# Паразитарий. Часть 4. От одной крови весь род человеческий

Юрий Азаров

За современно обставленной Голгофой (фуникулеры, транспортеры, мародеры, гренадеры) узкой лентой вилась дорога в Остию. Апостола Павла встретили человек двадцать: пять иудеев, три грека, два римлянина, один парфянский воин, два армянина, четыре кельта и четыре галла. "Значит, ты, тщедушный, и есть тот, кто предал Рим и Иудею, кто предал фарисеев и саддукеев, римское оружие и эллинскую мудрость? Ты призываешь любить даже врагов своих?!" ≈ это грек Агафон спрашивал. "Я не призываю любить, я рассказываю о том, как Он любил ближних своих. Он любил греческое слово "макрофумейн" ≈ терпение в отношении к людям, а не обстоятельствам. Я буду терпеть вас, что бы вы со мною ни сделали┘" "А ну-ка, Тезий, посади его на петушиный гребень, а в ноздри воткни ему козлиные рога, ≈ сказал римский легат Проперций. ≈ Поглядим на его долготерпение".

Юрий Петрович Азаров. Паразитарий. Роман. Часть 4. От одной крови весь род человеческий. (2006)

Источник: Азаров Юрий Петрович. Паразитарий. Роман.

- М.: Издательство"Русский мир", 2006. - 528 с.

Твердый переплет, 528 стр. ISBN 5-89577-089-4

Тираж: 5000 экз. Формат: 60x90/16

Сайт писателя Юрия Азарова www.azarov.su

Текст представлен для публикации в Библиотеке Максима Мошкова

(www.lib.ru) на основании разрешения автора - Юрия Азарова

(с) Copyright Юрий Азаров


Содержание


К читателям

Часть 1. Покаянный канон падшаго инока

Часть 2. Контракт на бессмертие

Часть 3. Безумство Христа ради и мудрость во Христе

Часть 4. От одной крови весь род человеческий


Эпилог

В.С.Лысенко. О романе Юрия Азарова "Паразитарий"


ЧАСТЬ 4


ОТ ОДНОЙ КРОВИ ВЕСЬ РОД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ


1


Голоса дребезжали, как стонущие от ветра старые деревья:

— Мы их убили, потому что они обрезаны, — говорил парфянский воин. — Мы сожгли семь селений, потому что это владения нашего государя Вологеса I и еще потому, что в этих селениях жили армяне.

— Значит, этих вы убили потому, что они обрезаны, а тех сожгли потому, что они не обрезаны.

— Тех мы сожгли потому, что они армяне. Мы, иранские парфяне, всегда будем убивать армян. Клянусь вам, пройдет и тысяча, и две тысячи лет, но они будут всегда нашими врагами.

— Но почему?

— Потому что они не такие, как мы. Они — хитрые и хотят жить лучше всех.

— Ну и вы живите лучше всех.

— Мы не можем жить лучше всех, пока на свете есть армяне и евреи.

— Разве если вы убьете армян и евреев, у вас будет больше хлеба, золота и вина?

— Будет больше всего.

— Откуда же оно возьмется, если война только разрушает.

— Золото, хлеб и вино мы отберем у евреев и армян.

— Поэтому вы и хотите их убить?

— Поэтому.


2


— Мы убиваем их потому, что они армяне, — кричал рослый азербайджанец, размахивая автоматом системы Калашникова. — Уничтожить армян нам завещали предки. Это наш святой долг!

— Потому что они христиане?

— Причина другая — они армяне!

— А они бесы. Они убили мою жену и моего двухлетнего сына, — прохрипел молодой армянин.

— Как звали твою жену?

— Анной...

— Это я ее прикончил. Она сопротивлялась, и я ее кокнул.

— Добей и этого, Махмуд, — сказал высокий азербайджанец, подогревая на костре остывший шашлык.


3


Уроженец Калифорнии, выходец из типично протестантской семьи, связавший свою судьбу с православием, Иеромонах Серафим Роуз в своей работе "Знаки явления бесов" писал: "Бесы имеют тоже “физические тела”, однако “материя” их настолько тонкая, что они не могут быть видимыми человеку, если его духовные “двери восприятия” не открыты по Божьему соизволению (как у святых) или против него (как у колдунов и медиумов). Православная литература дает много примеров явлений бесов, которые точно укладываются в схему НЛО: видения “телесных” существ и осязаемых предметов (самих ли бесов или их иллюзорных творений), которые мгновенно “материализуются” и “дематериализуются” всегда с целью устрашения людей и приближения их погибели".

Похищение бесами человеческих душ есть явление всеобщее. Современные исследователи НЛО ставят Божественное вдохновение Библии на одну ступень с вдохновлёнными сатаной писаниями спиритов, и они не умеют отличать действия ангелов от козней бесов. Похищение бесами человеческих душ сопровождается непременной заменой этих душ сатанинским духом, сатанинским настоем, сатанинской злобой. Эта сатанинская смесь предстает и в ангельских доспехах, а потому трудно различима. Сатанинский дух, вселяясь в человека, требует крови, убийств, поджогов, смертей. Нередко человек с "сатанинской душой" действует как добротворец, как защитник человеческих прав, как проводник Божественных начал. Одна из миссий НЛО, утверждает Серафим Роуз, подготовить путь Антихристу; Спаситель мира грядет, чтобы властвовать над ним. Возможно, он сам придет с небес, чтобы вполне походить на Христа. (Матф., 24:30; Деян., 1:11.)

Святой Симеон Новый Богослов говорил: "Люди не поймут, что чудеса Антихриста не имеют никакой доброй, разумной цели, ни определенного смысла, что они чужды истине, преисполнены лжи, что это чудовищное, зловредное, бессмысленное лицедейство, которое растет, чтобы поразить, погрузить в смущение и забвение, обмануть, соблазнить, привлечь обольщениями напыщенных, пустых, глупых эффектов".

Тесны врата, и узок путь в истинную жизнь!


4


Девять молодых армянских женщин с детьми бежали из азербайджанских селений. И каково было их горе, когда, ступив на родную армянскую землю, они услышали на родном своем языке:

— В жилах ваших детей течет не только армянская кровь, но и кровь этих выродков. Отдайте своих детей мусульманам, и мы примем вас!

— Мусульмане скорее убьют наших детей, чем возьмут их себе. Будьте же милосердны к детям нашим: они ни в чем не повинны...

— Нет, не нужна нам кровь этих выродков...

— Мне незачем скрывать свою фамилию. Я родился Приблудкиным и умру им. И все мои предки были Приблудкиными, и дети будут Приблудкиными. А вот Троцкий, Каменев, Яковлев изменили свои фамилии. Зачем?

— А зачем ваш брат поменял фамилию? — спросил Приблудкина его друг Ваня Чернов. — Почему он был Скабеном, а стал Скобиным?

— Я не одобряю брата. Он действительно стал Скобиным, и это мне противно, и я ему об этом много раз говорил. У меня растет сын Феликс, и я ему сказал: "Никогда не предавай своего народа и своей веры".

— И все-таки я стою на своем, — рассуждал Приблудкин, стараясь придать своим словам задушевную фамильярность. — Евреи отравили русскую культуру. У нас нет настоящей национальной литературы, потому что везде они. Вся пресса в их руках...

— Ты считаешь, что, если на твоих глазах убьют двух-трех евреев, ты станешь лучше писать?.. — в который уж раз я так ставил вопрос.

— При чем здесь это? — обиделся Приблудкин.

— Ну а если всех евреев уничтожить, ты создашь гениальное произведение?

— Зачем так ставить вопрос?

— А как надо ставить вопрос? Что же мы будем ходить вокруг да около. Давай уж все начистоту, все до конца. Русская литература девятнадцатого и начала двадцатого века была великой, потому что ни один стоящий писатель не позволял себе выступать против какой-нибудь народности. А народность и есть самое великое Божье создание на земле. Ее, слава Богу, не умертвить, не уничтожить, пока дух Божий будет в каждом жить. Но если уж бесы объединятся и вселятся в наши души, и каждый из нас станет проводником Антихристовых сил, тогда любую народность можно похоронить. И здесь закономерность простая. Народ, уничтожающий другую народность, гибнет и сам — таков промысел дьявола!


5


По мере того как я говорил, рожа Приблудкина становилась отвратительней. Он налил себе в стакан вина и жадно выпил. Между тем заговорил Скабен:

— Вы спросили у меня, ощущаю ли я себя евреем? Да, родители мои между собой говорили на идиш, и я понимаю этот язык. Мама моя пела мне еврейские песни вперемежку с украинскими и российскими. Я с детства читал Толстого и Шолом-Алейхема, да и сейчас ценю еврейский юмор. Я давно решил для себя, что тоталитарная идеология не имеет национальности, что всякий диктатор стремится уничтожить народность. Сейчас происходит самый настоящий исход евреев из России. Я воспринимаю это, как трагедию. Исчезает целая национально-культурная общность — восточноевропейские евреи. Я никогда не стал бы осуждать тех евреев, кто уезжает. Если люди срываются с насиженных мест, бросают потом и кровью нажитое, то им очень плохо. Говорят, едут на историческую родину, на землю легендарных праотцов, с которой евреев изгнали 2000 лет назад. И этот аргумент достоин самого большого уважения. Но как мне быть с землей отцов?! В России мои предки живут семь веков. Человека с родиной связывают могилы предков. Это его корневая система. Здесь я с вами полностью согласен, Приблудкин. И родные мне люди, не легендарные, а те, кто отогревал меня своим телом, кто кормил из рук, кто защищал в трудные минуты, кто отдавал мне последнюю корку хлеба, они здесь, в этой земле: мать на берегу Белого моря, туда ее сослали и прибили, отец — на берегу Черного моря, там его прикончили немцы, мои две тетки похоронены в Казахстане, там их задушили ссыльные чеченцы, мои трое двоюродных братьев скончались в результате Чернобыльской аварии и захоронены в Белоруссии. Казалось, я должен был крикнуть: "Будь проклята эта земля!", но я этого не делаю, потому что думаю о другом. Я думаю о том, кто же хоть раз в три года покрасит оградки на могилах моих родственников? Кто хоть раз в пять лет возложит цветочки на могилы моего отца и моей матери? Те далекие корни моей нации я почитаю, но моя земля здесь, я хочу, когда придет пора, лечь в эту землю. Лечь рядом с моей матерью, которая мне пела песни на многих языках нашей многострадальной земли...


6


Иосиф Флавий рассказывает о непомерных притязаниях евреев, послуживших поводом для ссор, жалоб, острых конфликтов. Уже в середине первого века между евреями и римлянами началась открытая война. Сирийцы из этого сделали вывод, что они могут безнаказанно убивать евреев и за один час зарезали около двадцати тысяч иудеев. Прокуратор Кесарии Гесий Флор приказал схватить и отправить на галеры всех евреев, избежавших смерти бегством. Это было преступлением по отношению к иудеям, и оно вызвало страшную месть. Евреи объединялись в группы, убивали сирийцев, жгли деревни, казнили всех, кто не был евреем. Эпидемия убийств прокатилась по всему Египту и с особой жестокостью разразилась в Александрии. Вооружившись факелами, евреи угрожали сжечь в амфитеатре всех греков. Напрасно успокаивал их префект Египта еврей Тиберий Александр. Пришлось вызывать легионы. Произошла страшная резня. Еврейские кварталы в Александрии были завалены трупами, число убитых доходило до пятидесяти тысяч.

Эрнст Ренан подчеркивает: "Ничто не может сравниться с еврейской злобой, однако иудаизм извлек из своего лона идеал добра, жертвы, любви. Лучшие из людей были евреи; худшие из людей были также евреи. Следует удивляться, что народ, заключающий в себе такие таинственные плоды, совершил такие жестокости, впал в такой бред, такую горячку!"


7


Кто убил моего Топазика?

Кто убил Аннушку, которую я спас от смерти?

Иногда я срывался и кричал: какое мне дело до тех, кто приговорил меня к этим невыносимым мукам ожидания смерти?!

Какое дело мне до евреев, армян и других народов, если меня скоро постигнет ужасная участь и я умру ни за что?!

Между тем я кожей чувствовал, что в стране назревает что-то страшное. Этими предчувствиями жили все граждане, с которыми я так или иначе сталкивался. И дело не в том, что жизнь становилась невыносимой. Она становилась непредсказуемой, хотя я с гарантией на сто процентов мог сказать, что надвигается страшная гроза. Особенно я это почувствовал, когда получил повестку из моего НИИ. Теперь мой институт назывался просто — НИИ лишения жизни.

Гуманизм убрали, но зато расширили границы умерщвления: от раннего детства до зрелой старости. Часть тем выполнялась под непосредственным руководством Курвина, то есть образовательного ведомства.

— Зачем же гуманизм убрали? — спросил я.

— Напротив, расширяем это направление. Берем на вооружение все прогрессивные методики действенного распада, — ответил мне Свиньин. И добавил: — А за вами большой должок. Вы же не прошли аттестации, переквалификации, регистрации и местной коллективизации. Вам надо стать на учет у нас и в ведомстве Сточных Ям. Курвин уже дважды интересовался.

Я позвонил Курвину. Он набросился на меня:

— Мы не можем закрыть тему. Из-за тебя вся система тормозится. Тебе надо немедленно пройти переаттестацию и шесть местных коллективизаций.

— Что это такое? — спросил я.

— Пустяки. С твоей подготовкой ты быстро со всем разделаешься. Мы сейчас осваиваем новые методики. Ты в свое время выступал против них, но мы учли твои замечания и кое-что поправили, — он ехидно засмеялся. — В частности, взяли на вооружение опыт шести тысяч вальдорфских школ. Теперь у нас в центре внимания — воспитание свободного и мудрого человека, торжество индивидуальности, культуры и демократии. Причем мы за истинную демократию, а не превращение учеников в продленную руку учителя. Именно поэтому идея равенства нами развивается в тесном контакте взрослых и детей, когда дети учатся экзаменовать учителей, проникать в сложный мир педагогов, помогать им, милосердствовать, доставлять учителям радость. Наша, как и вальдорфская педагогика, помогает каждому ребенку развить способности, дарованные природой, и реализовать себя духовно, культурно и профессионально. Понимаешь, мы изобрели метод, в основе которого лежит историческое, физиологическое, психологическое и культурологическое приближение детей к взрослым. Один наш "коллективистский жерноварий" чего стоит! Мы потратили несколько миллионов, чтобы создать эту величественную установку — настоящий памятник нашей великой эпохе...

— А почему жерноварий?

— Тебе предстоит с ним ознакомиться. Это блеск! Сами дети, старшеклассники, разумеется, запускают его, сами участвуют в аттестации учителей, сами завершают работу. Ты представить себе не можешь, насколько повысился коэффициент красоты, доброты и счастья в детском общении, когда они завершают работу в жерноварии...

В конце рабочего дня меня вызвали в протокольную часть и выдали рукописи, которые я должен был проработать и по ним сдавать что-то вроде зачета.

Я читал чужие рукописи, а между строк ощущал биение пульса моей судьбы. Ясновидение мое концентрировалось теперь исключительно на будущем. Создавалось такое впечатление, что с прошлым, да и настоящим, у меня покончено. Я читал рукописи и не понимал, для чего я читаю всю эту страшную галиматью о новых формах демократического бытия. Сначала казалось, что в рукописях изображаются два различных и прямо противоположных подхода к "демократизации и гуманизации всего и вся" (такое сочетание фигурировало и в хоботовской, и в праховской печати). Но потом я понял, что оба подхода есть одно и то же. Идем пар идем, как говорили римляне. Спорили о всякой ерунде, например о смысле и содержании терминов "гэбисты" и "гадисты", причем в некоторых рукописях праховской ориентации употреблялась аббревиатура ГБ, что означало государственная бюрократия, а в других сочинениях явно хоботовского толка ГБ расшифровывалась как гуманная бижутерия. Какое отношение бижутерия имеет к гуманизму, я так и не разобрался. Были, однако, и другие толкования.

Так в печати хоботовского толка употреблялось очень часто сокращение ГД, что переводилось как государственное доносительство. Согласно гадизму, каждый, узнавший о каких-либо скрываемых кем-либо данных, имеющих даже абсолютно интимно-личностный смысл, обязан был донести на этого гражданина, при этом в слово "донести" не вкладывался какой-либо оттенок нравственной недоброкачественности. Донести — означало сообщить на благо личности, а следовательно, и государства. Предполагалось, что личность скрывает что-либо лишь по причине своего рудимента, каким является стыд. Человек не в состоянии перейти барьер своей интимной ограниченности, то есть не в состоянии выйти за пределы своих ограничений, а значит, и стать творческим субъектом, и, следовательно, каждый обязан помочь такой скованной индивидуальности, ибо скованность вредит государству, поскольку личность не в состоянии, оказывается, присваивать свою собственную сущность всесторонним образом, а следовательно, и отдавать эту свою всестороннюю сущность Общему Делу. Я не случайно несколько раз повторил слово "следовательно". Здесь, коль мы уже занялись этимологией, надо сказать, что это слово приобрело самый широкий смысл, а от корня "след" было образовано немало терминов, означивших наиболее важные направления и общественной, и личной жизни. К ним в первую очередь относятся четыре главных обозначения: "следствие", "следователь", "следить", "наследить".

Философы-хоботовцы, ратовавшие за экстремизм в демократии, за предельную гласность в личной и социальной жизни, отдавали предпочтение субъективности, а не объективности. То есть они жаждали, чтобы все живое и даже неживое (машины, компьютеры, подслушивающие и истязающие устройства) было переведено в ранг действующих, разумеется гуманистически действующих, субъектов. Они ратовали и за то, чтобы в жизни почти не оставалось объектов. То есть всякий объект, доказывали они, подлежит непременной субъективизации, для чего на государственном уровне готовились специальные профессионалы-следователи, создавались теоретические и практические основы ведения следствий. Следствию подвергались люди, животные, неживая природа и машины. Процесс препарирования, то есть подготовки к следствию, был разнообразным — объект мог быть уложен в специальные коробки или жернова, распят, разъят и засушен и таким образом подготовлен для исследования. В известном смысле и процесс эксдермации носил исследовательский характер, так как в ходе снятия кожного покрова тщательно изучались личностные и социальные аффекты, процессы влияния остропереживаемых страданий на социальную среду, на творчество отдельных людей и так далее. Известные ученые праховского направления установили чрезвычайно сложные закономерности относительно взаимодействия личности на внешний мир и обратную связь — влияние СС (страдающей среды) на человека. Некоторые методы, предложенные учеными, были отвергнуты в силу того, что были обнаружены в них и сопутствующие авторитарные образования — личности наносился физический ущерб: человек в процессе препарирования мог навсегда лишиться, скажем, одной почки, глаза, пальца или десны. А некоторые, гарантировавшие стабильность и живой творческий контакт среды и личности, остались и по сей день. К таким методам относится многообразие форм серии "Коллективистские жернова". Собственно, коллективность была на первом этапе, когда личность, которую готовили к препарированию, вытаскивали ночью из постели, это в обязательном порядке, непременно стук в двери тяжелым и тупым предметом, имитация взламывания замков и бешеный темп "изъятия" объекта из комнаты, повязка на глаза, удары в спину, проволакивание по ступенькам и швыряние в кузов закрытой машины с надписью "Хлеб" или "Молоко" — все эти компоненты проводились коллективно — действовала дружественная группа в 5-6 человек. Суть последующих компонентов состояла в том, что личность в обнаженном виде укладывали в специально сделанные на огромных бетонных плитах желоба, а сверху накрывали как бы зеркально отраженный по рисунку такой же бетонный пласт, тоже с желобом. Желоба были мужские и женские, для детей и животных. Они выдалбливались строго по размерам и учитывали своеобразие различных поз, в выборе которых мог участвовать и подвергшийся препарированию тот или иной объект.

Ходили слухи, что жерноварий, как и коллективизм, придумали евреи. Даже называли некоего Кафкинзона, который описал действие исправительного жерновария. Я сам видел текст этого описания, где, в частности, подробно рассказывалось о том, что голова, точнее рот, подследственного насаживается на войлочный шпынек, войлок вызывает рвотный рефлекс, отчего жертва задыхается в блевотине — и все это в значительной мере повышает эффективность воспитательного воздействия. В курвинском жерноварии шпыньков не было, что позволяет мне утверждать, что никакого отношения его воспитательное изобретение к Кафкинзону не имеет. И наконец самое любопытное. Вся хоботовская команда, выступая против коллективизма, ставила знак равенства между коллективизмом и фашизмом, между коллективностью и тоталитарностью. При этом утверждалось, что любой коллективизм есть фантом, что он ведет к нивелировке личности и выражает собой бесовщину. Команда Прахова выступала за коллективизм, полагая, что демократия и есть хорошо устроенная коллективность, а общение есть и коллективизм, и гуманизм, и высшая сфера самоактуализации личности.

Несмотря на явно противоположные теоретические позиции, обе команды, праховская и хоботовская, сходились на многих главных направлениях паразитаризма, а именно: обе команды стремились задавить простых смертных налогами, голодом, холодом, пытками, унижениями. Обе команды создавали группы гаулейтеров, способных управлять процессами задавливания. Поэтому обе команды сошлись на необходимости ввести повсеместно коллективистские жернова как один из эффективных методов работы с человеком. Мне Горбунов, а затем и Барбаев сказали примерно одно и то же:

— Было бы нехорошо с нашей стороны игнорировать "коллективистские жернова". Мы должны в послужном списке перед эксдермацией сказать народу: "Сечкин мужественно не только согласился, но сам потребовал, чтобы его “опустили”". (Известно: термин "опустили" раньше, в сталинские времена, означал "изнасилование мужчины", то есть когда мужчину "опускали", он приобретал новое, андрогинное свойство, становился изгоем, бабой, сукой, презираемой гадостью.) Теперь же термин "опустить" означал — пропустить сквозь жернова.


8


Когда мне предложили несколько рисунков, где были обозначены позы — "распятие", "мельница", "птица", "солдатик", "усопший", "на корточках", "чайник", я выбрал позу "солдатик", поскольку был убежден, что не выдержу испытаний, а умереть, как никак, лучше все-таки, так мне казалось, в естественном для мертвеца состоянии, то есть с вытянутыми конечностями. Я, конечно же, соблазнялся позой усопшего, но этой позы я, откровенно говоря, испугался, полагая, что верхний жернов может нечаянно прихватить мои сложенные на груди руки. Затем, когда объект накрывался верхней бетонной плитой, жернова приводились в движение, которое с точки зрения физики можно было назвать равномерно-ускоренным. В системе этого движения были моменты, когда верхняя плита вдруг обрывалась отверстием или решеткой и человек мог видеть белый свет, иногда решетка или отверстие задерживалось, и подвергаемый испытанию мог получить пищу или необходимую информацию. Самым неприятным в этом испытании была воспитательная практика, когда к жерновам подходила группа школьников, и каждый ученик должен был выразить свое отношение к объектам: определить, к какой категории потенциальных преступников принадлежит заключенный в жернова персонаж. Детям так и говорили: "В жерновах персонажи повседневности в отличие от персонажей истории, литературы". Учащиеся старших классов могли выразить свое отношение взглядом, укалыванием, пощипыванием, ударом разной силы. Малышам разрешалось одно укалывание острым предметом: осколком стекла, щепкой или проволокой. После экскурсии школьники писали сочинения. Авторы сочинений, сумевшие ярко и последовательно раскрыть сущность персонажей, получали специальные карточки, дававшие им дополнительно сто баллов при поступлении на социально-гуманитарные факультеты высших учебных заведений. Поэтому отношение к экскурсиям было весьма и весьма серьезным. Кроме того, сочинения поступали к руководству Жерновария — так называлось это заведение, где прокручивались персонажи жизни; руководство тщательно изучало содержание выполненных работ и награждало лучших учащихся специальным мандатом, дававшим право исследовать желоба, а также участвовать в упаковке жизненных персонажей. Мандат впоследствии также давал определенное количество дополнительных баллов при поступлении в высшее учебное заведение.

Меня обследовали две совершенно очаровательные школьницы из десятого "Б" класса сорок седьмой школы Куропатского района. Они были так светлы и гармоничны, что я даже на мгновение забыл про острую боль в суставах, которая у меня началась от жесткого бетонного компресса.

Они были одеты в кашемировые коричневые платья с крепдешиновыми воротничками. Нет ничего очаровательнее юных девичьих лиц, подумал я. А девицы между тем спросили у меня:

— Кто такой Мольтке?

— Премьер-министр Дании с 1848 по 1852 год, — ответил я, радуясь тому, что мне попался хороший вопрос.

— Нет. Мы не о том Мольтке вас спрашиваем. Мы хотели у вас спросить о Мольтке-старшем, который был германским фельдмаршалом. Исторической персонификации вы не знаете, поэтому мы выносим вам приговор: шесть укалываний в верхнюю десну. Боль незначительная, но, если вы выдадите себя гримасой или стоном, придется укалывание повторить в трех других местах.

Они кололи меня восемьдесят семь раз. Пока я не потерял сознание. Я навсегда сохраню их лучезарный облик, их необычайную воспитанность и хорошее произношение.

Когда я пришел в себя, одна из девочек сказала:

— Персонаж считает себя знатоком первого века. Пусть скажет, кто такие зилоты.

— Кто такие зилоты? — спросила вторая девочка.

— Представители еврейской бедноты, мелких торговцев, ремесленников. Ожидали воинствующего Мессию. Боролись с римлянами...

— Нет, — улыбнулась первая девочка и захлопала в ладоши. — Зилоты — это представители фанатической секты ревнителей, главные виновники всех мятежей и возмущений иудеев против римлян, убийцы святого первомученика Стефана...

— Предлагаю испытание царапанием и продырявливанием, — сказала одна из девочек.

— Этого делать нельзя. Вас выгонят из школы. Моя кожа приговорена к эксдермации и как особо ценный материал продана за очень большую сумму... — прохрипел я.

Девочки, однако, расхохотались, стали царапать и дырявить кожу двумя циркулями и тремя заколками, но в это время раздался щелчок и верхняя плита поползла влево. Проклятая девчушка, та, что посимпатичнее, успела пырнуть в меня заколкой, от заколки что-то отломилось, и эта отломленная штучка поползла по моей коже, уже под плитой разрезая и царапая мое тело.

Я полагал, когда жернова вновь возвратятся на прежнее место, девчушек не будет, но у них, должно быть, было особое задание, и они страшно обрадовались, когда я встретился с ними вновь. Грудь моя была разрезана осколком заколки, и они пришли в восторг от своей выдумки.

— Дай ему еще один вопросик на засыпку, — предложила та, которая менее симпатична.

— Нет, я еще хочу у него кое-что спросить. Что такое милосердие?

Откровенно говоря, мне не хотелось отвечать ни на этот, ни на какой-либо другой вопрос, но я знал, что у них есть способ заставить меня отвечать: желобки в жерновах можно было сужать с помощью рычажка, и тогда плиты сдавливали тело так, что хрустели косточки. По мере того как я тянул с ответом, плиты съезжались и бетон впивался в тело. Особенно нестерпимая боль была в груди: вот-вот и ребра треснут!

— Милосердие — это готовность или даже потребность помочь ближнему из чувства сострадания, человеколюбия... — прохрипел я, глядя на прекрасные лица девушек.

Снова обе они захлопали в ладоши, засмеялись, обнажая белоснежные зубы.

— Я же говорила, что он догматик! — кричала первая. — Ему чужда христианская мораль.

— И здесь вы провалились, — сказала вторая. — Кто развил у вас такое дубовое мышление? Милосердие, это каждому второклашке известно, — одна из важнейших христианских добродетелей, которая исполняется посредством дел милости телесных и духовных. Дела милости телесной следующие: питать алчущих, поить жаждущих, одеть нагого, посетить находящегося в темнице, погребать умерших в убожестве. Вот мы вас посетили в заточении — это наша милость к вам...

Ох, как же мне хотелось пить тогда, и я не сдержался:

— Пить, — просипело мое горло.

— Как вы примитивно мыслите. Нельзя сразу обращаться с телесными просьбами. На первом месте у нормального человека всегда стоят духовные потребности, духовные милости: избавлять грешных от заблуждения, учить истине и добру, давать добрые советы, утешать печального, молиться за него Богу, не воздавать за зло, от сердца прощать обиды, обиды...

— Пить, — снова прошептал я. Но плита снова поехала вправо, и темнота проглотила меня.

Когда я снова увидел девиц и снова попросил пить, одна из них протянула мне бутерброд с соленой рыбой.

Я был голоден и съел предложенный бутерброд, отчего мне еще сильнее захотелось пить, а девчушки откупорили бутылку холодной минеральной воды. Бутылка была запотевшей, ее только что вытащили из холодильника. Обе налили в стаканы воды и стали со смехом поливать мое лицо, но таким образом, чтобы ни капли не попало мне в рот.

— И последний вопрос, — сказала одна из девиц. — В вашем досье есть сведения о том, что вы интересовались взглядами Апостола Павла и римского философа Сенеки. Вы воспользовались преданием о личной встрече Апостола Павла и Сенеки и написали третье действие во второй части трилогии Агенобарбова "Нерон вчера, сегодня, завтра"?

— Не писал я! — хотел было пояснить я, но серая бетонная громада снова наехала на меня, а когда снова брызнул свет, никого в жерноварии не было.

Надо мной склонилось мглистое улыбающееся лицо Богданова. Он шипел:

— Я вам не Мигунов и не Свиньин. Я не стану выяснять отношений. У меня расчеты просты: нажал рычаг и жертва превращается в лепешку. Так кто самый лучший, самый справедливый в мире человек?

— Вы.

Он насупил свои мохнатые брови и тихо сказал вошедшему председателю месткома:

— Глаз не спускать, держать в Жерноварии до посинения.

— А после посинения?

— После надо будет отпустить, чтобы перед эксдермацией прошла синева.


9


Как я и предполагал, результаты Референдума не были утешительными. Прав был Кончиков. Он сказал: "Даже если все проголосуют против эксдермации, эти толстосумы сделают так, что голосование будет почти единогласным". Я не понимал, почему так долго подсчитывают. В газетах словоблудили: "Еще вчера битва шла за эксдермацию, а сегодня акцент переключился на империю. А как же иначе? Ведь не успела родиться в виде маленького успеха большой политической химии железобетонная формулировка “имперского вопроса”, как все убедились: Референдум выиграет тот, кто сумеет с наибольшей убедительностью истолковать результаты голосования в свою пользу". А это еще что такое?

Хитрость состояла в том, что два вопроса, эксдермацию и империю, соединили в один. На одной чаше весов — личность, а на другой — империя. И вот пошла болтовня по всем странам. Шакалия под предлогом усиления значимости Референдума устроила показательную казнь семи угонщиков самолетов. В Каледонии, наоборот, под знаком избирательной кампании провели амнистию и отпустили на волю шесть тысяч преступников, которые существенно повлияли на ход Референдума: они громили урны, избивали голосующих и плевали в прохожих.

В Заокеании появилось несколько движений в защиту будущих жертв эксдермационных процессов: шумиха была невероятная. Президент вынужден был выступить в Конгрессе с просьбой выделить из Национального Фонда два миллиона долларов на помощь семьям пострадавших и три миллиона — на изготовление синтетических шкур.

Совершенно непонятна была позиция двух борющихся сторон в нашей стране. Консервативное крыло праховской компании кричало как можно громче: "Халва! Халва!" Они выступили против предпринимательской и технической власти Хобота, а также против печати, которая находилась в руках хоботовцев и неверно отражала ход Референдума. Праховцы предлагали установить глушители и создать более мощную цензуру над всеми изданиями. Программа Хобота сводилась к тому, что они на все лады ругали Прахова и орали о том, что стране нужна свобода, а для этого надо сквозь пальцы глядеть на то, как Прахов подтягивает ко всем основным городам танки, пушки и снаряды.

И Хобот, и Прахов сходились только в одном: нужно повышать цены, и повышать не на двадцать и тридцать процентов, как это делается в какой-нибудь Шакалии или Каледонии, а на шестьсот, семьсот процентов, чтоб шок парализовал людишек, чтобы их качнуло в такую сторону, где любая эксдермация покажется невероятным благом.

Что поразительно, думал я, и праховцы, и хоботовцы, и все это депутатское быдло могли месяцами обсуждать и спорить о том, нужна ли запятая в триста шестом законе о поглаживании яиц у госаппаратчиков старше шестидесяти лет, или можно обойтись без запятой.

Волосы рвали друг у друга, когда обсуждался вопрос о том, дать ли крестьянам землю в одной пригоршне или в двух чайных стаканах. Потом эта мера была снята и введена другая: обсуждался вопрос о том, чтобы дать землю крестьянам в объеме (за основу брался периметр) задницы премьер-министра, мэра города или председателя райсовета. На обсуждение этой проблемы ушло две недели, были выделены специальные группы ученых и общественных деятелей, которые произвели соответствующие замеры, были приняты также законы о том, что на таких клочках земли ничего нельзя строить, но можно держать целлофановые пакеты от дождя, снега и града. Премьер-министр, как и все руководители партий, были крайне довольны тем, что значительная часть тела глав государства, городов и районов стала мерой всех вещей и способом решения проблем аграрной политики.

Я поражался тому, что хоботовцы и праховцы делали все возможное, чтобы в стране случился голод, а народ будто и не видел этого, и никто не возмущался тем, что жизнь стала невыносимой. Впрочем, это не так, разговоров было столько, что из них можно было построить миллион высотных зданий, но эти разговоры были будто необязательными, они напоминали лай дурных собак, которые лают и по поводу, и без повода, этак задерут башку вверх и ну поливать звезды. Так вот головы граждан тоже были задраны вверх, и, не слыша друг друга, они орали, возмущались, а потом бежали в очередь за мусором от крупы, за костями от мяса, за прикисшими или прогнившими овощами — и радости-то было, когда удавалось вместо одного килограмма каких-нибудь жмыхов взять полтора или два! На это-то и рассчитывали толстосумы. На радость человеческую рассчитывали! Этих маленьких радостей все же было невпроворот, а потому они заслонили и империю (пропади она пропадом!) и эксдермацию (будь она неладна!).

Правда, в некоторых районах обозленный народ сметал с лица земли магазины и райсоветы, но это случалось в отдаленных районах, и я толком о том, что там происходит, не знал.


10


Ни с того ни с сего, однако, видимо, в связи с затруднениями экономического плана, руководители разваливающейся империи решили повернуть гнев народа в мою сторону. В газетах появились снимки, где был изображен я в кругу "друзей", причем мой стол ломился от яств и вин, и это стало поводом народного бунта: "Вот кто живет, а мы страдаем!". Мою резиденцию едва не разнесли в пух и прах. Меня срочно перевели в мой прежний подвал, а также было принято срочное правительственное решение о том, чтобы мне не давалось никаких привилегий и чтобы я на общих основаниях ходил на работу до самой эксдермации. Правда, была сделана и оговорка, что мне будет дан дополнительный отпуск в счет тех дней, когда я буду висеть на кресте, причем, учитывая трудности висения на кресте, мне один день считался за два дня.

Положение мое обострилось еще и тем, что была провалена моя аттестация. Милые ученички мне поставили единицы, чем продемонстрировали высшую требовательность и глубинное знание культуры: дети знают больше учителей!

Я связался с Курвиным, Он стал оправдываться:

— Пойми, старина, ничего поделать не могу. Мы дали результаты твоих ответов учителям-новаторам, они в один голос заявили: "Не наш!" Вот что сказал Швабрин: "На порог школы с такими убеждениями нельзя пускать, а не то чтобы работать в НИИ лишения жизни!" А вот заявление Швилимоно: "Я никогда не думал, что Сечкин может быть так враждебно настроен к нашей передовой демократической идеологии. Я бы его не эксдермировал, а живьем закопал на одной из окраин Заполярного круга". Примерно такой же точки зрения придерживается и твой давний приятель, которому ты многократно помогал, Громилин Виктор Федорович; он посмотрел в твои книги и вынес такой приговор: "Ни одной ссылки на мои гениальные труды и труды наших уважаемых популяризаторов, в частности Птичкина и Овечкиной, Тятина и Недоумкина". Птичкин резко заявил: "С Сечкиным давно надо было кончать, еще в первую оттепель его надо было стереть в порошок". А Овечкина написала петицию, в которой требовала, чтобы тебя не допускали к публичной эксдермации, а посадили на электрический стул в темном подвале. Причем главной твоей виной она считает твой открытый антимерлизм.

Я повесил трубку.

Раздавались голоса, но их заглушали треск и грозовые раскаты. "Кто-то поставил глушилки", — решил я. А грозовые раскаты становились сильнее, и за окном потемнело так, будто небо задернули сине-багровой мутью.


11


До эксдермации оставались считанные дни. А я все еще на что-то надеялся.

И вот однажды по возвращении со службы я оказался в новой ловушке. Иногда мне казалось, что эта моя ловушка возникла совсем не случайно, а иногда — что мои домыслы всего лишь плод замутненного воображения. Как бы то ни было, с этой ловушки все и началось. А произошло это вот как.

Я подошел к киоску, чтобы купить "Сучье вымя" и несколько журналов, в которых с разных точек зрения предсказывались судьбы, а также выходы из самых затруднительных человеческих положений.

Я сосчитал в уме, сколько должен заплатить за три журнала и три последних "Вымени" — получалось что-то около пяти рублей и двенадцати копеек. Мне лень было считать до конца, я протянул шесть рублей, так как у меня не было мелочи, и получил журналы и газеты, а также сдачу, я точно помню — два гривенника и два пятака. Я сказал киоскеру:

— Мало.

Она мне дала еще шесть копеек. Я возмутился и еще раз повторил:

— Мало.

За моей спиной стоял хорошо выбритый лупоглазый человек с тонкими усиками и золотыми зубами. Я вздрогнул, увидев его. Впрочем, тут же решил, что обознался.

— Вот вам мои двадцать копеек и уходите отсюда прочь, — сказал он любезно.

Человек нагло сунул мне свои двадцать копеек, которые я тут же отшвырнул, что привело его соседа в неистовство:

— Ах, нашими деньгами швыряться! Да кто вы такой, чтобы швыряться деньгами. Понаехали сюда! Совсем обнаглели...

— А кто вы такой?! — закричал я. — Вы сами понаехали. Я коренной горожанин, а вы, должно быть, мерлей!

— Ах, вы еще и шовинист! Вот вам за это, — и ударил меня в лицо.

Старушка, которая стояла за лупоглазым, закричала:

— Да что же это такое — среди бела дня бить человека! Кто позволил!

— Я его знаю, — крикнул подбежавший полупьяный гражданин и ударил соседа лупоглазого тростью. Тот оскалился. Он был сильным человеком. Ему удалось схватить за шиворот меня и полупьяного гражданина и стукнуть нас лбами. Раздался такой звон, точно два колокола ранили друг друга насмерть! И тут-то началось... Со всех сторон бежали люди. Кто-то размозжил лупоглазому голову, меня двое громил раскачали и швырнули в витрину магазина. Стекло разлетелось на мелкие кусочки. Я был окровавлен и ушиблен, но не настолько, чтобы потерять сознание. Я выползал из магазина, когда подоспела вооруженная милиция. Меня схватили и потащили к дому, где уже шла большая потасовка. Увидев нас, вооруженная толпа кинулась будто бы спасать меня. Милиционеры бросили свою добычу и нырнули в распахнутые двери. Мне дали нож, и я вместе со всеми побежал вдоль улицы. На перекрестке строили баррикады. Катили бочки, несли мешки с песком, с сахаром и мукой. Валили светофоры и столбы. Киоск, в котором я недавно еще покупал газеты и журналы, был перевернут. Ветер листал журналы и газеты. На соседних улицах раздавались выстрелы, кто-то кричал и просил о помощи. Потом все разбежались. Появились машины с газами. Примчались и бронемашины с всасывающими устройствами. Бронетранспортеры раскрывали свои мощные пасти и всасывали в себя людей, разные тяжелые предметы и даже мешки с сахаром. Я влетел в огромное брюхо броневика, когда он уже был набит до половины повстанцами. Двери захлопнулись, когда броневик был набит до отказа. Невозможно было пошевельнуться. Кто-то сказал:

— Лишь бы выхлопные газы не запустили.

— А что это такое? — спросил женский голос.

— Это смерть, — ответил мужской голос. — В прошлом тысячелетии были такие машины, которые назывались душегубками. Пускали выхлопные газы, и люди умирали.

— Это же варварство.

— А что поделаешь?

— Вы не могли бы, сударь, убрать с моего лица локоть, — это ко мне обратилась девица лет восемнадцати.

— Господи, — сказал я. — А вы-то как здесь оказались, Зилочка, дорогая?

— Я счастлива, что вы обрадовались мне, — улыбнулась Зила. — Разве я могла вас оставить в такой беде!

— Но как это случилось? Что послужило поводом? Неужто этот лупоглазый? Неужто из-за двадцати копеек надо идти на баррикады?

— До чего же вы наивный! Неужели вам неясно, что лупоглазый, как вы выразились, отнюдь не рядовой индивид даже на уровне нашего счета.

— Какого счета?

— Бесовского, мой милый. Вам повезло близко соприкоснуться с персоной особого доступа к Патриарху Всея Темных Сил. Впрочем, вы уже с ним встречались.

— Я встречался? Да я его в первый раз увидел...

— А если я вам скажу, что этот лупоглазый и есть тот, кто преследовал вас после смерти Топазика? — шепотом произнесла Зила. — Хорошо, что вы не взяли у него двадцать копеек, иначе ваша душа принадлежала бы ему. Вы не взяли от него платы, а он вам устроил эту душегубку. Умоляю вас, хоть дальше ведите себя попристойнее. И еще одна просьба к вам. Тут под нашими ногами устроились двое подростков. Они нахулиганили, — Зила залилась раскатистым смехом, — мне и пересказывать вам, в чем состояло их хулиганство, неловко. Так вы за ними присмотрите. Молодежь нам еще пригодится. Чао, мой милый, я улетучусь, здесь, в этой духотище, невозможно находиться.

На моих глазах она растаяла, а на ее месте оказались двое подростков. Одного звали Феликсом, а другого — Шурой, или Сашей. Феликс был высок и красив, и когда он поднялся с пола, то показался мне совсем не подростком, а молодым человеком.

— Сколько же тебе лет?

— Семнадцать, — застенчиво сказал он, и в улыбке я вдруг узнал что-то знакомое.

— А какая у тебя фамилия?

— Скабен, — ответил он.

— Господи, ты сын Даниила Исааковича?

— Это его отец, — ответил Шура.

— Спасибо, Шура, — сказал я и погладил подростка по головке. Он был маленький, крепенький, совсем ребенок.

— Меня зовут Сашей, — представился Шура.

— Это одно и то же, — сказал я, но Шура стал спорить, доказывая, что в жизни все слова имеют разные значения.

— Даже если одну буковку изменить в слове и даже не буковку, а одну половинку буковки, — пояснил мне Шура, — то можно попасть в тюрьму и даже на всю жизнь испортить себе жизнь.

— И что это за буковка такая? — спросил я.

— Буковка как буковка. Обыкновенная "т", палочка, а сверху перекладинка, а мы эту буковку в нескольких местах переправили на "п", — Шура вдруг залился горькими слезами и сквозь слезы стал говорить, что он и слова этого не знал до сегодняшнего дня, но утром они с Фелей читали объявление, а к ним подошел взрослый дядечка и пояснил —это нехорошее слово, и мы стали переправлять букву "т" на букву "п". Нам это показалось смешным, и мы, как дураки, хохотали возле рекламного столба, пока нас машина не всосала...

— Ничего не пойму. Какие буковки, какие объявления? — сказал я.

— Объявление было таким: "Все желающие играть в БОЛЬШОЙ ТЕННИС могут записаться. БОЛЬШОЙ ТЕННИС укрепляет здоровье, веселит душу, улучшает кровообращение, ну и всякое такое..." Так вот, мы в слове "теннис" заменили букву "т" на букву "п", а потом нас всосала машина, а этот дядечка стоял в стороне, хохотал и приговаривал: "Веселит душу и укрепляет здоровье..."

— У него были тонкие усики и глаза навыкат?

— Да, лупатый он был сильно. И золотые зубы.

— Да, это он, сволочь, — проговорил я, обнимая подростков.

— Что теперь с нами будет? — спросил Шура, вытирая слезы.

— Не падайте духом, господа офицеры, — попытался я взбодрить подростков. — Самое худшее, что может быть с нами, — это смерть, а это уж не так страшно. У меня есть одно обезболивающее средство, так что если придется...

Шура, к моему удивлению, в один миг прекратил хныкать, сжал губы и гордо сказал:

— А мы не боимся. Было бы за что умирать...

— А ни за что не хотите?

— Так просто не хотелось бы. Смерть все-таки — это серьезно.

— Когда я вырасту, я обязательно напишу трактат о смерти. Расскажу о том, как относились к смерти эпикурейцы, стоики и ранние христиане...

— А разве вы уже не выросли? — спросил Феликс.

— Еще не вырос, — рассмеялся я. — Точнее, у меня пошел обратный процесс: я начинаю впадать в детство.

— И до каких пор можно впадать?

— О, это великолепный вопрос, — ответил я. — Впадать можно бесконечно. До самых истоков рождения человечества.

Мои слова были прерваны голосом по микрофону:

— Сечкин, приготовиться к процедуре бичевания!

Не успел я возмутиться, как рядом оказалась Зила. Она, улыбнувшись, шепнула мне на ухо:

— Бичевание — это пропуск в первый век. К Нему можно прийти только очищенным.

— Неужели к Нему? — спросил я, восхищенный такой вестью.

— Именно к Нему.

Я с радостью припал к позорному столбу, и двое в кожаных куртках привязали мои руки. Они же и бичевали. Широкие полосы ремней горячо ложились на мое ни в чем не повинное тело. "Все как надо, — подумал я. — Широкие ремни не испортят тела. Кожа есть кожа..."

После тридцати ударов я потерял сознание. А когда на меня вылили два ведра воды, я был уже в преисподней.

— Отсюда примерно две трамвайные остановки до Претории прокуратора Феликса, — шепнула Зила, бросая мне синий хитон из тонкой шерсти. — Запомни, твое имя Силий. Ты военачальник из Македонии. Привез Феликсу ценный подарок. — Как только были произнесены эти слова, в моих руках оказался кинжал с золотой рукоятью. — Мы вдвоем спустимся к Нему...


12


Темница никак не походила на тюремную камеру. Это было довольно большое помещение с крепкой мебелью, широкой кроватью, шкафом для посуды и умывальником. На столе были разбросаны принадлежности для письма. Несколько фонарей освещало лица присутствующих. В сером одеянии в углу сидел человек небольшого роста с перебитым носом и с огромным лысеющим черепом. Это Павел. Напротив в пурпурной тоге восседал в доставленном сюда кресле прокуратор Феликс, за его спиной стояла Друзилла. Как только я ее увидел, сразу несказанно обрадовался. Это была действительно не жена прокуратора, а именно Зила, которая и привела меня сюда. Слева сидели Агафон и Проперций, а поодаль от меня на подстилке устроились два щенка — я сразу заподозрил в них Шуру и Феликса.

Я, как и положено, сделал поклон прокуратору, назвав его "величайшим", "сладчайшим" и "венценоснейшим". Он долго рассматривал драгоценные камни, ловко вмонтированные в золотую рукоять кинжала, затем передал подарок Зиле, а мне кивнул на скамью: дескать, садись.

Павел продолжил, бросив в мою сторону совершенно безразличный взгляд:

— Да, я горжусь своим еврейством. И именем своим дорожу. Назван я в память первого еврейского царя Саула, происходившего из колена Вениамина. Я кровью своей оправдал апостольский сан и нынешнее апостольское имя. Все мое воспитание в маленьком городке Тарсе было фарисейским по сути. Мы были богаты и независимы. Свято верили в иудаизм и как римские граждане честно служили императору. Я, как и отец, будучи фарисеем, ревностно защищал Моисеевы законы и за их нарушение многих карал смертью. Для меня иудаизм — великая вера и великое знамя. Я мечтал стать истинным воином в доблестном войске иудейства, где сила, ум, мужество и готовность умереть за веру сочетались всегда с тайным коварством, хитростью, ловкостью и жадностью к жизни. Моим учителем был великий Гамалиил, председатель иудейского Синедриона при императорах Тиберии и Клавдии.

Мне уже не казалось чудом, что греческая речь, перемежаемая латынью и арамейским, была абсолютно понятна мне. Не было для меня чудом и то, что рядом со мной стоял, точно вросший в стенку, прокураторский врач, как две капли воды похожий на моего старого знакомца, человека средних лет.

— Ну а теперь слушай и молчи, — сказал он тихо. — Молчи и думай. Тебе откроется тайна, которую два тысячелетия разгадывают народы. Поверь, мне глубоко симпатичен Павел хотя бы потому, что он восстал против фарисеев, да и против всей Римской империи. В нем столько же сатанинского, сколько во мне божественного.

— Это кощунство! — прошипел я. — Сгинь, проклятый!

— А ведь непристойно так, — улыбнулся он по-доброму. — Я могу тебя превратить в лепешку, в кусок козьего сыра, который тут же сожрет прокуратор, но я этого не сделаю, потому что у меня другие цели.

— Какие?

— У меня нет ни от кого секретов. Моя скромная цель — помочь людям. Могу признаться, что мне эти мелкие двуногие твари и даром не нужны. Наш Сатанинский Совет уже восемьдесят два раза решал не принимать вас в Скопище темных сил, поскольку вы не достойны наших чертогов. Зло, которое вы творите, настолько мелко и отвратительно, что вы способны лишь осквернить наше доброе сатанинское племя. Да и чем вас кормить, когда нам уже и самим все в обрез? Вы даже воздух изгадили!

— Так почему же ты все-таки разговариваешь со мною?

— Потому что я и несколько моих друзей, их по пальцам можно пересчитать, не подчинились Сатанинскому Совету. У нас есть новая идея создания гигантского Паразитария исключительно мирным путем и в мирных целях, как сейчас говорят ваши прохвосты-политики. Мы учтем опыт наших ошибок, когда не оправдалась ставка на сумасшедших социалистов Фурье, Нечаева и Кастро. Мы ошиблись и в аристократах типа Пестеля, де Сада, Савинкова и генерала Корнилова. Мы извлекли немалый опыт из оргаистических политиканов — Маркса, Зиновьева и Ильича Первого, но всех их были вынуждены отправить на тот свет...

— Не всех, однако.

— Разумеется, не всех. Как тут навечно похоронить де Сада, маркиза и человека большой сексуальной эрудиции, когда садизм и эротизм становятся идеологией революционных масс. Де Сад не чета кастрату Ильичу Первому, он в одном эшелоне с Марксом, который стал лидером всего люмпенсволочизма. Но здесь, подчеркиваю, есть одна загадка.

— В чем же она?

— Загадка в знаке. Да, в знаке равенства между левыми и правыми, между палачами и жертвами, между правящими и гонимыми, между иудаизмом и христианством. Когда я вкладывал в уста Иосифа Флавия космогоническую идею всеединства, я рассчитывал на сотворение нового мира, который будет строиться на началах такого добра, которое непременно должно обернуться злом. Человек в отличие от животного устроен так, что он падок на то, что ему во вред. Его притягивают порой зловещие вещи: виселицы, костры, могилы, крематории, ну, конечно же, распятия. Подумать только, едва ли не в каждом доме распятый человек. Ничего себе картинка! А ведь было время, когда распятый считался проклятым Богом! Ты вслушайся, о чем они говорят, эта чародейка Друзилла и этот вездесущий вольноотпущенник, и этот бывший Савл, фарисей и воин, ученик знаменитого раввина Гамалиила, который одним из первых понял неразрывную связь иудаизма и христианства.

Слушай же, ничтожный человечишко!


13


За мудрость свою Гамалиил был назван славою еврейского закона и раввином. Савл видел, как одного мановения руки было достаточно, чтобы оступившиеся евреи были преданы позорной казни — распятию. Распятию подвергались только изменники и великие злодеи.

— Всяк, кто висит на дереве, проклят Богом, — часто повторял Гамалиил, поясняя мне, юному Савлу, назначение распятий. — Закон повелевает строго соблюдать обряд казни. Осужденный непременно должен быть обнажен с оставлением узкого предпоясания вокруг чресел, он подвергается бичеванию прутьями или бичами, сделанными из кожаных полос. После бичевания преступник должен нести свой крест или часть оного. Кресты могут быть различной формы: в виде греческой буквы "тау", квадратный, продолговатый или косвенный. Крест должен быть сделан из кипариса, певга или кедра.

Когда Савл стал римским воином, он нередко руководил казнью. Строго следил за тем, чтобы крест врывали в землю так, чтобы ноги распятого были в трех-четырех футах от земли. Да и сам крест должен был соответствовать размерам — в высоту от 10-15 футов, а поперечная перекладина не менее семи футов и не более восьми. На поперечную перекладину положено было поднимать преступника с помощью веревок. Осужденного сначала привязывали к кресту веревками, а затем его руки и ноги пригвождали к кресту острыми гвоздями. Казнь совершали четыре римских солдата, которым отдавалась после казни одежда преступника. По римскому обычаю преступление осужденного писалось на дощечке, которая закреплялась на самом верху креста. Согласно иудейскому обычаю, преступник висел на кресте до заката солнца, а у римлян осужденный мог висеть на кресте до тех пор, пока тело его не падало на землю от собственной тяжести. Присутствуя на казнях, фарисей и воин Савл особенно был беспощаден к евреям, впавшим в ересь! Он не выносил упоминаний о некоем лже-Мессии Христе. Неистовствовал, когда Христа называли божественным и неповинным Страдальцем, который пролил свою кровь на этом позорном орудии мучения за грехи всего рода человеческого. Он возмущался, когда христиане называли крест символом высочайшей благодати, спасения и вечной жизни. Однажды, когда он участвовал в одной из казней еврея-отступника Никодима, осужденный ему сказал перед смертью:

— Как истинные последователи Христа, почитаем за высшее счастье быть распятыми на кресте со всеми своими страстями и похотями. Да простит тебя Господь, фарисей Савл...

Между тем воины подложили огонь. Дали мученику уксуса и вина, чтобы легче перенести смерть.

Этот случай потряс Савла. Он прибежал к своему учителю Гамалиилу.

— Я снова у ног твоих, Равви, — сказал Савл. — Кто они, эти христиане? Почему они на меня действуют сильнее, чем проповеди фарисеев и саддукеев в храме нашем?

— Знай же, сын мой. Они не враги иудейской вере. Не враги учению Моисеева. Они — истинные почитатели законов Моисеевых. Фарисеи и саддукеи стали рабами лицемерия и ханжества, их наружное благочестие и внутренняя нечистота приносят вред иудейской вере. Христиане правду говорят, когда утверждают: "Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры и хищники, не уподобляйтесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты! Не верь фарисеям, сын мой! Будет проклят великий Иерусалим, если и впредь станем побивать камнями пророков своих!"

Фарисеи и саддукеи всех готовы распять, лишь бы сохранить свое благополучие!

— Ты боишься их, отец мой?

— Они шпионят за мной! Они не верят мне. Они ненавидят меня за то, что я не обманываю Бога, за то, что правду несу людям!

— А почему ты считаешь христиан истинными исполнителями законов Моисея?

— Потому что они за наши законы готовы пойти на казнь.

Я вслушивался в этот потрясающий диалог, изредка поглядывая в сторону врача, вросшего в стену. У моих ног сидели два щенка. Я почему-то был уверен, что это вовсе не щенки, а мои знакомые подростки, поэтому я и обратился к тому, кто постарше:

— Он говорит, как твой отец.

— А он и есть мой отец, — будто ответил щенок. — Отец мне всегда говорил: "Нам, евреям, надо скрывать свою мессианскую роль в этой жизни". — Я спросил: "А почему?" — Он ответил: "Иначе нас убьют. Нас и так убьют, но так убьют быстрее. Евреев всегда убивали. Человечество не сможет жить, если не будет убивать евреев". — "Но это же несправедливо", — сказал я. — "Несправедливость — основной закон этой жизни, и тут ничего не поделаешь".

— Давай послушаем...


14


— Тогда почему ты казнишь их, Отче?

— Только таким образом можно очистить наше учение от греховности. Крест — спасение нашей веры. Древо учения Моисеева гаснет и сохнет. Если не будет привита ему новая ветвь, оно погибнет окончательно. Христиане ценою своих страданий спасают нашу веру, наш великий еврейский народ.

— За это их ненавидят фарисеи?

— За это.

— Они и тебя могут распять?

— Они могут распять и сына, и дочь, и отца, и мать. Они всех могут распять, лишь бы насытиться чужой кровью, лишь бы утолить жажду своей дикой злобности. Тише, сын мой. Вот они как раз в полном сборе. Сюда идут... Остерегайся этих двоих — Богдаи и Кизаи.

Богдаи, косолапый и лупоглазый фарисей, и Кизаи, краснолобый, ходили с закрытыми глазами, чтобы не видеть женщин. Первый волочил ноги, натыкаясь коленками на камни и изгороди, а второй ударялся лбом о стены и так сильно, что был постоянно окровавлен. Он умышленно размазывал кровь по лицу, вертел головой, чтобы всем было видно, как он страдает. Богдаи же часто падал, обнажая сбитые коленки, страшная гримаса искажала его и без того безобразное лицо. За ними следовал Шикми, это прозвище означало "плечистый фарисей". Он был согнут в три погибели. Руки его волочились по земле, а спина образовывала плоскость, точно он нес на ней тяжесть всех иудейских законов. Шествие замыкал "крашеный фарисей" по кличке "Что изволите?". Он шел пританцовывая, лицемерно улыбаясь. Едва не плакал, когда сильно ударялся лбом о каменную стену. Через каждые семь шагов группа фарисеев останавливалась, и все усердно молились. Затем Шикми давал сигнал, и фарисеи кричали:

— Смерть ему! Смерть!

— Кого они проклинают? — спросил Савл.

— Дьякона Стефана. Они хотят его казнить до суда, — ответил Гамалиил.

— За что казнить?

— За преданность законам Моисеевым.

— Разве за это казнят?

— Пойдем посмотрим на этого дьякона.

Стефана вывели на площадь. Он молил Бога помочь фарисеям и саддукеям образумиться. Молился за то, чтобы прозрел народ, увидел, где есть истина. Он говорил о равенстве и братстве, о том, что любить Бога надо сердцем, а не жертвоприношениями. Он звал к любви и всепрощению. Разъяренные фарисеи стали бросать в Стефана каменьями. А Стефан и не пытался защищаться. Он кричал в толпу:

— Опомнитесь! Нет и не может быть среди нас учителей, ибо один у нас Учитель — Иисус Христос! Горе вам, вожди слепые, для которых дороже всего не сам храм, а золото в храме! Горе вам, безумные и слепые, отцеживающие комара, но верблюда съедающие!

Богдаи поднял большой камень и швырнул им в Стефана. Шикми и Кизаи угодили мученику в голову почти одновременно.

— Смерть ему! Смерть! — кричали фарисеи.

— Смерть! — закричал Савл, поднимая с земли кирпич.

Гамалиил сделал попытку увести с площади своего ученика, но Савл сказал:

— Я буду уничтожать еретиков-назореев, пока хватит сил. Прикажи дать мне письмо от Синедриона, чтобы я отправился в Дамаск, где хочу учинить кровавые погромы ученикам Христа.

Савл был иудеем-фанатиком. Идя в Дамаск, он думал о Христе с ненавистью, как думали о Христе большинство иудеев. Что раздражало Савла в Христе? Почему именно он? Кто позволил? Какая наглость?!

Христос противоречил самой идее Мессии. Он рожден был в смутьянской Галилее, а не в доблестной и смиренной Иудее. Христос был щуплым, слабым, болезненным, нежным, мягким человеком, что тоже не соответствовало представлениям о Мессии-герое, Мессии-великане и силаче. Мессия, рассуждал Савл вместе с иудеями, должен был родиться в самом сердце Иудеи, в Иерусалиме, воспитываться фарисеями, вырасти в могучего и непобедимого воина, должен был повести народ на победную войну с язычниками. А потом это позорное распятие. Это окружение нищих и обездоленных, эта проповедь Царства Божия, куда будут иметь доступ лишь бедные, неважно, кем они будут: язычниками или евреями, обрезанными или необрезанными, армянами или греками, сирийцами или парфянами.

И вот на тридцатом году своей жизни, когда он шел в Дамаск с твердым намерением уничтожать христиан, его осиял Божественный свет. Ослепленный Савл упал на землю и услышал голос:

— Савл, что ты гонишь меня?

— Кто ты? — спросил Савл.

— Я — Иисус, которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна.

Страх и ужас охватили Савла. Он смиренно признал явившегося Господом, а себя — рабом.

— Встань, — сказал Христос. — Ты избранный Мной сосуд, чтобы возвещать имя Мое пред народами, и царями, и сынами израилевыми.

Содрогнулось сердце у Савла: на первое место Господь поставил народы, а на последнее — сынов израилевых. Значит, сначала язычники, греки, парфяне, армяне, римляне, а потом уже евреи — и он, Савл, должен нести народам Божью Благодать.

И стал славить Павел Христа, и иудеи решили убить его, и ученики пришли на помощь ему и помогли бежать в Иерусалим. Но в вечном городе все боялись бывшего воина и фарисея, не веря, что он ученик Христа. А Савл открыто и смело проповедовал Господа, вступая в состязание с противниками, которые и здесь, как в Дамаске, решили убить его. Особенно его возненавидели эллинисты, то есть иудеи, говорившие на греческом языке. Павел и сам был эллинистом, поэтому легко вступал в поединки на греческом языке. Но вскоре опасность увеличилась, и Господь повелел ему бежать в Кесарию. Повсюду Павел обращался с проповедями к язычникам, что злило иудеев, решивших во что бы то ни стало убить Апостола.


15


Прошло с тех пор много лет, и каждый день ждал Павел решения своей участи, и всякий раз, когда опасность была неминуема, его спасало чудо. И он славил Господа, беззаветно и отважно нес учение Христа народам, ибо строил вместе с другими Апостолами новую веру, новую церковь.


16


Однажды в полдень, когда Павел писал одно из своих знаменитых посланий, в темницу вошли прокуратор Феликс с Друзиллой, философ Агафон и посол в Иудее Проперций.

— Этот человек совершил чудеса. И это мне достоверно известно, — сказал Феликс, — указывая на узника. В Антиохии он дерзновенно проповедовал свое учение, а разъяренные иудеи кричали: "Люди, не верьте ему. Он лжет! Он не знает истины!" Иудеям удалось возбудить народ. Они бросали в этого человека каменьями до тех пор, пока он не упал мертвым. Когда они убедились, что он мертв, взяли его за ноги и вытащили за город.

— Это сущая правда, — отвечал Павел. — Я в Антиохии проповедовал Христа, а меня за это подвергли позорной казни. Бездыханным я лежал на окраине города, и хищные птицы кружились над моим телом. У меня не было сил даже обратиться к Господу, а потому пришли мои ученики, и мы отправились с ними проповедовать Евангелие. Пошли сначала в Зервию, затем в Листру, Иконию и только после этого снова вернулись в Антиохию.

— Не побоялись? — спросил Феликс.

— Нет. Большинство людей Антиохии глубоко раскаялись в совершенном ими преступлении, и Господь простил их. Они молились с нами и уверовали в Царство Божие.

Друзилла подняла фонарь и сказала:

— А что было с вами в Македонии?

— В Македонии нас схватили, привели к воеводам и сказали: "Сии люди, будучи иудеями, возмущают наш город и проповедуют обычаи, которые нам, римлянам, не следует принимать". Тогда воеводы велели сорвать с нас одежды и приказали бить нас палками. Потом заперли в темницу, приказав темничному стражу крепко стеречь. И тогда сделалось великое землетрясение, и узы всех узников ослабли, и каждый мог бежать, потому и двери были раскрыты настежь. Когда темничный увидел раскрытые двери, он, боясь наказания за возможный побег узников, вынул из ножен меч и хотел умертвить себя. Тогда я сказал: "Не делай этого, мы все здесь, никто не убежал".

— А потом что было?

— А потом воеводы испугались, услышавши, что мы римляне, извинились перед нами и выпустили на волю...

— Послушай, Павел, — обратился Агафон к узнику, — мне откровенно нравится все то, что ты проповедуешь. Но мне непонятно, что же нового в твоем учении? Мы, эпикурейцы, утверждаем, что весь смысл жизни человека в духовной радости, в дружестве с другими, в добродетелях. Когда мы говорим: "Живи скрытно", это значит, что мы предпочитаем государственной службе и суете жизнь на лоне природы в кругу близких и доброжелательных друзей. Мы учим презирать смерть, боль, невзгоды. Для нас все люди братья. В школе Эпикура на равных учились женщины и рабы. Мы убеждены, что если исполнять наши заветы, то настанет день, когда не будет на земле страданий, беспокойства человеческих душ, убийств, предательств и клеветы. Разве ты не это же проповедуешь?

— Нет, — ответил Павел. — Вы, эпикурейцы, ведете праздный образ жизни. Помните, до тех пор, пока будут жить праздные люди, будет голод и нищета. Знайте, на одного праздного всегда приходится десять умирающих от нищеты.

— Кого можно назвать праздным? Того, кто не сеет, не пашет, не молотит? Но мы же выполняем крайне нужную работу: пишем и утверждаем законы, создаем образцы искусства, ставим спектакли. Мы — творцы духовной жизни! Разве это не работа?

— Нет. Каждый должен добывать себе пищу в поте лица своего, учит Господь. Мы должны жить, как птицы небесные.

— Но птицы небесные не добывают пищу в поте лица своего.

— Почему же? Птицы трудятся с восходом солнца и ложатся спать с закатом небесного светила. Они трудятся и поют. Кормят своих птенцов и учат их летать. Они не убивают друг друга, не творят зла. Сердце радуется, когда смотришь на них.

— Это уже область поэзии. Я утверждаю: я — эпикуреец, потому что для меня все равны. Я за высшую справедливость на земле. В то же время твое учение стоит за полное разделение на счастливых и несчастных. У вас все поставлено с ног на голову. Вы учите: только бедные являются нравственными добродетельными людьми. А всякий богатый — грабитель и недостоин Царства Божия.

— Да, только бедный человек может быть честным и справедливым.

— С этим я категорически не согласен, как не согласен и с таким утверждением, будто только бедный способен каяться и искупать свою вину.

— Да, только у них есть ощущение своей вины.

— Но почему же богатый не может искупить свою вину?

— Может. Для этого надо, чтобы Он услышал мольбу богатого.

— Но ты же не молил об искуплении?

— Меня избрал Он своим орудием.

— Избранные люди, избранные народы, избранные страны — в этом уже есть какая-то несправедливость.

— Избранное не есть исключительное, — отвечал Павел. — Вам, греческим философам, это должно быть понятно. Первомученик святой Стефан, в смерти которого и я повинен, был избран Богом, чтобы нести Божественный свет всем язычникам, чтобы заставить иудеев задуматься... Избранник Божий есть великомученик человеческий. Высшая радость достигается только через страдания...

— Мы, стоики, утверждаем именно эти мысли. Вот уже несколько столетий как утверждаем, — сказал молчавший до сих пор Проперций. — Мы стоим за всемирное государство, в котором все будут равны — варвары и римляне, евреи и парфяне, женщины и дети, богатые и бедные, рабы и вольноотпущенники. Мир возник из творчества первоогня и погибнет от мирового пожара. Мы считаем, что бедность и самоотречение украшают человеческие добродетели.

Мы, стоики, не боимся умереть, и всякий раз, когда мы умираем, даем образец высокого мужества и высокой добродетели. Тому пример Сенека, Петроний и многие знаменитые римляне. Непонятно, почему мы должны считать учение Христа единственно верным?

— Когда я проповедовал Господа нашего Иисуса Христа в Афинах, — а афиняне очень набожный народ, они всей своей предшествующей историей приуготовлены к восприятию новой веры, — греки тоже мне постоянно задавали именно этот вопрос: "Почему мы должны отбросить наших Богов и принять твоего Бога?" Я им ответил так: "Осматривая ваши святыни, я нашел жертвенник, на котором написано: “НЕВЕДОМОМУ БОГУ”. Так вот, Его-то, которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам. Как пишут ваши стихотворцы, мы Его род и, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого. И сегодня Бог повелевает всем людям покаяться, ибо назначен день, в который Он будет праведно судить вселенную посредством предопределенного им Мужа..."

Как только были произнесены эти слова, раздался такой силы гром, что Друзилла в испуге пала на руки к Феликсу, а остальные, накрыв головы покрывалами, выбежали из темницы...


17


Вкрадчивый, ласкающий голос вот уже седьмой раз повторял слова Серафима Роуза: "Чудеса Антихриста будут происходить главным образом в воздушной стихии, где находится главное владение Сатаны. Знамения будут в основном действовать на чувство зрения, очаровывая и обманывая глаз. Это знамение Антихриста может быть блистательным и прекрасным.

Сознательный православный христианин живет в мире, который, несомненно, пал, и внизу, и на земле, и наверху, среди звезд — все одинаково далеко от потерянного рая, к которому он стремился. Он — частица страдающего человечества, и все одинаково нуждаются в искуплении, даруемом безвозмездно Сыном Божиим через Его спасительную Жертву на Кресте".

Я едва не потерял рассудок, когда увидел в прокураторском кресле Хобота, который говорил...


18


— Чего вы суетитесь, падлы? Впереди еще, по крайней мере, миллион тысячелетий, а мы протяпали только два — это же мизер. Предупреждаю, ловленный мизер. А не желаете в картишки скинуться, чем бодягу разводить?

Из-за занавески вышел не кто иной, как Тимофеич в сером плаще с перевязанной шеей. В руках у него было два огромных тома в кожаных переплетах. Я еще, глядя на эти два толстенных тома, подумал: "Зачем же он притащил эти два тома? Кажется, один из них был Библией, а другой двадцать четвертым томом одного из изданий безбожника Толстого. Он же этими книжками сразу себя выдаст с головой: не из первого века Тимофеич, а наш, нынешний гражданишко, этакий плут на побегушках у большого начальства". Не успел я так подумать, как Хобот протянул руку и в нее тотчас была вложена Библия.

— Нет, ты мне другую книженцию давай, — сказал Хобот.

— Охотно, — ответил Тимофеич, протягивая толстовское сочинение. — Хотелось бы сразу предупредить: изданьице с купюрами. И купюры сделаны исключительно по еврейскому вопросу. Точнее, сам Толстой в большей мере римлянин, чем христианин. Он тысячу раз готов был оборвать свою жизнь, когда узнавал, что дворянской чести грозит некоторая замарательность...

— Ты поточнее выражайся, — перебил его Хобот. И добавил шепотом, — хорошо, что эти турки не понимают нашей тарабарщины...

— Откуда им понимать? Хорошо, что мы толмача с собой захватили. Чего ему сказать?

— Скажи, чтобы вина побольше притащили. Этого фракийского или лидийского и непременно месопотамской браги пусть доставят три фиакра.

— И закусить, разумеется, не этих попугаев, а настоящих баранов и косуль, и крабов, побольше крабов с маслинами. — Тимофеич тут же набросал на листочке заказ и передал переводчику.

Через десять минут вино и закуски были на столе. Агафон и Проперций стояли разинув рты. Друзилла, обнимая Феликса, кричала:

— Салют, Рим! Салют, Иерусалим! Салют, Афины! Салют, Русь!

— Вот вам и вся истина, — рявкнул Хобот, опрокидывая кубок вина. — Поясню вам, рыбьи головы. Ничего нет в мире, кроме этих четырех великих салютов! Рим и Иерусалим — это две перекладины одного креста! И запомните, тыквенные попугаи: Рим — не Антихрист, а Иерусалим — не Христос, здесь другое сочетание, перекладинное. Горизонтали и вертикали. Земля и небо. Герой и торговец. Душа и расчет. Лед и пламень. Жизнь и смерть. Что там еще следует за этим? — пощелкивая пальцами, спрашивал нетерпеливо Хобот.

— Свет и тьма, рай и ад, мужчина и женщина, — протянул Тимофеич.

— Бабу ты зря сюда приплел. Изыми бабу! — рявкнул Хобот, надкусывая бараний бок. — И поясни, откуда чего и что. Только покороче. Светает.

— Изъял, — поспешно сказал Тимофеич. — А суть вот в чем. Диалог с миром пошел исключительно по двоичной системе: "Да — Нет", "Христос — Антихрист", "Бог — Сатана", "Огонь — Вода", "Господин — Раб". Чем невежественнее человек, тем больше ему подавай определенности. Чем шире и выше человек, тем больше он нуждается в унитарном принципе, тем больше ему нужен Бог, тем острее он испытывает нужду в единстве с Космосом, со Вселенной. Это, так сказать, вертикаль бытия. Ветхозаветный Бог такой же язычник, как и православный Нил или Сергий Радонежский. Он растекается исключительно по горизонтали. Ветхозаветный Бог создал и оправдал рабство. И охранять это рабство поручил безликому Закону. В этом Законе выше всего — обряд, внешнее, ритуальное. Не обрезал — смерть, нарушил субботу — смерть, прикипел сердцем к чужой жене — смерть, не соблюдал обряд — смерть! И поверх этой перекладины, состоящей из сплошной смерти, ветхозаветный Бог создал невидимый рой пчел, эти еврейские души, которые роились, веселились, нарушали субботы и запреты, доказывая, что тем самым они чтут великий Закон и только таким способом утверждают свою исключительность, свою неповторимость в этом мире. Эти тайные нарушения совершаются с благословения Божьего — и это единственная форма выражения своей исключительности, дарованная избранному народу.

— Пояснее, — брякнул вдруг Хобот, наливая третью кружку месопотамской браги. — Нам еще с парфянами предстоит разобраться, а ты заладил с подробностями. Сейчас подробности никому не нужны, бычья печень, век бы мне свободы не видать.

— Согласно этому учению ложь становилась правдой, а правда — ложью. Если Рим и Афины дают однозначное толкование всех проблем, то здесь — бесконечная вариативность, это с одной стороны, с другой — любой вариант может рассматриваться как беззаконие, если он противоречит пользе. Иудеи утверждают — нравственно то, что полезно, божественно то, что выгодно, правдиво то, что приближает к цели.

Когда лучшие из евреев увидели, что иудейство тонет во лжи, фарисействе, догматизме, когда древо иудейской веры стало на глазах сохнуть, они готовы были пойти на любой крест, чтобы спасти Иерусалим. И пошли. И спасли. Кто-то из мудрецов сказал, что только таким образом можно было спасти старую веру. И загадочность еврейского вопроса в том, что вместе с мировым пожаром, который зажгли иудеи, родилось и мировое сердце. Навсегда был положен конец еврейской исключительности, а избранный народ был объявлен в числе прочих равным.

— Это действительно так или очередная профанация? — спросил неожиданно у меня Феликс Трофимович.

— Как вам сказать? — замялся я. — Это вечный вопрос, поскольку Новый Завет отделился от иудейства, однако принял все его учения.

— Такого не бывает. Отвергнул и одновременно принял. — Хобот опрокинул в пасть еще одну кружку фракийского. — Как реально обстоит дело?

— А реально так, — сказал я. — Тимофеич прав. В первом веке рождено было новое сознание. Евреи, вобрав в себя греко-римский космогонизм, решили преодолеть иудейскую ограниченность. Они стали утверждать, что каждый человек есть посредник между Вселенной и самим собой. А тот, кто отсекает от себя Вселенную, а следовательно и Бога, тот враждебен и самому себе, и Богу, а тот, кто пренебрегает собой, тот убивает и не признает в себе богочеловеческое начало. И первым человеком, который показал, насколько прекрасно, упоительно и добродетельно воздвигать в душе своей Храм Божий, был Христос. И Храмом этим является Любовь — любовь к Богу, к Человеку, к врагам, к друзьям, ко всему живому, к траве и деревьям, к земле и птицам, к волкам и черепахам, к бабочкам и попугаям, к рыбам и крокодилам, к детям и женщинам, к армянам и парфянам, к грекам и римлянам, к ворам и убийцам, к живым и мертвым, к тупым и искалеченным, к толстым и тонким, к воинам и безоружным, к рабам и господам — ко всему, что есть в этом подлунном и подсолнечном мире.

— Ну а воров и убийц сам приплел? — рассмеялся Хобот не без ехидства.

— Никак нет, — отвечал я. — Апостол Павел был фарисеем и гонителем христиан. Он убивал христиан. Он вместе с римскими воинами грабил и преследовал, ибо жилище и вещи бежавших и преданных смерти христиан подлежали разграблению...

— И это правда? — обратился Хобот к Тимофеичу.

— Похоже, что правда... — отвечал Тимофеич. — А впрочем, лучше послушать самого Павла. Апостол в пяти шагах отсюда...

Молнии рассекли тучи, и снова раздался гром...


19


Человек средних лет махнул рукой, и на пороге появился крохотный мужичок в одеянии пастуха. Назвался Фаддеем.

— Покажи последние полсотни лет, — сказал человек средних лет.

— Юг? Или Север?

— И то и другое.

Фаддей вытащил из сумы две микропленки, вставил их в посох, направив его острие на белую стенку.

На экране объяснялось, как из-за ложки соли армяне перерезали азербайджанцев, а азербайджанцы убили сто тысяч армян. На подмогу тем и другим подоспели северяне, за короткий срок уничтожив двести тысяч армян и азербайджанцев. Потом было два предупредительных землетрясения, двадцать шесть заседаний в парламентах Армении и Азербайджана, после чего все пригородное население было согнано в народные ополчения, которые еще уничтожили по сто тысяч человек. А свара действительно вышла из-за ложки соли. В одном из селений, в котором проживали армяне и азербайджанцы, жили две женщины — Мадонна и Фатима. Мадонна была армянкой, и она первая попросила у азербайджанки Фатимы ложку соли. Фатима ответила, что не даст ей ложки соли, потому что у нее самой всего два мешка осталось. Тогда Мадонна сказала:

— Ах ты, жадина-говядина, турецкий барабан!

— Я не турчанка, а чистокровная азербайджанка, и вам нечего делать на нашей земле!

— Это наша земля! Наши предки захоронены здесь еще до Рождества Христова, когда вашего Магомета еще и на свете не было.

— Наш Магомет всегда был!

— Ах, она нашего Бога оскорбила! — крикнул муж Фатимы и бросил в Мадонну плоскогубцы. Плоскогубцы выбили Мадонне зуб с левой стороны, впрочем, говорят, этот зуб давно шатался и Мадонна собиралась его вырвать, а прибежавший муж Мадонны схватил плоскогубцы и разорвал ими ноздри мужу Фатимы. Вот тогда-то и пошла бойня в этом селении. Все армяне накинулись на азербайджанцев и, пользуясь своим преимуществом, перебили половину населения...

— Достаточно, — сказал человек средних лет. — Покажи последний документ.

На экране вспыхнули кадры боевых сражений: танки, самолеты, пулеметы, погони, убийства. Дальше последовали кадры, на которых были засняты президенты обеих республик. Они пожимали друг другу руки и заверяли, что никогда не повторится эта позорная бойня народов. Затем последовали эпизоды о новых ссорах двух разноплеменных граждан, которые вырвали друг у друга по клочку волос только за то, что овца одного хозяина зашла в огород к другому хозяину. И началась новая битва. Пошли сборы средств на оружие. Создавались добровольческие армии. Покупались танки и огнеметы.

А теперь взгляните на этот документ сорокалетней давности. Он точь-в-точь воспроизводит то, как развивались события в 1990 году.

27 мая

Группа вооруженных лиц предприняла попытку разоружить военнослужащих внутренних войск, сопровождавших поезд Кафан — Ереван. В результате конфликта, перекинувшегося затем в другой район города, погибли 23 человека. Многие получили ранения. Конфликт произошел непосредственно перед последним туром выборов в Верховный Совет Армении.

Перестрелки и нападения на отделения милиции, воинские части с целью захвата оружия становятся привычным явлением.

20 июля

Вновь сформированный Верховный Совет республики приступает к работе. В одной из воинских частей боевиками захвачено 20 автоматов.

25 июля

Принят Указ Президента "О запрещении создания вооруженных формирований, не предусмотренных законодательством СССР, и изъятии оружия в случае его незаконного хранения".

31 июля

В связи с выходом указа Президента страны в Ереване создана парламентская комиссия.

3 августа

Вооруженные боевики в одной из воинских частей похитили 165 огнеметов. Парламент предложил вернуть огнеметы в течение 48 часов. Огнеметы до сих пор не возвращены.

16 августа

Большая группа вооруженных лиц захватила здание Гостелерадио Армении, потребовав выпустить в эфир запись выступления своего командира. В пятиминутном выступлении по ереванскому телевидению последний пытался оправдать свои действия, в том числе отказ подчиниться указу Президента, "необходимостью защиты родины".

19 августа

На рассвете вооруженные армянские формирования после интенсивного обстрела из орудий, гранатометов и автоматов сел приграничного азербайджанского Казахского района перешли в наступление. Произошли двухдневные бои с внутренними войсками. Тер-Петросян на заседании парламента назвал действия боевиков грубейшей провокацией, призванной помешать стабилизации обстановки в республике, развитию демократических процессов. Комиссия Верховного Совета Армении по обороне и внутренним делам в полном составе вылетела в район конфликта.

20 августа

Согласно принятому решению Верховного Совета республики началась запись добровольцев в отряды самообороны, которые должны обеспечить на территории Армении выполнение указа Президента и стабилизировать обстановку.

22 августа

В Аштаракском районе совершено нападение на спецавтомобиль, в котором под конвоем перевозили пятерых осужденных. Конвой разоружен, преступники скрылись...

Вплоть до сегодняшнего числа захваты оружия, нападения, передвижения боевиков вдоль границ продолжаются.


— И последний сюжет, — сказал человек средних лет. Фаддей перемотал кассету и включил экран, где изображалось то, как жители ста двадцати семи областей корчились от радиации, гербицидов и дефолиантов. — Они все умрут, как умерли тринадцать миллионов в двадцатые годы и семь миллионов во время искусственного голода в 1933 году. Преступления перед людьми нескольких шаек бандитов — на экране показали Ленина, Троцкого, Сталина, Брежнева, академиков Мармеладова, Александровича и многих других.

— Но, позвольте, Мармеладов пострадал, его реабилитировали, и он национальный герой! — сказал я.

Человек средних лет лукаво улыбнулся: "Он изобрел новую смерть".

— А что думают там, наверху, по этому вопросу? — спросил Хобот.

— На каком верху? — удивился человек средних лет.

— Ну на самом главном. Подсказали бы, как и что...

— Миллион раз подсказывали. Пока что бесполезно. Убийства и изобретение способов убийств будут продолжаться до тех пор, пока простые смертные не прислушаются к Заповедям...

— Это что? Все эти: "Не убий, не укради, не прелюбодействуй?.." Как же жить тогда?! Как жить, я спрашиваю???!!! — завопил Хобот. — Что молчишь?

— Меня интересует духовная сторона, — ответил я. — Меня интересует то, что же произошло после того, как распяли Богочеловека. К чему привели все эти Возрождения, ежевековые перестройки, реформы, обновления? Меня интересует то, почему самые простые вещи непонятны человечеству.

— Какие вещи?

— Ну хотя бы, что убивать нельзя!

— Как это нельзя?! — вскричал Хобот. — А если враг? А если посягает?


20


— Прости меня, совсем забыл. Тебе поздравительные телеграммы, — сказал Тимофеич и, чтобы никто не видел, сунул мне кучу бумаг.

Сверху лежали поздравления, так сказать, вселенского масштаба.

"Организация Объединенных Народов поздравляет Вас, господин Сечкин, с триумфальным завершением Референдума и великой Победой, которая будет служить всему миру... — читал я первую телеграмму. — Мы желаем Вам доброго здоровья и светлых дней. ООН непременно объявит день Вашей эксдермации Всенародным праздником всех антипаразитариев и всех паразитариев. Широта Вашей души необъятна, а чувство Вселенского Единства безмерно. Удачи Вам, дорогой Сечкин!"

"От имени Правительства поздравляю Вас с абсолютной Победой, что, несомненно, умножит Славу нашего Отечества. Прахов Николай Ильич".

"Вся отечественная оппозиция, как и все предприниматели, приветствуют в Вашем лице достойных сынов Отечества, неспособных идти на поводу у консерваторов и проходимцев. По поручению всех демократических сил Феликс Хобот".

"Мы, пионеры и школьники, хотим во всем быть похожими на Вас, дорогой Степан Николаевич! Мы будем жить, как Вы, учиться, как Вы, переносить муки и радости, как Вы! Мы будем достойными сечкинцами. Еще раз поздравляем Вас с победой во Вселенском Референдуме. Школьники Замусольской школы Ладожской области".

"Союз кинематографистов поздравляет Вас с победоносным шествием по Миру и обязуется выпустить новый широкоэкранный фильм “Секир-Башка”, посвященный жизни и деятельности Вашего однофамильца Сечкина Степана..."

Я листал телеграммки, и мне хотелось умереть.


21


Иногда, когда я лечу в бездну и меня вот-вот настигает смерть, мне кажется, что я прозреваю. Суть приземленного человека в том и состоит, чтобы он ничего не понимал. Чтобы он был дерзким и тупым. Чтобы он в душе лаял и брюзжал. Чтобы уходил от Бога. Поразительно тщедушные эти мирные времена после массовых убийств и катастроф. Вдруг человечество все напрочь забывает и начинает спорить о согласных в слове "небо", о неопределенных артиклях и глаголах, о том, можно ли зло иногда называть добром, а недолг — долгом. И новые сквозняки в головах человеческих. И снова обращения к Богам. К культурам. К спасительным мерам. К покаяниям!


22


А дальше, как заметил Тимофеич, пошел сплошной синтез. Все складывалось, приумножалось, пронизывалось, взаимопереходилось, развивалось, диалектизировалось, самоизменялось, накладывалось, сливалось, переиначивалось. Все одновременно умирало и возрождалось, и никому не было дела до того, что одно умирало навсегда, а другое, уже давно умершее, воскресало, соединялось с сегодняшним и даже с будущим. Прежние догмы становились творческими методами, ограничения превращались в необозримые горизонты, застой — в открытость, железобетонность — в сплошной прорыв и озарение. Говорят, такие метаморфозы уже бывали в мире. Чего стоит одно только Возрождение! Собственно, что тогда, в средние века, возрождалось? Античность? Но на кой черт? Кому понадобилось то, что так яростно отрицалось христианством, ранним, средним и даже поздним? Почему все вдруг заиграло новыми красками: ожили Агамемноны, Антигоны, Аяксы, Гераклы, Сизифы, Прометеи, Сократы, Платоны и Аристотели? Кому понадобилась эта тьма Героев и Богов, когда был уже один великий Страдалец, на все века проливший за всех свою кровь и таким образом определивший философию Свободы и Любви? Почему вдруг после стольких веков гонений снова пронизали человечество мудрые мысли Эпикура и Сенеки, Геродота и Тацита, Демосфена и Цицерона? Почему прокатился по всему миру язвительный смех Аристофана и Плавта, Дионисия и Ювенала? Нет ответа на эти "почему"!

Да и кому нужны эти ответы! Просто это все было. Были самые разные синтезы, когда многое смешивалось и повторялось, опровергалось и снова обновлялось.

То же происходило и с простыми смертными. Только тайна превращений простых смертных никого не интересовала. Ну кто такая какая-нибудь Любаша, Катрин, Шурочка или Друзилла? Никто. Ноль. А в сложном мирозданческом потоке они проигрывали те же расклады, что и их великие современницы или современники. И каждая из них несла на себе печать многоликости. Я эту многоликость или, точнее, многослойность, сразу определил в Люкшазилле. Когда она повернулась в профиль — это была вылитая Любаша с фигурой Шурочки, только свитер у нее был, как у Катрин, напоминающий кольчугу. Она так и звала свой свитер — кольчугой. А манерой поведения она напомнила мне Друзиллу, то есть Зилу, потому что у Люки, таково ее было сокращенное имя, была удивительно нежная розовая кожа и плечи — настоящий коринфский мрамор. Странно, но именно Люка да бедный Скабен обратили на меня внимание и как-то скрасили последние дни моей жизни. Они благодаря моей случайной встрече с Феликсом Скабеном вошли в мою душу на последнем отрезке моего нелепого ожидания конца. Почему именно они? Опять загадка!

А может быть, не загадка, а ответ...


23


Мои дни сочтены, хотя точно еще числа не объявили. Я живу в подвале, и обо мне иногда пишут, как о человеке, который добровольно отказался от привилегий. Увы, я не отказывался и охотно хотел бы снова бывать в Приемном Зале, который отдали Акционерному Обществу Палачей, а не созерцать зеленовато-серые пятна на стенах и ждать, когда очередная капля стукнется о таз, который я подставил под течь в потолке.

Наступило совсем другое время. Обо мне почти забыли, и уже никого не трогала моя эксдермация. Люди стали поговаривать о том, что это несуразная чушь и что кто-то, может быть и я, на этом здорово наживется.

Я голодал, как и все, потому что на карточки и на талоны можно было купить только турецкий чай и брошюры шовинистического общества "Постамент". Изредка меня подкармливали Люка и Скабен. Они делали это незаметно, и я ценил их деликатность.

Газет я почти не читал и даже не хотел знать, чем закончилась свара Прахова и Хобота. Говорят, что они оба победили и оба проиграли. Оказывается, бывает и такое.

О Прахове даже Ксавий писал так:

— Увы, нам не повезло с нашим лидером, хотя не так давно, незадолго до Референдума, всем нам и всему миру казалось, что Прахов не просто на Коне, но на Белом Коне, на котором он торжественно въедет во Вселенский Дом Сотрудничества и Рынка. Но наш великий лидер оказался не таким. У него не хватило качеств, необходимых для управления Белым Конем. Он запутался в сбруе и в неразрешимых проблемах. И это обнаружилось уже в ходе Референдума, который показал, что Прахову чужды интересы как всей империи, так и отдельной личности. Он не нашел в себе смелости разрубить мечом эти наболевшие проблемы. Он стал шарахаться не влево и вправо, а только вправо, разбросав, а точнее разогнав, лучших представителей своей команды, в частности многоуважаемых Барбаева и Кабулова. Он не стал нашим Наполеоном, Александром Македонским и даже Иосифом Сталиным. Президент предпочел отсидеться в последнем окопе, отстаивая империю, опутанную, как говорили наши предки, проржавевшей проволокой вонючего ГУЛАГа.

О Хоботе изгнанный им Горбунов вещал примерно в таком же духе:

— Хобот пошел по старому авторитарному пути. Он разогнал своих лучших помощников, окружил себя ворами и подхалимами, он променял свою харизму на псевдоавторитет, увлекся "войной законов" и, что самое страшное, окончательно спился. Количество алкоголя, потребляемое Хоботом, превышает восемь цистерн в сутки, а пьет теперь Хобот только лучшие виски, лучшие бренди, и лучшие коньяки. Пребывая во хмелю, он стремится решать самые важные вопросы, потому что после протрезвления он не в состоянии ни мыслить, ни даже разговаривать. Полагаю, что его дни сочтены...

Меня не радовали ни успехи, ни поражения моих "друзей" и недругов. Я устал ждать, потому что ничего хорошего на горизонте не маячило. Иногда по вечерам, вспоминая бедного Топазика и Анну, я плакал, и мне было горько сознавать, что я ничего для них не сделал. И вот тогда я проклинал себя и желал себе смерти. Иногда в такие горестные минуты меня заставали Скабен или Люка. Я успокаивался в общении с ними. Потихонечку входил в их судьбы, в их заботы, в их мелкие и крупные конфликты, и это как-то скрашивало мое томительное ожидание. А Люка действительно была прекрасна...


24


Что может быть замечательнее юной женщины, в чьем профиле, во всей фигуре, не исключая и лица, разумеется, просматривается несколько тысячелетий! Я понимаю, почему Скабен, увидев ее, сразу поймался, и уже не мог больше заниматься своими повседневными делами. Он сильно вздрогнул, когда увидел Люку, и сразу понял, что дальше ему нет ходу. Он пал к ее ногам, и это падение было настолько искренним, что уставшая Люка — а ее усталость сильно к тому времени поизносилась, поистосковалась, и настолько, что у нее уже не было уверенности воскреснуть (чего греха таить — все эти Агамемноны, Ксерксы, Домицианы и Гераклы были отменными мужиками и больше всего на свете ценили божественное в женщине — им живую искренность подавай, а не какие-нибудь суррогаты, им чтобы каждый изгиб дышал страстью), и вот когда Скабен пал к ногам Люки, юная женщина тоже сильно вздрогнула и имела неосторожность совершенно импульсивно коснуться уха Скабена. И какая же чудная музыка вошла в душу тоже уставшего и отягощенного службой мерлея! Он щекой стал тереться о колено Люки, благодарный тому, что Люка не гонит его. А Люка и сама не могла понять, что с нею происходит. Ей приятно было: он своей бородой нежно щекотал ее ногу, и эта приятность, должно быть, все и решила. Вместо того, чтобы подняться и уйти (это сначала была ее первая мысль), она легонько опустилась на пол, и борода Скабена нежно коснулась выреза на ее груди, отчего усталость Люки, нажитая долгими страданиями, мгновенно улетучилась и родилась та знакомая и прекрасная дрожь, которую все прежние ее возлюбленные ценили больше всего. Она сама прильнула к Скабену. Скабен что-то хотел сказать, но Люка знала, что бы ни сказал мужчина, это все равно будет меньше, чем то, как он обдаст ее горячим теплом, как будет крепнуть его рука на ее бедре, как нальется его тело силой и нежностью. И чему больше всего поражалась Люка, так это тому, что умом она отвергала Скабена, а сердце готово было скорее умереть, чем отпустить несчастного влюбленного. И он бормотал, как умалишенный:

— Я всю жизнь тебя ждал. Это подарок судьбы. Это напоследок.

— Дурачок, — отвечала Люка. — Я тебя никогда не брошу. Ты тоже мне послан оттуда...

— Я несчастен. Я одинок. Я унаследовал от своего народа всю мировую скорбь. Я гоним. Я отвержен. На моих руках больной сын.

— У тебя прекрасный сын. Красавец. Музыкант. У него утонченный профиль.

— Вся эта утонченность — результат клещевого энцефалита. Я имел неосторожность взять его с собой на Арал, а там на него напали иксодовые.

— Что такое иксодовые?

— Иксодовые? Иксодус персулкатус — это клещи, разносчики ультравируса. Этот вирус проник в его нервную ткань, что усилило паразитарную тенденцию.

— Так хорошо же.

— Я добиваюсь принципиально другой, здоровой паразитарности... — Скабен вдруг приметил, как Люка откинулась назад, поглаживая его руку своей щекой, и снова Скабен, забыв о своем сыне, об иксодовых, прильнул к женщине.

— Ты меня любишь?

— Да, да, — прошептала Люка. — Ты настоящий иксодус паразитариус...

— Ты меня не бросишь?

— У тебя прекрасный мальчик, — сказала устало Люка.

— Я бы отдал все, чем располагаю, чтобы вывести его из состояния деперсонализации. Понимаешь, он уничтожил свое "я". Он тоскует безмотивно. Внешний мир он воспринимает как вечно меняющийся. Для него нет ничего постоянного.

— Прекрасно, — прошептала Люка, а Скабен возмутился, не понимая, что же прекрасного в том, что мальчик тяжко болен.

— Мой мальчик с детства травмирован. Мать повесилась у него на глазах. Мать передала ему значительную долю своей шизофрении. Почему я назвал его Феликсом? Твоего мужа тоже так звали?

— Не говори мне о муже! Не говори! Никогда не говори! Ты назвал его Феликсом, потому что хотел ему счастья. Феликс — значит счастливый.

Люка снова придвинулась к Скабену всем телом, и снова Скабен впал в тяжелое и радужное забытье. И когда оно прошло, сказала:

— Я давно не была так счастлива...

Сколько длилось это прекрасное блаженство, Скабен не помнил. Он сознавал лишь то, что с появлением Люки к нему пришла уверенность. И очень скоро Скабен стал покрикивать на Люку и даже изредка поколачивать. Люка не только терпела грубости Скабена, но и гордилась им, ибо хотела видеть в своем возлюбленном сильного мужчину.

А однажды, это было весной, Люка сказала:

— Давай жить как муж и жена.

— Но мы так и живем, — ответил Скабен.

— Нет, мы не так живем. Нам приходится скрывать наши отношения.

— А как иначе? Полиция нравов нас может приговорить к эксдермации, если мы не будем скрывать наших отношений.

— Мне надоело скрывать то, чем я должна гордиться, — отвечала Люка. — Что тебе мешает? Ты же любишь меня.

— У меня больной сын. В детстве была ему сделана сложная операция яичек. Он, должно быть, сильно комплексует. По нескольку часов просиживает в ванной комнате.

— От этого еще никто не умер. Мальчику нужна мать. И женщина.

Скабен расхохотался, и тогда Люка, может быть, впервые в жизни, заплакала.

— Не люблю я этого, — сказал Скабен.

— Я тебе надоела? Я могу уйти.

— Как ты можешь так говорить?! Как ты не хочешь понять, что мужчина, у которого на руках больной сын, сам невольно заболевает теми же болезнями, что и его ребенок.

— Давай жить вместе.

— Но у тебя же взрослая дочь.

— Сабина поймет меня. Она любит тебя.

— Это мне нравится. У тебя прекрасная дочь, — слащаво сказал Скабен, и Люка, не выдержав иронии, ударила Скабена по лицу.

— Это пощечина? Как назвать подобного рода жесты?


25


Долго размышлял Скабен над природой человеческих чувств. Думал над тем, как же быстро проходит истинное чувство к женщине, если плоть сыта чужой плотью. Но он был неправ, так размышляя. Он все же любил Люку, но сам факт женитьбы его пугал. Как только он начинал думать о том, сколько у Люки было мужчин, так сердце пересекала острая режущая боль: нет, никогда он на ней не женится. По опыту знал: все в этом мире разрешается само собой, а потому и отпустил вожжи своей судьбы. Судьба распорядилась по-своему, совсем не так, как ожидал Скабен. Однажды, когда Люка была у него в гостях, а юный Скабен, то есть Феликс, полулежал на диване, наблюдая из своего угла за тугозадой Люкой (в это время Скабен допивал свой коньяк), в комнату ввалился Ривкин. Он стал бурно рассказывать о том, как ему удалось сплести двести сорок шесть интриг, причем двумстам из них он обязан Скабену, а Скабен на радостях открыл еще бутылку великолепного джина. Люка нетерпеливо ерзала на своем стуле, давая понять, что ей пора уходить. Она даже сказала:

— Ты меня проводил бы.

— Пусть Феликс проводит. Феликс, проводи даму.

Какая молния блеснула в глазах юноши и прекрасной женщины! В одно мгновение старый Скабен засек полыхнувшую радость сына и коварное озорство любовницы.

— Ну что же, Феликс... — улыбнулась Люка. — Пойдем, проводишь меня, мой мальчик.

Феликс пружинисто вскочил. Куда подевались его депрессии, меланхолии, комплексы и всякие варианты деперсонализации? Легкий румянец сделал его лицо еще красивее. А когда Люка похлопала по плечу юного кавалера, у Скабена уже не было сомнений: роковое мгновение ворвалось в его жизнь. Компьютерные мозги Скабена просчитали мигом весь ход дальнейших событий. Он теряет Люку навсегда. А как он будет жить с сыном?

— Щенок! — вырвалось у Скабена. — Смотри, долго не задерживайся!

— Он задержится ровно на столько, на сколько надо, — улыбнулась Люка.

В широкой отцовской куртке и огромной меховой шапке он казался мужественным и сильным: мужчина. А рядом с Феликсом как-то сразу сильно похорошела и Люка.

Потом Скабен мне рассказывал, как он вычислил ситуацию: Люка решила ему отомстить. И он принимал эту месть, как расплату. Но в этих событиях он увидел и другое: на его глазах сын будто ожил, будто заново родилось у сына новое состояние. Он и раньше подумывал, что избавить сына от кошмарных комплексов может женщина. Но сын был застенчив и робок. Он буйствовал лишь с отцом. Отец всю жизнь внушал сыну: надо от жизни брать все. Брать без всяких сентиментальностей. Если ты не возьмешь, возьмут другие. И берет от жизни лишь тот, кто берет первый. И дают только тому, кто сознает свое право, право первого. Однако Скабен ошибался, считая сына робким. Сын, несмотря на кажущуюся робость, был достаточно вероломен. И поэтому, не дожидаясь, как только оказался в темном коридоре, тут же впился губами в Люкино лицо, и Люка не оттолкнула его. Она только прошептала:

— Не здесь, мой мальчик. Пойдем же...

И они не шли, а почти бежали. Изредка Люка смеялась, а Феликс еще крепче прижимал ее руку и тащил вперед, делая огромные шаги, так что Люке приходилось быстро-быстро перебирать точеными ножками. К счастью, дочери Люки, Сабины, не было в тот вечер дома, и Феликс сделал первую попытку в жизни сблизиться с противоположным полом. Когда-то, будучи еще школьником, Феликс побывал с группой однокашников на хлебозаводе. Ребята решили пошутить и сбросили Феликса в чан с тестом. Тесто было теплым и вязким. Он едва не утонул в нем. Он барахтался, рвал тесто на куски, цепляясь за что-то несуществующее, и не мог вылезти из чана, а товарищи смеялись над тем, как Феликс барахтался, и Феликс заплакал. Нечто подобное произошло с Феликсом и в тот вечер. Он впился в Люку обеими руками. Он рвал ее на части, и это сначала рассмешило женщину, а потом разозлило, и отважный шизофреник, оскорбленный в своем достоинстве, ударил женщину по лицу. Ударил раз, другой, третий. Где-то и от кого-то он слышал, что женщины любят, когда их бьют. А потом слабость подступила к груди, и он заплакал, точно ощутив себя в огромном чане с тестом. И Люке стало жалко мальчика. Она долго гладила его, а потом накормила сладким и сказала, чтобы он пришел через два дня.

— Придешь? Не побоишься? — сказала она.

— Чего это я побоюсь?

— Ну и молодцом. Приходи, а я тебе постараюсь дать то, чего никто тебе никогда не даст.

Люка нежно поцеловала мальчика, и они расстались.


26


— Нравственно то, что полезно! — отрезал Скабен.

— А правда?

— И правда то, что полезно. Если что-либо полезно, то и угодно Богу.

— А если тебе полезно убить меня?

— Это крайности.

— Ну а как крайний случай?

— Тогда убийство может быть оправданным. Я могу поручиться, что для моей личной пользы я бы не убил человека. А вот чтобы мой сын жил, я бы мог решиться на многое.

— И на убийство?

— Может быть, и на убийство. Хватит заниматься сентиментальными играми! Пора говорить правду на этой земле. Я против амотивных убийств. Против пьянства и разврата. Но всегда буду оправдывать все полезное. Признаюсь вам, я недавно едва не убил Люку.

— За что?

— Вы знаете, как я мучился, когда сын оказался с нею! За несколько ночей, когда он отсутствовал, я поседел. Меня и до сих пор мучит вопрос, может ли отец ревновать к сыну. Нелепость. А что поделаешь? Я на почве ревности едва не совершил преступление.

— Едва не убили? Сына?

— Нет. К сыну во мне обнаружилось покровительственное чувство. Все же отцовство победило. Я понял, она ему нужна намного больше, чем мне.

— Полезнее?

— Если хотите, полезнее. Я должен был его спасти до конца. Сделать нормальным человеком. И когда она мне сказала, что бросит Фелю, чтобы прийти ко мне, я ее едва не убил.

— Что вы ей сказали?

— Я ей сказал, что смешаю ее с грязью, если она бросит мальчика.

— Неужто вы хотите, чтобы он женился на ней?

— О чем вы? Какая еще женитьба? Мальчик должен окрепнуть. Нормализоваться, и тогда я буду считать, что моя отцовская функция выполнена до конца. И решение мое было бы до конца твердым, если бы не мучительная ревность к сыну. Когда он был с нею, я не спал ночей. Я до утра метался по квартире. А когда он приходил, я осыпал его ругательствами, непристойными словами, а он молчал. Шел на кухню или валился как убитый спать. Дикая ревность вспыхнула во мне, когда Люка сказала: "А он, как ты". Я ее обругал последними словами, а она засмеялась: "Ты же сам подсунул мне своего парня". Вам не нравится все это? А Фрейд позавидовал бы такой ситуации. Уникальнейший случай! Что вы скривились?

Я пожал плечами. Мне действительно было противно слушать его мерзкие излияния, но любопытство брало верх. Кто же ты, Скабен? Каково твое нутро? А его нутро развертывалось передо мной, и я отчетливо видел швы, где искренность соединялась с ложью, а животная привязанность к сыну с похвальбой. Он говорил о том, что у него десять лет не было женщины, что он ждал встречи со святыней и как это ожидание его исполнилось. Я подумал, как же вырвались у тебя такие мерзкие слова: "Тебя грязью оболью!" А он продолжал распаляться, кричать о том, что в нем родилось то великое чувство самопожертвования, какое сегодня не часто встретишь.

— Я ей сразу поставил ультиматум, — сказал Скабен. — Я выдвинул два условия: не бросать моего щенка и не изматывать его до конца. Я ее натуру знаю: ненасытна и неукротима, как львица. Полное отсутствие тормозов.

— Вы и третье поставили условие, — сказал я.

— Какое?

— Если бросит, вы обольете ее с ног до головы грязью...

— Это само собой разумеется. Я ей объяснил все как есть, чтобы она знала, что к чему. Я сказал, что мы с нею объединяемся, чтобы выправить шизофрению моего сына. Я сказал ей, что из комплексов Феликса может вывести только женщина.

— Мне непонятно, где вы столько грязи возьмете? — Он не обратил внимания на мою шутку и продолжал:

— Конечно же, меня мучил и нравственный момент. Отец и сын в одной упряжке. Это почище Эдипова комплекса. Здесь что-то другое, более современное. Теперь я так сформулировал определение личности: человек — это развернутое воображение. А мое воображение рисовало такие картины, где было напрочь уже отчуждено от меня и от сына отцовско-сыновнее чувство. Родовое, соединившись с сексуально-творческим, дало новый сплав, новое элитарное слияние, которое возвысилось до вершин надчеловеческих, понимаете, стало не общечеловеческим, а еще выше, надчеловеческим.

— То есть Божественным, — съязвил я. — Такого рода идеи мучили, а точнее, даже не мучили римского папу Александра VI Борджиа, который спал с тринадцатилетней дочерью Лукрецией, которую ревновал к своему сыну Чезаре и который тоже спал с сестрой Лукрецией...

— И который убил своего брата Джиованни, осмелившегося переспать с Лукрецией...

— Видите, как хорошо вы знаете историю.

— Нет, нет, там совсем другое. Там разврат. Борджиа попрали Божественное. А я десять лет воздерживался, ждал истинной и высокой любви, а дождавшись, уступил свою любовь сыну.

— Да не любовь ведь уступили! — снова бросил я неприятную реплику.

— Эх, не понять же вам этого. Именно это любовь была.

— Была?

— Да не ловите меня на слове. Была и есть. Самая великая любовь на этом свете...

— Которой угрожало вываляться в грязи.

— Не в этом дело. А вы думаете, что высокой любви чужд реализм средств? Истинная любовь не чурается широкой открытости!

— Рынок, — снова сказал я.

— Я понимаю, какой смысл вы вкладываете в это слово. А напрасно. Рынок и рыночные отношения — это все: и культура, и человек, и экономика, и щедрость души. Именно на рынке обнажается вся правда человеческого бытия. Люди объединены общими интересами, и их разделяют лишь прилавок и цены.

— Для древних греков рынок был ругательным словом. А на Руси рынок олицетворял подлейшие побуждения человека.

— Язычество.

— Для меня язычество чище, чем иудаизм.

— Вот из вас и попер антисемитизм. Это естественно. Все недоразвитое и ограниченное цепляется за жесткий догмат. Иудаизм преодолел узость догматических отношений. Ветхий Завет — это проповедь безудержной любви. Христианство — крохи учения Моисеева. Знаете, что меня больше всего мучит теперь?

— Что?

— Сын никогда не узнает о моей жертвенности. Вы улыбаетесь. Да, моему народу и мне присуще это соединение жертвенности и прагматизма. Я мучаюсь на разломе этих двух важнейших начал.

— Никакой жертвенности у вас нет, — сказал я. — Люка вам просто стала ненужной...

Как же он вскипел, когда я сказал про это! Как же он стал разглагольствовать о своих могучих чувствах! А я глядел на него и думал: "Вот так же, наверное, и Иосиф Флавий кричал, когда звал своих соратников честно умереть в тайном подземелье, и так же лихорадочно просчитывались в его мозгу все сложнейшие зигзаги и повороты обманной его души".

— О чем вы думаете? — спросил он.

— Об Иосифе Флавии.

И он сразу понял, почему я так сказал.

— Иосифа многие евреи называют предателем, а я считаю его великим хотя бы потому, что он достиг цели: написал историю еврейского народа.

— Выполнил долг перед родиной ценою предательства родины.

— В этом его трагедия. Но долг перед историей и перед национальной культурой выше долга перед кучкой друзей-единомышленников или перед мертвыми абстрактными ценностями типа верности, дружбы, честности.

— Для него эти понятия вообще не существовали. Он всегда исходил из пользы.

— Опять вы за свои языческие догматы: дружба, верность, честность! Коту под хвост эти штуки! Реализм целей и любые средства для их достижения — вот единственная догма, которая мне по душе.


27


На Пасху я увидел Феликса, сына Скабена. Я сразу уловил в нем перемены. Он был спокоен и даже основателен. Куда и подевались его нервность, жестокость, подозрительность и ненависть к отцу. Впрочем, ненавистью к отцу это его вспыльчивое отношение нельзя назвать. Феликс жил за спиной отца, ухоженный и счастливый, и ни одна мать не была столь заботлива, как Скабен. Скабен говорил:

— Я должен заменить ему отца и мать, дедушку и бабушку.

Скабен метался по магазинам, чтобы достать нужный продукт, он постоянно причитал: "Феликсу нужен фосфор, а следовательно, я должен достать хорошую рыбу, ему нужны витамины, а где я возьму свежие овощи, фрукты, соки? Феликсу требуются жиры, молочные продукты, белки и чистый кислород! Феликс должен хорошо одеваться, поэтому я жертвую всем, но достаю ему хорошие и удобные вещи".

Я знал: Скабен вставал ни свет ни заря, чтобы убрать квартиру к тому часу, когда Феликс проснется. В это время завтрак уже готов, и отец подает сыну в постель. Я однажды возмутился:

— Вы воспитываете сибарита!

— Я воспитываю свободного человека. Запомните, в жизни могут быть либо повелители, либо рабы. Я хочу, чтобы Феликс рос повелителем. Это стремление должно войти в него с молоком матери. Ему должно быть противным то, что составляет основную жизнь быдла, — добывание пищи, приготовление ее, черные работы и прочее. Феликс еще ни разу в жизни не вынес помойного ведра. Он не знает, что это такое. По воспитанию он аристократ. Как говорят великие языческие философы, только аристократу доступно понимание истинной любви и истинной свободы!


28


Вечером мне сказали, чтобы я пришел к Богданову. Он долго меня не мог принять, и я все время просил лаборантку пойти узнать, не освободился ли директор. Мне бы не ходить к нему, а я пошел, когда уже рабочий день почти кончился, поскольку была пятница, а в этот предвыходной день рано все разбегались: закрывались столы, опечатывались шкафы, запирались на ключ пишущие машинки и компьютеры.

Как это ни странно, он вышел из-за стола и подал мне руку. Я ощутил в своей ладони что-то абсолютно шершавое и сухое, точно это была не живая рука, а кусок сосновой коры. Лицо у него всегда было тусклым, а глаза прятались за седыми нависшими бровями. Мне сказали, что он охотник, несмотря на свой возраст, и я всякий раз, когда сталкивался с ним, думал, что с такими бровями, наверное, удобно целиться в зверя: навес! Своими глазами под козырьком он обшарил мое тело и сказал:

— А вы в общем ничего...

— У меня был инсульт летом.

— Ну эта хворь не из приятных, но на кожном покрове она, как правило, не отражается.

Я подумал: мог бы этого не говорить. Зачем лишний раз напоминать человеку о мучительной смерти.

— Вы меня звали?

— У меня к вам личная просьба, — сказал он доверительно и вскинул правую мохнатую бровь. — У меня внучка растет. В восьмой класс перешла. Она с вами успела познакомиться в Жерноварии. Она пишет зачетное сочинение на тему "Внутренний мир приговоренного к эксдермации". Не могли бы вы ей черкнуть пару страниц!

— О чем?

— Ну о чем думаете, что делаете, как себе представляете последние минуты.

Я разозлился, но сдержал себя. Сказал с ехидцей:

— Сейчас все перешли на рыночные отношения. Надо бы поторговаться. Я вам сочиненьице, а вы мне что?

— А разве мало вам того, что вы у нас числитесь и ничего не делаете?

— Как же я ничего не делаю? Плановую работу я выполнил. Завершил первую часть "Основ паразитарных систем"...

— Кому нужна эта ваша дребедень? Посудите сами, кому?

— Человечеству, — ответил я гордо.

— Бросьте дурака валять, Сечкин, не тяните время. Делайте все, как положено, чтобы не сорвать мероприятие. Анализы все сдали? Нет? Это плохо! Мы выдвинули вашу кандидатуру и гордимся тем, что наши сотрудники добровольно и аккуратно выполняют наши задания. Так будете писать сочинение?

И вот тогда я не сдержался. Я встал, и тут мое глазное яблоко поехало вниз. Я заорал что было мочи, будто погружаясь в самые дальние уголки первого века:

— Ах ты, рабская душа, рынок навозный, тыква гнилая, вонючие потроха, кабан с перебитыми лапами, конь, пораженный стрелой, вепрь одноглазый, если мне и придется расстаться со своей кожей, то я постараюсь ею задушить тебя, рыбью голову, грязную шерсть, поганую холеру, а прежде чем отправиться на эксдермацию, я продырявлю вот этим чернильным прибором твою плешь, твое гнусное брюхо и твои вонючие чресла! — тут я схватил чернильный прибор и накинулся на Богданова, который, однако, успел отскочить, крича что есть мочи:

— Убивают!

К моему счастью, ни в приемной, ни в коридоре никого не было.

Чем дальше и быстрее я удалялся, тем сильнее он орал. А потом замолк. Я понял: звонит в полицию или еще куда-нибудь. Я бежал по парку, а со всех сторон меня окружали полицейские с обнаженным оружием в руках. Сопротивление было бессмысленным. Я поднял руки, и меня втолкнули в машину.

В камере был еще один человек по фамилии Зверев. Я даже его когда-то видел на одной из конференций. Он тоже что-то кропал запретное. Его ссылали, наказывали и даже приговаривали к снятию кожи.


29


— А чего вы так переживаете? — спросил у меня Зверев. — Дайте-ка вашу руку.

Я протянул ему ладонь. Он взял мою руку и сунул ее себе под рубаху. Ладонь наткнулась на что-то твердое и скользкое. Невольно я отдернул руку.

— Что это? Вы в скафандре?

— Считайте, что так. Два года назад у меня сняли часть кожи, но нашлись добрые люди и в знак признательности к моему таланту обули и одели меня в полиэтиленовую шкуру. Конечно, не фонтан, особенно ощущаешь это в ванне или перед утром, когда полиэтилен начинает нагреваться. Становится невыносимо. Зато жив, как видите. Мне самое главное — душу сохранить. Я ее готов держать хоть в стеклянном сосуде. Я благодарю Бога, что был подвержен частичной эксдермации по пояс с оставлением кожи на конечностях, выше ступни.

— А за что это вас?

— Вот это обычная постановка вопроса, — сказал Зверев. — Некоторые несут чепуху, вроде бы ни за что и так далее. Нет, меня приговорили за дело. Во-первых, я татарин. А в тот год татары были в большой опале, поскольку не пожелали снять изображение луны с дверей своих храмов. А во-вторых, я изобрел экстракт ДД, который давал возможность утолять голод и жажду неограниченному числу людей.

— Но, может быть, ДД вреден для здоровья?

— Проверяли. Напротив, ДД выводит из организма щелочи, кислоты, соли и многие вредные вещества. Экстракт укрепляет здоровье. Бесплодные женщины начинают рожать, а мужчины-импотенты становятся суперсамцами и, естественно, не страдают от своей неполноценности.

— Может быть, снижается умственный или эстетический потенциал?

— И это проверили со всей тщательностью. ДД делает людей умными, эстетически развитыми и физически крепкими. Понимаете, увеличивается в шесть раз обороноспособность страны, поскольку воины превосходят в силе, ловкости, выносливости и сноровке всех прочих воинов из других стран в семь раз.

— Так в чем же дело?

— Причины две. Во-первых, ДД изобрел татарин, а во-вторых, ДД угрожал Паразитарию: нарушался покой, обычный паразитарный ритм жизни. Понимаете, повышалась активность граждан, страны в целом, повышалась в двадцать четыре раза производительность труда. При таком варианте "хозяева" могли в сорок три раза быстрее и в двадцать раз сильнее двигать мускулами, кожей, одним словом, всем своим существом, отчего паразитам значительно осложнялась жизнь. Это они чутьем своим ощутили.

— Но они же могли присвоить ДД и пользоваться им по своему усмотрению?

— А зачем? Весь смысл Паразитария состоит в том, чтобы пользоваться тем, что есть в наличии, ничего не создавая вновь, не производя. Ученые паразиты и их технологии открыли закон всеобщего благоденствия. Согласно этому закону, все, что есть в мире: недра, люди, леса, космос — все подлежало медленному уничтожению, агонизации, дискриминации, саботажизации, манифестации и кремации. И благоденствие наступает тогда, когда активизируется процесс умерщвления всего сущего.

— Но нельзя же рубить сук, на котором сидишь? Какой смысл?

— Милый, вы же отлично знаете, что сущность Паразитария в бессмысленности. Это даже не абсурд. В абсурде был свой смысл и своя сложнейшая логика растерянности и отчаяния. Здесь же нет ни того, ни другого, здесь, напротив, психоз массового ликования.

— Пляска смерти?

— Тоже не совсем так. В пляске смерти, знаете, присутствует некоторая карнавальность бытия, праздник что ли, а в нынешнем Паразитарии все предельно безмотивно, безрадостно, безумно, без╜энергично и безрассудочно. И, однако, все не так просто. Паразитарий — враг инициативы, самостоятельности, смелости, честности и трудолюбия. Но все эти крайне нужные Паразитарию качества приобретают совершенно иной паразитарный смысл, и тогда они крайне необходимы и государству, и обществу, и паразитарной семье. Например, квазиинициатива и псевдомужество нужны, главным образом, чтобы бороться с теми, кто пытается видоизменить Паразитарий. Самостоятельность и смелость необходимы всем, кто борется с прошлым и не создает настоящего или будущего. А главное качество паразитарных особей — кучность. Этот термин не привился, поскольку выражал основную тенденцию коммунистического империализма. Вместо него утвердился, как вы помните, в одно время термин "скопизм" от слова "скопом". Но и этот термин употребляется лишь узкими специалистами в области социальных извращений. Сейчас входит в моду новое словечко "монолитизм". Это понятие означает весьма приятные вещи, а именно — монополию коллективизма во всех -измах, где под -измом понимается любая система, любая национальная установка, имеющая паразитарную направленность.

— А почему именно такой термин был выбран?

— Это тоже закономерный вопрос. Важно всем этим -измам как явлениям демократического и плюралистического толка придать исключительно скопический характер.

— От слова "скоп"?

— Совершенно верно. Уточню лишь, скопом, а не скоп... Здесь корень ничего не значит, потому что даже в самом термине скрыта некоторая тайна. Во-первых, как вы знаете, термином "скопец" обозначался кастрированный. Отсюда оскоплять. А слово "скопом" означает сообща, коллективно, вместе. И эти два смысла всегда подразумевают, когда употребляют термин "скопизм". Здесь, понимаете, уже изначально заложено противоречие. С одной стороны, кастрация, а с другой стороны, коллективизм. Вместе, так сказать, сообща, кастраты становятся монолитной силой, способной уничтожать все на своем пути. И вот эту монолитность полета никто никогда не отмечал, поскольку не знали, что термин "скопизм" напрочь завязан с очень старым и малоизвестным термином "скопа" — крупная хищная птица из семейства ястребиных. Заметьте, скопа наделена необыкновенным паразитарным смыслом. Она живет вдали от людей, у озер и рек и питается рыбой. Сколько надо ей силы, мастерства, отчаяния, инициативы и ловкости, чтобы с неба падать в реку и вытаскивать из воды рыбу! Иногда скопа разрывает на части кряковых и из их нутра достает проглоченную ими рыбу. Когда антипаразитарии подняли восстание, они прежде всего добились отмены термина "скопизм". Они предложили новый термин — "монолитизм", решив, что он полнее выразит основную направленность истинных паразитариев, каковыми они в конечном счете и стали.

— Какой же смысл становиться антипаразитариями?

— Это всеобщий закон вездесущего оборотничества. Чтобы взять власть, надо стать "антиками". Надо сказать, что все, что было до тебя, никуда не годится, разве что на свалку. Вот поэтому и стали они антиками. А когда схватили власть и нажрались досыта, и все определили своих "хозяев", то вернулись к старому термину.

— Но они страну стали называть не просто Паразитарием, а любвеобильным Паразитарием иксодового типа.

— Думаю, что все эти прибавки в недалеком будущем отпадут за ненадобностью прикрывать истинный смысл всякими украшательскими изощрениями и увертками. Откройте, пожалуйста, форточку. Я, кажется, начинаю потеть, ощущаю, как целлофан отстает от тела... — я открыл форточку и с ужасом посмотрел на Зверева. Он кривовато улыбнулся и добавил. — Ничего страшного. Молите Бога, чтобы вам сделали частичную эксдермацию. И обязательно добейтесь, чтобы пластик был телесного цвета. Я сказал, что мне все равно, и меня обернули в полиэтилен цвета морской волны. Это выглядит настолько уродливо, что я не снимаю рубашку даже тогда, когда один в доме.

— И чем вы теперь занимаетесь? — спросил я. — Своим ДД?

— ДД уничтожили решением трех депутатских комиссий и двух паразитарных парламентов. О ДД запрещено всякое упоминание, иначе снова эксдермация. Поэтому я занялся денационализацией личности.

— Что это значит?

— О, это решающая проблема всех тысячелетий. Она впервые была поднята в древнем мире, когда была сделана попытка создать новую национальность. И создали. Эта национальность называлась "римлянин". Человек любой прежней национальности, еврей или грек, парфянин или перс, германец или кельт, получивший римское гражданство, становился римлянином. Национальность, то есть римское гражданство, можно было купить за деньги, получить по наследству или в подарок. Все стремились приобрести это новое гражданство, поскольку оно давало много прав и привилегий. Римлянина запрещалось бить палками или пороть ремнями, сажать в тюрьму без суда. Римлянин мог быть избран в любой правительственный орган правления, мог жить в любой части города, иметь рабов, дачи, сбережения.

Зверев, наверное, еще многое бы мне рассказал, если бы не Прахов. Да охранник отворил дверь и стал втаскивать сначала брюхо Прахова, а затем и владельца живота. Прахов-младший был пьян. Он развязно орал:

— Как они смели?! Я депутат. У меня мандат! Я еще доберусь до вас. А, батенька, старый знакомый! Чего у тебя в сумке? Ничего нет? А зря!

— За что они тебя? — спросил я.

— Я случайно. Случайно встретились мы в зале ресторана, — Прахов запел, а потом стал икать, затем его стошнило, и мы стали барабанить в дверь, чтобы Прахова перевели в другую камеру.

Охранник пришел, наорал на нас, да и нам вскоре стало жалко Прахова. Он плакал, бил себя в грудь, говорил, что загубил свою жизнь и жизнь любимой дочери, которая выскочила замуж за какого-то проходимца, некоего Феликса Скабена, молодые продали два драгоценных украшения и сбежали на Гавайские острова, где Феликс на третий день бросил молодую жену, а на четвертый дочь вернулась домой с первым авиалайнером...

Прахов еще что-то молол несусветное, а я, воспользовавшись паузой, спросил:

— Ну а Шубкин как?

— Шубкин? — Прахов расхохотался. — Шубкин параличом разбит. Говорит только правой губой, то есть правой стороной рта — потеха!

— Ну а отец? — спросил я. — Как он позволил тебя схватить?

— За это и люблю отца, что позволил. Для него все равны.

— Я слышал, вы окончательно разошлись?

— Почему разошлись? Отец — всегда отец. Я люблю его, и он меня любит, но убеждения у нас разные, к сожалению.

— А что это у него за блажь такая — помогать новой партии фиолетовых?

— Это не блажь. Это ориентация на молодые экстремистские силы. Они пойдут за ним куда угодно.

— А то, что его стали величать Ильичом Третьим, это как надо понимать? — спросил Зверев. — Монархия — мать порядка?

— Как хотите, так и понимайте, вы лучше скажите, где достать хотя бы на один шкалик!

Прахов расхохотался, и от него пахнуло гниющим перегаром: мы едва не лишились сознания. Очнувшись от полуобморочного состояния, Зверев сказал, обращаясь к Прахову:

— Не завидую тем, кто будет вас эксдермировать.

— Это почему же?— насторожился сын великого президента.

— Очень трудно отделяется кожа от жировой прослойки...

Это была бестактность, и я ее не одобрил. Сказал:

— Пойду, дружище, попытаюсь у охранников раздобыть тебе чекушку.


30


Я не мог понять, каким образом так быстро рухнул прежний режим и на его обломках вознесся такой беспринципный и ловкий человек, каким был Прахов-старший. Не мог постичь того, как Прахов, будучи откровенно красным и душой прежнего режима, стал громить и счищать с себя и других красноту, чернить ее или отбеливать, покрывать всеми прочими цветами, кроме красного, а если это не удавалось, он собирал в пачки всех, от кого шел цветовой запах киновари или какого-нибудь сурика, и отсылал неугодных в ссылки или на пенсии, на службу в дальние страны или за высокие стены дачных поселков, правительственных богаделен или частных, на манер стародворянских усадеб, где можно было откармливать даровыми кормами кур, свиней, кроликов и сторожевых собак. Я не мог уразуметь, почему никто не ропщет, почему добровольно все уходят с постов. Мне пояснили — это и есть белая, или бархатная, революция, когда вместо пули применяется добрая ласка, а вместо концлагеря — правительственная богадельня.

И второе, чего я не мог уяснить: почему Прахов и его компания позволяют всем критиковать себя почем зря. Иногда, просматривая газеты и журналы, я видел жуткие карикатуры на Прахова и его приспешников. Правда, праховские помощники часто менялись. Команды летели под откос, и их лица едва ли кто успевал запомнить. Особенно часто менялись главари полиции, прокуратуры, обороны, внутренних войск. Я знал, что Прахову кто-то советует жестко следовать установкам Макиавелли: твори Зло, убивай, разделяй и властвуй, позволяй до поры до времени болтать о себе все что угодно, разыгрывай либерала, демократа, добряка, честнейшего человека, и пусть все остальные твои первые заместители влезают в шкуры настоящих подонков, хапуг, бюрократов и негодяев. Пусть они будут виноваты и в том, что на прилавках ничего нет, а в желудках пусто. Пусть головы отрубят тем, кого народ обвинит в жадности, в немилосердии, в бесхозяйственности! Пусть бросят в тюрьмы тех, кто ближе всего стоял к Прахову и оказался паршивым негодяем, не помог стонущему народу!

Я долго размышлял над этим и поделился своими мыслями со Зверевым:

— Не думаю, чтобы Прахов управлял ситуацией, — сказал я. — Какая-то неведомая сила несет его, чтобы еще и еще раз показать всем, насколько глуп и бездарен тот народ, который позволил поставить над собой такую гидру, как Прахов.

— Какие же это силы? — лукаво спросил Зверев, и мне показалось, что я в сиянии дня увидел на его башке рога, самые настоящие бычьи рога, не очень большие, но и не очень маленькие. — Что это вы на меня так смотрите пристально?

— Бесовские силы — вот где разгадка всем происходящим процессам. И вы — бес!

— Натуральный бес! — это я сразу решил, как только увидел его, — поддержал меня Прахов. Он расхохотался, и снова мы едва не упали в обморок.

— Что вы плетете, други. Бога побойтесь... — сказал Зверев и, обидевшись, отошел в сторонку.


31


Я сразу отнес Зверева к числу непонятных людей. Он говорил интересные вещи, но у него не сводились концы с концами. То там то сям торчали обрывы. Я не мог понять, почему он так смел, и так до отчаяния безрассуден, и так спокоен, будто все беды у него позади. Он рассуждал обо всем, не боясь, не осторожничая, давая понять, что он уже ничего не боится, и всякий раз показывал свою ужасную, в зеленоватом целлофане спину, откуда сочилась кровь и шел гной. Его эксдермированное тело было единственным убедительным доказательством того, что этому человеку ничего не страшно. Больше того, ему, возможно, и хочется умереть. Зверев говорил неустанно. Выплескивал целые каскады парадоксальных мыслей, а потом будто спохватывался и спрашивал:

— А вы как думаете?

— А я никак не думаю, — отвечал я.

— Что же у вас нет своей точки зрения?

— Не сложилась. Мне многое непонятно.

— А что именно?

И в таком духе. Темы его размышлений были острыми и касались сложных сторон человеческого бытия. В то утро он говорил о смысле человеческой жизни, о перспективах человечества, о кризисах.

— Мы живем в мире катастроф, в мире надвигающихся войн. Энергия человечества как бы стимулировалась на распри, ссоры, избиения, потасовки, выяснения отношений. Чтобы мир выжил, он должен смертельно устать от войн, разрухи, злобности и всех видов поножовщины. Из человечества должна выйти дурная кровь, для этого надо выпустить наружу пары злобности, ненависти, зависти и коварства. Все эти виды мизантропизма должны опротиветь каждому! Человечество может выжить, если лучшие его представители добровольно пожертвуют собой. Да, публичные эксдермации! Публичные мученичества! Соревнование на изобилие мучеников! Почему мы не ропщем, когда в войнах миллионы людей просто так погибают. Погибают, чтобы нарастить потенциал ненависти. И почему мы не хотим, чтобы в каждом городе, в каждой стране, в каждом содружестве наций запылали костры мучеников-добровольцев. Вы так не думаете? — спросил Зверев у Прахова.

— Именно так я думаю, — сказал Прахов, пробуждаясь от тяжкого похмелья. — Нам нужно работать с людьми, чтобы воспитать эту целительную потребность наших соотечественников умирать...

— За ваше брюхо! — не выдержал я.

— Вот вам образчик сознательной бессовестности! — прошипел Прахов.

— Ладно, не ссорьтесь, — сказал Зверев дружелюбно. — Я в прошлый раз говорил о всеобщем кризисе, который захватил многие страны. Я вижу из этого кризиса три неприемлемых выхода. — Я подумал, на кой черт он нам говорит о неприемлемых выходах. Таких выходов я могу накидать хоть сто. Да и зачем мне нужны эти всеобщие глобальные проблемы, когда я занят только одним: собственной шкурой! А он продолжал: — Первый выход — это всеобщая смерть, вызванная распадом кожи под воздействием расщепленных атомов и радиоактивных процессов. Сейчас надвигается вселенская эксдермация. Естественная и неотвратимая. Да, если хотите, всеобщая эксдермация! Второй выход — насильственный коллективизм, где потребность эксдермации станет явлением радостным, благовестным! Опыты прошлых веков не прошли бесследно. Массовые коллективизации оказались вредным явлением, но было в них много достойного, великого. Пуповина, связывающая личность с жадностью, коварством, стремлением своим трудом нажиться, была разорвана, и человек впервые стал свободным. Свободным от труда, от обязанностей, от родственных связей, от забот о будущем. Эта воля, к сожалению, оказалась несладкой, поскольку многих привела к смерти.

Но повторить эти опыты можно, хотя они для нашего сознания неприемлемы. И третий выход — в победе духа над всеми авторитарными образованиями, начиная от тоталитарно-социальных и кончая технократическими, когда дух вытесняется материальными потребностями, машинами, индустрией человеческого бытия. Этот способ также неприемлем для нашего сознания, поскольку, несмотря на любовь к идиллической патриархальности, мы все же тяготеем к урбанистическому самоуничтожению.

Если суммировать все сказанное, то напрашивается только один выход: всеобщая добровольная эксдермация. Нужен всеединый символ. И этим символом может быть всеобщая шкура. Да, всеобщая кожа, сшитая из живых лоскутков разных народностей! Вы не согласны со мной, Степан Николаевич?

— Я ничего не понимаю, о чем вы говорите. Кому нужна эксдермация? Кто отдаст себя на растерзание? Вы? Прахов? Кто еще?

— Я уже отдал! У меня этот шаг позади, — ответил Зверев.

— Я человек больной, — сказал Прахов.

— Ну да, мой организм отравлен алкоголем, — съязвил я.

— А хотя бы и так. Я всю жизнь отдавал всего себя другим. Я по природе своей коллективист!

— Коллективист есть ничто! — срезал Прахова Зверев.

— Как это ничто? — взвился Прахов.

— Очень просто. Коллективизм есть фантом. Есть лжереальность! И об этом недурно сказали некоторые философы прошлого. Мы часто говорим о коллективном сознании, национальном, классовом и прочем, как будто коллективы могут иметь сознание. В действительности коллектив есть выражение метафорическое. Так называемые коллективные реальности не имеют субъективного сознания. Не может быть сознания церкви, нации, класса, но может быть церковное, национальное, классовое сознание у людей, группирующихся в этого рода реальности. Способность к страданию есть главный признак подлинной первореальности. Не могут страдать церковь, нация, рабочий класс. Страдать могут только люди, входящие в эти сверхличные образования. В пределах нашего падшего феноменального мира всегда остается невозможность примирить противоположность между общим и частным. Отсюда получается деспотическая власть общего, коллективного над частным, индивидуальным. Нужно всегда помнить, что мы вращаемся в мире наполовину иллюзорном, созданном ложным направлением сознания. В коллективизме человек перестает быть высшей ценностью. Этот процесс экстериоризации человеческого сознания в разных формах происходил на протяжении истории. Можно удивляться, что говорят об оригинальности нового коллективного человека, нового коллективного сознания, противоположного всему персональному. Но ведь таково почти все прошлое человечества. С первых времен преобладало коллективное групповое сознание. Люди мыслили и судили по принадлежности к "коллективу" племени, нации, государства, семьи, сословия, конфессии. Всегда преобладало то, что некоторые философы называли дас Ман, безличное подчинение мнению "так говорят". Оригинальность современного коллективизма, разработанного утопистами, заключается лишь в том, что они хотят произвести универсальную всеобщую коллективную совесть, мнение, мышление и оценку людей, а не проявление разнообразных группировок.

— Вы хотите отнять у человека все, прежде всего его свободу, — перебил я Зверева.

— Я убежден, что вы неверно понимаете свободу. И это не только ваше заблуждение. Свобода не есть некое блаженство. Говорят, будто свобода вкоренена в царство духа, а не в царство кесаря. У меня недавно умерла тетушка моей жены, которая перед смертью сказала: "Кесарь никому не хочет давать свободы, она получается лишь через ограничение царства Кесаря". — Высказывают и такую мысль, будто человек может быть свободным и в цепях, может быть свободным и когда сжигают на костре. А вы, Степан Николаевич, отказываетесь понимать, что настоящая внутренняя свобода наступает, когда человека лишают кожного покрова. Свобода есть не право, а обязанность. В Евангелии сказано: познайте истину, и истина сделает вас свободными. Это предполагает, что только истинная свобода освобождает. Эти евангелистские слова нередко повторяют современные тоталитаристы, враждебные свободе. Согласитесь, что для истины нужна свобода. Конфликт личности и империи всегда был конфликтом духа и Кесаря. Никакой свободы от государства и общества не могло быть. Античный человек принадлежал государству. И в нынешних формациях на душу человеческую претендует тоталитарный режим. Свободе всегда мешал фанатизм. Фанатика порабощает идея, в которую он верит. Она суживает его сознание, вытесняет важные человеческие состояния. Он перестает внутренне владеть собой. Таков был великий Ильич, разработавший основы очистительной всеобщей эксдермации, коллективизма. Он, как фанатик, не владел собой, поскольку не мог установить связи между собой и идеей, которая захватывала его всецело, которой он был одержим. Его нетерпеливость и суженное сознание определяли непонимание множественности индивидуальных сознаний. Он не понимал того, что истина требует свободы, свободы для того, кто открывает истину и свободу для других. Он считал, что лишь ему доступна свободная истина, поэтому он всегда подчеркивал, что терпимость, совестливость, рефлексирование, то есть истинная свобода духа, являются помехой для развития коллективизма и других суррогатов социального бытия.


32


От нечего делать мы стали читать агитационные речи Прахова-старшего, произнесенные им в Заокеании, Шакалии и Каледонии. Суть речей состояла в том, что он призывал все народы к созданию единой возрожденной партии, которая будет называться ультрафиолетовой партией, лучи которой полезны для народов всех шкур, точнее, для шкур всех народов... Зверев говорил о великой любви к человеку, о чести и достоинстве, о свободе и дружбе, во имя которых он и живет на свете и приехал в добрососедские страны. Он призывал к интернационализму, к коллективизму, к сотрудничеству, к фиолетизму. Иногда он рычал, давая понять, что не допустит вместе с другими народами появления агрессивных социальных общностей, будь эти общности еврейскими, татарскими или армянскими.

Прочтя речи Прахова-старшего, Зверев сказал:

— Мерзость. У меня много талантливых русских друзей, но больше всего они страдали не от евреев и татар, а от самих русских. Никто так не уничтожает своих братьев, как мы в Пегии.

Зверев долго говорил. Прахов порывался что-то вставить, но ему не удавалось. Наконец, воспользовавшись паузой, он сказал:

— Мерлеев тоже надо делить надвое.

— Как это?

Не отвечая на мой вопрос, Прахов добавил:

— А потом надо еще посмотреть, с какой целью мерлеи помогают талантливым людям. Мерлеи великолепные шахматисты. Они превращают в игру все: любовь, труд, искусство, политику, семью...

— Так это же прекрасно. Игра — это свобода!

— Хорошо, когда все играют. А если тебя берут в качестве болвана, для балласта, а они играют и наверняка выиграют, то есть обыграют болвана, который им сослужит добрую службу, отдав им все: детей, семью, политику, мораль, любовь, труд, искусство...

— Так пусть не будет болваном.

— Вот то-то и оно. Нельзя не быть болваном. Всякий искренний и честный — болван. Игры-то нечестные ведутся. Будет играть болван или не будет, в игре ничего не меняет, он так или иначе будет втянут в игру и обязательно проиграет, потому что на роду ему написано быть болваном и на роду начертано непременно проиграть.

— И в какую игру теперь играют мерлеи?

— Сейчас тасуются колоды. Проговариваются условия предстоящих игр. Намечаются зоны активного или пассивного действия, места забастовок, свобод и демократий, одним словом, готовится все для большого шабаша.

— Прахов подметил одну любопытную вещь. Он написал, что впервые за сто лет выявилась накопленная коллективная злобность и коллективная пошлость. Коллективность, помноженная на пошлость и злобность — раньше об этом никто не говорил. И далее, национальное возрождение мыслится сегодняшними его идеологами не просто как расцвет культур, как раскрытие заложенных в народе возможностей, а мыслится прежде всего как процесс расово-очистительный, то есть не столько создание нового или даже возрождение забытого старого, сколько очистка национальной жизни — искусства, литературы, повседневного быта — от всего, что те же идеологи сочтут ненациональным. Главное действие здесь не строительство, а оздоровительное разрушение: искоренение и отбрасывание того, что сделано и делается ненациональными руками, различными чужеродными элементами, в первую очередь мерлеями. Вот по этим рукам и по головам, разумеется, и должен быть направлен главный удар. Враги — это вовсе не те, кто противится, а те, кто делает не то, что надо, или же делает неважно что, будучи сам не тем, кем надо. Они-то живут, может быть, и ничего не ведая, но, проявляя качество своей национальности, они уже мешают развитию основной национальности, а раз мешают, значит, враги, значит, их...

— К ногтю, — прошамкал Прахов. — Очень умно написано. Ты вот помянул что-то из "Майн Кампф". А ты знаешь, что в пору прихода Гитлера к власти в такой стране, как Австрия, только пять процентов австрийцев занимались искусством, наукой, культурой, а 95% законодателей во всех названных отраслях были евреи.

— У меня есть приятель, Скабен, — сказал я. — Он гордится своим еврейством и рассуждает примерно так: "Когда я понял, что являюсь инвалидом пятой группы и мне не будет хода в этой стране, я решил, что мне нельзя выигрывать по очкам, только нокаут. У меня везде и всюду должны быть неоспоримые преимущества. В школе у меня было девять грамот, а десятая медаль. В университете ни одной четверки, я, как заметил один юморист, достигал успеха в результате многовекового искусственного отбора, так сказать, благодаря хорошему тренажу на полосе препятствий". Откуда у евреев культ образования, учености, знаний? Народ перегоняли с континента на континент, из страны в страну, разоряли погромами, унижениями, крематориями — и из этого всего иудей извлекал уникальный человеческий опыт. Самый главный его капитал — голова: есть голова на плечах — твой капитал при тебе, нет головы — тебе ничто не поможет!

— А вы иудейский защитник! — съязвил Зверев. — С чего бы это?


33


В понедельник двери нашей темницы распахнулись. Прахов-младший был прав: в стране установилась диктатура фиолетовых. Диктатура была названа высшей формой демократии и свободой первой степени. Срочно всем раздавались листовки для заучивания наизусть и затем для всеобщего скандирования: "Слава фиолетовым, которые могут все! Слава освободителям, которые будут всегда! Слава новому порядку и новому мышлению! Да возродится жизнь!", и в таком духе несколько страниц.

Ворвавшийся к нам человек в фиолетовом бушлате сказал:

— Свободны все, кроме приговоренных к эксдермации.

Прахов и Зверев расцеловались. Меня словно здесь и не было.

— А ты чего торчишь? — спросил человек в бушлате.

— Я... приговорен к эксдермации.

— Дурак! Кто тебя об этом спрашивает? Я тебя не видел, и ты меня не видел. Мотай отсюда, пока не перевели в спецраспределитель.

Быстро собрав пожитки, я покинул место своей неволи. Пробирался задворками. Повсюду настигал меня голос репродуктора:

— Мы объявляем фиолетовый террор красному террору. Красные пришли к власти и с двадцать пятого октября тысяча девятьсот семнадцатого года никогда не прекращали убийств. Мы можем круглый год отмечать юбилеи их геноцида и нашего холопства. Сегодня наши верховные палачи разрешили нам публично проклинать вчерашнее палачество. Отсутствие гражданского сознания у народа, рабское подчинение любому хозяину, от Ильича Первого до Ильича Третьего, общественное и политическое бессилие привели к тому, что террор и подчинение стали нормой жизни. Армения и Азербайджан, Средняя Азия и Пегия, участь нынешних политзаключенных — безнаказанность преступления перестроившихся террористов. Их убийственная деятельность, прикрытая лживой демократией, не вызвала массового протеста народа, как и ужасы Соловков, ВЧК, сталинского ГУЛАГа, чернобыльской трагедии. Народ, который смирился с террором, саперными лопатками, танками и голодом, идет на духовное и физическое самоубийство. Сегодня, как и вчера, мы стоим на коленях и ждем, чтобы наши угнетатели даровали нам свободу, кусок хлеба, кров, средства для воспитания наших детей и уцененные канцелярские товары. Во время военного коммунизма общество все-таки противилось большевикам и вынуждало их брать заложников. Пойдя на выборы в советы, избрав добровольно жизнь в аду, отказавшись от гражданской борьбы с паразитарными формами жизни, мы сами пошли в заложники преступной власти. Мы свергли террор красных и их лживую демократию. Да здравствует лучший из фиолетовых, первый демократ республики, наш вождь и учитель Николай Прахов!

Слушая эту шумливую пропаганду, я начинал отлично понимать, почему Прахов и его команда продолжат "лучшие традиции" своих предшественников, будут утверждать Новый Паразитарий, по сути дела, ничем не отличающийся от старого. Я хорошо понимал и то, почему праховская мафия сохранит закон об эксдермации и в скором будущем проведет ошкуривание всех инакомыслящих и неугодных режиму.


34


Я снова, как и прежде, ночевал в подвалах, в старых полуразрушенных домах, на чердаках. Сколько я ни перебирал знакомых, а уверенности, что кто-то меня приютит, не было. И все же я рискнул попробовать. Первый кому я позвонил, был Приблудкин.

— Сколько лет, сколько зим, — он явно обрадовался моему звонку, а я сказал ему не без намека на его прежние разговоры на высокие темы:

— Худо твоему соотечественнику, брат. Беглый я теперь, и негде мне приткнуться. Может быть, ты что-нибудь мне присоветовал бы?

По мере того как я говорил (я чувствовал), Приблудкин чернел, сопел, молчал долго, а потом сказал:

— Пойми, старик, у меня семья...

— Понимаю, — ответил я. И все же еще раз унизился до просьбы, отвратительной просьбы, зная почти наверняка, что Приблудкин ничего для меня не сделает. — Мне бы немного деньжат или хлебца, или сухариков хотя бы...

— Деньги сейчас мусор, что на них купишь, да и нет их у меня, а хлебушко у нас в обрез, ты уж нас прости, Христа ради. Ты крепись, старичок, оно как-нибудь все станет на свое место. Ты ведь самый известный сегодня человек. Тебе никто не откажет...

— Спасибо тебе, милый, за добрые слова, век не забуду твоих советов. Дай Бог тебе счастья, а главное — настоящего патриотизма, чтобы соотечественникам твоим жилось лучше.

— Ну ты брось, брось! — завопил Приблудкин с явным негодованием. — Не зарывайся, сам знаю, чего мне делать надо, у меня свой путь, а у тебя свой. Так что пока!

Потом я решился набрать номер телефона моей Сонечки, как-никак замуж норовила за меня выйти. Кроме того, у Сонечки был свой частный дом, во дворе стоял теплый флигель, меня бы там уж точно никто не нашел.

— Здравствуй, здравствуй, — сказала она. — А я замужем. Представь себе, только вчера купили и привезли арабскую спальню. Мечта поэта. Обивка цвета перезрелой сирени, гнутые ножки и все такое. Как ты? Мы — замечательно. Я счастлива, мама тоже. Муж мой Коля Бастурмаев, ты его не знаешь, он в торговле служит. А ты теперь самый известный человек в мире. Хоть бы фотку прислал... Обязательно придем на твою эксдермацию.

— Сонечка, — сказал я как можно яснее. — Нельзя ли мне с недельку в вашем флигелечке перекантоваться. Хочу спрятаться от людей. Сама говоришь, я человек известный. Житья нет от народу — фотокорреспонденты, телевидение, газеты — хочу от них спрятаться.

— Нет, нет, Степа, это моему Коле точно не понравится. Я сейчас спрошу. Коля! Степан Сечкин просится к нам на ночлег, как ты? Нет, нет, Коля против. Сам понимаешь мужчина... Вот он говорит, что от известности никто не умирал...

И я решился тогда сказать правду:

— Сонечка, я в бегах. Меня ловят, а деться мне некуда и есть нечего. Стыдно мне, но я тебя прошу, если можно, помогите мне с мужем...

Она долго молчала. Сказала потом: "Перезвони". А когда я перезвонил, ее муж, Коля Бастурмаев, сказал:

— Никогда больше, молодой человек, по этому телефону не звоните. Запомните, никогда!

Я набрал еще один номер:

— Агриппина Домициановна, это я Степа Сечкин, не буду вам долго морочить голову, я в бегах, и меня ловят, ни в коем разе не говорите обо мне Цезарю Петровичу, а у меня вот какая просьба: не приютили бы вы меня по старой памяти на пару денечков, подкрепиться бы мне надо маненько?

— Ох, не могу, — запричитала тетя Гриша. — Да и следят за моим домом, я и думала, чего это они караулят, я этих топтунов сразу распознала, а оно вон что! Тебя, Степушка, отлавливают. Ну берегись, сыночек. Звони, не пропадай, а помочь тебе ничем не могу, мой дорогой...

Я еще набрал несколько номеров, но все бесполезно. Мои бывшие школьные товарищи, мои знакомые и мои сослуживцы были одинаково принципиальны. Они говорили: "Нет".

И тогда я позвонил Ксавию, долго ему объяснял что к чему, а он вдруг расхохотался.

— Ты знаешь, чего я смеюсь? Ты меня случайно застал. Я тоже в бегах. Я сделал отчаянную попытку развестись с моей курвой, а меня только за одну попытку решили привлечь и грозятся дать чуть ли не червонец. Это в лучшем случае. Конечно же, будут паять что-нибудь вроде использования служебного положения в личных целях. Так что давай вместе держаться. Удачи тебе, старик! Кстати, позвони Курвину, он недавно о тебе очень хорошо говорил. Он в фаворе, готовит для толстосумов новые лицеи, лично руководит Ведомством по откорму элиты и Управлением по растлению детства. Позвони, что ты теряешь!

И я позвонил. Рассказал о себе. Просил. Он слушал, а потом сказал:

— А я ведь тебе говорил, что плохо у тебя это все кончится. Гордыня тебя съедает. В наше время, брат, надо поскромнее жить. А-то особняк отхватил. Приемы, интервью...

И тогда я сказал ему то, что не должен был говорить.

— Послушай, лет семь назад я тебе одалживал пятьдесят рублей. Ты, наверное, забыл. Возврати мне, пожалуйста, долг, перешли с кем-нибудь, я буду ждать у Главпочтамта в семь вечера.

— Никогда я у тебя ничего не занимал, и прекрати меня мистифицировать, иначе я вызову полицию!


35


Оставался только Скабен. Но у него не было телефона. Я забрался в один из чердаков напротив скабеновского дома и стал ждать.

Когда совсем стемнело, я услышал крики. Голоса показались мне знакомыми.

Я выбежал на улицу.

— За что вы его?

— Он мерлей! Он мешает нам жить!

— Не смейте его трогать. Это талантливый музыкант!

— Ха-ха! А ну, Коляга, долбани по его пальчикам монтировкой, чтобы он вовеки веков не играл... Я, Коляга, своего сынишку в музыку не могу определить: мерлеи все места позанимали... А ну-ка, Коляга, долбани его монтировкой!

Я услышал пронзительный крик парня и побежал на помощь. В парне я сразу узнал Феликса, а в женщине — Люку.

— Убирайтесь, иначе худо будет! — приказал я, изображая, должно быть, какое-нибудь важное лицо. Они тут же отпустили Феликса, и тот, причитая над разбитой рукой, побежал в сторону подъезда. За ним ринулась Люка. А ко мне вплотную подошли двое:

— Тебе что? Жить надоело?

— За что вы его?

— Он мерлей! Видел, харя какая?

Не успел я ответить на оскорбление, как сильный удар сзади сбил меня с ног. Это третий пришел им на помощь. Так я решил, когда пришел в себя. А очнулся в чужой комнатушке. Откуда-то издалека видна была полоска света. Я попытался приподняться, не получилось. Голова оказалась перевязанной. Адская непривычная боль, но уже не у глазного яблока, а в затылке. Снова забытье, и чей-то отчетливый голос:

— Национализм неразрывно связан с государством, с ненавистью к чужому, с разобщением всех сил и способностей, которые есть в народе. Господь от одной крови произвел род человеческий по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитания. Безгрешный мир человека велит жить в свободе, правде и справедливости, а грешный — в неправде, несвободе и беззаконии, прикрываемых и поддерживаемых государством. Государство укрепляет национализм, разжигая национальную рознь, стирая национальные грани. Государство — это унификация, это войска, полиция, суды и организация финансов, промышленности, труда. Все государства не от Бога. Они схожи своей стертостью и своей унифицированной ординарностью. Национализм поддерживает государство снизу, укрепляет его. Ведет к войнам и разрушениям. Борьба за создание своего государства есть акция националистическая, ибо связана с войной, с противопоставлением одного народа другим народам.

Я слушал и думал: "Каким же образом здесь оказался отец Иероним? Это его голос. Но почему он так говорит? Отец Иероним не может идти против государства..." А потом голос исчезал, и в комнате была жуткая тишина. И я понимал, что в комнате никого нет, а между тем кто-то голосом Иеронима продолжал утверждать, точно читал книгу:

— Национальность от Бога. Национализм от Дьявола. Национальное обогащает мир культурой и духовными ценностями, национализм есть злое и эгоистическое утверждение себя за счет презрения к другим народам, к "чужим". Национализм порождает шовинизм и ксенофобию.

Националист начинает беспричинно ненавидеть человека другой национальности. Национализм по природе своей коллективистичен. Как и патриотизм, он излучает негативную энергию, пробуждает готовность убивать и жертвовать собой. Национализм рождает самое страшное явление, какое может быть среди людей — коллективистское безумие, когда один человек уничтожает другого и атмосфера жестокости захватывает социальные общности. В Нагорном Карабахе мирно сосуществовали армяне и азербайджанцы. Но вспыхнуло националистское безумие, и пошла всеобщая резня. Азербайджанцы врывались в роддома, насиловали рожениц, убивали детей. Социальная психопатия делается намного сильнее социальной психологии. Больная мысль и больное чувство порождают миф, диктующий ненавидеть мир другого человека, инородца или иноверца! Как нельзя болезнь человеческую излечить насильственными мерами, так и невозможно насильственным путем уничтожить национализм. Национализм излечивается бережным отношением к больному и кровоточащему явлению. Требуются длительная терапия и сильный Дух. Нужно то, что от Бога: Любовь, Смирение, Справедливость! Они есть величайшие лекари жестокой человеческой болезни!


36


Я терялся оттого, что звучал другой голос. Иногда голос приглушался, точно шел из глубины веков:

— Создали два града, две любви: град земной — любовь к себе до прозрения к Богу, град же небесный — любовь к Богу до прозрения к себе. Обе любви повелевают любить ближних, кем бы они ни были! Защитить обе любви — значит победить злой национализм. Апостол Павел говорил: с евреями — я еврей, с греками — грек, с арамейцами — арамеец. Будем же внимательны друг к другу, поощряя к любви и добрым делам. Если отвергший законы Моисеевы при двух или трех свидетелях без милосердия наказывается смертью, то сколь тягчайшему, думаете, наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает Кровь Завета, которою освящен, и Духа Благодати оскорбляет?!


37


Не помню, сколько я лежал в полубеспамятном состоянии, не помню, в какой именно час передо мною появилась фигура юного Феликса, сына Скабена, и лик старика, который стоял ко мне спиной. На его плечи был накинут темно-серый плащ, а руки, должно быть, были скрещены на груди. Приподнятые локти топорщили плащ, от чего тень на стене таинственно шевелилась. Еще когда он слегка поворачивался в мою сторону, я видел седую проседь висков и бороды и огромный лысый череп.

Да и по голосу я мог определить, что это был мужчина в летах.

— Твой отец не прав, когда учил тебя гордиться тем, что ты родился иудеем.

— Он учил меня не предавать национальность.

— Ты ведешь двойную жизнь, отрок. Наедине с собой ты считаешь себя иудеем и гордишься тем, что произошел от избранного народа, а среди людей ты стыдишься еврейства, постоянно ждешь оскорблений в свой адрес даже от тех, с кем дружен.

— Это раздвоение происходит оттого, что меня в детстве принижали только за то, что я вырос в еврейской семье. Однажды я удил рыбу, а двое ребят столкнули меня с крутого обрыва. Я не умел плавать. Барахтался, как мог. А дети стояли на берегу и кричали: "Не спасайте жиденка, он и сам из любой беды вылезет..."

— Нет. Раздвоение происходит от другого. Давай все сначала. Твоя родина привлекла к себе Богоявление и Божье откровение, а твой народ вступил в личное общение с Богом. Народ стал служить Богу не как простое орудие, а как деятель и союзник. Израиль прошел сложный путь очищения своей материальной природы и таким образом подготовил в своей среде чистую и святую обитель для воплощения Божьего Слова. И именно поэтому еврейский народ был избран Богом для рождения Христа. Но уже само рождение Сына человеческого и Сына Божьего было отвергнуто фарисеями и саддукеями, отсюда и раздвоение твое. Оно изначально и будет всегда сопутствовать твоему народу. У каждого народа своя судьба. И лишь Промыслу Божьему известно, какова она.

А теперь об избранности и об исключительности. Христос нас учил: нет никакой исключительности у иудеев и римлян или греков, или других народов. Как только иудей начинает хвалиться Богом, так становится слепым, впадает в тьму и совершает великий грех и перед собой, и перед своим народом.

Господь дал еврейскому народу великую жажду истины, вечный поиск духовного пути к Богу. Но как только иудей решает, что только он знает эту истину, как только он начинает верить в свое исключительное право на мир духовный, так он неизбежно впадает в ересь, и тем самым ничего, кроме беды, не приносит своему народу. Твои братья по крови постоянно роют яму для других и постоянно в нее попадают — таков Промысел Божий: иудей совершает великий грех, когда чрезвычайно выпячивает свое имя и происхождение, гордится, что только он знает законы и знает, как жить на этом свете. Иногда иудеи ссылаются на то, что они лучше других совершают обрезание и гордятся этим. Помни: телесное обрезание не дает само по себе оправдания — важно обрезание внутреннее. Обрезание сердца, при котором человек является исполнителем закона Божьего.

Далее, многие иудеи хвалятся тем, что Бог — только их Бог. Иудеи уповают на Моисея. Но Моисей никогда не станет защищать иудеев, если они будут похваляться своей исключительностью! Верен Богу может быть только ТОТ, КТО СМИРЕННО СОЗНАЕТ СВОЮ ДУХОВНУЮ НИЩЕТУ И ИЩЕТ ПОМОЩИ БЛАГОДАТИ БОЖЬЕЙ...

— Я никогда не смогу сознавать свою духовную нищету! Я горд тем, что я еврей. Эта гордость помогает мне выжить! И не говорите мне самоуничижительной чепухи...

— Что же, ты не дорос, сын мой, до Божьей Благодати.

— Старец, кто ты такой, чтобы так со мною разговаривать?! Я даже отцу своему не позволяю указывать, как мне жить!

— Ты волен поступать так, как тебе удобнее поступать. Прости меня, грешника и неуча. Я, нищий духом, осмелился сказать тебе то, что осмелился сделать. Нижайше кланяюсь пред тобой и каюсь...

— Ну зачем же так, старина... Ты многое знаешь, уж лучше рассказал бы мне что-нибудь об истории моего народа.

— Охотно. Слово "иудей" происходит от двух слов — "иегуда" и "ях", что означает "Слава Иеговы". Еще в древние времена, а с тех пор многократно это повторялось, иудеи решили для себя, что раз с ними Бог, то он им дает полную гарантию от всяких крушений. Они считали, что если даже не будут исполнять Законов Божьих, то есть будут спокойно почивать, то в силу их исключительности Бог все равно будет их беречь и сделает всех прочих НЕПРАВЫМИ. Вот эта претензия на полную исключительность перед другими народами постоянно приводила иудеев к великим катастрофам.

— Но есть же в конце концов какие-то преимущества у моего народа?

— Никаких! Повторяю тебе уже в который раз. Претензия евреев на роль ПУТЕВОДИТЕЛЕЙ, НАСТАВНИКОВ, ПРОРОКОВ, УЧИТЕЛЕЙ НЕСОСТОЯТЕЛЬНА! Самая тяжкая беда евреев в том, что они привыкли на других смотреть, как на слепых, как на младенцев, как на невежд! Об этом я написал еще в Первом Послании Римлянам...

— Ты Апостол Павел?

— Раз ты говоришь, что я Апостол Павел, быть посему. Слушай же, заблудшее дитя: второй великий грех иудеев состоит в жажде поучать тому, чего сами не исполняют. Проповедуют не красть, крадут! Призывают не прелюбодействовать, сгорают от похоти, подавая дурной пример и своим детям, и другим народам! Хвалятся законом, а преступлением всех законов бесчестят Бога!

Можно быть иудеем по наружности и в то же время не быть истинным иудеем и не состоять в действительном общении с Богом.

— Значит, все-таки истинному иудею присуща исключительность?

— Наоборот, настоящим иудеем, то есть человеком, имеющим особые права в истории человеческой, особые права на спасение людей, на учительствование, может быть назван только тот, кто в душе внутренне таков, кто по своему нравственному существу выделяется среди других людей, в этом смысле иудеем может считать себя тот, кто трудом своей души достиг внутреннего сана учителя и пророка, такими людьми были на Руси Владимир Соловьев и Николай Бердяев. Они иной раз с гордостью называли себя иудеями, принимая в свою душу все грехи и своего, и еврейского народа. Они считали себя нищими духовно, считали себя не вправе поучать других. И именно поэтому им открывались великие истины. Помни, сын мой, исполнения буквы закона или внешнего постановления недостаточно, чтобы претендовать на истинность, потому что во внешнем нет необходимости внутренних перемен, а только внутренняя жизнь человека выделяет его среди других людей, делает его исключительным.


38


А потом в комнате все снова стихло и раздались чьи-то шаги. Ко мне подошел Феликс.

— Вам лучше?

— Да. Каким образом я здесь?

— Вы спасли мне жизнь. Эти подонки собирались меня линчевать.

— Значит, это был ты?

— Сейчас и Люка придет. Я же ушел от отца.

— Ты ушел от отца?

— Да, я не мог уже выносить его нелепых претензий на свою исключительность. Мы с Люкой приняли православие. Нас крестили, и теперь я совсем другой.

— Когда же это произошло?

— Две недели назад. И две недели назад я порвал с моими дружками. Мы вместе с ними делали мелкий бизнес, а когда я порвал с ними, они решили, что я донесу на них, потому и решили меня прикончить. Вас сильно ушибли?

— А где этот?

— Кто?! Здесь никого не было. Я читал послания Апостола Павла. Помните, вы о нем много рассказывали.

— Помню. Так ты читал Апостола Павла? Ты знаешь, что он был евреем?

— Это все знают, — улыбнулся Феликс, и на его лице, я это заметил, не было прежнего высокомерия.


39


В комнату вбежал Скабен-старший.

— Все знаю! Я все знаю! Но лучше бы убили моего щенка! Этот паршивец предал меня! Он решил жениться на этой старой дуре.

— Какая же она старая? Ей и тридцати нет!

— Но ему-то всего восемнадцать! Он же больной! Вы знаете, что у него в детстве была болезнь Блеера? Вы знаете, что это такое! Кошмар! Страшный суд! Это наследственное. Его мать повесилась. У нее тоже была болезнь Блеера.

— У вас прекрасный сын. Талант, вскормленный высокомерным еврейством, как правило, гибнет!

— Не говорите мне своих идиотских антисемитских штучек! Кто вы такой, чтобы поучать?!

— Я нищий духом...

— Вот где собака зарыта, и мой щенок тоже теперь твердит, что он нищ духом. Сто лет я ему вдалбливал, что он богат духом, а он теперь заладил: нищ и все! Вы поймите, такого рода философия непригодна для хозяев страны. Мы, евреи, повсюду пасынки. Мы не можем жить ублюдочной самоуничижительной философией, потому и внушаем детям: "Помни, ты — еврей, ты должен быть умнее всех, сильнее всех, твой удел не физическая сила, а духовная, твои занятия: музыка, литература, живопись, философия, вся духовная сфера! В ней ты должен первенствовать! Мы — избранный народ не потому, что мы так хотим, а потому, что мы своим трудом и подвижничеством завоевали право так называться. Во многовековой борьбе мы выработали свой национальный характер, создали свой генный фокус качеств, который ты, щенок, получил как дар Божий, а теперь ты этот дар осквернил!" — и вы помогли моему сыну осквернить меня и мой народ!

— Не плетите ерунды! Я понимаю ваше отчаяние, но не теряйте разум. У вас прекрасный мальчик. Никакой он не шизофреник, никакой у него болезни Блеера нет. Помогите ему и дальше идти по избранному пути!

— Что вы мелете?! Чего вы хотите?! Ладно, я готов смириться! Тогда скажите, что мне делать? Я готов выполнить и ваши советы!

— Поздравьте его с женитьбой! Помогите им материально.

— Он отказался принимать от меня деньги. И Люка, курва, сказала, чтобы моего духа не было в ее доме.

— А муж?

— Мужу она объявила, что впервые полюбила и счастлива. Господи, а я еще помогал этому типу избавиться от эксдермации! Надо было, чтобы вас ошкурили еще до вашего рождения. Тогда, может быть, и мой мальчик был бы со мной!

— Вам не стыдно?

— Я искренний. У меня что на языке, то и на уме!

— Наоборот.

— Нет, я этого не вынесу!!!

— Послушайте, Скабен, — решился я обратиться к нему с просьбой. — Мне нельзя здесь больше находиться. Я знаю: меня повсюду ищут. Я вспомнил о моем друге Тимофеиче — он смог бы меня приютить. Не могли бы вы...

— Вам нельзя шевелиться. А хотите — переберемся ко мне? Я вам помогу. Охотно.

— А вы не боитесь?

— Я уже ничего не боюсь, — прошептал Скабен.

И вечером я перебрался к нему.


40


На третий день в квартиру Скабена постучали. Скабен открыл дверь. На пороге стояли Агенобарбов, Любаша и Шурочка. Я посмотрел на Скабена. Он отвел взгляд в сторону; я понял — это он их привел. Агенобарбов от радости потирал руки:

— Победитель Всемирного Референдума, Человек Вселенной, Лучший исполнитель роли Карудия, супермужчина прячется от настигающей его славы! Мы сбились с ног, полиция сбилась с ног, Запад оборвал все телефоны, а он отлеживается...

— Вид вполне приличный, — сказала Шурочка, разглядывая меня. И я понял, что они уже получили необходимую информацию о том, что произошло.

— Ты будешь самым лучшим Карудием. В жизни и на сцене. Я всегда это говорила, — пропела Любаша. Она прильнула ко мне и прошептала: — Мне дают главную роль. Мы с тобой пройдем не только обряд казни, но и обряд венчания.

Я не знал, что сказать, и брякнул несусветную чушь:

— Простите, — сказал я. — Но в свое время УУУПР вынес решение против моего увольнения.

Все трое гостей бешено расхохотались.

— Батенька, да сколько же дней вы отсутствовали? Не знаете, что УУУПР сгорел?

— Неужели не знали? — это Любаша.

— Весь город только и говорил об этом. Шесть заседаний вне╜очередного съезда было посвящено этому вопросу. УУУПР сгорел, и его тут же в первом чтении упразднили в связи с введением новых рыночных отношений. Теперь увольнения и прием на работу будут продаваться за наличные.

— Быть этого не может! Разыгрываете?

— Какой уж тут розыгрыш, когда столько жертв! Неужели не знаете, что ваших приятелей Прахова и Шубкина нашли слегка поджаренными! Все радиостанции мира сообщили об этом факте. А причины? Безнравственные, можно сказать! В УУУПРе накопилось столько винных паров, что они дали взрывной эффект!

— Самовозгорание! Смешно! — это Любаша скривила губки. — Говорят они после окончательной победы фиолетовых стали пить в десять раз больше, а своими приемами на работу совсем не занимались.

— Что же теперь делать? — со слезами на глазах еле выговорил я.

— Что делать? Да у вас прекрасная роль! А вот вашему толстомордому Ксавию и еще одному бандиту — не позавидую.

— А что с Ксавием?

— А его решили, — сказал Агенобарбов, — рядом с вами подвесить, ну и эксдермировать, насколько это удастся.

— А это зачем?

— А затем, чтобы напомнить об исторической правде. Рядом с праведником должны быть непременно два разбойника, два жулика, вора или христопродавца. Ксавий недавно поймался на нелояльности. Хотел бежать за рубеж, предварительно продав за большую сумму некоторые секретные документы о тайной природе кровососущих. Говорят, что кое-какие страницы явно напоминают текст вашей рукописи. Вы давали ему свое сочинение?

— Я дал ему свою работу на хранение.

— Ничего себе, сохранил, — улыбнулась Любаша.

— Вставайте, сударь, вас ждет Вселенная! — сказал Агенобарбов, помогая мне приподняться.

— Вас ждут великие дела, — это Шурочка с разочарованием: ей не дали главной роли.

— Вас ждет история, — поправила Любаша. — Мне велено не покидать тебя до эксдермации ни на секунду. Правда, рыжий? — это она так Агенобарбова назвала.

— Совершенно верно, — ответил он, похлопывая меня по плечу. — Сегодня репетиция, а через три дня спектакль. Кроме того, завтра начнется Всесоюзная фиолетовая конференция по вопросам культуры. Мне предстоит сделать одно чрезвычайное открытие. Я разработал новый художественный метод: пророческий реализм! Разработка прошла двадцать шесть инстанций. Теперь осталось утвердить его на съезде работников культуры...

Я слушал, и первое, что мне сильно захотелось сделать, так это выброситься из окна шестого этажа. Я бочком, будто надевая рубаху, сделал рывок к окну. Но не тут-то было. Любаша повисла на моем теле. Шурочка вцепилась в мои руки, а Агенобарбов саданул по моим ногам:

— Это еще что за номера! Я за тебя, паскуду, полтинник отвалил в твое вшивое ведомство! Имей в виду! Будешь шебуршиться, свяжем и до начала спектакля так и будешь пребывать в связанном виде...

Я не внял добрым советам: еще раз сделал попытку выброситься из окна. Скабен стоял в стороне и искоса следил за мной.

— Режим фиолетовых никогда не простит вам этой гадости! — орал я. — Прахов лично меня знает! Лично примет участие в моей судьбе!

Им было все равно, кто у власти: красные, белые, фиолетовые, розовые — был бы Паразитарий! А он уже был! Всюду вывешивались флаги с огромной буквой "П", повсюду кричали:

— Да здравствует единственный справедливый строй — строй свободных паразитариев! Паразитарии всех стран, соединяйтесь! Паразитизм — дело чести, доблести и геройства! Паразитизм — свобода жить и свобода выбирать!


41


В апартаментах Агенобарбова я сделал еще одну попытку выброситься из окна, но меня снова схватили. Связали, завернули в ковер и аккуратненько положили у стеночки. Любаша была рядом. Она ласково до приторности щебетала:

— А кормиться мы будем теперь из ложечки. Ротик! Ротик! Это манная кашка. А это творожок, а это какао. Мой маленький совсем отощал. Ему надо подкрепиться.

Я ел, потому что, если я не подчинялся, Любаша окунала мою голову в горшок для естественных нужд. Надо же такое придумать!

Я думал: если бы мне дали немного воли, я бы написал манифест, обращенный исключительно к интеллигенции. Я бы сказал им: никогда не сопротивляйтесь! Если вас будут лупить или тащить на эшафот, расслабьтесь и старайтесь улыбаться. Помните, вас обязательно будут лупить и тащить на эшафот, поэтому каждую минуту своей жизни, каждую секунду своего пребывания в некоторой защищенности, готовьте себя к этим великим и скромным испытаниям. Никогда не убаюкивайте себя ложными доводами: дескать, прошли те времена, не нужно заниматься самозапугиванием, пыток и казней не будет...

Все будет! Будет еще больше и, может быть, изощреннее. А когда насытятся изощренными пытками, перейдут на огрубленные формы обращения с живыми существами!

Знайте, все диктаторские режимы возникали по желанию и требованию трудящихся. И еще: в тоталитаризме всегда были заинтересованы интеллигенты. Они, заигрывая с сильными мира сего, подогревают диктаторский жар и всячески способствуют укреплению тоталитаризма. Они являются изобретателями и поощрителями ужесточенных форм бытия. Подобно легкомысленной девице, которая слегка решилась поиграть с насильником, для чего, раздевшись донага, забралась к нему в постель и, следственно, оказалась "изнасилованной" и, естественно, в силу своего легкомыслия стала орать, что над нею надругались, — так вот, интеллигенция орет о своем изнасиловании только тогда, когда насильник пал, когда колосс на глиняных ногах рухнул и выползшая из-под его руин гуманитарность, отряхнувшись и причесавшись, снова воркует, снова ищет нового насильника, чтобы быть подмятой и подпорченной! Но не тут-то было: избирательные вкусы диктаторов настолько непредсказуемы, настолько разнообразны в своей дикости, что подминать под себя всякую рыхлую сволочь просто иной раз ни к чему, а по сему — пожалте в подвальчик! Что там, водичка? Крыски? Это прекрасно! А можно и на плаху — чик и нету!

Ждите своего часа, бедные лжемыслители, все равно вы ничему не научитесь за вашу короткую жизнь. Читайте книжечки, интересуйтесь сексом, болтайте про политику — это скрасит ваши ожидания своего смертного часа!..

Я, должно быть, говорил вслух, потому что Любаша вскрикнула:

— Великолепно! Эти слова непременно надо вставить в текст.


42


— Потрясающие новости! — это Шурочка появилась в комнате. — Вашему Хоботу каюк. Все говорят: Хобот остался с хоботом. Разоблачили. Жил не по средствам. Тайно грабил музеи. Нашли у него доспехи римских прокураторов, разные тоги, золотой кинжал в бриллиантах, несколько редчайших амфор и, представьте себе, целую пинакотеку римских и греческих подлинников. Всего на сто миллиардов сестерциев. А с ним полетела и вся его компашка. Горбунов с Хромейкой под судом, а Каримов и Штифлер под домашним арестом. Говорят, как решат фиолетовые, так и будет. А Прахов сказал: "Я в это дело не буду вмешиваться".

— Твои новости устарели, милая,— это Любаша пришла. — Фиолетовые решили все по-другому. Хобота назначили президентом всех промышленных компаний: у него лично восемнадцать тысяч заводов, триста пароходов и сто издательств. Правда, часть пинакотеки он продал и какие-то копейки подарил Фонду умирающих от голода и государственных пыток.

Горбунова с Хромейкой оправдали и направили послами в Шакалию и Заокеанию.

А Каримова и Штифлера назначили управляющими в конторе Хобота, так что все на своих местах.

— А жена Хобота, Друзилла?

— Неужели и про Друзиллу не знаете? Она стреляла в Прахова. Ранила его в почку, а потом застрелилась сама.

— Когда это произошло?

— Вчера, дорогой. Вчера. И еще одна новость. Ваш Скабен убил своего сына.

— Феликса? Быть этого не может! Евреи никогда не убивают своих детей, что бы ни произошло.

— Да, говорят, на почве ревности к некоей мадам Люке. Бедняжка не выдержала смерти мальчика, отравилась. Говорят, сильно врезалась в постреленка...

— Насчет убийства это, конечно, ложь, — прикрывая ладонью свою отвратительную пасть, сказал Агенобарбов. — Его, должно быть, прикончил муж этой стервы или дружки, с которыми он занимался небольшим, но перспективным бизнесом. А Скабену припаяли убийство антисемиты. Надо же кого-то убивать.

— А я читала, будто их специально убили, чтобы замести какие-то следы, — сказала Любаша.

У меня сразу мелькнула такая же мысль. Я даже догадался, кто и почему убил. Я вспомнил, как многозначительно поглядывал на меня Скабен, когда пришел Агенобарбов. А потом все мои догадки потонули в нахлынувшей на меня злобе. Неужто все предатели?! Не╜ужто никому и верить нельзя?!

Когда все ушли, я посмотрел на Любашу. Она сияла от счастья.

— Да, я счастлива, — улыбнулась она. — А как, вы думаете, должна поступать отвергнутая женщина? Предательство Иуды и предательство Петра — это два разных предательства. Это я так считаю, а человечество никогда так не считало. Оно оправдало Петра. Вознесло его. Оно вознесет и всех нас, если мы научимся предавать, как Петр! Думаю, настанет день, когда человечество опомнится и оправдает Иуду. Он предал, потому что таков был Промысел Божий! Этого никто не желает понять. И я творю добро, потому что я есмь орудие Бога. С твоей точки зрения, я предательница, не так ли?

Я слушал эту уродливую болтовню, и новая волна ненависти накрыла меня с головой. Я вдруг ощутил, если я не выплесну эту мою злобность, я погибну. И я взял себя в руки. Сказал Любаше:

— Пишите, я продиктую вам мое последнее слово, а может быть, свой последний манифест. Взяли ручку? Отлично! С абзаца: "Интеллигенты, учитесь предавать друг друга! Учитесь предавать самозабвенно, хладнокровно, изысканно, ибо предательство — самый совершенный способ самовыражения личности! Необязательно предавать напрямую. Есть тысячи способов косвенного предательства: намек, улыбка, поцелуй. Можно писать статеечки, в которых этак ненароком, слегка, как бы между прочим, заложить пару ближних, а потом жизнь сама раскрутит с этими ближними — кого в ссылочку, а кто и конфискацией своего добра отделается. Можно закладывать и в порыве любви к Отечеству, когда надо рвать рубаху и от всей души орать: “Не позволю этому, этому и этому поганить нашу землю, оскорблять памятники старины и старинную память...” Смотришь, этот порыв обернулся доносом — и уже волокут за ноги и за руки того, кто охаивал, очернял, недооценивал, не признавал.

Помните, что все предательства тут же приносят блага, будь то тридцать сребреников, или дача, или талоны на импортные презервативы! И логика здесь проста: чем больше предательств, тем больше благ!

Если вы затрудняетесь найти способы предательств, читайте Макиавелли, Ленина, Сталина, Каменева, Троцкого, Бухарина, Муссолини, Гитлера, Пиночета, Макаренко. Их искренность, их великодушие и способность вывернуться наизнанку, их нервная утонченность и холерический темперамент с примесью меланхолической возбудимости и интеллигентной странности (как-то: обмороки, истерия, возгласы до хрипоты), их уважение к высокой классике, действия которой на свой организм они преодолели суровым аскетизмом воли и коллективистским настроем всех пружин своего "я", их оголтелая эрудиция и политическая недальновидность — помогут вам глубинно поверить в необходимость предательств и породить в самой душе своей тот единственный и неповторимый способ закладывания ближнего, который имманентно присущ именно вашей личности. Знайте, что предательство так же очищает сердце, как и любой героизм, оно скрытый пласт вашей интимно-сокровенной жизни, на котором можно строить все что угодно: дачи и сортиры, публичные дома и отели, акционерные общества и крематории. Тайна рождает чудо, а чудо формирует авторитет — вот три основания истинного предательства, которые доступны каждому человеку и, разумеется, больше всего человеку интеллектуального труда!

Если вы нашли нужный, присущий только вам способ закладывания друга, брата, сестры, матери, дальних родственников и совершенно не знакомых вам лиц, не рефлексируйте, не говорите: “А вдруг не получится”. Действуйте по первому зову вашего предательского сердца! Наслаждайтесь ожиданием того, что за каждое предательство вы получите дополнительный купон на увеличение своего прожиточного минимума.

Отдавайте себе отчет в том, что наивысшие формы предательства зиждятся на филигранно отточенных способах отторжения от себя близких вам людей; не считайте хитрость, коварство, вероломство и жестокость аморальными свойствами — для истинных предательств все средства хороши, ибо великая цель — ваше благо, благо человека! — всегда оправдает то, что заскорузлыми фанатами считалось идеалом. Долбите себе каждый день, что идеалов нет, что реализм целей есть самое великое движение и личности, и народов, а реализм целей всегда безыдеален, всегда прагматичен.

Привлекайте на свою сторону прогрессивно мыслящих и умных людей, делайте вид, что вы помогаете бедным, вносите небольшие вклады в Общества нищих, заключенных, хромых и горбатых, обнимайтесь с больными СПИДом, полиомиелитом, подагрой, ишиасом, псориазом, эхинококкозом — эти болезни не страшны для заражения таким способом, сочувствуйте евреям и другим гонимым нациям, плачьте, когда заложенные вами близкие идут на казнь, когда им рвут ноздри, копыта, царги, когда их поджаривают, полосуют, томят, топят в воде или в грязной зловонной яме, приходите в восторг, когда преданные вами близкие и далекие случайно оказываются на воле, амнистируются, бегут из ссылок, не упускайте при этом возможности снова их заложить, так как оставлять на воле “подпорченный” материал нельзя: рано или поздно он будет реванши╜ровать и не исключена возможность — заложит и вас самих, объединяйтесь с сильными мира сего, отдавайте им львиную долю дохода от ваших боевых акций, тщательно разрабатывайте новые версии истребления тех, кто не угоден вам, обществу, государству, — делая все это, вы сумеете нажить себе капитал честного человека, который всегда на высоте, с которым каждый пойдет не только в разведку, но и в любой публичный дом, полетит в космос, отправится в бездну потустороннего мира!

Если вами движет истинно интеллигентная душа, если, точнее, вы ее уже нажили, дайте ей волю — разработайте систему акций, состоящих исключительно из малых и великих предательств, опутайте этой системой всех неугодных, а угодные всегда отыщутся сами и помогут вам совершить великое дело — спасение себя, а это значит и Человека с большой буквы, ибо только личность формирует личность, только ваша богатая личность создает подлинно индивидуально творческое, которое даст плоды на многие века! И первым правилом будет для вас обретение приемлемой концепции. Я подчеркиваю: приемлемой для вас и вашего окружения. Впутайте в эту концепцию тех, кому вы сможете поведать сущность ваших преобразований, заложите в подтекст ваших хитросплетений намеки на получение гарантированных благ, которые каждый обретет в результате коллективного предательства. Помните, предательство коллективное, а получение благ исключительно личное! Вовлекайте как можно больше людей в сферу ваших коллективных действий, помня: чем больше будет предателей, тем легче вам будет ориентироваться в жизни. Но не забывайте и о другом — не все должны стать предателями, иначе кого же тогда предавать!

Боритесь за вашу концепцию, даже если она ничего не представляет ни для вас, ни для окружающих. Если будет виден полный ее крах, вы чистосердечно можете от нее отказаться и этим самым вы повысите свой статус в коллективе, в социальной общности, в стране. Помните, что получаемые блага могут быть зримыми и незримыми. Предавая, вы можете стать депутатами, функционерами, заведующими отделами, председателями кооперативов, милосердных обществ, акционерных объединений, руководителями предприятий и их советниками, членами редколлегий, корреспондентами престижных газет, изданий, ревю, программ, телепередач, вещательных и молчащих компаний, сборщиками податей, таможенными инспекторами, работниками ГАИ, полиции, тайными осведомителями, сотрудниками секретных служб, торговцами, спекулянтами, казнокрадами, душеприказчиками, проститутками, сутенерами, администраторами отелей и филармоний, живописцами, чьи картины сбываются у нас и за рубежом, — вы можете открыть счет в обычном валютном банке, вы можете поехать на Гавайские острова, на остров Кипр, на любые архипелаги, включая и ГУЛАГовские (разумеется, в роли инспектора!), вы можете купить все, чему будет соответствовать уровень вашего заклада!

Создавайте клеветнические журналы, газеты, пособия, книги, брошюры, превращайте радиовещание, телепередачи и видеосеансы в большую помойку: пусть народ, разбежавшись со своих крутых рабочих мест, прыгает в эту помойку и пребывает в состоянии квазивдохновения по нескольку часов! Помните, пресса и кино — наиважнейшие из предательских искусств! Надо добиться, чтобы пресса и кино стали коллективными организаторами коллективных предательств! Для этой цели издания должны быть строго шовинистическими, особо националистическими и усиленно антисемитскими! Строгость, особость и усиленность — это доброе наследство от старых лагерных устоев, которые всегда были началом, серединой и концом предательств!

Однако следует помнить: в этих лагерях слабо учитывался национальный момент! Доносы, как правило, не касались национальной природы общения. Сейчас, как никогда, складывается благоприятная почва для развития националистических предательств, стравливающих одни народы против других! Уже сам факт существования специальных изданий, где травят русских или евреев, татар или бурят, литовцев или поляков, эстонцев или немцев, корейцев или китайцев, японцев или вьетнамцев, негров или индейцев,— дает все основания разжигать предательские костры во всех точках земного шара! Не теряйте дорогих минут: сочиняйте повести и рассказы, исторические очерки и заметки, телепередачи или песни, в которых можно было бы лихо полить ненавистную вам нацию или народность! Знайте, каждое ваше выступление носит и экологический характер: злобой перекашивая свое обличье, мужчины и женщины ближе оказываются к гориллам и шакалам, тиграм и крокодилам, а ощутить в себе зов разъяренных животных — это ли не настоящий гуманизм, демократизм и коллективизм!!! Помните, если вы окончательно оглупели, если ваш прежний дар давно уже вами исчерпан, очернен, запачкан и даже умерщвлен, то предательство и клевета помогут вам ожить, реанимироваться, ибо клевета и предательство питаются мертвечиной, чернухой и полной исчерпанностью человеческих способностей. Поэтому соберитесь с силами и ступайте прямой дорогой в клеветнические издания, где можно предложить свои услуги, где вас встретят, как истинных друзей! Особенное обращение к главным редакторам и заведующим отделами издательств, газет и журналов: оставаясь наедине с собой, старайтесь разжигать в себе чувство ненависти к избранным вами социальным общностям! Несколько методических советов: даже если вы оказались наедине с любимой женщиной, не умолкая, говорите о том, как вы ненавидите русских или евреев, татар или чеченцев, немцев или англичан. Даже если вы находитесь в состоянии оргазма — орите во всю мочь: “Смерть евреям (или русским, или армянам, или осетинам)!” Говорите о своей ненависти, когда вы за столом или в туалете, в кинотеатре и на пикнике, в зоопарке или на катке, в картинной галерее и в курительной комнате, в пивном баре или за карточным столом, не умолкайте!!! Никогда не остывайте от неприязни к другим враждебным вам народам! Пусть всегда ненависть оформляется конкретным предательством! Знайте, что вы уже накопили достаточный опыт закладывания ближних, вам лишь стоит этот опыт активизировать, чтобы каждая ваша клетка участвовала в предательских акциях!

Предавая, не раскаивайтесь, ибо путь Иуды — не достоин истинного интеллигента! Истинный предатель крепок, как скала, целен, как сталь, сладок, как халва, притягателен, как бриллиант!".

Мне терять было нечего. Любаша подсунула мне магнитофон, и я наговаривал в микрофон: жрите, милостивые государи и государыни, — это и будет моим последним словом!

— Ах, это невообразимо прекрасно! Это новая этика! Новая идеология! — мычала Любаша. — Еще, еще! Дальше, дальше! — и мне стало противно, точно так она орала, когда однажды я оказался с нею в постели.


43


Милостивые читатели наших и зарубежных стран! Граждане Пегии, Каледонии, Шакалии, Заокеании, Муарии, Марихуании и других спец- и неспецпоселений этой земли! Если на кого-нибудь из вас будут надевать смирительную рубашку с двухметровыми рукавами из плотной ткани, пахнущей резиной, и запущенной гонореей, и старой водокачкой, проситесь, чтобы руки вам завязывали не сзади, а спереди, потому что лежать на завязанных сзади руках немыслимо как больно! Я даю вам этот ценнейший совет не только из чувства милосердия, но исходя и из моих чисто провидческих данных. Все мы в этом мире повязаны одной смирительной рубашкой. И если ваши передние конечности окажутся в этих отвратительных рукавах, напоминающих пожарные шланги, то знайте — ваши прелестные лапки не пребывают в одиночестве — рядом с ними стонут от боли сотни и даже миллионы рук всех тех, кого вы предали, и даже тех, кого вы не успели предать! Не стремитесь занять всю площадь этого гнусного пожарного шланга — подвиньтесь, господа и дамы, дайте расположиться рядом с вами еще миллионам уже состарившихся или не успевших родиться, женщинам и старикам, мужчинам и детям, белым и черным, красным и фиолетовым. Все мы под единым Богом ходим, и всем нам уготована единая участь. Это неважно, что в Каледонии бананы ничего не стоят, а в Шакалии швейцарским сыром кормят свиней, неважно, что Заокеания завалена изделиями высшего качества, которые тоже ничего не стоят, все равно всех ждут одни и те же шланги серого цвета, в зеленоватых мокрых пятнах, попробуйте разместиться в этих плотных одеяниях так, чтобы душа ваша не была сильно стеснена и ближнему дала приют рядом с вами. Но и это неважно, главное, умоляйте, упрашивайте ваших истязателей, чтобы вас не клали на спину, как кладут на прилавки заколотую свинью с развернутыми передними и задними ногами, точь-в-точь наш ближний, приконченный в обозначенный срок, — просите, чтобы вас положили животом вниз, тогда ваши руки окажутся сверху и вы не будете усиливать боль, нажимая на них всей тяжестью вашего благородного тела. Конечно же, и здесь есть свои издержки, вам придется физиономией упираться в плоскость каменного или деревянного стола, придется коленными чашечками скользить по жесткому ложу, бесполезно ища безболезненное пристанище. Если вы женщина, то вы можете испытать крайнее неудобство от того, что ваша грудь окажется придавленной и втиснутой в складки распроклятых рукавов — но это все мелочи в сравнении с тем, когда вы лежите на связанных руках! И секрет мне, да и вам при случае, а этот случай не за горами! — откроется, когда вы действительно испытаете это адское мучение и узнаете, что такое сумки плечевых суставов. Оказывается, я раньше ничего подобного не знал, наши суставы в сумках!!! Они надежно защищены от внешних ударов, от матушки-природы, но не от человека, овладевшего всеми тайнами сложного покроя смирительной рубашки, которая всегда в самый раз, в самый рост, в самую ширь на любую фигуру, на любую задницу и на любые плечи! Когда вас положат на собственные руки и крепенько прихватят с боков, чтобы вы не смогли перевернуться, и вы начнете давить на ваши суставы, а потом тщетно ерзать, чтобы найти избавление от дикой боли, то сумки от ваших ерзаний начнут лопаться, а это примерно то же самое в смысле ощущений, что и... ах, говорить об этом не могу... читал когда-то в средневековых романах, одним словом, что-то несусветное. И беда в том, что процесс разрыва тканей этих сумок длителен, он продолжается до тех пор, пока вы лежите, он сопровождается легкими обмороками, стонами, которые вырываются из вашей груди! И совсем другое, когда вы лежите на животе. Ваши руки покоятся над вами. Они летают в светлом озарении вашего бытия. Питаются духами вашей собственной ауры. Помните, руки — это те же глаза, те же органы чувств, то же половое зрение, половое чувство и половая добродетель. Руками, находящимися в несвободе, вы как бы зовете к себе Бога, умоляете: "Приди ко мне, освободи меня!"

Я в самом начале сказал вам, что руководствуюсь своими провидческими данными. Я еще раз готов сказать самое главное!

Жители Каледонии, Заокеании, России, Муарии, Марихуании и жители всех прочих поселений! Тренируйтесь в лежании кверху и книзу руками до того, как вы окажетесь на экзекуционном столе! Совершайте выше описанные процедуры с вашими близкими, вашими дальними, родными и безродными, с руководителями и подчиненными, с белыми и черными, с красными и фиолетовыми. Добивайтесь добровольного смирения в недрах смирительных рубашек! Пусть ваши сумки плечевых суставов рвутся постепенно, пусть на месте разрывов нарастают швы — они вам пригодятся, когда настанет час вашего приобщения к светлому таинству!

Помните, что вы столько нагрешили в этом мире, что за вас уже никто не пойдет на Крест, никто не будет искупать вашу вину, ибо вам самим придется корчиться в муках светлого озарения, как корчился я, когда омерзительная Любаша за то, что я отказался дальше, дальше! сочинять свой манифест всеобъемлющего предательства, велела одеть меня в смирительную рубашку и положить пузом кверху, а с боков прихватить еще широченными кожаными ремнями. Я просил ее:

— Готов тебе дать сто манифестов. Только развяжи! Ты самая добрая и красивая!

— Ах вот как ты заговорил! Трус! Мы с тобой, как с лучшим из людей. А ты, как последняя тварь.

— В конце концов, меня нельзя уродовать до эксдермации!

— Никто не уродует вас, господин Сечкин. Полежите ночку, поймете, что такое настоящее высокое чувство, будете проситься на Крест, как на праздник.

И ушла, бестия! А я лежал на связанных руках, и брезент смирительной рубахи плотно облегал мое приговоренное несчастное тело.


44


Каким образом нашла меня тетя Гриша, я так и не узнал. Она пришла ночью. Легонько коснулась моего плеча:

— Степа. Сыночек. Принесла тебе творожку.

— Развяжи руки, тетя Гриша.

— Не могу. Не положено, — ответила она. — За мною следят. Сюда шла — крыльцо обвалилось. Только переступила порог, а оно за моей спиной — брык! Видишь, вся в пыли.

— Ну ослабь хотя бы веревочки, Агриппина Домициановна.

— Не могу, милый. Не могу. И не проси. Съешь творожку. Когда УУУПРа сгорела, меня в БИРНАЙПРОДСИЛ перевели. И не выговоришь. Это биржа по найму труда и его продаже. Теперь труд продают и покупают. А Шубкин отделом ведает.

— Разве он не сгорел?

— Слегка поджарился. Теперь всем говорит: я готовился стать фиолетовым. И впрямь рожа у него в рубцах, иссиня-красная.

— Скажи, чтоб он пришел ко мне.

— Это я могу. Он и спит на службе. Напьется, как свинья, и спит. Я сейчас пойду в контору. Деньжата есть у тебя? Возьми мои две сотенные: пригодятся.

Шубкин пришел под утро.

— Что же они, сволочи, так с тобой? Могли бы и поаккуратней. Ведь актер, как никак, — Шубкин хрипло рассмеялся, откашливаясь. — А я, брат, чуть не сгорел. Ты мне пару стольников не подкинешь?

— Возьми в кармане,

Шубкин вытащил две сотенные. Спрятал у себя на груди. Я взмолился:

— Развяжи руки. Боль нестерпимая.

— Я могу развязать. Но это не решение проблемы. Надо глубже смотреть. В твоем деле нельзя мельчить. Пойду с вертушки позвоню Агенобарбову. Он теперь в почете. В семье Прахова по субботам выступает. Пашка Прахов тоже пошел вверх: депутатским баром стал ведать. Вот воля ему!

— Позвони Прахову.

— Это я тебе обещаю как на духу. Сегодня же позвоню.

Часа через два мне передали записку от Прахова. В ней было написано: "Встретимся на спектакле. Обязательно приду. Рад за тебя и даже слегка завидую. Крепись, старина. Целую. Прахов".

Мои надежды рухнули.


45


Добрых два часа я провозился с гвоздем. Он торчал почти в самом карнизе. Я подвинулся к гвоздю вплотную. Гвоздь был ржавый, старый, погнутый, но достаточно крепкий. Я ни о чем не думал, ничего не решал. Я действовал: хотел во что бы то ни стало зацепить за гвоздь шейную вену и что есть силы потянуть на себя. Дважды мне удавалось вонзить гвоздь в шею, но вена почему-то ускользала. Кровь шла не внутрь (я рассчитывал захлебнуться), а вовне.

Третья моя попытка сорвалась, потому что пришел Агенобарбов.

— А вот это ты зря. Если уж так не хочется тебе играть в спектакле, могу взять замену. Твой Ксавий приговорен фиолетовыми, отличный материал, и он соглашается. Потом, дружище, здесь есть шанс. Фиолетовые на последнем собрании приняли решение: публика имеет право прекратить или приостановить эксдермацию. Все будет зависеть от того, как приговоренный сыграет.

— Я не в состоянии играть, — сказал я шепотом.

— А тебе не придется особо трудиться. Все за тебя сделает фонограмма. Главное — твое тело. Такие мышцы. Такой торс — Родену и не снилось ваять такие бицепсы.

— Делайте со мной, что хотите, — сказал я. — Только развяжите руки. Затекли.

— Развязать, — приказал Агенобарбов. — Врача, парикмахера, массажиста, гримера!

В один миг явились названные люди и стали меня обрабатывать. Я глядел в зеркало и наблюдал, как менялось мое лицо.

— Какая прекрасная кожа, — говорила гримерша. — Я слегка уберу вот эти царапинки и ссадинки. Я только что гримировала Ксавия. Он педантично требователен. Надеется, что его переведут в дублеры. А вы не соглашайтесь. У вас есть верный шанс. Народ взбунтуется, когда увидит ваше прекрасное лицо. Генофонд надо беречь. Это хорошо понимают фиолетовые, и этого не понимали красные.

Гримерша была болтливой, и в ее болтовне явно проскальзывало какое-то тайное знание. Она намекала, что может связать меня кое с кем. Я чувствовал, что речь идет о Зиле. Но видеть ее не хотел. Не хотел еще раз услышать, что не только моя душа, но и кожа продана темным силам. В этом месте моих раздумий гримерша осклабилась:

— А вы напрасно так думаете, — сказала она. — Сейчас темных сил нет. Все поменялось местами. Мы в свету, а ваши боги во тьме кромешной. Что ж, посветите им своим единственным и последним факелом... Ступайте. В вашем запасе больше семи часов.


46


Все ложь!


47


— Мне удалось к вам пробраться, — это отец Иероним переступил мой порог.

Втайне я обрадовался. Однако сказал:

— У меня нет сил даже слушать вас. Все ложь! Одна моя смерть правда...

— Успокойтесь. Я принес вам Благую Весть. Сегодня ночью я услышал повеление прийти к вам. Вы приуготовлены к великой участи. Ваша душа призвана увидеть истинную красоту, чтобы рассказать о ней людям. Для этого ваша душа должна стать еще прекраснее, а каждый человек, глядя на вас, восжелает увидеть Исключительное и Божественное. А для этого начнет с того, что сам сделается Прекрасным и Божественным. Вы оказались в Промысле Божием. Великие Святые потому и были Боговидцами, что их души были действительным инструментом Богопознания и Богоприближения. И, кроме них, такими инструментами являлись миллионы других чистых сердец, искренне любящих истину. Вы сию минуту лишены воли. Ваши силы иссякли. Между тем важнейшим условием постижения Бога является воля к Вере, жажда Истины, благоговение перед ней и басстрашие перед лицом как практических, так и теоретических трудностей. Ваше внутреннее усилие должно быть направлено на то, чтобы сбросить отягчающие цепи и ослепляющие повязки, но велик будет и результат усилия.

— Если вы обо мне, то напрасно. Я не герой и моя воля не способна подвигнуть меня на героический шаг.

— Я долгое время наблюдал за вами, читал ваши рукописи. Я понял то, как ваш разум утомительно кружил где-то возле Истины, но не способен был ее постичь, ибо путь к ней — это путь через тонкий мост, висящий над бездной. Человек мыслящий, говорил кто-то из великих, понимает, что на этом берегу у него ничего нет, но ведь вступить на мост и пройти по нему — нужна невероятная затрата сил. А вдруг эта затрата ни к чему? Не лучше ли быть в предсмертных корчах тут же у моста? Или идти по мосту, быть может, идти всю жизнь, всю жизнь ожидая другого края? Что лучше: вечно умирать в виду, быть может обетованной страны, замерзать в ледяном холоде абсолютного Ничто или истощать усилия, последние, быть может, ради химеры, ради миража, который будет удаляться по мере того, как путник делает усилия приблизиться?

— Я еще раз вам хочу сказать: я останусь на этом берегу. Отчаяние подкосило мои силы.

— И вот тогда жаждущий истины сказал: "Господи, если Ты существуешь, помоги бедной душе, Сам приведи меня к Себе! Хочу ли я, или не хочу, спаси меня! Силою привлеки меня". И хочу напомнить, что Царство Божие силою берется, а не бессильем. Так говорил Христос и так говорил Махатма Ганди.

— Отец Иероним, мне нравится все, что вы говорите, но моя душа так устроена, что я никогда и ни во что не верил. Чисто логически я приемлю формулу, что человек с Богом обретает полноту бытия и что повиновение Богу есть свобода, но моя душа сопротивляется разуму, ибо не желает быть еще и еще раз обманутой. Я никогда не видел большой разницы между учениями Древнего Египта, Индии, Китая, между учениями Христа, Мухамеда, Будды. Я никогда не понимал, почему надо одних Богов отвергать во имя других Богов. Разумом я верю, что есть Единый Бог, есть его Пророки и Учителя, а душа мучается от неверия, от сомнений. Если бы я верил, я бы с радостью, наверное, пошел бы на любую казнь...

Потом отец Иероним долго говорил о душе человеческой, о том, что человек не обречен на изолированное существование на островках индивидуального сознания, что между этими островками есть мосты: это понятия, учения, символы, догматы. Он говорил о том, что человек может и не знать, что Бог близок его душе, что не существует пропасти между Ним и нами. Его незримое присутствие во всем мироздании, в наших душах, в лесах и долах, в утренней заре и в сумерках, в распускающемся цветке и в таинственной жизни неба и земли. И он читал стихи:


И ты открылся мне: Ты — мир,

Ты — все. Ты — небо и вода,

Ты — голос бури. Ты — эфир,

Ты — мысль поэта. Ты — звезда...


Безмерный, сокровенный, непостижимый мир Абсолюта, мир души человеческой не исчезает бесследно. Абсолют вечен, как вечна душа.

Я слушал, а сам думал о себе, о том, каким несчастным и отвратительным я рос всю жизнь, как стремился ко лжи, как лгал, как предавал лучшее, что было во мне.

— Отец Иероним, мне нет пощады, а потому и избранником не могу быть. Всю жизнь я винил других. Винил потому, что ненавидел всех, кроме себя. Природа дала мне многое: силы, красоту, разум,╜ способность творить. И еще одно чудо было подарено мне: быть любимым. Да, это великое чудо. И великое испытание. Я его не выдержал. Мне была дарована великая любовь двух женщин: моей мамы и моей возлюбленной юной Анжелы. Обе женщины, думаю, по моей вине умерли в один год, в один месяц и в один день. Я уехал с Анжелой к морю (мама сказала: "Поезжай, сыночек, что же ты из-за меня будешь торчать в городе в такую жару", а я знал, что нельзя оставлять ее одну, сердце чуяло, беда случится, а я все-таки поцеловал маму и лживо промямлил: "Я скоро вернусь", а сам уже тогда знал, что не застану ее в живых, когда вернусь, так оно и случилось). Я получил телеграмму, когда уже садился в прогулочный катер, хозяйский мальчишка прибежал и вручил мне телеграмму, я знал, что в телеграмме беда, но спрятал ее в карман и ничего не сказал Анжеле, а она сказала: "Ты бледен", а я ответил: "Что-то мне нездоровится". И мы поехали, и прогулка была не прогулкой, а казнью, и Анжела почувствовала беду, потребовала, чтобы мы вернулись. В тот же день я вылетел к маме, сказав Анжеле, что скоро вернусь, а сам знал, что не застану Анжелу в живых, а все равно поцеловал ее в щеку и быстро убежал к самолету. Какая же она была прекрасная: тоненькая, в белом платье, тяжелые русые волосы ветер разметал, а я все глядел на нее из окна самолета, и все время знал, что вижу ее в последний раз. Я даже не сделал попытки отогнать горькие мысли. Так оно и произошло. Трое неизвестных ворвались в ее комнату, надругались и убили. Я приехал на следующий день после маминых похорон. Я не хотел встречаться ни с мертвой Анжелой, ни с родителями и родственниками Анжелы. И это была еще одна, впрочем, привычная для меня мерзость.

Я — дитя паразитарной системы. Я — истинный паразитарий. Даже в чем-то талантливый паразитарий. Талантливо присваивающий себе все паразитарные сущности. У меня были друзья и враги. Я был намного хуже моих врагов и намного отвратительнее моих друзей. Во мне всегда клокотала неприязнь ко всем, с кем сталкивала меня жизнь. С детства я впитал в себя не просто ненависть, а ее сгустки. Ненависть, соединенная со страхом, — это и есть мое нутро, прикрытое разными аксессуарами: искусством, болтовней о культуре, этическими догмами. Я не случайно употребляю это гнусное словечко "аксессуары". Я занимался украшательством, подмигиванием, подкрашиванием, передергиванием, облаиванием, уродованием, я делал все, чтобы не стало моего лица. Мне и история, и религия, и культура понадобились лишь для того, чтобы обаксессуарить самого себя, чтобы иссурогатить свою личину, напялить ее на себя, изменив до неузнаваемости мое истинное лицо, сотканное из страха и ненависти.

Иногда меня утешало то, что я лучше Прахова, или Шубкина, или Хобота, или Горбунова, или каких-нибудь исторических дьяволов, типа Иосифа Флавия, Домициана, Нерона, Троцкого, Ленина или Мао Цзедуна. А потом, углубляясь в самого себя, я начинал уличать себя в том, что я намного хуже всех тех извергов человеческих, какими населялась наша планета. Вчитываясь и всматриваясь в Иосифа Флавия, или Нерона, или в Троцкого, или в Мобуту, я начинал понимать, что при определенных обстоятельствах вел бы себя таким же образом, и от этого мне становилось особенно страшно.

По мере того как я говорил, отец Иероним становился все светлее и светлее. Наконец, он вскочил, схватил меня за руку и поцеловал меня.

— Я не ошибся. Бог милостив. Вы именно тот, кого я искал. Делайте, что хотите, поступайте, как знаете, только помните, что вы меченый судьбою человек. Да, меченый. Вы избраны Богом, чтобы явить миру истинное покаяние и истинное страдание. Я читал ваши труды, и на каждой странице чувствовал, какая борьба происходила в вас, когда дух ваш метался между видимыми и невидимыми ценностями. Ведь главная особенность религиозного учения заключается в утверждении невидимости Бога. Бог есть Дух, — учит Христос. Все материальное есть плод его творчества. Поэтому духовность внутреннего существа человека есть образ Божественного Духа. Мне понятно, почему вы потянулись к Апостолу Павлу. Апостол Павел утверждал, что в невидимости Бога его вечная сила. Но божественное видимо, ибо обнаруживает себя в разуме и красоте. Созерцание и исследование мира приводят нас к мысли о Боге как о Мировом Разуме. И то, что разум присущ человеку, есть свидетельство его Богоподобия. В религиозном опыте Бог открывается как сила, превышающая механическую причинность мира, как высшая свобода и высшее творчество. Мне понравилось то, что вы восстали против примитивных механических формул типа: психика есть одна из форм движения материи... Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении... В мире нет ничего, кроме движущейся материи, и движущаяся материя не может двигаться иначе, чем в пространстве и времени. Современная наука, считаете вы, доказала, что душа имеет реальное бытие и независима от тела. Она одарена способностями, еще не раскрытыми наукой. Она может действовать и воспринимать на расстоянии без посредства чувств. Душа способна предвидеть. Все это вам лучше известно, чем мне. Ваша собственная душа определила ваш разум. Согласитесь со мной, что ваш провидческий дар — результат Божьего Промысла. Я мог бы назвать сотни великих людей, чьими действиями руководил Господь. Микельанджело, создавая фрески, ощущал священнодействия, которыми руководил Дух Божий. По словам Флобера, художники являются органами Бога, посредством которых Он Сам открывает свою Сущность. Бетховен свидетельствовал, что в моменты музыкальных озарений Сам Бог говорил над его ухом. Красота, по словам поэта Жуковского, есть ощущение и слышание душою Бога в создании. "У меня были времена, — пишет в своем завещании Лев Толстой, — когда чувствовал, что я становлюсь проводником воли Божьей". В конечном счете все наше земное творчество есть радость, переплетенная с глубокой тоской по совершенству. Мы испытываем постоянно мучительную неудовлетворенность, которая толкает нас на обновление творческих поисков. Вы всю жизнь искали, и, наконец, подошли к рубежу, когда важно сделать последний и окончательный выбор.

— И что же вы мне посоветуете?

— Ничего. Я попрощаюсь с вами. У меня что-то сильно закружилась голова.

— Не уходите. Не уходите, отец Иероним. Мы больше никогда с вами не увидимся. Нам осталось жить считанные часы.

— Нам? Что вы говорите?

— Да, да. Нас ждет одинаковое бессмертие. То бессмертие, о котором в свое время говорил Апостол Павел и о котором вы написали в своей работе об истоках религии.

Отец Иероним сделал попытку улыбнуться. Улыбка получилась жалкой. Он ушел. А я подошел к окну и обратил внимание на двух ворон, сидящих на дереве.

Я долго наблюдал за воронами, размышлял над тем, имеют ли эти птички отношение к Катрин или к Зиле. Из соседнего окна раздавались голоса телевизора: "Переход на рыночные отношения обеспечит высокие нравственные результаты, каждый будет иметь возможность продать свою рабочую силу, свои глаза, руки, кожу, ногти, шею, внутренности. В купле-продаже заложен великий закон человеческого единения, духовный накал планетарного мышления. Да здравствует рынок!" И вдруг телевизор замолк, и диктор скороговоркой объявил: "Спешу рассказать с места преступления. Я оглушен внезапной мученической кончиной протоиерея отца Иеронима. В 14.30 по дороге в свой приход был зверски убит известный священник отец Иероним. Врачи констатировали смерть от потери крови после нанесения нескольких ударов ледорубом по голове. Завтра в десять утра митрополит Головинский совершит заупокойную литургию и чин священнического отпевания в Богоявленской церкви — проезд до станции метро "Успенская", далее автобусами 23 и 12 до остановки "Новая Слобода".

Я посмотрел на деревья за окном. Ворон не было. Из окон раздавались голоса телевизионных дикторов: "Сила бюрократии в двух ее особенностях. Во-первых, она исторически представляет собой прослойку между верхами и низами, пропуская сверху вниз все приказы, а снизу вверх — всю информацию о реальном положении дел и фильтруя, а если надо, и изменяя то и другое к своей выгоде. Это монопольное отношение бюрократии к информации делает ее фактически господином даже тогда, когда формально она — слуга. Воистину информированный человек — господин, неинформированный — раб. Во-вторых, и это главное, бюрократия связана с народом односторонне. Она властна над ним во всем, а он над ней — ни в чем. Бюрократия лепит из народа, как из пластилина, любые фигуры по своему усмотрению... Индивидуальный бунт — неэффективен, система либо переделает мятежников по своему образу и подобию, либо выкинет, как инородное тело. Бюрократии по сердцу тоталитарный плюрализм... От интеллигенции все беды и невзгоды. Еще великий Ленин положил начало тотальной травле интеллигенции, когда, скрипя сердцем терпел “буржуазных спецов”, обрушив весь свой праведный пыл на интеллигентов, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г... (Ленин В.И., ПСС, т. 51, с. 48). Рынок без эксплуатации невозможен. Да здравствует самая жестокая, самая передовая эксплуатация в мире самых передовых рыночных отношений, когда все продается и ничего не покупается!.."


48


До представления оставались считанные минуты. Теперь нас было пятеро. Я, мама, Анжела, Топазик и Анна. Я был еще здесь, а они — там. Они ждали меня. В этом я не сомневался. Я любил их. И пасть к их ногам — вот чего я хотел. Мама бы меня простила, а Анжела? Что я ей мог сказать? Что искал всюду ее образ, даже в Алисе Короедовой? Нет мне прощения! Почему тогда, в тот день, не погиб? Почему мою башку не рассек топором неизвестный бандит? Сообщили: найдено шесть возможных убийц протоиерея Иеронима. Три из общества "Постамент", два из котельной завода "Новый Котлован" и один аппаратчик, бывший правнук унтер-офицера дивизии "Мертвая голова". В эти версии я не верил. Скорее склонен был подозревать ворон. Но они опрокинули мои подозрения. Одна из сидевших ранее на дереве подсела на мой подоконник. Сказала:

— Осточертело летать в падших ангелах. Хочу принять смерть рядом с тобой.

— Как ты это мыслишь?

— Поменяемся ролями. Ты станешь вороной, а я Степаном Сечкиным.

Горячие слезы полились из моих глаз. Еще раз предать Ан╜желу, маму, Топазика и Анну?

— Нет, Катрин. Я хочу умереть. Я созрел до своей смерти. И это, может быть, самая прекрасная моя зрелость.

— Как хочешь, — и она улетела.


49


Я ужаснулся тому, что мое последнее слово, которое я на╜диктовал Любаше, было размножено, растиражировано и раскле╜ено на стенах домов, на специальных стендах и даже на завод╜ских трубах. Моей иронии никто не понял! На мои слова уже были сложены песни и оперы, куплеты и марши. Один из мар╜шей показался мне необыкновенно знакомым. Конечно же, это праховские часы. Точнее, часы бабушки Марии.

— Я никак не мог определить притягательную силу этого замечательного музыкального произведения, — шептал Прахов-младший, поглаживая тускло поблескивающую бронзу старых часов. Он напевал в лад с маршем:

— Предавай, предавай, даже если ты урод! Предавай, преда╜вай, даже если ты не тот! Предавай весной, предавай зимой, пре╜давай, когда цветет... — Все в мире повторяется, любил гово╜рить Сечкин...

— Почему любил? Я еще жив... — попытался я возразить, но незнакомый голос точно перебил меня:

— Оставь ты их в покое.

— Им покой, а кому же свет?

— Взгляни, и ты все поймешь.

За современно обставленной Голгофой (фуникулеры, транспортеры, мародеры, гренадеры) узкой лентой вилась доро╜га в Остию. Апостола Павла встретили человек двадцать: пять иудеев, три грека, два римлянина, один парфянский воин, два армянина, четыре кельта и четыре галла.

— Значит, ты, тщедушный, и есть тот, кто предал Рим и Иудею, кто предал фарисеев и саддукеев, римское оружие и эл╜линскую муд╜рость? Ты призываешь любить даже врагов сво╜их?! — это грек Агафон спрашивал.

— Я не призываю любить, я рассказываю о том, как Он лю╜бил ближних своих. Он любил греческое слово "макрофумейн" — терпение в отношении к людям, а не обстоятельствам. Я буду терпеть вас, что бы вы со мною ни сделали...

— А ну-ка, Тезий, посади его на петушиный гребень, а в ноздри воткни ему козлиные рога, — сказал римский легат Проперций. — Поглядим на его долготерпение.

Трое иудеев подошли к Павлу, связали веревкой, припод╜няли и посадили на огромный острый сучок старой смоковницы. Павел вскрикнул от невыносимой боли.

— И теперь ты любишь меня? — спросил Тезий. — И этих троих иудеев любишь? Оставь его, пусть отдохнет на гребешке, а мы отведаем свежих фазанов.

— Даже благочестивые христиане стали бы на сторону правителей, а не на сторону Иисуса, если бы пришлось выбирать. Кто предпочтет мучительную смерть свободе и спокойной жизни? Господи, помоги мне осилить мою слабость! Дай мне терпение выстрадать любовь к этим грешным. Я люблю их и буду любить, что бы со мною ни случилось! — Павел тихо произносил слова, однако они были достаточно громкими, чтобы всем было понятно, о чем он говорит.

— А ну брось к его ногам уголья, — предложил старый фарисей Кизаи. — Может быть, тогда он заткнется.

Рослый галл собрал горящие угли и бросил их к ногам Павла. Павел вскрикнул, однако тут же проговорил необыкновенно ясно и громко:

— Любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, она всегда милосердствует и не мыслит зла. Господи, убереги меня от ненависти к этим людям, помоги им увидеть лик Иисуса, Господа нашего и Нашей надежды!

— Ну-ка, дай мне лук, Тезий, я запущу в его левое плечо самую большую стрелу, — сказал парфянский воин. Он выстрелил; на этот раз Павел потерял сознание.

— Плесни на него из большой бадьи, — попросил Проперций молодого римского воина. Тот плеснул. Павел огляделся и сказал:

— Любовь не мыслит зла. Она учит прощать и забывать. Она сорадуется истине и все покрывает. Любовь выносит любое оскорбление, любые ошибки и злые проступки людей... Господи, надежда наша, помоги мне еще сильнее любить этих людей...

— Откажись от Христа своего, и мы отпустим тебя, — сказал Агафон.

— Любовь все переносит и всему радуется, — повторил Павел, и две огромные слезы скатились по его щекам.

— Отруби ему правую руку, — обратился Тезий к рыжему галлу. Рослый галл отсек правую длань. Павел замер, закрыв глаза. Непонятно было, жив ли он. — Плесни из малой бадьи! — приказал Тезий.

Павел раскрыл глаза:

— Любовь на все надеется. Нет безнадежно злых! Господи, помоги мне еще сильнее любить этих милых моему сердцу грешников. Прости им все!

— Отсеки ему и левую длань!

Галл отсек и левую руку.

— Не могу! Не могу! — заорал тот, кого звали Кизаи. Старый фарисей, схватившись за голову, выбежал из пещеры.

— Лишился рассудка, — сказал Тезий. — Прикончи его, Фома!

— Остановись, Фома! Убей лучше меня. Пощади Кизаи! — прохрипел Павел.

Фома выстрелил из лука. Кизаи упал замертво.

— И с этим кончай! — сказал Тезий.

— Любовь — это Бог, — прошептал Павел.— Господи, пошли этим людям...

Слово "спасение" не успел произнести Павел, огромный меч вонзился в его грудь.

Пещера осветилась так сильно, точно сердце Апостола Павла стало солнцем. Все, кроме Тезия, пали ниц. Тезий лишился речи и застыл у входа в пещеру. А потом свет будто погас. Под каменистыми сводами, как и прежде, было темно, лишь глухие отблески костра скользили по искаженным от испуга лицам разноплеменных палачей. Там, где только что стоял казненный, была лишь старая смоковница, внизу валялись уголья, стрела и старые веревки, которыми был связан пленник.

Я всматривался в лица палачей и узнавал в каждом своих знакомцев. Прахов-старший присел на корточки с Феликсом Хоботом. Они играли в кости.

— Что же они делают, мерзавцы! — закричал я. — Это же косточки Розы Зитцер и ее мамы. Я вижу усеченную ее руку!

— Вот тебе и точка отсчета! — улыбнулся Горбунов. — У каждого человека свой Освенцим.

— Великолепная сцена! Сорок шестой дубль! — кричал разъяренный Агенобарбов. — Третий план, больше энергии! Сильвия Блудон, куда же подевали свою "открытую дыру"? Выше задницу! Кому говорю, выше! Еще выше!

Шурочка сорвала с себя розовый хитон и кинулась к ногам двух римских воинов, в которых я узнал Литургиева и Приблудкина. Рядом с ними стояли, потупив глаза, мои советологи, Тимофеич и Альбина Давыдовна, а в двух шагах от них терлась о плечо своего мужа Сонечка. Я был совершенно поражен, когда увидел справа от советологов Иосифа Флавия и отца Иеронима. Они о чем-то шептались. Я уловил лишь одно слово, которое они повторяли несколько раз: "Вселенная". Изредка они поглядывали в мою сторону и прикладывали по очереди свои пальцы к губам, должно быть, призывая меня к молчанию. А я не хотел молчать. Я хотел немедленно, сейчас же донести им всем смысл слов Апостола Павла, произнесенных им во время своей казни:

— Достигайте любви! Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею все богатства и все сокровища, и могу горы переставлять, а любви не имею — то я ничто! И если я раздам все, что имею, и тело мое отдам на сожжение, а любви не имею — нет в том никакой пользы! Любовь долго терпит, милосердствует, не завидует, не бесчинствует, не мыслит зла! Она все переносит, все покрывает, всех спасает! Она никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, она всегда будет жить, даже если все языки умолкнут, потому что любовь — это Бог, это Вселенная, это Здание Мира!

...Я понял, эксдермация состоялась.

Ученые Заокеании, Ново-Муарии и Каледонии в срочном порядке, сообща, изготовили кожзаменители, но не из пластика, а из естественного покрова енотовидной собаки. Конечно же, сам процесс эксдермации ни в чем не повинных собак представлялся мне противоправным, но что поделаешь... Радости моей не было предела, когда я очнулся живым... правда, я чуть не лишился чувств, когда провел рукой вдоль тела: длинная собачья шерсть была жестковатой, но у нее были и свои преимущества: шерсть не лезла, как из оленьей шкуры, которую в экспериментальном порядке вживили в тело двух граждан Шакалии. Шерсть создавала атмосферу тепла и отчаяния: радость моя померкла, и вырвалась из груди молитва:

— Помилуй меня, Господи, ибо тесно мне; иссохли от горести око мое, душа моя и утроба моя, изнемогла от грехов моих сила моя, и кости мои иссохли. Отвержен я всеми, но я еще и еще раз буду мужаться и укреплять сердце свое...

И услышал, должно быть, Господь мою молитву, и тело мое выздоровело, и не стало на нем шерсти енотовидной собаки, и рубцов от треклятой эксдермации не стало.

А кругом было так светло и невинно, будто все паразитарные системы приказали долго жить, навсегда похоронив саму идею ошкуривания живых существ.


ЭПИЛОГ


Я потом уже сожалел, что отдал рукопись Степана Николаевича Сечкина в издательство. Напечатать не напечатали, а ксерокопии пошли гулять по свету. Естественно, стали интересоваться Сечкиным. А так как никто о нем ничего толком не знал, то, само собой разумеется, стали складываться легенды: ясновидец, пророк, Мессия. "Рабочее полено" вынуждено было дать разъяснение. Бойкое перо Лизы Вольфартовой поведало читателям, что Степа (так она его называла в своей статье) был примерным гражданином, не вступал ни в какие кооперативы и ассоциации, валютных сбережений не держал, чужого добра не брал, ни в каких партиях не пребывал, табачные талоны на сахар не обменивал, а был рядовым отечественным паразитарием, честно служившим Великой Паразитарной Системе, которую по прямому указанию Прахова-старшего на Верховном Совете (во втором чтении) стали называть командно-демократической. Лиза недвусмысленно намекала на чувственную уникальность Сечкина: в его прекрасном теле жила истинно гладиаторская натура. Его сердце было пламенным, а руки горячими, как подогретая ветчина. Что же касается всяких фантасмагорических приключений, то это чушь собачья, что и готова как угодно подтвердить Вольфартова, знавшая Степу лично.

С опровержением статьи Лизы выступило "Сучье вымя". Тонкость выступления состояла в том, что "Сучье вымя" дало на целой полосе два мнения. Первое — было высказано критиком Юноной Сарбоян, которая никогда Сечкина в глаза не видела, но отчаянно опровергала все слухи о нем, доказывая, что в век смут и рыночных ссор всегда появлялись юродивые предсказатели, мессии, чудотворцы и сомнительные нищие.

Второе мнение принадлежало Тимофеичу, который яростно утверждал, что провидцами движется мир, что Сечкин не просто предсказатель, но орудие Бога, что он не умер, а находится среди нас. Он так и писал: "Люди, ищите Сечкина! Он в наших душах. Он рядом. Он теперь не покинет нас". Тимофеич поклялся в том, что ни за что не подпишется на "Полено", и не потому, что цены на подписку сильно возросли, а потому, что "Рабочему полену" никогда не стать добрым вестником Благих Дел и Надежд. Мне не понравилось в статье Тимофеича то, что он слишком лихо обошелся с двумя дамами — Лизой Вольфартовой и Юноной Сарбоян, назвав их фуриями, паразитарными отходами, врагами человечества. Тут уж точно перегнул палку Тимофеич, царство ему небесное, он тоже скончался сразу после выхода своей статьи.

И еще признаюсь, как на духу. Я несколько раз обошел Каменный мост, и нигде мне не удалось найти сшибленный каким-то лихачом фонарный столб. Литье было крепким, отменным, запыленным, и никаких дыр, способных вместить объемистые рукописи, в них не было. Странным показалось лишь одно. По мере того как усиливались мои поиски, над Каменным мостом росла туча воронья. Птицы кричали как чайки, жалобно и пронзительно: "Не ищи! Не ищи! Ничего никогда не ищи!"

Говорили, что перед смертью Тимофеич ворвался с альпенштоком в Зал Верховного Совета и стал убедительнейшим образом доказывать, что истинное назначение ледоруба вовсе не в том, чтобы с его помощью забираться на горные вершины, а в том, чтобы вносить поправки в черепные коробки свихнувшихся, зарвавшихся или проворовавшихся депутатов. Я представляю себе Тимофеича, блистательного рассказчика и оратора, который всесторонне описывал несовершенство и уродливую сущность депутатского темени, ведущего свое родовое начало от некоего Шарикова по отцовской линии, и от несчастной шлюшки Клозетты Вандеи — по материнской. Описывал, оправдывал и требовал поступить во имя спасения человечества самым гуманным способом — аккуратненько стесывать ненужные затылочные образования у самых оголтелых депутатов и производить эту операцию именно альпенштоком, поскольку это орудие напрямую связано с горными вершинами. Тимофеич, а вслед за ним и Прахов-младший доказывали, что альпеншток не есть палаческий топор, а есть чистейшая экстраполяция (такой термин был в ходу в те времена) указанного инструмента на Синай — символ библейской веры и преданности иудейским законам.

Проведен был и некоторый исторический анализ. Известный революционный воротила Лев Троцкий, защитник и предатель еврейского народа, был убит именно альпенштоком. Точно таким же орудием был прикончен и отец Иероним. Говорят, священник перед смертью сказал:

— Я, как и Лев Троцкий, наказан за то, что предал свой народ, отказался от родного имени и стал поучать чуждых моему духу людей. Я — отщепенец и потому проклят Синаем, пославшим на мою седую голову этот зловещий альпен... — последний слог отец Иероним произнес неразборчиво, что дало повод к разным фантазиям. Говорили, что последний слог был вовсе не "шток", а "кройц" (крест) или "глюк", что означает счастье. Тимофеич между этими фантазиями не видел принципиальной разницы. Однако в лексикон всех народов вошли своеобразные ругательства-молитвы вовсе не со словами "глюк" и "кройц", а именно со словом "шток". Эти ругательства-заклинания звучали примерно так:

"Господи, пошли на головы нечестивых миллионы альпенштоков, чтобы никогда в их гнусном темени не рождались мысли о повышении цен на мясомолочные продукты, одежду и строительные материалы, чтобы в их черепных коробках никогда не замышлялись кровопролитные войны, экономические блокады и железные занавесы". Ходили слухи, что в особо развитых странах стали производиться индивидуализированные ледорубы и даже был сочинен девиз: "Каждому темени — индивидуальный альпеншток".


О романе Юрия Азарова "Паразитарий"


Пятнадцать лет назад Юрий Азаров написал этот удивительный роман, который на протяжении всех девяностых годов ни один издатель в стране не осмеливался напечатать. Не потому, что он плох, — напротив, все, кажется, признавали его неординарность и даже гениальность, — а потому, что последствий публикации романа (последствий для самого издателя) никто не мог предугадать.

Этот роман я бы поставил в один ряд с известными антиутопиями Е.Замятина, Д.Оруэлла, О.Хаксли, равно как и с произведениями других более ранних мастеров гротескно-сатирической прозы, таких, как, например, Джонатан Свифт, не говоря уже о нашем М.Е.Салтыкове-Щедрине. В любой другой цивилизованной стране подобный роман принес бы автору славу, стал бестселлером, был бы разрекламирован как выдающийся образец современной антиутопии и литературы постмодернизма.

Главная интрига романа, его несущая конструкция, сюжетная линия такова: Степан Сечкин, сотрудник института гуманного лишения жизни, уволен из учреждения за повышенный интерес к истории паразитарных систем. Увольнение означало эксдермацию — снятие кожи. Он судорожно мечется в поисках возможности избежать столь незавидной участи. Начинается фантасмагория, которая то ослабяется, то усиливается вплетением в ткань романа рисунков вполне реальной, сегодняшней российской действительности. Раскрывается мир перевернутых, извращенных, опошленных ценностей, где добро объявляется злом, а зло — добром, где порядок — это хаос, предательство — доблесть, воровство — моральная норма, бесчестье — честь...

Сатира, ирония, сарказм, гротеск, гиперболизация, публицистика, романтика, философия, экскурсы в историю, смешение реальности периода распада Союза с фантастикой сегодняшнего дня, с его правовым беспределом... Досталось всем — чиновникам, ученым, священнослужителям, политикам, предпринимателям. И на этой основе развертывается философско-социальная мысль романа — необходимость искоренения множества общих и частных пороков общества, различных авторитарных форм государственного правления.

Эта мысль неотделима от гуманистической идеологии с ее главными ценностями — любви, свободы, социальной справедливости, права, созидательной деятельности. В своеобразной форме фантастико-реалистического повествования автор фактически развертывает идеологию отечественной политической культуры, разработанную в свое время великими русскими мыслителями — Бердяевым, Лосским, Ильиным, Вышеславцевым, Новгородцевым и другими.

Сегодня во всем мире идут процессы реидеологизации. Рассматривая Россию как мессианскую державу, автор утверждает: без общенациональной идеологии, без идеалов не может быть ни эффктивной политики, ни духовно-правового воспитания, ни сильного государства. Проанализировав политическую, духовную и правовую культуру за последние две тысячи лет, автор создал произведение, манифестирующее синтез науки, культуры и искусства, и внес в свою инновационную педагогическую систему новое, крайне современное идеологическое содержание.


В.С.Лысенко, кандидат философских наук


Содержание


К читателям

Часть 1. Покаянный канон падшаго инока

Часть 2. Контракт на бессмертие

Часть 3. Безумство Христа ради и мудрость во Христе

Часть 4. От одной крови весь род человеческий

Эпилог

В.С.Лысенко. О романе Юрия Азарова "Паразитарий"


Аннотация


Главный герой романа приговорен к эксдермации — снятию кожи в показательном шоу. Он мучительно ищет выход из своего трагического положения, повсюду сталкиваясь с фарисейской ложью, издевательствами и бесправием.

Анализируя развитие культуры за последние две тысячи лет, автор утверждает: без духовно-правовой идеологии с главенствующими ценностями Любви, Свободы и Социальной справедливости, без общенациональной идеи не может быть ни эффективной политики, ни сильного государства.

В романе органично сочетаются пророческие предсказания, фантасмагории, синтез наук, культур и искусств и реализм острой сатиры. В нем крик художника, предупреждающий о роковых опасностях. Но это крик не отчаявшегося человека, а скорее боевой клич, зовущий на битву с паразитарными устоями бытия во имя торжества высоких общечеловеческих идеалов.


Юрий Петрович Азаров. Паразитарий. Роман. Часть 4. От одной крови весь род человеческий. (2006)

Источник: Азаров Юрий Петрович. Паразитарий. Роман.

- М.: Издательство"Русский мир", 2006. - 528 с.

Твердый переплет, 528 стр. ISBN 5-89577-089-4

Тираж: 5000 экз. Формат: 60x90/16

Сайт писателя Юрия Азарова www.azarov.su

Текст представлен для публикации в Библиотеке Максима Мошкова

(www.lib.ru) на основании разрешения автора - Юрия Азарова

(с) Copyright Юрий Азаров