# Продавец Маков

Виктория Израилевна Беломлинская

Это воспоминание мамы про Олега Григорьева, поэта и художника, автора книг "Чудаки" и Витамин роста" Написано в Америке

ПРОДАВЕЦ МАКОВ


Про Олега Григорьева


"БУКЕТ

Продавец маков

Продавал раков.

Тут подошел

Любитель маков

И возмутился,

Увидев раков:

- Вы, кажется,

Продавали маки,

А у вас тут

Сплошные раки.

- Ну и что же? -

Сказал продавец. -

Не все ли равно,

Наконец!

Вареный рак

Красен, как мак,

По-моему, так,

А по-вашему как?

- Да, это так, -

Сказал любитель маков. -

Хоть я и не любитель раков,

Но коль сегодня маков нет,

То дайте раков мне букет."

Олег Григорьев

"Чудаки", 1971 г.


30 апреля в Питере умер поэт Олег Григорьев. Он был нашим другом.

В ночь перед самым вылетом в эмиграцию он

ворвался к нам с криком: "Вика! Мишка, гад! Что же вы делаете?!

Вы же больше никогда меня не увидите!"...

Теперь я понимаю, что это значит...Это повторяется каждый

раз - и все чаще - это чувство жгучей вины перед ушедшим... Живем, - как будто не знаем, не ведаем, что смертны... Может быть, есть только один способ заглушить в себе

это нестерпимое чувство вины, - это вспоминать...


...Я помню: солнце так залило убожество нашего "щемиловского" жилья, что пыль надо было вытереть немедленно. Схватила тряпку, кинулась к столу, заваленному рисунками мужа, обрезками паспарту,

скомканными бумажками: рисунки - в сторону, бумажки - в корзину, - и вдруг увидела - на скомканном клочке что-то написано. Распрямила, прочла: "Миша, друг, пришли мне все это, а тебя посадят, я тебе пришлю".


Тогда наша молодость уже истекала. Но в свое время

мы так обалдели от возможности забыть все, что нам

вдалбливали в детстве - забыть и наплевать, а в освободившееся пространство голов с быстротой, которая дается только младенчеству, впитывать новое, незнаемое, прекрасное - так обалдели от радости узнавания, что детскость и взрослость перемешались в нас, образовав что-то вроде нескончаемой юности, полной надежд и иллюзий,

расставаться с которыми было трудно.

В нашей реальной юности даже Врубель был скрыт в запасниках Русского музея - и вдруг распахнулись в Эрмитаже залы импрессионистов, вдруг - выставка Пикассо, вдруг явились нам Кандинский, Малевич, Гончарова, Ларионов... вдруг вошла в нашу жизнь поэзия, прекрасная в своей подлинности, тревожащая душу многообразием...

И мы в гостях у старого, чудом не пропавшего в страшные годы художника Альтмана, с детским восторгом перед обрушившейся на нас радостью узнавания, восклицаем:

- Натан Исаевич! Какие времена настали замечательные! Правда?!


Опершись на трость, полный какого-то печального достоинства, старик смотрит не то мимо нас, не то сквозь нас, и, отклячив нижнюю губу, медленно картавит:

- Дорогие, боюсь, вы увидите еще очень тяжелые времена...


Олег Григорьев к моему поколению не принадлежал. Он

был моложе нас. Он вошел в уже раскрывшийся мир, он

дышал воздухом обнаружившейся нам, как чудо, культуры, естественней и глубже, под его мальчишеской внешностью и повадкой рано вызрел взрослый, трезвый, печально-иронический талант.


Вечером я спрашиваю мужа:

- С кем ты связался? Как к это: "... а тебя посадят - я тебе пришлю"? - Это от Олега Григорьева... Ты же знаешь его книжку "Чудаки"...

Книгу я, конечно, знала, а тут узнала, и как он выглядит, и какой у него голос, и как читает свои стихи - и сразу полюбила его, только никак не могла понять, за что же он сидит. Какая-то запутанная история: потерял паспорт, кого-то поймали, нашли у него паспорт Олега, а он нигде не работал, тут как раз вышла в"Детгизе" книжка - такая замечательная книжка, - кто-то присоветовал: чего же прятаться? Надо пойти и взять свой паспорт. Он пошел - и взяли его...


Эту книгу "стихов для детей" - беру в кавычки, ибо их

сразу как-то азартно-восторженно полюбили взрослые -

но для детей книгу открывала написанная в слащаво-

доверительном тоне аннотация, сообщавшая детям в назидание, что автор "совсем еще молодой человек, но он уже успел поработать

и прессовщиком, и почтальоном..."

Однако в те годы сокрытие и умолчание становилось привычной формой лжи - даже в маленькой аннотации было

трудно без нее обойтись, и автор скрыла от детей, что Олег

собирался стать художником, учился в художественной школе - он и был художником, участвовал в одной из первых

выставок ленинградских авангардистов, смотрел на мир глазами художника. И видел:

"... вместо человеческих фигур, которые строят дом, фигурические челогуры, которые доят стром. Вместо рабочих в комбинезонах, идущих домой, какие-то Рамбинзоны в заботине, грядущие за мной".


В журнале "Детская литература" появилась хвалебная ре-

цензия. Вместе с продуктами, красками, кистями и портретами русских классиков Миша послал ее Олегу в лагерь - то, что он был художником, тюремщики одни и оценили: вынули его из ямы, которую копали заключенные, и пересадили в "Красный уголок" -

но ревматизм он в этой яме уже успел нажить,

А хвалебные рецензии больше не появлялись.

И из тюрьмы его никто не вызволял.

Только лучший друг Глеб Горбовский, вдруг вылечившийся

от пьянства и сразу ставший каким-то деятелем в Союзе

писателей, покачивая красивым чубом, сокрушенно бормотал: "Это я научил Олежку пить... он ко мне мальчишкой пришел... я ему стакан полный как засадил... так и пошло..."


***

- Яму копал?

- Копал.

- В яму упал?

- Упал.

- В яме сидишь?

- Сижу.

- Лестницу ждешь?

- Жду.

- Яма сыра?

- Сыра.

- Как голова?

- Цела.

- Значит живой?

- Живой.

- Ну, я пошел домой!


Эти стихи Олег написал до того, как его посадили - они

есть в книге "Чудаки". Как будто знал, что его ждет.

Перед концом срока его отпустили на побывку домой.

Он пришел к нам, и я увидела его впервые. Мальчишеского

роста, всей стати мальчишеской, тонкочертный, с детской

припухлостью губ,светлоглазый, распахнутый навстречу

всем ветрам и ощутимо - всем несчастьям, - он принес

с собой две толстые тетради, от корки до корки аккуратно

исписанные стихами. Он сочинял в камере, в бараке, в яме,

в "Красном уголке". Читал негромко, очень просто, как

будто старался, чтобы до тебя дошел в каждую строчку

вложенный смысл. Как будто говорил с детьми. Меж тем, к

детям он обращался как к взрослым. Его хотелось

укрыть и спасти, но он абсолютно точно знал, что ни

укрыться, ни спастись нельзя, ибо несчастье - сама жизнь,

вокруг него происходящая.

Миша уговаривал его остаться у нас, но он буквально вырвался

и той же ночью потерял обе тетради.

Кое-что потом восстановил по памяти, но сочинял неостановимо,

всегда, и потерю - потерей не считал. А никто и не собирался его печатать, времена изменились, редакторы держали нос по ветру,

а ветер доносил:

"Ни-ни! И не вздумайте!"


И только в восьмидесятом году вышла вторая его книга

в Москве. Она вышла без всякой аннотации, а жаль: тут бы

и сообщить деткам, что так и не принятого в Союз писателей автора милиция все эти годы обкладывала, как гончие - зайца, бдительно следя, чтобы он работал, трудился, не жил тунеядцем.

И он работал, то сторожем, то на фабрике, то

каблучником, то прессовщиком. И очень надеялся, что

когда выйдет новая книга - он назвал ее "Витамин роста",

- ему дадут в Союзе писателей справку для милиции, в которой будет написано, что он не тунеядец, а писатель. Но:


"Человек шел спиною назад,

Ногами назад и затылком назад.

А может он шел вперед?

Вперед, только наоборот"


Разразился скандал: книга вызвала приступ бешенства у

генерала от детской литературы Михалкова. Говорили, в

бешенство его привели вот эти стихи:


"- Ну как тебе на ветке? -

Спросила птица в клетке.

- На ветке, как и в клетке.

Только прутья редки."


Надежда на то, что "умный не скажет, дурак не поймет",

теперь выглядела по-детски наивной: умные давно уже сотрудничали

с дураками и объясняли им, что к чему. И Михалков объяснил кому надо, что стихотворение "Былина"

- "это" настоящее издевательство над русским былинным творчеством, надругательство над русским народом:


"Сидит Славочка на заборике,

А под ним на скамеечке Боренька.

Боренька взял тетрадочку,

Написал: "Дурачок ты, Славочка".

Вынул Славочка карандашище,

Написал в тетрадь: "Ты дурачище".

Борище взял тетрадищу

Да как треснет по лбищу Славищу.

Славища взял скамеищу

Да как треснет Борищу в шеищу.

Плачет Славочка под забориком.

Под скамеечкой плачет Боренька."


Двух редакторов московского Детгиза выгнали с работы

- Олег особенно болезненно это переживал, - ему же "перекрыли кислород". В те времена это было излюбленное

выражение московских деятелей от литературы. Особенно

изящно оно звучало в устах детских писателей, но что хуже - имело реальный смысл.

Мне кажется, в тот день, когда Олег, еще не зная, что

скандал уже разразился, уезжал в Москву, чтобы получить только что вышедшую книгу, и по дороге на вокзал зашел к нам, я последний раз

видела его трезвым. Это был особенный Олег - казалось,

собственные его неудачи отпали, о них можно больше не ду-

мать, и весь он готов сосредоточиться на том, что происходит в твоем доме, в твоей душе. Он был в тот вечер красив, как много лет назад, был так добр и терпелив к нашим детям - они не сходили с его

рук, - а потом читал нам свои "взрослые" стихи. Одно мне

понравилось особенно:


"Сидел я в камере-одиночке,

А какая-то девушка

сидела выше.

Говорит: - Похлопай себя

по животу ладошкой,

Так, чтобы я тебя

слышала -

Она мне спустила

на нитке

Локон своих волос,

А я был острижен наголо,

Зато щетиной оброс.


Я вылепил ей из хлеба

Человечка мужского.

А она к нему прилепила

Человечка другого.


К его голове я приклеил

Локон ее волос.

Потом нас по разным точкам

Тесный "Столыпин" развез.


А человечков с полки

Ночью украла крыса.

Один человечек в локонах,

Другой человечек лысый."


Уже после возвращения из

Москвы он принес листок папиросной бумаги, на котором

было бледно отпечатано это стихотворение,

а поверх названия - "тюремное" - размашисто: "Посвящаю Вике

Беломлинской с любовью", подпись и дата: 4/2.82.


Я смотрю сейчас на этот листок, и почему-то мне кажется,

что в России даты так не писали... Как-то иначе...

А сроки жизни поэтов там всегда

были короткими...