# Золотой дождь

Михаил Леонидович Анчаров

Михаил Леонидович Анчаров


ЗОЛОТОЙ ДОЖДЬ


Повесть

По изд: "Сов. Россия", 1973.


(c) Издательство "Советская Россия", 1973 г.


Электронная версия: Аркадий Маливанов (Wolf Grey), Юрий Ревич (http://ancharov.lib.ru)


## Глава 1


БАЛЛАДА О МЕЧТАХ


Опять вечер. Сижу, отдыхаю. И растревожен чем-то, и мысли мечутся. Может

быть, все дело в музыке. Потому что она теперь всюду и тревожит тебя. Музыки

много в этом году. Приемники работают, магнитофоны. На улицах поют под

гитару, сосед за стеной мурлыкает, за другой стеной девочка сражается с

роялем, перекатывает этюды - вверх-вниз, вверх-вниз. Ну что ж, художник

должен упражняться. Я это знаю, я художник. Вопрос - в чем упражняться.


Вот идет художник и боится расплескать мир. Все тело его - это чаша,

а глаза его, и уши, и ноздри - это гавани, куда плывут, толкаясь бортами,

лодки, океанские корабли и мусор - месиво жизни. Чаша налита до краев,

и все это перемешивается тяжелым пестиком сердца. А корабли плывут и плывут.


Вчера из кафе я зашел к приятелю Гошке Панфилову, и он спел свою песню,

которую не пел уже давно. И опять она в точку попала. Такое у меня настроение

сейчас. Вот эта песня:


В германской дальней стороне


Увял великий бой.


Идет по выжженной стерне


Солдат передовой.


Лежит, как тяжкое бревно,


Вонючая жара.


Земля устала. Ей давно


Уж отдохнуть пора.


И вот на берегу реки


И на краю земли


Присел солдат. И пауки


Попрятались в пыли.


Легла последняя верста,


Солдату снова в путь,


Но тут усталая мечта


Присела отдохнуть,


И он увидел, как во сне,


Такую благодать,


Что тем, кто не был на войне,


Вовек не увидать.


Он у ворот. Он здесь. Пора.


Вошел не горячась.


И все мальчишки со двора


Сбегаются встречать.


Друзья кричат ему: "Привет!"


И машут из окна.


Глядят на пыльный пистолет,


Глядят на ордена.


Потом он будет целовать


Жену, отца и мать,


Он будет сутки пировать


И трое суток спать.


Потом он вычистит поля


От мусора войны.


Поля, обозами пыля,


О ней забыть должны.


Заставит солнце круглый год


Сиять на небесах,


И лед растает от забот


На старых полюсах.


Навек покончивши с войной -


И это будет в срок, -


Он перепашет шар земной


И вдоль и поперек.


И вспомнит он, как видел сны


Здесь, у чужой реки,


Как пережил он три войны


Рассудку вопреки.


Я спросил эту девочку, которая играет за стенкой:


- Скажи, а зачем ты вообще играешь на рояле?


- Мама говорит, чтобы развивать пальцы, - сказала эта девочка.


"Нет, - подумал я. - Пора делать большую приборку души. Пора выкидывать

мусор. Но только не переиграть и не выкинуть главное".


## Глава 2


СОЛО НА КОРНЕТЕ


Почему, когда играет музыка вдали вечером, мне вспоминается Киев?

Но не этот Киев, теперешний, а довоенный Киев. Еще был жив дед, военный,

и мой дядька, его младший сын, еще считался непутевым и огорчал родителей.

Он менял множество профессий, а начал с того, что мальчишкой увязался за

бронепоездом красных, и дед, подумать только - шла гражданская война, -

умудрился разыскать сына и водворить его обратно в дом. Нет. Не любая музыка,

а труба, соло на трубе. Дед блестяще играл на корнете. И даже писал ноты,

такие длинные горизонтальные тетради нот для духовиков - эс-тата... эс-та-та...

номер тринадцатый... начали... Дед летом на даче в Дарнице уходил в сосновый

лес - высокие мачтовые сосны и жаркий песок, усыпанный хвоей, и вечер -

и играл там на корнете, а дядька иногда вторил ему на баритоне. Вечер,

две трубы в лесу, и дядька, еще молодой и живой, работал в ГПУ - его вскоре

выгнали за какую-то любовь, и он уцелел в тридцать седьмом году. А потом

он воевал, в конце войны был следователем прокуратуры и не уберег пленных,

а какой-то майор с белыми глазами порешил их из автомата - дело-то ведь

было на Украине, и от Дарницы ничего не осталось, и от сосен, и от хвои,

и от детства, и от старого довоенного Киева, от раковины эстрады на Владимирской

горке, где ночью при свете огней я впервые увидел оперетту. Она называлась

"Баядерка", и я думал, что баядерка - это когда много взрослых людей топчутся

по песчаным дорожкам среди черной зелени и фонариков, и оглушительно пахнут

на клумбах табак и резеда, и много замшелых гротов, и женщины с круглыми

коленями, и хочется домой непонятно почему. А дома - высокие потолки дедовой

квартиры и узкие длинные ставни с рычажными запорами - первый этаж на Прорезной

улице. А дома - портреты стариков в коричневых рамках, и тетка - младшая

дочь деда - переодевается и ходит по комнате в высоких чулках, потому что

я еще маленький и мне не боятся показывать тело. Я ее помню в короткой

кружевной рубашке и в высоких чулках и ее полные руки, текущие от самой

шеи. Когда я прочел "Анну Каренину", я понял, что Анна была такая же. Немцы

наступали на Киев, она тогда собиралась разводиться со своим мужем, скучным

человеком, но он заболел водянкой, и она осталась с ним, и ее и моего двоюродного

братика задавил немецкий танкист, когда их гнали куда-то толпой, а братик

плакал, потому что замерз. От братика ничего не осталось, а тетке танкист

раздавил только голову, и тело тети Маруси лежало на Крещатике, и улица

была пустая. Больше я ничего не знаю.


Когда на даче в Звонковом она спускалась в купальнике с откоса, хватаясь

за ивняк, то вся Ирпень, все купальщики и удильщики карасей застывали как

манекены. Такое у нее было тело.


Я там чуть было не потонул, на Ирпени. Я прыгал в воду со ствола ивы,

свисавшего над водой, река была узкая, а глубина -тринадцать метров. Я

лез все выше и выше, нырял солдатиком и нырял, а тетка не смотрела и смеялась

тихонько тому, что говорили ей женщины. А я забрался на сук над самой серединой

реки, прыгнул вниз, ушел в зеленую воду, и у самого дна меня за трусы схватило

чудовище. Так я подумал сначала, но потом понял - коряга. Мне удалось выбраться

из трусов, и утонул я уже у самого верха, где вода была светло-серая. Не

утонул, конечно, но чуть не утонул, не мог вылезть, держался за траву у

берега и смотрел на женщин, а они что-то говорили тете, и она тихо смеялась.

Потом увидала меня и протянула руку, а я не мог вылезть, ведь трусы я потерял,

и хотя для них я был маленький, но для себя я был большой. Так я тогда

думал. В отличие от нынешних моих времен, когда у меня борода седая, если

я небритый. Ну, это, положим, ничего не доказывает, борода у меня поседела

в двадцать лет, а ведь тогда я действительно был молодой. Борода у меня

поседела вскоре после того, как старшина объявил, что легкий табак нам

будут давать последний раз. Потом будет только махорка. Но что мне с того,

ведь я не курил, и легкий табак получали ребята.


Где-то в Крыму совсем недавно археологи вырыли из земли статую Афродиты

Таманской. Фотография обошла газеты всего мира. Нет ни кистей рук, ни головы

- один торс полуприкрытый. У тети Маруси было такое тело. Я его сразу узнал.

Не вру.


## Глава 3


ЛЕГКИЙ ТАБАК


Творчество - это наиболее естественное поведение.


Поэтому любовь - творчество. И от самого естественного поведения родятся

дети. Если дети не родятся, любви нет, выдумки. Как всякий порядочный закон,

этот закон тоже обратной силы не имеет. Дети могут родиться и без любви,

тогда это - любовь на секунду к тому, кого нет рядом.


Когда старшина сказал: "Больше легкого табака не будет", я испугался.

"Как же, - подумал я. - Ведь я никогда даже не узнаю, какой вкус у легкого

табака, а так аппетитно пахнут эти пачки медом и вишней". Никогда - понимаете?

Шел сорок второй год, и слово "никогда" было самым реальным из всех слов.


Я сегодня слегка пьян, был вчера в гостях. К хозяйке приехал из геологической

партии какой-то ее не то друг, не то муж, который ни разу не вышел и где-то

спал в задней комнате. Хозяйка бегала - то открывать дверь, чтобы он был

в курсе дела, то закрывать, чтобы его не будить, и гости, раздражаясь,

пили друг с другом за ее здоровье и немыслимое счастье с этим скотом, который

вроде бы спал в задней комнате, не сняв сапог, чтобы не нарушать геологического

колорита. И было нетрудно состоять сверхчеловеком и дитем природы при этой

молодой женщине, у которой за душой ничего не было, кроме библиотеки с

подписными изданиями тридцатых годов.


Почему я вспомнил про все это и про легкий табак? Потому что я художник

и затосковал о красоте.


Когда старшина сказал, что легкий табак выдают последний раз, я взял

эту пачку и обнаружил, что она пахла вишней и хрустела в руках. И вспомнил

слово "никогда".


Запасной полк стоял в городке, сбегавшем к Волге улицами, засыпанными

песком, а в просветах домов и хлебных складов виднелись Жигули. Голодные

солдаты - третья норма - слонялись у столовой и с вожделением глядели на

желтые глыбы комбижира и полнотелых официанток из местных жительниц, у

которых много еды, потому что у каждой был огородик и за мешок лука давали

мешок денег. А Паулюс подходил к Сталинграду.


Никогда не будет прежней Москвы, никогда не будет довоенного времени

и меня прежнего, мальчика Кости Якушева, который единственный из мальчишек

не притворялся, что курит.


Я пошел на базар с хрустящей пачкой в кармане, хотел обменять ее на

какую-нибудь довоенную еду - масло, например, потому что я знал, что пачка

легкого табака стоит дорого, хотя это всего-навсего пачка дыма.


Но на базаре я не купил масла. На базаре я купил японский портсигар.


Он был плоский, как медаль, из тонкого черного чугуна, и на нем медью

разного цвета был напаян японский пейзаж, с луной, с узорчатыми воротами

и горой Фудзи вдали, а на обратной стороне по черному фону летели две медные

птички. Я спросил у эвакуированной старушки, которая еще продавала белые

простыни и кожаный чемодан:


- Сколько стоит этот портсигар?


- Четыреста рублей. Это редкая вещь.


Я сказал ей:


- Кроме меня, у вас его никто не купит. Я сейчас загоню свитер. Сколько

мне дадут за него, столько я вам отдам.


Казахи рядом продавали кумыс и лепешки масла, и ей было трудно устоять.

Рядом была еда, а красивый портсигар был все-таки чугунный. Она кивнула.

Я смотался в казарму за ненужным свитером и продал его за триста десять

рублей, потому что была ледяная песчаная осень, осень как отмель на седой

волжской воде, осень как серые навесы на базаре, как выцветшее газетное

фото.


На газетном фото был изображен довоенный московский пейзаж и ЦПКиО

с огромным памятником неизвестной пловчихе - это все, что осталось у меня

на память от Москвы, если не считать вырванной из книги о челюскинцах акварели

художника Сварога, акварели изящной, легкой, журнальной, в манере "маэстро",

в прозрачных затеках цвета сепии. Я рылся недавно в старых бумажках, вывалил

их из полотняного мешочка с проржавевшими от орденских колодок дырками

и выбрасывал какие-то справки, военные литеры, фотографии забытых людей

и оставил только эту акварель Сварога, потому что на обороте я еле разобрал

полустершуюся (одни следы от карандаша) надпись, сделанную в сорок втором

году одним мальчиком-солдатом, здорово игравшим на гитаре. У него был роман

с официанткой Зиной, и от нее он услышал эту песню:


Если б добрым молодцам красные кафтаны,


Если бы звенели завсегда карманы,


Если б дно морское узнать да измерить,


Если б можно было красным девкам верить,


Если б Волга-реченька да вспять побежала,


Если б можно было жить начать сначала!


Если б можно было! Сначала начать жизнь никак нельзя. Но можно продолжить

ее по-другому. В результате, правда, все равно будет почти то же самое,

от себя не убежишь, но будет новый цикл. Пусть будет новый цикл. Важно

только не забыть ничего стоящего. И тогда я припомнил и свитер, и деньги

бумажные, огромные, как простыни, и то, как я их вытаскивал из кармана

гимнастерки и уронил на песок в торговых рядах две бумажки - выцветшее

газетное фото с ЦПКиО и пловчихой с веслом и акварель Сварога из книги

о спасении челюскинцев, и то, как старушка увидела эти бумажные сувениры

и подняла на меня всепонимающие глаза, и как отдала мне тонкий портсигар

твердой рукой.


- На счастье, мальчик, - сказала она.


Я поцеловал ей руку, морщинистую, как у моей мамы перед смертью, и

рынок таращил на нас глаза.


- В нем никогда не будет махорки, - сказал я. - Никогда. В нем будет

только легкий табак.


И тогда я проковырял дырку в пачке, уложил в тонкий портсигар две пахучие

волокнистые щепоти довоенного дыма, опустил в карман гимнастерки, застегнул

медной пуговицей и помог нести эвакуированной старушке кожаный чемодан

с простынями, потому что она уже наторговала триста десять рублей денег,

а дома, у хозяйки, ее ожидали племянница с двоюродной внучкой и приблудная

девочка-полька, которая отстала от эшелона из Львова.


А по дороге к нам привязался какой-то мужчина в полотняном картузе,

он все забегал вперед, увязая в песке кривой улицы, и все допытывался,

кто мы такие, и просил документы. Я показал ему документы и велел старушке

сделать то же самое, а когда он нехотя вернул документы, я дал ему в рыло,

и он поехал с песчаного откоса вниз к реке, но удержался и полез обратно,

хватаясь за сухой дерн. Но я поднял с земли булыжник, и он посмотрел на

меня и перестал материться и угрожать, потому что увидел, что я уже совсем

не могу сдерживаться. А когда он вылез на дорогу и прислонился к серому

забору у хлебного склада, он сказал нам вслед:


- Псих контуженный.


И небо было серое, лицо у старушки бесцветное, песок бледно-желтый,

а чемодан коричнево-вишневый.


Около ее дома стояла телега, куда укладывали вещи ее племянница, и

двоюродная внучка шести лет, и приблудная полька восьми лет, чтобы ехать

на дальнюю пристань, с которой можно было баржей-самоходкой добраться до

станции железной дороги и ехать, ехать неизвестно куда еще целых три года,

и уже не казалось, как в первые дни войны, что все это скоро кончится.

Я долго смотрел на эту польку восьми лет, потому что она была похожа на

Аленушку с картины Васнецова, а потом ушел, когда телега двинулась по улице,

увязая в песке, и зазвенело ведро, и полька смотрела на меня своими глазищами.


Когда затихло ведро за поворотом, я склеил самокрутку, пустил в серое

небо белый дымок и пошел проверить впечатление.


Я никогда не любил этой картины Васнецова, но в одном доме этого городка

я увидел на стене большую однотонную репродукцию, отпечатанную благородной

зеленоватой краской на кремовом картоне с потемневшими краями. Там сидела

Аленушка, положив щеку на колено, и смотрела на омут, где утонул ее младший

братец Иванушка. Там, на этой репродукции, видны были некрупные шлепочки

краски и зернистая поверхность не густо записанного холста. Эта негустая,

позволяющая видеть холст живопись и не нравилась мне у Васнецова. А теперь

именно этот проступающий холст и уверенная кладка краски превратили репродукцию

в лучшую на всем свете картину. Потому что она была единственная в этом

засыпанном крупным, как пшеница, песком городишке военных времен, где даже

в церкви вместо икон висела какая-то мазня и олеографии в бумажных цветочках.

А это была культура живописи, и великая Третьяковка, и умудренное спокойствие

конца XIX века, который людям того времени казался ужасно каким нервным.

А ведь тогда, в те чеховские времена, еще были картины, которые писались,

чтобы на них долго смотрели, а не для того, чтобы они украшали какие-нибудь

жилые или присутственные помещения двадцатого века.


Хозяйка этого дома думала, что я хожу сюда из-за тыквенной каши или

из-за белых ляжек, которые она мне все время показывала, нагибаясь к печному

поддону, чтобы выгрести уголья, мерцавшие красными глазами в серых сумерках

осени. А я ходил сюда из-за нескольких мазочков краски, в которых была

для меня заключена вся живопись и вся будущая жизнь. Я проверил свое впечатление.

Глаза у старшей сестрички Аленушки оказались точь-в-точь как у девочки-польки.

Я долго стоял в сумеречном доме и глядел на старшую сестричку, которая

была написана в XIX веке и поэтому была старше и мудрей меня, и курил свой

легкий табак. А позади меня слышался шорох углей на печном совке. И когда

я, накурившись до одурения первый раз в жизни, остался в этих сумерках

- на этот раз из-за тыквенной каши, мне потом было видно и даже перед закрытыми

глазами все время стояло лицо старшей сестрички Аленушки, которая положила

щеку на колено и смотрит в омут, в котором утонул ее младший братик Иванушка.

И в комнате сумеречного дома, за которым погас день, стоял запах легкого

табака.


А потом я ушел в тяжелой тоске. Тут бы надо поставить точку. Но это

не вся правда. Потому что мне было восемнадцать лет, и жизнь во мне была

сильней моей тоски. Я шел в этой ночи, глухой, как подушка, и вдруг удивился:

тоски нет. "Ни черта, - подумал я, - вылезем". Я был один, но думал о себе

во множественном числе. "Ни черта, - думал я. - Вылезем. Не может быть,

чтобы мы не вылезли. Аленушка дождется своего брата, а если не брата, то

отца по крайней мере. Не может быть, чтобы не дождалась. Вся эта тьма,

которая ползет на нас, в конечном счете рассеется. Мы опрокинем ее и победим.

А потом Аленушка встречает меня и говорит: "Здравствуй, отец. Я тебя не

таким представляла, но ничего, ты годиться и такой, тебе же было трудно,

я знаю. Я знаю, у меня будут свои ошибки, но я постараюсь не повторять

твоих".


## Глава 4


АКВАРЕЛЬ


Акварель требует прозрачности. Всю жизнь я мечтал об акварели и всю

жизнь работал маслом. Потому что акварель требует терпения. Нужно, чтобы

просохла первая подкрашенная капля, прежде чем положишь вторую, которые

вместе дают такую жемчужную игру - ее можно встретить только на акварелях

Врубеля. Акварель - это праздник глаза, праздник кисти, праздник мастерства

человеческого. Если бы блаженный Августин был живописцем, он бы писал акварелью.


Потому что главное для акварели - это просветленность души. Потому

что, хотя акварель не поддается переделкам, к ней можно добавлять самоцвет

за самоцветом. Но для этого нужно, чтобы самоцветы были в душе. Всю жизнь

я писал только маслом, потому что у меня не было ни терпения, ни умения

сказать сразу, а только длинное, мучительное нащупывание своего главного

слова, которое приходило, когда праздник кончался, и уже уставали ждать,

и разбредались по заботам дня. И главное слово я произносил наедине - никому

не нужное, точное слово. А когда я бежал его сказать, то оно уже было не

к делу, не к разговору, и я произносил его празднично и одиноко, как дурак

на похоронах.


Масло мне давалось лучше. Масло - это силовая живопись. Мутузишь холст,

пахтаешь краску, как масло, пока она не встанет, закоченев отпечатком бесчисленных

оплеух. Поэтому живопись "а-ля прима" всегда выглядит пустовато или этюдно,

глубокая же масляная живопись требует всегда сюжетов сильных, драматических

или эпических. У того же Врубеля в масляной живописи в каждом мазке трагедия,

у Сурикова в каждом тычке кисти ярость и упорство, отсюда и сюжеты его

- Боярыня, Ермак...


Утро сегодня словно акварель. Без десяти шесть. Оно написано сразу.

Сентябрь 1964 года. Открытое окно с целой лавиной прохладного воздуха,

с сиреневыми облаками. Писк воробьев, шарканье метлы, шелест машин. Еще

все спят. Только через пару часов раздастся постукивание сотен "шпилек"

по асфальту. Это потянутся на работу хорошо одетые женщины, и будет словно

выставка мод осенне-летнего сезона, а не утренняя рабочая смена. Модерновые

заводы вокруг и бездна автоматики.


Я все время думал о том, как выглядит фронт. Не бомбежка, а именно

фронт. Где армия стоит против армии. В кино я это видал, всякие там наступления,

атаки, окопы. А как на самом деле? По правде. По моей личной собственной

правде. Часы тикают и тикают. Ночь уже. И на душе опять начинается болтанка.


Когда объявили, что трогаемся, и выдали зимнюю форму, в ту же ночь

половина полка ушла в самоволку. Но все успели к утренней поверке. И я

успел последний раз покурить легкого табачка, посмотреть напоследок Аленушку

и поесть тыквенной каши. Построились. Раннее утро. Изморозь на голых деревьях.

Открыли ворота. Бухнул духовой оркестр. Двинулся запасной полк. Зазвенели

окна в домах. Эхо поскакало мячиком. Колонна стала выползать из ворот и

изгибаться на крутых и кривых улицах. Женщины выскочили из домов и стояли,

и шли вслед, и останавливались, и снова шли, увязая в песке и в песне духового

оркестра. Бухала медь. Эхо рявкало на поворотах. Ушел городок с тыквенной

кашей, с Аленушкой на стене. Две медные птички остались у меня и летали

в черной ночи в кармане моей гимнастерки.


Как ехали на баржах, в теплушках - не запомнил, все время спал. Помню

только, как очутились на станции, на ночной мокрой платформе. Построились.

Эшелон лязгнул сцеплениями и тронулся без гудков. Привели нас в замшелые

землянки. Дождь льет. Начали топить печи пустыми ящиками из-под патронов.

Выстрел. В одном ящике завалялся патрон. Солдату пробило горло. Первая

смерть. Мелькнуло: "Вот оно, начинается". И еще мысль о том, что надо держаться.

Утром сели на грузовики. Покатили по мокрой щебенке. Навстречу вестовые

на конях, в кубаночках. Навстречу по обочине солдат идет. Одной рукой держит

другую, а на другой нету кисти, и из рукава торчит розовая кость, а во

рту зажат сухарь.


- Эй, солдат, сухарь брось! - кричат с машин. А какое им дело?


Подъехали ночью к лесу. Завалы бревен. Танки замаскированные. Близко

рассвет. Стали готовиться к ночной атаке. Команда - сигать через бруствер.

Первый полез взводный Гришка Абдульманов, который все мечтал достать где-нибудь

и поесть сушеной дыни. А где ее достанешь, если ее готовят только в Средней

Азии? Упала мина, а в небе ракета-фонарь. Смотрим: Гришки нет. Вторая смерть.


Началась атака. Перелезли через бруствер, поползли, побежали по полю.

Захлопали выстрелы. Потом наша артиллерия заработала. Впереди взрывы. Движемся

вслед за взрывами. Совсем близко. Взрывы прекратились. Перед нами немецкая

траншея: прыгаю куда-то вниз - влево и вправо даю очередь. Еще прыгают.

Заполнили траншею, а она пустая. И тут разом визг, взрыв. Немцы бьют по

траншее. Солдаты стали выскакивать обратно, падать. Я тоже обратно. Все

поле в разрывах. Ползу обратно и думаю - бегу я или отступаю?


Рассвело. Изморозь. Взрывы. Все летит. Чувств никаких нет, ни рук,

ни ног, ни тела нет, ни внутренностей. Только кожа лица, затвердевшая,

как ноготь. И вдруг соображаю, что ползу по кочкам и хватаю губами красные

капельки клюквы. Ясно, что свихнулся. Потом сваливаюсь в воронку и вижу

там нашего комсорга. И тут понимаю, что я не бегу. Я отступаю.


Господи, что я тогда знал о жизни? Ну, знал, что мы должны победить,

потому что наше дело правое, что та довоенная жизнь - единственно правильная,

потому что она наша, моя, и я никогда от нее не отступлюсь. Еще я знал,

что ночью на черной воде речки Яузы у Покровского моста дрожит золотой

мостик луны. Точь-в-точь как на черном портсигаре, где гора Фудзи вдали

и летят медные птички. И вот теперь я отступаю. Комсорг дышит открытым

ртом и гладит щеки. Я понимаю, что они у него тоже одеревенели. Комсорг

говорит:


- Атака захлебнулась. Давай.


И вытаскивает автомат откуда-то из-под ноги. И тут его убивает осколок.

Если не считать нашей роты, которой я на обратном пути так и не видел,

это была третья смерть.


У меня на столе стоит "грюндиг" - малютка. Простая схема, сверхтонкая

пленка "скотч", на сорок минут музыки, одна скорость. Взял на пару дней

послушать музыку. "Гуарде ке луна, - поет мужской голос. - Гуарде ке маре..."

- и вскрикивает в непонятной тоске. И я так думаю, что он, наверно, вспомнил

мостик луны где-нибудь на своей речке Тибр и то, как он полз по каким-нибудь

римским кочкам, когда поднял восстание против своего дуче. Когда итальянец

поет песни о луне, мне всегда кажется, что он человек хороший, и не склочник,

и не любил своего дуче, и когда он поет, то вспоминает, как полз по кочкам,

хватал губами кислые кровавые капли и знал, что его дело правое, и он победит,

и опять будет мокрая ночь и золотой мостик луны над Тибром, как у меня

на портсигаре. Я вспомнил о портсигаре и подумал: я тоже человек, может

быть, последний живой из нашей роты, почему я должен ползти на четвереньках,

как пес? Я вылез из воронки и пошел пешком обратно. Разрывов было столько,

что воздух стал густым и липким. Но меня не убило ни разу. Я был малой

дробью. Убить роту оказалось легче, чем одного человека. Я шел как человек,

с презрением смотрел на клюкву под ногами, ни разу не свернул в сторону

и не хотел пить.


Я перелез через бруствер и свалился на танкистов, которые ели кашу

из концентратов. Они кричали, что я гад, но потом дали мне горячей воды

из радиатора. Я помылся, раздевшись догола, не пошел в бревенчатую баньку,

хотя меня звали, а терся и скоблился здесь же за танком, и мне наливали

сколько хочешь горячей воды в мою каску, которая опять из шлема Мамбрина

стала бритвенным тазиком. А те ребята, кто пошел в тесовую баньку, были

убиты - в баньку попал снаряд. Весь экипаж танка, у которого я плескался

горячей водой.


А потом к вечеру я влился в чужой полк со всей своей убитой ротой и

с солдатом, которого печка застрелила единственным патроном, и с Гришкой

Абдульмановым, который так тосковал по сушеной дыне, и с комсоргом, который

сказал "давай" и захлебнулся, и с тремя танкистами, которым я испортил

кашу, они могли меня убить, но пожалели. И еще со мной было детство, отрочество

и юность - мои и всех писателей, которых я прочел, и золотой мостик луны,

который видел только я один, и он всегда был со мной, а больше ни с кем,

ведь у каждого внешний мир всегда свой, мы только внутри все одинаковые.

И это меня убивали шесть раз за мой первый день фронта. И вот теперь вечером

вся моя рота в полном составе сидела в открытом окопчике полного профиля

на одного человека, а рядом слева и справа были такие же, как я, Дон-Кихоты,

а из-под шлемов Мамбрина виднелись острые глаза и бесцветные лица, на которых

было написано ожидание танков. Танки не торопились появиться, хотя с НП

сообщили, что они идут.


Я в школе всегда хотел доказать свое "я", ссорился с учителями и вожатыми,

жил трудной и обидной мальчишеской жизнью, и каждый раз надо было все решать

самому. Я думал, в армии мне придется совсем туго. Не повернешься. Потому

что и этого нельзя и этого нельзя. И вдруг все оказалось совсем наоборот.

Никаких хлопот, никаких сомнений. Есть приказ, и не надо ничего решать

самому. И вот первый день фронта опять все перевернул. Все сбил, все спутал.

И я опять один сижу в своей норке, в которой не спрячешься, и командиры

мои убиты, и надо решать все самому. Но тут мне удивительно повезло. Я

вдруг заметил и соседа справа и соседа слева. Прямо чудо какое-то. Хотя

они все время здесь были, но я заметил их только сейчас. И еще и еще соседей,

и даже тех заметил, которых не мог увидеть, по всей линии фронта. Нас было

много, и каждый хотел опрокинуть ту мертвую силу, которая перла на нас

и пахла бензиновой гарью, сыростью и кровью.


Я успел еще высыпать патроны в каску и дозарядить диски, успел разложить

гранаты и вложить в них запалы поновее, поблестящее, надеть каску, положить

автомат под руку. И еще я успел закурить. Бумаги у соседа справа и у соседа

слева не нашлось. Сварога мы раскуривать не стали, потому что вспомнили

челюскинцев. Мы не пожалели денег на хорошую жизнь и свернули, длинную

цигарку легкого табака из мятой десятки, которая нашлась у соседа справа.

Он вытянул поверх гимнастерки нательный крестик, вырезанный из жестяной

банки от невкусных консервированных сосисок, которые поставляли нам союзники.

У сосисок не было привычной шкурки, а какая-то желатиновая пленка, и кончики

были срезаны. Сосиски стояли в жестяных банках прижатые друг к другу, и

солдаты вытаскивали сосиску и называли ее неприличным словом. Потому что

каждая неприличная сосиска - это было то, что мы получали вместо второго

фронта. И мы бились со всем светом одни на этом поле, где захлебывались

атаки. К маленький солдат, хотя и вытянул на грудь крестик с сосисочными

буквами, который он наскоро вырезал перед атакой, надеялся, видимо, больше

на себя, и теперь оправил гимнастерку, и передернул затвор автомата. Потому

что впереди, наконец, появились маленькие танки. И я еще успел подумать

о Доске почета на Самотеке, где мы встречались с Валей, и что у ее волос

был вишневый запах. А когда она шла мне навстречу под мокрыми фонарями,

то тень ее на мокром асфальте была плотней и телесней, чем она сама, и

казалось, что вся она сразу, без поправок, написана акварелью чьей-то мастерской

рукой и у мастера того была просветленная душа.


Поэтому атака немцев захлебнулась, и это я их победил. Потому что у

них были танки, а у меня фонари на Самотеке, убитая рота, сосед справа,

сосед слева, акварель в кармане, которую мы не раскурили даже перед смертью.

А раскурили мы десятку. Хо, конечно, они захлебнулись! Мы на это не пожалели

затрат.


## Глава 5


СУШЕНАЯ ДЫНЯ


Сегодня проснулся бодрый. Крутится пленка на белом "грюндиге", звучит

мелодия песенки, которую я слышал столько раз, но сейчас она кажется незнакомой.

Кларнет, аккордеон, щеточки, печальный мотив, солнечные квадраты на полу,

прохладный день за окном, пустая мастерская - снова я проснулся где-то

в незнакомом мире.


Утром, когда услышишь музыку, она кажется незнакомой, даже если слышал

ее вчера. На следующий день оставшаяся после пирушки еда кажется вкусней.

Еда вчерашнего праздника всегда кажется вкусней. Во время пирушки ее обычно

не замечают - стремительный темп разговора, скачут мысли, взгляды, руки,

колени, рюмки - еда это просто закуска. Едой она становится только на другой

день. Звучит мелодия песенки, и вчерашняя музыка лучше сегодняшней. Ну,

это понятно. Вчерашняя песенка - это вчерашний праздник.


Еда сейчас действует на меня плохо. Как только я наедаюсь, мне сразу

вспоминаются все те, кого бы я мог обрадовать, приехав с такой едой и разложив

ее на столе. Что и говорить, никакие страдания не вызывают у меня такого

устойчивого чувства унижения за человека, как страдания от нищеты и от

голода. Чересчур легко я могу представить себе это состояние. Был опыт.


Санитарный поезд останавливался часто и стоял подолгу. Поэтому в Фергану

мы ехали полмесяца. Окна вагона перечеркивали подтянутые на блоках забинтованные

руки и ноги. Я сутками глядел на этот пейзаж, перечеркнутый култышками

гипса и бинтов, внутри которых помещались бедные израненные руки и ноги,

натруженные и истоптанные.


После войны я приехал в Москву, пошел в Музей изобразительных искусств

и увидал гипсовые статуи антиков. И мне сразу показалось, что все заново,

что в этих изуродованных копиях тоже внутри чьи-то мягкие тела, и мне захотелось

сбить весь гипс и добраться до живья.


Когда поезд останавливался, я вылезал из вагона и видел беду и черные

города без освещения, только звезды в небе, и угрюмые эшелоны, и синий

свет в дверях продпунктов, у которых всегда молчаливые люди слушали запах

еды. Болела голова, и я шел по эшелонам - закрытые двери, маслянистые рельсы

и мокрые чехлы на орудиях. В одном эшелоне дверь была открыта, и внутри

при коптилке сидел текинец с белой бородой и стругал палочку скользким

ножом, а за загородкой стояли два коня из сказки, два аргамака под седлами

в серебре, с белыми гривами и хвостами до бабок, коричневые сытые кони

с кровавыми белками. Это война, и я видел, как крутился танк над окопчиком,

в котором был солдат с крестиком, а потом танк взорвался, и у меня болит

голова. И вот я стою у ночного эшелона под мокрыми звездами, а белогривые

кони смотрят на коптилку и хрупают сладкое сено.


- Куда такие кони, отец? - спросил я.


- Для вождя, - сказал текинец.


А за Оренбургом пошли освещенные, как до войны, города, на которые

я не мог наглядеться. Но все это было как в театре, и зал ахает и хлопает

в ладоши - до чего похоже, а потом обернешься и видишь девушку в комбинезоне,

которая у проекционного фонаря крутит цветные диски, и уже не смотришь

на декорацию, а ждешь правды от пьесы.


Потом вообще ночи кончились, пошли степи, заросшие ковылем. Ковыль

ходил волнами, словно море, эшелон тихо стучал на стыках, стук колес проваливался

в степь, и к эшелону иногда мчались старики всадники в лисьих малахаях.

Лошади летели по грудь в траве, и одинокие всадники останавливались у высокой

насыпи, провожали эшелон сощуренными глазами, потом они улетали, как лодки

по седым волнам. Коршун кружил в небе. Галки сидели на изоляторах. И с

этих времен я навсегда заболел степью, хотя не был в ней больше ни разу.

Потому что достаточно мне закрыть глаза и произнести слово "степь", как

я снова стою на высокой насыпи, одинокий всадник улетает по серым волнам,

снова высокое небо и человеческий простор. И тогда проходит головная боль,

и я, житель огромного города, вот уже столько лет топчущий окурки на асфальте,

сделав глоток простора, снова возвращаюсь пить с людьми из одной чаши,

чтобы ошибаться, страдать, исправлять обиды, нанесенные неразумием и подлостью,

и праздновать вместе свои людские праздники.


А на станции Арысь я вышел из эшелона - медсестричка Дашенька сказала,

что в ларьке на станции продают сушеную дыню, военным без очереди. Я вспомнил

Гришку Абдульманова и пошел, и лучше бы не ходил. Потому что у ларька теснились

молчаливые люди, которые меня сразу пропустили, как только я подошел и

прикоснулся к спинам. Я ничего не понял и прошел к слепому стеклу витрины,

за которой стояли бутафорские коробки от шоколадных конфет с матерчатыми

цветами в светлом овале, и из черной дыры, пахнущей медом и керосином,

мне за малые деньги дали три кило спутанных в комок липких желтых ремней.

Я взял это и, обернувшись, увидел глаза, множество глаз, и ничего не понял.

Потом меня кто-то взял за локоть и тихо зашептал что-то. Какой-то человек

с интеллигентным лицом говорил непонятное и смотрел на мою покупку, и вдруг

я понял, что это не сушеная дыня, а еда, и что ее дали только мне, потому

что я военный бог, а они - обыкновенные штатские эвакуированные. А я военный,

мне всюду и в поезде дают еду, а ведь я защищаю не только их родину, а

и свою тоже.


Я отрывал и отрывал липкие ремни, совал в протянутые руки, отыскивал

за головами темные глаза и давал туда, где рук не протягивали, а потом

оказалось, что от трех кило осталась одна длинная липкая змейка и никто

у меня ее не берет, а только отводят глаза, потому что понимают - я не

Христос, а ефрейтор и не могу накормить всех сушеной дыней. Я попытался

отщипнуть кусок, но ремень не поддавался и только скользил и вытягивался.

Я неуверенно протянул его куда-то в сторону поднявшихся навстречу рук и

отдал его в самые морщинистые. Еще несколько секунд все стояли вокруг меня,

потом пожилой человек в кепке взял меня сзади за шею натруженными пальцами

и униженно заплакал. И так, держа меня сзади за шею, как щенка, он повел

меня к эшелону, и все потянулись за нами.


Странное чувство вины испытал я. Я - мальчишка, щенок, а они все взрослые,

отцы и матери. Они привыкли давать, давать несчетно, а не брать. А тут

вынуждены были взять и есть эту проклятую дыню, словно это милостыня. А

я им не давал милостыни. Разве можно дать милостыню отцу или матери? Нужно

просто отдать им, если есть что отдать, как они отдавали тебе и позволили

защищать их, когда они постарели.


Вот уже сколько лет прошло, я давно забыл многое когда-то важное, и

лица забыл, и имена, и события, и счастье забыл, и горе, а вот кожа моя

до сих пор помнит эту грубую руку у меня на шее и ее шершавые мозоли, и

нежность помню к этой руке, нежность до слез.


Когда мне становится худо и я перестаю понимать - зачем я и для чего

занимаюсь искусством, я вспоминаю сушеную дыню и понимаю, что работаю для

того, чтобы ощутить на шее эту руку. Эту грубую рабочую руку, которая ведет

меня вот уж столько лет и не велит сдаваться.


## Глава 6


"УКРОТИТЕЛЬ ЗМЕЙ"


В самый первый день войны, в самый июньский ее вечер, когда еще не зажигали

фонарей в Москве, я шел по безлюдной Семеновской. Фонарей в этот вечер

долго не зажигали, и в сиреневых сумерках белели на стенах первые военные

листовки, такие невозможные на мирной Благуше, где по вечерам только запах

печеного хлеба из булочных и велосипедисты дуют из Измайлова с охапками

сирени. А тут вдруг белые пластыри листовок на пустынной Семеновской и

слова о каких-то немцах. При чем тут немцы? Это же Москва, при чем тут

немцы! В этот вечер я ходил по всем местам своего детства, чтобы их запомнить,

я понимал, что их надо запомнить. Потому что с. этого вечера все отменялось

- и этот вечер, и все прошлые вечера, и мое детство, и все, что было. Я

пришел в комнату, где было не светлей и не темней, чем на улице, и увидел

рояль, непривычно закрытый, как гроб. Потому что обычно я бренчал на нем

целые сутки, а особенно в сумерки, "в этот час мореплавателей, когда сердце

говорит "прости" милым друзьям". Я открыл крышку, чтобы посмотреть, что

там внутри, и увидел внутри живые белые клавиши, их веселый оскал, и меня

охватили ярость и сопротивление тишине. "Какого черта, - подумал я, - почему

мы должны себя оплакивать, если нас уже и так бомбят?! Пусть нас оплачут

оставшиеся в живых, которые вспомнят наше веселье и нашу ярость! С каких

пор в бой стали ходить без оркестра?!" И я стал наяривать фокстрот, потому

что была первая половина двадцатого века и темп был его символом.


Ну, тут мне "дали жизни". Куда только девалась тишина! Я опомнился

оттого, что раздались крики со двора. Я выглянул в окно и увидел троих

жильцов с красными повязками. Именно этих троих я и ожидал увидеть. Они

объяснили мне, сукину сыну, всю бестактность веселой музыки, когда народное

горе. Я их хорошо знал, этих троих, - две хмурые бабы, общественницы, и

мужчина с эскимосским профилем, я их хорошо знал и до войны, когда они

запрещали хоккей во дворе, и после войны, когда они спекулировали пайковой

водкой и справками с фиолетовой печатью домоуправления. Я и потом замечал,

что больше всего орут насчет такта и народного горя те, кто бестактнее

всего приторговывают именно народным горем. Я послал им в ихние сумерки

воздушный поцелуй и выщелкнул из окна окурок. В военкомате у меня лежало

заявление с красной резолюцией военкома: "Принять", и я завтра бестактно

уходил в армию. Я вовсе не собирался оплакивать всю красоту, которая мне

досталась за мои восемнадцать неполных лет, а, наоборот, собирался загрызть

кого-нибудь из тех, кто с 22 июня сорок первого года собирался ее отменить.


Бетховен в самый тяжелый для себя момент написал, ломая белый грифель

о черную доску: "Жизнь есть трагедия, ура!" Не в том смысле "Ура", что

он приветствовал несчастья, а в том смысле, что трагедия - это всегда битва

света против тьмы, а для художника - это битва красоты против уродства.

Поэтому трагедия всегда оптимистична, и да здравствует эта битва! Нельзя

дожидаться, пока все на свете устроится, чтобы тогда только начать ценить

радость. Наслаждаться жизнью надо не после смерти, а до. Ханжи с тараканьими

лицами болтают о "пире во время чумы". Солдаты, ближе всех узнавшие эту

чуму, отказывались смотреть ужас какие боевые киносборники номер такой-то

и требовали бестолкового "Большого вальса" и "Веселых ребят". Потому что

эти картины напоминали солдатам о вчерашних праздниках и обещали завтрашние.

А за что и стоит драться, как не за веселье. Не за угрюмые же тараканьи

радости!


В Фергане все перемешалось. Солнце и горе эвакуированных и местных

и вечный их страх за своих близких, воевавших где-то там, в. ледяной пустыне.

В Фергане вместо еды была баланда, и в желтой воде плавало девять стружек

сушеного картофеля и два кружка сушеного помидора, и мыши цепочкой бежали

вдоль глиняных дувалов. В ночных кустах стоял пулеметный треск соловьев,

слетевшихся со всей России, и от запаха гигантских роз нельзя было спать.

В Фергане в булочной по "карточкаси" можно было. получить двести граммов

липкого хлеба в день, но в "Гастрономнинге" по довоенной цене продавали

шампанское и в ларьках за "рупь" подносили пол-литра узбекского вина в

стеклянной компотной банке.


И мы вчетвером взяли квадратный метр шампанского, потому что в одной

теплой квартире, где местный учитель ушел на фронт, его мама выделила нам

комнату с коричневым ломберным столиком размером метр на метр. Мы сегодня

играли в футбол на земляном стадионе, окруженном черными кипарисами, сквозь

которые пробивались лоскуты золотого заката, похожие на оранжевые листья,

падавшие на стадион с близлежащих кустов. Мы, выздоравливающие, играли

в футбол с мощным отрядом местной милиции и выиграли матч, и выиграли радость,

и теперь были уверены, что на этот раз выиграли жизнь, а это не так уж

мало, если на то пошло. И в этот же день должны были встречать новый, сорок

третий, год, и нам, победителям, выдали увольнительные в город, чтобы мы

могли выпить шампанского за здоровье всех своих близких.


И мы выпили метр на метр шампанского - трое гавриков и Галка, которая

не вышла замуж ни за кого из нас, а вышла замуж за переводчика. С нами

был Мустафа Абдуллаев, самый высокий демагог в нашем госпитале, бывший

чемпион по боксу в своем весе среди студентов-историков города Баку. С

ним мы еще в Москве в первые бомбежки ловили ракетчиков, сновавших вокруг

МОГЭСа. Мы их должны были ловить голыми руками, потому что нам еще не успели

выдать оружие, а только военную форму и пилотки со звездочками. И в одну

бомбежку, когда в небе расцвела осветительная ракета на парашютике, и эхо

зениток непереносимо лаяло во дворах-колодцах вокруг МОГЭСа, и визжали

осколки и дети в убежищах, и счетверенные турельные пулеметы на крышах

распарывали какое-то огромное сукно, мы с Мустафой Абдуллаевым погнались

по улице Осипенко и поймали ракетчика, выпустившего в небо этот фонарь.

Мы утюжили его в подворотне старого здания детского сада, пока не прибежали

патрули и не поволокли его в отделение милиции. В это здание тут же угодила

пятисотка, и когда мы с Мустафой поднялись с земли в подворотне детского

сада, весь булыжник был усыпан белым порошком, это были стекла окон детского

сада. От милиции ничего не осталось. Это отделение милиции было там, где

теперь перед въездом на Котельнический мост разбит угловой скверик и стоят

статуи пионеров и физкультурниц, выкрашенные алюминиевой краской. А Мустафа

Абдуллаев потом умер от туберкулеза в пятьдесят шестом году.


Мы встречали Новый год до пяти часов утра, а потом заметили, что потерялся

Мустафа. И вспомнили, что в час ночи мы закатали его в ковер, закрывавший

весь пол комнаты, потому что Мустафа все порывался идти в Берлин забить

гол в Бранденбургские ворота. Мы развернули здоровенную трубу ковра, тихо

лежавшую у стены, чтобы посмотреть, там ли он лежит, куда мы его положили.

Мустафа оказался на месте. Он проснулся и осмотрел на стенах групповые

портреты ферганских учителей-стахановцев и плакаты с картинками из жизни

курдючных овец и сказал, что не понимает, как его могли разморить четверть

квадратного метра шампанского. А его сморило, потому что на весь квадратный

метр у нас была одна банка рыбы - частик в интендантском соку, которую

мы дали открывать Саше Беркутову, самому сильному человеку в Нашем госпитале.

Он был такой сильный, что у него руки из-за мышц не прилегали к телу, и

Галка говорила, что он похож на самовар. Когда мы во втором часу решили,

что хватит выпивать, пора уже и закусывать, Саша взял банку в левую руку

и десантной финкой с ручкой из наборного плексигласа аккуратно вырезал

жестяное донышко. И тут Мустафа спросил, который час, потому что он боялся

не успеть к рассвету дойти пешком на Унтер-ден-Линден, чтобы забить свой

гол, и Саша на это сказал: "Половина второго". И в это время мы услышали

противный шлепок. Это шлепнулся на ковер частик, так как Саша, чтобы посмотреть

на часы, перевернул руку банкой вниз. Мы чуть не убили Мустафу, но не убили,

только решили убрать с пола дорогой ковер и Мустафу.


Потом мы возвращались домой в ночной темени, загребая ногами опавшие

листья, дувалы, кипарисы и "Гастрономнинги". И Галку как будущую жену переводчика

всю дорогу волновал мучительный вопрос - какая разница между словами "арык",

"чурек", "ишак", "кизяк" и "урюк". Я всю дорогу пытался ответить на этот

вопрос, но переводчика из меня не вышло, и Галка вышла за другого.


А когда мы добрались до госпиталя, мы еще успели насладиться дух захватывающим

зрелищем того, как патрули доставили к дежурному военнослужащего, одетого

в форму неизвестной армии. Он был на голову выше Мустафы и одет в распахнутую

солдатскую шинель выше колен, накинутую поверх госпитального нижнего белья,

и на две ноги у него был только один кирзовый сапог, из голенища которого

торчала пилотка.


- Ну, Гордеев, что вы можете сказать? - спросил дежурный офицер.


Гордеев постоял, ничего не сказал, пожевал губами и задумчиво рухнул

на лейтенанта. Это было так необыкновенно хорошо, что я заплакал от радости.


А потом ночью лежал на койке, слышал гул высоко в небе - это гудели

самолеты, которые через Памир перегоняли из Индии всякие там "спитфайры"

и "аэрокобры", и вдруг понял, что Индия, о которой я знал только из географии

Баранского и из романа Жаколио "В трущобах Индии", что эта Индия на самом

деле есть и лежит где-то вон за теми горами, стоящими как декорация за

каменистой равниной, куда гоняли солдат собирать в кучи валуны под вертикальными

лучами медного солнца, сияющего в пыльном небе, чтобы подготовить трассу

Ферганского канала, и где мы наталкивались на змей, извивающихся, как свастика

на сатирических плакатах. А еще понял, что выздоровел. Навсегда выздоровел

от трех дежурных у нас во дворе на Благуше, от ханжества, от непременного

желания всучить другому свое тараканье представление о красоте и такте.

И еще я вдруг понял, что ненависть к извивающимся гадам - дело веселое

и что я буду при малейшей передышке от боя всеми силами увеличивать количество

радости, отпущенной человеку на этой земле. Я лежал и думал - я теперь

уже взрослый и больше не проиграю ни одной войны, как это случилось в Испании,

это было в незапамятные времена, два года назад это было, и я тогда плакал

от унижения на куче угольного шлака за школой, когда радио сообщило, что

пал Мадрид и погибла моя Испания.


А потом я пошел домой и новеньким синим карандашом зачеркнул Мадрид

на карте, которая висела над письменным столом отца и где мы с ним уже

два года воевали на бумаге. И после этого я не знал, что делать и куда

себя деть. Я обнаружил себя где-то в центре, на улице 25 Октября, бывшей

Никольской, у аптеки N 1, бывшей Феррейна, - стою и разглядываю очки на

витрине. Я двинулся в сторону Дзержинки. Люди не шли, а двигались, и машины

не катились, а двигались. Очень хотелось есть. Я увидел закусочную-автомат

- она тогда одна была на всю Москву. Нам очень нравились тяжелые медные

жетончики, за которые можно было получить сосиски или бутерброд, даже жалко

было бросать в щель. Я взял два бутерброда на бумажках и встал к круглой

стойке, хотя есть почему-то уже не хотелось. Напротив стояла пара. Он пожилой,

лет, наверно, двадцати восьми, она помоложе года на три. На каменной доске

лежал пухлый портфель и коробка с нарисованным будильником. D коробке тикали

часы.


- Я, пожалуй, пойду, - сказала она.


- Подожди. Не так сразу, - сказал он.


- Хватит пить.


- Молодой человек, хотите? - спросил он.


- Хочу, - сказал я.


Я хотел чего угодно. Только бы не думать о том, что пал Мадрид. Вино

я уже пробовал - наливку, которую мама делала летом, - бутыль "четверть",

набитая ягодами с сахаром, потом на солнечный подоконник, а потом отпить

пару глотков, пока отец с матерью на работе.


Когда я вернулся с чистым стаканом, я услышал, как она сказала:


- Ты приехал совсем другой, - сказала она. - Это все твоя проклятая

геология. Я, пожалуй, пойду.


- Подожди. Пока будильник зазвонит.


Они меня совсем не стеснялись. На дне моего стакана покачивалась бесцветная

жидкость.


- Каждые три месяца ты возвращаешься другой, - сказала она. - Как только

ты сдаешь багаж, я знаю, приедет другой человек.


- Однако за время пути собака могла подрасти, - сказал он. - Ну, выпьем

за встречу. Или нет, не за встречу. За что?


- За Мадрид, - сказал я.


Водка оказалась невкусной. Немножко перехватило горло, и все. Когда

я поставил стакан, я увидел, что пожилой мужчина плачет. Он протянул руку

и стиснул мне запястье так, что я еле выдержал.


- Перестань, - сказала она.


- Тебе не понять, - сказал он. - Отстегни портфель.


Портфель был набит бумагами. Он убрал руку и достал какие-то листки

с фиолетовыми канцелярскими буквами и вытер лицо бумагой.


- Господи, что ты делаешь! - сказала она брезгливо.


- Неважно. Старые отчеты. Спасибо, парень. Ей не понять.


И тут будильник зазвонил. Она открыла коробку и погасила звон.


- Я, пожалуй, пойду, - сказала она.


А он все плакал, и сморкался, и вытирал лицо папиросной бумагой, которой

было полно в этом портфеле - всякие там протоколы и отчеты групп, которые

еще не вернулись с поля. А когда они вернутся, бог его знает. Потому что

поле огромное - до небес это поле, и если по-настоящему говорить, то группы

никогда не возвращаются из поиска, а возвращаются совсем другие группы,

которых никто не ждет и они сами не ждут, что так изменятся и возмужают

за время пути.


Когда я пришел домой, отец сидел за обеденным столом и чинил синий

карандаш. Он его уже сточил наполовину, и клеенка была засыпана стружками

и синей пылью. Карты Испании на стене не было. Он поднял на лоб очки в

железной оправе, оглядел меня и разжал челюсти.


- Ты выпил, поросенок?


- Да. Немножко. Хотел попробовать.


Я совсем не боялся, хотя всю дорогу думал, как об этом сказать дома.


- Немножко можно, - сказал отец.


Карты Испании на стене не было. Звезды сыпались в раскрытое окно, самолеты

шли над Памиром, мне было девятнадцать, я лежал и думал: "Мы разобьем вас,

гады!" Я лежал и думал: "Вы еще не поняли, на кого вы замахнулись, ничего,

вы это скоро поймете. Мы еще попляшем в вашем проклятом городе. Съедемся

со всего света и попляшем". Я, конечно, тогда не мог представить себе,

что когда-нибудь будет возможен международный фестиваль - явление и сейчас

для меня почти сказочное.


Здесь, в Фергане, один худенький мальчик, игравший по слуху на старом

госпитальном пианино, научил меня теперь уже древнему, но стремительному

фокстроту "Укротитель змей". И когда я в очередь с ним садился за пианино

и видел, как отплясывают госпитальные сестрички и выздоравливающие и какие

лица у сидящих возле стен с костылями, я думал:


"Ни фига у них не получится, они не пройдут, гады, "но пасаран", а

мы всюду пройдем, "пасарэмос"! Вот так и надо укрощать змей тьмы, похожих

на свастику!"


Я, конечно, не верю, что когда-нибудь помру. Но если это случится,

я хочу, чтобы в мой последний час меня окружали самые веселые девчонки

тех будущих времен, которые смеялись бы и отплясывали ископаемый фокстрот

"Укротитель змей".


## Глава 7


ЖИРНАЯ МАРКА


Трубы заиграли что-то, не сразу вспомнишь. Потом вспомнил - из "Арлезианки".

До сих пор не знаю, о чем эта опера. Но однажды я вдруг сообразил, что

"Женщины Арля" Ван-Гога - это про арлезианок и про то, какие там деревья,

похожие на языки зеленого костра, раздуваемого трубами неведомой музыки.


Всякая картина неподвижна, даже если она изображает движение. В одних

картинах - застывший крик, в других - тишина радости или меланхолии, в

третьих, как у никелированных собак на старых "линкольнах", - тоска застывшего

полета, в четвертых - стылая красота монумента или каменного пейзажа с

пирамидами. Картины Ван-Гога неподвижны, как динамо-машина под током, на

корпус которой ставят гривенник ребром, и он не падает, а если притронуться

к валу - на руке ожог от бешеного вращения. Картины Ван-Гога находятся

под душевным напряжением в миллион вольт. Какой-нибудь осенний пейзаж с

огородами и застывшим экипажем на мокром шоссе похож на внутренность трансформаторной

будки, где приветливо откинутая дверь не дает видеть предупреждающего черепа,

и только в волосах иногда проскакивают искры, как перед грозой.


Я с детства собирал марки. Сначала обычно, как все. Покупал в магазине

на углу Кузнецкого и Петровки. Там еще помещалось фотоателье великого Свищова-Паолы,

и у меня даже есть фотография. Я сижу на резном столике в сандалиях, в

белой рубашке с бантом, и у меня на лбу немыслимой красоты челка. Я даже

помню душный свет ателье, нацеленное око полированного ящика на штативе

и отвратительное ощущение накрахмаленной рубахи. Что делать? Ужасы не забываются.

А лет мне на фотографии - пять.


В этом магазинчике я покупал марки, зеленые полоски бумаги для наклейки,

один раз купил бронзовую монетку, а на ней был маленький выпуклый лось

и написано микроскопически: "1 копейка, 1922 г., гарантировано". И на обратной

стороне - "2-я госуд. шорно-футляр. и чемодан. фабр.". Она у меня и сейчас

есть. Однажды я решил продать марки. Я собрал двойники, сложил их в тетрадку

и пошел на угол к магазину, где топтались и шушукались взрослые и дети

и слышались слова: "Цейлон", "Британская Гвиана", "Вюртемберг", "Любек",

"Бремен". Ко мне подошли трое мальчишек. Я раскрыл тетрадку, и они стали

копаться в марках. Потом один захлопнул тетрадку, вспорхнули в воздух двойники,

и мальчишки побежали. Я сначала не понял, а потом понял и помчался за ними.

Пробежали проходными дворами, и я схватил одного, самого маленького. Марок

у него не было, шея за которую я схватил, была мягкая, а дальше что? Душить

его, бить? Марок ведь у него нет. Я отпустил его и пошел обратно. На углу

уже торговали моими марками. Меня трясло, а жаловаться некуда - мы здесь

все жулики. Сырой туман на Кузнецком, люди спешат по своим делам, а мы

марками торгуем. Не мне, лопуху, этим заниматься, для этого нужна шакалья

психология. Я ушел. В тот же вечер приехала бабка из Ленинграда и привезла

мне в подарок два старинных альбома с марками, которые остались у нее от

старшего сына, студента, красного командира, он умер от тифа в гражданскую

где-то под Киевом. Вот все, что я знаю о нем. Потому что бабка умерла и

я вовремя не расспросил. И еще я знаю, что моя мама сначала влюбилась в

него, а потом вышла замуж за моего отца. Эти альбомы и сейчас у меня, и

в них старинные марки - самые первые на свете, 1848 года, с профилем королевы

Виктории, и даже "Земская почта Российская" - это все дорогие марки.


Потом я как-то познакомился со знаменитым стариком филателистом. Я

пришел к нему зимним вечером получить инструктаж и напутствие и очиститься

от скверны стяжательства. Он был глубокий старик и посадил меня в кресло

в маленькой конторке, наполненной альбомами. Я таких марок не видел ни

разу в жизни. У него даже была знаменитая марка с острова Святого Маврикия,

которая стоит неслыханных денег. Это я узнал из французского каталога,

который он мне подарил. А сам он сидел передо мной в потертом костюме и

бисерным почерком заполнял анкету на какую-то свою службу. Я заглянул в

графу "Знание языков" и насчитал двадцать шесть названий, а внизу в правом

углу было написано "и др.", остальные не умещались. Я, убегавший почти

со всех уроков немецкого, и никто не знал, где я, а я сидел на бетонной

огороженной площадке на крыше нашей школы-новостройки и писал пейзажи,

я был этим "и др." ошарашен, как тихим взрывом. И потому, когда он сказал,

что марки - это искусство и весточки жизни, я сперва не понял, а потом

понял - жизнью нельзя спекулировать, даже если это не сама жизнь, а ее

двойник.


А теперь я расскажу, как я перестал собирать марки. Это случилось после

того, как наши войска подошли ко Львову. Автоматчикам велели разыскать,

где здесь находится Янковский лагерь. Он был где-то здесь, но никто не

знал где. Потом отыскался какой-то человек с пляшущим лицом, который знал.

Детально про это рассказать почему-то невозможно, можно только рассказать

детали. Можно рассказать про узкоколейку за городом, по которой каждые

два часа подходил состав, а всего за день привозили четырнадцать тысяч

человек. Можно рассказать, как мы все шли по мягкому полю, покрытому серым

песком, автоматчики и комиссия, а впереди были какие-то березовые рощицы,

даже не рощицы, а группы берез, высаженные в шахматном порядке. И человек

с пляшущим лицом вдруг побежал к этим рощицам по серому песку и обхватил

ствол березы и начал его трясти. Мы хотели, но никак не могли оторвать

его от березы, он только мычал и раскачивал ствол, а потом березка завалилась,

выворачивая корни, и мы увидели бункер, наполненный голыми людьми, мертвыми

и без волос.


Можно рассказать, как мы шли вверх по мягкому холмику, усыпанному серым

песком, и стоял сладкий запах, и мы заметили, что это не песок, а какие-то

крупные частицы. И это оказались пережженные и перемолотые человеческие

кости. Ведь каждый день четырнадцать тысяч человек все-таки. Пахло горелым

человечьим салом. А человек с пляшущим лицом был жив, потому что вертел

специальную машину с решетами, которые просеивали перемолотые кости, и

в решетах оставались маленькие золотые слитки, выплавившиеся из зубных

коронок, не замеченных при обыске, и золота набиралось в среднем три килограмма

в день, то есть девяносто килограммов золота в месяц, то есть тонна золота

в год, а если бы все это работало и сейчас, представляете, сколько золота

можно было добыть таким путем.


А то можно еще рассказать о складе, где на стеллажах были уложены пухлые

бумажные мешки со штемпелями "лаг. номер такой-то", и когда мой приятель

ткнул тупым стволом автомата в аккуратный мешок, то оттуда вывалились две

косы - черная и золотая. Они были приготовлены для матрасов на подводные

лодки. Можно еще рассказать, какие лица были у автоматчиков и какие у комиссии,

у генералов, ученых, служащих. Можно рассказать, как намокла борода у митрополита

Крутицкого и Галицкого. А намокла она от слез. Остальные не плакали и смотрели

друг на друга сухими глазами.


Еще там были четыре горы - гора мужских ботинок, гора женских туфель,

гора детских ботиночек и гора конвертов, фотографий и паспортов на всех

языках Европы "н др.". Я оторвал от одного конверта немецкую марку со свастикой,

потому что даже у великого филателиста ее не было, так как немецкого языка

со свастикой он не знал, а знал только немецкий про Лорелею с золотыми

косами. Я завернул марку в бумагу, потому что от нее исходил сладкий запах.

А когда я через месяц приехал в Москву в пехотное училище и подарил эту

марку брату (он был школьник и унаследовал мой альбом), то лист из альбома

пришлось вырвать: несмотря на то, что я трижды менял обертку, пока вез

эту марку, в альбоме образовалось жирное пятно, которое пахло.


Оставим это. Сделаем передышку. Вот в музыке "Арлезианки" появляется

тихий звон. Тихо звеня монистами, гуськом идут ван-гоговские женщины Арля.

Их черные глаза угрюмы, их шали неистовы, их босые ноги грубы и малы, а

в неподвижном воздухе, как перед землетрясением, зеленый самум жары.


Оставим это. Уже ночь, и даже радиомаяк сделал передышку, и теперь

он передает интервью с ученым, который лечит от смерти и будет выступать

на симпозиуме.


- Мы сумеем продемонстрировать на симпозиуме ряд лиц, которые умерли

от инфаркта миокарда, - говорит он, - а теперь возвращены к трудовой деятельности.

А также умерли от электротравм и целого ряда других причин: от отравления,

травматических поражений, хирургического вмешательства - от наркоза, например.


Он начал лечить от смерти еще в войну. Первый раз это случилось как

раз в тот год, когда я отклеивал марку.


- Случай оживления бойца, - говорит доктор, - который был ранен в ногу

осколком. Его доставили в санбат, там он умер. Немедленно были приняты

меры, - говорит доктор. - Теперь он живет в Дзержинске, имеет семью. Сейчас

это несложный случай.


- Какие ваши самые заветные планы? - спрашивает девушка-диктор.


- Самые заветные планы ? - он засмеялся. Какой у него милый глуховатый

смех и с какой робостью говорит с ним девушка-диктор - доктор ведь может

оживлять, а разве не в этом задача каждого стоящего человека. - ... заключаются

в том, чтобы моя наука развивалась все больше и больше, чтобы все большее

количество людей оставалось жить. Наша лаборатория является научно-методическим

центром. Сейчас уже имеется восемьдесят четыре клинических центра. Наш

симпозиум мы строим не в плане докладов, а только в плане дискуссии, и

каждый может выступить по одному из сорока вопросов...


- А теперь музыка из оперетт, - сказала девушка-диктор, и я подумал:

"Какая у нее коса, черная или золотая?"


И пошла тихая музыка из оперетт. Тихая потому, что квартира спит и

я приглушаю транзистор. Я никогда не любил оперетты, а сейчас счастлив,

что она есть. Счастлив, что опять Бони вынужден притворяться мужем несчастной

певицы Сильвы, что опять пляшут цилиндры на старых пижонах и тихие голоса

поют:


Частица черта в нас...


## Глава 8


ПОЛОСА ПРЕПЯТСТВИЙ


...Заключена подчас,


И сила женских чар


Творит в душе пожар...


Это чистая правда. Могу подтвердить. Давайте обсудим это. Я тоже на

своем симпозиуме хочу продемонстрировать ряд картин, которые умерли, но

вот я оживил их, и они теперь способны к трудовой деятельности. Я тоже

строю симпозиум не в плане докладов, а только в плане дискуссий и хочу

выступить по всем сорока вопросам, поскольку речь-то идет о жизни.


Воет ветер за окном, где гаснут тучи этого дня. А в комнате желтый

свет лампы без абажура, одежда на стульях и миллиард пепельниц с догоревшими

спичками и окурками сигарет и сигар.


Сигары сейчас кубинские, и курить их не стыдно даже пролетарию, а раньше

сигары были фанерные и торчали во рту фанерного Чемберлена, которого проносили

на демонстрациях, и ходили легенды, что сигары стоят несметных денег и

курить их надо не затягиваясь, и называются они не то "регалия", не то

"рептилия"...


Первые сигары в моей жизни я получил, когда меня от училища послали

в гарнизонный наряд. Кончались мои два шальных московских месяца, и я уже

младший лейтенант. Звездочка на погоне, право надевать гражданский костюм

в увольнительную, первые офицерские деньги, двадцать один год - и Москва,

которая и в войну Москва.


Она сидела за столом дневального при входе в школу на Таганке, где

помещалась их часть, - какие-то военные переводчики. Коптилка освещала

светлые волосы до плеч, звездочку на берете, и поблескивала портупея на

хорошо подогнанной гимнастерке. Увидев ее, я подумал: "Ух ты..." А когда

она подскочила и что-то отрапортовала, я еще раз подумал: "Ух ты..." Ей

было время сменяться с дежурства, и пришла вторая такая же, но эта была

лучше.


Потом я ей объяснил, что надо посидеть при луне, и спросил, умеет ли

она целоваться. Она сказала, что умеет, но все наврала. Губы у нее бы ли

пухлые, как у ребенка, и не раскрывались, и я понял, что так надо. Мы сидели

на школьном дворе, и все, что могло блестеть под луной, блестело. И два

с половиной часа не было войны. Но под луной ничто не вечно, и все кончилось,

как только она сказала, что ее отец генерал. Потому что тогда входило в

моду ухаживать за генеральскими дочками. А я всю жизнь любил моду только

в одежде. Она еще что-то говорила о том, каким она пользуется успехом среди

молодых Героев Советского Союза, которые учились в различных московских

академиях, но я не был молодым Героем Советского Союза, сказал ей, что

я безумно устал от жизни и мне пора идти.


Я плохо выспался в караулке, и всю ночь мне снились лунные школьные

дворы и щелканье каблуков, когда я проходил, небрежно кивая, мимо вытянувшихся

в струнку генералов, которые молодцевато ели меня глазами.


Весь следующий день я изучал военное искусство, немецкий фауст-патрон

и приемы самбо, которые защищают от удара ножом. Правда, богом войны тогда

была артиллерия, но всякое искусство нуждается еще и в ювелирной работе.


А вечером заступавший в наряд мой знакомый гитарист - у меня почему-то

всегда была куча знакомых гитаристов, и военных и штатских, - отыскал меня

в казарме и сказал, что весь день меня разыскивала какая-то гражданская

Леля, какая - мне лучше знать. А я не знал. Гитарист надраил пуговицы нашатырем

и зубным порошком и сказал, что, по его мнению, она и сейчас здесь бродит.


Я вышел на вечерний плац, выглянул из проходной и услышал, как кто-то

легко бежит, скрипя асфальтом. Я ее даже не сразу узнал. При луне у нее

глаза были черными. А сейчас у нее были зеленые глаза, увольнительная и

шелковое вишневое платье, так как, хотя воинское звание у нее было ефрейтор,

отец у нее был генералом, и это, видимо, учитывалось.


Я ее спросил: "Какого черта?" Ведь я же объяснил, что устал от жизни!


На это она ответила:


- Вот... - и протянула бумажный пакетик. В ном оказались два золотых

погона с красной пехотной полоской - тайная мечта каждого младшего лейтенанта.

Потому что это сейчас можно зайти в любой военторг и купить золотые погоны,

а тогда у нас у всех были просто желтые нитяные погоны, а о золотых для

младших лейтенантов только слухи ходили. Я посмотрел на золотые погоны,

сверкавшие на закате, посмотрел на зеленые глаза со сжавшимися зрачками

и подумал: а ведь, наверно, все это здорово! А хромовые сапоги и синие

бриджи можно будет взять у знакомого гитариста. Я сказал:


- А как же...


Но, оказывается, сегодня нас ждет ее мама и увольнительная для меня

уже устроена - мама звонила начальнику училища.


Хорошо было идти с ней по улице. Офицерские патрули стеснялись подходить,

хотя по мордам парней было видно, что им этого очень хочется. Золотые погоны

вспыхивали на каждом перекрестке, закатное солнце било в зеленые глаза

с крошечными зрачками, шелковые волосы и шелковое платье просвечивали,

и у всех встречных глаза становились грустными, когда мы проходили.


Я все помню. Я помню, какой был лифт, какая квартира, какая молодая

мама у нее была, и как меня там принимали, и какими обедами кормили. Я

помню ощущение тепла и дома, и как приятно было болтать с мамой, когда

она мне говорила, что я красивый. И в полевой сумке у меня каждый раз оказывалась

горсть "Казбека" и трофейных немецких сигар, которые получали по генеральскому

пайку. Курить в доме было некому, а мама любила, когда в доме пахло табаком.

Я помню, как в первый раз я рассердился и не взял курева, и как мама рассердилась

на это, и как Лелька была рада, что все идет хорошо и мирно. И я привыкал

к даровому куреву, ребята в казарме привыкли к "Казбеку". Сигары я курил

сам. Они мне все больше нравились, и ребята говорили, что я похож не то

на Черчилля, не то на Рузвельта, не то на Бидо - все тогдашние имена, -

и однажды утром я над своей койкой обнаружил флажок неизвестной державы

с надписью "Экстерриториальность" и понял, что пора не то кончать, не то

начинать всерьез.


В ближайшую субботу, когда я пошел в гости, оказалось, что у Лельки

приступ печени. Приехала врачиха, сделала укол пантопона, и Лелька перестала

стонать, стиснув зубы, и заснула. Мы с мамой отвезли ее в больницу, и в

приемной я чуть не подрался с каким-то сержантом, который сопровождал в

больницу интересную даму и норовил пролезть без очереди.


Потом нам выписали ночные пропуска, и мы шли пешком по ночным улицам,

где маскировка уже соблюдалась плохо, потому что война ушла на запад. Всю

ночь мы просидели возле телефона, и я выкурил несметное количество папирос

"Казбек", которые без всяких коробок стояли торчком в хрустальной вазе,

и всю ночь мама рассказывала о своей жизни. Как она была кассиршей на стадионе

и как в нее влюбился молодой помком-взвода, как они поженились и еле сводили

концы с концами, как она хотела учиться и не удалось, потому что появились

дети, а мужа послали в военную академию, и он умолял ее потерпеть, пока

он кончит, чтобы дети не погибли, а потом было поздно учиться, и она ему

до сих пор простить не может. Но зато у нее теперь дом как дом, и мужу

после финской кампании дали генерала, и она была в Кремле, у нее там ноги

отваливались от боли, потому что заграничные туфли были ей малы и она еле

втиснула в них ноги.


А когда она кончила рассказывать мне свою жизнь и я собрался идти,

так как утром должны были выдавать новые шинели, она сказала, что завтра

мы пойдем в Центральный военторг и будем шить мне шинель в спецателье,

поэтому чтобы я шинель не брал, а взял отрез. А во рту у меня почему-то

был вкус мыла.


Я взял отрез серого солдатского сукна, и в спецателье мне построили

такую шинель, что пальчики оближешь, и мама купила мне без всяких талонов

- генеральскую фуражку. Я снял шитье и переставил на околыш свою звездочку.

А когда я спускался в метро, мне с ужасом козырнул маленького роста майор,

которому не видно было мое звание, а виден был только золотой блеск, и

моя шинель, и моя фуражка, которая даже без шитья чем-то неуловимым отличалась

от обычных пехотных. Лелька была еще в больнице, в казарме усидеть в такой

форме не было никакой возможности, а служил я исправно, и у меня неплохо

получались и приемы с ножом, и броски гранаты, и преодолевание полосы препятствий,

и тактические маневры взвода на картах-двухверстках, и начальство меня

любило и только опасалось, как бы я не остался в Москве, если выйду замуж

за ефрейтора Лельку, поэтому увольнительные я получал хоть и с кряхтеньем,

но регулярно.


Я взял увольнительную. Я подумал - увольнительная, ведь это меня увольняют.

А почему у слова "увольнять" оттенок, похожий на вежливое "пошел вон"?

Ведь корень этого слова - воля? Да, конечно, но у слова "воля" тоже два

смысла. Это и свобода, раскованность, это и устремленность, решимость достичь

цели - человеческая воля, одним словом. И вот меня уволили, чтобы я проявил

свою свободу воли. А какая у меня свобода воли, если я весь построен из

тщеславия и пустых желаний?


Ну, хорошо, это одна сторона. Но почему так тянет к красивой форме?

И не только меня, и не только к военной? Почему пустая Лелька, одуревшая

от благ, доставшихся ей от жизни ни за что, так привлекательна, если говорить

откровенно, именно своей бесполезностью? Ведь она вся - фикция. Фикция

- ее щедрость: щедрость ей ничего не стоит. Фикция ее воинское звание,

а я свои ефрейторские лычки получил после первого боя, когда ел кислую

клюкву, а потом не очень испугался танков. Только ошалел от грохота и дикой

машинной энергии и стремительности, с которой все это происходило. Да и

потом надо было успеть только вовремя разозлиться, а для этого надо было

вспомнить растоптанную нашу жизнь, и серые лица в первую московскую учебную

тревогу, и жалобные полоски бумаги на окнах, которые крест-накрест перечеркнули

довоенную жизнь, и мое детство, и юность, и Аленушку, похожую на девочку-польку,

- где она сейчас? Мне потом все польки казались похожими на нее, и теперь

кажутся, когда я перелистываю польский журнал "Экран", где такие красивые

актрисы.


Я опять шел по местам, знакомым мне с детства, мимо всех этих заводов

и ткацких фабрик, которых полно на Большой и Малой Семеновских и на Электрозаводской.


Прежде я любил подходить к Электрозаводу, когда шла вечерняя смена.

Утреннюю я не заставал - в школу ходил. И сейчас я подошел и встал на тротуаре.

Холодно, пасмурно, в полутьме слышен стук сапог и видны ватники - идут

рабочие. Все - женщины. И тут я услышал голос:


- Смотри, живой...


Я оглянулся и увидел, что это нянечка Зоя. Она у нас в школе работала,

в раздевалке. Она меня знала с первого моего школьного дня.


- Это из нашей школы, - объяснила она. - Я его вот таким знала.


Она показала, каким она меня знала. Женщины засмеялись. Я потихоньку

начал выпячивать грудь колесом. Мне сразу стало легко. Я почувствовал -

отпустило. Сколько прошло лет и моды менялись раз двести, а у меня, как

увижу женщину в ватнике или в гимнастерке, так что-то отзывается серебряным

звоном, как будто кто-то рукавом задел гитару на стене. А женщины все шли

и шли. И я тогда подумал: наверно, чтобы жизнь была правильная, нужно,

чтобы у каждого была такая мать, и такая сестра, и такая дочь. И жена такая,

как вон та, которая остановилась у проходной и глядела на нас издалека,

а ее толкали, и платок постепенно сползал у нее на затылок, и стало видно,

что ей семнадцать, не больше, совсем девочка. А я соображал: сколько ей

будет лет, когда я вернусь с войны?


А нянечка Зоя, наконец, перестала говорить, посмотрела на меня и нахмурилась.

Потом что-то сообразила, обернулась и увидела у проходной мою будущую жену.

Конечно, спугнула ее и посветлела.


- Ты в Москве служишь? - спросила она.


- В командировку приехал, - ответил я, не задумываясь.


А чего задумываться, не срамиться же перед женой?..


Я всегда любил заглядывать в яркие окна и прикидывать, где я буду работать,

прежде чем стану художником, и слушал гул станков. А вот не вышло - война,

и я уже офицер, и на заводских окнах шторы затемнения. И тогда я подумал:

чепуха, ничего не отменяется, пока слышен этот гул, от которого привычно

зудят стекла. И еще я подумал, если даже изобретут бесшумные станки, все

равно ничего не отменяется, нужно только слышать этот гул внутри себя,

в сердце, что ли, или где там оно помещается - то, во что веришь свято,

и даже не веришь, а веруешь.


Я все вспомнил и, хорошо подготовленный, пошел на вечеринку к жене

одного молодого поэта, моего приятеля, который был в партизанской армии

и иногда наведывался в Москву, если были попутные "дугласы". Я вошел в

подъезд огромного дома у Чистых прудов и понял, что вечер в самом разгаре.

Дверь в квартиру шестого этажа была простодушно распахнута, и торчали груды

не поместившихся на вешалке и на сундуке пальто.


Я снял генеральскую фуражку, разделся и, скрипя портупеей и блистая

погонами, вошел в комнату. На стуле стояло блюдо со следами винегрета цвета

бордо. Хлеб был доеден весь. Ковер висел на стене, покрывал тахту и свисал

на пол. Повторяя его движение - голова и плечи на стене, тело на тахте,

а ноги на полу, - лежал невероятно длинный актер кино и спал. Остальные

тихо беседовали, сгрудившись на стульях возле черного пианино, заваленного

старыми нотами. Я подсел к ним, и мы потолковали о том, о сем. Водки я

не принес, потому что у меня разбилась бутылка. Идя в гости, я в темной

арке ворот натолкнулся на сиплую мужскую фигуру, у которой по сходной цене

купил бутылку. Тогда фигура сказала мне:


- Офицер, хочешь девочку?


- Какую девочку? - спросил я.


Я не сразу понял, потому что ни разу о таком не слышал. Я не попал

ему в голову, и бутылка разбилась о гулкие камни арки.


Резервное горючее нашлось у хозяйки дома в ящике письменного стола

- остатки трофейного рома с запахом керосина. Весь ящик был набит трофейным

оружием - пистолеты разных систем, револьверы и даже корпус гранаты - "лимонки".

Мне выдали трофейного "керосина", и я пел песни, и военные и довоенные,

и ко мне все хорошо относились, потому что хотя я был уволен на день, все

равно был военным и мог свободно проявить свою волю, не выходить замуж

за Лельку и ехать туда, где отец Лельки командовал дивизией и откуда в

Москву поэты привозили такие интересные сувениры - ржавые парабеллумы и

жирные марки, и офицер я не потому, что на мне погоны с золотым блеском,

а потому, что я неплохо преодолеваю полосу препятствий и могу толково командовать

взводом. А из какого материала сделана полужесткая пластинка, которая называется

"погон", - это дело десятое, хоть из пластмассы, хоть из материи эпонж,

хоть из брюссельских кружев. Главное - быть военным и точно стрелять в

тех, кто любит делать матрасы из девичьих кос, и еще главное - быть солдатом,

то есть в общем-то быть человеком и преодолевать полосы препятствий.


Я порылся на полках и, хотя меня укачивал трофейный "керосин", нашел

среди справочников по сопромату и поэтических антологий мерцающий золотом

тридцать восьмой том Брокгауза и Эфрона. И между словами "Мишон Жак-Ипполит,

французский богослов" и "Мишурин рог, торговое село Екатеринославской губернии"

нашел определение слова "мишура". Это оказалось названием канители парчи

и басонных изделий, не настоящих, а сделанных из золоченой меди, и в переносном

смысле оно означало - обманчивый блеск. А уж Брокгауз и Эфрон, как известно,

знают все. И я понял, что свою личную полосу препятствий я, кажется, преодолел,

и мне уже было не до мишуры, даже если она такая приятная и сама идет в

руки.


А вот Лелькину грудь я до сих пор забыть не могу. Я ее видел, когда

Лелька надевала больничную рубашку. Это было похоже на двух голубей.


## Глава 9


ОДУВАНЧИКИ


Мы обрушились с неба, как ангелы, и опускались, как одуванчики.


Некоторых из наших кончили в воздухе, и их намокающие парашюты несла

медленная река, а все, кто остался жив, дотянули на стропах до весеннего

кладбища.


Три "тигра" выскочили из-за ограды и вертелись на тесных дорожках кладбища,

давя памятники.


Одного закидали противотанковыми, и он лопнул, выплеснув пламя, второй,

проломив ограду, укатил в реку, третий бил термитными, и они увязали в

мягкой весенней земле могил.


Вылез четвертый танк и фукнул из огнемета. Сиплое пламя дымно скользнуло

среди цветущих могил, и остался только задумчивый белый ангел. Вы видели

когда-нибудь обожженных огнеметом? Нет?


Автоматы выли, как суки в мороз. Сережа Ключарев придерживал рукой

свисавший на щеку красный глаз, а правым, голубым, смотрел на вертевшуюся

у его ног гранату-бутылку, которая через пять секунд должна была убить

нас обоих, но он еще успел пинком сбить ее в воронку, и мы остались живы.


Ванюша Демичев, бывшая морская пехота, бил по немцам в упор и беззвучно

пел любимую песню: "В бананово-лимонном Сипгапуре-пуре... когда у вас на

сердце тишина... вы, брови темно-синие нахмуря... скучаете одна..." При

его росте автомат его казался ручкой-самопиской, а на ляжке догорали маскировочные

штаны.


Метались какие-то гражданские фигуры, мечтавшие отсидеться в склепах

от проблем жизни. Работать было трудно.


Демичев изучил эту песню, когда мы две недели дохли со скуки перед

выбросом десанта и слушали пластинки Вертинского, которые захватил с собой

из Москвы Дима Сенявин, сын консульского работника в Шанхае.


Меня беспокоили темные гражданские люди, которые куда-то пытались уползти

из хорошо налаженного хаоса и скользили среди воронок и могил, и мне даже

чудился детский крик.


Меня прижимал к земле пулемет, хлеставший от подножия белого ангела,

и это мешало мне командовать. Мы с Атабековым поползли, прикрывая лица

лопатками, и меня кто-то, как в детстве, стеганул по заднице крапивой.

К животу потекло что-то горячее. В две саперные лопатки мы покончили с

пулеметчиком и развернули треногу в сторону ограды. Атабеков снял часы

с протянутой вверх руки пулеметчика и стал бить короткими. Мы сверили время.

Мы вполне могли продержаться пятнадцать минут. Нас оставалось еще достаточно.

Народ все опытный, москвичи, культурные люди, свои в доску мальчики, ювелиры,

и чужого оружия было завались.


Пулемет из-под ангела действовал как часы, и я мог работать в спокойной

обстановке. Подошел Демичев и прилег рядом - в него за всю войну ни одна

пуля не попала. Мы трудились что есть сил. В паузах я слышал над ухом свирепые

слова Вертинского:


- И томно замирая... от криков попугая... как дикая магнолия в цвету...


Демичев менял диск.


- Вы плачете, Иветта... что ваша песня спета... что это лето где-то

унеслось в... - Демичев пел непечатное слово. Он был из Марьиной рощи,

а там это всегда любили.


Они на нас полезли. Мы их не трогали, ведь так? И теперь мы пришли

свести некоторые личные счеты. Демичев пел о бананово-лимонном Сингапуре,

но даже ежу понятно, что это и была благородная ярость человека, ведущего

священную войну с металлическими "тиграми", которые, в сущности, всегда

оказываются в дураках, когда сталкиваются с человеком, хотя поначалу всегда

кажется иначе.


Нас хотели достать из-за ограды, но им мешали два парашюта, висевшие,

как шелковое белье, и задумчивый ангел. За оградой знали свое дело. У ангела

на лице появилась щербатая уродливая улыбка и постепенно отваливались крылья.

Потом лицо ангела стало похоже на череп, он зашатался на одной ноге, а

отлетевшая ступня другой ударила Демичева в коленку.


Мы покидали за ограду "лимонки", и ребята стали просачиваться в проломы.

Там все стихло, и стало слышно, как хрипят наши батареи. Дело шло к концу.

К ангелу упала граната и убила Атабекова, а Демичева нет. Ангел зашатался

от воздушного толчка и начал падать, и мы с Демичевым отскочили. А когда

ангел упал, мне опять почудился детский крик.


- Посмотри, Ваня, - сказал я, потому что очень устал, зубы у меня лязгали,

и я никак не мог разорвать индивидуальный пакет.


Ваня перекинул автомат, подошел к скелету ангела и отвалил его в сторону.

Потом он вытащил из-под него малыша, совсем живого, только ножка повреждена

каменной смертью, и такого маленького, что по одежде было не разобрать,

какого он пола. Он не плакал, а только разевал рот, и были видны три молочных

зуба, а на вязаном комбинезоне у него были гномы и грибы.


Дело, видимо, шло к концу. Мы отдали малыша в какой-то железнодорожный

госпиталь, куда уже свозили ничейных немецких детей, найденных в развалинах,

а сами двинулись искать начальство и еду.


Город был разгромлен не очень, только всюду горела бумага, воняло газом

и ветер шелестел страницами толстых томов в заляпанных грязью переплетах.

И в городе, на одном бывшем перекрестке, я встретил парня, с которым я

был знаком миллион лет назад, когда жил летом на Украине в Санжарах, а

рядом был лагерь для даровитых детей - тогда это было модно, все они или

писали стихи, или были артистами, а музыканты играли в запрещенные игры

- баскетбол, волейбол, хандбол тайком, потому что им нельзя было портить

пальцы. А я ходил к ним в лагерь и рисовал на них карикатуры в стенную

газету и пижонил ручным ястребом, который с неба прилетал на мой свист

и ел лягушек.


Мы вспомнили допотопные времена и молодость и пошли поискать выпить,

но к цистерне спирта, которую атаковала пехота, подошла "тридцатьчетверка"

и, развернув башню, пальнула в воздух. Пехота отступила, а цистерну укатили

железнодорожники. Тогда парень открылся мне и шепотом сказал, что он нашел

дом, где есть потрясающие репродукции картин со всех музеев Европы, целые

альбомы: Веласкес, Брейгель, Босх. Я наорал на него за тупость и легкомыслие,

и мы дунули с такой скоростью, что у меня опять пополз бинт.


И в этом доме я добыл цветную репродукцию "Портрета папы Иннокентия"

Веласкеса и увидел, наконец, как написан красный шелк его рясы, и это было

как чудо, потому что общий цвет рясы создавался не теми красками, какими

полагается, а совсем другими, и, оказывается, я, мальчишка, угадал этот

цвет, когда раньше вглядывался в черно-белое фото этой картины. И первый

немец, на которого я глядел нормальными глазами, был старенький хозяин

этой квартиры, который все трясся и совал нам в руки альбомы с репродукциями.


И я тогда понял, как получается фашизм. Сначала у человека длинными

очередями из-за ограды отбивают крылья, потом делают его уродом, и лицо

его становится похожим на череп, и тогда его только толкнуть и он обрушивается

на ребенка. И я понял навсегда, что памятники надо ставить только тем людям,

которые спасают ребенка в каждом из нас, все равно - политическим деятелям,

солдатам или художникам. Вот как, например, тому, задумчивому, который

сказал: "И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой

пробуждал, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим

призывал".


Как-то этой весной, подходя к его памятнику, я услышал детский крик:

"Мама, мама, гляди - одуванчики..." И вспомнил о парашютах.


БАЛЛАДА О ПАРАШЮТАХ


Парашюты рванулись,


Приняли вес.


Земля колыхнулась едва.


А внизу - дивизии


"Эдельвейс"


И "Мертвая голова".


Автоматы выли,


Как суки в мороз,


Пистолеты били в упор.


И мертвое солнце


На стропах берез


Мешало вести разговор.


И сказал господь:


Эй, ключари,


Отворите ворота в сад.


Даю команду


От зари до зари


В рай пропускать десант.


И сказал господь:


Это ж Гошка летит,


Благушинский атаман,


Череп пробит,


Парашют пробит,


В крови его автомат.


Он врагам отомстил


И лег у реки,


Уронив на камни висок.


И звезды гасли,


Как угольки,


И падали на песок.


Он грешниц любил,


А они его,


И грешником был он сам,


Но где ты святого


Найдешь одного,


Чтобы пошел в десант?


Так отдай же, Георгий,


Знамя свое,


Серебряные стремена.


Пока этот парень


Держит копье,


На свете стоит тишина.


И скачет лошадка, -


И стремя звенит,


И счет потерялся дням.


И мирное солнце


Топочет в зенит


Подковкою по камням.


## Глава 10


БОЛЬШОЙ ДЕСАНТ


Английский ученый-марксист Джеме Льюис пишет: "Поэтому будем помнить

о том, что среди огромного множества животных человек - единственное животное,

которое сознает, чем он является". Я с ним совершенно согласен. Но с оговоркой.

Человек не всегда помнит, чем он является. Я вот сужу по себе. Разве я

всегда помнил, что я человек? А сколько раз я помнил только, что я животное.

Ну, это обо мне. А вы, дорогой друг, вы каждый день помните, что вы человек?


Никогда еще люди так не ждали чего-то. В воздухе носится какое-то великое

"вот-вот". Вот-вот в литературе появится герой, достойный подражания, вот-вот

появится стих томительной силы, и не надо будет думать, нужна ли поэзия,

вот-вот в науке появится основополагающее открытие, которое утихомирит

тоску человека по человеку. А тоска человека по человеку не есть ли тоска

человека по самому себе?


Что сберегает наша память? Как восстановить ощущение того, что произошло

в тот день? А ведь это был день веры и день славы. Это был день, когда

все люди думали одинаково и ни один не был похож на соседа. Это был день,

когда люди не нуждались в подозрительности и во всей огромной Москве не

было ни краж, ни ограблений. Это был день счастья, потому что все поняли:

равенство - это разнообразие. Это был день, когда вдруг стало ясно, как

должен выглядеть народ, потому что народ - это племя вождей и у каждого

самого малого был царь в голове.


С годами нас будет все меньше - нас, которые видели этот день своими

глазами. Так пусть каждый сохранит для людей хоть сколок этого великого

дня. Сделать это трудно, потому что дни съедают память и тускнеют видения

тех лет. Но сердце помнит, не забудет никогда. Вдруг ночью заколет, защемит

сердце... и ты вспомнишь этот день. Это было в Москве.


Мы лежали на койках в офицерском общежитии. Тусклая лампочка освещала

дневального. Я снова был в Москве. Офицер связи и адъютант командира дивизии,

я привез сюда бумаги с печатями и добрые пожелания генерала не возвращаться.


- Кончается война, это же ясно. Она кончается, и хоть верится в это

с трудом, приближается мир. И тебе надо учиться, дурачок. Какой ты военный?

Рисуешь ты здорово, а для военного у тебя кишка тонка.


- А для художника в самый раз моя кишка? - спрашиваю я.


- Для художника в самый раз.


"Удивительно не хочется умирать, когда тебе восемнадцать лет, - сказал

Овод и добавил: - У вас на глазах слезы, синьора".


Мне почти двадцать два. Война кончается. Я остался жив, и даже раны

мои, если не считать случая, когда меня подняло на воздух и шмякнуло на

битое стекло и я две недели не разговаривал, были все ерундовые. Что же

касается души и ее ранений, а это гораздо занятнее, то я видел приблизительно

все, что видели все в эти годы, и испытал все, что испытали все, только,

может быть, немножко острее. Потому что я художник и до сих пор верю в

то, что это во мне есть. Следовательно, остался цел, и убедился в главном,

и понял, что в жизни все перемешано, и хорошее и плохое стоят рядом, а

также патетика и шарманка, еще неизвестно, когда что важнее, и строить

жизнь без черновиков пока не удается, а беситься от глупости жизни, от

ее бессмысленности и низости - это все равно, что негодовать на красочную

грязь, которая остается на палитре и называется "фузой". Потому что и глупость

и низость - это от смерти, а от жизни - одна красота, которая умней всех

нас и сама знает, что к чему. Вот генерал ко мне все время плохо относился,

разговаривал сквозь зубы, и я не вылезал из взысканий, а теперь он дает

мне рекомендацию в кандидаты партии, и посылает в Москву, и велит не возвращаться.

А что он смыслит в художестве, если велел перед отъездом сделать ему копию

медведей в сосновом бору и замучил меня рассказами о каком-то Георгии Николаевиче,

с которым он учился в академии и который мог посмотреть на человека, а

потом так нарисовать его, что не отличишь.


Он закуривает две сигареты сразу. Он не собирается протянуть мне одну.

Он просто курит две сигареты сразу. Вот он какой, мой генерал, начальник

десанта. Не нам, мальчишкам, чета. Он имеет право на индивидуальные повадки

- две сигареты во рту, двойная порция дыма - и это не рисовка, судьба ему

отпустила две порции жизни. Переделки, в которых он побывал, можно увидеть

только в страшном сне. Мы против него - мякоть. Он - из бессмертных, из

асов, сверхчеловек... Стоп. Это уже попахивает. К сверхчеловекам я отношусь

плохо.


- А какая ваша задача во время боя? - спрашиваю я.


- Что ты считаешь боем?


Вот так. О чем можно с ним разговаривать, если он даже языка нашего

не понимает? Как марсианин.


- Война - это одно, - сказал он. - А бой - это совсем другое. Есть

разница, а?


- Только количественная, - сказал я.


- Войну когда-нибудь отменят, - сказал он. - Война - глупость.


- Не представляю вас в канцелярии, - говорю я.


- Десанты не отменят.


Я не о том. Война ведь кончается. Сами говорите.


- И я не о том. Десант будет всегда. Коммунизм - это равные возможности,

а не стрижка под нулевку, поэтому бой никогда не исчезнет. Равенство -

это разнообразие. Коммунизм - это не общее корыто с даровой едой, а общая

взлетная полоса. Поэтому у порядочного человека жизнь - это десант. У каждого

свой.


- А повар? - глупо спрашиваю я.


- Что повар?


- Ха, а если человек детей нянчит?


- Если воспитатель не Макаренко, он - хреновый воспитатель, если повар

под конец жизни не составит книжку рецептов - это не повар. Все должно

быть первый сорт. Вот как Молоховец.


Молоховец - это не та Молоховец, которая "Советы молодым хозяйкам".

Это наш повар, которого генерал взял из-за знаменитой фамилии и заразил

непомерным честолюбием. Молоховец кормил нас экспериментальными блюдами.

Если эксперимент удавался и потери в десанте были небольшие, то ночью Молоховец

записывал рецепт в трофейный альбом для стихов и плакал слезами восторга

и непонятости. До войны он работал в "Европе", в "Лондоне", в "Бристоле",

но это не географические названия, а названия ресторанов. У генерала все

было первый сорт.


Однажды, в самом начале еще, когда мы козлами скакали в грузовики,

генерал стоял поодаль, сложив руки на животе, поблескивая пенсне, - маленький,

плотный, стриженный бобриком, решительный, как Наполеон, профессионал.

В шестнадцать лет он командовал эскадроном, потому что была гражданская

война и он был самым способным в эскадроне. Он дважды был генералом, потому

что его дважды сажали в тюрьму и выпускали и возвращали награды, когда

начиналась война и нужны были десанты. Он смотрел, как мы сигаем через

борт, и у одного парня соскользнула нога с колеса "студебеккера".


- Раздолбай, - сказал генерал. - Убрать.


И парня перевели в какую-то мирную часть, кажется, в полковую разведку,

что ли.


Однажды мы с радисткой Клавдией Ивановной возвращались в часть. Это

было еще в Польше. Сухая дорога, промытая дождями, круто петляла вниз среди

оранжевых откосов. Послышался шум мотора, мчался вниз заляпанный маскировочными

кляксами генеральский "додж-три четверти". Мы посторонились, вытянулись

"во фронт" и ели глазами ветровое стекло, которое сверкало, как генеральское

пенсне. Машина остановилась.


В машину, - сказал генерал, перегибаясь от руля.


Я понял, что это относится к почтенной Клавдии Ивановне, так как генерал

уважал старость, а ей было уже тридцать два, и в машине было одно место.

Остальные занимали какие-то тюки, он сам у руля и его сын, восьмилетний

мальчик, который жил при нем и из-за которого у него шла безнадежная позиционная

война с Молоховцом. Потому что Молоховец утверждал, что есть специальные

детские блюда, а генерал в это не верил. Но Молоховец побеждал и плакал

по ночам над листами рецептов, писанных на веленевой бумаге с золотым обрезом.


- В машину, - сказал генерал, и мальчик вылез, уступив мне свое место.


Я уселся. Генерал, перегнувшись, захлопнул дверцу и опустил два стекла.

Мальчик ухватился за перемычку между стеклами и пристроился снаружи. Генерал

погнал машину по петляющей дороге. Оранжевые откосы помчались вверх и назад,

травянистые обочины и разъезженные колеи то проваливались куда-то вниз,

то взлетали до самых стекол, и тогда коленка мальчика бороздила грунт на

уровне его подбородка. Мне надоел ледяной комок где-то в грудной клетке,

там, где было сердце, а также расширенные глаза Клавдии Ивановны, слепо

глядевшие вперед, и я положил свою руку на белые запястья мальчика, вцепившегося

в перемычку. Но генерал, даже не покосившись, сказал:


- Отставить.


И я убрал руку.


Мальчик доехал так до самого часового под дощатым грибом. Когда часовой

крикнул "Стой, кто идет?" и остановил машину, хотя прекрасно знал, кто

идет, и именно поэтому крикнул, мальчик соскочил на землю и пошел в часть,

спрятав в карманы фиолетовые кисти рук.


Трудно сказать, на чем он там держался снаружи. Я даже не помню, есть

ли у "доджа" подножки. Но когда газеты пишут о космонавтах, я все ожидаю

увидеть фамилию этого мальчика. Вот как генерал понимал первый сорт.


Вот какой мой генерал! Это мой генерал. Это только кажется, что генералы

выбирают себе подчиненных. На самом деле все наоборот.


- И запомни. В художестве я не разбираюсь... Впрочем, медведей в сосновом

бору пора подарить Клавдии Ивановне, она любит природу... Но в жизни я

смыслю. Нужно уметь все, что умеют остальные, и еще кое-что. Желаю тебе

трудной жизни.


- Слушаюсь, - угрюмо сказал я. - Только я считаю, искусство - это красота.


- И я так считаю, - сказал генерал.


- Значит, радость.


- Она только потом радость, - сказал генерал. - Трудней красоты, как

я понимаю, нет ничего. А если искусство не десант за красотой, то на черта

оно нужно?


Без стука вошел Молоховец с горящим взором и принес мне термос с каким-то

питательным пойлом.


- А если будет десант на Марс, возьмете меня художником? - спросил

я.


- Если Молоховец одобрит - возьму, - сказал генерал.


Отшутился. Не понял. И я поехал на аэродром.


В самолете я попробовал из термоса марсианское пойло, отдышался и с

трудом вспомнил, как называется эта штука, которую пили у себя на горке

древнегреческие боги, - нектар она называется. Это я не понял. Генерал

не отшутился, а посмеялся. Он умел все, что умеют все, и еще кое-что. А

ведь я насчет Марса сказал просто так. Никто еще не знал тогда, что это

так близко. Просто горечь разлуки душила меня, я расставался с человеком,

которого узнал только сейчас, во время последнего и единственного настоящего

разговора, и вот теперь я терял его, потому что людей так много, а мгновений

нежности так мало.


Гудели моторы, облака скрывали обгорелую землю, я пил марсианский нектар,

и мне казалось, что я начинаю догадываться, зачем нужны художники. Чтобы

останавливать мгновения, которые прекрасны. Напрасно боялся этого старый

Гете. Это его черт напугал. Мгновенье - это не мертвый камушек, а живое

существо, лепесток. И я подумал, что надо копить их, эти мгновенья, копить

неистово, изо всех сил, чтобы их стало столько же, сколько людей на земле

- живых, погибших и еще не родившихся. Только в этом случае каждый порядочный

десантник будет чувствовать себя более или менее сносно.


И вот теперь я лежал на койке в офицерском общежитии в Москве, и была

ночь, но никто не спал, все только проваливались куда-то и поднимали головы

от каждого шороха на темной стене. Потом начинали тлеть цигарки, и снова

все проваливались куда-то. Потом репродуктор на стене откашлялся. Пронесся

гул по огромным комнатам, и все стихло. Два часа ночи. По всей планете

прошел гул, и вся планета затихла. Диктор сказал:


-...Безоговорочная капитуляция...


Что бы ни случилось потом, - в ночь с 8-го на 9 мая 1945, в два часа

десять минут началась безоговорочная капитуляция ночи.


Подробности, скорей подробности, иначе никто не поверит, хотя это все

было и, следовательно, есть.


Сначала это было помешательство. Все офицерское общежитие плясало на

койках и на столах, раздавались сиплые крики и болтались белые завязки

рубашек и кальсон.


Потом с треском и пылью рухнули сорванные шторы затемнения, и в распахнутые

окна заглянул бледный рассвет.


Потом гремела радиола, и на утреннем асфальте плясали одинокие дневальные,

а все остальные одичавшими ордами метались по городу.


Потом военные прятались в подъездах, а их ловили, как зайчиков, вытаскивали

на улицы, и над всеми толпами взлетала в небо растерянная братва, гремя

медалями.


Искали маскировку, добывали земные костюмы, потому что в этот день

солдаты твердо ходили по небу, а когда опускались на землю, жили в состоянии

невесомости.


Вечер приближался.


Чины и должности не имели значения. Я видел зажатый толпой черный лимузин

и сжавшегося на заднем сиденье мерцающего золотом адмирала. Он привык к

качке на воде и не хотел в воздух.


Я видел Красную площадь, открытые машины кинохроники и демонстрации,

которые шли навстречу друг другу.


Я слышал неистовый крик мальчишек:


- Иностранца поймали!..


И видел колонну младенцев четырнадцати-пятнадцати лет, которые тащили

огромного иностранца. Тело его было где-то внизу, а взлетали только его

ноги в лакированных бутсах, которые мальчишки пытались качать на ходу.

Это, наверно, был Морган, или Рокфеллер, или Мэлон, или Дюпон - черт его

знает, все равно. В этот день любой, кто хоть одну банку консервированных

сосисок вложил в блюдо Молоховца, мог рассчитывать, чтобы его качнули мальчишки.

Завтра! Завтра они вернутся к земным счетам. Сегодня фашизм рухнул. Слушай,

Морган, Рокфеллер, Мэлон или Дюпон, неужели ты забыл, как тебя качали мальчишки

и как впереди несли твою зеленую велюровую шляпу и "кодак"? Неужели ты

забыл, как милиция сдерживала толпу у старого посольства на Манеже, - там,

где сейчас "Интурист", - а в арке здания, построенного Желтовским по заказу

посла Буллита, точь-в-точь по рисунку Палладию, неистовствовали тромбоны

и помповые корнеты джаза американских моряков, а сверху вниз и снизу вверх,

с балконов и на балконы, где толкалась вся гражданская и военная миссия

союзников, летели фляги и папиросы. Эх, Морган, Рокфеллер, Мэлон или Дюпон!..


Я видел сетку прожекторов над площадями и тысячу орудий, изрыгавших

пламя и превращавших небо в палитру. Мы все это видели. Скупые души скажут,

что это салюты.


Я видел только одного военного, которого не качали.


Это был пожилой человек. Герой Советского Союза, полковник в застиранной

форме, который купил у мороженщицы весь ее ящик с мороженым и спускался

по улице Горького, надев лямку на красную шею. Он раздавал бесплатно встречным

детям целлофановые плитки, и губы его плясали, а слезы стекали по щекам,

по шее на грязный от эшелонной копоти подворотничок. Вот что такое мир,

братцы!


Мы же люди, братцы, нас мало - людей. Всего каких-нибудь два с половиной

миллиарда. Один несчастный земной шарик. Детский садик истории. Человек

- это единственное животное, которое сознает, чем он является. Неужели,

чтобы он это вспомнил, предварительно нужна война?


## Глава 11


ЖИВОПИСЬ "А-ЛЯ ПРИМА"


До осени сорок пятого года я был в резерве. Потом демобилизовался. Уже

есть на свете атомная бомба, по никто еще ее не боится, потому что она

у союзников. А кто боится союзников? Боятся только врагов, а враги - это

разбитые гитлеровцы и японцы, о которых до этого мы знали только, что они

отличаются немыслимой силой воли, как у штабс-капитана Рыбникова, самурайской

хитростью, и у них выступают вперед зубы, для чего артисты в детективных

пьесах делали поверх своих зубов еще искусственные.


Чего мы боимся? Мы боимся только мороза. Потому что идет первая послевоенная

зима, и Москве может не хватить топлива. А так лично мне чего бояться?

Мне нет двадцати трех, деньги, слава богу, уже кончились. Потому что открыты

коммерческие магазины, а в них продают "Белочку", шоколад с орехами, который

очень любят девчата, а также они любят мороженое, а пачка стоит пятнадцать

рублей. Ну еще и еда, конечно.


Мы едем на лесозаготовки.


Поезд выбрался с окружной дороги, и мимо окон вдоль путей тянутся гряды,

барханы, дюны, завалы, заторы дров, присыпанных снегом, которые подтягивают

и подтягивают к Москве. У меня в мешке пятьсот пятьдесят граммов сала,

полголовы сахара и бутылка зеленой водки, залитая сургучом. Еще в вещмешке

у меня томик Грина, а там феерия про Алые паруса и про девушек, трогательных,

как серны, которые всегда ждут и никогда не изменяют.


Не шуми, океан, не пугай,


Нас земля испугала давно.


В теплый край, в южный край,


Приплывем все равно...-


поем мы чью-то самодельную песню на слова Грина.


Они мне нравятся безумно, эти девушки Грина, до слез. Но я бы хотел

их иметь сестрами, а не женами. Я не могу представить себе, какие они в

постели, как я не мог в юности представить себе в постели ни Анну Австрийскую,

ни леди Винтер, потому что в иллюстрациях к "Трем мушкетерам" на них были

такие роскошные неподвижные одеяния, что невозможно представить себе, как

все это происходит. Я был здоров, как свая, и небесные чувства меня еще

не коснулись. Из живописцев мне в тот период нравились только Франс Гальс

и Цорн, а из наших - этюды Репина к "Государственному Совету" за ослепительную

силу мазка, за красочную пасту, которая взвивалась вихрями под кистью мастера

и не поймешь, как лепила форму. Правда, все это по памяти - музеи еще были

закрыты. Эти художники писали "а-ля прима", то есть сразу, и мне тоже хотелось

всего сразу, и я не мог себе представить, что на свете помешает мне получить

все сразу, потому что войны окончились и на всем свете остались одни свои.

Я знал, что с разрухой мы скоро управимся, а карточки скоро отменят. А

то, что я взрослел гораздо быстрее, чем умнел, меня не удручало, потому

что я полагал, что все происходит как раз наоборот. Чересчур я был тогда

умный, вот в чем штука.


Деревня была как деревня. Острый месяц висел в сиреневом небе, дым

из труб сносило набок, и замерзшие колеи посреди улицы весело пахли навозом.


Нестройной гражданской толпой мы прошли к околице, где стояли грузовики,

и свалили вещи в полузавалившуюся ригу.


- Потом разберемся, - сказало нам красноносое начальство с шерстяным

кашне поверх поднятого до ушей демисезонного пальто и поставило у дверей

старуху с осоавиахимовской мелкокалиберкой.


- Погреться бы, - послышались голоса.


- В лесу погреемся, - сказало начальство. - Не маленькие. В стране

разруха.


В стране действительно была разруха. Мы полезли на грузовики. Во всей

толпе нас было человек тридцать демобилизованных - поэтому набились в один

грузовик. Решили держаться вместе. Дорога виляла в сосновом бору, не тронутом

артиллерией. Все стояли в машине, держась друг за друга, и дышали паром

- человеческий монолит. Если бы полуторка перевернулась, она бы так и стояла

на наших головах вверх колесами, так мы держались друг за друга. На других

машинах была болтанка и слышались вскрики на поворотах. Там были какие-то

гражданские.


Великое дело - сплоченность. Вдруг мы, тридцать демобилизованных, поняли,

что нам дала армия, и все вокруг поняли и завидовали нам. Еще бы, черт

возьми! Разве у кого-нибудь шла работка так, как у нас! Набранные откуда

попало, с разных предприятий, с бору по сосенке, гражданские - разномастные,

разношерстные, разных возрастов и разной упитанности гражданские - только

кряхтели, глядя на нас.


Кто-то повалил лес, разделал его на двухметровые поленья и уложил на

снегу штабелями по четыре, восемь, шестнадцать кубометров. Когда сгружали

в машину такой штабель, то под ним на снегу оставались темные пролежни

с торчащими на углах столбиками. Сила координации, великий Усачев, автоматически

ставший командиром, чувство локтя, великое чувство дисциплины и великолепное

военное пижонство делали нас недосягаемыми. Машины катились к нам одна

за другой - шоферы боялись нас и Усачева, а гражданские только на второй

день додумались до технологии потока. Тогда Усачев построил нас цепочкой,

и живой наш конвейер в два броска дотягивался до любого места на дороге,

и машины не буксовали в снегу. Гражданские додумались до этого не сразу

и дело организовали плохо.


Мы начинали с дальних делянок, а они с ближних, и к моменту усталости

у нас работа становилась легче, а у них труднее. Да и навыки у них были

не те и силенки не те. А проблема одежды? Они берегли одежду, а мы нет.

Армия приучила нас не бояться портить одежду, когда идешь в дело, другую

дадут. Мы донашивали старое обмундирование, а у гражданских были те же

ватники, но купленные на заработанные деньги.


Когда наша одежда рвалась, Усачев отдавал приказ, и пять человек за

ночь чинили всю одежду, а на следующий день не шли на погрузку. Красноносое

гражданское начальство с шарфом произносило речи перед своими и почти плакало,

но каждый чинил свою одежду сам, и никто не хотел, чтобы его сосед валялся

в теплой избе, когда остальные будут, обдирая руки, таскать ледяные поленья.

А приказ отдать красноносое начальство не имело права.


Мы умирали от хохота, когда под конец дня они вдвоем шли встречать

учетчиков из лесхоза; Усачев - сто восемьдесят пять сантиметров роста,

в подогнанном ватнике, и красноносый тощенький парнишка, кашлявший в шарф.


- Не дышите на него, товарищ командир, - упадет! - крикнул кто-то,

надеясь попасть в портняжную команду. И красноносый поскользнулся.


Он с ненавистью оглядел наши смеющиеся рожи и вырвал локоть, за который

галантно поддержал его Усачев.


В деревне нас любили, а красноносый ненавидел Усачева. Зато Усачева

любили женщины. А как его было не любить, когда он подбрасывал им топливо.


Красноносый однажды поймал Усачева и спросил:


- Откуда дровишки?


Из лесу, вестимо, - сказал малюточка басом, отстранил красноносого

и быстрей зашагал.


Он зашагал к избе, где ждала его сладкая хозяйка и горькие слезы по

умершему "перед войной еще" мужу, заведующему складом в городе Рыбинске,

который успел перед смертью сколотить жене лучший дом в деревне. Дом требовал

ласки, а о хозяйке и говорить нечего.


- Вот что... - сказал Усачев. - Пора менять дислокацию. А то еще женят.


Мы подумали.


А что делать? - спросили мы.


- Фортель нужен. Проявим солдатскую смекалку.


Мы уже устали от чемпионства.


- Слушай приказ, - сказал Усачев.


Мы выслушали приказ.


Мы устали, и нам действительно пора было отдохнуть. И потом Усачеву

видней - приказ командира не обсуждается. Сами согласились на его командование.

Дровам конца не было. Наше дело было выполнить норму - двести кубометров

на человека. Наступили морозы. По насту ледяная корочка. У гражданских,

когда вернутся по домам, худо-бедно - у каждого своя работа, а у нас впереди

еще полная неясность, и пора было браться за дела. И потом мы воевали,

черт побери! Если подсчитать, из скольких убитых рот набрался остаток в

тридцать человек - бывших офицеров, сержантов и рядовых, - то лучше не

считать.


"Фортель" был таков. Учетчики из лесхоза замеряли выработку не по дровам,

а по пролежням на снегу. Сразу было видно - четыре, восемь или шестнадцать

кубов увезли с поляны - штабеля были стандартные. Мы удвоили размеры пролежней,

мы утоптали снег, перенесли колышки, присыпали снег трухой и сделали из

четырех кубометров восемь, а из восьми - шестнадцать. Мы поставили "рекорд",

получили благодарность от лесхоза и через полдня такой деятельности уже

сидели у костров, дожидаясь машину, которая отвезет нас в деревню, а потом

на станцию, а потом в Москву, а потом в новую жизнь, которая ждала нас,

неизведанная и полузабытая, где надо было зарабатывать деньги, жить своим

умом и не надеяться на Усачева, и для которой мы, ей-богу же, сделали порядочно

и честно собирались сделать еще больше. О смерти мы знали кое-что, видели

ее во всех видах. А что мы знали о жизни, бывшие десятиклассники, офицеры,

сержанты и рядовые, бывшие москвичи? Мы знали только, что жизнь хороша

и жить хорошо, а в нашей буче, боевой, кипучей, и того лучше. Одним словом,

как писала девочка из рассказа В. Инбер, корова - это большое животное

с четырьмя ногами по углам. Из коровы делают котлеты, а картошка растет

отдельно.


- Сволочь... - сказал красноносый верзиле Усачеву, подонку в 1м 85см

роста. - В стране голод, холод... В городах дети мерзнут... Так ты за народ

болеешь?.. С-сволочь!..


Он закашлялся и зашелся в кашле. Вот и вступили в мирную жизнь. Между

прочим, я когда-то, давным-давно, в незапамятные времена, хотел стать художником

и писать "а-ля прима". Мы забыли, что воинская команда - это не стадо,

а коллектив. А у коллектива должна быть совесть.


Парнишка перестал кашлять, подошел к Усачеву, ударил его с размаху

в грудь и упал. Усачев даже не шевельнулся. Он только выплюнул цигарку

и шагнул к парнишке, который пытался встать, упираясь в наст голыми руками.


Ну, тут мы опомнились и кинулись на Усачева, чтобы хоть как-нибудь

размочить невыносимое чувство позора. Ему дали подножку, сбили на землю,

и тридцать человек пытались достать его кулаками. Потом Усачев уехал.


Еще сутки мы перетаскивали недобранные дрова. Потом сели в грузовик.

На обратном пути нас болтало в машине и чуть не выбрасывало за борт на

ухабах, потому что мы стояли каждый поврозь, сунув руки в рукава ватников.


Приближалась деревня с ее добротой к нашей молодости, с ее теплом,

с ее поклонением нашей военной удали.


## Глава 12


ЗОЛОТОЙ ДОЖДЬ


Когда я вспоминаю о том времени, основное мое чувство раздражение. Метался

я очень. Все было непонятно, хотя цель у меня была - художество. Да не

просто картинки, а великая живопись. Я еще не задумывался над тем, зачем

вообще живопись. Это пришло много позднее, когда я спросил себя: а зачем

их вообще писать, картинки-то? Этот вопрос передо мной еще не стоял. Задача

была самая скромная - научиться писать, как великие мастера, люди, чьи

картины висели в музеях. Я их тогда не делил ни на школы, ни на течения,

ни на эпохи. Мне было все равно: Александр Иванов или Суриков, Леонардо

или Ван-Гог. А если совсем честно, то мне нравились вообще все картины.

Нужно только, чтобы они были. И еще чтобы они висели в музеях. Разумелось,

что все картины в музеях написаны великими мастерами. А если еще честнее

- мне нравилось все, что написано красками, даже кинорекламы.


Спрашивается, чего же метаться, если нравится любая живопись, ведь

метания предполагают отсутствие ясности. Дело в том, что я обнаружил в

себе странное качество - метаться, когда все хорошо, и твердо стоять на

ногах, когда терять нечего. Может быть, с жиру бесился? Едва ли. Мне было

не до жиру. Оказалось, что человеку, который очертя голову взялся за художество,

подохнуть гораздо легче, чем выжить. Искусство всерьез - это десант. Но

только на войне мы знали - либо мы все погибнем, либо отвоюем ту жизнь,

при которой оставшиеся в живых поведут свой личный бой на радость всем

остальным. На радость остальным. Не меньше. Генерал был прав. Я вел свой

личный бой - и страха не испытывал и с жиру не бесился, а существование

свое поддерживал тем, что по ночам реставрировал пластилином багетные рамки

и покрывал их фальшивым золотом в техникуме хлебопечения у Землянки. И

завхоз в полувоенной коверкотовой форме, цыкая зубом, говорил мне, что

искусство требует жертв.


Когда я слышу эту великую формулу завхоза, состоящего при хлебопечении,

мне всегда хочется спросить - почему? Почему искусство требует жертв? Почему

искусство требует жертв именно от художника? Может быть, искусство требует

жертв как раз от завхоза?


Метался я потому, что привык всегда быть в куче, а тут остался один.

Привык получать задания, а теперь задания мне никто не давал. Метался потому,

что жизнь захлестывала меня, а надо было искать свою тропку. Метался потому,

что захлебывался впечатлениями, а для глубокой живописи нужно было пить

их по каплям. Меня кидало к женщине и отталкивало от ее мелочности. Я дважды

хотел кончать с собой и трижды жениться. Я хотел писать картины величиной

с широкий экран, а писал натюрмортики - кувшин и две тарелки. Не было ни

холста, ни красок, и купить их было не на что. Вспыхивали и гасли дни,

луны валились в Москву-реку, оранжевое солнце взлетало и падало за крыши

домов, и фиолетовые тени выскакивали из подворотен. И все это надо было

писать только по памяти: ведь все улицы Москвы были почему-то секретными

объектами. О Кремлевской площади среди храмов можно было только прочесть

в книге "Московский Кремль" издания 1912 года. Я и сейчас еще радуюсь,

когда вижу художника, пишущего Спасскую башню. Правда, фотографию башни

даже в те годы можно было купить в любом киоске и писать с нее этюд. Короче

говоря, мне во время войны доверяли государственные тайны, и никто еще

во мне не обманулся на этот счет. А как только я демобилизовался, я почувствовал

- надо поступать куда-то в художественное заведение, чтобы никто не подумал,

будто я хожу по улицам Москвы, где я родился и за которую воевал, с целью

написать по памяти пейзаж Большой Семеновской улицы.


Короче говоря, оторвался я однажды от завхоза, от золоченых багетов,

от витрин в магазинах, которые я украшал декоративными панно, от выпуклых

букв, которые выпиливал из фанеры и набивал на красный плюш стендов с фотографиями,

огляделся по сторонам и вижу, что стою на улице Горького в помятой генеральской

фуражке и вытертой по швам шинели, а в кармане у меня мятый рубль большого

размера и малой покупательной способности, а вокруг течет гражданская река,

занятая серьезными делами, и ей не до щепки, которая крутится в водоворотах

и настывает у витрин с красками. А это не щепка, это вовсе человек.


Когда Растиньяк приехал в Париж, у него была задача - завоевать Париж.

Это значит - добыть столько денег, чтобы хватило на прихоти. Так ведь это

зависит от того, какие прихоти. Ну какие прихоти у Растиньяка? Дорогие

вещи и дешевые женщины. Все это вписывается в одно слово - роскошь. Мура

это, а не прихоти. Мне бы его заботы. На мои прихоти не напасешься никаких

денег. Мне хотелось производить искусство в неограниченных количествах

- всякое, не только живопись, мне нужно было писать огромные картины, которые

некуда было вешать, и значит - надо было строить дворцы, да что там дворцы,

целые кварталы дворцов, целые города дворцов, расписанных моими картинами.

И разве только картины? А книги? Нужно, чтобы было неисчислимое количество

книг, и все интересные и с картинками - так что не оторвешься. Значит,

нужны были тысячи типографий и сто тысяч бумажных фабрик. А кино? Я очень

любил смотреть кино, но только не такое, как на экране, а какое видишь,

когда закрываешь глаза. Я бы выпускал сотни фильмов в год, а ведь один

фильм стоит три миллиона по государственной цене. А сколько нужно денег,

чтобы люди любили все, что я произведу, мечтали этим насладиться - нет

таких денег. И наконец, сколько нужно денег, чтобы мне самому нравилось

то, что я произведу? Нет таких денег. Младенец этот Растиньяк, жалкий провинциал.


Короче говоря, я узнал, что открылся Музей изобразительных искусств,

у меня в кармане затрепетал рубль, и я оказался в толпе, которая протискивалась

в двери музея на Волхонке.


Меня била дрожь. Я узнал запах музея и косым взглядом увидел белые

гипсы в ассирийском зале.


Меня повернуло несколько раз и притиснуло к какой-то картине.


Ведь для того, чтобы разбиться, не обязательно падать с двадцатого

этажа, можно поскользнуться на арбузной корке, правда?


Это была голова апостола, написанная художником Пьетро Новелли. Что

о нем можно сказать? Когда я изучал историю искусств, фамилия этого художника

мне не попадалась. Одно твердо - художник, даже если он написал одну картину,

которая может переломить жизнь только одного человека, - гений. Приходит

художник и приносит картину, а она как последний кристаллик соли в перенасыщенном

растворе, как катализатор, и родится нечто новое, и отлетает старое. Попробуйте

опровергнуть эту мысль.


Я смотрел на голову этого апостола, на темные тени под бровями, где

только угадывались глаза, - даже не глаза, а взгляд, на могучую лепку лба

- такая уверенность и спокойствие кисти, такое отчетливое представление

о красоте, такая великая культура! Я пытался проглотить что-то и не мог,

и понял, что это позор, что я плачу среди бела дня в толпе и мешаю экскурсоводу

за моей спиной объяснять взрослым детям что-то насчет эпохи Возрождения.

А я не мог уйти, потому что боялся - если обернусь, меня примут за контуженного

и удалят из музея. А я и был контуженный. Меня контузила мечта, воплощенная

кистью.


Ну ладно, что говорить. Я видал потом картины и не такие. "Сикстинскую

мадонну" видал. Но эти картины видели все, а голову апостола Пьетро Новелли

только я. Хотя она и сейчас висит в музее, и мимо нее тысячи людей спешат

в буфет.


Ну ладно. Надо рассказать еще об одной картине, и тогда будет покончено

с вопросом о том, почему я такой, а не какой-нибудь другой.


Что такое искусство? Зачем оно? Я не теоретик. Универсального ответа

не знаю. Мне знакомый физик Аносов Алеша сказал, что энергия стремится

к уменьшению потенции - так, кажется, по-научному. А следовательно, и творческая

энергия. То есть творческий человек хочет разрядиться, ослабить внутреннее

напряжение, а то его разнесет к чертям. А так как энергия не исчезает,

то она переходит в создание, которое вызывает ответную вспышку. И идет,

не кончается цепная реакция творчества.


И еще одно. Мало понять правильность мысли и поверить в нее, надо еще

захотеть ей следовать. Захотеть. Значит, искусство - это еще и способ вызывать

благие желания. Потому что в художестве даже изображение плохого - это

тоска по хорошему. Если этого нет, или не видно, или не чувствуется - значит,

не художественно, значит, констатация. А тот, кто изображал, мог быть кем

угодно, только не художником. Если сказать по-старинному, то искусство

- это средство пробуждать стремления к идеалу. Оно показывает этот идеал

наглядно, соблазняет, зовет выбиться из омута, усиливает чувство жизни,

велит жить и делать свою работу на шестерку.


Все наполнено ожиданием. В воздухе носится какое-то светлое "вот-вот".

Кто может дать гарантию, что не художники его приблизят? Нет такой гарантии.

Поэтому художника надо любить, братцы. Потому что, хотя плоды его работы

самые неопределенные, они определяют расцвет общества. Потому что, когда

любят художников, любят свои потенциальные возможности. Ведь детей любят

именно поэтому. Потому что детская неприспособленность к жизни говорит

только, что ребенок приспособлен для другой жизни, без волков. Ведь он

же приспособлен для жизни в семье. И в нем, в ребенке, есть ежеминутный

поиск и нежность. А дом без детей что за дом?! Это не цветущий сад, а камера

хранения барахла на вокзале - тусклая лампочка среди бела дня, зарешеченные

окна, куча чемоданов, и все чужие.


Этой осенью со мной произошел пустяковый случай. Но с него все началось.

Я сидел в кафе-мороженом, а за длинным столом напротив - мальчики и девочки,

смешные и почти взрослые, девятый класс, наверно. Их оказалось восемнадцать

душ - это когда составили им столы в один стол, официантка спросила: "Сколько

вас?" И даже какой-то черный, невыносимо элегантный, с брыластенькими щечками,

который кушал свое мороженое, распустив галстук, - и тот передвинулся вместе

со своим столом в сторону, чтобы они могли расположиться удобнее. И у всех

взрослых стали томные глаза, и черный, брыластенький, невыносимо элегантный

тоже смотрел на них темными глазами и тоже, как все, пытался выглядеть

снисходительным.


"Браво, малыши", - подумал я. И сказал официантке:


- Большой курятник, правда?


- Послезавтра первое сентября, - ответила официантка.


- Мороженого съедят видимо-невидимо, - сказал я.


Мальчик в ковбойке с матерчатыми погончиками поднялся и начал разливать

вино в высокие бокалы. Я сразу понял, что разливает неверно - на всех не

хватит. А как он будет выпутываться - этот, с матерчатыми погончиками?

Они же все пропадут от смущения! И черный, брыластенький смотрит, но делает

вид, что это для него детский сад, что он еще и не такие компании видел,

и, если бы захотел, мог бы их всех как следует угостить, и что он в компанию

к ним не идет, потому что утомлен жизнью, а не потому, что его не зовут.


Но тут им принесли третью бутылку полусладкого, и у меня отлегло. И

деньги для ребят не вопрос. Складчина - великое дело. Сейчас им понесут

подносы с мороженым - десяток названий, которые я не знаю, и все несъедобные

- "Космос", "Ракета", "Юбилейное". А я знал только сливочное, фруктовое,

шоколадное, но это все плохое мороженое. Единственное стоящее мороженое

- это когда из жестяного бидона выскребают ложкой не паршивую пломбирную

пасту, а с хрусталиками молочное мороженое и намазывают горкой на вафлю,

с хрустом заправленную в формочку, и выталкивают ее, накрыв второй вафлей

с выпуклыми именами - Костя, Нина. И потом идут и. облизывают мороженое

по краям, поворачивая его и держа двумя пальцами за выпуклые вафли, и стараются

идти по песочку в ногу в тени щелистого забора, над которой бежит тень

макушки с петухом и тень макушки с бантом-пропеллером, а в кино "Сокол"

показывают старый уже в то время звуковой фильм "Окраина" и первый цветной

фильм "Кукарача".


"Кукарача" - это эпоха. Ля кукарача, ля кукарача...


А в общем кукарача - это просто таракан, и пора было уходить. Черный

элегантный тоже поднялся, надел серый пиджак, висевший на спинке стула,

и, оттопырив локти, встряхнул плечами. "Сейчас подойдет, скотина", - подумал

я.


Точно. Подошел. Снисходительно наклонился вполоборота, чтобы видно

было, какие у него богатые покупки, перевязанные магазинным шпагатом. Что-то

снисходительно спросил у парнишки в свитере и шевельнул коленкой. Не произвел

впечатления и шевельнул коленкой. А парнишка в свитере ничего не понял

и улыбнулся, и элегантный сделал вид, будто он вовсе не ожидал, что его

пригласят в компанию. Кивнул и пошел косо с кривой улыбкой, держа пакет

за магазинную шпагатную петлю, и чуть не ткнулся носом в дверь.


"Какое счастье, что это не со мной!" - подумал я и разозлился на детей.


"Что, брыластенький? - подумал я. - Худо тебе?


Оказывается, уже есть общество, где ты не будешь в центре внимания?

А почему? А потому, что нечего тебе положить на бочку, кроме солидности

и пакета с магазинным шпагатом. Погоди, - думал я, - еще не то будет. Привыкнув

к маске солидности, за которой скрывается разочарование в своих силах,

ты постепенно превратишь взоры свои искусственно томные в естественно потухшие..."


И тогда подумал я с сочувствием к брыластенькому: "Ну хорошо. Возраст-это

возраст. И у всех восемнадцати душ будут лысинки и вялые щеки, а пока им

кажется, что утро это на всю жизнь. Но неужели гармония и универсальность

человеческая, то есть счастливое ощущение того, что все можешь, - ведь

это и есть молодость, а не кошачий рев по ночам, - неужели эта универсальность

может идти только вширь, а не вглубь? Неужели Леонардо привлекал внимание

лишь множественностью своих дарований?


Нет, - подумал я. - Когда Леонардо уехал во Францию из ошалевшего от

грабежей Рима, то во Франции даже бороды стали носить, потому что бороду

носил Леонардо, и моду эту начал сам Франциск I, великий пижон, проигравший

французское Возрождение. Что мог предложить французским варварам старый

флорентинец, кроме своей тоски по всеитальянской родине и кроме своей тоски

о великих каналах, связывающих людей и государства, кроме своей смутной,

затухающей славы? Видимо, было что-то в Леонардо, что заставляло относиться

к этому старику со священным трепетом, и пенсия королевская и дарованный

ему замок Клу были словно крик людской:


"Бери что нужно, но живи. Даже не делай ничего, но присутствуй. Мы

же знаем, у тебя отнялась левая рука, великий левша, но присутствуй. Потому

что электричество, магнитное поле вокруг тебя, притягивающее мальчишек

и взрослых, говорит, что не солидность мы видим в тебе, а величие. И что

биотоки, которые откроют только через пятьсот лет и о которых ты догадывался,

говорят нам: "Ты - первый". А брыластенький - это просто черный, элегантный,

солидный таракан. Ля кукарача".


БАЛЛАДА ОБ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ ВОЗРАСТА


Не то весна,


Не то слепая осень.


Не то сквозняк,


Не то не повезло.


Я вспомнил вдруг,


Что мне уж тридцать восемь.


Пора искать


Земное ремесло.


Пора припомнить,


Что земля поката,


Что люди спят


В постелях до зари,


Что по дворам


До самого заката


Идут в полет


Чужие сизари.


Пора грузить


Пожитки на телегу,


Пора проститься


С песенкой лихой,


Пора ночлег


Давно считать ночлегом


И хлебом - хлеб,


А песню - шелухой.


Пора Эсхила


Путать с Эмпедоклом,


Пора Джульетту


Путать с Мазина.


Мне тыща лет,


Романтика подохла,


Но нет, она


Танцует у окна.


Ведь по ночам


Ревут аккордеоны,


И джаз играет


В заревах ракет,


И по очам


Девчонок удивленных


Бредет мечта


О звездном языке.


Чтобы земля,


Как сад благословенный,


Произвела


Людей, а не скотов,


Чтоб шар земной


Помчался по вселенной,


Пугая звезды


Запахом цветов.


Я стану петь,


Ведь я же пел веками.


Не в этом дело.


Некуда спешить.


Мне только год,


Вода проточит камень,


А песню спеть -


Не кубок осушить.


И тогда я ушел из этого кафе, и мысли у меня метались, как сухая листва

на ветру. Я все думал: кто же я? Как тот брыластенький или, может быть,

нет? И об ответственности художника думал.


"Нет, - подумал я, - пора делать большую приборку души. Пора выкидывать

мусор. Но только не переиграть и не выкинуть главное".


И тогда я вспомнил и соло на корнете, и легкий табак, и акварель вспомнил,

и сушеную дыню, и одуванчики, и большой десант - все вспомнил. И подумал,

а ведь мы же вправду выиграли войну.


"Ничего, - подумал я. - Есть еще резервы, если есть ответственность

перед жизнью и перед красотой, которая в ней разлита". И тогда я понял,

что все наполнено ожиданием золотого дождя.


У царя Аргоса Акрисия была дочь Даная, славившаяся своей неземной красотой.

Акрисию было предсказано, что он погибнет от руки сына Данаи. Чтобы избежать

такой судьбы, Акрисий построил глубоко под землей из бронзы и камня покои

и там заточил свою дочь Данаю, чтобы никто не видел ее и не полюбил. Но

великий Зевс полюбил ее, проник в подземелье в виде золотого дождя, и стала

дочь Акрисия женой Зевса. И от этого брака родился у Данаи прелестный мальчик.

Мать назвала его Персеем. И впоследствии добыл он голову Горгоны-медузы,

от которой каменели враги, и крылатого коня Пегаса, позволившего ему побеждать

смерть.


Братцы, мы все художники. Мы видели жизнь и видели смерть. Мы видели

смерть. На обледенелом шоссе валялся, по-видимому, труп немца. "По-видимому",

потому что по нему в горячке прошли танки и превратили его в огромное пятно.

Головной "форд" остановился, и командир приказал убрать э т о. Когда это

оторвали от обледенелого шоссе, то у обочины встал на миг лист ледяной

фанеры, сохранивший облик бегущего на Москву немца, и профиль кричал.


Братцы, мы же все - художники. Мы же написали огромную жизнь, и наша

картина висит в Эрмитаже. Там, на постели, приподнявшись на локте, лежит

обнаженная женщина. Солнце бьет наискосок, и золотое тело ее просвечивает.

Она не так уж хороша сама по себе, эта царская дочь, но ее чуть вульгарное,

как у самой жизни, лицо наполнено ожиданием. И старуха, у которой на лице

написано, что она знает все, отдергивает тяжелый бархатный полог и впускает

золотой дождь. Рембрандт наша фамилия.


Это было давно, может быть, во времена Атлантиды, а может, это еще

произойдет, когда мы встретимся с жителями антимира. Но это сейчас и каждый

день происходит в картине Эрмитажа и, следовательно, в жизни. Потому что

художник (а мы все художники) придуман для того, чтобы прийти в жизнь золотым

дождем, и старуха смерть вынуждена откинуть вишневый полог.


До свиданья, друг. До встречи на холсте. Ведь творчество - это всегда

воспоминание о будущем.