замызганные шинели вдруг оборачивались новыми с ярчайшими лычками и ослепительным блеском наяренных пуговиц. Другие не были столь счастливы или настойчивы в отыскании этой фундаментальной добродетели. И потому маршировали они несколькими часами долее, вконец разочаровывая Коваля, самоличным примером пытавшегося увлечь их к разреженным вершинам капитальной солдатской науки. Красный, распаренный Коваль уже раз двадцать

поднимал и опускал карабин, сначала командуя

самому себе, а затем отрабатывая хмурые приказы Ващенко.

-- Павловский, ну-ка повтори. Значит, делай раз... делай два... делай три... На "делай три" Боня грохнул приклад о сапог с такой силой, что с воплем повалился на землю, захватив ногу обеими руками.

-- От ты, ешь твою в корень, ну шо за солдат! Ващенко, -- Коваль сморщившись махнул рукой, -- давай продолжай. Ващенко сплюнул.


После ужина пошел дождь. Сначала он робко пробовал звонко натянутый брезент, время от времени уступая резким порывам ветра, затем разлился мощным уверенным потоком, принимая в себя и бессильный шорох усталых листьев, и глухое бормотание дизельного движка, и сиплые жалобы далеких тепловозов, надрывно бегущих от приступающей ночи. Саша лежал на кровати в сапогах и бушлате, слушая ровный, усыпительный шум дождя. Глаз тоскливо следил как стекала вода незадернутым пологом. Он был один. Братия откатилась в офицерский клуб, где стараниями капитана Мартынова, энтузиазмом одуревших жен и предполагаемыми высокими навыками бывших студентов, разыгрывалось шумное действо с плясками, песнями и совместными хоровыми уверениями в глубокой преданности. Прошло всего несколько месяцев, а впереди беспросветно маячили железные годы. И их не переступить. Ирония не спасала от напора угрюмой действительности, тщательно выверенные умозаключения не работали и жизнь оборачивалась беспросветной печалью. Не то чтобы ему было физически тяжело, удручала полная, совершенная, торжествующая бессмысленность нависшего над ним правопорядка. Послышались голоса, смех, полог резко задрался кверху.

-- А эта Овчинникова переодевается, а я захожу, а она: -- "Ничего, ничего, ведь мы -- артисты". Умора. Александр, познакомься. Это -- Мусаелян. Он у нас на фортепьянах. Шабров, потянувшись, сел на нарах.

-- Возбуждаете культурную жизнь алкинского гарнизона? -- == вяло спросил Лебедев. -- Похвальное, но бесперспективное занятие.

-- Я -- кандидат в мастера по шахматам, -- заспешил Мусаелян. -- Вы тоже из столицы? У вас есть любимая девушка? Мусаелян выпустил весь воздух и замолчал как выжатая фисгармонь. Александр скучно смотрел на него.

-- Да. Признаться я оттуда. В шахматы играю плохо. И у меня нет любимой девушки.

-- А вы пиво пьете? -- Мусаелян затаил дыхание. Казалось, вопрос этот занимает его чрезвычайно.

-- Пиво? Нет. Хотя готовил себя в пивные алкоголики. А вы?

-- Тоже нет.

-- Замечательный у нас разговор.

-- Да бросьте вы, ребята. Александр, пора в самодеятельность подаваться. Инструменты уже есть. Я -- на ударных, Мусаелян -- рояль, Фаерман -- скрипка, Кувшинное рыло -- на басу. Ну, а ты петь будешь.

-- Дальневосточная -- опора прочная...

-- Какая разница? Что тебе больше хочется поворот кругом отрабатывать?

-- Мне хочется, мне хочется на нем сосредоточиться. Славная подобралась команда. Особенно я надеюсь на Рыло Кувшинное.

-- Это художник клубный, -- оживился Мусаелян, -- по клеточкам рисует.

-- В общем, я говорю с Мартыновым. Кстати, подкурить не хочешь?

-- Не курю.

-- Да нет, планчику.

-- Планчику?

-- План, травка, гашиш, ну? Пузырь из Ферганы получает.

-- И снабжает всех страждущих?

-- За малую мзду.

-- Нет. Не охотник.

Дождь постепенно затих. Дневальный прокричал отбой. Явились Столбов с Дормидонтовым. Молча разделись и тут же враз захрапели. Столбов возрос в Электростали, где выучился презирать начальников и не расставаться с сапожным ножом. В его слегка раскосых глазах постоянно тлела угрюмая настороженность. Дормидонтов, напротив, был весел. Плотницкий навык, кормивший в родных Великолукских краях, оказался чрезвычайно у места. Сам Василий Тимофеевич пользовал его талант: прошлым разом строилась обширная клеть для трех любимых индюков. (Четвертого, в разудалый пьяный вечер, съели пожарные.) Саша все еще лежал в сапогах. Мысли текли вяло. Чувствовал как стыли ноги, но вставать было лень. Наконец он встряхнулся, снял сапоги, бросил в ноги бушлат, прислушался, но кроме привычного бормотания дизеля не услышал ничего.


Ночью в палатку свалились Женя и Маневич, истерически смеясь, они катались по земляному полу.

-- О вы, паскудные сибиллы, -- взвыл Маневич и заклешнил к ближним нарам.

-- Ну, чего неймется. Нажрались дури, ни себе покоя, ни людям, -- Столбов, натянув шинель на голову, сердито отвернулся к стене.

-- Сашка, вставай, -- блеял Женя, порываясь стянуть одеяло.

-- О вы, которых ожидает отечество от недр своих, -- зарыдал Маневич.

-- Нет, не дадут спать сволочи. -- Александр зажег фонарь. Болезненная гримаса распяливала рты, глаза были бездонно пусты.

-- Сашка, вставай, -- опять заблеял Шабров.

-- Восстань, проклятьем заклейменный! -- Маневич стоял сардоническим вопросительным знаком.

-- Я гений, Игорь Северянин. Я царь... Я червь... Молодой человек, -- неожиданно убедительно зажурчал Маневич, -- вы совершенно не оправдываете наших надежд... совершенно не оправды ваете... -- бубнил Маневич, глядя в угол. -- И потому, я волком бы выгрыз сюрреализм! -- заорал он иступленно.

-- Волком, Володя, волком! -- подхватил Женя.

-- Эй, салажня, -- засунулась в палатку будка дневального, -- чего раздухарились? Сюда дежурный по части прется.

-- А дежурного по части мы попросим честь по чести в наше дело не влезать.

-- Не влезать, Володя, -- тоненько запрещал Шабров. Будка исчезла. Слышно было как скрипел песок под тяжелым его сапогом.

-- Но между тем, Евгений Николаевич, быть или не быть -- все тот же проклятый вопрос, -- грозно выступил Маневич.

-- Вопрос, Володя, -- заплакал Женечка.

-- Что здесь происходит? -- капитан Серов зашарил фонариком и уперся в пустое, надменное лицо Маневича.

-- А вы -- муравьед, -- твердо объявил Маневич. -- Вы -- муравьед от Бога данной властью, вы корень зла и перечень несчастий...

-- Э, да вы накурились, голубчики, -- Серов еще раз пробежал фонарем по мертвенно-стеклянным лицам. -- Дневальный, ну-ка вызывай сюда караульную роту. Вязать их будем.


Володя Маневич почти закончил режиссуру, когда неловкая шалость отвратила сердце влиятельного его родителя, а приспевшая волна обстоятельств отлизнула от веселых московских берегов и забросила в алкинский предбанник. Грязь и неуют здешних мест пытался одолеть он помощью французской одеколони, но недавно случился приказ отрядить столько-то голов в ученье сапожному, поваренному и прочему положительному ремеслу. Маневич попал в сапожники и ходил печальный.

-- Ничего, Володя, всегда будет верный кусок хлеба в жизни, -- утешал его Лебедев. -- Ну кому, положа руку на сердце, нужен твой скандинавский театр? А так ты есть "пользительный гражданин и людям от тебя приварок".

-- Ладно, Александр, довольно фиглярничать. Пора к фактам нашей жизни относиться с известным уважением.

-- Именно к этому я и призываю. Отчего не уважить сапожное дело?

-- Прекрати, наконец. Это несносно.

-- Э, одна от вас безысходность и серая печаль. Здесь этим не возьмешь.

-- А чем здесь возьмешь?

-- А тем, как довольно точно выражается местный люд, что "понимать" службу надо.

-- То есть ловчить, воровать, покрывать, презирать, слушаться...

-- Совершенно необязательно презирать, того менее воровать. Слушаться да, слушаться приходится. Они очень на послушание рассчитывают и очень обижаются когда его нет. Так обижаются, что и пристукнуть могут. Посему первое правило этого букваря использовать три главные, веками отточенные фигуры: так точно, слушаюсь, никак нет. Второе правило: строго следовать первому. Третье: после "так точно" и "слушаюсь" можно делать что угодно; после "никак нет" -- не делать ничего.

-- Отчего же с такими замечательными правилами вы не вылезаете из нарядов?

-- Очень просто. Издержки моего молодого темперамента. Борюсь. Провижу успехи. А теперь не угодно ли маленький экзерсис?

--?..

-- Только отнеситесь к делу серьезно.

-- Абсолютно серьезно.

-- Рядовой Маневич, ко мне.

-- Слушаюсь.


-- Браво. Вчера с двух часов утра до подъема вы были в самовольной отлучке. Где?

-- Никак нет.

-- Где вы были с двух утра до подъема?

-- Никак нет.

-- Хватит валять дурака. Вы были в самовольной отлучке...

-- Никак нет.

-- ...или в казарме?

-- Так точно.

-- Что вы делали в самовольной отлучке, в которой вы не были?

-- Никак нет.

-- Послушайте, Маневич, вы человек интеллигентный, а притворяетесь совершенным болваном. Зачем вы это делаете?

-- Никак нет.

-- Ну довольно, довольно. Устал я от вас. Идите.

-- Слушаюсь.

-- Хорошо, очень хорошо, видно человек воспитанный, с панталыку не собьешь. Наука эта хоть и проста, да не столь проста. Особенно когда вас хотят заставить отвечать наперекор букварю. Боритесь с этим всеми возможными способами.

-- А как же быть с издержками темперамента?

-- А ровно так, как завещено: учиться, учиться и учиться.


ДАВИТЬ ВАС, ГАДОВ, НАДО!


Три громадных котла еще хранили тепло перловой каши, с неизбежным куском селедки, замыкающей каждый ужин. Завстоловой Калюжный оглядел мимоходом котлы. В его акульих глазках, очищенная ото всякого ненужного одушевления, плескалась первозданная свирепость. Он прошел в хлеборезку, понюхал лежащий в стороне ломоть.

-- Бахтияров.

-- Я, товарищ старшина.

-- Да ять вижу що ты. Скажи этим пи...кам на пекарне пусть больше дрожжей кладуть.

-- Слушаюсь. Калюжный прошел дальше, безмолвно обозревая разбухшую бочку с крупной серой солью, горы грязной картошки, вилки разлезшейся капусты.

-- И чего ходит, чего нюхает?.. Давно день его вышел.

-- Эх, залечь бы сейчас с какой подходящей бабенкой.

-- Вот баба у него, ребята, будь здоров.

-- Стерва сдобная, это есть, да не про нашу честь.

-- А как же Ванька Крюков?

-- Врет. Это он Подлевского бабу уговорил. Александр пристроилася у самой лампы, отмечая заунывный потяг плоти, неистребимый как и все эти разговоры. В столовой работали две уборщицы: Галька и Валька. На вид им было далеко за сорок. Он с трудом различал эти две испитые тени, шаркающие мокрой тряпкой по занозистым столам. А оказалось, что к ним существует очередь. У Гальки так был даже светловолосый Василек от пропавшего из этой очереди зачателя. Еще добывалась у них кислушка. Род местной браги, коварно оседающей в неподъемных ногах. Неуместные желания молодой плоти пытались остановить лошадиными дозами брома. Особняк, Иван Порфирьевич Субботин, досылал наверх тревожные репорты. Каждую неделю капитан Фарфель отряжал сержанта на кухню, где в специальном железном шкапике Калюжный хранил профилактические запасы. Под его личным доглядом дневная порция брома закладывалась в котел. Однако казенная медицина не поспевала утушать свирепую нужду и тогда хмурые капитаны выгоняли часть строиться. На опознание.

-- Глядите, гражданочка, внимательно, а уж мы упечем голубчика, будьте благонадежны. И упекали. Последний раз сунули червонец Калинину из танкового батальона. Употребил старушку в огороде. А так, когда истощались местные производительные силы и накаленная кровь, бешено несясь по жилам, не давала уснуть, катали за двенадцать верст в поселок Бугульин, где стоял .кирпичный завод и женское при нем общежитие.

-- Кто там? -- визгливо орали бабы, поднятые среди ночи.

-- Солдат, -- коротко отвечал страждущий. И где-то перед самым рассветом, вконец убив ноги, валился он бесчувственно на соломенный тюфяк, чтобы обалдело вскочить при крике "подъем" и, бессмысленно тараща глаза, тыкать невпопад свернутой портянкой в чужой сапог.

-- Эй ты, студент, -- заорал вдруг повар Агабеков, -- что ты там строчишь? Давай картошку чисть.

Александр сунул тетрадь за пазуху,, взял из грязной кучи нож покороче, проткнул ближайшую картофелину.

На кухню Лебедев попал вместе с Теодором Марковичем Шишко, дюжим мужчиной о двадцати пяти годах с круглой усатой физиономией, круглыми карими глазами и толстыми веселыми губами. Шишко повязали в Бердянске, где летними, погожими деньками он услужал тамошней отдыхающей публике в качестве спасателя, администратора лодочной странции, капитана прогулочного катера и во многих других ипостасях. С первых же дней стал он опекать Боню, отыскал ему кличку, заслонил широкой спиной от грядущих напастей. Преданность Бони этому дородному молодцу была абсолютной. Теодор Маркович вошел в тесную дружбу с Ващенко, иногда подолгу скрываясь с ним в каптерке, после чего оба появлялись красные и довольные, весьма строго глядя перед собой. Часа в три решили сделать перерыв.

-- Ну-ка, Агабеков, поджарь немного мяса. Шишко положил тяжелую руку на жирное плечо повара.

-- Да где ж я возьму? Мне лишнего не дают.

-- Давай, давай... -- он легонько подтолкнул его к разделочной колоде. -- Видишь люди приморились, соображать надо. Агабеков, покосившись на мощную, ладную фигуру, широким тесаком отрубил кусок мякоти. После еды Лебедев привалился у края стола. Тихо отступили далекие светлые берега, его вынесло на необъятный простор. Он спал и улыбался...

-- Хватит сачковать! -- взорвалось у самого уха. Александр открыл глаза, прищурился. Над ним склонилась жирная морда Агабекова.

-- Вставай, вставай, дрова пилить надо, а то пишут тут всякую херню. Александр схватился за грудь. Тетради не было.

-- Отдай тетрадь, гнида жирная.

-- Ха! Вот Субботин с тобой разберется. Повар стоял, растопырив толстые ляжки, в грязном, лоснящемся фартуке, сдвинув колпак к хрящеватому, хищному носу.

-- Давить вас, гадов, надо, вот что, -- с раздумчивой ненавистью объявил Агабеков. И вдруг завизжал на поросячьей ноте: -- Давить! Лебедев молча прыгнул ему на грудь. Но тот был слишком тяжел. Свирепо сопя, повар отшвырнул его к самой разделочной колоде. Колода покачнулась. Неплотно всаженный тесак с глухим стуком упал на левую ногу, легко прошел сапог, полоснул крапивным огнем. Голова гудела. Красная пелена застилала глаза. Не помня себя, Александр схватил тесак и метнул в глухую, темную кучу.

-- Що это тут у вас? -- скрипуче процедил Калюжный. -- Завтрак готов? Из-за дров поднялся Агабеков.

-- Осип Андреевич, он в меня тесак бросил. Чуть не убил.

-- Ты що это? Нарушать? -- свирепые глазки Калюжного белесо прищурились.

-- Жаль, что не убил, -- морщась, просипел Александр.

-- Я у него тетрадь отнял, Осип Андреевич. Он все пишет, пишет, а я, значит, и вынул из-за пазухи. Капитан Субботин велел за ними следить.

-- Ладно, Агабеков, пиши на него рапорт. Будем оформлять...


Начальник гауптвахты, капитан Тайзетдинов, в рюмочку затянутый красавец с холодным лицом, бесстрастно выслушал конвойных, внимательно оглядел Лебедева и негромко приказал:

-- В третью камеру; шинель, теплое белье, ремень изъять, выводить на оправку три раза в день. Вопросы?

-- Я поранил ногу. Нельзя ли сходить в санчасть? Тайзетдинов взглянул на часы:

-- Волков? Когда санчасть наших принимает?

-- По вторникам и пятницам, товарищ капитан.

-- Завтра вас отведут. Он поднялся, надел фуражку с особо изогнутой тульей. Черные глаза, вытянутые в ниточку усы, хрустящие сапоги. Великолепие и блеск опасного насекомого. Александр угрюмо ковылял по камере. Бурые шершавые натеки спускались с потолка, причудливо расплывались вдоль стен, набегая на полустертые призывы и тоскливые сообщения предыдущих сидельцев: "Сабанеев, семь суток", "До дембеля двести пятьдесят восемь дней и одиннадцать часов", "Сижу за кирпичный завод", "Я водою смыл говно, полетело вниз оно..." "Дави кусков!" --под этим призывом шел долгий список, в начале которого Александр обнаружил Калюжного. "Ребята, не ходите на кирпичный! Там триппер". "Борисенков, отпусти домой". Многие надписи были выскоблены. Старательные розыски дали еще пару: "Тайзетдинов -- сука", "Особняк -- солдату враг". Но уж это было все. Опять разболелась нога, когда попробовал дотянуться до оконных прутьев. Осторожно устроив ногу, Саша завалился на топчан. Однако сквозь зыбкую завесь набежавшего сна он услышал мертвый лязг дверных запоров и чейто толстый голос:

-- А ну вставай, вставай. Лежать не положено. Глухой что ль? Сейчас уши прочистим. Высокий плотный лейтенант с кривыми кавалерийскими икрами, туго забитыми в хромовые голенища, сорвал его с топчана.

-- Этого от Калюжного привели, -- объяснял разводящий, -- с тесаком на повара разбежался.

-- А где на него рапорт?

-- У начальника гауптвахты.

-- Ну-ка давай полы мыть. Разлегся ...твою мать.

-- Я нагибаться не могу. Лейтенант жестко усмехнулся:

-- Ты еще себя не знаешь. Спиридонов, тащи ему тряпку. Александр заковылял по коридору, в конце Которого выдавалась огромная печка. Спиридонов Принес тряпку, ведро. Поставил у его ног.

--Мой!

-- Не могу.

-- Мой, тебе говорят, -- угрожающе оскалившись захрипел лейтенант. ...И он вспомнил, как однажды в Коктебеле застрял под водой в узком, скалистом перелазе. Как смертельно стучали секунды, как в надрыв билось тело, наглухо схваченное каменными пальцами. И думалось: неужели вот так просто все и кончится? Без смысла, без упоения? И тогда в последнем, бешеном усилии, вырвав по куску мяса с обеих сторон, грянул он на поверхность... Полуживой, с кровавой пеной на губах...

-- Я не могу нагибаться, -- спокойно, но твердо повторил Александр. -- Очень жаль, что вы, по-видимому, не можете этого понять. Спиридонов все еще держал тряпку.

-- Именем Советского Союза! -- заревел Сизов, расстегивая кобуру Стечкина. Спиридонов отступил назад. Александр покачал головой. В ту же секунду раздались выстрелы. Но неведомая сила, берегущая нас до свыше обозначенного часа, бросила его за выступ печки. На мгновение раньше.


Теодор Маркович только что убрал вторую миску жареной картошки. Он принес своим целый бачок и сейчас сидел с краю, огромный, подперев круглую голову кулаком с добрую пивную кружку, и глядел как Федосов, Боня, Жученко и другие "свои" проворно ходят в миски. Глядел снисходительно, ласково, как отец, под строгой и благостной дланью которого возрастают непутевые чада. За завтраком Ващенко объявил:

-- Присяга у нас сегодня, вот. Которые в рваных шинелях, подходи к каптерке. Чтобы пуговицы, сапоги, как у кота яйца блестели, подворотнички тож.

-- А у меня сапог рваный, товарищ старшина. Ващенко нахмурился.

-- Ладно, дам новую пару. Вечером вернешь.

-- Ну, ребята, теперь через день на ремень. Задушат караулом.

-- А что, бревна на станции лучше ворочать? Тут свое отстоял и дави знай. Солдат спит, служба идет. Все загалдели, высчитывая преимущества и невыгоды караульной службы.

-- Эй, Антадзе, -- заорал Ващенко, усиленно махая рукой. Гоги Антадзе нехотя поднялся. Его красивое лицо странным образом выражало пресыщенность и сиюминутную озабоченность.

-- Давай, Анатадзе, дуй на гауптвахту. Лебедева заберешь. Стой. Ты Тайзетдинова знаешь?

--Нет.

-- Ничего, найдешь. Да скажи, это только на два часа его берем, вот. Понял?

-- Так точно. Гоги не торопясь зашагал к центральному караулу, где располагалось хозяйство капитана Тайзетдинова. "Да, подзалетел Сашка Лебедев, -- размышлял он. -- Схлопотал десять суток, и что-то там еще случилось. Ничего вроде чувак. Мать пищет: Танька собирается приехать. Делать ей, дуре, нечего. Хотя, чего ей в Москве сидеть? Да, неплохо, если приедет". Тут Гоги подошел к забору из колючей проволоки.

-- Куда прешь? -- злобно осадил его высокий сержант-артиллерист.

-- Мне к Тайзетдинову.

-- Чего надо?

-- Забрать с гауптвахты Александра Лебедева. Распоряжение командира полка.

-- Ну, иди. Вторая дверь налево. Да гляди, сам сюда не попади. Под его тяжелым взглядом Гоги пересек голый двор, толкнулся в порог и, пройдя темным коридором, постучал в указанную дверь. Никто не отвечал. Он постучал во второй раз, осторожно нажал. Дверь поехала, он заглянул внутрь. В стерильно чистой комнате, глядевшей на колючий забор двумя опрятными, по десятому разу белеными окнами, за громадным столом сидел капитан Тайзетдинов. Никакая бумага, никакой письменный снаряд не отягощал гладкой поверхности стола. Позади капитана располагался коренастый сейф, одетый в казенный коричневый цвет, за ним строго наблюдала высокая капитанская фуражка, висящая на специальном нетревожащем форму каркасе. Тайзетдинов сидел совершенно прямо, глядя своими огненнохолодными глазами на просунутую Гогину голову.

-- Разрешите войти, товарищ капитан?

-- Да вы уже вошли, правда частично. Что там у вас? Гоги аккуратно прикрыл дверь и сделал несколько поспешных шагов.

-- Разрешите обратиться, товарищ капитан?

-- Обращайтесь, -- сухо отчеканил Тайзетдинов.

-- Мне сказали забрать рядового Лебедева. Только на два часа, -- поторопился добавить Антадзе.

-- Вам сказали, -- раздумчиво повторил Тайзетдинов. -- Так сказали или приказали?

-- Приказали, товарищ капитан, -- согласился Гоги.

-- Так-таки и забрать?

-- Так точно.

-- А кто вы такой?

-- Рядовой Антадзе, товарищ капитан.

-- Рядовой Антадзе, кру-гом. Войти, собраться с мыслями, доложить кто прислал, кто приказал. Идите. Гоги, на всякий случай отбив строевым, закрыл дверь и подумал: "Ну и сука этот Тайзетдинов! Того и гляди запечатает в камеру". Еще раз огладив себя, Антадзе поправил подворотничок, глубоко вздохнул и направился в кабинет. Когда он докладывал вновь, вошел тот давешний угрюмый сержант-артиллерист.

-- Куракин, пойдете с ним на ледник. Там передадите ему Лебедева. Вам, Антадзе, быть с Лебедевым здесь ровно в три часа. Ясно?

-- Так точно.

-- Можете идти. Гоги вышел вслед за сержантом. Тот не обращал на него никакого внимания. Они миновали автопарк, склад боеприпасов, поровнялись с ГСМ, где два чумазых танкиста катали бочки солярки.

-- Овчарэнко, куда ж ты ее катишь? -- изумлялся Заворотний жидким, ядовитым тенорком. -- У тэбэ есть соображение? Дюжий малый обнял бочку и легко кинул ее на попа.

-- Вы ж сами сказали, товарищ старшина, кати к забору.

-- От ты даешь, Овчарэнко, -- Заворотний лучился, украсив свое тонкое, костистое лицо всеми ироническими складками, какие удалось наскрести из запасов серой, пористой кожи. -- Я ж тоби про другую бочку указывал. Хмурый сержант сплюнул и неожиданно обратился к Гоги:

-- Попадешь к этому гаду, Заворотнему, с губы не вылезешь. Сейчас три человека от него сидят, -- он снова плюнул и еще больше насупившись зашагал вперед.


Александр разбирал сгнившие бурты капусты, откладывая вилки по понятиям Калюжного вполне еще гожие в солдатские щи. Стоя в капустной жиже, он силился дышать несколько в сторону. Прием совершенно смехотворный, ибо вонь равно бушевала надо всем пространством ледника. Прошло пять суток с той подстреленной ночи. Его особо не шевелили, даже сводили в санчасть, где багроволицый Чернышев небрежно обследовал уже почти засохшую рану. Теперь вот, второй день выводили на работу. Однажды в темное оконце ктото постучал и он увидел улыбающееся лицо Кости, а вечером в камеру вошел Теодор Маркович с порядочной штукой копченой колбасы. Поразительный человек, сквозь стены проходит. С той ночи он решил вести себя твердо, но осмотрительно. Жаль, конечно, было тетрадь. Порфирий вряд ли из нее чего выудит, а он все помнил наизусть. Тайзетдинов был с ним подчеркнуто вежлив, даже обещал никого не подселять. С чего бы это? Уже здорово пекло. Воробьи тащили из-под ног вонючую дрянь. На ломких засохших кустах сидели нежные глянцевые листочки, но еще много деревьев стояло в тревожном ожидании, блестя глазурью смолистых почек.

-- Эй, эй, Лебедев! Давай сюда, -- заорал конвойный. Около него стоял Антадзе, улыбаясь и размахивая руками.

-- Коваль прислал. Присягать будем. В гимнастическом зале. Ну, а в три часа придется опять к Тайзетдинову, -- Антадзе смущенно замолчал. -- Как вообще-то?

-- Да ничего, Гоги. Не так страшен черт, а что в три часа, так это даже хорошо. Люблю побыть один, -- Лебедев криво ухмыльнулся.

-- А ремень-то, шинель?

-- На губе остались.

-- Ничего, Ващенко тряхнуть. Не переться же опять к Тайзетдинову.


Карантин стоял прибранный, двумя аккуратно сбитыми рядами. Надраенный Коваль нервно топтался, ожидая штабное начальство. Начальство, как положено, задерживалось. Ващенко сзади шипел, чтобы Боня не "хряпал" ногами. Наконец, из-за ближней палатки выкатился замполит Мишин, агитатор майор Ганькин и еще какая-то свора нездешних чинов. Коваль, вытянувшись всем своим рыжим составом, рванул: "Сырно-оо-о!" Кругленький Мишин, выслушав протокольное здравие, мелко засеменил вперед. Внушительно раздув щеки, обратился он к безмолвным рядам. Жирный кулак его месил нагретый воздух.

-- ...священный долг... сокрушительный отпор... неприступные границы... прогрессивное человечество... торжественная клятва... свято хранить... боевой и политической подготовки... сокрушить коварного врага... торжественное шествие... Ура! Все с готовностью заревели ура, дав некоторую подвижку онемевшим членам. Тут же с напутственным словом вылез Ганькин. Его грубая физиономия раскалилась, то ли от воодушевления, то ли от наперед взятой доли спиртного. Он стоял перед равнодушными рядами грузным мешком. Румяные голенища не могли принять лишнее сало и оно ровной складкой вылезало из сапог. Ганькин больше напирал на дисциплину, войсковое товарищество, физическую подготовку. Тут он не смог управиться с бесконечными придаточными, громоздя их друг на друга в надежде поставить точку. Проклятая точка никак не ставилась. Гань|рйн налился багровой синевой, выпучил глаза и заорал ура. Коваль бросился вперед. Развернул карантин направо, зверски ударил сапогом и, поминутно оглядываясь, зашагал к гимнастическому залу.

-- Коваль-то, гляди, как печатает.

-- А куда деваться? Вишь, какая свора налетела.

-- Мироненко, что такой лик скорбный? Не на похороны.

-- Так и не на свадьбу, -- проворчал Лунквист, пыля у самого края. Начальство, наконец, отстало. В зале все сгрудились у снарядов. Кто-то ловко вертелся на турнике. Боню подсаживали на канат. Он упирался.

-- Ващенко, -- заорал Коваль, -- коня мне. Костя и Федосов схватили коня.

-- Что он, верхом собирается присягать?

-- С лошади оно торжественнее выходит.

-- Строиться, карантинная рота, -- Коваль подошел к коню, выложил на дерматиновый круп папочку с текстом присяги. -- Сейчас будем принимать присяху. А вы, значит, за мной повторяйте. Да не толобольте, а с чувством. Хотовы? После каждой зачитанной фразы Коваль выслушивал репетицию, значительно подымал рыжие брови и согласно кивал. Наконец хоровое причастие совершилось. Коваль закрыл папку, пожевал губами. Ващенко сзади прошипел:

-- Как ротный поздравлять будет, кричите: служу Советскому Союзу. Вот.

-- Рядовой Павловский, -- глухо загудел Коваль, -- поздравляю вас с принятием воинской присяхи. Боня, выскочив вперед ушами, доложил что служит. За ним Мусаелян, Гоги, Федосов, Жученко. Коваль гудел все глуше. Капли пота бежали крыльями утиного носа.

-- Рядовой Мироненко, поздравляю вас с принятием воинской присяхи.

-- Слушаюсь, -- уныло ответил Мироненко, сгибаясь длинным туловищем.

-- Что ж ты, мать твою, -- заскрипел Ващенко, -- сказано "служу"... Коваль захлопал поросячьими ресницами и скороговоркой повторил:

-- Поздравляю, значит.


Теодор Маркович Шишко стоял в дальнем карауле. Два склада боеприпасов, противопожарный щит, грибок с телефоном. Разводящий ленился тащиться на дальний пост.

-- Дорогу знаешь? Ну и иди, -- сонно махал он рукой и опять валился на топчан. Шишко осмотрел печати у ворот, на складах, покрутил телефон. Делать было нечего. Он медленно прошелся периметром, узким коридором меж двух рядов колючей проволоки. В некоторых местах проволока задиралась и даже угадывались не раз хоженые тропы. Ващенко говорил: местные тащат взрывчатку. Глушить рыбу на Узе. Сама Уза лежала метрах в тридцати. В темноте угадывался высокий берег и ровное масляное ложе ленивой воды. Что-то долгое и печальное прокричала ночная птица. Наскочивший ветер завыл в ржавых колючках и, обессилев на визгливой ноте, упалр в душистую траву. Шишко добивал десятый круг. АК детской игрушкой болтался за его широкой спиной. Ночь остановилась. Тишина была такой плотной, что он мог зачерпнуть ее рукой. Страшно хотелось курить, но не было спичек, забыл в Караулке. Он еще раз прохлопал карманы, вывернул шинель и тут затрещал телефон. Теодор МарМович отомкнул ворота, пнул откуда-то явившуюся консервную банку. Телефон все трещал.

-- Это наверное Галактионов, ничего, подождет, невелик барин, -- он не спеша снял трубку.

-- Алмаз" слушает.

-- Эй, "Алмаз"? "Байкал" говорит. Ты чего спишь там?

-- Я на периметре был. Еще ж дойти надо.

-- Слушай Шишко, ты меня не узнал что ли? Это же я. Костя.

-- Аа. А я думаю -- этот гондон Галактионов.

-- Теодор Маркович, к тебе Коваль с Черномазовым прется. Проверять будут.

-- Проверять? Ха. Мне как раз делать нехрена. Я их, пожалуй, в болото положу.

-- Вот, вот. Устрой на заслуженный отдых. Шишко опять вошел в периметр и направился к тому месту, где пряной сыростью тянуло с болота.

-- Положим. В лучшем виде положим. Эх, покурить бы! Ну, ничего, у Черномазова возьмем. Если не отсыреют. Сделав круг, он зашел за широкий столб, снял автомат, проверил рожок. Время шло, ни звука, ни колыхания не выходило из темной глубины. Шишко прислонился к столбу. Разные ненужные мысли вяло копошились в его голове. Вдруг за кустами почудилось какое-то движение. Он встрепенулся. Теперь уже ясно виделись две шевелящиеся тени.

-- Стой! Кто идет? Стой! Стрелять буду! -- страшно заорал Шишко и, не дожидаясь ответа, дал длинную очередь. Из кустов донесся глухой мат.

-- Шишко, сдурел что ли? Это я, Черномазов, и капитан Коваль.

-- Ложись. Слушай мою команду! -- развернув АК, он дал еще одну длинную очередь. Два тела звучно шлепнулись в болотную жижу. "Ну, сейчас Галактионов примчится, -- решил он, и минут через пятнадцать услышал тяжелый топот. -- Не иначе отделение поднял. А эти близнецы лежат, отмокают..."

-- Что тут происходит, Шишко? -- запыхавшийся Галактионов проломился к воротам периметра.

-- Задержаны двое неизвестных. Пытались подползти к объекту. Вынужден был открыть огонь, так как на мои команды не реагировали. Галактионов огляделся.


--Трубников, Волков, привести задержанных. От кустов пришла долгая, смачная ругань. Коваль и Черномазов, хлюпая сапогами, подошли к воротам. С шинелей их стекала вода.

-- Ты, шо же, твою мать, совсем ушей не имеешь, значит? Тебе Черномазов шо кричал это, значит, проверяющий, а ты стрелять?

-- Я по уставу. Как положено.

-- Хто положено? -- заревел Коваль. -- На полчаса в болото положил. Значит, шутки шутить?

-- Я по уставу, как вы учили, товарищ капитан, -- улыбался Шишко полными крупными губами.

-- По уставу, по уставу, -- кипел ротный. Прочисть уши сперва, значит. На следующий день хмурый Коваль объявил Шишко благодарность.


Шабров проснулся где-то перед рассветом. Нестерпимо болела голова. Углы палатки отсырели. Запах грязных портянок, сапог и махорки навечно пропитал тяжелый брезент. Он полежал еще немного, не решаясь смаху разрушить теплый кокон, выстроенный из одеяла и шинели. Потом осторожно вывинтился наружу. Было необычно тихо, только в овраге пощелкивала ранняя птица. Свинцовые плиты горизонта теплели, слышнее бежала воздушная струя, тверже выступали деревья. Под дневальным грибком скучал Серега Лундквист.

-- Сергей, "Беломор" есть?

--Махорка.

-- Что так бедно? -- насупился Шабров.

-- Бедно? Ты думаешь, кто ты такой?

-- Человек.

-- Хм, человек, -- сомневался Лундквист. -- Не человек ты. Солдат. А солдату положено махорку курить. Понял?

-- Нет.

-- Что ж ты такой бестолковый?

-- Ну давай махорку, -- согласился Женя, теребя холодное лицо.

-- Видишь сколько времени с тобой потеряли?

-- А куда его девать-то? Потерять бы на весь срок, сразу... Скоро орать будешь?

-- Вон Показаньев прется. Значит скоро. Отойди пока в сторонку. Лундквист бросил цигарку. Шабров побрел к палатке. Минут через пятнадцать все зашевелилось. С Показаньевым явился дежурный по части, капитан Черпаков. Нависнув длинным, тощим корпусом он, что-то строго выговаривал Овчукову-Суворову, который, скорчив привычнотусклую физиономию скучного послушания, лениво отправлял "так точно" и "слушаюсь" в страждущие уши Черпакова. Заявив свою нудную претензию, Черпаков двинулся к отдельному бараку хозяйственной роты. В бараке было тихо. Население либо стояло в карауле, либо тянуло спецработы, либо коченело от непомерной дозы кислушки в укрывистых самовольных местах. Черпаков любил внезапные инспекции. Его журавлиные ноги в низеньких квадратных сапогах неутомимо шагали в самых неожиданных направлениях. Он заглянул в каптерку, красный уголок, потрогал свежий "Боевой листок" и вдруг круто зарысил к сортиру. Три "орла", счастливо избегнув утреннего мучительства, неспешно заседали, потягивая план. У одного из них на коленях лежала книга и клочок бумаги.

-- Сергеенко, бабе своей пишешь? Запули и от нас приветик, -- Пузырь, ухмыльнувшись, продиктовал: -- "Привет иэ дальних лагерей, от всех товарищей-друзей, люблю, целую крепко, твой Андрей".

-- Почему не на зарядке?

-- Животы, товарищ капитан, -- "орлы" молниеносно спровадили план в сортирные дыры. Маленькая головка Черпакова щупала воздух.

-- План курите?

-- Какой план, товарищ капитан? Просто маемся животами. Калюжный какой-то дрянью вчера накормил.

-- Вы, Сергеенко, не выступайте, -- "журавли" качнулись, обрели устойчивость, отодвинули в сторону кусок окаменевшего дерьма. -- Все книжки читаете, а солдат должен службу нести.

-- Служу Советскому Союзу! -- отрапортовал Сергеенко, натягивая штаны.

-- Вот, вот я и говорю: службу, службу нести надо, а не книжки читать, -- поморщился Черпаков.

-- Так вообще дураком сделаешься, товарищ капитан, -- доверительно сообщил Сергеенко, отступая с интимного возвышения. Черпаков презрительно фыркнул:

-- Ха! Я двадцать лет в армии! Ни одной книги не прочел! И, как видишь, не дурак!


ЭХ! ПРИСТРЕЛИТЬ БЫ!..


Лебедева прямо с гауптвахты направили во вторую роту капитана Галяутдинова.

-- Постарайтесь к нам больше не попадать, -- сухо напутствовал его Тайзетдинов. Александр молча кивнул. Кое-кого сунули в минометчики, а Шабров и Фаерман оказались в батарее безоткатных орудий, у Колбаснера. Кончился карантин. Галяутдинов прибыл в роту недавно. Семейство его, напротив, не спешило прибывать. Капитан расчислил, что нечего ему делать в холостом офицерском бараке и торчал в роте с утра до вечера. Он здорово насел с уставной премудростью. Затевал бегать кроссы, составив углом кривые ноги, ловкой сухой обезьяной влезал по канату и готовился учинить марш-бросок в противогазах. Словом, надоел всем ужасно и единственным от него спасением был караул. Мироненко после присяги ходил понурый, нося, как вериги, расхристанный мундир.

-- Мироненко, почему пуговицы не чищены? -- приставал с утра Галяутдинов.

-- Все равно потемнеют, товарищ капитан, -- убеждал Мироненко, скорбно нависая над Галяутдиновым, -- много раз проверял.

-- А вы, все-таки, почистите. Почему-то к Мироненко Галяутдинов имел снисхождение. В одну из ночей, когда холодный ветер стрелял незастегнутым пологом, в палатку ворвался дневальный и, размахивая фонарем, стал срывать одеяла.

-- Подъем, подъем, химическая тревога! Все с проклятиями поднимались и, хватая противогазы, вываливали наружу. Шел мелкий дождь. Галяутдинов был уже здесь. В блестящем прорезиненом плаще он всюду поспевал. Дубленое, скуластое личико озабоченно хмурилось. Александр чувствовал себя неважно. Накануне катали дрова и он опять повредил ногу. Ту самую. Идти в санчасть не хотелось, да и бесполезно. Когда уморенные сержанты построили роту, Галяутдинов выступил к хмурым рядам.

-- Командирам отделения следить, чтобы клапана из масок не вынимали. Надеть противогазы. Вперед, бегом марш! Капитан натянул маску и бросился вперед. Лебедев бежал, стараясь наступать внутренней частью стопы. Дождь усиливался, но плащ-палатка еще держала. Скоро он уже не мог наступать и внутренней частью, и здорово отстал. Они с Мироненко были последними. Мироненко еле шел, преувеличенно хромая и стянув противогаз.

-- Эй, веселей, веселей, -- заорал Пахарь, новый ротный старшина.

-- А чегу тут веселиться, -- проворчал Мироненко, -- у меня нога сломана. Пахарь, покосившись, пробежал вперед. Александр тоже сорвал маску.

-- Сейчас жди Галяутдинова. За ним побежал.

-- Да хрен с ним. Все равно. Скоро появился Галяутдинов.

-- В чем дело? Почему не бежим?

-- Вы же знаете, товарищ капитан, у меня нога была сломана. Ну, с тех пор боли не проходят.

-- Хорошо, Мироненко. А у вас? Тоже нога? Александр кивнул.

-- Что с ней?

-- Бревно уронил.

-- В санчасти были?

-- Нет.

-- Бегом марш! Лебедев медленно заковылял, пытаясь нащупать наименее болезненную часть стопы.

-- Вперед, Лебедев, вперед!.. Опять полосовала боль. Стиснув зубы, он ковылял как мог быстро.

-- Вы будете бежать или нет? Александр молчал.

-- Эх! Пристрелить бы!.. -- сожалительно оскалившись, Галяутдинов пропал в мокрой тьме.


Батарея Колбаснера ожидала когда подвезут макеты. Над полигоном висели жаворонки. Золотые одуванчики разбежались по громадному полю. Далекая кукушка высчитывала чью-то судьбу. Шабров лежал на спине. Прикусив травинку, он глядел в бездонную синеву и вспоминал, как в такой же лениво-истомный полдень они с Рязановым рысили по объявлению. В интимном мире лабухов Рязанов считался признанным экспертом по шведским "сьютам", американским "джекетам" и прочим экзотическим продуктам далекого Запада. В просторном гардеробе, завешанные папиными кителями, дремали изысканные красавцы с Пятой авеню, а в глубинном нижнем ящике, "законсервированные от рашен воздуха" в несколько слоев целлофана, лежали "шузы": "Аллигатор", "Инспектор" и прекрасная шведская лаковая пара. Рязанов только что поведал ужасную историю, приключившуюся с ним накануне.

-- Представляешь, чувак, захожу в мой любимый комок на Герцена. Измаил как всегда говорит: "Нэ тэрай драгоцэнный врэмя" -- и ведет к товару. Ну, я работаю, и вдруг какой-то василий злобно рванулся к джекетам и прямо из-под носа уводит прекрасный шведский сьютец. А главное видно, что ни хрена он в этом не сечет, да и не с его суконным рылом поднашивать такой сьютец.

-- Так и увел?

-- Ааа! -- морщится Рязанов. -- Не спрашивай.

-- А вдруг и здесь лажа?

-- Ну, нет, -- Рязанов достал объявление. -- Куплю коллекцию грампластинок, шляпу фирмы "Стэтсон", ботинки "Инспектор". Звонить после пяти.

-- Прямо не объявление, а пароль какой-то. Крик души.

-- Я ему сходу позвонил: чувак, говорю, имею интересующие вас шузы, на "гудрическом" каблуке еще не стерлась надпись "Инспектор"...

-- Шабров, тащи буссоль к первому номеру, мишени привезли (Это, конечно, Краузе). Женя поднялся. Сержант Краузе насмешливо глядел как Шабров поспешно схватил буссоль и потащил на позицию. Он был местный, из Уфы. Чувствовалась в нем крепость и подобранность природного хищника. Железный кулак его раз и навсегда пресекал робкие порывы к независимости. Женя старался с ним ладить, долгими вечерами рассказывал всякие музыкальные истории и в конце концов добился иронического покровительства.

Начались стрельбы. Безоткатки ревели невыносимо. Никакой шлем не мог погасить этого адского воя. Разрывало уши. Глаза вылезали из орбит. Струи пламени со свистом отрывались от тыльной части орудий. У Фаермана из ушей пошла кровь. Его положили в окоп. Он лежал там маленький, скрюченный, обхватив голову руками.

-- Огонь! -- хрипел Колбаснер, резко приседая и отмахивая правой рукой.

-- Огонь! -- ревел Краузе, также отмахивая рукой. И оглохшие, ослепшие, безумные номера кружились вокруг сверкающих молний, как соблазненные бабочки у смертного огня.


Тихие воды Демы струились в первую июньскую теплынь, накаляясь в темных омутах, где скорбные ивы мочили свои узкие листья. К полудню жара пригибала их ниже. Длинные плети покорно лежали в малахитовой глубине, едва одушевляясь ленивым течением. Саша стянул гимнастерку, сбросил сапоги, закинул пропотевшие портянки на ближайший куст, блаженно прошлепал мягкой податливой травкой.

-- Ну, Боня, раздевайся. Купаться будем.

-- А я плавать не умею.

-- С такими ушами и нужды нет. Как на паруснике поплывешь. Голубые навыкате глаза Бони налились влагой, тщедушное тело напряглось, готовое претерпеть очередную обиду.

-- Ну брось, брось. Замечательные уши. Это я так. Жара, брат. А ты все-таки раздевайся. Что ж это Пахарь тебе за сапоги выдал? Чуть не на три размера больше.

-- Он говорит нет других. Боня осторожно прошелся взад и вперед, внимательно разглядывая землю.

-- Ты чего? Золото ищешь? Совершенный цыпленок. Как его загребли? А трусы? Весь в них помещается.

-- Хорошо, брат. Повезло нам с этой вышкой (И на кой она им черт понадобилась?). Две недели: ни Галяутдинова, ни Пахаря, ни тебе караула. А все почему?

-- Потому, что мы разгильдяи.

-- Ты полагаешь?

-- Капитан Галяутдинов так сказал.

-- А почему мы разгильдяи?

-- Потому, что мы плохие солдаты.

-- Нет, брат, врешь. Какие мы солдаты, того никому неведомо знать. До поры до времени.

-- Мне Пахарь сказал, пока не подтянусь, с кухни не вылезу, -- Боня мокрой ладошкой тер птичью грудь.

-- С этим не торопись. Вон Овчуков-Суворов замечательно подтянут. И за это он отбивает строевой шаг на инспекторской поверке. А мы с тобой, Эдуард Павловский, в это время лежим на траве-мураве, загораем, и вроде как сторожим материал этой замечательной вышки от вполне основательно предполагаемых воров в лице кроткого башкирского населения, непоправимо испорченного пагубным влиянием метрополии. Так или не так? -- закончил долгий период Лебедев и снисходительно улыбнулся.

-- Так.

-- То-то. Вот это и называется понимать службу. С другой стороны: не случись этой вонючей поверки-и топать бы нам с тобой на губу. Диалектика, брат. -- Саша лежал в траве, болтая узкой ногой и глядя в безмятежное небо. Время проваливалось меж его мокрых пальцев.

-- А Теодор Маркович на Узинском карауле на уток охотился, -- гордо сообщил Бонн.

-- Из АК что ли? сонно интересовался Лебедев.

-- Ну да.

-- А патроны? -- Саша ставил вопросы механически, закрыв глаза и вполне отдавшись жаркой истоме.

-- Он выменял пачку на яловые сапоги, котрые Пузырь украл из каптерки, -- добросовестно объяснял Боня.

-- А Пузырю? -- еле слышно тянул Лебедев, уплывая в теплые сумерки.

-- А Пузырю обещал две бутылки.

-- Так ведь слышно. Весь бы караул прибежал,-- вынырнув из сонного обморока, неожиданно строго возразил Лебедев. К вечеру жара отпустила, задул легкий ветерок. Александр уселся у прибрежных ив. Закинул снасть. Задумался. Дема лежала как плодоносное лоно: уверенно и безмятежно. Поплавок дергался. Он не глядел на него. Розовый туман дымился у темного берега. Воздух охолодел. Он встал в густеющей тени, беззвучно шевеля губами:


О чем молю закат багрово-пьяный, И сам не знаю. Руки уронив, Стою покорный воле несказанной, В настое пряном сумеречных ив...


...В то лето решили ехать в Крым, где обещалось замечательное безделье и купание в укромных Коктебельских бухтах. Коктебель не подвел. Ранним утром приходил запах йода. Заполошные куры ходили по сеновалу, в голос разыскивая пыльные зерна. Карадаг звенел цикадами. Едва протерев глаза, схватив краюху хлеба, бежали в Змеиные бухты. Одурев от солнца и воды, брели в местную лавку, где пахло кожей, кислым вином, пыльными пиджаками. Там напяливали детские кепки, напоминающие французские полицейские каскетки. Играли "во французов" и безудержно хохотали. Случившийся представитель столичных литературных сил вздыхал сожалительно: "Какой инфантилизм!" ...А зимой дела в институте пришли в упадок и, чтобы поставить точку он въехал в деканат на грохочущем мотоцикле... ............................................................... Саша пришел к палатке затемно. На его тюфяке громоздилась фигура в резиновых сапогах. Боня спал, подложив под пухлую щеку сложенный кулачок.

-- Эй, дядя, не потеснишься ли?

-- А? Я щас, ребята, я щас. Боня тоже проснулся, тараща глаза, недовольно потирая нос.

-- Это рыбак. Попросился переночевать.

-- Вижу, что не медведь. Есть на чем лечь-то?

-- Да я щас, ребята.

-- Ну ладно, устраивайся. Лебедев, скинув сапоги, лег на тюфяк, потянулся сладко и тотчас заснул.


В последний день благодатного отдыха Саша медленно брел лесной просекой. Он круто свернул еще у электростанции, пробираясь запутанными петлями расхожих тропок навстречу густым жарким лучам, пока теплые просторные деревья не заслонили окончательно глухое бормотание дизеДя. Заливисто пели птицы. Края листвы резче выступали в серебряном блеске и легкий ветер щедро раскидывал ворох капризных солнечных зайчиков. Из оврага натягивал запах грибной сырости. Приходил внезапный далекий треск. Выступали поляны, наполненные спелой земляникой. Усыпительно звенели осины, бесконечно высоко забираясь разбежистыми гладкими стволами. Он сел под одной из них, огладив плотные корни, и затих, отстаиваясь от мутных мелких забот. Сидел он ни о чем не думая. Просто закрыв глаза. Горячее солнце проливалось алой волной сквозь усталые веки. И не было времени...


Вечером Столбов отвел Александра в сторонку.

-- Слышь, Лебедев, вчера стою в дальнем карауле, а на том берегу гусей!.. И все здоровые такие, белые. И башкир не видать. Уза там мелкая. Да и ширины немного, метров двадцать.

-- Гусь -- птица крупная, -- согласился Александр.

-- Шаповалов тоже пойдет. Возьмем бачок из столовки, костерок запалим. Народу там никого.

-- Если башкиры заловят, шум будет. Еще и мародерство пришьют.

-- Ну, боишься так не ходи.


-- Те-те-те. Хлебай мельче, гражданин Столбов. Не боюсь, а гляжу вперед. Когда только?

-- А завтра, как все в клуб отвалят. Сразу после жраловки... Погода стояла сухая, безветренная. Они быстро миновали пекарню, баню, вышли к болоту. Пошли кочки с жирной водой, хлесткие россыпи кустов, заросли острой осоки. Наконец показалась Уза. Резко переламываясь, звонко ударяла она в серые скатанные валуны. Дальний берег, возвышаясь на несколько метров, образовывал широкое плато, по которому вольно разливалась белая стая гусей.

-- Ты, это, Лебедев, плаваешь хорошо? -- зашептал Столбов, неотрывно глядя на живое гогочущее облако. -- Давай свою одежу. Да палку на том берегу найди покрепче. Мы пока костерок наладим.

-- А что, не хотите составить компанию? Столбов замялся.

-- Хорошо. Держи сапоги, -- Саша попробовал воду ногой. -- Холодная.

-- Да чего, раз-два и тама, -- ободрял Столбов.

-- По башке его и все дела, -- добавил Шаповалов, опуская пудовый кулак на воображаемую гусиную голову. Александр прыгнул в воду. Обожгло. Он бешено замахал руками и, хватаясь за мокрые камни, выскочил на ровный, зеленый луг. Передние ряды зашипели, заходили крыльями. Здоровенный гусак вытянув длинную шею, разбежался, переваливаясь, и пребольно ущипнул за лодыжку. Неукротимая злоба бушевала в крохотных бусинах его глаз. Лебедев оглянулся и вдруг заметил черную точку, которая прямо на глазах обращалась в башкира верхом на резвой косматой лошаденке. Башкир чего-то орал гортанным голосом. Не раздумывая больше, прямо с обрыва, Саша бросился в воду. На его счастье лошадка отказалась повторить сей маневр, несмотря на пронзительные крики и свирепые понукания раззадоренного хозяина. Откуда-то появился второй башкир, на такой же косматой лошаденке. Развернувшись, во всю прыть помчались они к ближайшему мостику. Александр, с трудом переводя дух, бежал к костру. Длинные содатские трусы прилипали к ляжкам, мешали бежать. Столбов с Шаповаловым, увидев его, разом поднялись и тоже побежали, роняя сапоги, гимнастерку, ремень.

-- Ничего, ничего, он простит, простит, -- бормотал Столбов, косолапо загребая сапогами.

-- Стой! Стой! Столбов! Их только двое, отобъемся, -- охрипшим голосом кричал Александр. Но две мешковатые фигуры, не оборачиваясь шлепали по черным кочкам. Башкиры уже появились на этом берегу. Размахивая бичами, мчались они на невероятной скорости. Александр, не разбирая, прыгнул за широкий куст, в болотную жижу. Башкиры пронеслись мимо, схватили Сттбова, захлестнули арканом Шаповалова и поволокли обоих к части. Взмыленные лошади шли шагом. Александр, выскочив из кустов, заорал:

-- Эй, эй, бачка! Стой! Стой! Разговор говорить будем, -- он побежал, на ходу подбирая брошенные сапоги. Башкиры остановились. Лошади их зарыли теплые морды в жесткую траву.

-- Зачэм гус ловил? Гус она твой рази? Она казенный. Панимать нада, -- наступал башкир в высокой лисьей шапке.

-- Ошибочка вышла, -- отдувался Лебедев, кладя руку ему на плечо.

-- Дал бы пят рубли и быры гус, нэ жалко. Лис гус тащил. А так кто делал?

-- Вот что, бачка, ошибка. Понимаешь? Сейчас бутылку принесем, понимаешь?

-- Нэ нада ваша бутылка. Гус она казенный. А вы как лис.

-- Да погоди, погоди, -- стучал ему в плечо Александр. -- Две бутылки. Понял? Две. -- Лебедев растопырил мокрые пальцы.

-- А у нас уже костер готов, -- оживился Шаповалов. -- Сейчас чай наладим.

--Сахар есть, -- быстро добавил Столбов. Башкиры переглянулись. Горохом посыпались жаркие гортанные слова. Неожиданно они заулыбались. Дубленая кожа собралась гармошкой.

-- Ладна, тащи бутылка, -- важно объявила лисья шапка, стуча кнутовищем в бурые короткие сапоги.


Леонид Андреевич Мишанчук попал в алкинскую часть за какие-то дерзости высокому начальству. Он превзошел науку в двух академиях, считался наверху способным стратегом, но с тяжелым вздорным характером. Борисенков вел себя с ним осторожно, на что Леонид Андреевич отвечал благожелательным равнодушием. Ходил он по-медвежьи, прочно уставляя лапы в квадратных сапогах на податливую землю. Любой, даже внове сколоченный стул пищал тоскливую жалобу, если приходилось услужать тяжелой его плоти. Штабное офицерство слушалось его беспрекословно. Иван Порфирьевич Субботин, запросто садящийся на стол Василия Тимофеевича, не решался фамильярничать с начальником штаба. Леонид Андреевич твердо придерживался восьмичасового рабочего дня. В пять он уже выступал по направлению небольшого опрятного домика, где летом цвели подсолнухи, а случайно забредшего солдатика обдавал восхитительный запах галушек. После пяти вечера Леонид Андреевич выказывал полное безразличие к любым нарушениям устава, даже если леб в лоб сталкивался с пьяненьким рядовым, бредшим извилистой тропой из ближайшей деревни. Но если это происходило до...

-- Дежурный, ну-ка соедини меня с гауптвахтой.

-- На проводе, товарищ подполковник.

-- Тайзетдинова мне. Кто говорит? Мишанчук говорит. Что? Я здесь сижу, яйца чешу. Ха, ха, ха. Не слышишь, говоришь? А вот закатаю на полную катушку, так небось услышишь. Вот что Тайзетдинов. Двух автоматчиков ко мне. В Уфу повезете голубчика, к Порохне, на двадцать суток. Чтоб сейчас здесь были. И голубчика действительно сей же час везли на знаменитую уфимскую губу. Нет, Леониду Андреевичу никак нельзя попадаться раньше пяти. Мишанчук совсем уже собрался идти домой. Он отдал карты в окно секретной части, где, паря ноги в тазике, сидел писарь секретной части Юнисов, с необъятно широким лицом, по кличке Дверь.

-- Что, Юнисов, я слышал опять обоссался? Гляди, в последний раз тебе говорю, направлю в строевую роту.

-- Кто вам сказал, товарищ подполковник? Не было этого.

-- Ну, я тебя предупредил. Писарь ты хороший, а все-таки придется с тобой расстаться. Дверь сокрушенно вздохнул. Накануне ходили в татарскую свадьбу. Он и Женя Шабров. Сперва подали лапшу. Съели. Опять несут лапшу. Съели. И в третий раз волокут лапшу. Водки, правда, было в изобилии. Уже изрядно пьяный Женечка уговаривал:

-- Икрам, что же порядок такой у вас, что ли? Все лапша, да лапша. Давай это прекращать. Дверь поднялся и сказал свадьбе речь. Свадьба зашумела. Его высоко подхватили на руки, вынесли на крыльцо, раскачали и бросили в кучу старой ботвы. Следом полетел Женечка. Они лежали молча, соображая убитые места. Наконец, Женя зашевелился. Дверь застыл мертво. По широкому пухлому лицу его полз муравей.

-- Слышь, Икрам, надо бы успеть к вечерней поверке. Дверь ничего не отвечал. Женя обдумывал ситуацию.

-- Идти можешь? Дверь встал на корточки, затем, сделав два неверных шага, осел на ботву. Женя, кряхтя, подсадил его на закорки.

-- Что ж такое ты им сказал?.. Так, с проклятиями лапше и частыми перекурами, дотащились до части. А ночью Дверь, не имея сил подняться, оросил с верхней койки писаря Девяткина.


Ночью роту подняли по тревоге. Старшина Пахарь сунул ногу в сапог и тут же выдернул обратно. С мокрой портянки капала желтая влага.

-- У, б...! Ну, споймаю эту падлу, ня знаю чего и сделаю, -- он с отвращением заковылял в каптерку, где на всякий случай держал запасную пару. На плацу почему-то толпилась вся головка батальона во главе с подполковником Никоновым. Когда всех вытянули в две шеренги, Никонов держал краткую речь.

-- Солдаты! За последнее время в расположении вашей роты замечено три окурка. Сегодня капитан Черпаков доложил мне о четвертом. В связи с этим приказываю -- совершить десятикилометровый марш-бросок в направлении на Бузулук. По прибытии на место вырыть яму десять метров длины, пять ширины, три глубины. Похоронить окурок. Ясно? (Шеренга неопределенно загудела.) Я спрашиваю, все ясно? -- нажал Никонов. -- Кому неясно -- два шага вперед (Все замолчали). Стало быть, всем ясно, -- подытожил Никонов. -- Это хорошо. Будем, по мере возможности, стремиться к ясности в наших отношениях. А сейчас, рота, в направлении на Бузулук, бее-гом!

-- Видел поганку? просвистел на ходу Костя.

-- А все эта падла Черпаков. "Почему здесь окурка"? Тьфу, гад.

-- Береги слюну. Они все гады.

-- Рота! Подтянись, -- приплясывал сбоку Пахарь. -- Жученко, ну-ка прими телефон, неча сачковать. Костя просел под тяжестью дополнительного ящика. Пахарь злобно улыбнулся. Возвращались засветло, понуро расталкивая вялую пыль. Прохладные деревья неподвижно стояли, распахнув зеленые ветви, и каждый лист держал каплю росы. За тугой линией горизонта, дожидалась жара наступающего дня. В казарме повалились кто в чем, ожидая ненавистного крика "подъем!", скудного завтрака, бессильной сонной одури караула.


Василий Тимофеевич скучал. Только что с дивизионных высот спланировал циркуляр об усилении. Вменялось "усиление строевой подготовки", а также "углубление патриотического чувства в русле традиций славного гвардейского прошлого". Василий Тимофеевич скучал потому, что имел чувство к строевой подготовке, но не имел правильного места, где бы это замечательное чуство объявилось на всей своей воле. Нельзя сказать чтобы он не работал в этом направлении. "Шахназаров приглядел строительство, где варят асфальт. Есть у них и каток. Так что -- отнять и кататься. Там как-нибудь согласуем. Ну, и этот студент. Из хозроты. Марш специальный пишет и мне посвящает. Ха! -- не возражал Василий Тимофеевич и в отношении углубления патриотических чувств. -- Отчего не углубить? А вот провести построение, да с прохождением мимо знамени. Пусть знают традиции полка и вообще... Мишин подработает факты. А знаменоносцем -- Подлевского, двух автоматчиков по бокам и 'вперед марш' ". Василий Тимофеевич одобрительно крякнул, расправил просторные члены, твердо глянул вперед. День наливался спелой жарой. По неровной штукатурке ползла жирная муха. Пыльные кусты акации равнодушно дремали у штабного забора. Капустин, надвинув пилотку на глаза, спал в газике, с открытым ртом.


-- Вот, тоже спит, -- недовольно отнесся Василий Тимофеевич. -- Капустин. Эй, Капустин... Услышав трубный бас, Капустин зашевелился, бессмысленно растворил глаза и выскочил из машины.

-- Я, товарищ подполковник.

-- Ты чего спишь?

-- Виноват, малость сомлел, товарищ подполковник.

-- Сомлел. Ты это, вот что, -- Борисенков задумался, взглянул на часы. -- Да, обедать. Обедать пора. Домой едем. Заводи мотор.


Рота связи майора Дысина управлялась так тихо и незаметно, что казалась несуществующей, мифической единицей среди прочих, громко объявляющихся образований алкинского гарнизона. Сам майор ровно и печально глядел куда-то поверх голов своих подчиненных. Никакого одушевления не чувствовалось в его голосе, отдающем приказы. Впрочем, всякое строевое попечительство давно им было оставлено. Он только кивал или высоко поднимал брови, а старшина Подлевский, в меру своего разумения, претворял эти невнятные знаки в сухой трескучий язык команд. Видимо успевал он в этом деле замечательно, ибо всякий раз гладкое лицо майора распускалось в ауре тусклого казенного одобрения. Сейчас Подлевский размышлял: которая пара хромовых сапог точнее приходилась к выносу знамени. Вчера Заворотний принес ему давно обещанные хромачи, долго оглаживал голенища и хлопал, действительно исключительно прочной, подошвой.

-- От, Подлевский, у самый Кремль можешь шагать у таких сапогах. -- С другой стороны, взять в соображение, и старые еще вовсе неплохи. Нога в них как родная, а эти разнашивать надо. Подлевский задумался. Две служебные складки от крыльев носа к кончикам губ очеканили его острое лицо.

-- Ладно, попробуем Заворотнего, -- пробормотал он, еще раз огладил парадный мундир, тщательно навернул портянки и зашагал в штаб.


Галяутдинов катился вдоль рядов. Скулы его прямо на глазах наливались двумя багровыми шишками: "Это не рота, сброд какой-то. Да сброд еще и чище будет, знает цену своим тряпкам."

-- Почему сапоги не чищены? -- Галяутдинов резко осадил около Кости Жученко. Костя строго глядел прямо в капитанскую переносицу: "Засадить бы туда весь магазин, не жалко". Галяутдинов отвернулся, взгляд его уперся в Федосова. Тут все было ладно, даже щеголевато: сапоги в легкой гармони, освежительно блестят, складки гимнастерки плотно забежали за спину, сама гимнастерка подалась круто под ремень, ровно обливая высокие бедра, ослепительный подворотничок налегает на красную шею, пуговицы... ну, тут просто и слов таких нету -- описать их горячий рассыпчатый блеск. Даже запах как будто нездешней одеколони стоял у сумрачного его лица. Праздник, ну право праздник, именины сердца. Колючки в глазах капитана растаяли, темная глубина их просветлела.

-- Вот Федосов. Вот это солдат так солдат, хоть сейчас на свадьбу. Рота, разойдись. Даю полчаса привести себя в порядок.


В батарее Колбаснера тоже суетились, но не чрезмерно. Тяжелая рука Краузе давно снабдила порядок изрядным запасом инерции. Не надо было повторять дважды, а уж если приходилось, то страдальца прямиком волокли в санчасть. Капитан Колбаснер тяжело переживал отсутствие славянских корней. Он пытался одолеть это несчастливое обстоятельство, построив довольно толстые усы с рыжим подбоем, которые грозно щетинились в минуты служебного гнева. Ходил он преувеличенно грубо расталкивая воздух, наклонив вперед, во всякое время, багровую физиономию. Команды отдавал простуженным басом, иногда взлетавшем задушенной фистулой.

-- Что там у нас, Краузе, к построению готовы?

-- Так точно, товарищ капитан.

-- Так выводите людей, нечего время тянуть. Кстати, где ваш парадный китель? Краузе замялся. Китель неделю уже как был пропит в деревню Варашкино, единственную русскую деревню, застрявшую на пятнадцатой версте глухого темрюкского тракта. Имелась там, и во всякое время свободная, веселая Девка Нюрка. Свободная-то она свободная, да только мало кто решался перебежать дорогу Виктору Краузе. Гуляли три дня и под конец пришлось даже уходить в чужих рваных сапогах. Краузе вздохнул.

-- Китель-то? Порвался, товарищ капитан, зацепился неловко.

-- Хорошо. Быстро в батарею к Симонову. Я записку напишу, он выдаст. И смотрите, Краузе, -- прищурился Колбаснер, -- чтобы китель больше не рвался. Идите.


Василий Тимофеевич совсем уже прицелился натянуть выходную фуражку, когда без стука вошел Мишанчук.

-- А, Леонид Андреич, что скажешь?

-- Офицеры готовы.

-- А Подлевский?

-- Здесь, и автоматчики.

-- Пусть зайдет. Мишанчук кивнул, провел равнодушным, тяжелым взглядом по карте расположения части, убитой в стену двумя громадными гвоздями и, развернув тяжелый корпус, тихонько пихнул дверь. Василий Тимофеевич надел фуражку, сунул два больших пальца за широкий шитый золотом пояс, провел их назад.

-- Разрешите, товарищ подполковник?

-- А чего ж не разрешить,-- Василий Тимофеевич явно был в духе. Все шло по плану, часть построена, ожидает его команд, сейчас вынесут знамя, а там и парад.

-- Ну, Подлевский, готов?

-- Так точно.

-- Вижу, вижу, молодец. Значит, как троекратное "ура" услышишь, так выходить. Да прямо от ворот строевым, строевым. Кто у тебя автоматчики?

-- От Показаньева прислали.

-- Ну, это хорошо. Да гляди, там перед казармой яма. Иди теперь, и нам пора.


Часть ожидала явления знамени и довольно давно, томительно переминаясь на лысом заглаженном участке земли.

-- Где же наш сокол ясный, чего ж он, гад, не летит? Шишко прищурился в направлении штаба.

-- Кажется вываливаются. -- Сержанты рысью побежали вдоль рядов. Офицеры бросились вперед.

-- Поолк, слушай мою команду, -- высоко залетало хриплое эхо. -- Равняйсь... айсь... айсь... Смиррно... ирно... ирно... Борисенков выступал широко и споро, Мишанчук за ним тяжело уминал землю. Политкомиссар едва поспевал, семеня жирными ножонками. Борисенков прошел на середину. Какая-то несговорчивая ворона ломала гвардейскую тишину. Василий Тимофеевич покосился в ее сторону и опять оглядел замершие ряды. Жара слегка отпустила, от здания казармы приходил сырой запах свежей извести, мешаясь с горьковатой волной сапожного дегтя. Пояса офицеров сияли галантерейным блеском. "Ишь, надраились, -- неприязненно думал Мишанчук, сердито сопя в толстую спину Борисенкова. -- А этот индюк и рад, только б в цацки играть." "Хорошо, право хорошо!" -- усмехнулся Василий Тимофеевич и, захватив как можно больше воздуху в обширную грудь и улыбаясь еще шире, он заревел на низкой победной ноте:

-- Здравствуйте, славные гвардейцы! И гвардейцы заревели в ответ так славно и громко, что Борисенков не имел силы один вынести захватившего его чувства. Он горячо обернулся, но наткнувшись на презрительный взгляд Мишанчука, только махнул рукой. Поправив фуражку, Мишин выкатился вперед с приготовленной речью.

-- Весной 194... года... переправа... и покрыли себя неувядаемой славой... было присвоено звание гвардейского... и навечно занести в списки полка... знамени... Ура, товарищи!

-- Ура! -- заорали истомившиеся воины.

-- Ура! -- нажал Василий Тимофеевич. И еще трижды в такт махал он сжатым кулаком, насунув мохнатые брови на маленькие блестящие воодушевлением глазки, и широко бросая книзу мясистую челюсть.


Подлевский, услышав согласный долгий рев, кивнул автоматчикам. От штаба, в сторону казармы, шла неширокая дорожка, по краям заросшая упрямой пыльной травкой. Как и наказывал Борисенков, сразу за воротами пошли строевым. Подлевский держал знамя на вытянутых руках. Правую ногу немного жало, когда он смаху опускал ее на все еще податливую почву. Старшина покосился. Лица автоматчиков закаменели. Полное осознание момента светилось в их ясных глазах. "Ничего, сейчас увидят, что значит шагает старшина Подлевский", -- и он, высоко подняв голову, с особенным шиком тянул ногу, доворачивая ее в подъеме до самой крайней возможности. Уже хорошо виднелись напряженные ряды и строгие лица офицеров. Уже взвилась команда: "Полк, равнение на знамя!" Уже Василий Тимофеевич нес широкую ладонь к фуражке, когда внезапно левая нога, не обнаружив опоры, протянулась в глубину. "Яма!" с ужасом вспомнил Подлевский, и в ту же секунду обрушился в черный провал. С громким сухим треском подломилось древко и знамя кровавым саваном накрыло его...


Василий Тимофеевич принес полную руку к голове и услышал раскатистый хохот нагло кативший из задних рядов. Он еще только собирал, наливаясь каленым жаром, внезапно разбухшие части лица в гневные морщины, когда Мишанчук, гася глумливые улыбки, отдал короткий приказ: "Полк, смирно!" -- и совершенным медведем двинулся на смолкнувшие ряды. Все довернули головы прямо. Из ямы доносилась возня: "Куда цепляешь... твою мать, разуй буркалы. За ре'мень, за ре'мень тяни." Подлевский вылез, как плакатный герой, опираясь на обломок знамени. Он беспрестанно тер лоб на котором вздулась сизая шишка.

-- Давай становись что-ли, -- с безнадежною злобой прошипел он и, прихрамывая на левую ногу, зашагал вперед.


ГДЕ ТОТ ЖЕЛАННЫЙ МИГ СВОБОДЫ ?


-- Эй, Лебедев, к капитану Субботину, -- заорал дневальный, когда пришли с ужина. Александр насторожился. Визит к Ивану Порфирьевичу не сулил ничего хорошего. Он вспомнил нечистую кожу серого лица, свинцовые мешочки под пустыми плоскими глазами от которых тянуло болотной сыростью, мелкие, тесно сидящие зубы, как семечки в голове подсолнуха. Где же его щель? Кажется Женя знает у какого пня эта поганка прорастает. Придется тащиться в клуб. Лебедев пришел в самый разгар. Шла репетиция. Кувшинное Рыло, тот что пользовал квадратно-гнездовой метод в рисовальном деле, оказывал себя и по музыкальной части. Он яростно щипал струны громадной балалайки, широкие бедра которой разбежались на добрых два метра. Мусаелян насиловал пожилой "Красный Октябрь", прижимая педаль во всякое возможное время, так что мутная, неразборчивая волна аккордов забегала во все углы темного душного зала. Настойчивый треск барабана и грубые восклицания трубы выступали навстредруг другу. В зале присутствовал только один зритель: капитан Мартынов. Он сидел просторно откинувшись, двумя руками обнимая соседние кресла.

-- Давай, давай, наяривай веселей. Шабров, что у тебя там с тарелкой? Звону не слышно. Никоненко, в порядке, только тяни дольше, -- капитан приложив один кулак к другому, загудел: -- Уууу. Александр присел с боку. Мартынов обернулся:

-- Тебе чего? --в лице его, впрочем, не было никакой казенной строгости, скорее равнодушное любопытство.

-- Да это певец наш, -- поспешно закричал Шабров. -- Я вам еще раньше говорил, товарищ капитан. Александр не стал возражать. Мартынов глянул и совсем ласково:

-- А чего можешь петь? "Партия -- наш рулевой" можешь?

-- Я больше по лирической части, -- нахмурился Александр.

-- Ну давай лирику, -- легко согласился Мартынов. Саша кивнул Мусаеляну.


-- Ямщик, не гони лошадей? -- Мусаелян стал перебирать аккорды. Кувшинное Рыло, на всякий случай, оторвал несколько глубоких, басовых нот. Лебедев неожиданно развеселился, пережидая вкось и вкривь налаженное вступление, и полетел с протяжной высокой ноты, чтобы в конце, разогнавшись, взять еще выше. Шабров неистовствовал, затыкая все паузы разбежистым треском и шипящей медью тарелок. Наконец отзвучала финальная нота. Мартынов поднялся.

-- Да, могет. Дадим его на закуску.

-- А я случаем: шел узнать, где проживает наш главный доглядатай. Бэнд у вас изрядный. Особенно эта басовая балалайка. Мусаелян тоже не последний человек.

-- Он, вообще-то, дает уроки. Борисенковской дочке.

-- Жизни?

-- Да нет, она еще маленькая, -- засмеялся Шабров. -- Под это дело и рояль приволокли.


-- Сейчас видно молодца, расторопный юноша. Ну, так где Иван Порфирьевич обретаются?

-- На стадионе. В том домике, где душ. Я у него был как-то, относил карты. Стол, кровать и папки, папки, папки.

-- А в папках мы с тобой.

-- Проводить?

-- Коли не лень.


Александр прислушался. Иван Порфирьевич никаким звуком себя не объявлял. Тогда он в меру громко постучал. Дверь отвернули так быстро, что рука вошла в помещение и чуть не заехала капитану в лицо. Иван Порфирьевич явился в довольно заношенном иподнем, с раскрытой грудью, в которой скреблась ленивая пятерня. Он мотал головой с зажмуренными глазками, разевая рот так широко, что гнилые корешки съеденные долгой службой и небрежением возникали с угнетающей подробностью. "Как же он так быстро открыл дверь? Явно спит на ходу", -- недоумевал Александр. Прополаскав рот струей свежего воздуха, Субботин наконец открыл глаза.

-- Тебе чего?

-- Как, вы ведь вызывали?

-- А, да, да. Ну, как вообще дела, как служба?

-- Нормально.

-- Вы, студенты, должны пример подавать. Политическую сознательность. Мда. Лебедев молча глядел на босые ступни и тесемки от кальсон.

-- Ну, а как вообще настроение в роте? -- Субботин вдруг с необыкновенным проворством схватил что-то сзади и уже протягивал Александру, с мелкой зубастой улыбочкой общую тетрадь, ту самую, украденную Агабековым.

-- Возьми тетрадочку, -- ласково пропел Иван Порфирьевич. Александр взял тетрадь, но Субботин не выпускал ее из рук.

-- Так как настроение?

-- Нормально, -- хмуро забубнил Александр, силясь перетянуть тетрадь.

-- Ну ладно, иди, -- неожиданно согласился капитан и, еще раз широко зевнув, ушел в дверь.

-- Что за чертовщина? -- из-за угла возник Женя.

-- Вот, Субботин тетрадь отдал.

-- Стучать намекал?

-- Намекал, но как-то без напора, да вообще спал на ходу.

-- Это он так подбирается, настроение щупает.

-- Грязный какой-то, в кальсонах.

-- Устал на работе. Кстати, это он Дверь писарем секретной части поставил.

-- Заметь, странное дело, во всем, что связано с пропусками, печатями, охранением служебной тайны, почти нету славянского элемента.

-- А Субботин?

-- Иван Порфирьевич -- проводник идеи, наш домашний инквизитор, а я говорю о непосредственных исполнителях. Не доверяют замыкать и отмыкать вечно не вовремя пьяному великороссу.

-- Не годится твоя теория. Дверь сидит при секретах и вечно пьян. Вчера только поддавали с ним и Овчуковым-Суворовым.

-- Кислушку?

-- Кислушка есть возмутительный продукт местного пещерного населения. Нет, нет, коньячок подослали Овчукову, армянский.

-- От Суворова?

-- От благодарных армян.


Василий Тимофеевич отбывал в Москву. Он явился в штаб рано и без обычных громогласных восклицаний. Строевая часть лихорадочно дописывала сопровождающие бумаги. Капитан Плаксин поставил точку, накатал жирную печать и передал лист капитану Еремину. Еремин вынул из ящика еще более обширную печать, долго прижимал ее к влажной фиолетовой подушке, затем смаху засадил в нижний угол. Оба капитана оторвались от бумаг и глянули друг на друга.

--Счастливого пути, Василий Тимофеевич.

-- Как думаешь, Владимир Николаевич, вернется он к нам?

-- Трудно сказать, -- неуверенно протянул Плаксин, -- высшие сферы, -- он ткнул чернильным пальцем в неровный потолок, где легкий утренний ветерок раскачивал пару липких мухоловов. Потом оба капитана долго глядели в окно, которое выскакивало на серый забор с гнилыми зубами, пока громкий стук отворяющейся двери не заставил их сгрести требуемые бумаги.

-- Готово?

-- Все подписано, товарищ подполковник, и печати приложены.

-- А где Мишанчук?

-- Так он обычно к девяти приходит.

-- Ха! Мог бы и раньше сегодня придти. Сидит, понимаешь, как медведь в берлоге. Не вытянешь. Ну, Плаксин, вы тут без меня того... -- Борисенков прочертил в воздухе неопределенную фигуру. -- Одним словом, ждите.

-- А когда ждать, Василий Тимофеевич?

-- Ха, ха, когда! Не успеете соскучиться,-- Борисенков повернул к выходу, но припомнив что-то, круто обернулся. -- Да, Шахназарову оказать всемерную помощь. Чтобы плац к моему возвращению был готов. И Василий Тимофеевич, откинув легкую дверь, удалился.


Теодор Маркович и Костя Жученко, скинув гимнастерки, сидели у кучи битых кирпичей. Неподалеку в котле разогревался асфальт. С другого конца казармы грохотал каток, уминая свежую, зернистую ленту асфальта. Смуглый, носатый Шахназаров хорошо знал свое дело. Каток скрежетал. Шахназаров в облаках пара играл рычагами. Время от времени он начинал безумно орать, требуя следующую тачку асфальта. Его черные глаза наливались гневным недоумением, когда Теодор Маркович просил его обождать.

-- У нас, брат, перекур, -- снисходительно объяснял он выдувая дым в исключительно ясный, воздух.

-- Какая перекур? Асфальт стынет. Не понимаешь, да? -- и Шахназаров добавлял несколько горячих шипящих слов.

-- Ничего, подогреем, -- утешал Костя. -- Куда торопишься? Отдыхай.

-- Какая отдыхай? Каток отдавать нада.

-- А зачем украл? -- риторически допытывался Шишко. -- Красть нехорошо. У вас за это руки отрубают.

-- Ай, вы... ленивый собака, -- Шахназаров оскалился, плюнул, схватив совковую лопату, начал бросать в тачку дымящийся асфальт.

-- Шахназаров, -- неспеша протянул Костя, -- ты у нас знаешь кто? Ты -- эн-ту-зи-аст. -- Он засмолил очередную самокрутку. -- Подумай об этом как-нибудь на досуге. Шахназаров наполнил тачку, обжег их ненавидящим взглядом и рысью побежал к катку.

-- Да ему ж отпуск обещали. Стал бы он так уродоваться.

-- Ну, а нам не светит, -- вздохнул Костя.

-- Он ничего парень, -- лениво улыбнулся Шишко, -- горячий маленько. Мы с ним как-то подкуривали.

-- И откуда ж он такой горячий?

-- Баку. Говорит не повезло. Нового военкома прислали. Взяток не брал. А это ж сколько надо дать. А теперь мать ему написала, собрали деньги. Вот приедет он в отпуск, они его там и комиссуют.

-- Пожалуй, нагрузим ему тачку, -- засмеялся Костя.

-- Конечно, -- согласился Шишко, потирая могучие плечи. -- Но перекур -- дело святое.


Дверь пошевелил пальцами. Вода уже остыла. Он нехотя вытянул пухлые белые ноги, отпихнул тазик, кряхтя навернул портянки. Он успел трижды сменить воду, а Серов все колдовал в своем темном закутке над грудой американских журналов с грифом "секретно". Вот сиди теперь, жди этого козла. И от кого они их прячут? От себя что-ли? Все секреты разводят. Дверь потянулся, широкое лицо его распустилось. Завтра соскочим в Уфу, если повезет. На стан... Не постучавшись, вошел Субботин.

-- Как дела, Юнисов, все материалы на месте? Что так сыростью тянет? -- пустые глаза Ивана Порфирьевича цепко обежали тесные стены, серый сейф, забранный дырявой клеенкою стол, глубокую щель выдачи документов и колченогий стул, на котором Дверь исполнял свою "секретную миссию". -- А это что? -- он подошел к столу и, нагнувшись, потянул воздух. -- Баню здесь устроил?

-- У меня ноги больные, товарищ капитан. Вы же знаете. Сами разрешили пользоваться горячей водой.

-- Пользоваться, но не злоупотреблять. Это ж тебе не парная.


На станции Дверь уверенно постучал в оконце крайней избы. Показавшаяся голова долго принимала его настойчивое послание. Когда Дверь, расплывшись, стал весело тыкать в сторону товарищей, голова исчезла. Прошло минут десять. Никто не объявлялся.

-- Ну-ка, Дверь, пошевели свою батыевскую рать, что они тебя не признали? Дверь опять постучал в оконце. Та же голова безо всякого промедления выскочила на прежнее место. Снова Дверь долго убеждал голову, снова тыкал в сторону товарищей, пока наконец их не пустили в довольно просторные сени.

-- Испугался, -- пояснял скороговоркой Дверь,

-- думал я один приду. Из кучи вещей, принесенных хозяином, Александр вытянул жеваную в горох рубашку и сатиновые шаровары. На ноги нашлись черные тапочки со шнурками. Дверь выступал пиджаком на голое тело и саржевыми портками. Ноги он оставил в сапогах, боясь дать им утеснение. Один Женя умудрился выглядеть щеголем, напустив красную тенниску на серые штаны, бегущие к желтым штиблетам.

-- Ну что, казаки, Уфа?

-- Где-то сейчас Довженко обретается?!

-- Как едем, товарняком?

-- Нет, зачем? Культурно едем. В Уфе на перроне стояли патрули.

-- Давай по одному. Не стоит переть на них кучей.

-- Как собак...

-- Говорят, Порохню даже во Владике знают. Самый свирепый комендант на магистрали.

-- Теодор Маркович жаловался: двух патрулей уложил, а на третьем чуть не сгорел.

-- Ну все, отвалились, куда теперь?

-- Гуляем. Потом можно в парк двинуть, на танцы.

-- Смотри, букинистический.

-- Да брось ты, Саша. Какой букинистический. Водки купить надо.

-- У меня трешник.

-- И у меня.

-- Я только двумя рублями...

-- Так это же громадные деньги.

-- А девки, девки, гляди какие девки.

-- Девушка, как пройти... ммм... Нос воротит, поганка. Раньше бы небось...

-- Ничего, ничего, в "парке Чаир" наверстаем. В парке Чаир распускаются розы, в парке Чаир десять тысяч кустов, -- сладко пропел Женя.

-- Девушка, разрешите пригласить вас на тур вальса. В парке Чаир, -- Шабров улыбался навстречу хорошенькой, стройной девочке. Та засмеялась в ответ и застенчиво покачала головой. Сзади, глупо осклабившись, напирал Дверь.

-- Не проходим по конкурсу, -- доложил Женя.

-- Ладно, казаки, давай за водкой и где-нибудь посидим. Как-то незаметно набрели они на эту пустую, окраинную улицу. Неподвижными зелеными шатрами дремали старые липы. Тянулись дворы за широкими воротами, штабеля чисто отшкуренных белотелых бревен. Теплая земля, прозрачная синева, неслышной ароматной струей бегущий воздух -- все, казалось, соединилось в нерушимой картине покоя и мира.

-- Как, Саша, выпьешь?

-- Нет. Не знаю. Ну, пожалуй, давай.

-- Эх, хорошо!

-- А тихо-то! Действительно было тихо. Действительно было хорошо. Душа разом обнимала и эти мирные дворы, так уютно лежащие в прозрачном летнем дне, и свежие бревна с натеками душистой смолы, и рядом бредущую дорогу с теплыми коровьими следами, впечатанными в покорную пыль. Пронзительное чувство свободы не оставляло Сашу с самого начала. Но сейчас каждою жилкой, каждой частицей своей ощущал он ее приливающую благодать. Саша с улыбкой взглянул на приятелей. Они молчали, смотря куда-то в голубую даль.

-- Свобода! Свобода! Свобода! -- совершенно неожиданным ликующим голосом выдохнул он.

-- Свобода, -- подтвердил Дверь и опрокинул стакан... А потом им пришлось отбиваться в парке и Дверь вовремя и крепко въехал в лицо главного жигана своей короткопалой белой рукой.

-- Солдаты есть? -- отчаянно орал Женя, всаживая желтые штиблеты в одолевающих врагов. Неожиданно пришла подмога, замелькали рпмни с латунными пряжками, а когда выкатились в темный тупик, заиграли свистки патрулей.

-- Мне кажется здоровый фингал поставили.

-- После сочтешь. Надо бы к вокзалу выбираться. Евгений, ты у нас самый элегантный. Наведи справки.

-- Эй, дядя, не через Алкино двигаешь? -- шумел Женя навстречу пожилому усатому машинисту. "Дядя" не отвечал, прочно заклинивая стертый картуз в оконце тепловоза. Он сплюнул, поглядел на рыжие круги, прилегшие у станционных фонарей, на сизые прохладные рельсы, на равнодушный вечер, ставший у края света, плюнул и второй раз, а затем медленно растянул:

--Ну.

-- Так подсади нас, в часть опаздываем.

-- А чего ж в гражданском?

-- Гуляли, неопределенно пояснил Женя.


-- Пахарь.

-- Я, товарищ капитан. Короткими кривыми ножками Галяутдинов мерил ленинскую комнату.

-- Надо бы двух человек направить в карантинную роту. У тебя есть кто на примете?

-- Може Якуценко с Волковым?

-- Нет, скоро стрельбы, а они из лучших у нас.

-- Ну тада Лундквиста с Дормидонтовым.

-- Этих тоже нельзя. Василий Тимофеевич будет проверять строевую подготовку. Давай какихнибудь разгильдяев. Лебедева давай. Жученку.

-- Лебедев на губвахте, товарищ капитан.

-- Кто это его туда?

-- Старший лейтенант.

-- Хм. А Жученко?

-- Жученко слободен.

-- Так, -- капитан нахмурился, застучал сухим пальцем по окну. -- А сколько Лебедеву сидеть осталось?

-- Да суток двоя, я думаю.

-- Ну вот, послезавтра их обоих и отправь в распоряжение старшего лейтенанта Уника. Краузе у него за старшину теперь. Ты чего?

-- Смехота, товарищ капитан. Разгильдяев командирами отделений посылаем. Да еще с губвахты.

-- Ничего, потом обратно засунем.

-- Тут еще такое дело, товарищ капитан, -- Пахарь замялся.

-- Ну, ну?

-- Не знаю как и сказать. В общем... то место, где политзанятия проводятся...

--Ну?

-- Кто-то на стол уже третий раз кладет.

-- Что кладет? Ааа... Есть соображения?

-- Я думаю -- студенты, товарищ капитан.

-- На кого думаешь?

-- Да так трудно сказать. Я уже две ночи дежурил.

-- Субботину докладывал?

-- Никак нет.

-- Ммда. Не надо пока докладывать. Сами найдем.

-- А ты, Пахарь, вот что, ты в следующий раз... вот что... там, возьми немного, да Твердохлебову в санчасть, на анализ. Понял?

-- Так точно, товарищ капитан... только оно лошадиное.

-- Как лошадиное? Вот ты елки-моталки, -- Галяутдинов задумчиво глядел на портрет вождя. Вождь отвечал ему тем же. -- А следы? Следы есть?

-- Там трава, товарищ капитан.

-- Так может какой лошади просто это место нравится. А, Пахарь?

-- Никак нет. То есть, може и ндравится, да ей несподручно будет.

-- А ты почем знаешь? Ты лошадь, что-ли?

-- Какая я лошадь, -- проворчал Пахарь, -- а только

я ихнюю повадку знаю. Галяутдинов опять зашагал. Новые сапоги ровно скрипели. Капитан нахмурился: "Субботину ни в коем случае знать об этом нельзя. Такое раздует! Пришьют политическую близорукость, попустительство. Могут и выговор закатать".

-- Вот что. Пахарь, об этом деле ни гу-гу.

-- Слушаюсь.

-- Да не забудь в карантинную роту послать, этих...

-- Так точно.


Женя Шабров чувствовал себя неплохо, пожалуй хорошо, пожалуй даже замечательно. А все потому, что рыжий писарь артвооружения, ефрейтор Башмаков, уплывал в родные задонские степи. Он уплывал, но не позабыл и молвил правильное слово майору Проскурину, что есть такой Женя Шабров, замечательный ударник, но не в это дело.

-- В чем дело? -- допустил Проскурин.

-- А что имеет хороший почерк -- раз, может чертить карты -- два...

-- Ну приводи, посмотрим. И привели, и посмотрели, и назначили рыжим писарем артвооружения. И теперь можно отложиться от родной батареи, от Краузе и от Колбаснера с его маскировочными усами. Отложиться в уголок хозяйственной роты, небрегать поверкой, засыпать в штабе на широком столе, укрывшись старой шинелькой. Словом, существовать в недосягаемом комфорте. Ай да Коля, ай да Рыжий, ай да Башмаков! Слава Рыжему! В лохани, в корыте, в реке -- вечная слава Башмаке. Тьфу, черт! Заврался. Да. Что это у вас, Корней Иванович, все крокодил да крокодил. Татоша, Какоша. И вообще одна форма движущего отказа. Мы, этта, простые советские труженики. Мы, этта, возражаем. Да, возражаем против рыжих Башмаков с подо всяких там задонских степей...

-- Ну, Шабров, как служба на новом месте? Привыкаешь? -- Субботин возник прямо из воздуха и уже сидел на столе.

-- Нормально, товарищ капитан, -- сообщил писарь, рассматривая рыжие сапоги Ивана Порфирьевича.

-- Нормально, говоришь? А чего так поздно работаешь? Не успеваешь?

-- Работы много, -- глухо бубнил Шабров, отворачиваясь и краем глаза замечая быстрое движение Субботина к картам.

-- Пора заканчивать. Сдавай материал. Если брал, -- нажал капитан. Шабров собрал карты и двинулся к двери.

-- Все на месте? -- прищурился Субботин.

-- Одной карты не хватает, товарищ капитан.

-- Чего же не ищешь? Слышал, что бывает за утерю секретных документов?

-- Да чего ее искать, -- ухмыльнулся писарь, -- вон она у вас из кармана торчит.

-- Заметил, четырехглазый, -- тускло улыбнулся особняк.


Обычно штаб оживал около восьми. Сначала молодые старлеи и проворные капитаны, выбивая поспешную дробь, бежали гулкими коридорами к насиженным местам. Потом, солидно скрипя голенищами, заявлялись майоры, так что к выходу Василия Тимофеевича все сидели на месте, слегка поеживаясь от неуютных раскатов сердитого баса, если тот был не в духе. Бывало выскакивали и в окна, пережидая державный гнев в солдатском сортире. Но в эти тихие августовские дни Василий Тимофеевич был далеко и офицеры, расслабленно сидя за казенными столами, упирали взгляд в несвежую штукатурку, лениво играли в морской бой или слонялись по коридору, обменивая жидкие местные новости на старые похабные анекдоты. Майор Кащеев только что вонзил железные зубы в громадный бутерброд с копченой свининой как из строевой части выскочил капитан Еремин.

-- Борисенков едет, -- тонким плачущим голосом объявил капитан, размахивая телеграммой. Все сгрудились вокруг Еремина, норовя заглянуть через плечо.

-- Да чего там, давай вслух. Еремени вздел железные очки, расправил бумагу, с нажимом зачитал:

-- В/Ч 21420 и/о начальника строевой части капитану Плаксину, 12 августа...

-- Ну кому это нужно? Еще точки с запятыми читать будешь.

-- ...года. А я что? -- капитан пожевал губами. -- Вот, пожалуйста: "Срочно шейте папаху. Едет полковник Борисенков..." Неожиданно тяжелой глыбой надвинулся Мишанчук:

-- В чем дело, товарищи офицеры? Прошу заниматься работой, а не слоняться по коридорам.

-- Василий Тимофеевич телеграмму прислал. Возвращается. Полковником.

-- Где телеграмма?

-- У капитана Еремина.

-- Хм. Папаху, -- Мишанчук молча вернул телеграмму.

-- Работать, работать, товарищи офицеры. Служба есть служба.


Субботин грубо толкнул дверь кабинета, в упор глядя на Борисенкова, уселся на край стола.

-- Вот вы, Василий Тимофеевич, все студентов защищаете, а они, извините за выражение, вам на голову серут.

-- Что такое, Иван Порфирьевич? -- настороженно, с расчитанным добродушием спросил Борисенков.

-- Дело серьезное, политическое, -- Субботин качал рыжим сапогом, ударяя пяткой в край стола, и необыкновенно раздражал этим Василия Тимофеевича.

-- Уж и политическое. Ну, выкладывайте, что там стряслось.

-- Выкладывать? Вот это вы в самую то есть точку. Кладут, кладут. У Галяутдинова. На политзанятиях. Прямо на стол.

-- Кто, что? -- заревел Василий Тимофеевич, еще не понимая о чем реветь, но чувствуя нутром, что дело скверное.

-- Есть подозрение, что студенты. Ну, правда, говно лошадиное.

-- Отпечатки!

-- Василий Тимофеевич, не руками ж они его носят.

-- Да нет, -- нахмурился Борисенков, -- сапог.

-- Я уже провел кой-какое дознание. В нашей части три лошади имеются, при хозроте. Только там и можно его достать.

-- Кого?

-- Да говно же, -- рассердился Субботин. -- Значит там их и ждать.

-- С чего вы взяли что студенты?

-- Да кто еще? Не азиатам же этим заниматься.

-- Хорошо, держите меня в курсе. Иван Порфирьевич насмешливо поклонился:

-- Слушаюсь. Оставшись один, Борисенков забарабанил толстыми пальцами: "Хочет политическое дело раскрутить. Тогда и Фрол Кузьмин не поможет". Василий Тимофеевич собрал пальцы в кулак и ударил по столу, затем рванул трубку телефона:

-- Дежурный, немедленно! Срочно! Галяутдинова ко мне. Из-под земли достать! Минут через десять капитан Галяутдинов заыхавшись стучал в кабинет.

-- Товарищ полковник... Василий Тимофеевич нахмурился и нетерпеливо махнул рукой:

-- Погоди, -- он оглядел знакомые серые стены, потолки. -- А черт его знает, -- полковник неопределенно хмыкнул, -- эти особисты... Ты обедал? -- неожиданно спросил он.

-- Я? -- растерялся Галяутдинов.

-- Машину! -- рявкнул в коридор Борисенков и зашагал к выходу. Дома Василий Тимофеевич молча протянул капитану стакан, разлил коньяк, выпил единым глотком и, уставив сердитые глазки в сухое, жесткое переносье, сказал:

-- Ну, Галяутдинов, как на духу, выкладывай эту говенную историю. За обедом Василий Тимофеевич уже соображал необходимую стратегию и поощрительно клал тяжелую руку на негнущееся капитанское плечо.

-- Старшину Пахаря убрать в дальнюю командировку. Взять от него письменное заявление, что всю эту историю выдумал для получения служебных выгод. Но сначала провести ревизию в каптерке и составить акт. Всегда чего-нибудь недостает. Будет ерепениться -- отдадим под суд. Усилить политико-воспитательную работу. Все ясно, капитан? Галяутдинов поспешно кивал. Василий Тимофеевич поднялся:

-- Шофер отвезет вас в расположение. Борисенков еще долго сидел, соображая какими мерами обезвредить Субботина, и крепко загибал пальцы.


ПОДПОЛКОВНИК МИШАНЧУК, СЛУШАЙ ПРИКАЗ!


В дальнем углу столовой добирали тощий завтрак Костя Жученко, Боня, Шишко и Федосов. Теодор Маркович заглянул в бачок и вздохнул:

-- Какой в Азове сейчас харч, ребята! -- Шишко имел непобедимый желудок.

-- И чего тебя понесло к башкирским улусам? Сидел бы у себя на Азове и сладко кушал, -- прищурился Костя.

-- Да, понесло. Не за что было зацепиться. А тебя, Костя, не тем ли ветерком прибило?

-- Я-то как мог упирался. И ногами, и рогами.

-- Вот тебе их и пообламали. Чтобы легче катился.

-- Шабров идет, -- угрюмо заметил Федосов.

--А, а, писарям везде у нас... Что нового. Женя?

-- Все новое -- хорошо забытое старое, -- со смешком объявил Шабров.

-- Нет ли там какого схороненного приказа?..

-- В денежном ящике.

-- Да погоди ты... что, мол, пора домой подаваться?

-- Такого не слыхать. Да вы уже и поели.

-- Ничего, сейчас еще чаю. Теодор Маркович, как-бы пошуровать в раздаче насчет сахара?

-- Сделаем.

-- Садись, садись, Женя, ближе. Рассказывай, чем высокое начальство дышит.

-- Перекрыть бы им кислород, -- ощерился Федосов.

-- Что, Витя, так мрачно? Оно заботу о тебе имеет. Чай вот пьешь.

-- С сахаром, -- Теодор Маркович распустил широкую ладонь и высыапл на стол горку песка.

-- А на гражданке разве будешь чай пить? Одно нарушение здоровья.

-- Так что, Женя, есть новости?

-- Срочно шейте папаху.

-- Папаху?

-- Едет полковник Борисенков.

-- Ааа. Навесили, стало быть, третью звезду.

-- Василий Тимофеевич и не такое выдюжит, -- Шабров отхлебнул чаю.

-- Кстати, охотники есть? Тут в строевую часть свалилось слезное письмо из какого-то колхоза. Что, мол, заедают медведи, совсем никакого житья от них нет, и нельзя ли прислать отстрельную команду, а мы, мол, с полным нашим удовольствием гостей примем; и теперь ищут шестерых охотников, и самое время объявиться.

-- Так я ж и есть охотник, -- убедительно выступил Теодор Маркович, -- с измальства, можно сказать, с ружьем таскался.

-- Ну так и беги к Плаксину, пока кто бойчее не объявился.

-- А ты, Боня?

-- Охотник, охотник, -- подтвердил Теодор Маркович, сгребая Боню в охапку.

-- Боня, тебя медведь когда последний раз видел? Боня чувствовал себя неуютно и тоскливо перетирал голенища за надежной спиной покровителя.

-- Да что ты понимаешь? --Шишко мягко положил огромную лапищу на тощее бонино крыло. Ведь это человек храбрости удивительной.

-- А еще сегодня драка случилась, -- улыбнулся Шабров. -- Данилова, гэсээмщика, знаете?

-- Это который бензин, керосин?..

-- Ну да. Приходит он и видит: нет его стула. Потом глянь, а на нем Пронин сидит, из артвооружения. Он говорит: "Товарищ майор, ты мой стул занял", -- и стал его из-под Пронина тягать. Тот кричит: "Ты что, очумел. Гляди, он подписанный".

-- И правда, с той стороны сидения крупная такая надпись идет: "Пронин". А старлей еще крепче вцепился и кричит, что надпись фальшивая, а верная надпись вот, мол, где. И показывает в уголку у самой ножки: "Данилов ГСМ". Тут Пронин заревел медведем да как дернет -- и у него спинка! А сиденье с двумя ножками -- у старлея. Ну и пошло. Пронин орет: "Ты у меня под суд пойдешь, мальчишка!" -- и рвет Данилову мундир чуть не пополам. Но тот тоже не дремал: надевает сиденье с ножками прямо на башку Пронину. Да крепко так, тот и коньки отбрасывает. Тут все принялись орать разом. И Мишанчук из кабинета вынимается: "Прекратить, е..и вашу мать! Всех закатаю на полную катушку."

-- Весело живете. Значит боятся Мишанчука?

-- Как же его не бояться? Леонид Андреевич мужчина грозный.

-- А Галяутдинов нас по уши в говно зарыл.

-- Сашка опять на губе?

-- Там. Законопатили.

-- Сожрет его Галяутдинов.


В эту ночь Шабров решил остаться в штабе. За окном плескался дождь. Ветер нажимал ветхие рамы, они глухо, ознобно стучали. Но было тепло и уютно сидеть за широким столом, положив сомкнутые руки в конус света на длинный список мин, взрывателей и подкалиберных снарядов. Дверь была приоткрыта. Он слышал монотонные зазывы радиста: "Байкал, Байкал, как слышишь? Прием." Сегодня кажется майор Паскин дежурит, необъятно толстый и флегматичный мужчина. Женя аккуратно сложил бумаги, убрал лампу, расстелил шинель и опять глянул в окно. Ветер немного утих, но также печально шелестел дождь и глухо стояла ослепшая ночь... Проснулся он от невнятной возни в коридоре. Попробовал накрыться с головой, но тут так нагло забухали сапоги, что он отбросил шинель и решил узнать в чем дело. У коммутатора сидел Марголин. Он сделал большие глаза, приложил палец к губам и закивал на свободное место.

-- Что? -- шепотом спросил Женя.

-- Стрельба в третьем карауле. Паскин доложил Борисенкову и Василий Тимофеевич вызывает Мишанчука. Тут в наушниках заклокотало:

-- Дежурный, ну-ка давай еще раз Мишанчука. Долго, тоскливо верещали гудки. Никто не подходил. Наконец, глухо и строго сказали:

--Да?

-- Леонид Андреевич? Вот какое дело. Там в третьем карауле стрельба. Ты бы подошел разобраться.

-- Да ты что, Василий Тимофеевич? Час ночи, -- трубка с грохотом опустилась на рычаг. Марголин и Шабров переглянулись. Тут же сладострастно приникли к наушникам.

-- Дежурный, дежурный, -- ревел Василий Тимофеевич, -- срочно соединить с квартирой Мишанчука. Долго, бесконечно долго никто не подходил и только учащалось и нарастало свирепое сопение. Мишанчук опять строго и коротко бросил: "Да?" Сопение оборвалось, и тяжелый звериный рев Василия Тимофеевича рванулся навстречу начальнику штаба:

-- Подполковник Мишанчук! Слушай приказ! Немедленно выяснить стрельбу в третьем карауле! Немедленно доложить!

-- Да ты что, Василий Тимофеевич, не понимаешь что-ли? Час ночи, -- и трубка опять грухнулась на рычаг. Казалось, наушники раскалятся, рассыпятся в прах. Не дожидаясь команды, Марголин опять соединил с квартирой Мишанчука. На, этот раз трубку сняли быстро.

-- Подполковник Мишанчук, властью командира полка...

-- Василь Тимофеевич, иди ты на х... Марголин, улыбаясь и подняв глаза к потолку, ожидал вызова, но в наушиках скреблись невнятные шорохи, да откуда-то издалека приходила тягучая, унылая песня.


-- Ох, надоели вы мне, Лебедев.

-- Можно подумать ты мне не надоел.

-- Что вы там бурчите? -- Тайзетдинов внимательно оглядел Александра. -- Цыплаков, отведите арестованного в штаб. Да по пути каску прихватите.

-- Пошли, что ли? -- Цыплаков лениво закинул АК за спину. Дело близилось к обеду. Рука в плече онемела. Цыплаков не показывался. Проходили офицеры. Куски тягали книгу приказов: "Выделить в распоряжение старшины Калюжного десять человек и десять лопат"; "Произвести помывку личного состава с дезинфекцией". Жара намертво прилепила гимнастерку.

-- Еще метра два отмажу и хорош. Рука бойца махать устала, -- Саша окунал кисть в рябое ведерко.

-- Ты чего делаешь? -- раздался сзади грубый, хриплый голос.

-- А ты, х..., не видишь что-ли? -- огрызнулся Лебедев, упирая кисть в шершавое тело забора. Внезапно он почувствовал что что-то не так и, развернувшись, чуть не уткнулся в короткую, толстую фигуру. "Гнедых! И вся с ним свора". За генералом стояло несколько хмурых полковников. Гнедых в упор глядел на него всем багровым мясом своего просторного лица.

-- Хорош! -- прохрипел генерал. -- Хорош! -- и, сердито отвернувшись, зашагал к штабу.

-- Ааа, хрен с ним, -- с вялой безнадежностью подумал Александр. -- Что у меня глаза на затылке должны быть? А ты не спашивай. Повышай образование. Читай Тома Сойера. Говорят, у Гнедых четыре класса приходской школы, а руководит всем Клавдия Васильевна, буфетчица в уфимском доме офицеров. И через Клавдию Васильевну большой фавор у генерала заиметь можно. Нет, если б закатал, так сразу. Эх, Клавдия Васильевна! Не выдай!


Старший лейтенант Никитин объявился на пространствах алкинского гарнизона недавно и расхаживал по этим пространствам с постоянным волчьим оскалом и острым подозрением в привычно немигающих серых глазах. Уже полз упорный слушок, что новый комендант неуемно строгий пресекатель всякого рода сладких приязней, что бабам лучше не попадаться ему на глаза, что даже жены офицеров жаловались на него Борисенкову, и что Василий Тимофеевич жалобы эти совершенно отверг, а высоконравственную деятельность коменданта одобрил с твердостью. Объяснение одобрению этому искали и находили в лице супруги полковника, Генриетты Федоровны, сухопарой, черной, строгой дамы. Генриетта Федоровна, верно, не любила "распущенности" и часто лично наставляла Никитина в многотрудном деле искоренения "этой грязи". Но грязь всякий раз успевала находить щелку и просачивалась, марая чистые ризы бойцов войсковой части 21420. Однажды накрыли Пузыря, баловавшегося с "кирпичницей", тертой, пухлявой бабенкой. Пузырь "ходил в завод" третьего дня, отхлебав все протянутые километры, и зазнакомился. Подруга его онадежала, что тоже явится с оказией, игриво прикусывая металлическими зубами. И вот явилась. И захоронились они так уютно. И щедро выкатила зазноба из голубой, в ромашку осыпанной сумки щекастый пузырь самогона, и жарко приваливалась теплой грудью, так что Пузырь дурел от терпкого запаха, пристыв меж двух сдобных половин, и уже сами, не спрашиваясь хозяина, что-то делали руки. Но заломились молодые березы, с треском распахнулись кусты орешника и немигающий зрак Никитина занавесил улыбчивый свет. Пузырь отмяк, медленно на неохотных ногах, завинтился навстречу старлею. Подруга грудью легла на самогон.

-- Отставить, -- проскрипел Никитин, ловко выдернув бутылку.

-- Ты чо на людей бросаиси, твоя чтоль? -- завопила "кирпичница", пытаясь отнять самогон.

-- Отставить, -- опять проскрипел Никитин и махнул рукой. Тут же, как гриб после дождя, из кустов выпер широкоротый высокий парень, сержант комендантского взвода.

-- Вы, гражданка, не буяньте, как лицо постороннее, -- медленно разъяснял Никитин. -- Своевольно проникли на территорию воинской части. с алкогольным напитком. Теперь будете ощущать последствия.

-- Какого следствия? Чо несешь-то, валенок оловянный? -- распалялась баба, все норовя пропихнуться к бутылке.

-- Васильев, слышал? Замечай. А сейчас веди их к Тайзетдинову, составляй акт. А этого в камеру, -- ткнул он в сторону Пузыря. Пузырь все так же опущенно молчал, перемигивая белесыми ресницами. Он мучительно вспоминал в какой камере прошлым разом оставил заначку анаши. Баба опять заголосила, но Васильев сгреб ее за плечи и поволок. Пузырь молча зашагал следом. Плодотворные беседы Никитина с Генриеттой Федоровной подвигнули коменданта на новые эффективные поиски "пресечения всякой распущенности". Он не уставал расширять список укрепительных мер. Вершиной многотрудной этой деятельности явился способ именуемый "подштанники". С девки или бабы, невзирая на возраст и вопли, под веселые занозистые прибаутки снимались расторопными караульными людьми подштанники и этими подштанниками жертва понуждалась мыть длинные штабные коридоры. Но несколько раз метод дал осечку: бабы оказались без порток. На этот обескураживающий случай Никитин заставлял помимо коридора прихватывать и кабинеты. Увы, казенной тряпкой, отчетливо сознавая невосполнимую потерю нравственного урока. Хотя и не было случая, чтобы кто-нибудь попался вторым разом, число баб схваченных без порток резко возросло, из чего Никитин делал справедливый вывод: что совершенства в мире нет. Поступали предложения пользовать на этот случай бюстгальтеры, но комендант предложения эти отверг, интуитивно чувствуя, что нету в том заемной силы и должной глубины поругания. Так и трудился неутомимый наш воспитатель, пока однажды не намекнули Василию Тимофеевичу, вероятно облыжно, что Никитин не только уроки нравственности берет у Генриетты Федоровны, что ходит он повышенно гоголем, что Генриетту Федоровну видели в местах совсем ей неподходящих и что... Но не стал более слушать Василий Тимофеевич, заревел страшно, дунул и только пыль заклубилась, и пропал всякий след старшего лейтенанта Никитина, и бабы все как одна заходили в подштанниках. Пузырь же счастливо нашел анашевую заначку, и весел был неизбывно даже в присутствии Тайзетдинова. А потом всех согнали на суд, где припомнились ему месяц назад ушедшие из каптерки сапоги, и что "променял солдатский мундир на бабья юбка", и что совсем не советский он человек и потому надо ему сидеть в тюрьме. Пузырь в ответ глядел безмятежно, раскаяния не выказывал ни в едином повороте конопатого своего лица, и когда его уводили, сорвав погоны и ремень, широко улыбался.


Уже под вечер Костя Жученко отправился выдирать Александра с губы. Тайзетдинова не было. Цыплаков без долгих разговоров бросил на топчан ремень, шинель и ткнул пальцем в амбарную книгу.

-- Распишись за сидельца.

-- А где он?

-- В камере, где ж ему быть. Костя сгреб обмундировку. Они зашаркали в самый конец длинного темного коридора.

-- Зачем шинель отбираете?

-- А то ты не знаешь, -- Цыплаков загремел ключами. -- Забирай дружка, пока не передумал. Лебедев отлепился от топчана, молча глядя на вошедших.

-- Что, не признал? -- усмехнулся Цыплаков. -- Давай, давай, иди не вые ..... йся.

-- Ну, Сашка, подвалила везуха. Галяутдинов в карантин нас спихнул.

-- Обратно к Ковалю?

-- Нет. Старлей Уник. Салажню будем жучить.

-- Что ж, на то ты и Жученко. Костя глянул сбоку:

-- Пересидел ты маленько. Злой. Краузе у нас старшиной, потом этот, Валька-боксер и еще Демьян Ургарчев.

-- Краузе с нас стружку снимет.

-- Да нет, мы теперь с ним в корешах, одну бабу...

-- Как же это он дозволяет?

-- А чего, жалко что-ли?

-- Жалко не жалко, да как-то оно для самолюбия обидно выходит.

-- Брось, какое самолюбие, ты бы ее видел. Вообще, что скучный такой?

-- Не с чего веселиться.

-- Хочешь в клуб накатим, сейчас там концерт. Для офицеров. Шабров, Фаерман, этот хмырь из третьей роты, с зубами.

-- Нет, Костя, не хочется.

-- Ну как знаешь, я пожалуй подбегу...


Старший сержант Краузе в выцветшей голубой майке сидел над блюдом жареного мяса. Могучий бицепс лениво перекатывался на правой его руке, когда приносил он хорошо нагруженную вилку к твердо вырезанным пунцовым губам. Жевал он медленно, Глядя сквозь невысокое оконце барака на шеренгу новобранцев, выстроенных его помощником Валькой Ивановым. Валька ходил вдоль рядов, осаживая пудовым кулаком слишком выскочившую грудь или тыча в спиту недовольно продвинутого рекрута. Серые глаза Клаузе насмешливо щурились. В них дымилась ленивая угроза. Он потянулся, выщелкнул из пачки "беломорину", размяв закурил. Вчера ночью Валька поработал неплохо, взял восемь котлов. Конечно был писк. Но кто будет жаловаться? Плотоядно усмехнувшись и оскалив свежайшие зубы, он подобрал китель, бросил в рукав сначала левую, потом правую руку и туго затянул офицерский ремень.

-- Разрешите, товарищ старшина? -- легонько нажав фанерную дверь, Костя проскользнул в комнату. За ним нехотя вошел Александр.

-- А, Жученко, входи.

-- Нас вот с ним прислали в карантин, -- увидев кислую сашину мину заспешил Костя.

-- Тоже москвич? -- Лебедев кивнул. -- Ладно, устраивайтесь. После обеда разберемся, -- небрежно процедил Краузе.

-- Значит на одной бабе сошлись, -- усмехнулся Саша.

-- Да хрен с ней. Давай что-ли здесь осядем, -- Костя опустился на угловую кровать. -- Ты, главное, легче, легче и все будет путем.


Жизнь, верно, покатилась легко. Старлей Уник являлся редко, отдавшись на полную волю проверенных достоинств своего твердого помощника. Краузе, в свой черед, наладился отбегать в селение Веселово, а на дела глядел косвенно, оставив по последнему году службы всякое рвение, и жизнь в карантине текла неспешно, покойно. Обязанности были несложные: отвести рекрутов на работы, учинить разборку и сборку оружия, шлифануть упражнения на брусьях, выгнать на зарядку. Но главное -- хозработы. Привел людей на склады или там на станцию (люди -- словечко инструментальное, почти неодушевленное), подлег на свежую травку, надвинул пилотарь на самые губы и дави. Вечерами, уложив роту, все стекались в комнатку Краузе. Часто приходил вольный повар, тщедушный белобрысый Кольцов. Притаскивал противень мяса. Демьян Федорович Ургарчев щипал гитарные струны и чувствительно пел "Дай мне губки твои". Откуда-то появлялась кислушка. Глаз Краузе наливался горячей влажной злобой.

-- Ты, главное, целку не строй и все будет путем. Верно я говорю?

-- Нет ты погоди, погоди, давай "В оркестре играли"...

-- ...и еще полбарана Хуличенке отволокли. Демьян Федорович, томно перебирая струны, затянул что-то протяжное и жалостливое. Все дружно подхватили кружки и соединили их над ветхим столом.


Уже далеко за полночь, когда разминая молодыми зубами жиловатое мясо, в добром устроенном положении велись тихие беседы, Коваль решил навестить карантин. Вообще-то шагал он в дальний караул, но увидев свет, задержал сапог на воздухе и, протянув шею сколько можно далеко, глянул в мелкое окно. Коваль тотчас приметил задумавшегося Кольцова. Уложив тощее лицо на красный шелушавый кулак, проросший из детского запястья, повар слушал Демьяна Ургарчева. Демьян тонким восторженным голосом сообщал, как ловко, года три назад, подломили они магазин, как долго и широко гуляли, как местная вшивая милиция безуспешно за ними гонялась, и пришлось вызывать войска, и вязать их прямо в ресторане.

-- В ресторане? -- засомневался Валька Иванов.

-- В ресторане, -- подтвердил Демьян Федорович еще более заливистым голосом. Коваль покачал головой и взошел по ветхим ступеням.

-- Это что, значит, у вас происходит, Краузе?

-- У нас происходит совещание по вопросу укрепления боевой и политической подготовки.

-- А зачем тут гитара, значит, мясо? Убрать все это и всем разойтись по своим отделениям. Это до вас, Кольцов, тоже касается. Вы хоть и вольнонаемный, а все равно, значит, что военный. Раз в расположении, то должны исполнять. Кольцов неожиданно побелел, затрясся, острые морщины рассекли его щеки, а из яростных глаз закапали слезы.

-- Ни-ког-да! -- топая ногами и наступая на оторопевшего Коваля, заиграл он пронзительной фистулой.

-- Ни-ког-да! -- с бешеной задышкой кричал повар. Коваль поспешно отступал в угол.

-- Ты чего, чего никогда? -- бормотал он, растерянно озираясь по сторонам. Но повар его не слушал. Он подошел к столу и схватил длинный нож. Краузе точным и быстрым движением заломил ему руку, вышиб нож, а когда отпустил тяжело дышавшего повара и обернулся к дверям Коваля уже не было.


Демьян возвращался из Уфы хорошо разогретый. Напротив, привалившись к окну, за которым все бежали какие-то невзрачные деревеньки, дремал Валька Иванов, положив коротко стриженую голову на железный кулак. Народу сидело мало, все больше бабы, закутанные в темные тряпки. Постепенно Демьян заскучал. Уже не радовала удачно проведенная сделка с часами, которых Валька выгреб целых два кармана. Уже уходил мутный, неразборчивый хмель, а съели они не меньше как два литра, и приступила тягостная злая тоска. Он сморщился, скучно оглядел полупустой вагон и вышел в тамбур, все больше каменея в смутном неясном раздражении.

-- Покурим, друг? Демьян отлепился от двери. Перед ним в темном бушлате стоял коренастый матрос, глядя дружелюбно-выжидательно. Ургарчев молча протянул серую пачку.

-- А я в отпуск еду. Уже пятые сутки.

-- С Владика что ль?

-- С Находки.

-- Как это тебя Порохня не отловил?

-- Кто это?

-- Хм, комендант уфимский. Еще может познакомишься.

-- А, он до нас не касается.

-- Он до всех касается, -- недовольно возразил Демьян. -- Больно много о себе понимаете.

-- Мы о себе все правильно понимаем, -- твердо доложил матрос и, оскалившись, выплюнул окурок.

-- Ах ты, матрос! -- сдавленным фальцетом пропел Ургарчев и, чувствуя внезапное облегчение, ткнул кулак в уже ненавистное лицо. Матрос глухо охнул, отлетел к противоположным дверям и, рванув ремень, обмотал им правую руку. Выплюнув кровавую пену, ринулся он на Демьяна. Они тяжело завозились в тесном пространстве, бешено суя кулаками. Поезд замедлял ход, громыхал протяжно железом. Дверь отворилась и в тамбур въехал рыжий фанерный чемодан, подпоясанный толстой веревкой. Бойцы расцепились, не глядя друг на друга, разошлись по вагонам. Валька все спал, время от времени густо всхрапывая. Демьян вытер кровь, вдохнул застоявшийся воздух и улегся на лавку.


Однажды выкатилось горячее солнце, дружно и разом запели дрозды, распахнулась влажная глубина сонного леса и, сам не зная как, убрел Александр в золотистый шепот размашистых кленов. Тропа разломилась и ушла влево, а прямо перед ним зеленым леденцом стал опрятный, маленький домик. Вскипая холодным огнем, бежали широкие окна и тихо оборачивалась вся в белых оборках невысокая веранда.

-- Вот так терем-теремок. Обойдя вокруг, Саша осторожно ступил на веранду, прошел к стеклянной двери, затем опустился в одно из соломенных кресел. Долго сидел он, глядя на ветку клена, плавно скользящую вниз, так что широкие ладони листьев колебались вокруг черешков и беззащитно приникали к теплой плотной коре, а затем, как стая испуганных птиц, срывались в короткий стреноженный полет. Иногда черешок обрывался. Освобожденный лист вихрем уносился к вершине, мгновение стоял в густом воздухе и, ознобно дрожа, медленно падал вниз.

-- Эй, солдатик, продай стулья. Саша обернулся. Мужичок, сидя боком на телеге, выставился на него:

-- Продай, говорю, стулья, все равно вашему генералу они без надобности. "Ага, так вот чей это терем. И в самом деле было бы забавно и в полном согласии с нынешним падшим временем."

-- Езжай, мужик, эти стулья тебе ни к чему, не под твою ж ... сделаны.

-- А я те за них два рубли дам.

-- Давай, давай, двигай, сказано -- не по чину.

-- Ух ты какой сурьезный! -- мужик покачал головой. -- Положительный! -- насмешливо вытолкнул он и, лениво шевельнув вожжой, проехал мимо.

-- Ну вот и расквитались за забор, гражданин Гнедых. Не знаю надолго ли. Вороватой породе этой быть не перебыть. Не сегодня так завтра она свое возьмет, а свое для нее весь белый свет. Приходили из леса новые песни и даже выскочил под крыльцо серым столбиком очумелый заяц. Александр встряхнулся.

-- До свиданья, генерал, -- похлопал он плетеный подлокотник. -- Бог даст еще свидемся. И он медленно сошел со ступеней, прислушиваясь к жалостливому скрипу податливых досок.


С утра обнаружилось, что полк отправляется на учение. Предстояло упереться в линию Н, заткнув фланги соседей и ожидать серьезной атаки противника. Предполагалось также пережить артподготовку и отразить возможный танковый удар. Галяутдинов собрал младших офицеров.

-- Прежде всего как следует окопаться. Лично проверить наличие саперных лопаток, -- он отстегнул планшетку и загулял пальцем по жирной красной линии. -- Галактионов, ваши люди располагаются у самого центра обороны. Противник скорее всего будет атаковать фланги, но не исключен отвлекающий маневр. Всем раздали взрывпакеты? Учтите, о наших успехах будут судить по количеству подбитых танков. -- Пахарь.

-- Здесь я, товарищ капитан.

-- Сухой паек получили?

-- Еще нет.

-- Что же вы?

-- Калюжный засперва первой роте выдает.

-- А сколько у нас ящиков взрывпакетов?

-- Три.

-- Мало...

-- Проскурин больше не дает. Говорит, я извиняюсь, все равно татарам продадите.

-- Странное рассуждение... Зачем они им?

-- Как зачем? Будто ня знаете, товарищ капитан, рыбу глушить. Прошлым разом...

-- Ладно, откуда хотите, а еще пару ящиков достать надо. К полудню загромыхал танковый батальон Овчинникова.

-- Эй, печники, куда жарите?

-- Не робей, ребята, в Белебей. На станции Ванька Крюков продирался походной кухней к средней платформе. Кухню волокли шесть человек из хозроты, а Ванька, перекривив лицо с гневными белыми гляделками, костил поварешкой всех встречных-поперечных.

-- А ну осади, куда прешь, турок е .... й, сегодня щи со свининой. Кого? -- орал он группе офицеров, со свистом проходя над головами огромным черпаком. -- Солдат еще не кормленый, а они растопырились. Офицеры не перечили. Ванька на учениях был незаменим. На него накатывало. Ровный, жаркий огонь разливался по сухому лицу, тело сгибалось и разгибалось с неутомимостью автомата, правая рука остервенело месила разваристый харч, левая держала огонь и обе ноги пинали упаренного помощника. Сейчас он еще только заряжался, примериваясь к бешеному темпу, больше играл, раскалясь от этой игры и посылая во все стороны упреждающий оскал. Вот за бешеную это поворотливость и не велел трогать его Василий Тимофеевич. Рота Галяутдинова поместилась в трех рыжих вагонах. Теодор Маркович, Костя и Боня, бросив вещмешки и шинели на нары, глядели на копошливую возню, пока не поехала визгливая дверь и не рванулись железные сухожилия состава... К вечеру пошел дождь. Теодор Маркович, раскорячив плащ-палатку на колышках, угрызал каменистую почву. Вывернув ноздрястый булыжник, он подкинул его на ладони и швырнул в сторону.

-- Шишко, охренел что-ли, чуть башку не оторвал.

-- Дурак, сразу бы комиссовался! Счастья своего не понимаешь.

-- Ага, на тот свет. Наденут пально из досок и гуляй.

-- А ты что хотел?

-- Косить инвалидность, по закону.

-- Ну как, второй взвод, углубляетесь?

-- Да что, один камень, товарищ капитан, едва сапоги зарыли.

-- Копайте, копайте. Танкам приказано утюжить окопы.

-- Это что же, по головам они пойдут что-ль? -- ворчал Столбов, хмуро ковыряясь в размокшей яме.

-- По дурным головам, которые высовываются, -- пояснил Галяутдинов. Часа через два забухали гаубицы, заворчали моторы танков. С сухим треском расцветали и осыпались звезды ракет. По дальнему горизонту ходили широкие дрожащие тени. Наступление началось. Лебедев стоял прислонясь к влажной стене окопа. Шинель, белье, сапоги -- все давно и непоправимо вымокло. Время от времени он менял позу. Нога в забухшей портянке отрывала скользкую стельку, в сапоге жирно чавкало. Хотелось есть, но сухой паек, кусок желтого сала и краюху хлеба, уговорили еще в поезде.

-- А хорошо бы слепить из господ офицеров одну большую голову, высунуть ее из этого склизкого окопчика и заутюжить сподручным танком. Он глянул вверх, оттуда сыпалась и сыпалась нудная водяная пыль.

-- Танки что-то не спешат. Мимо обнеслись, чтоли? Галяутдинов стратегически предвидел. Фланги, фланги, бубнил. Это у них первое дело. Выжать может портянки? Он уперся сапогом в край окопа.


Василий Тимофеевич, прочно устроив корпус на снарядных ящиках укрытых толстым брезентом, пристально рассматривал крупномасштабную карту. Нахмурившись и сердито выдувая отработанный воздух, он почти ощущал как тупые черные стрелы противника раздвигают его оборону. Леонид Андреевич гневно сопел рядом.

-- Ну и болван этот Александров'. Всех людей за мост увел, к противнику, -- ворчал Мишанчук, хмуря тяжелые брови и подходя к карте. -- Пришлось развернуть Показаньева и заблокировать мост.

-- Танки уже пошли, -- Борисенков постучал карандашом в заштрихованный квадрат. Леонид Андреевич сумрачно кивнул:

-- Что ж, подождем до утра. За ночь не случилось ничего замечательного. Под утро Галяутдинов и жилистый длинный майорпроверяющий вынули размокшую роту из окопов. Жилистый, отметив положение роты на карте, тщательно замерил раскисшие ямы и задал несколько вопросов. Быстрые, сухие и точные ответы Галяутдинова майор записал в желтый блокнот.

-- Ну что ж, собирайте ваших людей, -- майор оглядел понурые и сонные лица в тяжелых задубелых шинелях. -- Да найдите способ дать им чтонибудь горячее, -- снисходительно усмехнулся он.


Воинская часть 21420 уселась на привольных алкинских холмах, где светлые кленовые леса, мешаясь с легконогой березой печально шептались ветренными ночами. Широко растянув свои неуклюжие службы она надзирала гулкие, плоские склады с обмундированием, оружием и прочим необходимым военным снарядом. Склады эти были прописаны за Уфой, для которой и нес алкинский гарнизон унылую надзорную службу. Из многих караульных точек несколько было особо отмеченных. Зимой все рвались в автопарк, где время от времени можно было постоять у громадного котла, обняв его шершавое горячее пузо, вдыхая запах теплой известки, мазута и пыли. Гудела вода, отмякшие веки безвольно валились вниз и случалось, грубая посторонняя рука пыталась вырвать автомат. Тут, тараща глаза, караульный медленно выплывал к скучной действительности, а в это время какой-нибудь старлей шипел ему в лицо:

-- Ты чего?

-- А я чего? -- сонно бормотал он.

-- Да, ты чего? -- распалялся дежурный.

-- А я чего? -- бессмысленно бубнил часовой.

-- Да ты, е . . . что? -- орал старлей и, грозясь трибуналом, шел выковыривать из укрытых мест прочую, уставом небрегающую, братию. Хорош был и маленький караул, застрявший по дороге на станцию в тесной березовой роще. Там и стоял нынче Лебедев, слушая шелест опадавших листьев. Саше особенно нравилась его опрятная крепкая изба с широкой лежанкой на угревистой печке. Разводящий тут же скидывал сапоги и заваливался спать. Раз в сутки притаскивали огромный термос: щи, каша, чай. Чины гарнизона заглядывали сюда редко. Лето давно уже откатилось. Стояла звонкая осень. По ночам холодом прижимало травы и ветер сыпал золотые пятачки березы на тугие, притихшие просеки. Заступив к вечеру и проверив печати, Саша глядел как вползают сизые сумерки, как долго стоит в дымном, зеленом настое меркнущий запад, как валится за темный частокол холодная звездная пыль и остывает во влажных кустах долгий крик ночного поезда. А где-то в четыре, щелкала первая птица и слышались ленивые шаги непроспавшегося сменщика. Глубоко задумавшись, Александр прошел периметром раз и другой. Ветер стих. Лес, плотно надвинувшись, дымился клочковатым серым туманом. Затрещала сорока и, свалившись с вершины раскидистой ели, низко перелетела склады. Саша близко увидел ее круглый озабоченный глаз. Он все шагал и шагал нескончаемой тропой периметра, заминая вялую, покорную травку. Трепетный лист березы упал на сапог.

-- Вот и моя жизнь осыпается. День за днем. Без смысла, без воображения. Он подошел к складу, прилепился к стенке с пожарным щитом, где намертво притачанные багор, лопата и ведро являли знаки усердных бестолковых забот куска Гамидова. Сегодня ему исполнялось двадцать лет.


Старший сержант Бубнов, ражий окатыш с избитым оспой лицом, дотягивал срок службы с заметным сожалением. Он объявился недавно, первым орал подъем, первым выбегал на зарядку, погонял отстающих "чурок" увесистым конопатым кулаком. Частенько вспоминал владимирскую "крытку", где служил отец его и старших два брата, а вечерами читал руководство для надзирателей внутренних тюрем. Увидел Лебедева, он двинул рыжие брови кверху, оскалился и поманил его пальцем:

-- Чего ж ты еле идешь, когда тебя старший сержант вызывает? А ну давай еще раз, бегом.

-- Сперва прорасти в надзиратели внутренних тюрем. Тогда может перед тобой и побегут.

-- Ага, вон ты как. Ладно. Пошли на плац. Они молча спустились по бетонным ступеням. Саша поднял голову. Холод осадил туман. В углах казармы легли черные резкие тени. Окна тлели мертвым пыльным светом. Как вызвездило ночь! Как оцепенели деревья! Как холодно и печально пролился за горизонт млечный путь!

-- Ложись! -- неожиданно заорал Бубнов.

-- Ну нет, это нам ни к чему. По ступеням спустились Костя и Шишко.

-- Послушай, Ваня, -- ласково спросил Теодор Маркович, -- тебе сколько до дембеля?

-- Ну, два месяца. А что?

-- Так отдыхать надо, сил набираться.

-- Ладно, не встревай.

-- А то неровен час, надорвешься.

-- Вы чего, угрожать? Да я на вас на всех положил с прибором.

-- Мы не угрожаем, -- миролюбиво протянул Костя, с холодным прищуром глядя на Рыжего, -- а совсем наоборот, советуем. С минуту Бубнов молча смотрел на них, затем повернулся и ушел в казарму.

-- И чего неймется, до дому рукой подать.

-- Да ему там и дом где давиловка. Ты ему сегодня на глаза не попадайся.

-- Уж лучше в глаз, чем на глаза, -- усмехнулся Костя. А еще через час Сашу зазвали в ленинскую комнату и там Рыжий с двумя сержантами сразу бросился на него... И долго еще лежал он, сжимая ножку стула в затекшей правой руке, и пробуя языком разбитые соленые губы.


ЗИМНИЕ ДЕНЬКИ


В клубе крутили старый фильм. Летний день томился на сером экране. Жаркая тропа бежала скозь кусты и, заминая ее крепкой босою ногой, шла прямо на офицеров Марина Влади, свежая как весна.

-- Эх, сейчас бы улечься с ней в том тенечке. Прохладительно. Или взять с экрана, да и того, ко взаимному удовольствию.

-- Ну какое от тебя может быть удовольствие, Галактионов? Здесь нужен зрелый человек, примерно как я, -- Мартынов самодовольно хлопнул себя по животу. -- А ты молодой, неопытный, один с тобой грех.

-- Товарищи офицеры, прекратите базар и эту, эту распущенность. Какой пример подаете вы рядовому составу?

-- Здесь одни офицеры, товарищ подполковник, -- Мишин вскочил на коротенькие ножки.

-- Я сказал прекратить. Мартынов, зажгите свет. Кто-то прогремел сапогами по сцене, и опрометью бросился к запасному выходу. И тут же зажегся свет. Боня беспомощно захлопал ресницами. "Да, влипли", -- подумал Александр. В самом начале фильма Теодор Маркович отомкнул куском проволоки запасной выход и они, крадучись, прошли на сцену, усевшись позади экрана у холодной стены. Приходилось высоко задирать голову. И все, что для офицеров двигалось вправо, для них двигалось влево.

-- Нам никогда не сговориться, -- усмехнулся Саша.

-- А ну-ка идите сюда, -- высоким бабьим голосом пропел Мишин. Лебедев и Боня молча спустились со сцены. -- Какой роты? А впрочем неважно. В Уфу их, к Порохне, на пятнадцать суток.


Подполковник Порохня, Николай Васильевич, служил на должности коменданта уже семь лет и все семь лет впереди его бежала свирепая молва. Был он еще не стар, говорил тихим ровным голосом, и лицо его, высушенное пристальной службой, не оживлялось никаким чувством. Ибо давно всякое чувство, стороннее уставным прописям, было изучено и отставлено. Когда Боня и Александр в сопровождении автоматчика подошли к комендатуре, Порохня делал спокойные замечания хмурому солдату без ремня, двадцатисуточному сидельцу, взявшемуся изготовить караульный грибок. В руке комендант держал линейку, которую только что прикладывал к вытесанному столбу.

-- Вот видишь здесь 22,4 см, а по уставу положено 22,5 см, и край у тебя заехал в сторону.

-- Так это я в два счета исправлю, товарищ подполковник, -- убедительно растопырив жесткие ладони убеждал сиделец, -- тут только подправить.

-- Нет, теперь уж, брат, не исправишь. Сколько ему осталось? -- обратился Порохня к низенькому толстому начальнику гауптвахты. Мурадян почесал мясистый нос.

-- Сейчас проверю в журнале. Кажется трое суток.

-- Ну вот закончишь в трое суток и будешь свободен, а нет... -- Порохня выразительно поднял брови. -- Надо, чтобы все размеры точно, по уставу. Понял?

-- Так точно.

-- Вот именно. Порохня протер очки, обвел привычным твердым взглядом двор комендатуры и в сопровождении двух патрулей направился к станции встречать дальневосточный скорый. Он знал, что непременно увидит пьяных солдат и матросов и наперед распределял их по дальним камерам, где они в злобе и тоске будут учить устав и проклинать его, подполковника Порохню, а отсидев положенное, двинутся домой все такие же пьяные, и уже не случится им встретить на дальнейшем пути такого же строгого и взыскующего Порохню. Автоматчик подошел к Мурадяну.

-- Вот, двоих арестованных привел, товарищ старший лейтенант.

-- Давай бумаги, -- Мурадян не глядя протянул пухлую руку. -- Москвичи? Я тоже бывал в Москве. Учился в академии. Мурадян бодро пошел вперед и они вошли в длинный коридор. Неожиданно он обернулся и резким движением выбил книжку, которую Александр держал в правой руке. Она гулко шлепнулась о цементный пол и отъехала к стене. Мурадян, блестящим сапогом зашвырнул ее еще дальше.

-- Это вам не изба-читальня,, -- улыбаясь объявил он. -- Здесь у нас другой порядок. Прошу в мой кабинет.

-- Книжка-то казенная, -- проворчал Александр.

-- Да, -- согласился Мурадян. -- мы ее из твоей получки вычтем. Значит, москвичи, говорите. Москва, Москва, как много в этом звуке... Еще помню, -- самодовольно щурился старший лейтенант, устраиваясь за широкий стол. Так-с, Лебедев Александр, автоматчик второй роты. Это, стало быть, вы, -- выкатился он на Александра. -- Ну, а второй, тоже автоматчик, тоже пятнадцать суток. Хорошо, -- он захлопнул бурую тетрадь, томно откинулся на стуле. Боня и Александр все так же стояли у стола, ожидая последующих распоряжений.

-- Ну так, -- прихлопнул Мурадян толстой ладошкой, -- трое встают, двое идут чистить сортир, -- он сделал глубокую паузу и воздел толстый волосатый палец к цементному потолку, -- третий остается и продолжает отдавать приказания. Еще раз припечатав ладошкой по столу, Мурадян крикнул в глубину коридора: Гапоненко, отведи арестованных к сортирам.


Небо который день пожималось. Низко ходили темные облака и белая изморозь хватала мертвые, перекрученные листья. Багровосизый закат наливался в печальных лесах. Стылые тени густели и крался вдоль голых дорог шепот остывающей земли. А потом два дня падал снег, и еще день и твердо стала зима. Капитан Мартынов проснулся в отвратительном расположении духа. Одолев очередную кислую волну поднявшуюся из желудка, он расчетливо плюнул в холодный угол своей холостяцкой комнатки, откинул серое одеяло и обул жилистые ноги в войлочные тапочки. Ночь едва подалась. За морозным окном лежал снег. Он еще раз прислушался к непорядку в желудке и провел ладонью вдоль опухшего лица. Что-то яркое лежало на столе.

-- А, да, этот корейский календарь. Широко раскрыв рот и почесывая волосатую грудь, он протянул руку. Короткий человечек, в защитного цвета мундире, стоял у карты мира, холодно глядя на этот мир раскосыми глазами.

-- Великий, стальной, непобедимый вождь Ким Ир Сен на заседании генерального совета, -- прочел Мартынов. -- И косоглазые туда же. Капитан небрежно перелистал календарь. На одной из последних страниц группа девушек, организованная в загадочную симметрическую фигуру, воздевала руки с алыми тюльпанами к парящему высоко в облаках багровому профилю. Текст разъяснял: "Апофеоз любви к великому, стальному, непобедимому вождю Ким Ир Сену, надежде всего прогрессивного человечества". Мартынов сплюнул еще раз и покачал головой:

-- Апофеоз, говоришь? Он отложил календарь, свирепо почесал грудь и стал натягивать сапоги. Вечером в клубе капитан подошел к роялю, где Мусаелян лениво ковырял гармонию.

-- Слушай, Мусаелян, ты знаешь такое, апофеоз?

-- Это высшее значит, товарищ капитан.

-- Чего высшее?

-- Ну, как объяснить? Вот, например, когда на стадионе все орут, с мест повскакали, можно и бутылкой по черепу схлопотать. Чувства.

-- Нет, не то, причем здесь бутылка? -- сморщился Мартынов. -- Ну а, примерно, апофеоз любви?

-- Я ж и говорю чувства. Высшие, значит.

-- Чувства высшие. Да. Это подходит. Это хорошо. В субботу хор репетировал монументальную композицию: "Партия -- наш рулевой". По знаку Мартынова две дородные женщины с хлебом и солью выдвигались из задника сцены и, обтекая гудящий хор, становились рядом с запевалами, норовя поднять хлеба всякий раз как хор, разливаясь неостановимой волной, накатывал "партия". Случившийся высокий идеологический чин из штаба округа очень одобрил хлеба, но велел расширить представительство, так что теперь не только изобильное хлебное представительство, но чуть ли не вся хозрота, одетая в комбинезоны, выпирала из задника, потрясая молотками, ломами и прочим безответным железом. Предполагались еще автоматчики, но тут Мартынов почувствовал перебор и автоматчиков отменил. Совместное явление производительных сил именовалось теперь "Апофеоз".


Водовоз хозроты Мальчик бил мохнатой ногой заиндевелые ясли. Не часто баловали его овсом и теперь он не мог остановиться и все кивал сивой головой, шарил мягкими губами, стучался в пустой деревянный ящик.

-- Ну, не балуй! -- ворчал Озорнов, отводя маленькой грязной рукой настырную морду. Мальчик шумно фыркал, морщил губы, обнажая лопатины зубов, хватал Озорнова за рукав засаленного бушлата.

-- Сказано, не балуй, -- возражал Озорнов, прилаживая вытертый хомут. Подтащившись к клубу, он увидел нетерпеливо мявшихся артистов. Зимний день переливался в глухие сумерки. До станции надо было сделать несколько ездок. Первым в сани погрузился Кувшинное Рыло. Громадная его балалайка выскочила за обе стороны саней. Следом сел капитан Мартынов. Фаерман, прижимая футляр со скрипкой к унылому костистому телу, притулился рядом с хорошенькой женой лейтенанта Свешникова.

-- Фаерман, не по чину сидишь, -- весело и бесцеремонно согнал его Ургарчев. -- Совсем без понятия человек. Ближе к новому году "Апофеоз" решили показать в городке Чешмы, на химическом комбинате. Самодеятельная бригада выкатилась с алкинских холмов и скоро достигла березовой рощи, грустящей в голубых снегах.

-- Эх, милая! -- Озорнов хлопнул вожжой. Мальчик неохотно перешел на рысь. Замелькали сосны и вдруг тесно выскочили на дорожку.

-- Держите Мальчика! -- потерянно заорал Кувшинное Рыло. Огромная его балалайка заклинилась, печально запели струны и, поколебавшись, широкие бедра сложились пополам. Мальчик остановился.

-- Ну что ж ты, Озорнов! -- застонал Кувшинное Рыло, обнимая половинки любимого инструмента.

-- Мы это, ничего, склеим, -- бормотал Озорнов, огибая злосчастные сосны.

-- Можно веревкой связать, -- предложил Фаерман.

-- Какой веревкой! -- заорал Кувшинное Рыло. -- В нем звука нет.

-- Зазвучит, -- уверял Демьян, -- в тухлую вену. В доме культуры Мартынова сразу подхватили и увлекли к кабинету директора. Потом капитан давал указания хору.

-- Значит, как вступят басы, вы, Василиса Евдокимовна, выходите с левого боку, а Дебора Ароновна -- уже с правого. Только не бегите по сцене, а так, торжественно. И хлеб-то не подмышкой, а вперед себя. Ну, примерно как я вчера показывал. Да. А ты, Савушкин, свою команду с железом не сразу веди, придерживайся примерно до теноров.

-- А я чего? Как скажут, -- хрипел Савушкин, отвернувшись и по возможности задерживая дыхание во всю полыхавшее тройным одеколоном.

-- Ладно. Начинать будем. Малиновый занавес подобрался широкими складками и открыл сдержанно гудящий вместительный зал. В первом ряду каменели дородные пожилые мужчины. Капитан поднял руку. Загремели литавры, большая бочка глухо ухнула, Мусаелян напыщенным аккордом прошел по роялю. Леха Муромцев, набрав сколько мог воздуха, вынес просторную грудь к залу и низким речитативом доложил, что партия есть наш рулевой, честь и совесть. А забрав дополнительного воздуха, сообщил, что и ум и гордость тоже. Хор заревел и подтвердил сообщение. А тут и Василиса Евдокимовна с Деборой Ароновной притекли и благополучно встали с высоко поднятым хлебом. Муромцев опять затянул победную песню. Ургарчев, прикрыв глаза и оскалив крупные зубы, взвился таким отчаянным соколом, что тенора не вдруг спохватились и, отстав на пару нот, остановились совсем.

-- Тенора! -- Мартынов, выпучив глаза, замахал кулаком. Мусаелян, переглянувшись с капитаном, опять выступил начальною фразой. Тенора кое-как принялись. Молотобойцы, уже было высунувшиеся на сцену, подались назад. Савушкин делал отчаянные знаки. Но тенора, разогнавшись, шпарили без остановки, и когда отчаявшиеся производительные силы вломились на сцену апофеоз закончился. Зритель, тем не менее, принял "композицию" хорошо. Дородные мужчины первого ряда хлопали долго и отчетливо. Мартынов высоко поднимал соединенные руки, кланялся, выводил на сцену смущенные символические фигуры и вообще демонстрировал положение человека совершенно на своем месте и знающего себе цену. Наконец "Апофеоз" очистил сцену. Другие, менее выдающиеся артисты стали петь, плясать и делать все то, что положено делать в таких обстоятельствах. Зал и им охотно похлопал. А когда отведенные два часа счастливо миновались и важные представители первого ряда поднялись с назначенных кресел, Мартынов весело потер руки.

-- Ну, теперь не грех и перекусить. Ургарчев и Муромцев, незаметно отделившись от толпы артистов, просочились в зал.

-- Давай, Леха, греби к той парочке.

-- Уж больно страшные.

-- Э, э, гляди как разборчив стал. Да и не страшные, а в самом подходящем виде. Вон под ней нога какая... Муромцев хмурился.

-- Есть же симпатичные девочки, зачем нам эти крокодилы?

-- Симпатичные! Ну и возись с ними. У тебя что, времени много? Между тем, "крокодилы" уже заметили ведущих артистов. Свекольные румяна их треснули от быстрых улыбок и грудь живо заходила под тугим нейлоном. Демьян толкнул Муромцева и разом подлетел к ним.

-- Здравствуйте, девушки. Приветствуем вас от имени гарнизона 21420. Как вам понравился концерт? Правильно, хороший концерт, а мы еще лучше. Вы где живете? "Крокодилы" захихикали и переглянулись. Муромцев тоскливо отвернулся.

-- Ну, а зовут-то вас как? Вот я, например, Демьян, а он Алексей.

-- Галя.

-- Валя.

-- Галя, хорошее имя, такое... -- Демьян запнулся в поисках подходящего определения. -- И Валя не хуже. А где вы, девушки, живете?

-- В общежитии, при комбинате.

-- Так пригласите нас в гости. Широкая Валя глянула нерешительно.

-- Но у нас ничего нет.

-- А нам, кроме вашего приятного общества, ничего и не надо. Верно, Алексей? -- и Демьян пребольно ткнул Муромцева сложенною лодочкой ладонью.

-- Мда, -- неопределенно промямлил Лешка, глядя на пыльную люстру... Муромцев сидел в крохотной комнатенке с тусклым окошком, четырьмя кроватями и небольшим столиком, притиснутым к тяжелой стене. Демьян с широкою Валей давно исчез в темном коленчатом коридоре и он, не зная что делать, тянул который стакан чая вприкуску, глядел в заледенелое оконце и тяжко молчал.

-- Вы уже шестой кусок сахара взяли.

--Что?

-- Сахара много берете, вот что. И печенье все съели.

-- Ну, извините. Я не знал, что с сахаром так... -- Муромцев отодвинул стакан, подхватил шинель и красный и злой направился к двери.

-- Ходят тут всякие. Как свиньи жрут, жрут. Не напасешься... -- продолжала скрипеть разобиженная Галя. Но Лешка уже не слушал. Он прогремел коленчатым коридором, вышиб пристывшую дверь и рысью побежал к нарядным огням.


Под новый год в щи засадили изрядный кусок свинины. Офицерство торопилось домой, отдавая поспешные строгие наказы пожилым кускам и нетерпеливорасторопным сержантам. Капитан Галяутдинов, уставя колючие скулы в лицо Пахаря, отчетливо выговаривал:

-- Ургарчева дневальным. Пуговицы, подворотничок, сапоги. Не напиваться! (Пахарь туманно глядел оловянными глазами.) Павловскому выдать новые сапоги. Да чтобы не отливали с крыльца.

-- Сделаем, Мустафа Ибрагимович, я их тада заставлю весь "чай" вокруг казармы убрать.

-- Что ж еще? Галяутдинов тер наморщенный нос. -- Да. Антадзе разрешаю пойти к жене, но чтоб утром как штык.

-- Так точно.

-- Ну, с новым годом, старшина. Надеюсь все будет в порядке. Не дожидаясь ответа капитан покатился к выходу, значительно скрипя голенищами. Гоги Антадзе откачивал права с Черномазовым.

-- Я уже третий подворотничок меняю и больше не буду.

-- Будешь, -- с ленивой уверенностью возражал Черномазов. -- Куда ты денешься? И бабе твоей приятно: пришел как положено. Гоги хмурил сросшиеся брови, злобно пинал стойку кровати, шел перешивать. Танька не была его женой, а одной из многочисленных подружек, рассыпанных по сладким московским местам, где примятые жизнью плейбои давали снисходительные уроки напиравшему молодняку. Гоги попал в армию вослед несчастливой пьянке. Было много переломано и сколько-то избито. Папа Антадзе не имел сил остановить последствия, скорее не желал. Он покачал крупной седой головой, приподнял брови и уехал с очередной молодой ассистенткой снимать фильм в глухую грузинскую деревню. Неожиданный приезд Таньки Гоги принял почти как должное. А пока Танька устроилась на окраине части, твердо ожидать своего матримониального шанса. Она даже показывала некоторую хозяйственную деятельность, прикупив набор кастрюлек и чугунную сковородку... Обычно Гоги в махровом халате лежал на продавленном диване, без напряжения глядя перед собой довольно красивыми круглыми глазами.

-- Чувиха, а помнишь как гуляли на Мосфильме у Паши Самохвалова? Я что-то тогда много выпил.

-- А когда ты пил мало? -- сердито возражала Танька, гремя кастрюльками.

-- Ну, чувиха, грубишь. Да. Хорошо тогда погуляли! -- Гоги лениво потягивался, полные губы набухали порхающей улыбкой.

-- А твоя Галька дрянь оказалась. Отар от нее подхватил триппер. -- Танька усиливалась не отвечать, яростно помешивая гречневую кашу с распустившейся тушенкой. Из под золотистых волос мрачно глядели огромные, черные глаза.

-- Подхватил триппер, -- мечтательно повторил Гоги. В ту же секунду кастрюля, со свистом разрезая воздух, стукнулась в его махровую грудь.


-- Ну, чувиха, грубишь, -- удивлялся Гоги. Танька уже хваталась за следующую кастрюльку, черные глаза пылали... Потом она долго плакала в объятиях обожаемого Гогочки, привычно обнимавшего ослабевшую подругу.


На новый год к Гоги собирались идти ОвчуковСуворов, Костя, Федосов, чуть ли не Боня. Все с нетерпением ждали явления Василия Тимофеевича. После этого Овчуков-Суворов и Теодор Маркович должны были уложить Пахаря заранее припасенным пойлом, которое чумазые мастеровые старлея Токина гнали из взрывпакетов. Субботин сбился с ног, разыскивая таинственный самогонный аппарат, а он спокойно дремал в станине токарного станка. Наконец показался Федосов, выставленный далеко в сторону штаба.

-- Плывет. Василий Тимофеевич и Хуличенко.

-- Батальоон... Сыррнаа! -- завивающимся дискантом пропел Ургарчев. Все застыли. Борисенков сделал несколько тяжелых шагов. Воинство ело глазами. Приятно, как этак-то все замирает. Василий Тимофеевич в удовольствии щурил глазки. А вот поглядим как они ответят.

-- Здравствуйте, орлы!

-- Здра, вра, бра! -- Хм. И отвечают ничего, дружно.

-- Вольно.

-- Вольно, -- запел Ургарчев. Борисенков прошел в ленинскую комнату, посмотрел боевой листок, зашел в каптерку. Пахарь, Овчуков-Суворов почтительно потеснились.

-- Ну что, Пахарь, сапоги солдатам во-время выдаешь?

-- Так точно, товарищ полковник.

-- Небось третей категории?

-- Никак нет. По положению.

-- Ну гляди там, -- Василий Тимофеевич и мрачный Хуличенко зарулили к выходу. Пахарь развернулся к Овчукову-Суворову.

-- Доставай.


Лебедев был в гостях у Гоги только один раз. Продираясь сумеречным лесом, он соображал как ловчее обойти третий караул. Вчера молодой узбек подстрелил там полковую свинью. Ее-то и ели в новогодних щах. Иван Порфирьевич Субботин шил узбеку религиозный фанатизм.

-- Вы эти ваши байские штучки бросьте. В нашем социалистическом обществе что свинья, что баран, все равны.

-- Товарищ капитан, он шумел в кустах и не отвечал на стой команда, что будушь делать?

-- А это знаешь чем пахнет? -- распалялся Субботин и совал ему в нос свиное ухо. Узбек плакал. Пошел снег. Саша выставил руку. Снежинки таяли на горячей ладони. Давно давно в такую же глубокую теплую ночь на Садово-Кудринской подставлял он снежинкам маленькую ладошку. Кажется ему было семь лет. Белые хлопья оседали на траурных прутьях чугунной решетки. Радужные нимбы холодных фонарей, гипнотический сон тишины, и откуда-то из строгого бархата ночи приходит "буря мглою небо кроет"... и падают белые хлопья, растираясь в стеклянную пыль на краю дрожащих фонарей.


Они вошли втроем, долго топтались у входа, тяжко сопя и глухо звеня оружием.

-- Вот, шли мимо, думаем зайдем, поздравим. С новым годом то-есть.

-- Кто вы?

-- Да вы не бойтесь, не бойтесь, -- все более утесняя ее в угол напряженно подмигивал высокий краснорожий сержант.

-- Что вам надо? уже в страхе пятилась Танька. -- Я кричать буду. -- Но откуда-то протянулась широкая, корявая лапа, запечатала рот, мертво сдавила скулы, бросила на пол.

-- На диван волоки.

-- Кусается, сука.

-- Ляжки, ляжки ей раздери... Третий, старший лейтенант Александров, безучастно стоял в стороне, ожидая установления твердого порядка. И когда должный порядок был установлен и бившееся в конвульсиях тело приведено в нужное положение, он, не снимая шинели, навалился на него кабаньей тяжестью...


Гоги рванул дверь, подбитую старой ватой.

-- Танька, это я. Не дожидаясь ответа, он прошел в сени, скинул шинель, осыпанную снегом, пригладил волосы. В комнате было темно и он не сразу разглядел скорчившуюся в углу дивана фигурку. Огромные глаза глухо, без блеска смотрели на него.

-- А что ты в темноте сидишь и вообще какаято... -- он подошел к выключателю.

-- Не надо.

-- Что не надо?

-- Не надо включать свет, -- прошептала Танька, еще более вжимаясь в угол.

-- Да что случилось-то? Сейчас ребята придут. Танька не отвечала, черные зрачки расширились и крупные слезы, сперва задержавшись на напряженных кончиках ресниц, покатились неостановимо. Гоги, неловко переступая ногами, склонился к дивану.

-- Ну не плачь, пожалуйста, не плачь, -- жалко морщил он красивое, смуглое лицо. -- После нового года распишемся, если тебе уж так этого хочется. Танька закрыла лицо руками.

-- Я... домой... еду...

-- Да, что? Какая муха тебя укусила?

-- Ох, Гогочка... Какие же вы сво-ло-чи! О-ооо! -- простонала Танька и зарыдала в голос. Тут только заметил он растерзанное платье, багровый синяк, синие пятна у шеи. Гоги почувствовал как вспухло напряженное горло, как жарко ударило в голову, резко схватил ее за руку.

--Кто?

-- Не зна-ю, -- всхлипнула Танька. -- Какие-то трое... с автоматами.

-- Солдаты? -- почему-то шепотом допытывался Гоги.

-- Один офицер был. Такой, на кота похожий.

-- Светлый? Танька молча кивнула и опять закрыла лицо руками.

-- Александров. Он сегодня дежурным по части, -- свистящим шепотом утвердился Гоги и, схватив шинель, выскочил наружу. Он плохо различал дорогу и несколько раз падал на колени, пригребая снег к пылающему лицу. В казарме он застал одного дневального.

-- А, Антадзе, ты же к жене пошел. Аль надоела? Не отвечая, он прошел к кровати, нашарил дыру в соломенном матраце и сжал в кулаке горсть патронов. Патроны достал Шишко, когда пили на складе у Колесника. Дневальный все еще смотрел в его сторону.

-- Слушай, -- мрачно произнес Гоги, -- выпить хочешь?

-- А есть?

-- Постой на шухере, я сейчас. Дневальный вышел на крыльцо. В два прыжка Гоги был у стойки с оружием, схватил автомат и спрятал под шинель.

-- Ну чего там?

-- Да не могу найти, -- бомотал Антадзе, -- сперли что-ли сволочи. Но я сейчас. Сбегаю к знакомому татарину. Дневальный разочарованно присвиснул.

-- Ну, это когда. Сейчас вся казарма привалит с ужина. Гоги уже не слушал. Он заскочил в рощу, отщелкнул магазин, яростно затолкал патроны и передернул затвор. Старший лейтенант Александров' (ударение о последний слог отсекалось как-то более ловко в рычащих обращениях Василия Тимофеевича или ворчливо-небрежных аттестациях Леонида Андреевича) в этот поздний предновогодний вечер находился в штабе, в комнате дежурного по части. Он только что сделал распекай часовому у денежного ящика, на котором недавно навел печати, а тот, виновато сутулясь пухлой спиной, бормотал "так точно" и крепче сжимал зазябшими красными лапами ствол автомата. Александров глядел прозрачными пустыми глазами в темное окно. Тяжелая шинель его небрежным комом громоздилась на стуле. Он отстегнул кобуру, вынул "Макаров", взвесил на ладони его холодную тяжесть.

-- Хорошая штука. А девка была неплоха, Охрименко верно говорил. Тоща немного. Надо бы Охременке наказать чтобы в следующий раз... -- Дверь тягуче заскрипела и обернувшись он увидел высокого солдата с белым лицом и широко раскрытыми неподвижными глазами. Прямо в лоб Александрову глядел черный хобот АК. Почти минуту неотрывно глядели они друг на друга. Из коридора слышалось тяжелое переминание часового. Александров, отшвырнув стул ногою, метнулся в бок и дважды выстрелил, оборвав короткую дробь автомата. Гоги медленно сползал вдоль косяка, глаза его были широко раскрыты, в них умирал нерастраченный гнев. Затем голова упала на грудь. В коридоре загрохотали сапоги. Круглое лицо часового показалось в дверях.

-- Кто-то стрелял, товарищ старший лейтенант?

-- Караул вызывай, -- морщась от боли в правом боку, прохрипел Александров.


Гоги хоронили во вторую ночь наступившего нового года, на маленьком кладбище за Узой. Лопаты звонко ударялись в промерзшую землю. И долго, раскинувшись крестом, лежала на узком горбике холодной земли черная фигурка, что-то шепча и гладя землю онемевшей бескровной рукой.


В январе ударил мороз. Ртуть закатилась за сорок градусов и казарма грязным, серым пятном стыла в напряженных снегах. Резкий северный ветер долбил промерзшие окна, выдувая последние остатки тепла. Смены в карауле сделались короче и, придя с поста, всяк бросался обнимать накаленную печь. Вечно сырые валенки с навернутыми поверху портянками жарились у испода печи, отдавая в сизые пласты махорки выжатый пот, усталого, нечистого тела. Лебедев ввалился в караулку и тотчас припал к печи.

-- Автомат разряди, -- буркнул Черномазов. Негнущимися пальцами Саша тронул рожок АК.

-- Да не здесь, снаружи. Устава не знаешь? -- заорал сержант. Лебедев, ненавистно глядя на Черномазова, захлопнул дверь, отщелкнул рожок и опять прошел к печке. Он бросил шинель, потянул валенки и внимательно исследовал дыру у большого пальца. Как ни затыкал ее тряпками, палец промерзал. Пристроив валенки и портянки, он босой прошел к топчанам.

-- Куда это ты? -- хмуро осведомился Черномазов. Лебедев не отвечая лег на топчан и поджал ноги. -- Вставай, вставай, не хрена, бодрствовать надо.

-- А иди ты на хер, -- вяло отбивался Саша.

-- Чего, чего? Встать, кому говорят. Два часа бодрствовать положено.

-- Ну и поганка же ты, Черномазов, жучило навозное.

-- Прихлопни хлебало. Сейчас рапорт на тебя напишу. Оскорбление, неподчинение, -- он загибал грязные пальцы. -- Завтра прокатисся к Порохне, а то и дальше. Лебедев не слушая прихватил шинель и завалился на топчан. Когда вечером пришли из караула в холодную казарму его уже ждали.

-- Сашка, пятнадцать суток назначили. К Мурандяну поволокут, -- быстрым шепотом сообщил Костя Жученко.

-- Рота, строиться, -- заорало несколько грубых голосов и сейчас, скрипя тугими ремнями, вышел капитан Галяутдинов.

-- Равняйсь. Смирно, -- завыл Пахарь, сделав значительное, казенное лицо. Галяутдинов прогарцевал мимо серых рядов, вышел на середину и объ явил:

-- Рядовой Лебедев, два шага вперед (Саша, медленно впечатав два шага, вышел из ряда). За оскорбление и неподчинение сержанту Черномазову объявляю вам пятнадцать суток строгого ареста с отбыванием на уфимской гарнизонной гауптвахте. Пахарь, после ужина отправить с двумя автоматчиками.

-- Слушаюсь. Галяутдинов хотел что-то добавить, но глядя в пустые, равнодушные лица, только махнул рукой.

-- Ррота, разойдись, -- рявкнул Пахарь. -- Шахнин, Охрименко подойдите к каптерке за патронами.


-- Так, так, так, -- лениво кивал Мурадян. Сизые щеки его лоснились. -- Опять ко мне. Что ж, милости прошу. Как раз и камерка свободная есть, правда окно там разбито. Но это мы со временем безусловно починим. Ах, москвичи, москвичи! Такой все народ образованный, недисцеплинированный. Эй, Змиев, ну-ка проводи его на зимние квартиры. Да проверь нет ли на нем теплого белья.

-- Чего раскорячился, ворона, пошли. В камере стоял лютый холод. Змиев усмехнулся:

-- Ладно, чего тебя проверять и так замерзнешь. Гулко стуча сапогами в цементный пол, он вышел. Скрипнул запираемый засов. Лебедев плотнее закутался в шинель. Хорошо хоть ее не отобрали. Надо ходить, ноги уже прихватывает. И он, сунув руки в карманы, монотонно зашагал от стены к дверям, от дверей к стене. Вдруг дверь завизжала, закатилась ржавым хохотом и дюжие проворные руки впихнули в камеру белобрысого парня в темном бушлате. Матрос тотчас залягал дверь, замолотил в нее круглыми кулаками.

-- Открой, открой! Суки, бляди, фашисты! Глазок зашевелился. Черный равнодушный глаз смотрел долго, пусто, безучастно.

-- Холодно у тебя тут, -- сообщил матрос.

-- Холодно, -- согласился Саша.


Весь день, сидя на табурете, Лебедев бессильно ронял тяжелую голову. Сейчас же дверь отворялась, его с матюками тормошили или просто вышибали табурет спорым ударом тренированной ноги. Валясь на цементный пол, он так и не открывал глаз. А вечером он услышал пронзительные крики, тяжелый топот караульных сапог и глухие удары.

-- Фа-шис-ты, -- прерываясь простонал голос и он узнал матроса. Потянулись долгие дни. На работу его не выводили. Приносили кипяток и хлеб. Однажды он разломил мозолистую корку и увидел три мятых подушечки. Кто-то из своих расстарался. В последний день Мурадян вызвал его в кабинет.

-- Ну, москвич, выучил обязанности солдата. Лебедев кивнул.

-- Ну-ка, ну-ка, -- развеселился Мурадян.

-- ...Солдат обязан... -- тускло перечислял Саша...

-- Вижу, вижу. Учил, но плохо. Две запятые пропустил и двоеточие. Здесь за тобой приехали, да как тебя отпускать?

-- Товарищ старший лейтенант, мне приказано забрать рядового Лебедева.

-- Забрать, говоришь? Валенки у тебя хорошие. Давай меняться. Саша глядел, как Шабров пожимается под мурадяновским прищуром.

-- Хорошие валенки, -- повторил Мурадян. -- Так не хочешь меняться? И его б забрал в придачу. Толстый нос старлея клюнул воздух.

-- Не могу, товарищ старший лейтенант. Старшина, сами знаете...

-- Те-те-те. Ну смотри, смотри. Дорога к нам не заказана, в случае чего милости просим.

-- Никак не могу, -- уныло тянул Женя, -- старшина, он ведь...

-- А что у тебя в портфеле? Небось водку в часть везешь?

-- Бумаги из штаба дивизии.

-- А вот посмотрим какие такие бумаги, -- короткая волосатая лапа протянулась к портфелю.

-- Ладно, -- неожиданно передумал Марадян. -- Забирай своего Лебедева, да береги валенки-то. Может еще поменяемся.

-- Ну, чуть не сгорел, -- отдувался за воротами Женя. -- Ведь в портфеле и правда водка. Проскурин заказывал.

-- Эту жирную вошь не проведешь, -- устало усмехнулся Саша. -- Чутье.


Капитан Еремин в паре с капитаном Плаксиным сидел на строевой части, но плохо разумел грамоте и больше нажимал на печати. В небольшом сейфе по правую руку от стола заседал их целый полк готовых ко всякой оказии. Плаксин передавал ему документ, Еремин отмыкал сейф, долго оглядывал собрание, выдергивал назначенного члена, дышал пристально в лиловый его подбой и крепко прижимал к исходящей бумаге. Иногда звонил телефон, капитан плачущим голосом объявлял: "Слушает капитан Еремин", и тут же передавал трубку.

-- Это до тебя, Плаксин. Случалось, что звонила Варвара Капитоновна, долго рассказывала что она кладет в борщ. Еремин слушал не перебивая, всегда говоря одно и то же: "Хорошее дело, свеклу помельче режь". Но сегодня он был не в духе, сопел, скучно и бессмысленно глядел в окно, дышал на печати безо всякого внимания и совсем не смотрел в сторону Плаксина. Еремин получил неудовлетворительно за последнюю контрольную работу (Он учился в заочном земельном техникуме). Контрольные обычно писал Шабров и делал это неплохо, за что капитан носил ему домашние пирожки, а иногда ссужал трешкой. Но тут перепутал, наврал что-то совсем не к месту. Пьяный был, решил Еремин. Эти студенты такой народ, пьют как лошади. Он еще с утра заходил в комнату артвооружения, но Шаброва не было. "И дежурю сегодня по части, а погода-то", -- уныло думал капитан, видя как злой, крупяной снег бросается в запотевшие окна. Он почувствовал как распирает пузырь, вышел в коридор и столкнулся с Шабровым.

-- Ага. А я тебя ищу, ищу.

-- Товарищ капитан, троячком не ссудите?

-- Троячком, -- обиженно протянул Еремин. --

-- Ты заработай его сперва, а то пишет, пишет, а мне двояки шлют.

-- Да быть того не может. Это за последнюю? А по физике вы пять получили, товарищ капитан.

-- Что ты мне тычешь ту физику? -- плаксиво возразил Еремин. -- Я тебе совсем про другое толкую.

-- Перепишем, -- беспечно согласился Женя.

-- Перепишем, -- заныл Еремин, -- уж конечно, не так оставлять. Я тебя прошу, Шабров, относися к делу как следовает.

-- Сегодня сделаю, а сейчас бы трешничек, товарищ капитан, очень бы выручили. Еремин вздохнул, полез в карман галифе, напряженно пошевелил в нем пальцами и вынул мятую трешку.


Ночью Еремин решил проверить дальний караул. В лесу от свежего снега стояли синие сумерки. Капитан быстро шел по тропе и когда она сделала резкий поворот чуть не врезался в широкий солдатский бушлат. Бушлат тут же бросился в снежную чащу, ломая кусты и гулкие сучья.

-- Стой, -- на высокой ноте заблеял Еремин.

-- Стой, стрелять буду, -- заколебался капитан и неожиданно для себя выхватив Макаров, пальнул в убегающую тень. "Что ж это я, -- подумал он тоскливо. -- ЧП мне нехватало". Он пробежал метров тридцать и, не найдя ничего подозрительного, облегченно вздохнул. Следующим утром Еремин маялся, составляя рапорт о списании патрона. Он расстегивал и застегивал верхние пуговицы гимнастерки, подпирал красное лицо потным, жилитым кулаком, искал облегчения на сером потолке и кое-как собравшись с силами вывел: "Как был я, капитан Еремин, дежурный по части, то в 11 часов 25 минут вечером шел произведению проверки дальнего караула а в лесу было светло. И увидел неположенного солдата в бушлате. При погоне за ним по глубокому снегу мною было сделано окриком стой. На что он стал не отвечать а по лесу стал бежать. Мною было произведено выстрелом в указанном направлении, а исследовав не заметил никаких последствий. Прошу списать патрон системы Макарова. Капитан Еремин." Прочтя рапорт, несколько раз он утвердительно кивнул, привычно потянулся за печатью, долго возил ее по фиолетовой подушечке и наконец двумя руками оттиснул в левом углу.


-- Батальон, подъ-ем! Подъ-ем!

-- Чего орешь?

-- Тревога, выходи строиться.

-- Я те ща между рог построюсь.

-- Чего ты, приказано. Всех будить. Тревога.

-- А ну живей, живей, вторая рота. Пахарь, выдать всем лыжи, три рожка в подсумок.

-- Что, товарищ капитан, стрельбы?

-- Марш-бросок на двадцать пять километров, по пути мишени. Синельникову и стрелкам выдать пять рожков, -- Галяутдинов, оскалив желтые зубы, глянул на часы. -- Да вот еще что. Хамитов, ну и эти, небось и на лыжах-то никогда не стояли. Приставить к ним Шахнина с Волосатенко, пусть подгоняют.

-- Слушаюсь. Пахарь пошел к каптерке:

-- Эй, Шахнин, Волосатенко. Значит пойдете с черножо . . ми, чтоба не отстали. Ясно?

-- Ха, куда они денутся. Шахнин закрутил крепкой круглой головой. Все его налитое квадратное тело пузырилось витыми мышцами. Волосатенко сжал руку в огромный кулак и неопределенно покачал им в сторону темных, глухих окон. Ночь стыла сразу за синюшным жестяным светом, мертво лежащем на ступенях крыльца. Воздух, хватая ноздри, обжигал горло и в его равнодушном ломком холоде висела невнятная матерная брань и тупой дровяной стук одеваемых лыж.

-- Ну куда ж ты сапог ставишь, чурбак ты не умытый? -- убеждал Шахнин испуганного маленького узбека, пригнув его железными пальцами к рваным брезентовым креплениям. -- Так вот надо, затягивай.

-- Я их не знала, товарищ сержант, всу жызинь не знала.

-- А бабу знала?

-- Какой баба?

-- Какие они там у вас, у чурбаков, небось знаешь? Давай другой сапог... Галяутдинов, скоро переставляя кривые ноги, взбежал на гору. Снизу слышались короткие автоматные очереди. Это Синельников подошел к мишеням.

-- Старшина?

-- Здесь я, товарищ капитан.

-- Много отстало.

-- Есть. Но с имя Шахнин с Волосатенкой.

-- Пошлите кого-нибудь, поторопите их.

-- Ну иди ты, Жученко. Где-то через полчаса Костя углядел Шахнина. Тот стоял в стороне от лыжни и механически совал красные кулаки в скрюченную фигуру без шапки, в рваном бушлате.

-- Я тя научу свободу любить, чурка вонючая, ты у меня...

-- Эй, эй, Шахнин.

-- Ну чего тебе?

-- Галяутдинов приказал подтянуться.

-- А я чего делаю.

-- Кончай, Шахнин, сам видишь он не может идти.

-- Ха, он у меня еще полетит.

-- Пусть лучше лыжи снимет, да идет по лыжне. Шахнин задумался.

-- Да, пожалуй. Ну снимай лыжи, кос-сой валенок, по лыжне за нами пойдешь. Черное скуластое лицо передернулось. Хамитов отвязал лыжи, приложил снег к разбитому лицу. В темных глазах его давно уже не было страха, а только ожидающая своего часа спокойная ненависть.


В полдень бросок закончился. Рота копошилась около каптерки, сбрасывая лыжи, сдавая отстрелянные и неотстрелянные рожки, считая минуты когда позволят сбегать в столовку, скинуть сапоги и взять два часа дозволенного роздыха. Но пришел опухший Галактионов и объявил, что после завтрака будут политзанятия. Рота загудела.

-- Небось сам только от бабы отвалился, а мы опять говно хлебать.

-- Ладно, орать без толку, пошли в столовку. В столовой расторопный повар Тимофеев закладывал в котел сырую перловку. Теодор Маркович прошел к амбразуре.

-- А жратва еще не готова, братцы, -- радостно засветился Тимофеев.

-- Это почему?

-- А свету не было, сгорел генератор, -- расплывался Тимошка.

-- Ну давай хоть вчерашнего супу. Я знаю, Калюжный всегда заначивает.

-- Нет, ребята, не могу. Сами знаете, сгрызет волкодав.

-- Ну а чай-то с хлебом у тебя найдется? -- начал раздражаться Шишко.

-- Это мы заразом, -- согласился повар.


"...американский империализм нагнетает международную напряженность... в лице Пентагона... советские вооруженные силы еще более бдительно..." -- лейтенант Галактионов бубнил текст сырым хриплым голосом. За его спиной висел боевой листок, в котором Солдатушка регулярно упражнял личную преданность, исполняя рифмования на заданную тему: "Пришел боевой приказ И рота всегда готова Исполнить священный наказ От ноября седьмого Капитан Галяутдинов на учениях приказал И ефрейтор Насреддинов Его правильно понял". Галактионов сложил газету.

-- Вопросы есть? Вопросов нет. Пахарь, пошлешь второй взвод на станцию, лес грузить надо.

-- А как же отдых, товарищ лейтенант? Ведь обещали.

-- Отдыхать будем на том свете. Рота, разойдись!..


Овчуков-Суворов в кителе из давно лелеяных запасов доброго офицерского сукна и плотно усевшихся хромовых сапогах, прошел в клуб. Вчера дорогою в штаб встретил он капитана Мартынова и тот предложил ему новую партию преферанса, надеясь отыграть воскресные семнадцать рублей и показать этим гусям Овчукову и Шишко, что такое настоящая игра. В служебной комнате Мартынова не было, но он услышал его голос наверху в помещении, где, соединяя художественный пыл с засохшими кистями, усердно трудился Кувшинное Рыло.

-- А я к вам, товарищ капитан. Мартынов покосился и, ничего не отвечая, продолжал глядеть на портрет молодой обнаженной женщины, безмятежно улегшейся на фоне пышной, южной зелени.

-- Вот гляди, что он мне из дивизии привез, -- кивнул капитан в направлении озабоченного художника. -- Голых баб мне здесь недоставало.

-- Убери, -- опять отнесся он к художнику. -- Давай зверей каких-нибудь.

-- Медведей; что-ль? -- угрюмился Кувшинное Рыло.

-- Во-во, этих с шишками. А где приятель твой? Овчуков и сам уже об этом думал.

-- Сейчас подойдет.

-- Ну, это все равно. Сегодня не получится. Мне концерт устраивать надо. Забыли? День Советской Армии сегодня.

-- Почему забыли? Нам сегодня киселя дали и гречку с мясом.

-- В общем сегодня не с руки, -- рассеянно утвердил Мартынов. -- Да напомни там Фаерману, Лебедеву, что выступают для офицеров.

-- Лебедев на губе. Мурадяну поет.


За малиновым занавесом Никоненко пробовал трубу, шипел тарелками Шабров, выбегала растрепанная Овчинникова, жена командира танкового батальона.

-- Мальчики, у вас все готово? Фаерман, отпилив длинную, визгливую ноту, галантно поклонился.

-- Мы готовы.

-- Ой, ой, а мы еще нет, -- жеманно всплеснув ручками, Овчинникова убежала. Вечер протекал налаженным порядком. Василий Тимофеевич поздравил офицеров с праздником, прослушал первые казенные номера, весомо похлопал в толстые ладони и поднялся идти домой. Офицеры оживились, шумно приветствовали каждый удачный выход, а когда Фаерман заиграл: "Очи черные", принялись хором подпевать... Концерт подходил к концу. Мишанчук и другие старшие офицеры давно сидели в жарко натопленных домиках, прикладываясь ко всякой домашней благодати. Мартынов вышел на сцену и объявил последний номер. Скрипка Фаермана жалобно запела и на сцену выбежал капитан Серов. Один глаз его был плотно запечатан багровой шишкой, а вдоль правой щеки и половины носа свирепо прошел угольный след крупного солдатского сапога.

-- Товарищи офицеры, -- прохрипел Серов, -- будьте свидетели, что же мне сделал этот негодяй сержант Краузе. Я ж его застрелю подлеца. И сжав кулаки, Серов бросился вон.

-- Браво, -- заорали из зала.

-- Во Серов номер отколол.

-- Да какой номер, Краузе давно к его жене подбирался. Уж он ее хоронил, хоронил.

-- Тогда в самом деле его пристрелить мало. Вот продвигаешь их подлецов и гляди что получается.

-- Галактионов, приходи к нам ужинать.

-- Спасибо, приду.


С ОЛИМПА НА ЗЕМЛЮ


Старшина Заворотний вернулся из Уфы расстроенный. На костистом его черепе волосы лежали совсем плоско, тонкие губы кривились иронически, в прищуренных глазках плавилось ядовитое недоумение. Расстроен был Заворотний до чрезвычайности тем обстоятельством, что уфимские сверхсрочники жили не в пример слаще. Офицеры, чистые офицеры! Все глядят сытым окороком, в глазах величавый туман, а дела никакого. Старшина прошел в каптерку танкового батальона, тщательно запер дверь, отомкнул секретный замок у деревянного ларя, вытянул кусок сала, хлеб, пол-луковицы, початую бутылку. В потаенном углу, за стопкой галифе, нашарил стакан и задумался.

-- Хорошо живеть в Уфе Охримэнко, а только черт ли в ей? И у начальства на виду, и не потянешь как здесь, складов' нет. Ну форсистей, конешно, уважительней. А шо глядят як генералы, то пустое, с того хату не поставишь. Заворотний перевел взгляд на сало, махнул стакан, захрустел луковицей.

-- Так-то, Остап Николаевич. Взгляд его отуманился, запрыгал веселыми точками. Он убрал бутылку, стряхнул крошки и, крепко оседая на каблуки, отправился в ангар. В ангаре было холодно. Лужи машинного масла в сизом тумане. Разутые туши танков, осевшие серыми глыбами на раскатанных траках. Хмурые чумазые фигуры в темносиних комбинезонах топтались у бочки с соляркой, пытаясь отогреть заскорузлые руки.

-- Почему не работаем? -- лениво осведомился Заворотний.

-- Перекур, -- уронил Биргер, придерживая непомерную козью ножку в распухших пальцах.

-- Так у вас завсегда перекур, -- согласился Заворотний, оскалив мелкие зубы. -- Траки еще вчера починили, а вы их до сих пор не одели.

-- Одеваем, да они рвутся.

-- Ну шоб не обидно было всей кумпанией маршируйте вечером на кухню. Там за'раз облегчение найдете. Никто не взглянул на старшину, но Заворотний чувствовал тяжелую привычную ненависть в их понурых фигурах и, скривив тонкие губы, добавил:

-- А як не ндравится може к Тайзетдинову определить? У их там полы дюже грязные. Прикусив впалые щеки, он зашагал обратно к казарме.


Москаленко, охватив голову толстыми белыми руками, неподвижно сидел на сером одеяле. В казарме никого не было, только дневальный широко зевал у тумбочки, бессмысленно пяля глаза на унылые ряды двухэтажных кроватей. Москаленко очнулся, поправил ремень и скорым шагом направился к жестяным корытам умывальника.

-- Что, отдыхаешь? -- безо всякого интереса осведомился дневальный и тут же рот его опять перекосился, челюсти щелкнули и из глаз полились слезы. Москаленко ничего не отвечал, глядя пустыми плоскими глазами. Проход умывальника вел далее к каптерке Заворотнего и там из влажного цементного потолка торчал кусок железа давно им замеченный. Широкое лицо Москаленко щедро засыпанное рыжими веснушками обратилось в белую маску, глаза расширились, он действовал как автомат. Забравшись на корыто он подтянулся, наступил коленом на верхнюю перекладину и достал рукой потолок. Крупные капли собирались в порах цемента, долго разбухали и звонко шлепались об пол. Он вздохнул, на минуту опустил голову, затем лихорадочно вынул капроновый шнур с готовою петлей, несколько раз обвязал вокруг железки, намотал на руку, с силой дернул. Еще раз помедлив, двумя руками устроил петлю на шее, аккуратно спустился к корыту и, не раздумывая, прыгнул вниз.


Весной Ургарчев, Шишко и Федосов выпросились в деревеньку Гнездово, строить мост. Весь Оренбургский округ готовился к учениям и велено было наперед залатать дорожные огрехи согласно стратегической схеме Леонида Андреевича. Соблазнительную эту командировку оттягал Теодор Маркович, выиграв двадцать рублей у капитана Плаксина и дипломатически забыв должок. Отъезжали в светлый мартовский день, в безмятежьи высокого неба, в радостнопьяном беспокойстве весеннего пробуждения. Лохматый Фомка, дровяная кляча хозроты, резво бежал меж глянцевитых снегов, косясь лиловым глазом на искрящиеся поля, весело набегающие аллеи берез и на свою неотвязную сизую тень, скоро перебирающую короткими ногами. Теодор Маркович легонько бодрил Фомку брезентовой вожжей и тот в ответ выставлял ему горбатое, гнедое ухо, но понимал что это так, несерьезно и бодро продолжал свой ровный бег.

-- Ну, ребятки, эх и славно заживем! -- сладко втягивая воздух крупными ноздрями, прижмуривался Демьян.

-- Первое дело бабу найти -- серьезно объявил Федосов.

-- Они нас сами найдут, -- снисходительно закивал Шишко, готовясь в очередной раз указать Фомке ленивою вожжою правильный размер бега.

-- А баня у них там есть? В бане с бабой первое дело, -- гнул свое Федосов.

-- Остывай, Витя, остывай. Будто и дел других нет, как с бабой возиться.

-- Какие же другие дела?

-- А такие. Гулять надо, чтоб было чего вспомнить. А бабы -- прах, -- Демьян опять шумно втянул воздух. -- Эх, весна, весна! Хорошо, да надо бы лучше. Может завернем к Гальке, прополощемся кислушкой?

-- Да нет ее. Цыплаков обработал, теперь в Уфе лечится.

-- А Клавка?

-- Еще не варила, вообще она у нее слабая. Все замолчали. Фомка притомился и давно перешел на шаг. Шишко его не тревожил. Уперев сапоги в край телеги, он рассеянно глядел по сторонам. Большая голова его неподвижно сидела на широкой шее. До Гнездова оставалось километров двадцать. Поместили их в избе председателя. За белою просторною печью. А вечером пригласили к столу. Сам председатель отсутствовал, уехал на совещание, но в обильно рассыпанных фотографиях, прилепившихся у темной иконы, без труда угадывалось широкое лицо в егерьском картузе. Лицо, как и положено, глядело строго -- бессмысленно.

-- Ваш? -- Демьян ткнул палец в желтую фотографию.

-- Да считай тридцать лет как мой, -- ответила хозяйка, румяная толстая женщина, разливая самогон в граненые стаканы. -- Вы что же, ребята, небось все холостые? А то у нас страсть хорошие девки есть.

-- Так это ж, мамаша, мы с нашим удовольствием.

-- И есть за что подержаться? -- умилительно сморщился Демьян. -- Соединиться, так сказать, рабочими частями?

-- Ну ты, охальник.

-- Нет правда, мать, мы народ солидный, -- Демьян выразительно глянул на Шишко. -- И специальность подходящая, электрики. Почему вдруг выскочили эти электрики Демьян и сам не знал.

-- Ваша специальность нам известная, -- смеясь подхватила председательша, -- а только наши девки серьезные. Федосов молча поднялся и вышел во двор.

-- А этот что ж все молчит, а сам глазами зырь, зырь.

-- Вот, мамаша, он и есть самый наш главный жених. Хозяйственный, баню любит.

-- Я и то гляжу, чистый.

-- Ты уж расстарайся, подбери ему невесту в аккурат.

-- С баней, -- усмехнулся Шишко.

-- Ладно, ребяты, вы тут ешьте, а у меня еще делов много. Постелю вам показала, а завтра уж Федор Никитич приедет, скажет чо как. И хозяйка, озабоченно поджав губы, вышла изза стола.


Ремонт моста подвигался медленно. Один Федосов лениво ковырял топором отмеченные бревна, да и то только потому что мучился изжогой и не мог принять похмельного утреннего стакана. Шишко и Ургарчев давно отъехали в крайнюю хату к хромой тетке Наде, сиделице местного ларька, предавшись на свободе неостановимому пьянству. Федосову пришлось обходиться собственными силами и в несколько озабоченных дней он нашарил молодую девку, правда в другой деревне. Нюрка позволяла себя тискать, но до главного не допускала. Федосов изнемогал до черной тоски и несколько раз грозился прибить Нюрку, но она только поводила круглым плечом и загадочно усмехалась. Однажды он явился с утра к непробудным товарищам, дождался нелегкой похмельной минуты и принялся материть Нюрку, Борисенкова, невылазные алкинские снега, свою молодую пропащую жизнь.

-- Ведь никак не сговаривается, стерва. Уже и так и эдак подъезжал. Нет, твердит дура, только по закону.

-- А чего ж ты, Витя? Не хочешь по закону-то? По закону оно очень даже удобно получается.

-- Главное честно, -- подтвердил Шишко, глядя веселым опухшим глазом на озадаченного товарища.

-- Одурели вы, что-ли? Перерыв надо сделать. У меня жена в Херсоне.

-- Жена этому делу не помеха.

-- Ну как, штамп стоит.

-- А баня у твоей девки есть? Ладно, ладно, не заводись. Демьян Федорович, надо бы пособить товарищу. Какой ни есть документ, с печатями.

-- Имеем, -- закивал Демьян.

-- Что? -- с надеждой вопросил Федосов.

-- А паспорт. От пилы "Дружба", что с собой приволокли.

-- Очумели? При чем здесь пила.

-- Эх, милый, паспорт в таком деле -- вещь самая нужнейшая. Неважно что пила, -- Демьян порылся у себя в кармане. -- Вот гляди, все как у людей: паспорт, серия, наименование изделия -- это, стало быть, ты, Федосов Виктор Николаевич, дата выпуска. Сколько тебе годов-то? Контролер -- ну контролер есть твоя родная часть 21420, печати, подписи. Что еще надо? Гуляй, Витя. Распишешься, в сельсовете заделаем штамп на полях для заметок и живи себе, не крякай.

-- Ну, если дело сладится, -- с надеждой воскликнул Федосов, -- я ж вам, братцы, ну уж чего хотите.

-- Ладно, бутылку поставишь. Коньяку, -- поднял указательный палец к бревечатому потолку Демьян.

-- Поставлю, поставлю, -- торопился Федосов, засовывая "документ" в карман. В сельсовете Нюрка долго изучала печать и неохотно вернула "паспорт" в руки суженного. Федосов зажил по-домашнему, каждую ночь обливаясь счастливым молодым потом. Через две недели, кое-как залатав назначенный мост, запрягли отъевшегося Фомку. Нюрка с мокрыми глазами вручила мужу три пары теплых носок.


-- Слушай, Шабров, этот твой приятель, Лебедев, он что нормальный? -- старший лейтенант Колесников уставил на писаря недоумевающий взгляд.

-- Нормальный, а что?

-- Вчера я дежурил по части, -- нахмурился Колесников, -- прихожу на гауптвахту, открываю дверь, а он на пороге лежит, как собака. Я об него споткнулся. Спрашиваю, в чем дело? Молчит. Как, говорю, фамилия? Молчит и глаза какие-то бешеные. Этак он долго не прослужит. Или повесится, или в дисбат пойдет. Женя пожал плечами.

-- Да, да, -- настаивал Колесников, -- ты с ним поговори.

-- Ладно, -- буркнул Шабров, листая бумаги. Колесников вышел. Что-то с Сашкой и в самом дле творится. Ведь уже три месяца не говорит. С той мурадяновской губы, где у меня валенки тягали.

-- Шабров, списки готовы?

-- Сейчас принесу, товарищ майор. Да, поговорить с Сашкой. И, взяв списки, Женя заспешил к Проскурину.


На оставшиеся три дня Лебедева отдали пекарне. Местная губа это цветочки. Это тебе не Мурадян: жирный, черный, облитый лаком таракан, с бегущим вдоль верхней губы шнурком гуталинной растительности. К пекарне водил его Масолов, угрюмый ефрейтор с вымазанными зеленкой фурункулами на бугристой шее. Они молча шли к Узе, толкая сапогами податливый снег. В воздухе стоял писк и свист и та веселая суета жизни, когда бешеное солнце вытапливает зимний обморок и спешит разодрать пахучие, клейкие почки. У пекарни смуглый татарин легко раскалывал короткие сосновые чурбаки, так что выходило четыре ровных полена.

-- Принимай товар, -- фыркнул Масолов. Татарин прислонил колун к массивной плахе и кивнул.

-- Будешь чурки колоть, как я делаю. Вот из этой кучи бери, -- и он положил темную широкую ладонь на высокий штабель распиленных бревен. Саша оглядел белый домик пекарни, заваленный щепками двор и протянул руку к колуну.

-- Ну, я в восемь буду, -- Масолов подтянул ремень автомата.

-- Строгий, -- прищурился татарин. Саша поставил смолистый чурбак на колоду и махнул колуном. Отлетела толстая неровная щепка. Он махнул опять, развалил два ровных пахучих полена. Татарин постоял, посмотрел в прозрачное чистое небо и ушел в пекарню. Да, так вот и началось. Поднялась глухая тоска, сдавила горло и уже казалось ни одного звука не вылетит наружу. Он каменно молчал с командирами и комиссарами и в шуме истерических угроз каменно шагал на губу. Дело двигалось к трибуналу, но как-то постепенно все оставили его в покое и уже не обращали внимания когда на перекличке, вместо громового "я", он угрюмо прикладывал к груди стиснутый кулак.

-- Сашка, но со мной-то ты можешь говорить, -- сердился Женя. Он хмурился и качал головой. Понимал, что глупо, но ничего не мог поделать с той легшей на сердце душной тяжестью, навеки, казалось, запечатавшей рот. Лебедев все махал и махал колуном и уже легко распадались душистые чурки на четыре ровных поленца. Никто не приходил. Из пекарни тоже не высовывалось никакого сердитого мурла. Солнце высоко звенело в туго натянутых простынях. Запах живой земли, талого снега, железа, обтекал натруженные, горячим потом облитые руки, жадно мешаясь с резкой тягучей струей разогретой смолы и прохладою свежего дерева. Росла гора поленьев, а в лицо ему брызгало слюдяной киноварью одинокое окошко уснувшей пекарни.


Дверь опять промочился. Случилось это в ночь на понедельник, когда с трудом забылся он на верхнем своем лежаке. Еще достало сил опрокинуть нескладное тело на убитый соломенный матрац, прижаться щекой к его колкой полосатой сорочке, подведя короткие ляжки к плоскому животу, и надежно застыть в этой спасительной предродовой позиции. Без остатка растраченный, не мог он уже схватить край уползавшего одеяла. Так и заснул, брошенный в равнодушный холод казармы. Ночью тело его содрогалось, ему снилась река, дождь, хлестко бьющий ее пузырем натянутую поверхность, холодный ветер, гнущий ознобные травы и резкий, сердитый голос, тревожно гудящий над самым ухом. Его тормошили. Он с трудом разлепил чугунные веки.

-- Юнисов, опять обоссался, -- яростно шипел ему в ухо голос. -- Да еще и наблевал. Ну уж в этот раз не отвертишься, прямо с утра иду к Мишанчуку. Дверь еще был на реке, в сонных глазах его все стояли мокрые холодные травы.

-- Ты чего пялишься, не понимаешь? Ничего, утром поймешь, -- зловеще пообещал Девяткин, с отвращением отбрасывая протекшее одеяло. Дверь силился выплыть на поверхность и сказать ему правильное, верное слово, но язык не хотел отлипать от гортани. Он только судорожно взглатывал и глядел пусто отрешенно. Девяткин прошлепал босыми ногами к вешалке, схватил шинель, плюхнулся на нижний лежак, укрывшись с головой. Надышишь, так оно и теплей. Дверь лежал нешевелясь в мокрой, вонючей луже. Ломило ноги. "Господи, комиссоваться бы, устроиться где-нибудь тихо, -- он натянул одеяло до подбородка. -- Ведь и пить не хотел. Принял так, для порядка. Теперь точно в строевую часть загонят, Мишанчук не простит." Кое-как додремал он до шести, когда полез в окна сырой, серый рассвет. Не дожидаясь звериных криков дневального, схватил он простыню, прокрался к умывальнику, застирал ее в ледяной воде. Вернувшись, одел сапоги, бросил бушлат на круглые плечи и побрел досыпать в штаб. Весь день просидел он в секретке, не выходя ни к завтраку, ни к обеду. Наконец, в третьем часу позвали к Мишанчуку. Ноги внезапно так заломило, что он чуть не закричал и с трудом приковылял к дверям, где Леонид Андреевич, распространив могучие чресла на жестком казенном стуле, кушал чай из тонкого стакана с затейливым подстаканником. Дверь помялся:

-- Разрешите, товарищ подполковник? Леонид Андреевич тяжело молчал, суконная ляжка его устрашающе подрагивала.

-- Обоссался, облевался и явился, -- мрачно констатировал Мишанчук. -- Теперь так: опечатаешь секретную часть, завтра отвезут тебя на гаубтвахту, а после -- к Показаньеву, в первую роту. Иди. Дверь хотел было возражать, просить, помянуть больные ноги, но увидев как чугунно застыла багровая шея и черным гневом оплавило медвежьи глаза, поспешно вышел, зацепив порог непослушной ногой. Омертвело сел он в уголок к потертому сейфу, прикрыл глаза и, схватив короткопалой рукой мясистые щеки, тихо завыл.


Перед ужином казарма бухала сапогами, гремела брусьями, на которых, по пояс голый, вертелся Столбов, пилила на гармонике заунывную татарскую песню. В пыльном, тусклом свете корявыми пальцами подшивались подворотнички, яростно чистилась "асидолом" латунь поясов и гурьбою собранные пуговицы гимнастерок. Ургарчев, составив голые пятки на подложенный сапог, сидел на нижней койке в просторном белье, лениво перебирая струны гитары. Тесемки от кальсон шевелились в такт переборам. Наконец от взял твердый аккорд и крикнул:

-- Эй, бусурмане, тихо. Гармоника запнулась и заунывная нота скисла на середине.

-- Помню как дядька усатый, -- по складам вывел Демьян, -- с мамки штанишки снимал... Казарма заревела, застонала, затопала в лад сапогами. Дверь, тоскливо оглядываясь по сторонам, еще с порога почувствовал ее веселое напряжение. Дневалил Костя Жученко и, завидев его мешковатую фигуру, немедленно заорал:

-- Батальон! Сыр-на! В дальних углах повскакали с кроватей. Дверь, засмущавшись, бормотал:

-- Ну чего ты, Костя, чего? -- он боком продвигался мимо. -- А Саша здесь?

-- На губе Сашка, -- вздохнул Костя и, вынув кинжал, с силой бросил его в ножны. Дверь потерянно стоял, не зная что делать, но тут увидел необъятную спину Шишко и нерешительно отправился в его сторону. Теодор Маркович только что вставил толстую ногу в тесный яловый сапог.

-- А, писаря к нам пожаловали. Чего хорошего скажете? Дверь потерянно заморгал.

-- К вам вот переводят.

-- Нууу? Провинились? -- удивился Шишко, вгоняя вторую ногу в плотное голенище. Дверь повинно уронил тяжелую рыжую голову.

-- Пили? Дверь кивнул.

-- Много? Впрочем, вопрос конечно праздный. Ничего, и у нас жить можно. Даже когда и весело. Дверь тяжело осел на кровать.

-- У меня ноги больные.

-- А у меня душа, -- серьезно возразил Шишко.

-- Что, Дверь, пропадаешь? -- неожиданно вскричал Демьян, опрокинувшись на спину вместе с гитарой. -- Эх, -- вымахнул он к кровати, где сосредоточился потухший писарь. -- Эээхх! Струны крякнули.

-- Плачь, Ди-верь, размеренно завыл Демьян, -- ррры-дай, Ди-верь! С Олимпа на Землю! Патетически воздев правую руку к набеленным высотам казармы, он тотчас уронил ее вниз, коснувшись зашарканного пола. Казарма загоготала и Демьян без перехода затянул "Тебе двадцать, мине восемнадцать".


Три дня шли дожди. Дороги вспухли от талого снега и грязи. Вдоль периметра, которым угрюмо шагал Александр, кое-где просунулась свежая травка. Серые столбы запотели, небо, стянутое в одну сизую рваную тучу, сочилось нудной мокротой.

-- Вот так и шагать до упора по этой раскисшей тропке, справа колючки и слева колючки, -- он поднял голову. -- "И не был мил тот белый свет, тот белый свет во цвете лет". Да и где ж он белый? Синяк какой-то понадвесился. И давит, и давит. (Налетел ветер. Зазвенели озябшие колючки.) "Косить инвалидность"? Не умею. Лечь штоль под машину? Этак аккуратно. Отдать им кусок мяса. Руку или ногу. За свободу так и не дорого... Он остановился, задрал полы шинели, выжал бурую теплую воду, и опять, сгорбившись, как рабочая кляча пошел по кругу. Вечером в казарме Юнисов сидел на кровати и сосредоточенно мял пухлую белую ногу. Синие вены обличали вздувшимися узлами ее больную топографию.

-- Болит? Дверь жалостно кивнул.

-- Давай сходим на спортплощадку.

-- Зачем?

-- Так, -- уклонился Александр. На площадке было пусто. У турника валялась штанга. Он откатил ее ногой и сосчитал черные блины, сто кг, этого, наверное, хватит. Подошел Дверь и уставился на него темными вопрошающими глазами.

-- Бери вот. Взяв штангу за оба конца они подошли к коню.

-- Подымай. Штанга со звоном легла на клеенчатый круп. Александр медленно огляделся. По-прежнему никто не показывался.

-- Ты чего задумал? -- испугался Дверь.

-- Ногу ломать. Левую. Правую все-таки жалко, -- хмуро усмехнулся Александр.

-- С ума сошел? Это же на всю жизнь калекой.

-- Ничего, откуплюсь ногой от этой сволочи. Давай накатывай.

-- Нет, не могу.

-- Давай! -- яростно захрипел Александр. Дверь медленно подвел штангу к краю и закрыл глаза. Александр сжал зубы. Удара он почти не почувствовал. Потом пришла тупая боль. "Ничего, терпеть можно", -- подумал он с удивлением, осторожно подтаскивая ногу.

-- Кажется цела, только шишка вспухла. Он снял сапог и разулся.

-- Вот, гляди какая, -- почти радостно закричал Александр.

-- Ну и хорошо, ну и хорошо, -- торопился Дверь. Значит не судьба. Пошли на ужин.

-- Значит не судьба, -- повторил Александр. -- Что же это? И правда ведь хорошо, -- бормотал он, наворачивая портянку. -- Еще поживем. Зачем инвалидом? Можно и с двумя ногами. Он заспешил в прозрачный покой настигающих сумерек. Золотисто-лимонные полосы очертили горизонт. Звезды ясней проступили в густеющей тени. Кротко стояли темные оцепенелые деревья и бедный угластый квадрат казармы. Тишина заполнила мир и привела в согласие его хриплые крики, стоны и жалобы. Саша вдруг ощутил беспричинное счастье. Ровным глубоким покоем разливалось оно в хрустальных душистых сумерках, мешалось с запахом трав, с робким перемигиванием далеких звезд, с ясным задумчивым строем безмолвного леса. Улыбаясь он слушал привычные грубые клики, шарканье сапог. Рота отправлялась на ужин. Все с той же неясной улыбкой он зашагал в колонне, машинально перестроив ногу под хриплый счет Пахаря. Он стал говорить. Мягко, тихо, немногословно. Майор Куликов столкнулся с ним на темной аллее и заставил десять раз отдать честь. Майор сердился, ярость клокотала в его раздувшемся горле. Ему было жаль Куликова.


Капитан Твердохлебов вымыл руки. Жесткими холодными пальцами сдавил колено. Дверь скривился, но молчал.

-- Больно? А здесь, здесь? -- рука Твердохлебова опустилась к лодыжке. -- Ты чего раньше не приходил?

-- Как? Да я столько раз...

-- Понятно. Мочишься?

-- Ннет, -- на всякий случай возразил Дверь.

-- Как нет? Напьешься и мочишься.

-- Так это же, это другое, товарищ капитан.

-- Другое говоришь? Твердохлебов отвернувшись забарабанил пальцами по столу. -- Комиссовать тебя будем. Почки, почки лечить надо. Доволен?

-- Нне знаю, товарищ капитан.

-- Что же ты все не знаешь? Водку жрать и триппер хватать знаешь. Ты на каком свете? Ладно, одевайся, завтра пошлем на комиссию. Дверь медленно шел к казарме, обходя широкие свежие лужи. На листьях подорожника висели серябряные пузыри. Да неужто и правда свобода?! Его просторное лицо распустилось. В восторге он ударил по луже сапогом и рассмеялся.


Поезд уходил поздно вечером, но Дверь еще с утра переоделся в гражданское.

-- Знаешь, Саша, х/б прямо кожей чувствую, а уж сапоги... Лебедев согласно кивал. До вечера Дверь изнывал, болтаясь у штаба, а перед ужином устроился на бревнах позади казармы, с нетерпением выглядывая вечерние тени.

-- Быстро оформили, прямо метеором, -- заметил Саша.

-- Да. Спасибо Плаксин заранее бумаги приготовил. Хороший он все-таки мужик.

-- Через два дня будешь гулять в Москве. Дверь смутился, он не хотел слишком явно показывать свою радость. Александр сидел, опустив плечи, глядя в сырой подлесок.

-- К матери зайди.

-- Да, да, не беспокойся, сразу зайду. Может еще куда нужно?

-- Да нет, куда ж еще? А где чемодан?

-- В казарме. Они поднялись. Дверь аккуратно отряхнул штаны. В казарме наступил тот весь день лелеемый мирный час, когда затеваются потаенные письма, ведутся тихие задумчивые разговоры и душа, оскорбленная и униженная, остывает от злобы и боли ушедшего дня. Дверь окружили, хлопали по пухлой спине, по скатанным круглым плечам.

-- Выпей там за всех сразу, за 21420.

-- Передавай поклон столице и особо Староконюшенному.

-- Пришли каких-нибудь баб адресок, переписываться будем. Дверь улыбался, нетерпеливо косясь на чемодан. Саша молча раздвинул толпу. У арки они остановились. Ветра не было. Линялые флаги покорно лежали на резных деревянных башенках. Дверь тронул теплые доски.

-- А помнишь как Ващенко вел нас от станции? Кажется сто лет прошло. Саша молча поднял чемодан. На станции Дверь прошел к знакомому домику и минут через пять вышел с раздутыми карманами.

-- Порядок. Все отдал. Вот и самогон, -- он похлопал себя по карманам.

-- Саш, -- он немного помялся, -- может деньги возьмешь? Мне теперь ни к чему, свои будут.

-- А мне на что?

-- Возьми, чего ты? -- Дверь заморгал и опустил голову.

-- Пора, Икрам, поезд идет. Они обнялись. Дверь кулаком затер глаза.

-- Беги, опоздаешь, -- Александр легонько подтолкнул его. Тепловоз уже был на платформе. Дверь обернулся. Саша помахал ему рукой. Видел как он закинул чемодан и полез в тамбур. Поезд дернулся, медленно набирая ход, все быстрее выбивая на стыках железную дробь. Саша долго следил как он уползает в зеленые сумерки, пока не понял, что уже давно ничего не видит кроме тусклого блеска рельс, темной стеной вставшего леса, да одинокого красного огня, умирающего вдали. Тогда, не оглядываясь, побрел он в часть.


Старшина Кутаков разломил печати, отомкнул амбарные замки, потянул ржавые скобы ворот. Ворох теплой пыли прянул вверх, заплясал голубым столбом. Сквозь щели яростно ломилось горячее солнце, обливая грубый пупырчатый брезент и разнося по всему складу запах машинного масла. Кутаков рывком поднял брезент, вытащил ящик с патронами. Подумал, вытянул еще один с ровными рядами сизых, как баклажаны, гранат. Пихнул ящики на середину, сел, закурил. Потом, погасив цигарку о заскорузлую ладонь, прошел к стеллажам, цепко обежав их взглядом, выдернул ручной пулемет. С силой вогнав магазин, раздвинул посошки, лег на цементный пол, припаяв плечо к масляному прикладу.

-- Этак-то хорошо будет. Снаружи периметра, повесив АК на грудь, гулял Федосов.

-- Ну и ряжка у Кутакова! Не подступись. Кутаков подкатил тележку, выложил на нее ящики, пулемет, накрыл брезентом, обвязал веревкой.

-- Вот этак хорошо будет, -- пробормотал он, запирая ворота и накладывая печати. Федосов, оглядев печати, сплюнул.

-- Далеко, старшина? Кутаков, кивнув мрачно, вышел за периметр.


Ночью роту Показаньева подняли по тревоге. Капитан Показаньев, блестя золотым пенсне, прошел вдоль сонных рядов и остановившись ровно доложил, что старшина сверхсрочной службы Кутаков застрелил жену и соседа, окопался и держит круговую оборону, что требуются добровольцы для прекращения этого безобразия и, что будет предоставлен им недельный отпуск.

-- Итак, я спрашиваю: есть добровольцы? -- глазки Показаньева льдисто переливались от одного края шеренги до другого. Солдаты мялись, вздыхали, старались не глядеть в золотые надбровья капитана.

-- Ясно, -- наконец произнес Показаньев, ничем не выказывая своего раздражения. Только скулы его порозовели и резче двинулся подбородок.

-- Старший лейтенант Александров, возьмете первый взвод. Всем выдать полный боекомплект. Разойдись. Александров, зайдите ко мне. Прямой, пружинистой походкой Показаньев направился к выходу. Деревня Митькино мертво лежала на выходе к Деме. Ни огонька, ни воздыхания. Только ветер ходил огородами, да скалились добела усушенным дрекольем расхристанные плетни. Кутаков не давал о себе знать, пока кто-то не звякнул саперной лопаткой. Тут же длинная трассирующая очередь распорола сухой воздух. Все повалились на землю и медленно расползлись, ища чуткими пальцами, напряженными животами сколько-нибудь зацепистый бугорок или невнятную ложбинку. На яростные шипения Александрова никто не отзывался. Прошло минут двадцать и опять трассирующая очередь ударила в неясные опасливые тени. На этот раз АК дружно залаяли со всех сторон.

-- Дурак, трассирующими шпарит, -- с злобной удовлетворенностью прошептал кто-то впереди. Опять залаял автомат. Кутаков не отвечал. Прошло несколько томительных минут.

-- А ну-ка, первое и второе отделение, перебежками к плетню, -- просипел Александров. Солдаты неохотно оторвались от земли, но тотчас ударил цветастый веер и взвод намертво припаялся к оставленным выемкам и бугоркам. И как ни матерился Александров, как ни тыкал в ближние спины рукоятью Макарова, взвод прочно окаменел на крутом, холодном откосе. Стало светать, когда раздался хлопок одинокого выстрела и злой насмешливый голос Александрова:

-- Сюда, вояки хреновы. Старший лейтенант стоял у плетня. Рядом с ним висела какая-то тряпка. Когда подошли ближе, тряпка обратилась в длинное туловище. Кутаков висел головой наружу. Его мертвые руки почти касались туманной земли, на оцепенелую зелень падала густая, темная кровь.

-- Сбежать хотел, тут я его и подцепил, -- раздумчиво, как бы самому себе объяснил Александров.


Последнее время гоняли на станцию разгружать цемент. Лебедев надеялся отоспаться в карауле, но каждый день их возили на станцию. Кожа горела, руки, покрытые волдырями, плохо держали дышло совковой лопаты и горькая слюна падала в напряженный желудок. Перед обедом бежали к Деме, яростно скидывали портки вместе с сапогами и, развивая портянки, спешили к воде. Дема катилась широкая, прохладная. Тело, освобожденное от ненавистной горячей пыли, блаженно колебалось в тугих струях. Глубиной бежали холодные течения. Кровь закипала, ноги невольно поджимались, голова свежела. Лебедев выходил на берег, валился под теплый, обдувной ветерок. И опять цемент, цемент. Неожиданно все переменилось. Сидение на губе имело свои выгодные стороны. Галяутдинов не чаял как от него избавиться и отправлял по разнарядке в автошколу. Голубым утром на стареньком ЗИЛе выехали в далекий Бирск. Дорога пылила. Борта щелкали на ухабах и приходилось отчаянно упираться в обгрызанный пол. Неторопливо кружили леса, озера, свежие ручьи. Солнце кипело в бортовых зеркалах. Старшина Плетенкин засел в кабине, цедил кислушку и жевал лук, положенный на ломоть черного хлеба. Машину тряхнуло, старшина вместе с разлившейся кислушкой въехал в ветровое стекло.

-- Гляди, ворона. Куда прешь? -- серчал Плетенкин, не имея однако сил заявить более капитальную претензию. Кислушку он все-таки спас и, не искушая судьбу, вылил остатки в разинутую влажную пасть. Дорога выровнялась, ЗИЛ побежал резвее, горизонт распахнулся. Там, в золотом разливе катились просторные воды.

-- Что за река? -- наклонился Лебедев к сумрачному скуластому попутчику.

-- Белая, -- ответил тот и отвернулся.


Автошкола помещалась в старинном купеческом особняке. Широкими окнами выходил он на крытую булыжником улицу. Там же сидели длинные крепкие лабазы, накатанные из матерых, толстых бревен. Какая-то особая прочность, тишина, простота отстоявшейся жизни выглядывала в каждом строении городка. Никуда не спешили его обитатели. Никакое новое здание не выпучивалось из ровного единообразия деревянных улиц. Нерушимо лежала Белая в светлых своих берегах. И пыльные машины умеряли свой бег, уютно кряхтя на случайной брусчатке. Школа была просторна. В классах схемы и плакаты с насущной анатомией автомобиля. Библиотека купца Дерюгина кроме пособий по автоделу, тощей колонной приютившейся на полках у входа, хранила, как вскоре выяснил Лебедев, неразрезанного Уильяма Джеймса, Джеопарди и два толстенных тома Крафта Эббинга.

-- Может у вас и Фрейд завалялся, -- на всякий случай справился он у толстого ефрейтора, зевавшего в открытое окно.

-- Фрей у нас один: с гондонной фабрики, -- засмеялся ефрейтор с охотою. -- Новенький? Повезло вам, жратва у нас хорошая. С утра бодрый старший лейтенант Евстигнеев толковал устройство карбюратора. Могучая грудь его надувалась, черные усы влажно блестели.

-- Карбюратор дело непростое, -- напирал Евстигнеев. -- Нужно напрячь извилины. Вы тут больше трактористы, больше знакомы с дизелем. Он расхаживал по классу, крупный, спокойный, с теплым убеждающим голосом. За окном пели птицы, приходил от Белой свежий ветер с неуловимым запахом большой воды, ветви деревьев слабо кивали в такт его порывам. Лебедев чувствовал блаженное расслабление. Подымаясь несколько ранее отмеренных семи утра, он бежал во двор крутиться на снарядах. Вскоре туда же сваливалась мятая, хмурая группа невыспавшихся учеников. Темные сатиновые трусы хлопали по коленям, спины неохотно сгибались, вялые ладони глухо стучали одна о другую. Потом двумя колоннами трусили по сонным улочкам Бирска и, кинув несколько пригоршней холодной воды в закрытые глаза, шли завтракать. Занятия с четвертого появился старшина Хрюкин, обращать мертвую теорию в натужную практику. Человек пять прыгало в разболтанный ЗИЛ. Хрюкин морщинистым, вечно хмурым медведем сидел за баранкой, глядя сквозь пыльное ветровое стекло на исключительно ясное бирское небо.

-- Ну давай, кто там следующий, -- хрипел он в кузов и ЗИЛ медленно выплывал за ворота. Обычно у какого-нибудь глухого забора старшина приказывал остановиться, проваливался за высокую калитку и через четверть часа выходил заметно веселее с сытым блеском в маленьких как семечки глазках. Потом объявлялся хозяин, широкий заросший толстым волосом дядька, кряхтя подавал в кузов тяжелые бочки.

-- Помогай, помогай, чего встали, -- сипел Хрюкин. В другой раз была круглая румяная баба, оделяющая всех пирожками с мясом. ЗИЛ бежал к окраине, грузили дрова, везли их на заросший полынью двор, Хрюкин спал в кабине, голова его ездила по черному вытертому сидению. Вечерами пропыленный ЗИЛ гнали к Белой. Разбежавшись на пологом берегу, загоняли машину в воду по самую ось, шлепали мокрыми тряпками, возвращая старым заслуженным частям их тусклый блеск. Хрюкин щурил глазки, зевал и вдруг орал подплывавшей с боку машине: Боборыкин! Машина глохла, струи пара поднимались над капотом.

-- Боборыкин! разрывался Хрюкин. -- Ты чего не слышишь что-ли?

-- Слышу.

-- А х ... не откаркиваешься? Боборыкин, высокий, гладкий сержант, другой наставник и учитель, сидел в кабине своего ЗИЛа и улыбался.

-- Чо лыбишься, дрова седни возил?

-- Возил, а что?

-- Ты к Дуньке не подкатывайся, я у ей главный поставщик.

-- Да что мне твоя Дунька, без нее хватает, -- лениво отвечал Боборыкин, далеко плюя в грязную воду. После ужина ворота в особняке замыкались. Кое-кто заваливался спать. Неясные тени уходили соседнею крышей в город. Саша поднимался в угловую светлую комнату, доставал Джеймса и ложкой осторожно разрезал пожелтевшие хрупкие страницы... Два месяца промелькнули как сон. Местное ГАИ не чинилось. Равнодушный старый капитан привез железный ящик с правами и передал его Евстигнееву. Большим пальцем Евстегнеев огладил густые усы.

-- Ну вот, ребята, теперь вы шофера. Ездите вы хреново, будьте на первых порах осторожнее. А теперь подходи по списку: Алиханов... Полднем следующего дня Александр вернулся в часть. Его определили в минометную батарею.


Майор Любезный заполнял какую-то невнятную штатную единицу. Главная его обязанность в данный момент состояла в физической закалке офицеров. Старших офицеров он тревожить не смел, с младшими не умел себя поставить и долгими вечерами уныло сидел в штабе, перебирая старые отчеты или играя в морской бой с капитаном Боровиковым, носителем другой столь же неразборчивой должности. А еще он мучительно размышлял о Серафиме, молодой своей жене, недавно усаженной в комнате артвооружения, помогать Шаброву чертить тактические карты. (Василий Тимофеевич всерьез готовился к штабным учениям и наказал изготовить много подробных цветных карт). Размышлял Любезный об этом потому, что Серафима в последнее время заметно поскучнела и вежливо, но твердо уклонялась от "исполнения супружеских обязанностей" как помог ему сформулировать тайный доброхот. Он же доносил, что происходит это исключительно по причине замещения его, майора Любезного, этим самым писарем-студентишкой Шабровым. Можно было конечно начистить Серафиме рыло, но ведь она верно побежит к Борисенкову или того хуже -- в партком, как эта стерва Сопелкина. Нет, тут надо тонко...

-- Ты чего, Любезный, уснул что-ли? Я тебе А10 объявляю уже третий раз.

-- Попал, -- омрачился майор.

-- Так, так, -- навострился Боровиков, -- а мы Б10.

-- Убил. -- Любезный скомкал бумажку.

-- Э, э постой, у тебя ж еще три корабля.

-- Да какие тут корабли, -- озлился Любезный. -- Вон работы сколько. И он придвинул к себе кучу пыльных бумаг.

-- Ну как знаешь, -- вздохнул Боровиков. -- А я пожалуй домой пойду. Скажи, это, если там чего, ушел на тактический осмотр местности.

-- Угу, -- промычал Любезный, не поднимая глаз.

-- Все-таки сволочь бабы, ведь знает, что должности жду. Ведь торчала б без меня в своем рабочем поселке и мудохал бы ее какой-нибудь шоферюга день и ночь. Вытащил. В люди вывел. Сука! Ну ты у меня запляшешь! Дай только должности дождаться. Майор вскочил, прошелся по комнате.

-- Пойду посмотрю, что у них там делается. Он крадучись вышел в коридор, миновал денежный ящик и как бы невзначай припал ухом к двери. Затем осторожно открыл ее. Ничего. Серафима, склонив аккуратную, светлую головку, прилежно водила рейсфедером по кальке, Шабров, сидевший напротив, красным карандашом штриховал жирно отчеркнутый участок карты. Любезный потопался у стола.

-- Серафима, когда ты кончаешь? Шабров улыбнулся.

-- Ты же знаешь, в шесть, -- с легкой гримасой ответила жена, глядя в стол.

-- Я это, сегодня поздно буду, ~ неожиданно для себя сообщил майор.

-- Так что, вот чтоб ты знала.

-- Хорошо, -- спокойно согласилась она, опять, не поднимая головы.

-- Ну, я пошел, -- неуверенно объявил Любезный. Без десять шесть майор занял позицию у пыльных кустов штабного барака. Вот тяжело прошел Леонид Андреевич, свирепо отсекая рукой безудержно подобострастные объяснения капитана Еремина. Еремин, вытянув жилистую шею в направлении удалявшегося Мишанчука, стоял в растерянности на крыльце.

-- Вот так-то, -- желчно усмехнулся Любезный, -- будешь лезть к начальству в неурочный час. Скоро высыпала группа офицеров во главе с капитаном Паздеевым, известным своим постоянным заявлением, что он -- советский офицер и во всякое время выпученными глазами. Ровно в шесть на крыльце показалась Серафима. "Одна", -- удовлетворенно вздохнул Любезный и уже было направился к ней, как тут же заметил и Шаброва. Тревожно оглядываясь по сторонам, писарь зашагал во след Серафиме. Сердце у майора упало: "Значит все-таки правда". Так они шагали втроем, пока не достигли леса, где Серафима и Шабров внезапно исчезли и Любезный не знал в какую сторону ему кинуться. Майор бросился вперед, но не найдя никаких следов вернулся к тропе. С тоскливой злобой он глядел вокруг, но деревья кротко стояли в теплом вечернем небе и трава ровно прилегала к краю тропы, и майор вдруг почувствовал, что устал и безразлично побрел к дому. К его удивлению Серафиму он застал в маленькой кухне, где уже гулял крепкий запах наваристых щей и на плите тихонько запевал старый эмалированный чайник.

-- Садись обедать, -- коротко сказала Серафима. Любезный молча присел к столу и также молча вычерпал тарелку щей. Весь долгий вечер провел он у телевизора: глядел передачу "Закладка силоса", потом снял сапоги и в носках прошел к кровати. Серафима спала. Он осторожно примостился сбоку, тронул ее за плечо. Плечо было мягкое, теплое. Любезный затосковал. Но когда он попытался повернуть Серафиму к себе, она быстро открыла глаза и яростно зашипела:

-- Не трогай меня. Я устала, -- и резко отвернулась к стене.

-- У, сука, я знаю с кем ты устала! -- заорал Любезный.

-- Дурак, -- коротко бросила Серафима. Майор слез с кровати, сумрачно глянул в темное окно, схватил подушку и завалился на диван. ............................................................... Замполиту в/ч 21420 подполковнику А.Я. Мишину от исполняющего обязанности инструктора физической подготовки майора Н.Г. Любезного.


Заявление.


Прошу принять меры к моей жене, С.П. Любезной, а писаря Шаброва от артвооружения отставить, так как унижают честь советского офицера при исполнении обязанностей а сами наслаждаются аморальным поведением. А меры к жене моей Серафиме Любезной принять такие чтобы жили дружно и неповадно всяким осрамившимся студентам разрушать семью советского офицера и снижать показатели в боевой и политической подготовке. С уважением к старшим товарищам майор Н.Г. Любезный


-- Леонид Андреевич, гляди какое мне заявление Любезный принес. Ведь совершенный осел, надо сказать. А меры какие-то принять мы должны. Мишин жирным мышонком бегал по кабинету Мишанчука, заложив пухлые ручки за спину. Мишанчук, воздев золотые очки, которые едва цеплялись за его волосатые уши, молча изучал документ. Перевернул и на другую сторону и, не найдя более чего с ним делать, положил на край дубового стола.

-- Какие ж меры? -- гулко уронил он. -- Что ж мы бабу его привязать должны? Если он такая сопля можайская, то никакая баба с ним жить не будет.

-- Да нет, -- мягко возразил Мишин, -- эту женщину мы из штаба уберем. Но я, главным образом, по поводу вашего писаря. Ведь оставить так тоже нельзя. Надо бы его в часть отправить.

-- Ну нет. Шабров -- хороший писарь и толку в нем больше чем в десяти любезных.

-- Но, Леонид Андреевич, ведь это персональное дело офицера нашей части. Мы, как коммунисты, должны отреагировать на сигнал.

-- А вот когда застукаете голубчиков, тогда и реагируйте. А пока пусть карты чертит. Нечего.

-- Хорошо. В таком случае я с этим делом вынужден обратиться к Василию Тимофеевичу.

-- Обращайтесь, обращайтесь, Александр Яковлевич, а мне голову не морочьте. Вот, штабные учения на носу. Мишин схватил бумагу, подкатился к дверям, еще раз в раздражении хотел что-то сказать, но только пригладил лысину и выпал в коридор. Мишанчук, усмехнувшись, склонил массивную голову и погрузился в изучение разноцветных стрел, бегущих по зеленым полям тактической карты. К обеду Шабров принес еще две.

-- Блядун, -- проворчал Мишанчук.

-- Что, товарищ подполковник?

-- Блядун, блядун, -- спокойно повторил Леонид Андреевич. -- Когда будут готовы остальные?

-- Постараюсь вечером.

-- Хорошо, иди блядун.


ПРОКЛЯТЫЙ ШАР


Старший лейтенант Кузькин отбывал в Германию. Он стоял в пустой комнате перед грязным залапанным зеркалом, утянутый в новые блестящие ремни, и, высоко подняв голову, перебирал от нетерпения хромовыми сапогами. Лицо его выражало суровую, несколько картинную сосредоточенность. Он внезапно хватался за кобуру, наставлял два пальца в зеркальную свою грудь, сощуривал правый глаз.

-- Та, та, та, та. Я вас, блядей, научу свободу любить. Кто были эти бляди и какую свободу должны были они возлюбить не слишком заботило Кузькина. Его распирало. Он улыбался, самодовольно и грозно. Жена старшего лейтенанта, Наташа, белотелая свежая женщина хлопотала в соседней комнате. Она размышляла положить ли ему пижаму в и так уже плотно забитый чемодан и прижимала полным круглым коленом тисненую кожу, пытаясь застегнуть упрямые замки. Она не уезжала сегодня. Кузькин сначала предполагал оглядеться, войти в отношения и высадить супругу на уже удобренную почву. Сержант Цыплаков, высокий мрачный детина с угреватым носом прошел в комнату.

-- Товарищ старший лейтенант, машина пришла.

-- Ага, кто там с ней?

-- Огоньков.

-- Бери вещи. Потом поможешь жене разобраться. Цыплаков подхватил два чемодана, отнес к машине, привалясь к теплому радиатору, закурил. Огоньков вылез из машины и тоже закурил.

-- Повезло Кузьке с Германией.

-- Да, -- вяло согласился Цыплаков, длинно и смачно плюнул в пыльную траву.

-- К нам наоборот из Германии гонют, вообще со всюду. И баба у него смак. Вот бы покувыркаться! -- Огоньков, распялив широкий рот, с золотой фиксой на левом клыке, замотал круглой башкой.

-- Покувыркаемся, -- мрачно уронил Цыплаков. -- Заводи телегу, старлей катится. Кузькин действительно, выступая как премированный гусак, направлялся к машине.

-- Ну, Цыплаков, прощай, -- Кузькин открыл дверь кабины и усмехнулся. -- Будешь в Германии, заходи. -- Он кивнул Огонькову: -- Давай, трогай. Цыплаков переждал осевшую пыль и быстро зашагал к домику. Наталья Александровна, сложив белые руки на пышной груди, стояла посреди неубранной комнаты. Она оглянулась на скрип открываемой двери. Крупная фигура сержанта возникла в дверном проеме.

-- Чего тебе?

-- Так что товарищ старший лейтенант велели помочь, -- утупив глаза в землю промямлил Цыплаков.

-- Ах да. Мне тут надо комод передвинуть, -- она прошла в соседнюю комнату. -- Погоди, я сначала белье выну. Он очень тяжелый. Наклонясь к нижнему ящику, Наталья Александровна стала выкладывать полотенца и простыни. Цыплаков оцепенело смотрел на ее плотные ноги, туго обтянутые платьем тяжелые бедра, слышал как бешено несется кровь в разбухших напряженных жилах. В горле у него заклокотало, мир закачался багровою жаркою тенью и слепой, оглохший он бросился рвать и мять это невыносимое, сладкое тело... Когда он очнулся, женщина не шевелясь смотрела на него огромными пустыми глазами. Он медленно поднялся, застегнул галифе, и не оглядываясь, с гудящей головой и тяжелыми руками вышел к пыльной дороге.


Николай Игнатьевич Тутышкин, следователь по особо важным делам, прибыл в в/ч 21420 ясным, солнечным утром. Его беспокойные глазки пробежали пустынным штабным коридором, зацепили пыльное знамя, устроившегося при нем часового, а хрящеватый, двинутый на сторону нос не нашел ничего интересного и опустился к вздернутой верхней губе. Тутышкин вышел на крыльцо и грудь в грудь столкнулся с Тайзетдиновым. Красивое лицо капитана Тайзетдинова не выражало ничего, кроме привычной, холодной сосредоточенности.

-- Товарищ майор, вы вероятно по делу Цыплакова?

-- Где он тут у вас? -- плотоядно усмехнулся Тутышкин.

-- Если вы желаете его сейчас видеть, я могу проводить.

-- Да, да веди к этому медвежатнику.

-- Простите, не понял?

-- Ну брось, брось не понял, -- подмигнул Тутышкин. -- Он же у вас взломщик, специалист, так сказать, по лохматому сейфу. Ха, ха, ха! -- и майор хлопнул его по плечу. Тайзетдинов, брезгливо отвернувшись, пошел вперед.

-- Да, мне еще понятых надо.

-- Обратитесь к капитану Субботину, -- холодно уронил Тайзетдинов. В камере у Цыплакова было чисто, прохладно. Тутышкин устроился на табурете и некоторое время молча смотрел на большое согнутое тело сержанта. Бледное лицо Цыплакова, с обильно высыпавшими прыщами, совсем не хотело глядеть в юркие глазки следователя по особо важным делам.

-- В нашей стране, Цыплаков, изнасилование строго карается законом, -- сообщил майор, -- а лица, уличенные в отягчающих обстоятельствах, несут двойную кару. -- Тут он поднес к самым цыплаковским прыщам не совсем чистый палец и закивал головой. -- Понял? Честно раскаешься в своем преступлении, намотаем тебе маленький срок, а будешь упираться... сгною, -- неожиданно заорал Тутышкин и передернул носом. -- Сымай сапоги. Цыплаков молчал, уставясь в цементный пол.

-- Ну'? Цыплаков стянул сапоги.

-- Портянки, -- крикнул Тутышкин. Глядя на багровые пальцы, майор удовлетворенно кивнул, расстегнул портфель и выудил желтую бумажку.

-- Вот гляди, рапорт начальника санчасти капитана Твердохлебова. Ты пришел в санчасть с пальцами разбитыми молотком, думал скроешь следы укусов пострадавшей Кузькиной. Дураков нашел. Это раз. Майор опять нырнул к портфелю. В руках его оказался бурый пакет, перетянутый резинкой. Он осторожно развернул его и кончиками пальцев вытянул мятые женские трусики.

-- Вот улика! -- губы Тутышкина раздвинулись в самодовольной улыбке. Он качал трусами перед лицом безгласного Цыплакова. -- И на ней следы твоих кровавых зверских пальцев, -- опять заорал майор. Тутышкин еще некоторое время любовался "уликой", потом спокойно обратился к сержанту:

-- Надо быть, Цыплаков, на высоте положения. Вон в артполку ребята кур фуфлили. Это ничего, получили свои пять суток за издевательство над курами и все. А ты на кого кобелиный свой член поднял? На жену образцового офицера. Ну, будешь писать чистосердечное раскаяние... или применить к тебе меры?

-- Не надо, товарищ майор, -- глухо выдавил Цыплаков.

-- То-то, -- похлопал его по плечу Тутышкин. ~Со мной, брат, быстро расколешься. Вот тебе бумага, вот тебе карандаш и пиши со всеми подробностями.


Василий Тимофеевич, признаться, очень не любил штабные учения. Особенно не нравились ему вопросы молодых инспекторов, подсовывающих бог весть откуда взявшиеся карты и требующих немедленного объяснения, куда повернет свои войска Борисенков, если танковый полк Рекункова останется в резерве. Не любил Василий Тимофеевич все эти планшеты, охватные стрелы, квадратики и кружочки. "Для того у меня начальник штаба есть, а я боевой командир, мне некогда тут в игрушки играть." Конечно, ничего этого вслух он не произносил, а только хмурился, сопел и явно показывал, что лезут с совершенными пустяками. Да и сами эти лощеные молодые офицеры очень ему не нравились. "Пооканчивали тут академии, понимаешь. Думают, что уж теперь они все могут. Нет, брат, ты вот с мое послужи, да не на бумаге, а в боевом порядке. Академики хреновы." Василий Тимофеевич, в некотором роде, и сам был академик. А только то было совсем другое. Совсем, совсем другое. В академии к нему относились уважительно, правильно понимали, что комполка Борисенкову вся эта мудрость и так известна. На практике. Вдруг Василий Тимофеевич углядел, что по за краю тактической карты уверенно и даже как бы нагло ползет рыжий таракан.

-- Ну подлец комендант, да чего штаб запустил. Он с некоторым интересом наблюдал как таракан пересекает линию противника. "Небось тоже где-нибудь служит, -- неожиданно подумал Борисенков. -- А ну, твои действия, если Васильев навалится с флангов?" Таракан все так же уверенно полз по прямой, совершенно игнорируя поставленный вопрос. Василий Тимофеевич дунул и он остановился. Рыжие усы лихорадочно исследовали пространство.

-- Подлец комендант, -- проворчал Борисенков, и щелчком сбив таракана, накрыл его сапогом. В дверь тихо постучали.

--Кто?

-- Новые карты готовы, товарищ полковник, -- вошел майор Кащеев, зам. начальника штаба.

-- Давай, -- проворчал Борисенков.

-- Я тут к ним объяснительную записку приложил.

-- Ладно иди, иди, -- отмахивал могучей рукой Василий Тимофеевич. -- Разберемся. Кащеев крадучись прошел к дверям.


Штабные учения начались. Борисенков, нависнув над картой, водил крепким квадратным ногтем по предполагаемому расположению противника.

-- Леонид Андреевич, а где батарея Колбаснера? -- Мишанчук указал на три серых квадратика. -- Ага. А Фуре с левого фланга. -- Мишанчук кивнул. В палатку вбежал наблюдатель.

-- Проверяющие, товарищ полковник.

-- Далеко?

-- Сейчас здесь будут. Борисенков надел папаху. Проверяющие вошли в палатку.


-- По вашу душу, товарищ полковник, -- улыбаясь объявил один из них. Борисенков расстелил карту и стал объяснять расположение своих частей и тот особый маневр, который придумал Леонид Андреевич.

-- Это интересное решение. Очень, очень дельно, -- кивал проверяющий.

-- А что у вас с резервами? -- спросил другой, мрачный полковник. Василий Тимофеевич и тут бил без промаха. Как раз накануне Мишанчук дал ему подробную сводку о резервах. "Что, выкусил?" -- подумал, тяжело отдуваясь Борисенков. Учения продолжались два дня и он немного устал.

-- Последний вопрос, Василий Тимофеевич,-- с этими словами старший проверяющий отстегнул планшетку и извлек небольшую, аккуратно сложенную карту. -- Вот, изволите видеть, эту карту составили в штабе дивизии. Разрешите я вам дам краткие пояснения, -- и он обрисовал задачу, которую Василий Тимофеевич со вздохом принялся решать.

-- А черт его знает куда их выводить, -- хмурился Борисенков.

-- Извините, товарищ полковник, ваши действия? -- вежливо прервал его тяжелое молчание проверяющий. Василий Тимофеевич развел руки.

-- Ну, я отсюда... Я отсюда... Я сюда, -- Боривенков загреб сначала левой, потом правой рукой и, сложив их вместе, принес на выбранный участок |позиции.

-- Как, как? -- насторожился мрачный полковник. Василий Тимофеевич повторил маневр:

-- Я отсюда, я отсюда, я сюда.

-- Подождите, подождите, -- хмурился полковник, -- ведь здесь болото. А у вас танки, пушки...

-- Болото? удивился Борисенков. -- Да, болото, -- неохотно признал он. Ну и что?

-- С криком ура и на себе! На себе! -- грозно заревел Василий Тимофеевич.


Майор Майданник заступил на дежурство в семь вечера. Накануне он крепко парился в бане, где в охотку выпил поллитровую, заедая редкой в этих краях чесночной колбасой, и оттого чувствовал себя легко и освободительно. Во всем теле ощущал Майданник праздничную чистоту и думал, что верно дал он перевес широким сатиновым трусам над китайскими кальсонами. Тепло уже приступило и нету большого резона париться в кальсонах. Да и ходить сегодня придется не мало. Из писарей назначен был ему в помощники Шабров. Вот когда все умнется и сходит он на дальние посты, усядутся они в дежурке и сыграют в буру или в секу. Майор любил незатейливые игры, где счастьем руководил случай, а не пронырливый ум человеков. Майданник похлопал себя по свежеобритым щекам, туже затянул ремень и поднялся.

-- Шабров, я пошел караул проверять, гляди тут ежели что.

-- Куда глядеть-то, товарищ майор? -- усмехвулся писарь.

-- Ну ладно, ладно умничать. Скажешь, что, мол, дежурный по части посты проверяет, что все, мол, нормально, происшествиев нет.

-- А если Борисенков позвонит? -- настаивал Шабров, зная паническую боязнь, какую умел внушить Майданнику Василий Тимофеевич.

-- Ладно болтать, -- рассердился Майданнник, -- с чего это будет он звонить? Пол вот подмети, развели тут грязь. Майор вышел, крепко подвинув фуражку к близоруким глазам. Погода стояла удивительно тихая и Майданник в сердцах, крепко запечатав сапогом по ступеням, выкликал гулкое эхо. "Эх, скорее бы на пенсию! Сядем со старухой на тихую речку под Винницей. Огород, бахчи, пчелки", -- от этих приятных мыслей Майданник распустил бурые складки собравшиеся к подбородку, двинул фуражку к затылку и ровным, неспешным шагом отправился к автопарку. Шабров зевал у рации, силясь задержать круглые глаза на мерцающей шкале. Он морщил нос, тряс коротко стриженой головой, зверски таращился на цветные именования городов и весей, но только большие и как-то особенно голые веки его падали все ниже и ниже пока только бессознательная пленка слезилась из-под длинных подрагивающих ресниц. Голова его приходила к рукам, покойно лежащим на щербатом столе и в этот момент он просыпался, проглатывая запасы набежавшей слюны, перхал горлом и выпускал сквозь припухшие губы долгий истяжистый вздох.

-- Ох, ох, ох. Заморился я что-то. Странно, часов ведь десять отдавил, не меньше. От скуки наверное в сон переворачивает. -- Рот его опять поехал и разодрался в глубоком зевке, из глаз выкатились слезы и Шабров, заведя руки за спину, с облегчительным стоном откинулся на стуле. Потом встал, прошел мимо часового, вышел на крыльцо. Над лесом давно улеглось спокойное зарево, ближние кусты глядели настороженно, протыкая острыми листьями плотный, как ключевая вода холодный воздух. И вдруг из-под конька штабного барака вылез и покатился вдоль рубчатых елей большой оранжевый шар. Он было подумал, что это луна, но нет, та бледным обмылком висела совсем в другой стороне. Шабров закрыл глаза, прижмурился и затем быстро растворил их вновь. Шар не исчез, напротив, выглядел еще более внушительно и уже не катился, а стоял нерушимо прямо перед его глазами.

-- Тарелка. Неужто прилетела?

-- Телефон, -- заорал от знамени часовой. Шабров пробежал коридор и ворвался в дежурку.

-- Ну как там, Шабров, все в порядке? -- услышал он надтреснутый пыльный голос Майданника.

-- Я уж все посты оттопал. Возвращаюсь.

-- Тут такое дело, товарищ майор. Шар у нас объявился.

-- Какой такой шар?

-- Висит, большой оранжевый.

-- Ну хватит врать-то.

-- Прямо около штаба... Надо бы звонить Борисенкову.

-- Што ты, што ты. Никому не звони, я сейчас буду. Майданник тупо глядел в телефонную трубку.

-- Шар. И на кой хрен его к нам принесло? Наконец он очнулся и чуть не бегом припустил к штабу.

-- Ну убедились, товарищ майор? -- встретил его на крыльце Шабров. Майданник нетвердой рукой теребил седой ежик и молча глядел на оранжевый этот пузырь так не вовремя пришедшийся к его дежурству.


-- Да. Нечего делать, -- сдался майор, утирая широким платком распаренное лицо. -- Соединяй с дивизией.

-- А как же Борисенков? Майданник нетерпеливо махнул рукой и Шабров сунул ему трубку.

-- Дежурный по части 21420, майор Майданник докладывает, -- тут Майданник сделал тяжелую паузу.

-- Ну, ну, майор, -- небрежно ответили с другого конца, -- что там у вас стряслось? Майданник, закрыв глаза и остановив дыхание, как будто готовясь рухнуть в ледяную воду, доложил:

-- Тут у нас шар!

-- Что? -- возразила трубка.

-- Шар! -- задохнулся Майданник. -- Висит прямо над штабом. Оранжевый! -- крикнул он в исступлении.

-- Опишите его поведение, -- спокойно предложила трубка.

-- Да что ж описывать? Висит, подлюка, и все. Вот, вот двинулся. К лесу улетает, прошептал Майданник.

-- Улетел? -- холодно осведомилась трубка.

-- Улетел, -- покорно согласился майор.

-- Ну вот что, Майданник, завтра Борисенкову рапорт пошлю. Сегодня шар, а завтра голую бабу увидите и будете всю дивизию на ноги поднимать. Не можете себя соблюсти, не пейте.

-- Да я в рот...

-- Ну хоть здесь не напутали, -- сурово засмеялась трубка и связь оборвалась.


Лейтенант Чупраков, маленький, надутый мышцами, глядел косвенно. Он только что оттягал штангу, был красен, перебитый нос его свирепо дергался.

-- Вот сто, Лебедев, я из тебя сделаю обрасового солдата. У нас в батарее сасков нету. Понял? Будес в отделении серзанта Пидзакова. Иди, -- Чупраков проталкивал слова сквозь крошечный ротик и они с трудом являлись на свет божий, кособокие и обсосанные. Хозяин минометной батареи старый, морщинистый Фуре явился только к вечерней поверке. Крикливым петушиным фальцетом он объявил, что батарея едет на стрельбы в Тоцкое, что завтра будет смотр, что сам Марков, начальник артиллерии полка, будет проверять готовность и чтоб все было в аккурате. Назавтра батарею, точно, прицепили к машинам и вытянули на плешину за автопарком. Все утро Александр драил совсем еще новый тягач, освежал белые полосы на колесах, мазал соляркой оси, протирал стекла. К десяти на пыльном газике прибыл Егор Степанович Марков и Фуре рапортовал готовность. Егор Степанович глядел снисходительно. Голубые щелки в задубелых складках носорожистой кожи рассеянно обежали батарею.

-- Слушай, Иван Иванович, все у тебя готово?

-- Батарея в полном порядке, товарищ подполковник.

-- Да нет, -- отмахнулся Егор Степанович, -- это самое взяли? Старшина Воронов мотнул головой:

-- Так что все взяли, товарищ подполковник. Сети достали, ящики под арбузы вчера починили. Марков довольно кивнул.

-- Вот хорошо. Гляди с коптильней в этот раз не промахнись. Ну, Иван Иванович, я на тебя надеюсь. Завтра погрузка. -- Марков, щелкнув дверью газика, запылил в штаб. Егор Степанович рассматривал тоцкие стрельбы как дело семейное, хозяйственное. Главным человеком на стрельбах был отнюдь не капитан Фуре, а положительный, домовитый Воронов. Потому и благорасположение Маркова измерялось количеством засоленной рыбы, величиной арбузов, сочностью яблок. Сомнительные показатели стрельб он почти никогда и не смотрел, наперед зная, что плохих не будет. В Тоцком наряженная бригада весь день проверяла и ставила сети. Прочие расчетные единицы разбегались по соседним бахчам и садам собирать установленную дань. Знаменитый арбузный ящик имел строго выверенное отверстие и арбуз, проваливающийся в дыру, сейчас отвергался. Для особо крупных судаков и лещей налаживалась коптильня. Воронов держал регулярную запись улова. Капитан Фурс в отловно-заготовительный промысел не вникал, лениво упражняя минометное искусство на пространных тоцких песках. Так мирно протекала военно-хозяйственная деятельность минометной батареи в этом когда-то знаменитом месте. Именно здесь истребили стадо баранов, залежи ржавой техники и несколько случайных коров, когда рванули первую атомную бомбу. Саше показали и заросший сорняками блиндаж, где Климент Ефремович Ворошилов вместе с другим выдающимся маршалом Булганиным, удивлялись непомерной силище содеянного. Лебедев угадал в коптильную команду. Разбирать сети, солить рыбу, держать огонь в земляной печурке, блаженно валиться в реку в пылающий полдень. Жизнь, казалось, снова обернулась счастливой стороной. Иногда, впрочем, Пиджаков тягал его на стрельбы. Как-то недовесили дополнительных зарядов и уложили мину прямо под вышкой, где Иван Иванович с Чупраковым пристально глядели в стереотрубу. Фурс вошел было в визгливый матерный пассаж, но тут рвануло, вышка сложилась пополам и Чупракова с Фурсом выкинуло на далекий песчаный бугор. Везение было невероятное. Ивану Ивановичу только и подбило что глаз, да слегка оцарапало ногу. Чупраков и вовсе не пострадал. Мячиком скатился он с бугра и помчался к расчету Пиджакова.

-- Суки, бляди, расп . . . яи! -- бешено орал лейтенант. Никто ему не возражал. Пиджаков безучастно глядел в песчаную даль.

-- Я тебе какой координат давал? -- горячился Чупраков.

-- Виноват, товарищ лейтенант, ошибочка вышла, -- деревянно рапортовал Пиджаков. В это время приковылял и Иван Иванович. В фиолетовом тумане глаз его горел неукротимой злобой.

-- От стрельб отстраняю. Под суд, под суд у меня пойдешь, -- гусаком шипел Иван Иванович. Вечером Пиджаков был мертвецки пьян. Он лежал в палатке с белыми глазами и равномерно икал. Начальство не показывалось. Временами сержант усиливался подняться, верхняя часть туловища мучительно содрогалась и бессильно валилась обратно.

-- Я-ик-Пи-ик-жа-ик-ков, -- икал он, в упор глядя на Лебедева.

-- Это -- неоспоримый факт, -- заверял его Александр. Несчастная небрежность Пиджакова, как и легко было предположить, последствий не имела. Фурс, остынув, сообразил все невыгоды муторного этого дела. Вышку подняли, соединив перебитую ногу двумя бревнами. Иван Иванович ходил несколько дней с черным платком, закрывавшем половину лица, отчего крючковатый нос его глядел еще более хищно.

-- Ну, чистый пират, -- удивлялся Воронов, заедая сушеную рыбку ядреным яблоком. Стрельбы подходили к концу. Ларь с арбузами забили до отказа и в один из дождливых седых дней вдруг накрывших Тоцкое, батарея возвратилась в часть.


Василий Тимофеевич любил парады. Что-то эдакое поднималось прямо из живота. Особенно когда орлы, смачно печатая шаг, орали "Здравия желаем". Впрочем, орали и по второму, и по третьему, и по десятому разу, если то особенное что подымалось вдруг пропадало и Василий Тимофеевич тщетно прислушивался к работе огромного своего тела. Тут он обычно крепко сердился и оседая на низких нотах ревел:

-- Фурс, Фурс... твою мать. Как идешь?' Ты ж не кота за хвост тянешь. -- Василий Тимофеевич, признаться, любил цветистые выражения. -- А ну тяни ногу, тяни. Капитан Фуре таращил глаза, усердно вбивая хромовый сапог в мягкий асфальт, малиновые щечки его вяло подрагивали. Он тянул ногу до последнего предела, так что кругленький животик, переламываясь на ремне, наезжал на самый подбородок.

-- Здравствуйте, славные минометчики.

-- Здра-жел-тов-ковник. Иван Ивановича Фурса дважды обнесли повышением и он покорно тянул к пенсии. Движение это могли пресечь только самые исключительные обстоятельства. Все дела батареи давно сдал он Павлу Игнатьевичу Воронову. И все представления Павла Игнатьевича, особливо направленные на охранение Иван Иваныча от возможных уронов службы, находили самую горячую, неизменную и твердую поддержку.

-- Ты, Пал Игнатьич, покажи им науку. Но никаких там ЧП. И на губу не надо, в рапорт идет. Нарядами, нарядами прижимай.

-- Оформим, Иван Иванович, и очень просто. Вчера только дал два наряда этому новенькому чурбаку Гамидову.

-- Больше надо было дать. А что он?

-- Да так он исполняет. Плох в строевой.

-- Пусть Пиджаков вечером его погоняет. -- Тут Иван Иванович вспомнил Борисенкова. -- Вообще их всех надо подтянуть. Да, этого, Лебедева, передашь во вторую роту. Марков звонил, им шоферы нужны.


Вечером пили чай у лейтенанта Лейбовича. За окном колотился дождь. Жестяные ходики с двумя красными шишками мирно распиливали время. У круглого стола сидел сам Лейбович, жена Ада и ее подруга Марго.

-- Боже, какая скука! -- вздыхала Марго. -- И этот дождь. Вы еще новенькие, еще не знаете в какую дыру вас занесло.

-- А по-моему здесь очень приятно. Тихо. Можно книги читать, -- робко возразила Ада.

-- Книги! -- фыркнула Марго. -- А я вот разденусь, стану перед зеркалом и все смотрю, смотрю. Пропадает моя красота. -- Марго томно повела плечами. Лейтенант переглянулся с женой и пошел на кухню. Маргарита Ивановна проживала в законном браке с лейтенантом Резниковым, который в это непогожее время наводил понтонный мост у реки Демы и как-будто скоро не ожидался. Она и в самом деле была очень хороша. Белокурые волосы заплетенные в толстую косу, короной сияли на гордо поставленной голове. Никакая морщинка, никакой неуместный прыщик не садился на чистое лицо ее, согретое золотым загаром, а в зеленых глазах плескалась русалочья нега. Чуть вздернутый носик, который в настоящий момент морщился в скучной гримаске, был неотразимо привлекателен.

-- Куда это Миша пошел?

-- Чайник поставить.

-- А мне уже и идти надо, кое-что прибрать.

-- Ну что ты, оставайся. Чайку попьем.

-- Нет, пойду, -- лениво возразила Марго, и, накинув прозрачный виниловый плащик, вышла под дождь.


Демьян Федорович Ургарчев пробирался огородами, загребая сопогами мокрые слякотные травы и чертыхаясь всякий раз, когда хлесткие кусты бросали за шиворот особенно холодные капли. Случайно Демьян твердо знал, что Резников колупается на реке и что его сладкая тайна Марго должна быть дома одна. Наконец пошли офицерские домики. Демьян пробрался к освещенному окну, но за плотными занавесками ничего не увидел. Тогда он простучал два длинных, три коротких удара и спрятался за угол. Дверь отворилась, на пороге стояла Марго, пристально вглядываясь в туманные сумерки. Демьян оглянулся, вышел из-за угла, быстро подошел к дверям.

-- Дима, ты же промок до нитки, -- прошептала Марго закрывая дверь. Ургарчев, не отвечая, стал одновременно скидывать ремень, сапоги, гимнастерку, яростно прыгая на одной ноге, пока залипшие галифе держали его круглую пятку... Ночью Лейбович проснулся от грохнувшего под самым окном выстрела. Бросившись к окну, в тусклом свете фонаря он увидел тенью мелькнувшего голого человека. Хриплый воющий голос сверлил воздух. Тут же грянул второй выстрел и длинный нескладный лейтенант Резников, с распяленным ртом и плачущими глазами, промелькнул во след голому. В нелепо изломанной руке его дымился пистолет. "А я разденусь, встану перед зеркалом..." вспомнил Лейбович, поспешно натягивая сапоги.

-- Миша, что происходит? -- испуганно шептала Ада.

-- Ничего. Не раздевайся перед зеркалом.

--Что?

-- Спи, говорю. Я скоро вернусь, -- и лейтенант потянулся за фуражкой. Демьян метеором несся к казарме, прижимая к голому животу мокрое х/б. "Эх! Сапоги пропали, -- думал он злобно, вспоминая нежные ласковые руки, покорное тело и свою неумолимую ярость. Он слышал выстрелы, топот погони, но как-то не относил их к себе. Ладно, сапоги у Прибылого достану. Ах, бабочка жаркая! Ну, жердь, догоняй!" И он с такой быстротой покатился с холма, что через пять минут уже влезал в окно казармы.


Капитан Твердохлебов снял запачканный халат, бросил его на стул, размял сигарету. У кушетки стоял таз в котором, только что вынутый, лежал мозг пожилого татарина. Запах сырого мяса, формалина, сладковатой обморочной дури казалось совсем не беспокоил капитана. Он сел на кушетку, отодвинул сапогом таз с дрожащей слизистой кучей и закурил. Татарина пристрелили вчера вечером, у электростанции. Он работал на дизеле, был тяжело дымно пьян и не слышал окриков часового.

-- Вот жизнь, -- равнодушно подумал Твердохлебов, -- вчера еще ходил человек, а сегодня только таз со студнем. Однако воняет. -- Он сделал еще затяжку, приоткрыл дверь.

-- Васильев? Тотчас появился коренастый веснусчатый санитар в грязном халате.

-- Пойди вынеси, -- кивнул сапогом Твердохлебов. -- Да и зарывать его пора.

-- А никого нет, товарищ капитан. Один Блиндер, так он ужо на станцию наладившись.

-- Успеет, зови его сюда. Твердохлебов мельком оглядел ефрейтора, вокруг которого гуляло облако цветочного одеколона.

-- В Москву, стало быть, -- равнодушно утвердил капитан. -- А такое вот дело. Последнюю службу сослужить надо.

-- Так ведь поезд, Алексей Михайлович, -- неуверенно возразил ефрейтор, глядя на стеклянный шкаф с инструментами.

-- Я знаю, что поезд в 11 часов, а сейчас только 6. И вообще, Блиндер, кажется ты у меня неплохо существовал. А?.. Так-то. Отвезете его с Васильевым да зароете. Всех и дел. В штабе скажут куда. Постой. -- Твердохлебов прошел к высокому узкому шкафу. -- Держи. Здесь ровно литр. На всю дорогу хватит. Стоп, стоп. Никаких спасибо. Желаю счастливого пути. -- И капитан, отвернувшись, стал натягивать шинель. Мальчик все косился в сторону страшной своей поклажи, прядая ушами, дергая хвостом и все норовил съехать с дороги.

-- Ня балуй, черт, -- осаживал Васильев, вытягивая лошадь длинной вожжой. В ногах покойника лежал большой черный чемодан. Казалось, переезжая из одного мира в другой, он озаботился прихватить с собой все необходимое.

-- Вроде здесь, -- неуверенно протянул Васильев, увидев начатую яму. Они вынули лопаты и принялись копать.

-- У нас в дяревне вот так же мужик бабу топором тюкнул. Вся мозга у ей выскочила. Блиндер все молчал и поглядывал на часы.

-- Хорош. Вишь просторно как. Яму удобней будет. А ты чаво все молчишь, молчишь. Поставил бы с отъездом-то. Они заровняли холм и присели отдохнуть.

-- Ладно. Найди воды, у меня спирт есть.

-- Ххы, так это мы разом. Васильев исчез.

-- Вот. Цельное ведро с колодца снял.

-- Ну, будь здоров.

-- А тебя с дембелем. Да и за яго выпить надо. Один тут совсем лежит. Они выпили еще по одной. Мир потеплел, подобрел, оделся светлой раскидистой ночью. Мальчик стоял тихо, кивая головой ярким звездам, которые плескались в его смирных влажных глазах и тому неуловимому, что протекало через его лохматое тело, зажигая усталую кровь.


И В СТЫЛОМ СУМРАКЕ С СУДЬБОЙ НЕ СОВЛАДАТЬ


Куракин лежал на траве, неловко вывернув руку и симметрично раскинув пыльные сапоги. Голова гудела. Багровая завесь то раздиралась, и тогда прямо из середины черепа поднимались свинцово-сивые грибы и били в мягкое темя, то, обращаясь в глубокую темную бездну, давила глаза и заполняла уши тягучим неотвязным звоном. В артмастерской чумазые лиходеи поднесли кружку мутной жижи, которую гнали из взрывпакетов. Поначалу он только почувствовал каменную тяжесть в желудке, но когда отцепляли лафет, будто кто ударил в поддых, из глаз выскочили огненные пузыри и он, вяло отклонив вторую кружку и аккуратно вытерев руки, повалился на траву. Проснулся он от того, что кто-то равномерно бил в подметку то одного сапога, то другого.

-- Вот сейчас встану, из ж ... ноги выдеру, -- сурово пообещал Куракин, очень ясно понимая, что не только встать, но просто глаз открыть не имеет никакой возможности.

-- Я вот тоже думаю, что лучше вам встать, сержант, -- ласково отзвался тихий голос. Где же он слышал эту змеиную интонацию?

-- Или вызвать караул и помочь? Ну точно, Субботин. Куракин медленно, по частям, поднялся. Откуда и силы взялись. Он старался не смотреть в серое лицо Субботина, в его пыльные морщины, а пуще всего не встречаться глазами и потому, хотя и глядел на капитана в упор, не видел его цепкой зловещей усмешки.

-- Ты ведь из зенитной батареи кажется? -- напомнил Субботин.

-- Да, -- коротко, экономя дыхание буркнул Куракин.

-- Ну, и какое в батарее настроение? Куракин дернул плечом. -- А я давно хотел с тобой побеседовать. Не возражаешь? -- Куракин тяжело молчал. -- Ну и хорошо. "Эх, сейчас бы обратно на травку завалиться! -- неотвязно думал сержант, с трудом выдирая сапоги из теплой пыли. -- Нарошно этот змей идет дальней дорогой, что-ли?" Субботин шагал рядом и тоже молчал. Они поднялись по избитым ступеням штаба. Казалось, бесконечно долго шагали коридором пока остановились у назначенной двери. Капитан загремел ключами. В нос ударил мертвый запах горького пепла и теплой пластмассы.

-- Садись, предложил Субботин, вешая фуражку. Куракин сел в полном безразличии. С грязной стены на него щурился Зачинатель, в жилетке и толстом галстуке. "Ему своих двух мало, в четыре глаза смотрят", -- с усталой ненавистью подумал Куракин.

-- Вот какое дело, -- неожиданно зашептал Иван Порфирьевич, -- ты ведь кажется из князей?

-- А вам, что за дело? -- грубо и неосмотрительно вскинулся Куракин, стараясь держать налитые кровью глаза полузакрытыми.

-- Смотри, Куракин, не гоношись. Я на тебя во сколько материала имею, -- капитан гулко постучал в коричневое брюхо пузатого сейфа. -- Десять лет закрутить хватит.

-- Ну и крутите, -- проворчал Куракин, силясь унять долбящую боль, засевшую в глубине затылка. -- До меня ваш материал не касается.

-- Ничего, -- утешил Субботин, -- папашку твоего уговорили и тебя уговорим.

-- Не уговорили, а убили, сволочи, -- яростно рванулся Куракин. -- Я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! И уже понимая, что случилось непоправимое, и зная, что наверное погиб, погиб без возврата, что зря все эти годы пытался замириться, приспособить себя к скотской их жизни, он ринулся к стене, сорвал портрет и стал в бессмысленной, но бесконечно облегчительной ярости топтать его сапогами.


Капитан Васин прибыл из туманной Германии на тихую алкинскую службу допревать до звания майора, обещанного ему взамен трофейных немецких выгод. Другой капитан, Галяутдинов, перескочив в вожделенное звание, отправлялся в Саранск. Вторая рота была построена и Васин, дергая левой щекой, доложил, что он есть капитан, Васин, что разгильдяйства не потерпит совершенно, что и в Германии он тоже его не терпел и об этом всем очень хорошо известно. Еще капитан сообщил, что знает солдатское сердце, что если с ним по-хорошему, он совсем как отец родной, ну а если что не так, то не прогневайтесь, то уж будьте любезны, то уж на полный фирштык. Последней угрозы капитан объяснять не стал, но все поняли, что оно, точно, очень строго получиться может. Костя Жученко стоял во втором ряду и рыл сапогом, а Теодор Маркович улыбался, Боня до невозможности ел глазами новое начальство и собрал препорядочную каплю на длинном птичьем носу, Леха Муромцев глядел равнодушно-независимо: приближался футбольный сезон. После отбоя Федосов возбужденно рассказывал:

-- Рыжая такая, а глаза зеленые, зеленые. Я ношу вещи, чемодан поволок, а этот гусь скрипит: куда несешь? К жене в комнату давай. А она все около меня вьется, ой, ой, тяжелый, давайте я вам помогу, и этак бедрышком.

-- Проверяет.

-- Не знаю проверяет или чего, а только несколько раз хорошо прижалась.

-- Врешь ты все, Федос-барбос.

-- А ты не встревай. Катай, Витя, дальше.

-- Что ж дальше, вот вещи снесли, гусак мне и говорит: иди, мол, теперь. А она: как можно, давайте чай пить. Скривил он рожу, но ничего, вытерпел. А я столько печенья сожрал, что в животе заверещало. Ну что ж, потом пошел, значит.

-- А как у нее с передком?

-- Не бойсь, все в порядке.

-- Что ж, Витя, давай разрабатывай свой варьянт, а мы гусака попридержим.

-- Ха, ха, ха.

-- Жми масло за всю роту. Федосов и всегда одевался очень браво, но тут разжился у Пахаря яловым сапогом, достал в хозроте офицерские штаны и выступал совершенным гоголем. Нельзя было не приметить в его жиганских глазах того довольства, того сытого блеска, которые изобличают полный торжествующий успех. Блеск этот достигал прямо таки фосфорической силы, когда менее счастливые приятели толстыми фальшивыми голосами поздравляли его везение. Однажды в неурочный час, когда и бодрствующие и отдыхающие равно повалились на темные нары и только лейтенант Галактионов навзрыд зевал у телефона, в караул позвонил Васин и истерической фистулой затребовал автоматчиков к своему домику. Рыжая супруга его сонно щурилась на рассыпавшихся вокруг дома солдат, а сам капитан, не глядя на нее, проворно хлопал дверьми, заглядывал под кровати и отдавал распоряжения обшарить ближние кусты на случай чего-нибудь необычного. Боня привел сапог в середину мокрой орешины и почувствовал что-то живое и мягкое. Он решился на более глубокое исследование и в ответ услышал злобный свистящий шепот:

-- Боня, му . . к, убери сапог.

-- А кто это? -- простодушно возразил Боня.

-- Да не ори ты, -- еще более злобно прошипели кусты, -- стой спокойно пока отбой дадут.

-- Федосов, -- громко изумился Боня, за что тут же получил чувствительный удар пониже спины.

-- Стой спокойно, козявка лопоухая, а то я тебе их обстругаю.

-- Не дерись, -- примерительно замычал Боня и услышал, что всех скликают к домику. Капитан, с перекошенным серым лицом, не глядя махнул рукой, и караул, весело загалдев, покатился под горку.

-- Молодец Федос, нагрел гусака.

-- Да может не он.

-- А хоть бы и не он, все равно молодец.

-- А гусак-то аж серый стал, на бабу волком смотрит.

-- Я б такую бабу прибил, но конечно без шума, чего позориться. Боне очень хотелось рассказать кого он нашел в кустах орешника, но он только вздыхал и утешался тем, что непременно передаст все Теодору Марковичу. Когда пришли в караул начало светать. Вдруг ударил соловей, за ним другой, и розовый туман, наливаясь густым золотом, встал над травой.


Капитан Васин зашел в каптерку:

-- Пахарь, сколько у нас шоферов?

-- Троя, товарищ капитан.

-- Приказ есть на целину шоферов отправлять, от нашей роты двоих. Так кто там у нас?

-- Савчюк, Лебедев и Баринов.

-- Поедут Лебедев и Баринов. Завтра пусть готовят машины.

-- Лебедев вроде дембеля ждет, товарищ капитан, -- заколебался Пахарь.

-- Ничего, подождет, -- фыркнул Васин, -- пусть еще соплей на кулак помотает. Платформа дрогнула, машину качнуло несколько раз и она медленно поплыла в густой августовской ночи, иссеченной падающими звездами. Лебедев решил ночевать в кабине. Сиденье еще не остыло, в боковое окно заходил терпкий запах болот, стоячей воды, старого, иссушенного солнцем, измоченного дождями брезента. Впереди в теплушке ехал его напарник, Баринов, молодой вертлявый парень. Он все рвался за руль и Саша с охотою отдавал ему баранку. К утру ветровое стекло запотело, ноги одеревенели. Поезд стоял у реденького лесного клина. Соскочив с платформы, Лебедев зашагал к теплушке. Баринов не спал.

-- Что, холодно? Лебедев, не отвечая, бросил шинель в угол и, распространившись на нарах, тотчас уснул. Сгружались вечером. Ревели моторы. Метались изломанные тени, огни фар бежали по ровной степи. На вертком газике сновал майор Каблуков, пытаясь вытянуть в ровную колонну стодо перепутанных машин. Лебедев мигал осовелыми глазами. Юркий Баринов крутил баранку и едва поспевал за тусклыми огнями передней машины. Уже за полночь прибыли к большому серому зданию. Районный клуб. В клубе было шумно, дымились котлы с супом и бараниной, на столах горой лежали круги белого хлеба.

-- Смотри, белый хлеб, -- удивился Баринов.

-- Не бойся, не за ради тебя, -- проворчал носатый ефрейтор Ступченко, -- у них здесь черный не сеют.

-- Володин прется. Старший лейтенант Володин был еще не пьян, но глаза с поволокой смотрели укоризненно.

-- Недобрал, -- отпределил Ступченко.

-- Вот что 21420, -- медленно выговорил Володин, -- вот что... -- он с усилием потер загорелый лоб. -- Да, Кугульма, это деревня ихняя. Там будет стоять наша авторота. Сейчас и поедем.

-- Далеко, товарищ старший лейтенант?

-- Он говорит км. 25, т. е. от колхоза представитель. Маленький казах улыбался и кивал. Жирные губы его сложились трубочкой, серые штаны, заправленные в короткие сапожки, необъятно раздувались.

-- К нам, к нам. Баран кушит будим, кумыс пит будим, в школа жит будим.

-- Ну вот, -- заключил Володин, -- все вам теперь ясно. -- И он, разминая онемевшее от недельного пьянства лицо, отошел.


Саша проснулся рано. Отвернул с опаской одеяло. Справа и слева на нарах храпели Спиридонов и Гнатюк. Пена пузырилась у них на губах, сивушный дух был так крепок, что казалось воспламенится от бьющих в окно тяжелых жарких лучей. "В этот раз не блевали", -- вздохнул он с облегчением. Многие нары пустовали. Крепко гуляют шофера, уже неделю не просыхают, как задвинули Володина к этой толстомясой. Они возили зерно на элеватор. По ровной, гладкой как стол, дороге мчались сотню км. в час, поднимая тучи горячей пыли. Местные шофера плевались и сворачивали к обочине.

-- Солдаты. Мать их уети! Им же один хрен, где уродоваться. У элеватора сторожили черные хищные люди, предлагали продать зерно за хорошую цену. Не верь чечену, предупреждали шофера, зарежет и вся недолга. Майор Каблуков присылал на этот случай специальный эстафет, но Володин опился и сознания не имел, а его дородная подруга засунула бумагу под фотографию бывшего ухажера, глядевшего ровным сырым выменем на белый свет. Деньги у шоферов все же были и денег бывало много: машина дров и четвертной в кармане. Носатый Ступченко не пил, у него все брали в долг.

-- Как это можно такие деньги спустить в одну ночь? -- хмуро удивлялся Ступченко.

-- Ха, ха! -- скалился Спиридонов. -- Давай научу.

-- Ты сперва блевотину свою вытри. Учитель! -- отстранялся тяжелою лапой ефрейтор. Но и Ступченко не долго удерживался на хозяственной своей высоте. Гнатюк и Спиридонов проломили неприличную эту трезвость. Бесчувственного ефрейтора долго отливали у колодца и боялись уже, что сердитая душа покинула виноватое тело. Спиридонов даже бегал к старлею одолжаться рассолом. Но нет, могуч был ефрейтор. Зашевелились сапоги, захлопали мутные очи и оживленная рассолом голова даже сделала попытку оторваться от влажной земли.

-- Шевелится, -- обрадовался Гнатюк. -- Ведь хрен его знает, то не пил не пил, а тут два литра разом сожрал. Несите его, ребята, в школу, пусть отоспится. Лебедеву не ставили в вину его трезвость.

-- Студент, чего ему с нами пить. Удивлялись: как это намотал он на губе столько суток. Часто брал Саша книги. Уходил в лес. Никогда он их не раскрывал, а бродил по осеннему настороженному лесу, выходил к заросшим берегам ровного, холодного озера, слушал далекие печальные крики журавлей и думал о той странной жизни какою жил, и о той неведомой, что лежала впереди. Вдруг понеслись холодные ветры. В неделю ободрало деревья, стали топить печь, заклеивать окна и Володин ушел в новый запой. По вечерам школа пустовала. Шофера отогревались у просторных пазух своих доверенных подруг. Лебедев оставался один. Как-то, расстегнув ворот гимнастерки, сидел он задумавшись у некрашеного стола. Неожиданно резко хлопнула дверь, застучали сапоги.

-- Странно, -- усмехнулся Саша, -- неужто ночевать кто пришел?

-- Где люди? -- проскрипел чужой гнусавый голос. -- И потрудитесь встать. Он обернулся. Майор Каблуков, в сизой до пят шинели, с красным лицом и тяжелым взглядом, слегка расставив блестящие хромачи, ожидал ответа.

-- Я думаю, у машин, товарищ майор, проверяют.

-- Хм, у машин. Я знаю, что они проверяют. Почему не застегнуты? -- Саша молча застегнул пуговицы. -- Быстро всех сюда. -- Каблуков подошел к печке, сел на табурет. Лебедев несколько раз обогнул школу. Искать товарищей дело безнадежное, он даже не знал, где скрывается Володин. Вдохнув морозный воздух, он толкнул дверь и прошел к печке. Каблуков все так же сидел на табурете, неподвижно глядя в огонь.

-- Ну, нашли кого-нибудь?

-- К сожалению не нашел, -- мягко ответил Лебедев.

-- А, к сожалению! Реверансы мне здесь будешь делать! Двадцать суток! -- заорал он, выкатывая глаза и кусая тонкие губы. Обернувшись в дверях, майор задергал щекой. -- Интеллигенция херова, -- прошипел он и вскоре Саша услышал шорох отъезжающего газика.


Поскольку казахи губой не располагали, а засунуть его в местную тюрьму не дозволялось уставом, Каблуков определил Лебедева за сто пятьдесят км, ближе ничего не оказалось.

-- Ну что, орел? -- неожиданно весело спросил его местный лейтенант. -- Много девок перепортил? -- И тут же добавил: -- Ничего, посидишь у нас. Сагайдачный, -- кликнул он мешковатого плотного солдата, -- проводи-ка его в баню, пусть мандавошек попарит. Гарнизон был небольшой, спецрота. Сидели при радарах. Казарма, столовая, губа -- все помещалось в одном здании. Баня стояла недалеко. Темные венцы оползли на сторону, но в предбаннике было чисто. Саша с удовольствием скинул грязное белье, подхватил дубовый веник, плеснул ковшик воды в жерло каменки. Пар зашипел, полез к потолку, на ногах и груди выскочила гусиная кожа и тут же накрыло влажным жаром. Он посидел на полке, отдавая розовое тело жаркой истоме, потом слегка заходил веником, начиная от ног и поднимаясь к острым плечам. Из предбанника высунулся Сагайдачный:

-- Ну как парок?

-- Хорош! -- блаженно выдохнул Саша из горячего тумана.

-- Ты, однако, закругляй, -- озаботился Сагайдачный, -- еще в медицину заглянуть надо.

-- А не знаешь зачем?

-- Лобок забреют, -- засмеялся Сагайдачный, -- и вымажут какой-то грязью. Мандавошек тут у нас развелось, сила, ну лобковая вошь значит. Кто-то из самоволки приволок.

-- И что ж, всем бреют?

-- Всем, даже офицерам.

-- Пожалте бриться, -- пробормотал Саша.

-- Чего?

-- Готов говорю. И Лебедев вылез, оглаживая пышущее жаром лицо.


Ванька Крюков и Демьян Ургарчев сидели в широкой яме на куче земли. Ветер крутил жухлые листья и они торопливо бежали в темные мерзлые углы.

-- Сколько осталось?

-- Все наше. Меня Калюжный предупреждал не спешить, все одно до декабря не светит.

-- Врет гад. Мне писаря совсем другое шумели, -- Демьян яростно пнул промерзшие комья. Ванька, ничего не отвечая, глядел как ветер треплет голые березы, раскачивает угрюмые дубы, глухо шумит в сизых сучьях. Серые беспокойные глаза его осветлели. Нервные узкие пальцы свободно держали черешок лопаты. Небо хмурилось, низко бежали пухлые дымные облака, но ясно и спокойно было на сердце и даже это нудное ковыряние в мерзлой земле не заботило, не давило горло неукротимой злобой.

-- Куда подаваться будешь, опять на Яик?

-- Нет, -- сердито засопел Демьян, -- чего я не видел на том Яике. На юг поеду. Замерз.

-- И то дело, -- спокойно закивал Ванька. Только обмундировка больно старая. Хоть бы сапоги выправил.

-- Ты чего, Иван, не знаешь? -- плотоядно улыбнулся Ургарчев, облизывая нижнюю губу. -- Новый карантин пригнали. Подберем обмундировку.

-- Ну, это конечно, -- охотно согласился Ванька, все так же беспечально глядя на темный гудящий лес. -- Показаньева баба идет.

-- Вот где есть за что подержаться, -- оживился Демьян.

-- Уже держатся. Припоздал ты маленько. Пошли лучше обедать. Они вылезли из ямы. В холодном сыром воздухе бродил запах умирающей листвы и тонко свистела одну и ту же протяжную ноту маленькая серая птаха, качаясь на длинном ломком стебле. В столовой как в бане сквозь мутный тяжелый туман они продрались к свободной лавке. На краю стола сидела тяжелая бадья. В ней плавали вялые листья капусты, крупные куски волосатой свеклы, черная картошка. Редкие капли жира безнадежно пытались закрыть одетое паром пространство. Ванька принес от раздачи два бруска хлеба, вынул из голенища обкатанную ложку и хладнокровно принялся хлебать горячую жижу. Демьян поморщился, но ничего не сказал.

Они дочерпывали баланду, когда к ним разбежался румяный, улыбающийся Девяткин.

-- Ну, старички, с вас бутылка.

-- Что, дембель? -- схватился Демьян.

-- Только что Плаксину бумаги отнес.

-- Слышь, Иван? Бросай винтовку. Свобода! Ванька неторопливо облизал ложку, сунул ее за голенище и вдруг, вскочив на стол, дико заорал:

-- Ааа, бляди, мандавошки! Свобода! Утром на стол Борисенкову подали рапорт. В районе станции Алкино совершено ограбление. Двое неизвестных отобрали у солдат карантинной роты Кульмамедова и Сопенкина бушлаты, сапоги и новые зимние шапки, оставив взамен бывшее в употреблении. Нападавшие были в гражданской одежде. Дежурный по части капитан Серов. Василий Тимофеевич прочел рапорт, хмуро оглядел казенные стены и зычно крикнул:

-- Дежурный.

-- Здесь, товарищ полковник.

-- Плаксина ко мне. Капитан Плаксин помялся у дверей, обдернул мундир и деликатно постучал.

-- Входи, входи, Плаксин, чего стучишь. Ты кому вчера документы выписывал?

-- Младшему сержанту Ургарчеву и ефрейтору Крюкову.

-- Понятно, -- Борисенков тяжело заходил по комнате. -- Оделись значит. Ха, ха, ха!

-- Прикажете задержать?

-- Задержать. Задержишь их теперь. Да они не то что этих двух, всю роту раздеть могут. Старые, матерые уголовники, -- Василий Тимофеевич помотал головой. -- Оделись. Ха, ха, ха! Ха, ха, ха!


Потянулись восемьнадцатые сутки ареста, когда за ним приехал Гнатюк.

-- Прикрылась наша лавка, Лебедев. А у тебя тут ничего, тепло.

-- Хочешь поменяемся?

-- Да что поменяться, ведь часть-то нашу разогнали. Говорят ракетный полк там будет.

-- А мы куда ж?

-- А нас, хуже не придумаешь, в химическую какую-то дивизию засунули. Уже и вещи туда отправили. Вот, собираемся теперь в клубе, помнишь куда приехали? Вечер затеяли в честь окончания, а оттуда прям на эту е .. .. ю химию. Замело, завьюжило по степи, прикипел солончак к рубчатой колее и вехи белым пугалом отсчитывали километры. Не дай бог мотор заглохнет. Выстудит, высвистит бешеный ветер теплый масляный дух, побьет синюшным инеем стекла кабины и напрасно будет шептать свою бессильную жалобу ровному мертвому полю застывающий человек.

-- Как хватанул мороз, да замерз Васька Костылев, все паяльные лампы расхватали. А Васька замерз всего в километре от базы. Тут еще что? Степь эта как череп лысый. Кати куда хошь. Вехи ветром побило, ну и пропал. Куда податься? Сиди смирно. Жги мотор. Пока горючка не кончится. Гнатюк глядел озабоченно, цепко протягивая дорогу сквозь припухшие щелки настороженных глаз. Лебедева разморило, он едва слышал бубненение и вздохи шофера. Правая нога слегка подмерзала и он бессознательно поджимал ее к рваному сиденью.

-- Спишь что-ль? -- недовольно бурчал Гнатюк. -- Ты не спи давай, тут в оба глаза смотреть надо.

-- А сколько нам? -- полусонно вопрошал Саша.

-- Сколько, сколько, еще км шестьдесят с гаком.

-- Хочешь сменю?

-- Кого сменю? Дороги ни хрена не знаешь, ты просто, это, говори, чтоб весельше было. Он замолчал и Саша задремал опять.

-- А в клубе-то небось танцы, девки, -- вздохнул Гнатюк. -- Ну, к жратве уже не поспеем. Факт. Он все бормотал и бормотал, как снег скрипевший в загребах дворников, все так же настороженно выглядывал дорогу и с облегчением заматерился, когда увидел теплые огни поселка и белым разметанным призраком вставшее здание клуба.


Лебедев сидел у перевернутых столов. Ноги ныли, отходя во влажной клубной жаре. Несколько пар неуклюже топтались посреди зала. Сапоги осторожно царапали паркетный пол. Дамы стеклянными глазами упирались в кавалеров. Напряженные спины, твердо охваченные широкими красными лапами, старались держать дистанцию, выверенную стародавним деревенским приличием. Саша огляделся. Рядом с ним, аккуратно сложив руки на круглых коленях, сидела девушка с нежным смуглым лицом. Пунцовые губы ее слегка раскрылись, темный завиток падал на раковинку розового уха.

-- У вас всегда так жарко топят? -- Саша улыбнулся.

-- Нет, -- простодушно ответила девушка, -- только когда торжественное заседание или выборы.

-- Ранней осенью замечательный здесь воздух, густой, полынный или настоянно-хвойный у лесных озер.

-- Воздух, мы его и не замечаем. У нас здесь скуучно, -- протянула она.

-- А вы не ожидайте веселья снаружи, веселитесь изнутри.

-- Как это изнутри?

-- Почему вы не танцуете? -- перебил Саша, с удовольствием глядя в ее туманные раскосые глаза.

-- Никто не приглашает, -- наклонив свою хорошенькую головку, улыбнулась она.

-- Я вас приглашаю, -- в ответ улыбнулся Саша. Они медленно вышли на середину. Саша чувствовал забытое возбуждение, ее маленькую ладонь, тугое сопротивление юного тела по сгиб локтя заполнившее правую руку.

-- Я хотел бы с вами поскучать. Где-нибудь на воздухе, которого вы не замечаете.

-- Ой, вы так смешно говорите. "Был бы проще, сгреб ее в охапку, -- устало подумал он, -- девочке нужны честные красные лапы, первейшее этих мест средство ото всякой скуки, а не туманная риторика обряженная в сапоги". Музыка замедлилась и они молча вернулись на прежнее место. Ее рука по-прежнему доверчиво грела ладонь.

-- А вы странный, -- робко призналась она.

-- Отчего же? Как вас зовут, кстати?

--Таня.

-- Мне бы на этот случай быть Женей, но оказался я Сашей. Ничего? -- Она рассеянно кивнула. -- Пойдемте, Таня, погуляем, звезды посчитаем.

-- Эй, Лебедев, -- красная рожа Пеленкина косо глянула на девушку и задышала перегаром, -- Каблуков всех к машинам вызывает.

-- Зачем?

-- Спросися у его сам. Саша обернулся, накинул бушлат.

-- Прощайте, Танечка, живите веселей. На улице холод сразу пробрался под бушлат. Каблуков выступил вперед. Сухая челюсть его резко упала, отсекая жестяные фразы:

-- Проверить машины, крепеж. Погрузка в семь утра. Без опозданий. Разойдись.


В квадрате полтора на полтора километра существовали тысячи солдат, три сотни офицеров и 12 лошадей команды резерва. Передвигаться разрешалось только строевым шагом. Надоевший спектакль отдания чести случался десятки раз на дню. В казарме у каждой тумбочки торчал противогаз и редкую ночь не выла одуряющая тревога. Такова была дивизия, куда столкнули остатки в/ч 21420.

"Капитан Васин был бы счастлив, знай куда я попал". -- Лебедев лежал под машиной и густо проходил соляркой каждый болт, выступ или конструктивную дыру. Лежал он таким образом с самого приезда и надеялся долежать до окончательного увольнения вчистую. Майор, ни имени, ни фамилии которого он не запомнил, дал две недели на приведение телеги в порядок и не слишком докучал пристальным надзором. В столовую и казарму Александр выбирал извилистые пути через автопарк, склады, а короткие голые пространства одолевал в стремительном броске. Не хотелось нарываться под занавес на какую-нибудь ретивую чушку. Но пока все шло удачно и можно было, завалясь в ящик с тряпками, продремать до обеда. В этом ящике и нашел его однажды Федосов.

-- Как, Витя, очутились вы в местах столь неуютных? -- обрадовался Лебедев, выбираясь из ящика. -- Холод, доложу я вам, совершенно возмутительный.

-- Да тем же манером. Васин услужил.

-- Понятно. Вы услужали супруге и он не забыл вас, по-родственному.

-- Что теперь поминать? -- вздохнул Федосов. -- При тебе Шишко уезжал?

--Нет.

-- Хорошо уезжал, взял два ящика гранат, толу, гидрокостюм. Вообще отоварился. Еле в вагон пролез.

-- Куски небось плакали, провожая Теодора Марковича. Почему ты не успел?

-- Как же успеть, когда на губу законопатили.

-- Гусак? Федосов ровно кивнул.

-- Слух есть, Лебедев, если через неделю не будет приказа, нас с тобой в стройбат запихнут.

-- Кто сказал?

-- У меня кореш в штабе. Они помолчали, задумчиво глядя в шлакоблочную стену.

-- Ты в какой казарме?

-- Второй этаж, авторота.

-- Зайду вечером.


Через три дня Лебедев наконец сдал машину. Сутулый майор намекнул, чтобы он не попадался ему на глаза. Федосова гоняли на работы. Целые дни слонялся Саша по мертвым полям, вымороженным редким рощицам, считал часы, а вечером бежал узнавать нет ли приказа. Приказа не было. Оставался последний назначенный день. С утра он был в лихорадочной деятельности: перебрал чемодан, уложил книги, даже, случай небывалый, вычистил сапоги. К полудню он почувствовал усталость и равнодушие, не снимая сапог повалился на кровать, вжал лицо в бурое колючее одеяло и закрыл глаза. Саше показалось что он не спал, когда чья-то торопливая рука затормошила плечо.

-- Лебедев, слышишь, Лебедев, приказ пришел, -- губы Федосова раздвинулись в широкой улыбке. -- Хватай угол, бежим в штаб. В штабе толпилось человек двадцать. Тудасюда проносились писаря с бумагами. Их все не вызывали. Наконец один из писарей быстро подошел со списком.

-- На дембель? Фамилии.

-- Федосов.

-- Лебедев.

-- Федосов, Федосов, есть Федосов. Приготовь вещи к проверке. Так, Лебедев, Лебедев. Инициалы у тебя какие?

-- А. Я.

-- А. Я. Лебедев... Что-то нет такого.

-- Да ты гляди лучше, -- строго предложил Федосов.

-- Что, глаз у меня нету? Вот, сами смотрите, где здесь Лебедев? Они внимательно пробежали бумагу раз и другой. Сердце у Саши упало.

-- Погодите, я сейчас, -- пробормотал писарь и отошел.

-- Сейчас найдут, у них же тут бардак. Саша не отвечал, он чувствовал, как отяжелели руки и свинцово залегли набрякшие веки. К ним опять подошел тот же писарь.

-- Вот какое дело, Лебедев, ты ведь в другом списке.

-- Нашли все-таки, -- обрадовался Федосов. Но Саша что-то не радовался.

-- Да, нашли, -- помолчал писарь. -- В стройбат тебя. В командировку.

-- Когда? -- глухо спросил Саша.

-- Завтра с утра. И писарь быстро отошел. Утро стало промозгло-туманное. Дрожали белесые пятна фонарей, глухо ревели моторы, ледяная корка трескалась под сапогами. Федосов прыгнул в машину. Последний раз глянул на ровное голое поле. Серые тени в бушлатах скользили по его краю. Он казалось узнал Лебедева и поднял руку. Но было далеко, не разобрать, да и машина уже набирала ход.


Октябрь 1985


ОГЛАВЛЕНИЕ


ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! ......................... 1


ДАВИТЬ ВАС, ГАДОВ, НАДО!................28


ЭХ! ПРИСТРЕЛИТЬ БЫ!.. .......................44


ГДЕ ТОТ ЖЕЛАННЫЙ МИГ СВОБОДЫ?..64


ПОДПОЛКОВНИК МИШАНЧУК, СЛУШАЙ ПРИКАЗ! ......... 80


ЗИМНИЕ ДЕНЬКИ ................................ 101


С ОЛИМПА НА ЗЕМЛЮ ...................... 128


ПРОКЛЯТЫЙ ШАР . ............................. 155


И В СТЫЛОМ СУМРАКЕ


С СУДЬБОЙ НЕ СОВЛАДАТЬ ............. 173