# Склад

Виктория Израилевна Беломлинская

Мама собрала в одну охапку три старых российских рассказа и свою современную американскую жизнь - работу на складе благотоворительной организации... и вышло вот такое - действительно склад из нескольких историй.

СКЛАД


Я работаю на складе. Это огромное помещение занимает всю ширину квартала, с

подъездом для машин по обе его стороны. Вся центральная часть склада завалена чер-

ными пластиковыми мешками, набитыми тряпьем. Гора мешков - почти до потолка. Пару

раз нас здорово заливало, поток воды обрушивался из лопнувшей трубы, к счастью в сто-

роне от этой горы, но все равно мы были похожи на тонущий корабль. Что-то вроде кад-

ров из кинофильма "Гибель Титаника". Наверное от того, что эта гора мешков с каждым

днем становится все больше и больше и мы никак не можем ее разобрать, мне иногда ка-

жется, что мы и в самом деле идем ко дну. Недавно еще несколько человек наняли на ра-

боту, люди работают сверхурочно, но гора не убывает.


Четыре раза в неделю грузовой фургон, борта которого исписаны призывами пожерт-

вовать свои старые, ненужные вещи: кастрюли, плюшевого мишку, ВСЮ ДОБРОТУ ВАШЕ-

ГО СЕРДЦА - выделено жирным шрифтом - брюки, юбки, платья, ВАШЕ СОСТРАДА-

НИЕ, швейную машинку вашей бабушки, надоевшую вам мебель, ВАШИ ЛУЧШИЕ ПОЖЕ-

ЛАНИЯ, утюги, сковородки, пальто, перчатки, головные уборы, МЕЧТЫ О БУДУЩЕМ.... -

привозит нам новую порцию пожертвований. Пожалуй, мы так никогда ничего и не узнаем

о доброте сердца и лучших пожеланиях, похороненных на самом дне горы, под грудой

других мешков. В течении рабочего дня шесть человек открывают мешок за мешком, от-

брасывая в сторону все грязное, рваное, слишком старое, не подлежащее продаже. Все,

что, на первый взгляд, можно продать, переходит в руки других работников - в отдел

женской одежды, в отдел мужской одежды, один человек управляется с обувью и два со

всем прочим: шарфами, шляпами, галстуками - с аксессуарами. Никаких утюгов, ничего

кроме тряпок к нам на склад не поступает - все остальное отбирается еще в магазинах.

Их у нас три и все в лучших районах Манхэттена. Люди приносят пожертвования в мага-

зины, им взамен "всей доброты их сердец" выдают некоторое послабление при уплате на-

логов. Посуда, книги, бижутерия, стекло - это все сразу остается в магазинах, осталь-

ное скидывают в мешки и отправляют на склад.


Я заправляю отделом женской одежды. Нас шесть человек. Двое еще раз проверяют ка-

ждую шмотку, двое вешают и ставят ценники, я и Галя оцениваем вещи и отправляем их по

магазинам. Мы с ней единственные русские в нашей организации. Мой третий по счету босс

- сейчас я работаю с пятым - перед тем, как уволиться, предложил мне самой найти себе

толковую помощницу. И я привела Галю. Она быстро научилась всему, чему можно было

научиться, и теперь прекрасно справляется с рутинной повседневной работой. Вообще це-

ны, которые мы ставим на эти, чаще всего уже ношеные вещи, когда-то давно придумала я.

И вовсе не маленькие для магазинов ношеной одежды. Но очень правильные, очень точные,

потому, что бизнес наш процветает, мы собираемся открыть четвертый магазин и тоже в

Манхэттене. Я говорю "мы", потому, что я работаю не на хозяина, а в организации, и все мы

- ее члены. Во всяком случае, так считается. Так нашим боссам легче объяснить, почему

нам никогда не прибавляют зарплаты, почему, как бы велика ни была твоя заслуга в деле

процветания бизнеса, тебя одарят, конечно, уважением, устной благодарностью, но ничем

больше. Потому что мы тоже должны жертвовать "всю доброту наших сердец" и "наши

лучшие помыслы" носителям вируса иммуннодефицита. Изначально ради них была создана

эта организация.

У постели умирающего от СПИДа художника два его ближайших друга - один дизайнер,

другой владелец антикварной лавки в Челси - задумали создать такую организацию, кото-

рая могла бы материально поддерживать больных геев. Причем не только достойных внима-

ния людей, но и опустившихся, бездомных, особо опасных распространителей вируса. Поку-

пать им медицинские страховки, возвращать человеческий облик, обучать чему-нибудь, по-

могать обрести крышу над головой. Владелец лавки запер за собой ее дверь, дизайнер по-

кинул фирму, в которой прежде работал, но оба они нуждались в помощи фигуры, способной

представлять их на политической арене, в помощи человека, способного отстаивать интере-

сы организации перед городской и штатной властью. Они нашли такого - горлопана и бу-

зотера, личность темную, но достаточно известную в городе своими театрализованными

буйствами во главе бездомных, несостоявшегося не то актера, не то священника - и вот ре-

зультат: уже давно след простыл того дизайнера и того владельца лавки - они вернулись

к своим занятиям, а нашу организацию целиком прибрал к рукам этот белый клоун с длин-

ным хвостом на затылке, ловкий игрец на самых темных струнах человеческой души.

Нашим клиентом теперь может оказаться кто угодно: любой наркоман, пьяница, выпу-

щенный из тюрьмы по паролю преступник... Но самый лучший клиент для нашего босса -

это всё-таки черный гей, больной иммунодефицитом, бездомный, отсидевший в тюрьме за

торговлю наркотиками. Этот человек - лицо нашей организации. Однажды к нам на склад

прислали особу, обладающую всеми этими доблестными качествами. Якобы работать. Ей

организовали рабочее место прямо при входе на склад. Ни шатко-ни валко она перебирала

шарфики и окончательно подружившись со мной, доверительно сообщила: "Знаешь, почему

я там сижу? Потому, что я лицо организации!" Я, конечно, абсолютно с ней согласилась, к

тому же ее собственное лицо - не организации - было очень милым. Я держала глаза

крепко закрытыми на все ее проделки, но тут появилось новое складское начальство - по

неосмотрительности нашего главного босса им оказался замечательно простодушный чер-

ный мужик. Он немедленно уличил "лицо нашей организации" в воровстве и вышиб. И еще

несколько не менее ценных лиц. Прекратил воровство на складе, нанял пару нормальных

работников и объявил, что всем нам очень мало платят. Вот тут уж его самого перестали

терпеть и привычными методами выжили.

И то, что он черный, - не помогло. И то, что гей, - не помогло: жил в нерушимом се-

мейном союзе с белым другом, любил порядок и дисциплину, поскольку пришел к нам по-

сле армии. Но не было у него всё-таки полного набора доблестей, и боссу ничего не стои-

ло выжить его. Ну, а что же говорить о нас с Галей? Мы для нашей организации никто и

ничто - только надежная рабочая сила. Должен же кто-нибудь вкалывать на полную ка-

тушку - вот мы с ней и вкалываем. Других достоинств у нас нет. Я пришла работать волон-

тером, безъязыкая чужестранка. Я и теперь говорю, как чукча из анекдота: "твоя-моя", од-

нако пережила четырех начальников, мирно работаю с пятым, работаю не просто хорошо,

а вдохновенно, с азартом - у меня оказалось настоящее призвание к этой работе. Я не-

давно сказала Гале: "Вот посмотри, какую ненормальную, уродскую жизнь я прожила: ведь

если бы я родилась в Америке, или приехала бы сюда ребенком и пришла бы на эту работу

в двадцать с чем-нибудь лет, в двадцать пять я бы уже заведовала этим складом, в три-

дцать с чем-нибудь стала бы главным менеджером, а в сорок открыла бы свой бизнес, и

скорее всего у меня никогда не возникло бы даже подозрения о том, что я должна писать

рассказы, быть литератором, тем паче непечатаемым, каким я была в России, терзаемым

неосуществившимися литературными амбициями..."

Нет, правда, теперь уже все слишком поздно, поздно что-нибудь серьезное предприни-

мать, но я сама не знаю, откуда оно взялось во мне - это абсолютное ощущение вещи,

безошибочное знание, за какие бабки удастся ее загнать...

Вот он, оказывается, мой талант. И нисколько это меня не огорчает, не унижает в собст-

венных глазах. Потому, что литература - это что ж? Помните, у Мандельштама в "Четвер-

той прозе" - "ворованный воздух, дырка от бублика"... А нынче, в век Интернета? Множе-

ство фокусников развелось, эквилибристов, канатоходцев, клоунов от литературы. Авангар-

дисты, взрыватели традиций - история опять никого и ничему не научила. А ведь все уже

было и явило миру все те же стереотипы, массу дешевых подражателей, ибо все формали-

стическое поддается подражанию гораздо проще, чем упругий реализм. Причем бездар-

ному подражанию. Единственно неподражаема, непредсказуема - сама жизнь. Я уже

давно не могу читать беллетристику. Если и читаю, то только что-то несущее информацию,

какие-то сведения, воспоминания, мемуары, биографии.

Между прочим, беллетристика по-английски называется "фикшн" - "fiction". В русском

языке есть созвучное слово "фикция" - почему-то никто не додумался именно им называть

особенно современную прозу. Она того стоит. Я с горечью вспоминаю, каких никчемных

усилий стоил мне мой первый рассказ, как мучительны были поиски словесного узора, вы-

крутасы ума...


А ведь всего-то и было; старый, раздрызганный автобус, до отказа набитый измученны-

ми пассажирами, мешками, корзинами с провизией. По извечному закону российской нищеты

в магазинах города Белинска - хоть шаром покати, а вот на железнодорожной станции, что

в полутора часах езды - может, и ближе, но дорога уж больно разбитая и автобус еле ды-

шит - на станции Белинская, потолкавшись по очередям в привокзальные ларьки, можно

отовариться. Вот люди и мотаются туда-сюда. Серые уставшие лица, ватники серые, мешки

серые, дорога впереди серая, поля вдоль дороги серые... И протяжный женский голос:

- Ша-а-фер, ша-а-фер, а-астонови автобус, Сережу-слепого возьмем, а шафер, Сережу-

слепого...

Автобус останавливается, передняя дверь открывается и тот же женский голос тянет:

- Сереж, Сереж, ну ты залезай, ну залезай...

В одной руке у слепого палка, он нащупывает ступеньку, другой, наугад ухватившись за

поручень, лезет, но с трудом - из-за широкого аккордеона за плечами.

- Да ты сними музыку-то, Сереж, сюда подай, не бойсь, мы аккуратно, да ты не бойся.

а ты помоги, помоги ему...

Кто-то из сидящих впереди мужчин помогает, слепой наконец залез, дверь закрывает-

ся на ходу, и мы снова едем.

- Да ты садись на ящик-то, Сережа, - говорит женщина, остановившая автобус. - Са-

дись! Не хочешь, бережешь музыку, ну сюда садись...- она теснит соседку и тянет слепо-

го за рукав.

Сережа усаживается на краешек сиденья, бережно положив руку на ящик, стоящий в

проходе у его ног.

- Да ты узнал меня, Сережа? Это ж я, Настя, это я автобус остановила. Шофер едет,

а я смотрю, ты стоишь, ну, я и говорю: шофер, останови автобус, Сережу-слепого возьмем.

Он и остановил...

Она говорит громко и очень протяжно и как бы для всех, ежесекундно оборачивая на-

зад болезненное лицо с прилипшими ко лбу и растопыренными по бокам куделями.

- Ну, ты выпей, Сережа, выпей, угощайся, это красненькое, - сует слепому бутылку, а

сама, наклонившись, роется в сумке. - Я на станцию ездила, у дочке моей день рождения,

ну, я гостинцев купила, угощайтесь, - и она протягивает пригоршню конфет женщине, на

коленях у которой сидит мальчик лет четырех.

- Да брось ты! Свои есть. - отмахивается женщина, но мальчик уже протянул ладош-

ку, и Настя сыплет в нее конфеты. - Ребенок же, конфетку хочет, а ты не даешь, какая, а

ты пей, Сережа, ты пей, и я выпью.

Слепой молча отпивает из бутылки и возвращает ее Насте....

Она достала бутылку, когда автобус еще стоял на станции. Люди распихали свою покла-

жу, наконец-то расселись и приумолкли. И тут раздайся громкий жалостный стон. Вокруг

сердито засудачили, дескать, нажралась, теперь будет тут, а Настя выставила напоказ бо-

лезненно-изумленное лицо, и перекрывая обсуждавшие ее голоса, сказала:

- Я красненького выпила, а ноги опухли. Мне врач не велел белое пить. Я только крас-

ненького, а они все равно опухли... Больная я... Мне. люди говорят: иди, тебе пенсию дадут,

а я не иду, стыдно мне, я ж молодая ещё, ну как это пенсию?... А ноги пухнут. Я ж только

красненького выпила...

- Выпила и сиди себе, чего ноешь-то? - беззлобно говорит женщина на заднем сиде-

нье. На коленях у нее такой короб стрит, что саму ев из-за йего не видно.

- Так я сижу, а ноги-то пухнут... Мне ж до дому далеко...

- Да ты с Косой, что ли? Доведу я тебя..

- Ага, на Косую! А ты меня знаешь? А ты чья? Не вижу я тебя, загородилась..

Не чувствуя больше осуждения, Настя наклонилась к сумке и вытащила непочатую бу-

тылку. Проткнув пробку вовнутрь, она не стала пить сама, а протянула бутылку сидящему

ближе других мужчине.

- Ну, выпей ты, выпей, - сказала доверительно, заранее не принимая отказа. -Или

нет, сначала жене дай - спохватилась, заметя, что сидящая рядом с мужчиной женщина

тычет его в бок: мол, не пей, черт!

- Вот ещё, вздумала! Я его сроду в рот не беру! - огрызнулось женщина, но мужчина,

для солидности обтерев горлышко, подмигнул Насте и приложился, степенно и нежадно.

- Ну, ему дай, ему дай теперь, - говорила Настя, улыбчиво глядя на другого мужика,

сидящего в проходе на набитых мешках.

Бутылка перешла к нему, от него пошла дальше....

..Теперь Настя допила после слепого и снова полезла в сумку. Достала новую бутылку и

новую пригоршню конфет. Но тут женщина с ребенком на коленях сердито пнула ее в плечо:

- Да убери прочь! Развела тут! День рождения, говорит, а сама до дому ничего не до-

везет!

Настя испугалась и сникла. Положив голову на дверной поручень, она тихо стонет, слег-

ка раскачиваясь. И вдруг, откинувшись, протяжно кричит:

- Сереж! Сережа, да ты живой ли?! Чего ты молчишь-то все?! Ты хоть песню спой!

- Это можно... - с расстановкой говорит слепой, руками быстро нашаривая замки на

ящике. Достав аккордеон, он натягивает на плечо его парусиновую лямку. Сняв с головы

кепку, кладет ее на ящик. Он еще не начал петь, а мелочь уже посыпалась в неё, кое-кто

передавал через соседей мятые рублики... Голос у слепого глухой, будто смешанный с до-

рожной пылью, музыка заглушила дребезжание автобуса, за душевной песней скоротали

дорогу, не заметили, как приехали:

"Пьет вино солдат, по щекам его то ль вино течет, то ли слезыньки..." - оборвалась пес-

ня. Автобус остановился. Зашевелились люди, выгружая поклажу, толкались больше к зад-

ней двери, не желая поторапливать Сережу. И только баба с коробом, пропихиваясь, затре-

вожила Настю:

-Вставай, Насть, расчухайся! Доведу я тебя...

Сережа обернул на голос лицо и успокоил её:

- Иди себе. Сам доведу. - И к Насте: - Вставай, приехали...


Настя встрепенулась, замотала головой, зашарила под ногами сумки. Обрадовалась:

- Сереж, да ты доведешь меня?! Ай, какой ты, Сережа! Да ты к клубу, что ли?

- Можно и к клубу... - согласился слепой и распрямился с аккордеоном за плечами.

Одной рукой держась за поручень, другую, с палкой, он протянул Насте, она оперлась на

нее и пошла.

Вот и вся история. Собственно и истории-то никакой не было. Кое-кто обернулся с до-

роги и посмотрел им вслед... Хотя, при чем тут "кое-кто"? Это я, а не "кое-кто", ехала в

том автобусе от станции Белинская до города Белинска, вышла на остановке и пошла бы-

ло по указанному мне адресу к гостинице, но, пройдя несколько шагов, обернулась. Слепой

шел прямо, щупая палкой перед собой дорогу, а Настя, уцепив его под руку, скособочив-

шись под тяжестью сумок, неверно перебирала ногами.

Многие годы прошли, а я все смотрю и смотрю им вслед...


У меня сейчас отпуск. Целых две недели. А вообще у меня отпускных недель - четыре. Это

не так уж часто бывает в Америке - чтобы простой служащий имел четыре недели оп-

лачиваемого отпуска. Но не принято брать все четыре подряд, даже две разом -исключение

из правил. Чаще всего именно мы, выходцы из России, претендуем на такие долгие отпуска:

американцам как-то естественно,дано представление о том, что, если без тебя можно обой-

тись на работе в течение двух недель, то, скорее всего, ты не нужен вовсе. И хотя перед тем,

как покинуть склад на такой долгий срок, я лезла вон из кожи, чтобы оставить после себя "за-

дел" как минимум на неделю, - это совсем не лучшее решение вопроса и ни от чего не гаран-

тирует - ибо просто означает, что я могу и всегда-то делать в полтора раза больший объем

работы. Какой-то гарантией может служить только то, что я исполняю ту часть работы, кото-

рую пока что лучше меня никто сделать не может. Но в нашей организации царит хорошо нам,

выходцам из "союза нерушимого*, известный принцип: незаменимых людей нет.


И все-таки я оказалась не в силах устоять перед соблазном провести подряд пятнадцать

дней в своей деревне. Имя ей "Эквананк"- "Быстрая вода" по-индейски. Высоко в горах, на

Делавэре. Абсолютная Берендеевка, волшебная деревушка, дома - один краше другого,

церковка, сельская лавка, даже музей есть, райская тишь, райские яблоневые дикие сады,

горные озера - горы окружают деревню со всех сторон, будто на дне большого блюдца кто-

то разложил неземные сласти. Сущее чудо, что нам удалось купить здесь дом, за "медные

деньги", можно сказать. Такого здесь больше не встречается. Однако же повезло. Может

быть, за то, как я продала наш дом в Дивенской под Ленинградом: ровно за те деньги, что

ушли на его постройку. И своих трудов- мучительных, подчас даже опасных, не посчитала.

Начали строить на болоте. Я однажды тонула в нем. Приехала как-то в будний день посмот-

реть, как выкорчевали наш участок, можно ли деньги за работу отдавать, и на обратном пути

к машине, прямо посередине того, что через пару лет стало дорогой, ушла по грудь в тряси-

ну. И кричать о помощи некому, и уцепиться не за что - только склизкая глина кругом. И тя-

нет вниз, засасывает. Но выбралась, как видите. Семь лет строились, два прожили. Послед-

ним летом я все семейство запрягла в работу - заставила огромную поленницу дров с сере-

дины участка перенести под навес сарая. Освободившуюся землю распахала, всю клубнику

пересадила, а бывшие клубничные грядки решила следующей весной пустить под картошку.

И никак не думала, что, вернувшись в город, через три месяца начну распродавать все иму-

щество. И эту дачу продам... А все мои литературные амбиции...


То есть, твердое решение расстаться с ними навсегда. Они-то и держали меня на при-

коле: сомнения в том, что русский писатель должен жить в России, у меня не было никогда

- ни тогда, ни теперь.

Но с амбициями покончить, скажем, можно, а вот как совладать с памятью, со снами

наяву?


Чего ни коснешься, о чем невзначай ни подумаешь - незвано, непрошено плывут перед

глазами картины: южное небо, усыпанное цветным горошком звезд, висит низко над голо-

вой, море плещется о кромку берега, забитую перегнившими водорослями, ветер разносит

острый йодистый запах, и в вечернюю тишину вдруг врывается резкий, уверенный в своем

праве голос:

- Боря, что ты стоишь там, что? Что ты стоишь там и смотришь? Или ты не,видел, как

люди из^приличного дома отдыха могут устроить бордель? Или что?

От того ли, что я заговорила об отдыхе, от того ли, что вспомнила об отъезде, вдруг во-

рвался в тишину дома раскатисто-картавый крик Бориной мамы...

Все бросить, расстаться со всем и всеми - само по себе дело тяжелое, но многим из

нас досталось одно особое испытание: на пути в Америку впервые столкнуться со своим на-

родом. Мы жили и думали, что мы евреи. Российские евреи. И вдруг оказалось, что мы -

черт знает кто, а евреи - вот они, эти с юга - на нас совсем не похожие, совсем другие,

те, что могут сказать: "Вы с Ленинграда? Мы сразу так и решили, потому что у вас такой ак-

цент!". Но пару раз жизнь здорово проучила меня, и вот один из этих уроков возник в мо-

ей памяти вместе со взорвавшим тишину криком:

- Что ты стоишь там, что?! Если эти приехали сюда на гулянку, так другие приехали сю-

да отдыхать! А этих надо гнать отсюда грязной метлой! Ты понял меня, идиот, где ты шля-

ешься по ночам, идиот, я тебя спрашиваю?!

Еще в самый первый день нашего приезда в Гурзуф, в Дом творчества художников, Бо-

ря, его мама и папа показали себя во всей красе. Автобус остановился, не доехав до Дома

творчества, и шофер объяснил, что ближе подъехать невозможно, потому что дорога раз-

рыта. Все стали выходить, но сразу образовалась пробка - толстая рыжая женщина за-

стряла в проходе, крича водителю: "Что вы валяете дурака? Как это нельзя подъехать?! А

если мне тяжело ходить? Вы обязаны..."

- Это не он, а ты валяешь дурака, - в тон ей, ничуть не стесняясь ответил ее муж, та-

кой же коротенький и круглый, как она, и тут же вмешался их сынок, тоже весь какой-то ком-

коватый нескладный молодой человек:

- Что ты уперлась в проходе? Или ты думаешь, ради тебя зароют дорогу? Скорее нас

всех зароют... - и пропихнул маму в дверь.

Мы с Мишей сразу согласились поселиться в номере с окнами в сторону гор, а не на мо-

ре, только бы поскорее убраться из администраторской, пока там не появилось это семей-

ство.

Но как из-за них мучались Кригеры, художники из Киева, оказавшиеся их соседями.

- Знаете, - всегда почему-то шепотом говорила нам Раечка Кригер, - Фима совер-

шенно не может из-за них спать: они ругаются каждый вечер! А ведь с этой стороны их со-

седи мы, а с другой - совершенно другие. Вы меня понимаете? Это настоящий позор!

Они и в самом деле были нашим позором. Где бы они ни появились - тут же начинался

отвратительный балаган. Нам казалось, что люди глазеют на них, как глазели бы на ярма-

рочную бородатую женщину, на волосатого человека Евтихиева из школьного учебника.

На пляже каждую минуту раздавался визгливый крик Бориной мамы:

- Выйди из воды, Боря, я сказала! Тебе мало было, ты хочешь еще застудить мочевой

пузырь?! Выйди из воды немедленно!

- Боря, смени плавки!

- Боря, куда ты пошел? Вернись немедленно! Я приготовила тебе бутерброд. Нет, ты

проголодался! Вернись и съешь бутерброд!

А ведь этому Боре не четыре года. Он учится в Львовском университете и, возможно, из

него получится неплохой германист. Во всяком случае, по-немецки он говорит, скорее все-

го, лучше, чем по-русски. Каждый вечер он ходит на танцы в международный лагерь "Спут-

ник". Мы тоже туда ходим, но нам нужно брать специальные пропуска, а Боре не нужно: его

всегда поджидает какая-нибудь крутозадая немочка. Весь вечер он запросто болтает с

ней, никогда не танцует, просто стоит и болтает, иногда указательным пальцем выковыри-

вая из зубов остатки ужина. И ей, представьте, не противно. После танцев иностранцы

идут в бар, а нас туда не пускают. Боря мог бы туда пойти со своей немочкой, но вряд ли

мама дает ему карманные деньги. Нам обидно, что нас не пускают в бар, а Боре наплевать,

он просто подошел к нам и слушал, как мы митинговали, стоял и слушал, скрестив короткие

руки на уже выступающем животе, отвесив тяжелую, как амбарный замок, челюсть.

И вдруг на крыльце появилась его мамаша. На ее толстых, будто из ваты белых ногах

клочьями спущенной кожи болтались чулки, из-под халата косо свисала ночная рубаха, по-

луседые, полурыжие волосы вздыбились и торчали в разные стороны, и она кричала визг-

ливым базарным голосом:

- Боря, что ты стоишь там, что?! Я тебя спрашиваю, почему я ни ночью, ни днем не

должна знать покоя, ни днем ни ночью, идиот?!

И бедный Боря пошел к ней, он уже поднялся по ступенькам и вдруг отшатнулся, пото-

му что, мы видели, она замахнулась и хотела дать ему затрещину...

Летом в дома творчества художников съезжаются разные люди - совсем не обяза-

тельно художники. Вот Борин папа как раз художник-баталист. После войны художников-

баталистов развелось несметное количество, и, как правило, их творческий потенциал оце-

нивался количеством наград и полученных на войне ранений. Судя по колодке на лацкане

пиджака Борин папа был вполне заслуженный баталист. Многие вообще не имели к искус-

ству никакого отношения: купил, вернее, достал путевку - и отдыхай на здоровье. Но ху-

дожникам их работа всегда в радость. Немного освоившись и оглядевшись, кто-то взялся

за кисть, кто-то за карандаш. В конце смены в библиотеке устроили выставку. Гример из

Одесского оперного театра особенно расстарался - он перерисовал все горы и дали, всех

мужчин и женщин, азартно, ремесленно, наивно, по-настоящему ему удался только портрет

Бори. Наверное потому, что сама природа уже исполнила свой хитрый замысел, отразив в

мясистости носа, в мутности, вечной сонливости глаз и вместе с тем в какой-то особой упор-

ности существования. Получился действительно интересный выразительный портрет. Ми-

ша похвалил его, и одессит довольный и веселый порхал по зальчику.

И вдруг в библиотеку врывается Борина мама! Влетает, как шаровая молния! Ее щеки го-

рят, коралловая нашлепка губ дрожит, собранные на макушке волосы распадаются и летят

впереди ее, выпяченная грудь раздвигает воздух - огненный ком гнева проносится мимо

собравшихся открывать выставку, прямо к стене, на которой висит портрет Бори. Неожи-

данно ловко подпрыгнув, она срывает портрет, бросает его на пол и топчет ногами, и тут

только одессит несвоим голосом кричит:

- Сумасшедшая! Что вы делаете?!

- Это не Боря, нет! - кричит в ответ Борина мама - А вы никакой не художник! Вы сви-

нья! - и так бьет ногами холст, втаптывает его, будто решила вместе с ним уйти под зем-

лю. - Ну, где тут Боря?! Нет, где тут мой Боря?!

- Как можно?! Вы же жена художника! - уткнувшись лицом в ладони не то плачет, не

то рычит одессит, и кто-то как эхо повторяет:

- Вы же жена художника!

- Плевать я хотела, чья я жена! - топнула ногой еще раз, холст наконец не выдержал,

лопнул, она каблуком разодрала дыру и ринулась к выходу

- Но я мать, чтоб вы это знали! - И хлопнула дверью так, что со стены свалилась еще

одна работа бедного одессита.

Мы не успели прийти в себя, на этот раз уже тихо открылась и закрылась дверь - это

вышел следом за женой Борин папа.

- А что вы хотите, чтобы он сказал? -подбирая с пола остатки Бориного портрета

одессит горестно посмотрел ему вслед. - Это же несчастный человек-

Миша подошел к стене, где висели его шаржи, порывшись в папке, достал и пристроил

свой шарж на Борю. Повыше, почти под самым потолком...

И вот мы сидим в столовой, и люди вокруг нас продолжают судачить о происшествии в

библиотеке.

- Нет, это ужасный позор, - вздыхает Раечка. - Это позор на нашу голову.

-Евреев, конечно, можно любить, но только древних... -печально шутит Фима.

В эту минуту в столовую входит Борин папа. Вид у него совершенно особенный - буд-

то он собрался не в столовую дома отдыха, а на торжественное заседание: свежевыбри-

тый, с прилизанными волосами, в пиджаке цвета морской волны, с полным набором колодок

и при галстуке.

- Как это вам нравится? Вырядился! - шепчу я, уткнувшись в тарелку, а над головой

повисла вдруг разразившаяся тишина.

Пружиня шаг, встряхивая животиком, Борин папа прошел к столу, за которым одиноким

корявым зубом сидел его сын, послышался звук отодвигаемого стула - и снова тягостная

тишина. И, подобно хорошему актеру, дав положенное время этой тишине устояться, Борин

папа произнес:

- О! Ты только посмотри, Боря! Я надел пиджак, а в нем мамина карточка! Это же ужас,

как она изменилась!

Боря сидел, откинувшись на спинку стула, тяжелые веки наполовину прикрыв глаза,

скрывали их выражение - ничто не нарушило его полусонного безразличия. Но с соседне-

го стола кто-то приподнялся, вытянул шею, и вдруг, словно повинуясь режиссерскому за-

мыслу, люди повставали из-за своих столов, сгрудились вокруг Бори и его папы, из рук в ру-

ки передавая старое, военное, девять на двенадцать коричневое фото.

На потрескавшемся его уголке стояли кривые белые буквы: "Липский лес. 1944 г." Не-

обычайной красоты женщина глядела на нас со снимка. Огромными, прозрачными очами

глядела она задумчиво и вместе с тем дерзко. Упругие скулы, нос чуть широковат, но слав-

но вылеплен, и смачно припухшие губы и непонятно каким образом держится на буйной

копне светлых волос чуть сдвинутая на бок конфедератка. Два польских креста не висят,

а лежат на груди.

- Польский батальон. Армия Людова... Кукурузницы... - долетали как будто бы из того

далека слова Бориного папы; его перебил легко забывший обиду одессит

- Как они шли на бреющем! Это же надо было видеть! - и, по-детски жужжа, посылая

вперед руку, вторую чуть отведя назад, он стал показывать.

- Сумасшедшей храбрости... Два раза от смерти меня спасла. Один раз я уже копал се-

бе могилу и вдруг!.. Нет, это надо было видеть... - повторил Борин папа вслед за развол-

новавшимся до слез одесситом и сразу как-то сник, будто выпустил весь распиравший его

воздух, внезапно поняв, что видеть все то, о чем помнил он да вот этот седой ребенок-одес-

сит, никому больше из присутствующих не- интересно, да и не нужно, и не приведи Бог...

Мы вышли из столовой молча. Не хотелось ни о чем говорить. Скорее бы пролетели по-

следние дни, пора уже заняться делом...

И вот мы с Мишей стоим и ждем машину, которая увезет нас в аэропорт. А со стороны

"Спутника" к нам подходит девушка - из тех, что часами простаивали с Борей на танцпло-

щадке. Она обращается к нам по-немецки, и я не понимаю, а Миша догадывается, что она

ищет Борю. И кричит:

- Боря! - в окна их номера. И еще раз, громче: - Боря!

И в окне появляется его мама:

- Кому нужен Боря, ну?!

Миша испугался за девушку и сказал;

- Мне...

- Изверг! Зачем вам нужен Боря?! Вы уже сделали с ним всё, что могли! С нас хватит

ваших шаржей, изверг! - и захлопнула окно.

В это время подъехала машина, мы стали прощаться с Раечкой и Фимой, со всеми, с кем

успели подружиться на пересохшем, как воспаленная гортань, берегу Черного моря, скры-

вая от себя навсегда въевшуюся тоскливую память о тех, с кем подружиться не успели...

Не успели, да и не нужно было - какая уж там дружба?

Но память не отпускает.


Сейчас в век компьютеров, интернетов развелось много совсем беспамятных людей. И

все что-нибудь пишут на этих компьютерах, сочиняют. Еще раньше компьютеров появились

калькуляторы, и люди разучились считать. То есть нажимают на кнопочки калькулятора, и

им кажется, что они считают. Но в уме две однозначные цифры сложить не могут. Во вся-

ком случае, уж у меня на складе точно ни один человек шесть и семь без калькулятора не

сложит. Кроме меня и Гали. Потому что мы росли без этих штучек. Длинные столбцы цифр

мы с ней быстро складываем на бумаге, и все удивляются, как это у нас получается. А я не

устаю удивляться тому, что до меня у нас вообще никто ничего не считал. Собственно, и

сейчас никакого учета нет - воровать можно абсолютно безнаказанно. Но не всем. Не на

складе. Именно потому, что я умею считать, я знаю, где и что воруют. Уже три уволивших-

ся от нас завмага пооткрывали свои магазины, причем третий - аж два разом. И вот тут-

то мне и пришла в голову мысль считать не только количество отправляемых вещей, но и

подсчитывать их стоимость. Конечно, речь идет не о каждодневно отправляемых вещах -

это ерунда, дешевое, никому не нужное барахло, а именно о тех коллекциях дизайнерской

одежды, которой занимаюсь я.

Всю зиму я отбираю, привожу, когда надо, в порядок летнюю дизайнерскую одежду,

летом делаю то же самое с зимней. Одежда от Армани, Валентине, от Версаче, Гуччи, Пра-

да, Дольче-и-Гоббано, от стремительно ворвавшегося в мир высокой моды очень агрессив-

ного английского дизайнера Джона Галиано, от молодого американца Марса Якоба, рабо-

тающего теперь на парижскую фирму Витон, - это только малая часть тех драгоценных

имен, с которыми мне приходится иметь дело. Все они не дружат между собой, да и я с ка-

ждым из них имею свои сложные отношения. Одних люблю - например, "Машино" - эта

одежда всегда занятна, всегда резко выделяется оригинальным замыслом, броской, кра-

сивой отделкой. Мне нравится "Зелда", всегда хороша одежда Клода Монтана,Тутье, поль-

ки Лолиты Лемпински, работающей в Париже, - но это не самые дорогие дизайнеры. Ар-

мани, к примеру, гораздо дороже, однако не каждая богатая женщина согласится одевать-

ся от Армани - надо самой быть безупречно красивой, яркой, иначе есть опасность пре-

вратиться в его одежде просто в серую черепаху. И все-таки в одежде от Армани вы нико-

гда не потеряете себя, она не затмит вас, она удобна и практически не может выйти из мо-

ды. Версаче я раньше сильно недолюбливала за его пристрастье к ядовито-зелено-желтой

гамме, но после выставки в Метрополитен-музее невозможно не понять, какого масштаба

художник погиб от пули несчастного больного безумца.

Художники высокой моды заняли в сегодняшнем мире нишу, освобожденную портрети-

стами. Не просто мастерами кисти, а именно мастерами портрета, не выдержавшими конку-

ренции с фотокамерой. Были времена, когда актеры представляли во дворе замка, а потом

их кормили на кухне со слугами. Художник же сидел на равных за вельможным столом. Ны-

не к этому столу приглашаются великие портные.

Английская королева однажды пригласила к себе уже вошедшего в славу Голиано. Он

страшно мучился. Потом все-таки оделся, уложил свои кудри до плеч, нацепил на себя все

колечки - ив уши, и в брови и в ноздри, кружевное жабо, манжеты - все было готово, и

вдруг он исчез.

Его искали по всем закоулкам обширных апартаментов и нигде не могли найти, а он, ока-

залось, спрятался в гардеробе и вылез оттуда только, когда стало очевидно поздно от-

правляться на прием. "Я не мог себе представить, о чем бы мне, только простому портняж-

ке, следовало беседовать с королевой, - объяснял он потом. - Мне стало страшно."

Милый парень, во всяком случае, был. Но одежда его скучновата. Конечно, те тряпки, с

которыми я имею дело, совсем не то, что демонстрируется на знаменитых парижских де-

филе - парадах высокой моды.

На них - я всегда смотрю эти парады по телевизору - на них Галиано выглядит потря-

сающе. Но одежда, которую покупают очень богатые, однако вполне нормальные люди,

часто ничем не отличается от той, что покупаем мы с вами, - только ценой. Два крошечных

лоскутка шерстяной ткани, сшитые по бокам, две вытачки впереди и две сзади, но с лейб-

лом Гуччи, стоят тысячу семьсот долларов, и кто-то не только купил эту юбчонку, но, ни ра-

зу не надев, пожертвовал в пользу бедных - так вот прямо с ярлыком, ценником - солид-

ной бумаженцией прикрепленной к изделию посредством изящной пломбочки. При том, что

самого Гуччи уже и след простыл, и имя его, обагренное кровью наследника, заказанного

наемному убийце ревнивой женой, внуки продали.

Два полутораметровых куска цветастого шифона, сшитые на плечах и по бокам, с прой-

мами для рук, с пришитым к одному плечу одноцветным шифоновым шарфом от Валентине

стоит одиннадцать тысяч. Об одежде парижского дома "Шанель" даже говорить страшно

- сегодня это единственная фирма, не имеющая дешевых линий: "Шанель" не шьют ни в

Гонконге, ни в Китае, ни в Сингапуре - только в Париже.

И вот как, по-вашему, я должна оценивать эти вещи, когда они попадают ко мне в руки?

Шесть раз в году наши магазины по доллару-по два распродают все будничное барахло и

освобождаются полностью для того, чтобы принять отсылаемые мной коллекции дизайнер-

ской одежды: брюки, юбки, блузки, платья, костюмы, жакеты, пальто - словом все, вплоть

до нижнего белья. То же самое происходит и с мужской одеждой, но в меньшем количест-

ве, и к ней я не имею отношения, так же, как к обуви и к аксессуарам: сумкам, шарфикам,

перчаткам...

В день, когда все это роскошество покидает склад, магазины открываются не с утра, а

только в четыре часа. Вход платный: десять долларов с человека. И, представьте себе, вы-

страиваются длиннющие очереди. Я пока нигде и никогда не видела в Америке таких

очередей: люди приходят с утра, иногда целыми семействами, со складными стульчиками,

с термосами кофе, успевают позавтракать и пообедать перед дверями наших магазинов.

Так вот: я должна оценивать вещи так, чтобы эти очереди не стали короче, чтобы за

четыре часа работы было продано большинство вещей, а за следующие несколько дней, ко-

гда магазины будут работать в нормальном режиме и вход, как обычно, будет бесплатным,

должно быть продано всё, и еще все то, что мы дошлем. Оценивая вещь, я оцениваю имя

дизайнера, ее состояние - на событие (по-английски event) я посылаю вещи только в от-

личной форме, без малейшего изъяна - оцениваю качество материала и предназначение:

это может быть официальная одежда, будничная, спортивная и т.д.; очень важно оценить

степень модности, но самое главное - это предположить возможный спрос на вещь. Кро-

ме того, я должна помнить, что люди потому и платят за вход в магазин и стоят в очереди,

что рассчитывают купить в этот вечер что-то замечательное за небольшие деньги.

Из того, что я перечислила что-то можно объяснить, чему-то научить, но есть нечто не-

передаваемое - это ощущение, чувство, даже эмоция. Дело не в том, хотела бы я сама

иметь это платье или нет - "нравится-не-нравится - спи моя красавица". Самое неверное,

что можно сделать, - это руководствоваться собственным вкусом. А вот чем? Этого я не

могу объяснить. Может быть, воображением, может быть, то столпотворение, что тесни-

лось в моей голове еще в те времена, когда я не знала другого занятия, кроме писания рас-

сказов, так и продолжает свою разнообразную жизнь во мне, только теперь уже в качест-

ве переминающейся с ноги на ногу очереди.

Словом, цены я ставлю очень доступные - та же юбочка от Гуччи, если она, конечно,

без ценника, может стоить не больше пятидесяти долларов и улетит мгновенно.

Особенно сложно оценивать "Vintage". Это вещи из "бабушкиного гардероба". Марс Яко-

бе сделал себе имя,, отважно сочетая детали новомодного туалета с вещами давно прошед-

шей моды. Неожиданно, контрастно, очень пикантно. Здорово для совсем молодых. Но и

голливудская звезда не откажется заглянуть в наш магазинчик в надежде найти подходя-

щую тряпочку от Мадам Гри 1946 года, устроит ее и костюм Ива Сен-Лорана начала вось-

мидесятых. Я, однако, оценивая эти вещи, ориентируюсь не на звезду, а на перекупщика,

дилера - купив у нас и перепродав в антикварный бутик, он должен хорошо заработать,

Ну, а звезде придется оставить в этом бутике кучу денег. И вот при всем при том, когда я

стала подсчитывать примерную стоимость отсылаемых коллекций, выяснилось, что она не

меньше сорока-сорока пяти тысяч долларов для каждого магазина. Почему же тогда, про-

дав шмоток на двадцать с чем-нибудь тысяч, они рапортуют об этом начальству как о ве-

ликом достижении и немедленно, уже на следующий день, требуют досыла? А вот именно

потому, что воруют. И не что-нибудь и не как-нибудь, а ровно половину и самого лучшего,

воруют то, над чем я трясусь, что тщательно отбираю, к чему пришиваю пуговицы, что ино-

гда виртуозно, так что комар носа не подточит, зашиваю - и что? Все для того, чтобы

очередной вертлявый парнишка, которого как-то однажды повстречал наш главный босс и

наутро сделал своим заместителем, наконец-то смог расплеваться и с нашим боссом, и с

нашим магазином, и открыть свой? Подсчеты мои никуда дальше моего журнала не идут,

на них, представьте, нет спроса, а я сама не набиваюсь - это опасно, мне еще нужно го-

да полтора проработать, но зато, я уже говорила вам, теперь я знаю, где и что воруют.


А мы-то думали, что это у нас, там в России, а здесь все по-другому... А все литература,

все этот журнальчик "Иностранная литература" - как начнешь читать переведенный в нем

роман, все необыкновенно интересным кажется, не оторвешься, до чего же это интересная

иностранная жизнь, и драмы в ней все какие-то происходят значительные, завлекатель-

ные. Точно так сегодня отсюда, из Америки, новая российская жизнь кажется масштабнее

и круче той, что была до нашего отъезда. Знакомят нас с ней преимущественно криминаль-

ная хроника, детективные романы и самодельно изготовленные боевики. Братва, быки, во-

ры в законе, швейцарские банки, олигархи - ну, что еще? - да, вот: Чечня, ОМОН, терак-

ты... Пара-другая кликух, побольше фени, да приплети сюда Майами или Лазурный берег,

роковую любовь и похабно описанный секс- вот тебе и роман. Как можно больше жесто-

кости и пыток, стрельбы и драк. Но, как ни крути, как ни тусуй все перечисленное, а все эти

романы и сотворенные по ним сценарии в пять строк укладываются.


Ну, а Жора? Где же он,повстречавшийся мне когда-то на пути из Ставрополя в Пяти-

горск обыкновенный гений Жора? Нет, он никогда ничего не изобрел, ничего не умел -

только крутить баранку - и все-таки он был гений. Просто гений жизни... Он мог постареть,

мог даже умереть, но не мог же он навсегда исчезнуть с лица земли?...

Мне позарез нужна было добраться до Пятигорска, а я перепутала расписание и опо-

здала на автобус. От Ставрополя до Пятигорска часа три езды на такси, рублей двадцать

по счетчику, но попутчиков не было, да и желающих меня везти не нашлось. И вдруг поя-

вился Жора. Ни о чем меня не спросил, просто подхватил мой чемодан и понес к машине.

Открыл багажник старенькой "Победы* и, выставив перед моим носом указательный палец

как знак моей удачи, сказал:

- За червонец довезу!

На всякий случай я подошла к толпившимся у своих тачек таксистам и спросила:

- Что за человек? Он кто? Не прирежет? - и махнула рукой недалеко от шеи.

- Что спрашивала?- Жора уже включил зажигание.

- Так, ничего...- мы выехали на дорогу

- Я же видел: спрашивала, не прирежу ли... Э-э! Зачем обижать? Разве я такой чело-

век?

- Откуда я знаю, какой ты человек

- Сама подумай: зачем резать? Всегда уговорить можно! Я так люблю: довезу, распла-

тишься, и, если сама захочешь -пожалуйста! А так - зачем? Дорога длинная, друг друга

хорошо узнаем... Человека всегда видно... Уговорить, что стоит? Ничего.-.Как думаешь, нет?

Я пожала плечами. Жора маленький, щупленький, впереди под усами двух зубов нет. Их

отсутствие не мешает ему говорить. И жить не мешает.

- Я не такой, как другие. Мои товарищи возраст такой, как я, имеют, - уже старики.

Живот толстый висит, дышать мешает. А я еще вид имею! Мне никто моих лет не дает!..

Я вперлась взглядом в дорогу. Молчу на всякий случай. Но Жору это не огорчает:

- Три сына имею, а кто скажет? Младший когда родился, я в загсе 500 рублей запла-

тил, только чтоб ему иностранное имя дать! Они говорят: "Артур - иностранное имя, нель-

зя писать!" А я очень хотел Артуриком назвать. Пришлось деньги платить... Смотри, обо-

гнал, дурак! Думает, если у него девятка, а у меня "Победа", может быстрее меня ехать!

Действительно дурак: у нас на спидометре уже сто двадцать, и дурак опять позади нас.

- Пока меня еще никто не обгонял. Мотор "волговский" стоит. От, честное слово, - Жо-

ра неожиданно бросил руль, взмахнул руками, хлопнул себя по коленям, - вот просто ин-

тересно, сколько она еще меня возить будет? - не спеша снова взялся за руль:

- Не веришь?! Думаешь, не могу другую купить? Я три "Волги" имел. Одну просто так

потерял. За тьфу! - поднес ко рту сложенные щепоткой пальцы и плюнул. - Нашелся

один, предложил в дело войти. Станция обслуживания. Я денег не стал вносить, просто ма-

шину поставил. В один день прихожу - все опечатано. Больше я своей машины не видел.

Подумаешь, старший сын кончит учиться - ему куплю, средний сын кончит учиться...

Наверное, ему надоело, что я все молчу да молчу и он решил круто сменить тему. Вне-

запно всем корпусом развернувшись ко мне, крылато взмахнул руками и спросил прямо, без

обиняков:

- Вот так, скажи; если "Лебединое озеро" не считать, какой балет больше всего лю-

бишь?

Я здорово обалдела от неожиданности:

- Балет?

- Ну да, балет! Для меня самый лучший балет - "Жизель" будет! А оперу?

- Оперу?

- Для меня самая лучшая опера "Иоланта". А оперетта - "Роз- Мари"!

Тут я дух перевела:

- Я, - говорю, - оперетту вообще не люблю.

- Э-э! Напрасно. Музыку понимать надо! В Тбилиси всегда за два места в оперном

плачу - когда бы ни приехал, могу пойти... Когда с женой, когда с женщиной...

На время он приумолк. Кажется, скудость моего духовного мира заставила его усомнить-

ся в том, стоит ли расточать меня ради свои роскошные представления о жизни , но решил,

что, может быть, еще не все для меня потеряно:

- Семейную жизнь уважать надо! - сказал он, и я согласилась. - Когда с человеком жи-

вешь, понимать должен: одно дело с женщиной в театр пойти, в ресторан, то-се, лишние си-

лы отдать, другое дело - жена! С женой не все себе позволить можно. Но уважать надо...

- У вас, наверное, хорошая жена. - по-своему оценив новый зигзаг беседы, я перешла

с ним на "вы".

- Ну, как хорошая? Очень хорошая. Русская, между прочим. Но такая женщина - все

понимает! Один раз случай был. Она тогда в Тбилиси жила, а я здесь. А соседка туда-сю-

да ездила. И говорит моей жене: "Я твоего Жору с женьщиной видела." А жена ей так от-

ветила: "Очень хорошо! Что тут плохого?! Или мой Жора не мужчина, не может с женщиной

быть?!" Видишь?

- Вижу, - говорю тупо.

- Сама переживала, конечно. Жена не может не переживать. Все надо с умом делать,

да? - И взглянул на меня со значением.

- Слушай, что ты все молчишь? Думаешь, я простой шофер, не могу понимать? Я про-

стой шофер, потому что свободу люблю! Люблю вольной птицей быть. Что хочу - делаю!

А раньше я очень большого начальника возил. Знаешь: начальник и его шофер - это как

один человек. Я всю его жизнь знал. Куда ни приедем - мне то же уважение, что и ему.

Но у него дочка была. И она меня полюбила. До того дошло - стала мне в одной рубашке

дверь открывать. Я не смотрел, правда. Зачем смотреть? Она девушка... Но мать за ней за-

метила. И ему сказала. Он говорит: "Глупость! Жора себе не позволит!". Но мать за ней

больше замечать стала. И ему пришлось сказать:" Жора! Я тебя, знаешь как уважаю! Но

ты понимать должен: я - отец!.." Ай, какой разговор может быть?! Я заявление написал...

Время прошло, меня опять зовут: "Жора, - говорят - тут одного большого начальника во-

зить надо!". Я спрашиваю: "Дочка есть?" "Есть". "Э-э, - говорю - с меня хватит! Я воль-

ная птица!" Смотри, уже Эльбрус виден...

- Эльбрус?

- Да, Эльбрус. А ты что думала? А там Машук-гора... На могиле Лермонтова была?

Прах Лермонтова перезахоронен в Тарханах, но место дуэли, где без отпевания закопа-

ли его тело сразу после гибели, так и осталось "могилой Лермонтова". А я и в Тарханах не

была. Поэтому просто сказала:

- Нет, не была.

- Не далеко будет. Можно немного в сторону дать, выйдешь - посмотришь...

- Спасибо, не надо в сторону. Я не хочу.

- Пустяки. Чего боишься? Я в машине останусь, не выйду даже!

Он помолчал немного и я молчала. Каждый из нас что-то обдумывал. Стихи Лермонтова

были первыми любимыми стихами, проза навсегда осталась самой чистой русской прозой,

безупречным явлением языка. Любовь к Лермонтову была жгучей, и даже школьная хресто-

матийность не смогла охладить ее. Но смотреть на место, где так по-дурацки оборвалась

его жизнь, почему-то не хотелось. А тут как раз Жора сказал:

- Я такой человек: если цель имею - я прямо бешеный! Не могу успокоиться!

"Ну, точно, - подумала я, - не надо."

А Жора продолжал: - У меня братья в Ереване - все большие начальники. Им за меня

всегда стыдно было. Однажды приезжаю, они собрались и стали мне говорить: "Нехорошо,

Жора, мы знаем, у тебя любовница есть. Ты человек семейный, у тебя сыновья, то-сё..." Я

чуть с ума не сошел; "Замолчите, говорю, никогда не упрекайте так, иначе я ноги своей в

ваш дом не поставлю!". И задумал одну вещь. Средний брат начальник депо был. Совсем

бедно жил. Ничего в доме не имел. Я ему говорю: "Ты вот что: оставь это, уходи с началь-

ников, иди простым проводником". Он: "Как? Что? Стыдно! Нельзя простым проводником!".

Но я его научил: "Ты- говорю - из рейса возвращаешься, всегда дай пятерку кассирше,

она в твой вагон продавать не будет. А людям ехать надо - они к тебе придут..."

Совсем другой человек стал. С моей женой в Москву поехали, у нее такой вкус есть: не-

мецкий гарнитур купили. Обставился, всегда деньги стал иметь. Тогда я познакомил его с

женщиной. Женщина, знаешь, - Жора отпустил руль и вмиг нарисовал женщину.

Я увидела ее крутые бедра, взбитую, сливочную грудь, пергидрольную пышную голову.

- На любой вкус! - подтвердил Жора. - Отличная женщина! Но я с ней уговор имел:

она мне все рассказывала. Наступил такой день, брат с поездом приехал, мы с ним покуп-

ки сделали, домой пришли, стали вино-коньяк пить - ему уже идти надо. Тут я говорю:

- Знаешь что, я с тобой поеду...

- Как со мной?! Не мог раньше сказать?! Почему решил?

- А так, решил и всё. Что - не могу ехать, если хочу?

- Почему не можешь? Можешь, - говорит, а сам весь красный стал. А я как будто раз-

думал:

- А, ладно, езжай один..

Он уехал, я тоже такси взял и на вокзал. Вижу: она по перрону ходит. У нас уговор был:

раньше, чем я не войду, она не войдет. Брат, когда меня увидел, зеленый стал.

- Ты что, - говорит - опять решил ехать? - Да сам не знаю, Пойдем пока, выпьем-

Пошли в его купе. Я коньяк достал, разливаю. Стук в дверь. Та женщина входит:

- Можьно мне с вами ехать? - говорит, будто меня испугалась. - Мне, понимаете, би-

лета не было, а нужьно ехать."

- Почему нельзя. Можно, конечно, - за брата отвечаю. Он, как немой, стал. А я ее за

руку взял, в купе ввел. - Только сначала надо с нами выпить.

- А не-у-добно...

- Зачем неудобно?! - наливаю, а сам ее за грудь трогаю. Вижу, мой брат уже почти

неживой. Тогда я говорю:" А, ладно, раздумал, не поеду..." Поезд сейчас тронется. Брат

белый, пот с него течет.

Хорошо. Попрощался, пошел. Но не домой. В другом вагоне у меня знакомый проводник

был. В три часа ночи я не спал. Через вагоны прошел, стучусь к брату.

Он:

- Кто? Что? Нельзя! Я отдыхаю!

- Сам знаю, что отдыхаешь. Но почему нельзя? Я твой брат! Давай, открывай!

Он дверь приоткрыл, в глаза не смотрит. Но я вижу: она там, у него. Вот тут я ему ска-

зал:

- Ну что, хорошо любовницу иметь? Теперь понимаешь? Так и другим скажи...

Больше мне никогда никто упрека не сделал... Вот там могила Лермонтова. Я свернул

всё-таки. Пойдешь смотреть? Я же сказал, в машине останусь! Слушай, что ты за человек?!

Оперу не любишь, балет не любишь, музыку не понимаешь, людей боишься, на могилу Лер-

монтова посмотреть не хочешь! Там совсем рядом ресторан есть, мы его в шутку, конечно,

"Подальше от жены" называем...

Я стою возле "могилы Лермонтова" и думаю: "Все было неотвратимо. Жизнь, прожитая

на острие ножа. Дерзкий гений, жизнь не давалась ему, только литература... Вон там в ма-

шине сидит гений жизни. Обыкновенный гений Жора..."


Ну уж, не гений, конечно - это так, "ради красного словца" сорвалось. Однако же в

какой гармонии с самим собой живет человек! Какое удовольствие сам от себя получает!

Среди писателей такое практически не встречается. Сочинители чаще всего жизнь

проживают мучительную для себя, тягостную для ближних. Что-то все гложет писателя,

копается он в закромах своей души, раскапывает отходы выспреннего духа. А может, за-

висть его гложет? Славы вечно не хватает? Ему, конечно, необходимо умение плести ин-

тригу, а он заиграется и в жизни остановиться не может. Образуются ссоры, друзья

чураться начинают. Одиночество обступает...

Вот и у меня от той прошлой моей писательской жизни осталась скверная склонность

все что-то раскапывать, взгляд на все иметь подозрительный. Ну какое мне дело до то-

го, кто и что ворует? Почему меня так раздражает эта однообразная манера нашего

главного босса заигрывать с народом: не может он мимо работяги пройти без того, что-

бы не сдернуть с его головы бейсболку да не закинуть куда-нибудь повыше. Или друго-

му кому перекинуть. Вот радости вокруг: ну до чего простой, ну совсем дурачок, как и

мы с вами. Сорвал один раз красную шапочку с головы источенного вирусом доходяги-

гея, перекинул кому-то и, кривляясь, лицом показывает: дескать, кидай назад, а у гея

тонкие ножки обуты в женские туфли на высоком каблуке. Бедняга качается на каблу-

ках, мечется от одного к другому - гиньоль да и только. А вокруг какой-то средневеко-

вый восторг... Ну да Бог с ним, с нашим боссом, дело-то все-таки не в нем. Дело само по

себе - оно уже налажено, и надо протереть глаза от засыпавшей их пыли "ползучего

реализма" и вспомнить: пару Лет назад нашей организацией был куплен дом, и большие

сотни бывших бездомных живут в нем; наркоман, алкоголик, расписавшийся в твердом

решении лечиться, получит лечение, оплаченное нами. Захочет учиться - пошлют в кол-

ледж или на компьютерные курсы. Многие у нас же и работают. Есть у нас дневной ме-

дицинский центр - больные получают необходимое лечение, с ними работают психоте-

рапевты, работники социальных служб учат наших клиентов первым навыкам личной ги-

гиены, развивают в них чувство ответственности не только перед самим собой, но и пе-

ред окружающими.


В подвале одного из магазинов стоят ткацкие станки и швейные машинки. Это шко-

ла ремесла. Из старых галстуков и Непригодных для продажи рубашек люди, прежде никогда не работавшие, только что научившиеся умываться и пользоваться туалетом, ткут ковры и шьют красивые наволочки. В типографии заказали ярлыки в стиле "ретро", и продаются эти изделия с указанием имени исполнителя. Я еще в штате не была, работала в магазине, и мне однажды вменили в обязанность обучать нового клиен-

та. Он неотступно бродил за мной, молчаливый, с остолбенелым взглядом - черное, ни к чему не способное бревно. Многие люди обалдевают, узнав, что больны неизлечимым, смертельным недугом. Особенно если подхватили вирус не через задницу, а через иглу. Вот как этот мой подопечный. Все валилось у него из рук, даже просто развешивать вещи не получалось, хотя мы с ним очень старались. А тут как раз оборудовали под-

вал станками и машинками, и Магда забрала его учиться ремеслу.

И оказалось, что он настоящий художник, руки у него золотые, чувство цвета, композиции - это все у него от природы, безусловное. Вещи делает исключительно красивые. И сам стал приветлив, улыбчив.


А болезнь что ж? Все мы под Богом ходим. Русские говорят: "От сумы и тюрьмы не зарекайся". Ну, и от всего

прочего...