# Свет, Звук, Запах

Сергей Николаевич Белкин

СВЕТ, ЗВУК, ЗАПАХ...


Город не быстро и не медленно, а как раз с такой скоростью, с какой это следовало делать, отворачивался от Солнца вместе с тем участком Земли, на котором ему было предназначено возлежать, и вползал в темную, теневую фазу своего существования.

Приближалась ночь...


Неужели это был я?


Ночной, гулкий подъезд. Дыхание, запах волос, утомительный поцелуй... Руки, сражающиеся с руками и одеждой... Как узнать, чего она хочет на самом деле?

"You are so beautiful..."


***


Профессор Смирнов рассчитывал завершить задуманное не позднее конца ноября. До этого предстояло закончить сортировку всего архива, уничтожить то, что подлежало, по его мнению, уничтожению, подготовить две посылки из того, что следовало отправить сестрам покойной жены, закончить опись библиотеки и передать ее в дар Академии наук. Самое главное - предстояло завершить первую стадию начатых исследований, изготовить три копии отчета, одну отправить в библиотеку Конгресса в США, вторую - профессору Верховскому в Киев, а третью передать в свою Академию.

Впереди, по плану, было еще месяца четыре. Профессор с удивлением отмечал, что, после того, как он принял решение, жизнь стала легкой, насыщенной, радостной, времени стало не хватать, дни, а, зачастую, и ночи были заполнены работой, голова и сердце - воспоминаниями. Он ясно осознавал, что эксперимент может закончиться трагически, но относился к такой возможности, пожалуй, что и с радостью. Прощание со всем сущим вовсе не казалось чем-то страшным, чего следует избегать, - напротив, смерть представлялась ему началом новой жизни, в которой будет все то хорошее, что уже было, но будет и еще что-то новое, манящее.


***


Чем только он ни занимался в своей пестрой жизни! Даже воровать приходилось, когда после войны он два года жил сиротой: отец погиб на фронте, а мать тоже была на фронте, и он всю войну оставался у дедушки с бабушкой в деревне. Хорошо было в деревне: Волга большая, арбузы сладкие, бабушка добрая... Но дедушка, а вслед за ним и бабушка умерли, Вовку Смирнова отдали в детдом, детдом перевели в Киров... Там он и начал воровать. Сначала его к этому приобщили старшие: "Давай, Вовик, тебе ничего не будет, ты маленький!" А потом он вместе с ними убежал в Москву. Сначала в Горький, а потом - в Москву.

Потом-то мать его, все-таки, нашла. Слава Богу!

Потом он медленно - не так, как другие, - взрослел.


***


"Блю, блю, блю канари, цип-цип-цип, ля-ля-ля-ля-ля..."


Четвертый раз Борис, наблюдая сквозь дырочку в фанерной перегородке за танцующими в зале, не давал песенке окончиться, и быстро переставлял иглу проигрывателя в начало: по договоренности с Володей он давал ему сполна насладиться медленным танцем. Вовка, наконец, осмелился ее пригласить, и она согласилась. Сидевший в радиорубке Борис знал, как помочь другу: танец будет длиться, пока они сами не перестанут танцевать.

Володя сразу хотел обнять ее за талию обеими руками, но она решительно взяла его левую ладонь в свою правую руку, и отвела на положенное расстояние. Время от времени он пытался утвердить свои ладони на плавном изгибе талия-бедро и, на четвертом кряду исполнении "Голубых канареек" это ему удалось: она положила, наконец, обе руки ему на плечи позволила приблизиться так, что ...

Он щекой коснулся ее виска, носом, затем губами прикоснулся к уху, - но нет! - она снова отстранилась, однако, уже не резко, и танец продолжился:


"Блю, блю, блю канари, цип-цип-цип, ля-ля-ля-ля-ля..."


***


Владимир Васильевич Смирнов, доктор технических наук, профессор, главный научный сотрудник Лаборатории применения электричества в биотехнологиях Республиканской Академии наук, свернул с Садовой и медленно побрел вниз по Пушкина.

Все улицы, все дворы и все дома в округе были ему знакомы до мельчайших подробностей. Школа, в которой Смирнов учился, все еще стояла на своем месте рядом со старым кладбищем, сельхозинститут, который он окончил, пребывал на этой же улице, только в другом ее конце, университет, в котором училась его покойная жена, был просто рядом.


Консерватория, в которой училась та, про которую он никогда никому не рассказывал, была как раз посередине.


Из окон углового одноэтажного дома доносился запах жареной картошки и плохая музыка, которую обычно теперь передают по радио.


Сегодня он собрался в дальний путь - на кладбище. Можно было проехать на троллейбусе, потом пересесть на маршрутку, но он хотел пройти, если не все расстояние, то, дойти пешком хотя бы до цирка. На это у него уйдет часа, пожалуй, два, - но ведь он, во-первых, никуда и не спешит, а во-вторых, теперь для него многие обыденные вещи наполнились особым, ритуальным смыслом. Каждый шаг мог быть прощальным, каждое воспоминание - последним.

Много десятилетий ходил он по этим улицам, зимой и летом, весной и осенью, ночью и утром, вечером и днем шагая мимо одних и тех же столетних домов, заглядывая в окна, знакомые с детства.

Вот красивый серый дом с венецианскими окнами и начертанной, видимо, дегтем, надписью "Проверено, мин нет. Л-т Болтромюк". Прошло более полувека с тех пор, как этот лейтенант осматривал уцелевшие дома, а надпись все еще различима. Когда-то к ней относились с уважением, как символу мужества, героизма, добра. Потом стали указывать, как на свидетельство насилия и зла. Надо, наверное, уточнять, кто и когда высказывал свое отношения к разным историческим событиям, у кого оно изменялось, у кого оставалось неизменным, да не хочется - и так все ясно.

У этого дома, который в пору своей юности придумал живший неподалеку, а впоследствии великий, всемирно известный архитектор, странные балкончики: на них нет выхода изнутри, а только окна, да и расположены балконы низковато, - можно забраться прямо с тротуара. Сейчас, конечно, он вряд ли стал бы это сделать. Нет, физически он еще вовсе не дряхл: десять отжиманий от пола ежедневно, утренние пробежки, дыхательные упражнения йогов, скудное вегетарианское питание, - все это, разумеется, давало свои положительные плоды. Просто это неприлично - залезать на чужие балконы. Во всяком случае, в возрасте "за шестьдесят". А вот раньше...


***


Вдруг, сквозь обычный, ровный шум городских улиц прорезался гудок паровоза. А, может, тепловоза.

Боже мой! Ведь раньше его было слышно часто...

Особенно вечером, когда уже лег спать, но еще не уснул, когда самые прекрасные фантазии и мечты посещают сотни юных головок, в это таинственное время соединения разных миров и времен, из мира реального обязательно долетали гудок паровоза и стук колес: та-дым - та-дам, та-дым - та-дам, та-дым - та-дам...

Поезд едет далеко-далеко от нашей самой верхней, самой далекой от путей улице, и все равно его слышно, стук колес плывет поверх заборов, поверх домов, поверх деревьев, делает мир еще уютнее, родной дом еще приветливее, и фантазии комфортно располагаются в этом реальном мире, образуя нечто прекрасное, что мы иногда называем сновидениями.


***


Мать привезла его в этот южный город после войны, куда ее новый муж - майор Советской Армии - был направлен. Здесь, в бывшей коммунальной квартирке без удобств, в одноэтажном домишке на улице Садовой, Владимир Васильевич и прожил всю свою жизнь. Квартирку потом превратили в отдельную, пристроив кухню и сделав отдельный вход. Майор, так и не ставший Володе близким, вскоре умер. Лет через десять умерла мать, и отнесли ее отсюда за два квартала на старое городское кладбище, туда, где под цементным обелиском с красной звездой покоился майор. В эту же квартирку с вечно холодным полом и сырыми стенами молодой преподаватель Политехнического института В.В. Смирнов привел жену, прожил с ней всю жизнь, отсюда проводил ее уже на новое городское кладбище, здесь же доживал в одиночестве второй год своего вдовства.


***


Владимиру Васильевичу легко шагалось вниз по улице. На другой стороне - корпуса Университета, где училась, а потом работала его покойная жена. Вон там - окна кафедры, на которой прошла вся ее жизнь.

После них не останется детей, но жизнь они прожили хорошую. Полина Васильевна была химиком, кандидатом наук, доцентом. Вспомнились их кафедральные застолья, на которых Владимиру Васильевичу приходилось иногда бывать: питье спирта из химической посуды, домашние закуски, приносимые вскладчину, самодеятельные оды и поэмы, сочиняемые доцентом Т. Вспомнилось, как однажды доцент Т, назначенный дежурным по корпусу то ли на Первое мая, то ли на седьмое ноября, остроумно вышел из щекотливого положения.

Дело в том, что в здании шел ремонт, поэтому окна были забрызганы известкой. Это заметил из окна своей машины проехавший мимо всемогущий Первый Секретарь Партии. Он немедленно позвонил ректору и потребовал устранить безобразие: "Чтоб через час, когда я буду ехать обратно, окна были вымыты!" Ректор позвонил дежурному - доценту Т - и сказал: "Делай что хочешь, но окна должны быть вымыты! Через пол часа сам приеду и проверю!" Вымыть два десятка огромных окон было невозможно даже за целый день, но остроумный доцент Т нашел единственно верное решение: взяв в руки швабру, он в течение пятнадцати минут выбил все стекла! Приехавший ректор, увидев черные проемы окон, восхитился: "Как же ты их так быстро и хорошо вымыл?" Доцент Т рассказал, ректор схватился за голову: "А вдруг он заметит?" "Но вы же не заметили", - ответил доцент.

Первого Секретаря ректор сам поджидал на тротуаре. Секретарь проехал, не останавливаясь, но рукой помахал и даже показал большой палец, что означало одобрение, близкое к правительственной награде.

Стекла потом вставили, но средства на это нашли не сразу.


***


Они долго прощались в подъезде, потом она оттолкнула его и сказала: "Ну все, уходи, я больше не могу". Она поднялась к себе на второй этаж, а он вышел во двор и, прислонясь к толстому тополю, смотрел на ее окна.

Вот загорелся свет в коридоре, - через окно кухни это было видно. Вот она прошла к себе в комнату, открыла балконную дверь и он чуть не рванулся навстречу, но, поняв, что она его не видит, почему-то продолжил прятаться в тени.

Ночь была жаркой, дверь оставалась открытой. Он увидел, как она стала раздеваться: стянула через голову платье и, оставшись в одних трусиках, вышла из поля зрения...

Сердце грохотало как пожарный набат!

Потом вернулась, подошла к открытой двери и остановилась, обнаженная, глядя в ночь. Глаза вбирали ее всю, целиком, впиваясь в каждую точечку запретных зон ее прекрасного, недоступного, желанного тела.

Когда она ушла, оставив дверь открытой, он подкрался к дому, ухватился за газовую трубу, забрался на козырек над входом в подъезд, с него перешагнул на балкон и, отодвинув штору, заглянул в комнату.


***


На втором, кажется, курсе он один из первых стал носить "барселонку". Это такой шнурок, продеваемый через специальную пряжечку, и надеваемый вместо галстука. Да, он старался быть модным, хотел нравиться девушкам. Ради этого даже белую нейлоновую рубашку ему удалось достать. Мать выдавала ему ее как священную реликвию. До сих пор его сердце сжималось при воспоминании о первомайской демонстрации, которая была вскоре после полета Гагарина. Он тогда надел рубашку первый раз, все это заметили, и он был горд, держался куда увереннее, чем обычно. Но когда пили "из горла" розовое вино, струйка скользнула по подбородку и испачкала белоснежный, твердый воротник. Это было так ужасно, что, несмотря на то, что пятно тут же удалось полностью смыть, подставив воротник под струю из водоразборной колонки, чувство страха поселилось в нем навсегда. Мать об этом так и не узнала, а страх все равно остался.

А, вот еще была тогда проблема - остроносые туфли! На танцах парню в остроносых туфлях, безразмерных носках, нейлоновой рубашке, сквозь которую просвечивается шелковая майка, да еще с темно-бордовой барселонкой на шее, продетой в эмалированную бляху, ни одна не могла бы отказать. А танцевальная площадка была у озера. Теперь и следов ее нет. Интересно, тот толстый милиционер, похожий на бравого солдата Швейка, жив еще? Вряд ли... Хотя, прошло всего-то сорок с небольшим, и, если ему тогда было лет, наверное, тридцать - тридцать пять... Впрочем, это нам он казался дядькой, а мог-то быть еще моложе, так что, может он и жив.


***


Лучи Солнца отражались от поверхности Озера, как от плоского зеркала, рассеиваясь, отражались от холмов и деревьев, от домов и от людей, и улетали в Космос со скоростью 300 000 километров в секунду...


Лучи, отразившиеся в тот вечер от Земли и всего, что было на ее поверхности, и несущие в вечный беспредельный простор изображение всех событий, от которых им суждено было отразиться, находятся сейчас на расстоянии 14 000 000 000 000 000 метров. Можно это расстояние записать и короче: 1,4 •1016 м, или, например, 14 Пм (петаметров), или 350 световых лет.


Летят, летят фотоны,

Беззвучною гурьбой.

Несут, несут фотоны,

Видения с собой.


Где это? Далеко, конечно, но, скажем, на ближайшей к нам ?-Центавра этот сюжет уже давно просмотрели, все в прошлом и для Сириуса из Большого Пса, и для Альтаира, а вот зрителям, близким к ?-Центавра, или Антаресу, еще только предстоит насладиться зрелищем...


Если, конечно, они станут смотреть в нужный момент в нужную сторону.


***


-- Ну вот, все так просто, - сказала она.

-- Мне пора, - ответил он и стыдливо стал одеваться.


А он шел сквозь душную предгрозовую ночь, а парни в Зеленом театре на холме заходились от тоски: "Александры-ы-ына, шукаю я тябя..."


Страх-радость, радость-страх, левой-правой, тук-тук, тик-так...


***


Переходя бывшую улицу имени хирурга Пирогова, Владимир Васильевич часто вспоминал жившего здесь Герасима Маркеловича Розума. Герасим Маркелович был когда-то его научным руководителем, заведовал кафедрой. Он был из поколения советской молодежи двадцатых годов, откликавшейся на все призывы партии. Родом он был с Донбасса, работал и на шахтах, и на заводах, потом окончил рабфак, попал на Днепрогэс, стал инженером-энергетиком и еще до войны защитил кандидатскую диссертацию и начал преподавать в институте. Потом была война, Маркелыч воевал, даже в партизанском отряде у Ковпака побывал. После войны партия направила его сюда, на земли, в освобождении которых он участвовал. Надо было запускать электростанции.

В институты, которые после войны здесь открыла Советская власть, заманивали всех, у кого было высшее образование. Доходило до смешного. Маркелыч рассказывал, как однажды сотрудница их кафедры прибегает утром на работу и, запыхавшись, говорит: "Только что у "Патрии" видела мужчину с университетским значком на лацкане пиджака. С трудом его уговорила дать адрес. Вот". Потом этого мужчину уговаривал сам ректор, - некому было читать теоретическую механику, а мужчина, как выяснилось, до войны окончил физико-меатематический факультет в Казани, только что демобилизовался, а у нас в городе вообще был проездом, в гостях у брата. Уговорили, даже кафедрой он некоторое время заведовал.

Вот так начиналось высшее образование в республике... А Маркелыч был мужик самобытный и талантливый. Ему, быть может, не хватало интеллигентности, общей культуры, зато он был энергичен и всякое дело доводил до конца. Все энергетики обязаны ему многим.

Взглянув на красивый румынский особняк, в котором когда-то жил Маркелыч, потом доживала его вдова, а сейчас расположилось какое-то учреждение, Владимир Васильевич продолжил свой путь.


***


-- Света, скажи, Марчел - это красивое имя?

-- В каком смысле? Я не понимаю...

-- Ну, вообще... Оно считается каким?

-- Что значит "считается"? Тебе лично нравится?

-- Ну, ты не понимаешь... Вообще, я спрашиваю... Причем тут я?

-- Я не знаю, что ты хочешь... Отстань и не морочь голову. Скажи лучше прямо: о каком Марчеле идет речь?

-- Да ни о каком! Ты ничего не поняла!! Я же говорю, что я вообще спрашиваю! Все! Ничего у тебя не буду спрашивать...

-- Ну и не надо, да только мне кажется, что я знаю о каком Марчеле ты выпытываешь!

-- Дура! Ничего ты не знаешь!!

-- Сам дурак!


***


Марцелл, Марцеллий, Марчел...

Марселина, Марцелина...

Март...

Стоял март.

Нет, не так. Он делал, что угодно, только не стоял: выл, метался, обрушивал снегопады, морозил, отогревал, снова морозил...


"Пришел марток, надевай двое порток"


По индивидуальным ощущениям, это самый холодный месяц. Вроде уже весна близехонько, да и февраль был теплый, солнечный, бесснежный, а тут - на тебе!

Евдоха!


А ведь тогда и на лыжах ходили. С холмов вокруг Озера катались вовсю. Однажды даже лыжу сломал, причем так и не смог найти обломок! Искали всем миром, казалось - вот, именно здесь, только что он отломился, и я упал! Так и не нашли, даже по весне специально приходил, - не появится ли кусок лыжи из-под снега.

И на коньках катались. Лед на озере был такой, что по нему ездил уборочный грузовик и расчищал снег. Один парень за него зацепился, чтоб прокатиться, но, когда грузовик поехал задним ходом, не успел отцепиться и его задавило насмерть. Кровь впиталась в лед. Так до самой весны пятно и оставалось.

Сейчас глобальное потепление лишило нас зимы и традиционный эпитет "солнечная республика" получил окончательное подтверждение. Зимы мягкие, бесснежные. Европейские.

"Мы европейская нация!"

"Мы единственный в мире разделенный этнос!"

"Моя земля похожа на лысый череп заключенного!"

Аплодисменты!!!

И кто бы говорил...

Кум те кямэ, пуй де дак?


***


Эти ступеньки ведут в сапожную мастерскую. Сколько себя помню, - всегда здесь была сапожная мастерская. Кстати, почему-то у нас в городе все сапожники - евреи. Во всяком случае, раньше было именно так. И токари на заводах. Сейчас они почти все уехали. Говорят, что сапожники уехали в Германию. Там такие льготы для согласных этим заниматься! Дают им помещение без платы за аренду, льготы по налогам, кредиты... Вот они и уехали. И, межу прочим, если разобраться, они и в этом случае тоже уезжают на историческую родину своих - пусть не самых дальних - предков: ведь наши евреи, это те самые евреи-ашкенази, которые пришли сюда из Европы. Вот в Европу они и возвращаются.


Основная проблема может быть вовсе не та, над которой многие в мире сейчас трудятся. Вызывать регенерацию клеток, воздействуя точно рассчитанными электрическими импульсами, я уже, можно сказать, умею. А вот что делать с отмирающим шлаком - действительно проблема. Если мне это удастся, - можно будет сказать, что старость отодвинута. Если мое предположение о том, что недавно установленные резонансные частоты выявляют именно те генетические механизмы клетки, которые и обеспечивают интенсификацию самоочищения - дело в шляпе!


Дело в том, что профессор Смирнов решил попробовать действие специфических полей на самом себе. Сначала на тыльной поверхности ладони, где не только начала уже морщиться, становясь старческой, кожа, но еще и пигментное пятно образовалось. По идее, должна начаться локальная контролируемая регенерация клеток.

Жаль, что Петр Христофорович не дожил. А ведь главное придумал он. Владимир Васильевич подключился сначала просто как инженер, как технарь, а основные идеи, связанные с возможностью регенерации клеток под воздействием сверхкоротких импульсов резонансных электромагнитных полей была высказана и обоснована им. Но слишком много времени ушло на решение таких простых, как казалось в начале, вопросов. Сколько всего пришлось исследовать, разработать заново, пока они научились генерировать поля с заданными характеристиками, определять резонансные частоты для клеток различного вида.

Эксперимент, который он планирует начать месяца через два-три, предполагает такие напряженности полей, что на этом все может и кончиться.

Не самый плохой конец, между прочим.


***


Вот библиотека, а на противоположном углу - водолечебница Тумаркина. Она и сейчас еще выглядит вполне респектабельно. Сто лет назад это был, конечно, роскошный модерн. Теперь можно было говорить лишь о степени сохранности, или о масштабах разрушения - кому как нравится.


На другом углу когда-то давно торговал водой Хуна. Да, так его звали - ХЩна. Нет, не китаец. И не кореец. Да откуда у нас японцы? Еврей он был. Торговал газированной водой с сиропом. Помните эти тележки со стеклянными колбами, в которые заливали сироп? До денежной реформы вода без сиропа стоила 10 копеек, с сиропом стоила 25 или 30 копеек - смотря какой сироп. После реформы 61 года вода без сиропа - ее называли "чистая" - стоила одну копейку, а с сиропом - 3 копейки: на грошик вздорожала вода с абрикосовым сиропом. Хочешь послаще, - проси "с двойным сиропом".

Сироп наливали "на глазок", открывая крантик внизу колбы. Можно налить побольше, можно поменьше - хорошие деньги на этом делались. В конце дня Хуна делил выручку на три кучки: государству, завмагу и себе.

А вы, что, уже тоже узнали слова "рыночная экономика"?


Этот дом построили в шестидесятые. Считалось, что для большого начальства. Так оно и было, но сейчас он выглядит вполне заурядным. А вот и книжный магазин, в котором прошли одни из лучших минут профессора Смирнова, ибо этот магазин торговал научно-технической литературой, теперь этот магазин книгами вовсе не торгует. Его площади поделили на десятки лавочек, в которых продается всякая всячина: одежда, бижутерия, канцтовары, хозтовары, культтовары и т.д., если пользоваться старой номенклатурой товарных групп. Возможно, книгами там тоже кто-то торгует, но Владимир Васильевич туда давно перестал заходить. Во-первых, денег на книги у него давно нет, во-вторых, интересующих его книг тоже давно нет в продаже. Где-то они издаются, даже информация об этом иногда доходит, но сами книги - никогда.

Обществу, на построение которого, видимо, нацелена современная политика, ни наука, ни культура не нужны! Уготованная народу участь - заботиться лишь о дарах природы и их своевременной переработке на оборудовании, завезенном новыми хозяевами.

Расплата - натурой.


Зачем овцеводу физика? Зачем виноградарю сопромат? Зачем полеводу математика? Зачем трактористу философия? Зачем перекупщику теоретические основы электротехники? Пусть выращивают и обрабатывают. А в свободное от трудов время им всем дозволено будет посмотреть мексиканские сериалы по телевизору, сделанному в Малайзии, а не на Боюканах, потом еще потанцевать можно, попив вина, а, лучше, пива, потому что за пиво надо будет заплатить новому хозяину, который всю прибыль вывезет в свою благополучную страну, а вино-то свое, местное. Настоящих денег на нем не заработать.

Вся огромная система образования, науки, промышленности выброшена на помойку. Колоссальный, катастрофический шаг назад. Они говорят, что не было свободы... Казалось бы, это очевидно, и нечего тут спорить. И все же... Да, не было свободы выйти на площадь и орать, что вздумается. Теперь - пожалуйста! Но я не хочу слушать, как кто-то орет на площади!! Меня теперь лишили свободы пройти по моей любимой площади, на которой никто не орет! Но ведь тех, которые орут, тоже надо постараться понять...Не все же там орут за деньги. Одни приобрели какие-то права и свободы, другие чего-то лишились. Вы скажете - ну да, за все надо платить... Но я-то почему должен платить за то, чего не заказывал? Почему? Потому, что "нельзя жить в обществе, и быть свободным от общества" - Кырла Мырла.

А любви в моем сердце все равно больше, чем недовольства.


***


Он чувствовал, что наступил, наконец, тот самый миг, когда надо действовать, тот миг, о котором мечталось и грезилось, к которому стремился со всей страстью, мощью и бесстрашием созревающей плоти, которого боялся и избегал, подчиняясь неясным страхам и запретам.


-- Я тебя сейчас изнасилую, - вымолвил он, охватывая ее руками.

-- Не надо меня насиловать, - ответила она, увлекая его из гостиной в маленькую девичью спаленку, большую часть которой занимала софа с неубранными со вчерашней ночи простыней, подушкой и одеялом, - я согласна...

Духи, косметика, вино, громкие часы на стене, который были слышны, несмотря на то, что на другой стороне Озера возбужденные парни подергивая струны, возмущали электромагнитное поле, и электрические токи вынуждали черные диффузоры мощных динамиков разносить их страсть по холмам, нестись над водной гладью, проникать в окна, терзать уши, и, иногда, находить тела и души, настроенные в резонанс с их буйством, их радостью, их вибрациями.

"Косил Ясь конюшину, косил Ясь конюшину, косил Ясь конюшину-у-а... Поглядав на дявчину!"


***


На кафедре у покойной Полины был доцент Кац. Илья Иосифович Кац. Замечательный мужик! Очень - даже, может быть, излишне - демократичный. Студенты его обожали. Он и в походы с ними ходил, и домой к себе приглашал, даже в парную регулярно ходили вместе.

Так вот, когда он лежал в больнице и, фактически, уже умирал, - а у него был мучительнейший рак желудка, - Илья рассказал нечто, о чем Владимир Васильевич часто с тех пор вспоминал.


Это было в походе по Кавказу.

Расположились на привал, - ставили палатки, разжигали костер. Кац пошел к роднику за водой. Там ему повстречался молодой мужчина кавказской внешности, который тоже набирал воду. Кавказец увидел у Ильюши на руке японские часы, которые он не снимал даже тогда, когда родниковая струя заливала руку. Кавказец был потрясен, а когда Кац ему рассказал еще и про противоударные и прочие свойства японских часов, сын гор загорелся, - продай! Илья отказался, ссылаясь на то, что часы ему подарили. Кавказец уговаривал, повышая цену. Когда все уговоры оказались бесполезными, горец сказал - "тогда пошли со мной", и увлек его за собой на укромную полянку метрах в пятидесяти от родника. На полянке стояли палатки, на костре варился ужин, вокруг костра суетились молодые девушки в купальниках.


-- Выбирай любую, - сказал горец, - это моя группа.


Девушки молча смотрели на них и улыбались.


-- Бери любую женщину на всю ночь. Потом подаришь ей часы.


Илья вдруг понял, что это не шутка, что эти девушки действительно каким-то образом полностью подчинены кавказцу, и правда можно взять себе любую из них.

Но он отказался, и, умирая, сказал Смирнову: "Ты знаешь, Володя, пожалуй, единственное, о чем я жалел всю жизнь, и жалею сейчас, когда жить мне осталось совсем немного, это о том, что я отказался от этих прекрасных девушек. И чего я, дурак, испугался?".


***


Ну, ничего, ребята! Плохо вы мадьяр знаете!


Должен же хоть один из них ответить за содеянное? Ведь сколько горя они принесли в мир!

Совершенно ясно, что Горбачева надо убить. И не потому, что он самый зловредный. Самый зловредный, все-таки, наверное, этот ярославский мужичок Яковлев. Этого бы надо как-то особенным образом уничтожить. Но Горбачев - символ! Казнь именно Горбачева даст максимальный резонанс. Надо при этом позаботиться о том, чтобы весь мир знал, за что Горбачев казнен. Теперь это сделать довольно просто: Интернет! Напиши, что хочешь, и рассылай хоть по всему миру. Журналюги потом прочтут, будут цитировать, и всем все станет ясно.


Горбачева, наверное, до сих пор охраняют, - не один такой мстительный профессор найдется. А против профессиональной охраны нужны профессиональные палачи-диверсанты, а не доктора технических наук на пенсии.


Из наших местных негодяев и мишень-то достойную не подберешь: не в марионеток надо целится, а в кукловодов!


Может, Бурбулис? Этот гнусный сучёнок к уничтожению страны ох как руку приложил. Сидит теперь, гад, где-то в Москве и проживает свои тридцать серебряников. Он, конечно, тоже смерти заслуживает, да только фигура, нынче, мелковатая. Стоит ли на него тратить последний, точнее, единственный, патрон?


Или, все-таки, сделать очевидное, - угробить Гайдара? Малограмотного мерзавца лучше, конечно утопить в выгребной яме - уж больно противен, даже чисто внешне. Однако, с точки зрения персональной ответственности он, кстати сказать, не в первых рядах. Просто тупой малокультурный исполнитель, согласившийся за тарелку сытного борща сделать грязную работу.


Ельцин? Тут уж, конечно, ни слов, ни способа казни просто не найти. Перерой всю историю, всех народов - ничего подобного не было. Какой там Нерон, какой там Геростраст, какой там Пол Пот! Наверное, в мире не было и нет человека, которого одновременно и с такой силой ненавидело бы столько человек! Когда такие монстры появляются - одна мысль: то ли Бога вообще нет, то ли царствие Антихриста наступило!

Охраняет его, наверное, не один полк.


Олигархи? Абрамовичи-Березовские-Вяхиревы-Гусинские-Фридманы? Они, конечно, паразиты и воры. Но, во-первых, они сами друг друга сожрут, или бандиты их прикончат, да и не в том дело. Прикончить любого из них, может и можно, может, и есть за что, но эффекта не будет никакого: ну, скажут, еще один олигарх другого олигарха заказал. А убивать-то надо так, чтоб общественная польза была. Так что, пусть живут и мучаются дальше.


Телевизионные говорящие головы? Надоели, конечно... Вот, если бы знать, что пришив одного, - остальных угомонишь, и они станут нравственными, не будут продажными и беспринципными, то, может, и стоило бы пульку потратить. А так, - только псевдомучеников из них плодить...


Кто там еще? Правозащитники, предавшие нас? Ну, правозащитники, в большинстве своем, попросту психически больные люди.


Вот так. Поразмыслишь, и убить-то некого...


А, может, Чубайс? Полпред мировой закулисы?


Но как их шлепнуть? Это ведь надо ехать в Москву, то есть, проходить три таможни: нашу, украинскую и русскую. Ничего не провезешь. Поэтому план у нас созревает такой.


Продаю все: квартиру, мебель, одежду, посуду. Получится, наверное, тысячи три долларов. С этими деньгами уезжаю в Москву и начинаю готовить казнь. Лучше всего стать камикадзе: обвязать себя взрывчаткой, подойти поближе и в нужный момент взорваться.

К сожалению, в Москве очень мало знакомых, поэтому довольно трудно будет собрать нужную информацию и купить взрывчатку. Ну, как-нибудь, найду. Повезу в Москву, скажем, партию яблок, или орехов, стану где-нибудь на рынке, буду торговать, сойдусь с людьми. Тем более, там много торговцев с Кавказа. Как-нибудь, все, что надо, разузнаю.


***


Она училась в консерватории по классу скрипки. Музыка действовала на нее гипнотически. Не любая, конечно. Стоило зазвучать той музыке, которая на нее действовала, и - все: достаточно просто прикоснуться, и тело отзывалось дрожью, глаза становились маслянистыми, было видно, что стоять на ногах ей больше невмочь. Если это происходило tЙte а tЙte, дальнейшее происходило стремительно и неотвратимо: она требовала, он исполнял и нельзя было не дойти до самого конца. Если музыка порабощала ее в присутствии многих людей, она старалась контролировать себя, пребывая, впрочем, в состоянии полуобморочном, трансовом. Неосторожное поведение любого рядом стоящего мужчины могло привести к весьма неловким ситуациям. Опытные мужчины, которые, на самом деле, встречаются очень редко, умеют замечать такое состояние. Однажды, во время студенческой вечеринки в ресторане, это ее состояние, видимо, уловил барабанщик ресторанного оркестра и во время очередного перерыва увел ее куда-то в дебри служебных помещений. Там он дал ей то, чего требовало ее нутро, - Володя догадался об этом, когда увидел ее, возвращающейся вместе с оркестрантами к столику: она была прекрасна, свежа и грациозна.

Вовка Смирнов тогда еще не был ее кавалером. На вечеринку она пришла с сыном известного кинорежиссера, который, ничего не заметив, обнял ее за талию, усаживая рядом с собой. Полноватый, холеный, в дорогом костюме с бабочкой, он был самоуверен, говорлив и пошл.

Володя же, будучи неопытным, но чувствительным юношей, догадался о произошедшем, заменив незнание буйством фантазии. Именно этот вечер стал началом будущих отношений.


***


Красивая церковь справа, красивый дворец на противоположной стороне... Все это построено еще до революции. Вообще-то, можно сказать, что почти все самые красивые здания в городе построены были еще до революции. Конечно, с этим не все согласятся, кому-то больше понравится современная архитектура. Во всяком случае, Владимир Васильевич полагал, что он не одинок в своих вкусах и представлениях о красоте. В этом самом дворце, который был построен на средства всеми забытой княгини, открывшей в нем женскую гимназию, с самого начала революции заседали разные политические силы, изгонявшие, по мере возможности, друг друга. Многие тут побывали: и "Военный Съезд", и "Совет края", и "Фронтотдел Румчерода", и "Совет рабочих и солдатских депутатов", "Губисполкомы", "Ревкомы"... Потом долгие десятилетия зданием распоряжались коммунисты. Здесь был их Центральный комитет, здесь сиживал "красивый молдаванин", будущий "отец эпохи застоя", потом здание передали Дворцу пионеров и школьников, потом пришло время организации собственного музея самим себе. В конце концов, здесь разместили картинную галерею - все-таки, учреждение культуры.

А вот из церквей "опиум народа" на долгие годы изгнали. В этой церкви, где изначально была капелла женской гимназии, устроили сначала спортзал, а потом - музей научного атеизма, в Синодиновской, что за углом, была скульптурная мастерская, потом Дегустационный зал, в Кафедральном Соборе - Выставочный зал, в Харлампиевской - студия "Данко", в Военной церкви - Планетарий, в Георгиевской - мастерская художников, в Успенской - склад, в костеле - зал звукозаписи, в синагоге - театр русской драмы...


Последнее, пожалуй, не лишено остроумия.


Владимир Васильевич всю жизнь был атеистом. К верующим относился со снисходительным пониманием. Он, впрочем, знал, что был крещен, но не придавал этому никакого значения и смысла. Только смерть жены заставила его задуматься о загробном мире, о религии, о душе...

Размышляя об этом, Владимир Васильевич пытался вспомнить основы философии марксизма, которую учил в институте и, как-то неожиданно ясно понял, что любой ответ на тот самый "основной вопрос философии" - что первично, сознание, или материя, - неизбежно заводит в один из двух тупиков! Точнее, не в тупики, а просто оба ответа бывают правильными, но на разных временных интервалах. Одно поведение природы подтверждается на сравнительно коротких временных промежутках - в десятки, или несколько сотен лет. Другой вариант ответа дает нам такое поведение природы, которое оказывается заметным только в течение многих сотен, или тысяч лет.

Если отвечать "по материалистически" - материя первична, - получим, что природа развивается сама, целенаправленно переходя от прошлого к будущему, что прошлое определяет настоящее, а настоящее определяет будущее. Так, в общем, и происходит на промежутках менее ста лет. Во всяком случае, в результате самопознания развившейся материи, объективные законы природы установлены. Они действуют, а на коротких промежутках удается выявить даже социально-экономические закономерности, но цель всего происходящего не усматривается. Придумать ее можно, но она не вытекает сама по себе из найденных закономерностей. Если же отвечать "идеалистически", то есть полагать, сознание первичным, получится, что все природные процессы следует осознать как целенаправленные, кем-то, или чем-то управляемые. Видимо, на этом пути возможно, если не прогнозирование, то осознание глобальных исторических процессов, наделение их глубинными, сакральными смыслами и целями.

Во всяком случае, в последнее время Владимиру Васильевичу очень хотелось примирить идеалистов и материалистов. Его предложение было простым: да ничто не первично! Одновременно, изначально одновременно возникли и материя и сознание! Это же так просто! И в полном соответствии с гегелевской диалектикой: в каждом явлении сокрыто противоречие, единство и борьба противоположностей - плюс и минус, жар и холод, материя и сознание. Осталось им - материи и сознанию - обеспечить среду, в которой они могут взаимодействовать, например "поле", или "физический вакуум", и все! Триединство мира обеспечено: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой.


Когда умерла жена, потребность поверить в бессмертие души, в возможность встречи на том свете была столь велика, что Владимир Васильевич стал читать всевозможные книги типа "Жизнь после жизни", книги по буддизму, индуизму и ему стало легче. Ну, а после того, как в одной книжке он прочитал доказательство существования потустороннего мира на основе соотношения неопределенностей Гайзенберга-Бора, освященного авторитетом такой науки, как квантовая механика, почти все противоречия оказались сняты.


***


На пересечении Пушкина и Киевской Владимир Васильевич остановился, пропуская, редкий, в общем-то, транспорт.

Когда-то на этом углу из ныне стоящих зданий была только бывшая гимназия, да и то, если уж быть точным, левое крыло к ней пристроили уже при советской власти. А всего остального и в помине не было: вместо Дома Печати был длинный ряд одноэтажных домишек с магазинами. Среди них был, например, книжный магазин подписных изданий. А на углу по диагонали за высокой чугунной решеткой располагался сад, спортивные площадки... Когда-то вся эта территория называлась "митрополией". Теперь тут правительственные здания и огромный концертный зал, при строительстве которого, как упорно твердила народная молва, Первый Секретарь Партии украл люстру.

Сейчас это звучит как бред, а раньше вызывало многочисленные разговоры. Крал он, или нет, теперь уж все равно, а вот музыкальная жизнь в городе была по настоящему полноценной.


Владимир Васильевич помнил, как он сам ехал на концерт Эдди Рознера вися снаружи троллейбуса, уцепившись за открытое окно, - вот как был переполнен транспорт, идущий в сторону Озера!

Рознер выступал в Зеленом Театре на Озере - какой же это был ажиотаж! Володя особенно запомнилось, как знаменитый трубач вышел на авансцену и, без объявления очередного номера, приложил к губам мундштук, запрокинув назад голову, проиграл первые такты: ля-ля, фа-ля... - и зал затопал, засвистел и заорал: "Сан Луи!"

Да, это было счастье. Хороший джаз и раньше, и теперь услышишь редко. Теперь, правда, много доступных и высококачественных записей, но живьем редко что хорошее попадается. Раньше у нас в городе был свой шикарный биг-бэнд под управлением Шико Аранова: "Соло на саксофоне - Гарри Ширман!" Да, были времена... Даже незамысловатая песенка руководителя оркестра "Не я один ому виной", сейчас вспоминалась и как музыкальный шедевр, и как глубокое философское раздумье.

Кого только ни довелось увидеть и услышать в те славные, мистически бескорыстные годы молодости, времена веры в счастье и справедливость, в светлое будущее.

Здесь побывала знаменитая Има Сумак - голосина в четыре с лишним октавы. Она демонстрировала странные вокальные произведения, в которых была и музыка, и звукоподражание: шум дождя, звуки джунглей.

Здесь побывал и великий маг Вольф Мессинг, и "сам Марсель Марсо", и Жильбер Беко, и Джерри Скотт... В зале филармонии, подходы к которому ныне заросли травой, играли Ойстрах, Рихтер, Коган, Гилельс, Мравинский, Светланов, Кондрашин, многие другие, причем не по одному разу.

Безжалостна, видать, была тоталитарная система к художникам: играли не там, где больше заплатят, а где укажут.

А нам-то и хорошо - всех видели!


Рихтер крадучись выходил из-за кулисы и, не успев сесть, начинал играть...


***


На концерте джазового трио во главе со знаменитым пианистом-виртуозом она вдруг, во время исполнения "Души и тела" Грина потянула за руку: "Пошли. Мне надо в туалет".

И я пошел за ней, пригибаясь, чтоб меньше мешать сидящим сзади.

Мы вышли в тот предбанник, что справа, если выходить из зала в фойе. Она повисла на мне сразу же, как только я закрыл дверь зала, и забормотала "Пошли-пошли-пошли..."

Мужской и женский туалеты располагались рядом, словно сомнабулы, мы втащились в пустой женский, где мне пришлось применить усилие, чтоб дотащить ее до кабинки - вдруг, все-таки, кто-нибудь войдет, хотя музыкант продолжал свое волшебство.

Звуки его рояля проникали сквозь стены, уходили прочь, всплывали над Филармонией, заполняли Город.


***


Все они здесь живут и поныне: этюды Шопена, сонаты Бетховена, концерты Рахманинова, симфонии Чайковского, вальсы Свиридова... Вся музыка мира невидимыми тончайшими нитями и волнами неслышимых звуков обволакивает пространство над Городом, мгновенно отзываясь на вдруг зазвучавшую мелодию сердца, продолжая тему, захватывая душу и унося ее прочь в нематериальный мир чувств и эмоций!


Только здесь, в этом особом переплетении пространств разных эпох, миров, и цивилизаций первые звуки "Аdagio" способны унести вас в такие дали и высоты духа, куда вы никогда не доберетесь, слушая те же звуки в другом месте! Вознеситесь над ночным Городом, прислушайтесь, и вы услышите Альбинони, вместе с ним вы прольете и свои слезы, и они вольются в общий поток слез горечи, и слез счастья, которыми пропитана земля моего города, вы вдруг осознаете бесконечность мира и бесконечность всех его проблем, тщетность наших неуклюжих усилий и бесцельность жизни, и Город примет ваши слезы, и ответит вам эманациями мудрости и любви тысячелетнего доброго и мудрого Отца...


А когда с небес снизойдет легкий, пушистый снег, давая земле прохладу и влагу, вы услышите "Аve Maria" Шуберта, божественное меццо-сопрано переполнит ваше сердце волнением и готовностью к страданию, благодарностью и любовью. Но, что это? Тот же голос, полный любви и скорби уже поет другую мелодию - Глюка: это вы воспарили над кладбищенской землей, - так Город вечно молит Бога о спасении душ усопших...


Добавьте и вы свой вздох и частицу своей души в эту величественную скорбь и пусть несет вас неведомая сила дальше, пусть Город качает вас на своих волнах, погружая то в скорбь и грусть, то в радость и бесконечный танец! Танец, от которого никогда не устаешь, ибо танец - есть, вы в танце - есть, а вашего неуклюжего устающего тела - нет! Вы во власти деревенского свадебного оркестра: бесхитростная скрипка, глухой барабан, переливчатая труба и органо-подобные цимбалы - вот что заставит вас раствориться в движении, стать движением и танцем, позабыв обо всем: и о горестях, и о радостях, и о плохом, и о хорошем. Не будет ничего: только бесконечная пустота танца и музыки!


И вы переплываете из танца в танец, вы уже кружитесь в безумном, страстном вальсе, вальсе-катастрофе: это волшебник-Хачатурян, это Озеро, это первая любовь!

Жизнь кончена! Дальше - ничего!!!


И снова снег, вечность...


Лето не бывает вечным, вечна - зима.


Но - нет!


Зелено-золотой луч взметнулся ввысь - это снова Вечный Эдди приложил к губам мундштук и попробовал первые звуки "Sent Luis": жизнь продолжается, она бесконечна, как беспределен Город, как непрерывна его память обо всех: о великих артистах и музыкантах, игравших на его сценах, о зрителях, приходивших на их концерты, о тех, кто оставался дома, о тех, кто работал и отдыхал, учился и учил, лечил и болел, спал и пробуждался, страдал и утешал, смешил и хохотал, убивал и рожал... Город помнит всех и обо всех неустанно поет свою музыку: услышьте ее!


***


Вот и наша красавица-площадь!


Все в ней прекрасно, все соразмерно: длина и ширина, высота окружающих зданий, кроны деревьев, перспектива центральной улицы, периодически называемой именами нужных в настоящий момент царей: Александровская, проспект Ленина, булевардул Штефан чел Маре.

Идеологи всех времен просто помешаны на переименованиях улиц. Жаль, конечно, что улица сама себя защитить не может. Она продолжает жить своей жизнью, держа на себе дома, фонари, деревья, телеги, трамваи, машины...

Улицы, как правило, меняя свой облик, живут долго: молодые тоненькие деревца становятся старыми, растрескавшимися богатырями, на смену домишкам и заборам приходят большие здания, мощеная дорога меняется на асфальтированную и каждое новое поколение прохожих считает доставшийся ему облик единственным, а улицу своей. Ее имя входит в обиход тысяч людей, каждый становится - и на всю жизнь! - парнем "с Болгарской", девушкой "с Измайловской", имя улицы путешествует по всему миру на почтовых конвертах, красуется на табличках, начертано на планах города. Но приходят новые политики, а с ними шлейф идеологов, историков и прочей челяди. Начинается помпезная спекуляция символами, фактами, именами, событиями и улицы выполняют роль жертвенного агнца, - их опять переименовывают! Зачем? Ну, помимо идеологической болтовни и манипуляций сознанием населения эта процедура позволяет украсть из казны немалые средства. А если вам доведется где-либо увидеть бескорыстную смену власти, постарайтесь сообщить об этом всему миру - это будет подлинной сенсацией!

Улицы и город благополучно переживут еще много переименований. Их суть, их облик от этого мало зависят, а все возрастающий список имен если кого и характеризует, то политиков и их обслугу, вечно жаждущих хоть как-то вляпаться в историю.

Да и, в конце-то концов, даже у человека бывает несколько имен: Александр, Алекс, Алик, Саша, Саня, Санек, Сашко, Шуня, Шура, Шурик - и все это один и тот же человек. Даже фамилии, и те меняются: например, Владик Гольденберг перевел свою фамилию на русский и стал Златогоровым, а девушки и вовсе регулярно берут фамилии своих мужей.


Вот он строгий, скромный деловой "Белый Дом" местного значения. Казалось, еще недавно, здесь стоял элегантный памятник Ленину, окруженный земляным валом и высокими туями, из-за которых виднелись остатки здания митрополии и брезентовый верх шатра проезжего цирка, слева на возвышении царил синий деревянный ресторан "Дойна", где можно было не только выпить, но и потанцевать... Иногда его называли "Шайба", особенно когда перенесли в другой район и собрали заново - рядом с кинотеатром "Искра"...

Нет уже ни того, ни другого, ни третьего...

Из западного угла площадь осеняет святым крестом мудрый и славный Господарь Стефан Великий, Штефан чел Маре, Stephen the Grate. Раньше к его пьедесталу была прикреплена табличка с надписью, возвещавшей, что "Мужественный в опасностях, твердый в бедствиях, скромный в счастье...он был удивлением государей и народов, с малыми средствами творя великое". Прекрасные слова! Заслужить их - великое счастье и большая честь, тем более, если исходят они от русского, коим является сказавший их Николай Михайлович Карамзин, а не молдавского писателя-историка.

В этом, впрочем, удалось усмотреть и обиду - чего это, какой-то там чужак, хоть бы и писатель, будет похваливать нашу гордость и нашу славу?

Ну, что ж, резонно. Во всяком случае, наверное, не все русские согласились бы, чтоб на памятнике, скажем Сталину, были высечены слова Черчилля: "Большое счастье для России, что ее... возглавил гений И.В. Сталин. Он был выдающейся личностью... Он принял Россию с сохой, и оставил ее оснащенной атомным оружием!"

Так что, пусть стоит величественный и прекрасный образ созданный Александром Плэмэдялэ в том виде, в каком он был поставлен в 1927 году. Да и вообще, памятники - не агитплакат, у них есть еще и эстетическая функция.

Вот триумфальная Арка Победы - полтораста лет тому назад русские, гордые своей победой над турками соорудили этот символ торжества и повесили в нем четырехсотпудовый колокол, дабы напоминал потомкам...

О чем?

О бесконечной череде войн? О реках крови и потоках слез? О тщетности усилий навязать счастье? Об искренности простых воинов, отдавших свои жизни за свободу братьев по вере? О не родившихся мальчиках и девочках? О подлости, корыстолюбии и лживости правителей и политиков? О жизни? О смерти? О вечности?


***


Апрель был солнечным и теплым. Казалось, что пора уже не только загорать, но и купаться.


"Мама, мама это я дежурный, я дежурю по апрелю..."


Она предложила через неделю, когда ее родители уедут куда-то далеко и несколько дней будут в дороге, смотаться на три дня в Одессу, к морю


-- А где мы там остановимся?

-- Ой, господи, да найдем что-нибудь. Снимем комнату.

-- А, может, лучше в Затоку? Там столько пустующих пансионатов...

-- Ну, нет! Там из-за лимана грязно, и пока еще никого там нет. Да и вообще, дыра.


Дизель-поезд за три часа и три рубля проносился над землею древних скифов и киммерийцев, тиверцев и уличей, готов, гуннов, волохов, римлян, турок, русских, украинцев, молдаван, румын, пересекал древний Тирас и древние степи, сотрясал миллионы миллионов людских косточек, покоящихся под покровом трав, кустарников, перелесков, садов, виноградников, сел, поселков и городов, и грохот его затихал лишь в утробе Одесского вокзала, где в центре зала ожидания плавал в фонтане настоящий золотой карп.


Пятый трамвай шел от вокзала в сторону моря.


На переднем сидении две старушки: русская в платочке и еврейка с непокрытой головой и наполовину красными, наполовину седыми волосами. Обе с авоськами. Видимо, едут с Привоза.

Еврейка спрашивает:


-- Скажите, в апреле тридцать, или тридцать один?

-- Тридцать, - отвечает русская.

-- Ровно тридцать? - переспрашивает еврейка.


Да, читатель, вы бы до такого уточнения не додумались, я тоже. Но бабушки продолжают разговор.


-- Так когда же в этом году пасха? - спрашивает еврейка.

-- Двадцать первого.

-- Наша или ваша?

-- Православная пасха двадцать первого, - терпеливо отвечает русская бабушка.

-- А наша? Наша, значит, четырнадцатого?

-- Наверное...

-- А какое же сегодня число?

-- Одиннадцатое...

Одессу взяли, - неожиданно реагирует еврейская бабушка и надолго замолкает, видимо, погружаясь в воспоминания. А ведь и есть что вспомнить, - кто только не "брал Одессу" на ее памяти...


А потом был Приморский бульвар, пушка, которая не выстрелила и на этот раз, ночной Луна парк, огни и шумы порта, страх, что кто-то заметит, апрельский холод и струйки пота по лбу, по щекам, по спине...


***


Владимир Васильевич решил здесь, возле старого универмага, пересечь Пушкина и, парком выйти на Центральный луч. Пока ждал зеленого сигнала светофора, поглядывал на противоположную сторону, где, некогда собирались футбольные болельщики.

Эх, ну и времена были! Ведь наша команда играла в высшей лиге чемпионата СССР! Мы видели всех звезд - Яшина, Боброва, Воронина, Метревели, Численко, Цинклера, Мунтяна...

Да, мы знаем, что такое одновременный выкрик тридцати тысяч глоток - это было слышно по всему городу!

В день матча перекрывалось движение в центре, транспорт шел только в сторону стадиона, после окончания матча Бендерская, Измайловская, Подольская, Щусева, Болгарская - все превращались в мощные пешеходные потоки, пока тридцать тысяч зрителей не разойдутся по домам. Все винные подвальчики, все рюмочные, пивные, буфеты, продовольственные отделы магазинов - все испытывали колоссальную перегрузку, торговля захлебывалась от покупателей...

Зеленый сигнал и поток пешеходов вернули профессора Смирнова в сегодняшние времена.

Когда-то у входа в Соборный парк рос огромный перистолистый вяз. Его мощный ствол окружала круглая скамейка. На ней полагалось сидеть старичкам и читать газеты, купленные в киоске. Вязу было более ста лет, когда пришлось его, засохшего, выкорчевать, а скамейку уничтожить. Но в парке оставалось еще немало старых деревьев, да и новые вырастали не хуже.

Сколько же лет прошло с того дня, когда его вместе с одноклассниками приводили сюда что-то расчищать, собирать мусор, вскапывать...

Помнится, тогда было очень много ворон и воробьев.

Вороны совершали ежедневные миграции. Утром улетали куда-то в сторону Долины Роз, покрывая небо огромной стаей, и перелет этот продолжался несколько минут, потом вечером все повторялось заново, - вороны возвращались на ночлег. Рассаживаясь по деревьям, они громко и сварливо каркали дружным хором, бомбили прохожих, да так, что асфальт становился сплошь белым от их засохших испражнений.

Горе тому, кто осмелится пройти под деревьями в эти минуты.

Что касается воробьев, то стоило, даже не глядя, бросить камень в крону дерева, и вы обязательно попадали в воробья: он вместе с камнем падал на землю. Воробьев было одно время принято уничтожать, по улицам ходили пацаны, нанизывавшие убитых воробьев на веревку в виде ожерелья.

Дело в том, что с воробьями, как раз тогда, боролись китайцы. Они подсчитали, сколько пшеничных и рисовых зерен съедают китайские воробьи и решили от них избавиться. Способ избавления был чисто китайский: все китайцы одновременно начинали палками стучать по стволам деревьев, пугая несчастных воробьев. Воробушки от страха не садились на деревья и летали, пока не падали замертво. Этот кошмар охватывал всю китайскую страну! То есть одновременно все китайцы выходили на улицы и стучали, отпугивая воробьев. Кончилось это весьма поучительно. От воробьев китайцы таки избавились почти полностью - упорства этому народу не занимать. Но тогда, почувствовав волю, расплодилось множество гусениц, тли, мошкары и прочего, что уничтожило посевы с гораздо большей эффективностью, нежели это могли сделать воробушки.

Так, благодаря китайцам, весь мир на наглядном примере, воочию убедился, как неустойчиво равновесие природы, как легко его нарушить.

Воробьев-то, однако, уничтожать перестали, а вот друг с другом пока не разобрались. Все время одни люди начинают вытеснять "со своих лужаек" других людей, и нет этому конца.

Вороны куда-то теперь подевались, во всяком случае, их осталось очень мало. Зато расплодились горлицы египетские, - раньше их было очень мало.

ЧЩдные, нежные, красивые птицы.


Собор белел сквозь деревья. Кстати сказать, его довольно трудно было фотографировать: он такой белоснежный, что в обычный, даже пасмурный, день, снимая кого-нибудь на его фоне, приходилось давать выдержку не более 1/250 секунды. Иначе получалась передержка.

Под Новый Год на площадке перед Собором, - там, где теперь восстановленная колокольня, - раньше устанавливали огромную ёлку. Ёлку привозили с Карпат. Вокруг работали фотографы с фанерными задниками, раскрашенными традиционными зимними сюжетами с Дедом Морозом, Снегурочкой, санями и лошадками...


"Сание ку зургэлэй..."


После запуска первых спутников на фанерном небе стали обязательно рисовать Спутник, - это пользовалось спросом. Популярными стали многочисленные кафе "Спутник", по радио шла юмористическая передача "Веселый Спутник", а потом были Белка и Стрелка, а потом - Юрий Гагарин! И уже много позже у космонавта Волынского обнаружился родственник в нашем городе - дядя Юзя, работник типографии. По местному радио и телевидению тогда об этом много говорили и показывали, как дядя Юзя звонил своему знаменитому троюродному племяннику: "Алло, это Звездный Городок? - Это дядя Юзя ...".


Владимир Васильевич шел по аллеям парка, и на душе было легко и спокойно. Он любил все, что его окружало, он любил этот город больше всего на свете, ему и его жителям он отдал все, что мог отдать людям, и, все равно, получил он от города и от людей намного больше.

Город с мудростью и терпением Просветленного Мастера, живущего уже много сотен лет, оберегал и ласкал, обогревал и охлаждал, прощал и научал мудрости, показывал красоту и уродство, открывал добро и зло, скорбел и сострадал, расцветал и ветшал, он был вместе со своими жителями и в миг зачатия, и при рождении, он проживал с ними все трудности жизни и принимал их в себя после смерти.

Город прощал измены и продолжал питать добротой память и души даже тех, кто его покинул, наполняя их жизнь высоким нравственным чувством и на далекой чужбине, он утешал проклинающих его, пребывая гордо и спокойно в вечности, продолжая источать любовь ко всем, кто жил в нем, кто позабыл его.


***


Ответь, разве мало тебе того, что даже сейчас видят твои закрытые глаза? Почему тебе нужно еще и осязание? Зачем твоим губам розовая мочка этого уха? К чему запускать пятерню в эти прекрасные волосы и ощущать в ладони тяжесть запрокинутой головки? Какая сила влечет твои пальцы на упругие ускользающие вершины, что ищут они в потаенных ущельях?


***


Владимир Васильевич уже обходил Собор, вспоминая, как когда-то, вроде бы, не так давно, на этом месте располагалось популярное кафе "Холодок", как услыхал:


-- Владимир Васильевич!

-- О, Валерий Михайлович!


Его окликнул сидевший на садовой скамейке Валерий Михайлович Почапский, доцент Политехнического института.


-- Никак, в Храм? - Спросил Валерий Михайлович.

-- Да нет, я просто...

-- А я, признаться, стал захаживать... Ну, как вы?

-- Да, по-прежнему.

-- На пенсии? - допытывался Почапский.

-- Нет, работаю пока...

-- Молодец. Да и выглядите вы, дай-то бог каждому! Как супруга?

-- Давно же мы не виделись, Валерий Михайлович. Я уж почти два года, как овдовел.

-- Ай-яй-яй, какая цветущая женщина была! Как же так?

-- Рак...

-- Упокой, Господи душу ея! Мир ее праху!

-- А вы-то как?

-- Да я на пенсии...

-- А дети как?

-- Ничего, Слава Богу... Сын со своей семьей в Ленинграде, живут нормально. Он работает коммерческой фирме, программист, зарабатывает хорошо. Правда, науку пришлось бросить, а то был бы уже доктором, - он же в физтехе работал, у академика Захарченко. А дочка здесь... Она же вышла замуж за сына Кройтору, который в ЦК курировал здравоохранение...

-- Ну, и как? Они с вами живут?

-- Да нет, мы с женой сами живем, а она, скажу вам по секрету...Ведь чуть не половина аптек в городе теперь им принадлежит... Так что, грех жаловаться, - и за границу ездят, и машина у них, и дом - полная чаша. Так что, нечего бога гневить, все нормально... А вы все там же работаете?

-- Да, я в той же лаборатории, ну и в Политехе на пол ставки профессора.

-- Хватает?

-- Мне одному, в общем, конечно, хватает, хотя, если назвать вещи своими именами...

-- Ой, и не говорите... Мне моей пенсии не хватит, чтоб заплатить за квартиру! Если б зять не помогал...

-- Валерий Михайлович! - к ним приближалась рыжая старуха в красной мини юбке, зеленой с фиолетовыми полосами блузке и желтым тюрбаном на голове.

-- О-о-о, Мирра Яковлевна! Присаживайтесь, дорогая!

-- Мерси. Я сегодня вас с утра вспоминала, а где же Мурочка?

-- А она дома осталась, что-то голова у нее заболела...

-- Да, с погодой что-то ужасное! Здесь ужасный климат. Вчера Сильва звонила, у них великолепная погода! В Калифорнии...

-- Ну, я пожалуй, пойду, - начал Владимир Васильевич.

-- Ой, простите, я вам помешала! Я сейчас ухожу...

-- Нет, нет, - решительно прервал ее Смирнов, мне, и правда, пора идти. До свиданья, всех благ.


Владимир Васильевич несколько ускорил шаг: "Еще не хватало эту взбалмошную старуху слушать. Как они мне надоели эти помешанные на загранице! Нет ничего страшнее, чем слушать рассуждения о том, как у нас все плохо, и как у них все хорошо".

Хорошо быть богатым в богатой стране, неплохо быть богатым и в бедной стране, похуже, не так уж и страшно быть бедным в бедной стране, - живешь, как большинство, - похоже, я именно так и прожил жизнь, но что уж точно совсем скверно, - быть бедным в богатой стране!

Дойдя до выхода из парка, Владимир Васильевич уже почти успокоился и, переходя через улицу Фрунзе, поглядел на дом, в котором когда-то жил его друг студенческой поры Вадик, потом на общежитие Политехнического, в котором приходилось дежурить, - была такая форма воспитания студентов, - потом в памяти всплыла картина какой-то вечеринки в этом самом общежитии.

Ясно помнилась, пожалуй, только медицинская грелка из синей резины, в которой кем-то с Украины был привезен буряковый самогон. Пили его из немытых пол-литровых банок, причем на поверхность самогона всплывали какие-то зеленовато-синие шарики... Хозяин утверждал, что это "грелка трошки растворилась, бо вин крепкий, чертяка..."


***


Она была сильной, а я -нет.

Она приняла решение, а я лишь пытался сопротивляться.

О, страшные минуты, когда ты, такой сильный, такой любимый, такой уверенный в себе молодой мужчина, не можешь сопротивляться собственному падению, собственной слабости, собственным слезам и унизительной, жалкой мольбе. Тогда она взяла меня слабого, рыдающего слизняка, оседлала, словно Амазонка, взнуздала, как опытный красавец-ковбой укрощает молодую кобылку, она была и женщиной, и мужчиной, а я, по ее мановению становился майским ливнем, тропическим торнадо, нежащейся девушкой и неотразимым мачо, напоследок, она превратила меня в вулкан, извергающийся в безбрежный, благодатный Космос, и ушла, оставив мне многие десятилетия нескончаемых воспоминаний.


***


Владимир Васильевич уже подходил к началу Центрального Луча, как на крыльцо Союза кинематографистов вышло несколько человек, среди которых Владимир Васильевич узнал знаменитого кинорежиссера.

"Ну, надо же!" - подумал он, - прожить с этим человеком всю жизнь в одном городе, и лишь теперь, когда мы оба стали стариками, впервые встретить его вот так, запросто..."


Кинорежиссер, он же поэт, лидер национальной кинематографии, всемирно известный и уважаемый Мэтр, конечно, постарел, но, все-таки, был вполне еще похож на собственные изображения, некогда висевшие в фойе кинотеатров.


"Интересно, - продолжил размышления Смирнов, - снимает ли он что-нибудь, теперь... Видимо, нет, - такое впечатление, что республиканская кинематография уже мертва. И это не удивительно, ибо ни какое искусство так не зависит от экономики, как кино".

А ведь были времена... Начиналось все здорово - "Атаман кодр"! "Человек идет за солнцем"! "Ждите нас на рассвете"! "Лэутары"! А потом еще вот этот, из нескольких новелл... Там где на телеге ночью возвращается парень, а к нему девушка подсаживается... Как же он назывался? Там гениально было сделано, - ускоряется цокот копыт, все быстрее вращаются колеса...

И музыка, музыка, музыка...!

Теперь-то все знают одинокого пастуха - Джордже Замфира, все полюбили нежные переливы ная, а мы-то все это знали, слышали и видели давным-давно...

Тем временем, Мэтр со своими друзьями пошел вверх, а Владимир Васильевич со своими мыслями - вниз, к бульвару, что был устроен посередине Центрального Луча.


***


Однажды они собрались в кино. Не на что-то определенное, а просто так - пойдем и посмотрим, что там в "Москове"?

Вниз по Пушкина, потом, возле девятой школы налево, потом...

Но, неизвестно почему, они не свернули налево, а пошли прямо. Пошли туда, куда никогда не ходили, туда вообще нет проезжей дороги, туда ведет лишь тропинка. Удивительно, но там, в этом доселе затерянном мире, не просто жили люди, - там стояли большие многоквартирный дома, там оказалась старинная церковь, вокруг которой еще видны были каменные могильные плиты с надписями. Церковь и могилы стояли заброшенными в центре большого пустыря, заросшего высокой травой. Это был странный уголок запустения, уголок не дикой, но одичавшей природы.

Они присели на камни, потому что Володе захотелось покурить, и оказались полностью скрытыми от всего. Полынь их прятала и дурманила головы, а какие-то сверчки, или цикады верещали на той звуковой частоте, которая вызывает в нас чувство умиротворенной таинственности - так бывает летними вечерами в причерноморских степях.

Она, словно древняя воительница эпохи матриархата, овладела побежденным и поверженным врагом, а потом потребовала белого сухого вина.

Недалеко обнаружился продовольственный магазин, в котором оказался не только "Траминер", но и знакомый продавец - парень из параллельного класса, с которым не виделись уже несколько лет.

В кино, конечно, не пошли, а вместо этого пьянствовали в подсобке магазина со всеми его обитателями - продавщицами, грузчиками, кладовщиком, вылавливая руками огурцы из трехлитровой банки.

Уже за полночь, держась друг за друга, выползли обратно на Пушкина и, поймав такси, добрались до своих квартир.


***


Впереди возвышался высокий монумент с женской, вроде бы, фигурой на вершине. Фигура воздела обе руки к небу, держа в одной из них факел. Памятник был посвящен героям-комсомольцам, погибшим за свободу.

Вообще-то, интересных, во всяком случае, довольно-таки больших по размеру памятников у нас в городе немало. Почти все они несли в момент своего воздвижения серьезную политическую нагрузку: герою Гражданской войны Котовскому, Борцам за Советскую власть, Освобождению от немецко-фашистских захватчиков, Сергею Лазо, Антону Онике, Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, Георгию Димитрову, Михаилу Ивановичу Калинину, еще один Карлу Марксу...

Что с этим делать? Как к этому относиться?

Талибы в Афганистане, например, уничтожили, расстреляв из пушек гигантские изваяния Будды, простоявшие полторы тысячи лет, потому, что Будда не их Бог, а демократы в России, посносили памятники "не своих богов" с площадей Москвы, перетащив их на пустырь, который теперь считается экспозицией. Разницу в их поведении просто невозможно не заметить - российские демократы не в пример гуманнее талибов, хоть побудительные мотивы у них сходные.

Думается, что копий ломать не надо, не следует придавать мистически-религиозное значение этим вещам. Хотя именно так поступали первые христианские миссионеры, огнем и мечем борясь с язычеством, сжигая и ломая каменных идолов. Теперь о древней, дохристианской культуре наших же предков приходится судить по чудом сохранившемуся, чуть ли не единственному Збручскому идолу, - а ведь их были тысячи! Были величественные Золотые ворота в Киеве, было множество святилищ в Карпатах...

Оценка тех или иных исторических событий сейчас снова изменилась, ну и ладно. Это означает лишь то, что оценки исторических событий меняются. Возможно, будут меняться и впредь, так что, перетаскивать памятники с места на место? Лучше, по возможности, оставлять все как есть, а уж в соответствии со своими убеждениями комментировать. Например, так: "Вот памятник, который Советская Власть ("коммунисты", "русские", "еврейские большевики", "оккупанты" и т.д. - желаемое использовать) установила в память о так называемом освобождении от фашизма. Это неправда, лично меня (моих друзей, родственников, единомышленников и т.д.) не освободили от фашизма, а лишили возможности создать великое объединение арийских народов". Возможны, разумеется и другие трактовки: "Народ всегда смеялся над этой жалкой попыткой придать высокий смысл оккупации нашего края, недаром этот памятник иначе, как "В гостинице мест нет" и не называли". Ну, и так далее...

Господь рассудит.


Обогнув памятник, Владимир Васильевич двинулся дальше, лишь мельком взглянув на Роддом, в котором родилась чуть не половина всех городских жителей, в котором родился их единственный с Полиной ребенок. Здесь же он и умер, - ему даже имени не успели придумать.

Бульвар катился вниз, позади остались бывший кинотеатр "Москова", даривший в свое время столько прекрасных грез, гостиница "Турист", славная во время оно легкостью нравов заезжих туристических групп, миновали "Оптика", и "Детский мир", кафе "Сэнэтате" и магазин "Кулинария".

Заканчивался бульвар, заканчивался Центральный Луч, заканчивался город, - впереди была река, на противоположной стороне которой на возвышении царила церковь Константина и Елены, а за нею - цирк, а выше всех - Рышкановский холм.

Владимир Васильевич постоял на мосту, наслаждаясь ветром, который вечно несся над рекой, используя, в качестве аэродинамической трубы, глубокую и длинную долину, прорытую речным потоком за миллионы лет. Глаза упокоились на мелкой, насквозь проросшей водорослями воде, на древнейшей Мазаракиевской церкви, а мысль блаженствовала нигде, осознавая лишь близость к началу начал, к точке, откуда и пошел расти Город.


***


Знание, касающееся женщин, лишено ценности.

Ценно то знание, добыв которое, ты становишься знающим, познав же, наконец, то, что так влекло тебя в женщине, то, что казалось наиважнейшим и таинственным, ты вскоре вновь охвачен жаждой познания того же самого...

Воистину, знание, добытое у женщины, лишено ценности!

Оно бесценно.


***


Поднявшись вверх до остановки автобусов и троллейбусов, что рядом с улочкой под названием Крутая, каковой она и была, Владимир Васильевич остановился, собираясь дождаться здесь маршрутного такси, идущего на кладбище, - дальше идти пешком не хотелось. Во-первых, еще далеко, а он уже устал, во-вторых, дорога не такая интересная - много транспорта, шума, да и в районе Старой Почты он никогда не жил, а, стало быть, и вспоминать почти что нечего. Разве что единственное в жизни посещение самого удаленного от центра кинотеатра имени Ткаченко...


Владимир Васильевич смотрел вниз, в долину, куда сбегала улочка Крутая, петлявшая мимо старых глинобитных домишек и садиков местных жителей, смотрел на громоздящийся внизу спорткомплекс общества "Молдова", куда он не раз хаживал поплавать в зимнем бассейне, смотрел вдаль, где возвышались новые башни жилых домов, построенных на недавно народившейся улице с гордым названием Набережная, вспоминал бывшую раньше на этих местах паутину земляных улиц, переулков и тропинок, соединявших между собой целый мир старого города, мир одноэтажных домов с огородиками и виноградничками, колодцами и деревянными воротами, собаками, кроликами, дворовыми туалетами, запахами людей, животных, вина, жареной еды, кизякового дыма и валерьянки...

Где-то там некогда жил портной, перешивавший ему из майоровой шинели модное пальто. Портной работал в малюсенькой каморке, служившей одновременно и кухней, сидя скрюченным у грязного оконца, сплошь заставленного пузырьками с лекарствами...

Нет того портного, нет той каморки и той жизни... Когда Владимир Васильевич был Вовкой, все старое казалось ненужным и неправильным, было жалко и портного, и его больную жену, и их бедную жизнь, которую нужно непременно изменить, домишки снести, построить большие многоквартирные дома, одежду шить на фабриках в больших светлых цехах. Он не сомневался, что социализм лучше капитализма, а коммунизм лучше социализма, и что его поколение будет-таки жить при коммунизме...

Владимир Васильевич глядел на свой обожаемый Город, и счастье до телесной дрожи охватывало его: он понимал, что теперь, для новых Вовок и Петек он так же стар и, возможно, жалок, как тот портной, и что они восприняли этот город, таким, каков он есть теперь, полюбили его, в нем расцветет их молодость, любовь, что, придет время, и эти Петьки с Вовками тоже состарятся, и тоже будут ворчать, говоря, что раньше было лучше, что улицы назывались по другому, что люди были другими, отношения были иными, и все повторится вновь и вновь...

Город же вечен, город примет все наши ошибки и будет их снова и снова терпеливо исправлять.

Летали мысли Владимира Васильевича над долиной реки Бык, по обе стороны которой раскинулся Город и он знал, что душа его будет витать здесь же, участвуя в непрерывной хоре тысяч и тысяч других душ, так и не покинувших родной Город.


Владимир Васильевич обернулся и стал разглядывать великолепное здание цирка, возвышавшееся на противоположной стороне дороги.

Дорога была забита машинами, по обе стороны скопилось много людей, - видимо, в цирке закончилось дневное представление.

Вот они, те, кому любить этот город после нас.

К остановке приближалась молодая семья. Наверное, они шли из цирка. Мама, папа и девочка лет пяти в розовеньком платьице.

Девочка держала папу за руку и восторженно щебетала:


-- Татикэ, татикэ... Дар ун леу пот сэ мэнынк елефант, сау ну?

-- Ну штиу, - задумчиво отвечал молодой папаша.


В одной руке у нее было мороженое, в другой - ниточка, за которую был привязан надувной шарик. "Интересно, - подумал Владимир Васильевич, чем сейчас наполняют шарики, чтоб они могли летать? Не гелием же?"

Ветер, который всегда дует в этом месте, вырвал из ручки девочки шарик и понес его на другую сторону дороги.

Девочка рванулась за ним, пересекая путь подходящему к остановке троллейбусу. В это мгновение из-за троллейбуса выскочил самосвал, и Владимиру Васильевичу стало ясно, что водителю не избежать наезда: справа от него - троллейбус, слева - загруженная до предела встречная полоса.

Водитель самосвала уже начал тормозить, когда Владимир Васильевич бросился наперерез и, падая, успел схватить девочку за ручонку, резко отбросить ее назад, успел оглянуться и рухнул на горячий, покрытый масляными пятнами асфальт.

Падая, Владимир Васильевич заметил, что девочка лежит на спине в безопасной зоне, что троллейбус успел остановиться, что девочкин папа подбегает к ней...

Потом колесо самосвала плотно прижало его грудную клетку к асфальту, переехало через него, разломав кости, и он даже успел удивиться тому, что это не больно, а из под залепленного засохшей грязью переднего моста самосвала удалось увидеть развилку, по которой медленно сворачивал идущий с Рышкановки троллейбус десятого маршрута.


***


Декабрь 2001 - январь 2002 г.


Евдоха - Евдокия. На 1 марта по старому стилю приходится день мученицы Евдокии. Снегопады в этот период времени связывают с тем, что "Евдоха перины трясет".

"Как зовут тебя, цыпленок даков" - (молд.). Даки - северо-дунайское племя, с государством которых в первом веке нашей эры воевали римляне. В Румынии принято возводить свое происхождение к дакам и гордится этим происхождением. Приведенная фраза вошла в обиход из популярного румынского анекдота: На уроке Закона Божьего в румынской школе священник проверяет домашнее задание - прочитать наизусть "Отче наш", но выучивший урок ребенок долго не находится; наконец, один малыш отвечает без запинки. Довольный священник ласково гладит его по голове и спрашивает: "Как зовут тебя, цыпленок даков?", на что получает ответ: "Изя".

"Не я один ому виной, что ты сегодня не со мной, что наше счастье стороной мимо прошло ранней весной, теперь скажи мне, чья вина, что я один и ты одна, что в знак печали седина людям давно видна..."

"Сани с бубенцами..." (молд.) - первая строка популярной песни.

"Папочка, папочка, а лев может съесть слона?" (молд.)

"Не знаю" (молд.)